Ренате Лахманн

Лагерь и литература. Свидетельства о ГУЛАГе

Ренате Лахманн

ЛАГЕРЬ И ЛИТЕРАТУРА

Свидетельства о ГУЛАГе

Новое литературное обозрение

Москва

2024

Renate Lachmann

LAGER UND  LITERATUR

Zeugnisse des GULAG

KONSTANZ UNIVERSITY PRESS

2019

УДК [821.161.1:323.282](091)

ББК 83.3(2=411.2)6-3

Л29

НОВОЕ ЛИТЕРАТУРНОЕ ОБОЗРЕНИЕ

Научное приложение. Вып. CCLXVII

Перевод с немецкого Н. Ставрогиной

Ренате Лахманн

Лагерь и литература: Свидетельства о ГУЛАГе / Ренате Лахманн. – М.: Новое литературное обозрение, 2024.

Одно из главных последствий ГУЛАГа – это потеря привычных гуманистических и культурных ориентиров, несоответствие прежних категорий мысли и речи новым обстоятельствам катастрофы. Автобиографии, дневники и рассказы выживших стремятся перевести этот физический и психологический опыт страдания на язык литературы, но раз за разом сталкиваются с теми или иными сложностями. Книга Ренате Лахманн предлагает литературоведческий анализ масштабного корпуса свидетельских текстов о ГУЛАГе: от Евгении Гинзбург, Александра Солженицына и Варлама Шаламова до Юлия Марголина и Карла Штайнера. Также рассматривается лагерная тема в творчестве писателей более поздних поколений, в частности Данило Киша и Оливье Ролена. На каких формальных принципах основывается поэтика лагерного письма? Каково соотношение документальности и художественности в этих текстах? И какое знание о человеке и человечестве стремится раскрыть нам эта литературная традиция? В поисках ответов на эти вопросы автор предлагает свое прочтение известных лагерных текстов, предоставляя при этом слово и самим жертвам ГУЛАГа. Ренате Лахманн – славист, историк культуры, автор книги «Дискурсы фантастического», вышедшей в издательстве «НЛО».

ISBN 978-5-4448-2426-9

© Konstanz University Press, 2019

© Н. Ставрогина, перевод с немецкого, 2024

© С. Тихонов, дизайн обложки, 2024

© OOO «Новое литературное обозрение», 2024

Памяти Томаса Лукмана

ВВЕДЕНИЕ: ЧТО БЫЛО ИЗВЕСТНО?

Что было известно в 1920–1930‑е годы о советских исправительно-трудовых лагерях? О лагерной реальности, этой «неотъемлемой части советского эксперимента с самого начала, то есть со времен Ленина»[1], имелись достоверные рассказы выживших. Одно из первых свидетельств о ранних лагерях на Соловецких островах (Соловках) в Белом море принадлежит бежавшему в Финляндию заключенному Созерко Мальсагову, чьи записки «Соловки. Остров пыток и смерти» вышли в рижской эмигрантской газете «Сегодня» в 1925 году, а в 1926‑м – в Лондоне под названием «Адский остров. Советская тюрьма на далеком севере» (Island Hell: A Soviet Prison in the Far North). Отчет этого арестованного и сосланного за участие в Белом движении уроженца Ингушетии не остался незамеченным. Во Франции им заинтересовался бывший военный Раймон Дюге – автор одной из первых книг о Соловках, изданной в Париже в 1927 году под названием «Каторжная тюрьма в красной России. Соловки, остров голода, пыток, смерти» (Un bagne en Russie rouge. Solovki, l’île de la faim, des supplices, de la mort). В 1928 году Юрий Безсонов, бежавший вместе с Мальсаговым, выпустил в Париже свои воспоминания о лагерях и побеге – «Двадцать шесть тюрем и побег с Соловков» (Mes vingt-six prisons et mon évasion de Solovki). Ромен Роллан осудил эту книгу как клевету на Советский Союз, а Редьярд Киплинг увидел в ней заслуживающий доверия фактографический рассказ. Еще одно свидетельство о режиме террора на Соловках оставил Николай Киселев-Громов – в прошлом белогвардеец, а впоследствии сотрудник ОГПУ, служивший на Соловках вплоть до своего бегства; его «Лагери смерти в СССР. Великая братская могила жертв коммунистического террора» увидели свет в Шанхае в 1936 году.

В 1934 году стали доступны на английском языке еще два текста: «Я говорю от имени молчащих заключенных Советов» (I Speak for the Silent Prisoners of the Soviets) Владимира Чернавина и «Побег из страны Советов» (Escape from the Soviets) его жены Татьяны Чернавиной[2]. Как мало кто другой в те годы, Чернавин подчеркивает: его долг – «говорить от лица тех, кто погиб молча». Сознавая всю невероятность своих записок, он настаивает на достоверности описываемых событий, действующих лиц и фактов. Подробно рассказывается о характерном для многих случаев обвинении во «вредительстве», которое в конечном счете погубило и его. Сочетавший научную работу с производственной деятельностью ихтиолог Чернавин добился значительного усовершенствования устаревшей системы рыбной промышленности Мурманска (что пошло на пользу и городу). После вызванного ошибками планирования спада эффективности его судили за вредительство и отправили на Соловки. Воспользовавшись ситуацией свидания, он сумел бежать в Финляндию вместе с женой и сыном.

От того, что описывают с беспощадной точностью Мальсагов и Киселев-Громов, перехватывает дыхание; аффекты сострадания и ужаса кажутся здесь банальными. Невероятность изложенного заставляла усомниться в его достоверности[3]. Лишь в последние годы эти ранние свидетельства очевидцев и жертв – двух бывших белогвардейцев и одного «вредителя» – стали предметом анализа и вызвали интерес к начальному этапу становления тюремно-лагерной системы[4].

В Германии 1920–1930‑х годов тоже встречались публикации о существовании советских концентрационных лагерей, содержавшие ссылки на рассказы свидетелей и помимо резкой критики лагерных условий обличавшие коммунизм как социально и политически опасную систему[5].

Несмотря на многочисленные доступные в Западной Европе публикации, известия о происходящем в молодом Советском Союзе не вызвали стойкого шока[6]. Такая реакция наблюдалась только в кругах русской эмиграции.

Условия в Соловецком лагере особого назначения, или СЛОНе[7], не внушали людям тревоги уже хотя бы потому, что обладавший непререкаемым авторитетом писатель Максим Горький, посетив этот считавшийся исправительным лагерь, объявил его устройство и управление образцовыми и с воодушевлением сообщил о достигнутых там советским руководством положительных результатах. Литературовед Дмитрий Лихачев, в конце 1920‑х годов отбывавший на Соловках часть присужденного пятилетнего срока[8], в воспоминаниях[9] подробно описывает этот визит (Горький прибыл в сопровождении своей одетой «как заправская „чекистка“» снохи) от лица очевидца, упоминая высказанную заключенными надежду на облегчение участи или даже освобождение по ходатайству знаменитого писателя. После продолжительной беседы с четырнадцатилетним мальчиком, сообщает Лихачев, Горький покинул барак, где они говорили, в слезах – потому, вероятно, что узнал всю правду (ЛД 189).

Из отчетов Мальсагова, Киселева-Громова и Чернавина видно: монополия на власть в этом островном царстве была в руках чекистов[10]. Их действия практически не контролировались вышестоящей инстанцией. Монополия на власть означала ничем не сдерживаемое насилие: притеснения, унижения, пытки, убийства[11].

В предисловии к ныне переведенным на французский текстам Созерко Мальсагова и Николая Киселева-Громова[12] Николя Верт называет созданную на Соловках лагерную систему испытательной станцией, лабораторией, где не только отрабатывались программа принудительного труда и введение трудовой нормы с соответствующим размером пайка, но и играли свою роль акты садистского произвола чекистов: пытки, казни, сексуальные посягательства. Ужесточение условий при помощи принципа нормы было частью системы, придуманной прошедшим путь от уголовника до начальника производственного отдела лагеря Нафталием Френкелем и послужившей моделью устройства более поздних лагерей. Возникшая в результате система, так называемая «соловецкая власть», распространилась на весь ГУЛАГ, что привело к ухудшению условий заключения и неограниченному произволу надзирателей[13].

В своей книге о ГУЛАГе и его предыстории «Кривое горе. Память о непогребенных» Александр Эткинд пишет о роли этого островного лагеря:

Соловецкий лагерь был первым и «образцовым» лагерем в системе ГУЛАГа, которая определила судьбу России в XX веке. Для культурной памяти Соловки работают как метонимия всех советских лагерей – часть, которая замещает собой целое и включает в себя весь ужас и страдания жертв советского террора[14].

В 1996 году Ральф Штетнер посвятил этой начальной фазе существования советской лагерной системы и дальнейшим этапам ее развития обширный исторический труд[15], в котором ссылается на рассказы заключенных, прежде всего «Архипелаг ГУЛАГ» Александра Солженицына и увидевший свет в 1987 году «Справочник по ГУЛагу» Жака Росси[16], а также результаты международных исследований сталинизма. В своей работе Штетнер рассматривает понятия наказания, исправления, перевоспитания, обернувшиеся в итоге реальностью принудительного труда, приводит обзор типов лагерей[17] и их распределения в европейской и азиатской частях Советского Союза, а также разбирает сложную систему управления и географически обусловленные виды работ. В 1998 году под руководством созданной в конце 1980‑х независимой правозащитной организации «Мемориал»[18] был издан справочник, цель которого – с опорой на исторические изыскания и архивные данные предоставить более точные сведения о количестве, местоположении, возникновении и закрытии лагерей, сферах труда и колебаниях численности заключенных (1930–1960)[19].

Точных данных о числе погибших в тюрьмах, при депортациях и в лагерях нет. «Хотя за последние 15–20 лет секретные архивы приоткрыли свои двери, <…> [п]роблема оценки демографических последствий политических репрессий советского времени еще ждет своих исследователей», – пишет электронный журнал «Демоскоп Weekly»[20]. Число приговоренных к тюремным и лагерным срокам в период с 1929 по 1953 год оценивается в 20–30 миллионов человек.

В рассматриваемых ниже текстах рассказывается о работах на Соловках (лагерном комплексе на островах в Белом море) и в онежских лесах, о добыче никеля в Норильске и золота на приисках Колымы, о строительстве Беломорско-Балтийского канала и Байкало-Амурской магистрали[21].

Решающим для сосуществования заключенных в лагере фактором было столкновение друг с другом разнородных групп. Принятие в 1927 году уголовного кодекса со статьей 58, узаконившей применение карательных мер к «политическим» и «контрреволюционерам», было направлено против тех, в ком подозревали классовых врагов, врагов народа, предателей и саботажников; статья включала ряд подпунктов о различных правонарушениях подобного рода[22]. В лагерях такие люди, на лагерном жаргоне именуемые «пятьдесят восьмая», оказывались вместе с осужденными за кражи, убийства, порчу общественного имущества или же с профессиональными преступниками, составлявшими особую группу со своей иерархической структурой. Такое положение дел рождало усугублявшие тяжесть лагерных условий конфликты, которые во всех свидетельствах составляют один из главных пунктов[23]. Помимо политических, контрреволюционеров, иностранных коммунистов и уголовников в лагеря попадали подозреваемые в фашизме литовцы и поволжские немцы, ставшие жертвами доносов советские граждане и в целом считавшиеся подозрительными иностранцы (в том числе много азиатов), а после 1945 года – освобожденные из немецкого плена и немецкие военнопленные. Охрана состояла, как уже сказано, из чекистов – этой определявшей жизнь всего лагеря группы, имевшей, очевидно, неограниченную свободу наказывать.

Дмитрий Лихачев, находившийся в заключении на Соловках в 1928–1931 годах, во времена, когда лаборатория уже превратилась в рутину, не только подробно описал местоположение и эксплуатацию этого превращенного в лагерь крупного монастырского комплекса, раскинувшегося на нескольких островах, но и показал повседневную жизнь, где вид обнаженных непогребенных трупов был такой же обыденностью, что и непосильный труд, голод, холод, побои, унижения и массовые расстрелы. Вот что говорит об этом островном царстве, имея в виду его знаменитое монастырское прошлое, в одном из интервью Евгений Водолазкин – автор романа «Авиатор», действие которого частично разворачивается там: «Соловки <…> это своего рода модель России. Потому что все там было доведено до предела: и святость, и злодейство»[24].

Если в этих сообщениях показана самая темная сторона жизни на Соловках, то из других явствует, что на островах кипела оживленная культурная жизнь: ведь туда сослали множество ученых, представителей духовенства и деятелей искусства. Они не привлекались к принудительным работам и могли выступать с лекциями, проводить время в богатой монастырской библиотеке, посещать концерты и спектакли. В своих мемуарах Лихачев стремится осветить и эту сторону лагерной жизни. В главе о Соловецком театре (Солтеатре) он, имея в виду эти особые условия, говорит о «чекистском чуде»[25]. На Соловках такой альтернативный мир существовал уже в 1920‑е годы (а впоследствии стал возможным и в других местах ГУЛАГа) – мир в конечном счете нереальный, в жизни которого с явным удовольствием участвовали обе стороны: исполнители и зрители/слушатели.

В главе «Театр в ГУЛАГе» фотоальбома Томаша Кизны «ГУЛАГ» (2004) можно увидеть обескураживающе эффектные снимки различных сцен, актеров и актрис. В зале сидели солдаты лагерных войск, представители охраны и лагерной администрации. Кизны воспроизводит фотографию игравшего в театре Медвежьегорска и на Соловках актера (с московским театральным прошлым) Ивана Николаевича Русинова и цитирует его пересказ разнообразной недельной программы:

[Р]епертуар выглядел так: в понедельник – драма, во вторник – опера, в среду – оперетта, в четверг – балет, в пятницу – симфонический концерт (в оркестре играло около пятидесяти музыкантов), в субботу – эстрадный концерт; в воскресенье – кинофильм[26].

Уголовники создали театр «Свои» и хор, исполнявший лагерные песни. Лихачев, который отдельно упоминает постановку «Маскарада» Лермонтова и показ фильма по сценарию Виктора Шкловского, позже комментирует эту деятельность так:

Солтеатр с его занавесом, отделявшим смерть и страдания тифозных больных от попыток сохранить хоть какую-то интеллектуальную жизнь теми, кто завтра и сам мог оказаться за занавесом, – почти символ нашей лагерной жизни (да и не только лагерной – всей жизни в сталинское время) (ЛД 218)[27].

Трудно понять несоответствие между этими культурными возможностями – и преступлениями, которые совершались не только в отношении подневольных работников (они составляли отдельный «слой»), но и в отношении культурной «элиты»[28]. В документальном романе французского писателя Оливье Ролена «Метеоролог», опубликованном на немецком языке в 2015 году, на материале переписки заключенного с семьей из архива «Мемориала» рассказывается о судьбе ведущего в 1920–1930‑е годы исследователя погоды и стратосферы Алексея Феодосьевича Вангенгейма, приговоренного к нескольким годам на Соловках и расстрелянного в 1937 году. Из этой переписки, как и из оценки Лихачева, видно, что участники культурного «времяпрепровождения» прекрасно осознавали эту раздвоенность лагерной жизни. Их редевшие вследствие казней или перевода в другие лагеря ряды пополнялись новыми арестантами. По сути на Соловках осуществлялся эксперимент, жертвами которого стали сотни заключенных[29]. Известия об этом, если куда-нибудь и просачивались, сенсации не производили. Упомянутые публикации о начальной фазе существования лагерей игнорировались или отметались.

Эта неготовность воспринимать представленную в виде документальных отчетов или воспоминаний информацию о развитой системе ГУЛАГа не изменилась и в 1940‑е годы. Признать их значение помешали преданные огласке после Второй мировой войны знания о нацистских лагерях смерти и начало холодной войны. Правда, в Германии рассказы вернувшихся из советского военного плена вызывали смущение, однако не смогли по-настоящему открыть глаза на советскую репрессивную систему[30].

Иная ситуация складывалась во Франции, где споры по поводу правдивости рассказов о существовании советской лагерной системы привлекли к себе общественное внимание. Французские левые в своем печатном органе «Летр франсез» попросту отвергли подобные рассказы как лживые и обвинили Виктора Кравченко – советского перебежчика, написавшего об исправительно-трудовых лагерях в своей исповеди «Я выбрал свободу» (I Chose Freedom, 1946), – в создании пасквиля, а в 1949 году подали против него иск о клевете на Советский Союз. Дело приняло скандальный оборот и среди прочего способствовало превращению книги Кравченко в публицистический бестселлер. Он выиграл процесс благодаря выступлению Маргариты Бубер-Нойман, чьи свидетельские записки «В заключении у Сталина и Гитлера» (Als Gefangene unter Stalin und Hitler) вышли в 1946 году в Швеции и в 1947‑м – в Германии и чьи слова исключали всякое сомнение. В 1949 году произошел еще один случай, вызвавший жаркие споры французской общественности: выживший узник концлагеря Давид Руссе опубликовал в газете «Фигаро» статью о советской системе концентрационных лагерей, а в книге «Концентрационный мир»[31] изобразил не только нацистские концлагеря, но и советские учреждения принудительного содержания (с 1918 года именуемые «концентрационными лагерями» или «концлагерями»), подчеркивая прежде всего их системный характер и говоря, соответственно, о концентрационном мире. После того как «Летр франсез» (обвинителем выступил Луи Арагон) назвала его троцкистским фальсификатором, он подал на газету в суд[32]. Процесс он тоже выиграл, причем свою роль здесь сыграло выступление Юлия Марголина, автора «Путешествия в страну зэ-ка»[33], наряду с показаниями автора «Одиннадцати лет моей жизни» Элинор Липпер[34] и нескольких прошедших через ГУЛАГ поляков, получивших известность благодаря собственным текстам на эту тему[35].

При всей прозрачности идеологических мотивов этой кампании отрицания, утверждение, что представленные рассказы – клевета, то есть нечто, что можно назвать «ложью о ГУЛАГе», не было опровергнуто достаточно энергично. В 1950 году Юлий Марголин произнес в ООН речь о существовании советских исправительно-трудовых лагерей. В политической публичной сфере это выступление опять-таки осталось без последствий.

В результате среди французских интеллектуалов возник своего рода раскол: с одной стороны – отстаивание подлинности рассказов о происходящем в Советском Союзе (так считал Альбер Камю), с другой – отказ признать факты таковыми (эту позицию занял Жан-Поль Сартр). Закрытый доклад Хрущева на XX съезде КПСС в 1956 году, ставший достоянием общественности, явился признанием соучастия в преступлениях, необоснованных «репрессиях». То было признание вины, сформулированное самым могущественным человеком в тогдашнем Советском Союзе, представлявшим членов партии и говорившим от их лица, причем одновременно он дистанцировался от культа личности с его извращающими эгалитарный принцип религиозными коннотациями. Эта единственная в своем роде речь, обличавшая культ Сталина и признававшая совершенные от имени партии преступления, могла бы, будь ее подрывное содержание принято к сведению, положить конец кампании отрицания[36].

Иной была реакция на репортажи западных корреспондентов о показательных процессах и расстрелах руководящих деятелей ВКП(б) в конце 1930‑х годов, вызвавшие на Западе живой интерес. Хотя фальшивками эти репортажи не объявлялись, их интерпретация рождала идеологические споры. Артур Кёстлер, чей роман «Слепящая тьма» вышел в Англии в 1940 году и был встречен не только литературным, но и политическим интересом, во Франции подвергся резким нападкам левых интеллектуалов, в том числе видных философов и литературоведов. Опубликованная уже в 1939 году книга «Я был агентом Сталина»[37] – исповедь советского перебежчика Вальтера Кривицкого, своими глазами наблюдавшего показательные процессы и осведомленного об обстоятельствах, которые заставляли обвиняемых делать парадоксальные признания вины, – могла бы быть прочитана как историческое соответствие тексту Кёстлера, подтверждающее его версию и придающее ей статус своего рода литературы факта. Но этого не произошло. На тот момент Кёстлер остался одним из немногих, кто выступил с резкими аргументами против (контролируемого?) замалчивания информации о сталинских преступлениях.

Правда, упомянутый отчет Маргариты Бубер-Нойман о ее пребывании в лагерях, в котором также предлагается основанный на личном опыте сравнительный взгляд на обе репрессивные системы с точки зрения жертвы и свидетельницы, в Германии заметили, как и роман Кёстлера о показательном процессе (рецензии на оба текста появились в ведущих журналах), но всерьез этой темой никто заниматься не стал.

Политическая актуальность романа Ванды Бронской-Пампух «Без меры и конца» (Ohne Maß und Ende, 1963)[38], действие которого разворачивается в колымских лагерях и охватывает три поколения женщин-заключенных, тоже оказалась приглушена – вероятно, в силу «эпического» характера этого текста, написанного одной из первых жертв и свидетелей. В рецензиях на роман интерпретируются в большей степени чувства и поступки персонажей, чем определившие их судьбу сталинская диктатура и лагерная система.

Лишь изображение лагерной действительности в изданном сначала на Западе «Архипелаге ГУЛАГ» Александра Солженицына[39], соединившего изображение собственной лагерной жизни с рассказами других жертв об их личном опыте и сведениями из секретных документов, благодаря эффекту аутентичности привело к тому, что теперь «самая темная сторона Советского Союза» была потрясенно принята к сведению. Дело вновь не обошлось без идеологически мотивированных предубеждений против этого, как гласит подзаголовок книги, «опыта художественного исследования». В Германии основы адекватной рецепции, учитывающей литературные качества, заложил Генрих Бёлль. Когда в 1980 году вышла вторая часть (под названием Gratwanderung) лагерной биографии Евгении Гинзбург «Крутой маршрут», то опять-таки именно Бёлль в предисловии к немецкому изданию сумел подчеркнуть как художественные достоинства этой истории страданий и выживания, так и достоверность изложенных исторических фактов. Перевод первой части книги Гинзбург увидел свет еще в 1967 году (под названием Marschroute eines Lebens), но без предисловия, подобного написанному Бёллем.

Был на Западе и еще один текст, в котором лагерная система показана с опорой на почти двадцатилетний опыт: «составленный по памяти протокол» австрийского коммуниста и члена югославской КП Карла (Карло) Штайнера «7000 дней в ГУЛАГе» (7000 dana u Sibiru). Этот текст, написанный примерно в одно время с солженицынским, в Югославии оказалось возможным опубликовать лишь в 1972 году с согласия Тито; об увидевшем свет в 1975 году немецком издании писал автор книги «Революция отвергает своих детей» (Die Revolution entläßt ihre Kinder) Вольфганг Леонгард[40], однако других откликов не последовало. Зато текст Солженицына надолго приобрел в западном мире «просветительскую» функцию.

Но именно эта функция и делала его недоступным для советских читателей. Доскональное раскрытие механизмов репрессивной системы и истории ее жертв ни в коем случае не должны были стать достоянием широкой общественности. Однако благодаря самиздату существовал неофициальный способ распространения «опасных» текстов среди посвященных при помощи рукописных и машинописных копий. Подозрение во владении такими списками грозило серьезными неприятностями. Тем не менее уже в 1962 году в ведущем журнале «Новый мир» появляется литературный первенец Солженицына – повесть «Один день Ивана Денисовича», которая затем выходит массовым тиражом в серии «Роман-газета» (1963, № 1). Публикация этого текста стала возможной после хрущевского выступления, тем более что позиционировался он как повесть, а не как сведение счетов или разоблачение. Но те, кто прошел через лагеря, поняли содержащееся в тексте послание и завалили автора множеством рассказов от лица жертв и очевидцев, впоследствии включенных им в его всеобъемлющее изображение ГУЛАГа. Общественно же приемлемым обсуждение этой темы в стране, где все происходило, стало лишь в горбачевское время перестройки и гласности. Заговорили многие из тех, кто прежде молчал. В 1990‑е годы, в постсоветскую эпоху, в России вышли тексты многих бывших лагерников и ряд исторических работ о системе ГУЛАГа – это видно из названий в составленной Элен Каплан библиографии. Но устойчивого общественного внимания тема не получила.

У истоков исторического осмысления того, что происходило в ГУЛАГе, и, соответственно, начала общественной дискуссии стоит деятельность правозащитной организации «Мемориал», основанной в 1988 году при участии Андрея Сахарова. В автобиографии «Руки моего отца» (Die Hände meines Vaters, 2017) Ирина Щербакова пишет об опыте чтения ходившего в самиздате «Архипелага ГУЛАГ», который так потряс ее, что она начала заниматься судьбами жертв ГУЛАГа; она описывает этапы создания союза историков и культурологов, зарегистрированного и тем самым легализованного в качестве организации Горбачевым. Произошло это в 1989 году и стало началом колоссальной исследовательской работы, которой не видно конца. Щербакова провела множество интервью с выжившими (результаты можно сопоставить с письменными текстами) и учредила просветительские исторические курсы для молодежи.

Это грандиозное предприятие по сбору и изучению документов, поиску лагерей и братских могил, открытию музеев в местах событий, получению доступа к документам, созданию архива и составлению биографий жертв все чаще наталкивается на противодействие со стороны путинского режима. Члены «Мемориала» не только вынуждены ожидать трудностей – они их уже испытали. Недавно предъявленное «Мемориалу» обвинение в выполнении функций иностранного агента в случае успеха может иметь юридические последствия. Спусковым крючком для обострения ситуации стала публикация в ноябре 2016 года списка c десятками тысяч имен приспешников Сталина: так «Мемориал» хочет пролить свет на преступления и сломить молчание. Сергей Ковалев[41], бывший заключенный колонии «Пермь-36» и борец за ее сохранение, сообщает о сложившейся вокруг этого памятника ГУЛАГа (единственного, который расположен на месте лагеря) угрожающей ситуации, так как одна поддерживаемая постсоветскими гражданами и настроенная в духе «назад в СССР» «патриотическая молодежная организация» считает подобный мемориал вредным для репутации России.

Ил. 1. Забор и сторожевая вышка в советской исправительно-трудовой колонии «Пермь-36». Единственный на территории современной России музей ГУЛАГа, расположенный на месте бывшего исправительно-трудового лагеря

Помимо доступности перечисленных произведений Солженицына, Штайнера, Гинзбург и Бронской-Пампух, по большей части посвященных происходившему в лагерях с 1939‑го примерно по 1956 год, в Германии также существовала возможность составить представление о вышеупомянутой начальной фазе развернутых на Соловках репрессий. К этому приглашала уже названная книга Лихачева (1997); в предисловии редактор объясняет значение автобиографии этого выдающегося ученого, который, проведя на Соловках и в Белбалтлаге в общей сложности пять лет, несмотря на свое незыблемое положение в Пушкинском Доме – ведущем советском институте литературы – и международную репутацию литературоведа и культуролога продолжал подвергаться опасным для жизни нападениям[42].

Ил. 2. Мемориальный музей-заповедник истории политических репрессий «Пермь-36»

Сведения о лагерях 1920‑х годов, прежде обходившиеся вниманием, стали предметом исторического исследования лишь недавно. К ним принадлежит уже цитированное издание двух ранних соловецких отчетов, выпущенных под редакцией Николя Верта и снабженных историческим комментарием. Использующий статистические данные исторический труд Штетнера выходит, как уже упоминалось, за рамки этой ранней фазы, осмысляя систему ГУЛАГа прежде всего с точки зрения ее экономической эффективности. Истории лагерей с 1917 по 1986 год посвящена книга Энн Эпплбаум «ГУЛАГ» (Gulag. A History, 2003), основанная на скрупулезной работе в архивах – некоторые документы предоставил «Мемориал» – и интерпретации множества лагерных записок (опубликованных лишь частично). Эпплбаум читает эти письменные отчеты не как художественные произведения, а как документы. В 2008 году вышла книга Карла Шлёгеля «Террор и мечта. Москва 1937» (Terror und Traum. Moskau 1937) – анализ событий, получивших известность как Большой террор, «сталинские чистки» или «ежовщина» (по имени главы НКВД Николая Ежова). Присужденная этому историческому труду награда (премия Лейпцигской книжной ярмарки) привлекла к этой теме соответствующее внимание в Германии. В опубликованном «Нойе цюрхер цайтунг» 7–8 марта 2009 года интервью с автором приводится одно из более ранних его высказываний, в котором он формулирует свой этос историка. Эти слова справедливы для занятий свидетельствами того времени в целом:

Когда я пишу об истории, первая моя проблема – понять тех, кто жил в те времена. Как историк я нахожусь в привилегированном положении. Я жив, и в моей власти предоставить кому-то слово или заставить кого-то промолчать. От меня зависит не только то, как я истолкую тот или иной источник, но и буду ли я вообще его использовать. Здесь возникают отношения власти живых над мертвыми. Как нам, потомкам, подступаться к эпохе, частью которой мы по объективным причинам не являемся?

Свой труд Шлёгель посвятил «стойким мемориальцам». В 2012 году благодаря выставке «ГУЛАГ. Следы и свидетельства 1929–1956» (подготовленной совместно с фондом мемориальных комплексов Бухенвальд и Миттельбау-Дора под патронажем Хорхе Семпруна и осуществленной после его смерти) об этих стойких мемориальцах узнала широкая немецкая публика. Выставка была показана сначала в Нойхарденберге, затем в веймарском музее Шиллера, а в 2013 году – в берлинском Немецком историческом музее[43]. В Веймаре выставка сопровождалась чтением отрывков из «Колымских рассказов» Варлама Шаламова, представленных в анонсе как «принадлежащие к важнейшим текстам о ГУЛАГе наряду с произведениями Александра Солженицына». В 2007 году издано полное собрание рассказов Шаламова, до этого выходивших по-немецки выборочно в 1967 и 1983 годах[44]. (Насколько широкой аудитории достигли доверенные Коринне Харфух веймарские чтения, остается неясным.)

Документирующий выставку сборник материалов «ГУЛАГ. Следы и свидетельства 1929–1956» содержит впечатляющие изображения экспонатов и подчеркнуто объективные комментарии соучредителя «Мемориала» Арсения Рогинского и одного из ведущих членов этой организации Ирины Щербаковой, а также не только содержательный, но и «объясняющий» творившееся в ГУЛАГе очерк французского историка Николя Верта, которого я упоминала выше.

В 2013 году вышел немецкий перевод написанной еще в 1946–1947 годах автобиографии Юлия Марголина «Путешествие в страну зэ-ка», в которой рассказывается о принудительном труде в онежских лесах и об интеллектуальном искусстве выживания. Она содержит один из самых резких упреков обществу, молчаливо мирившемуся с преступлениями:

Необходимо протестовать против лагерной системы, как самого чудовищного явления современности, в котором заложены ростки мировой катастрофы. Моральная и политическая катастрофа начинается в тот момент, когда методическое и массовое мучительство, увод людей и убийство, практикуемое под прикрытием марксистской и демократической фразеологии, начинает замалчиваться или оправдываться людьми прогресса, людьми Революции, доброй воли (M I 412)[45].

Неслучайно наряду с рассказами заключенных и жертв в 2014 году увидел свет и текст об опыте противоположной стороны – теперь выпущенный и в немецком переводе дневник Ивана Чистякова, описавшего принудительный труд на строительстве Байкало-Амурской магистрали (БАМ) от лица вохровца[46].

Использованное в новаторской для изучения и интерпретации лагерных текстов работе Леоны Токер «Возвращение с Архипелага: рассказы переживших ГУЛАГ» (Return from the Archipelago: Narratives of Gulag Survivors) обозначение Narratives of Gulag Survivors дало толчок к размышлениям об «инаковости» этих текстов, занимающих промежуточное место между документом и литературой. Сами авторы об этой «инаковости» не высказывались, однако при выборе жанра и стиля руководствовались очевидным стремлением свидетельствовать и бороться с замалчиванием. Под влиянием реалистической традиции большинство пишущих избегали формальных экспериментов, которые могли бы исказить реальность излагаемого. И все-таки эти многообразные тексты позволяют выявить ту или иную «стилистическую волю», которой также определяется интенсивность вызываемых у читателя аффектов: сострадания, отвращения, ужаса, растерянности. Разрыв между переживанием и описанием, страданием и говорением, чудовищностью случившегося и необходимостью ретроспективно использовать язык так, чтобы передать это случившееся в условиях нового настоящего, времени письма, – такова тематика многих лагерных текстов.

Монография Франциски Тун-Хоэнштейн «Ломаные линии. Автобиографическое письмо и лагерная цивилизация» (Gebrochene Linien. Autobiographisches Schreiben und Lagerzivilisation, 2007) тоже носит литературоведческий характер. Если Токер рисует общую картину известных текстов о ГУЛАГе, то исследовательский интерес Тун-Хоэнштейн направлен на специфику разных способов письма и их нарратологические основания, а также на вопросы мотивации письма. Аргументация обоих исследований ведется в контексте вопросов выразимости/невыразимости экстремального опыта. Вопросы эти в равной мере касаются литературы о ГУЛАГе и литературы о холокосте, а потому отсылки к последней играют роль в обеих работах. Этот двойной взгляд на литературу обеих тоталитарных систем пронизывает и монографию Любы Юргенсон «Невыразим ли опыт концлагеря?» (L’expérience concentrationnaire, est-elle indicible? 2003).

В последние годы в Германии возрос интерес к творившемуся в ГУЛАГе и текстам об этом. В 2007 году вышел не только первый том рассказов Варлама Шаламова, но и собравший целое множество статей под общим заголовком «Лагерное письмо» тематический номер журнала «Остойропа», который положил начало продолжительной дискуссии о лагерной литературе[47] и истории ГУЛАГа. В статье Анны Хартман содержится программное высказывание:

Чтобы противодействовать утрате памяти, необходимо заново прочесть лагерь, ибо невозможно постичь советскую цивилизацию без сопровождающего ее мира теней. По ту сторону утвердившегося канона мемуарных текстов мы можем открыть литературу, которая разнообразно и своенравно реагирует на лагерь как экзистенциальную и мыслительную форму[48].

В 2016 году вышел том (Hi-)Stories of the Gulag под редакцией Фелицитас Фишер фон Вейкерсталь и Каролины Тайдигсман, в котором не только исследуется центральный вопрос о соотношении реальности и вымысла, но и вводится в значительной степени неизвестный или по меньшей мере неразработанный материал: музыка в воспоминаниях узников ГУЛАГа, гулаговская поэзия, изображение сталинских репрессий в современных российских криминальных фильмах.

В своих прочтениях этих текстов я буду рассматривать два вопроса: во-первых, как жертвам удалось перевести опыт своих страданий на доступный для понимания язык; во-вторых, что именно они нам рассказывают. Первый вопрос требует определения формальных принципов, использованных авторами в этой «переводческой» работе. Второй касается передаваемых этими свидетельствами переживаний, впечатлений, физических и психических ощущений. Интерпретируя эти тексты, я стремлюсь соблюсти баланс между их художественностью и документальностью – и, конечно же, предоставить слово им самим.

Ил. 3 Карта ГУЛАГа © Фонд мемориальных комплексов Бухенвальд и Миттельбау-Дора

I. КАК ОБРАЩАЮТСЯ СО ЗНАНИЕМ?

1. Подходы: Цветан Тодоров, Данило Киш, Александр Эткинд

Начать я хотела бы с обсуждения трех разных подходов к теме: антропологического и поэтического, которые, на мой взгляд, представляют соответственно Цветан Тодоров и Данило Киш, а также «психоисторического», в постсоветской перспективе успешно реализованного Александром Эткиндом.

Тодоров и Киш отталкиваются от текстов, оставленных им жертвами двух тоталитарных систем: первого это чтение побуждает к принимающей форму трактата рефлексии на тему conditio humana, второго приводит к созданию крупных художественных проектов.

Основываясь на многочисленных свидетельских рассказах о лагерях смерти и принудительного труда, в книге «Лицом к крайности» (Face à l’extrême, 1991) Тодоров еще раз, во многом сопоставляя Освенцим и Колыму, принципиально и с моральной настойчивостью поднимает фундаментальные вопросы вины и человечности. И все это на фоне событий в его родной Болгарии, история которой местами – в скобках и курсивом – сопровождает текст грозной тенью. Ребенок и подросток, сын вступившего в коммунистическую партию отца и внук осуждающей это бабушки, он чувствует себя свидетелем эпохи, но и человеком, который, подобно отцу, не позволял себе отчетливо осознать происходящее (аресты и расстрелы не согласных с линией партии сограждан). Это частное поведение невмешательства, терпимости, попустительства служит ему отправной точкой для того, чтобы объяснить самому себе и читателям преступную пассивность свидетелей (имеются в виду сторонние наблюдатели), которая в обеих тоталитарных системах превращала их в соучастников. Упоминает он и самообвинения лагерников, которые во время случайных передышек воспринимали чужие страдания равнодушно, а впоследствии сожалели о своем поведении. Под таким углом зрения Тодоров убедительно переосмысляет часто рассматриваемые тексты Леви, Гинзбург, Бубер-Нойман, Солженицына, Беттельгейма, Жана Амери, вплетая в эти рассуждения собственную моральную семантику.

Он словно рассматривает самого себя как кого-то, кто находится лицом к крайности: позиция эмпатии, никогда, однако, не забывающей об аналитической дистанции. Изучение лагерных текстов приводит Тодорова к созданию антропологии, призванной выработать новые термины для понимания противоречий, с которыми столкнулись люди, оказавшиеся face à l’extême, люди, хотевшие выжить и вынужденные смириться с отсутствием у солагерников шансов на выживание. К этому же контексту принадлежит и дифференцированный подход Тодорова к таким понятиям, как банальность зла, коллективная вина немцев, уникальность нацистских преступлений. Это одна из точек зрения, с которых он исследует лагерные тексты, высказывая удивительные взгляды, признающие вездесущесть зла и тем самым снимающие с него бремя уникальности. Но в некоторых местах рассуждений о зле (как антропологической величине) Тодоров возвращается ко злу системы, тоталитарной диктаторской системы. Лагерное зло, таким образом, предстает следствием зла системного – это не подлежит сомнению. Однако системное зло тем самым обезличивается, то есть упускается из виду тот факт, что системное зло совершалось акторами, которых можно назвать по именам. Отличительной чертой антропологического проекта Тодорова или, вернее, его проекта этики in extremis – наряду с подробным изложением аргументов «за» и «против» в вопросах коллективной вины и сопоставимости Освенцима с Колымой – выступает поразительное обращение к перечню добродетелей, включающему такие понятия, как достоинство, забота, дух. Высказывания узников лагерей здесь опять-таки передаются и развиваются путем сочувственного вникания, позволяющего воздать должное жертвам (по большей части посмертно). Тодоров читает эти отчеты не как литературовед, которого интересуют нарративные и риторические приемы, подобно тому как он анализировал их в своих образцовых исследованиях структуралистского толка, а как читатель, имеющий дело с принципиально иным жанром. Жанром, требующим иной рецептивной позиции – такой, при которой реципиент приближается к пишущему «я» (то есть «я» того, кто написал текст) диалогически, а не описательно (притом с точки зрения сопереживающего современника).

Это делает текст Тодорова, насыщенный цитатами из огромного количества автобиографий, биографий, мемуаров, документальных отчетов, своего рода посттекстом, который объединяет и актуализирует претексты в их многоголосии, при этом игнорируя их зависимость от одной или нескольких жанровых традиций. Семиотик Тодоров, которому мы обязаны трудами по семиотике и фантастической литературе[49], в случае с литературой лагерной сосредоточивается на signifié, на означаемом этих текстов, не допуская, по-видимому, никакой другой постановки вопроса. Он читает такие тексты как документы, в которых зафиксированы суждения, наблюдения, способы поведения, как интерпретации пережитого, нередко сформулированные свидетелями/жертвами уже после периода переосмысления перенесенных страданий. Именно эти интерпретации включены в его антропологический очерк о выпадающих на долю человека крайностях[50].

Подобно Тодорову, Киш (ребенком и подростком, затем студентом) был современником политической системы, неумолимо преследовавшей своих критиков и диссидентов. В отличие от Тодорова[51], в детстве он стал свидетелем резни еврейского и сербского населения в Нови-Саде и депортаций евреев[52]. Как и Тодоров, Киш был захвачен текстами об обеих лагерных реальностях. Комментируя свое обращение к теме ГУЛАГа, он – здесь его слова сопоставимы с тодоровскими – признает, что оно имеет моральную окраску: стыд за запоздалое осознание второй бесчеловечной системы XX века. В «Уроке анатомии» он пишет о создании «Гробницы для Бориса Давидовича»:

Быть современником двух репрессивных систем, двух кровавых исторических реальностей, двух лагерных систем уничтожения души и тела – и при этом показывать в своих книгах только одну из них (фашизм), тогда как другая (сталинизм) упускается из виду по принципу психологического слепого пятна, – эта навязчивая интеллектуальная идея, этот моральный и моралистический кошмар мучил меня в последнее время <…> Когда мысль эта обрела свой лирический вес, доросла до стыда и раскаяния, до признания, я принялся писать мои истории в некоей поэтической лихорадке, относительно легко и быстро, как бы избавляясь от кошмара, преисполняясь приятным (невзирая на тему) чувством. То было некое духовное облегчение, знакомое, быть может, лишь тяжким грешникам после исповеди в смертный час[53].

Как современник и писатель, пусть и не очевидец, Киш чувствует, что сбалансированное изображение обеих преступных систем – его ответственность[54]. Своей критикой в адрес французских левых он резко обличает политико-идеологический обскурантизм, в плену которого многие, даже выдающиеся, их представители оставались непростительно долго. Благодаря литературоведческому образованию, познакомившему его, как и Тодорова, с теоретическими школами эпохи, формализмом и структурализмом, Киш всю жизнь занимался проблемами формы и разработал поэтологию собственного письма, которая проливает свет на генезис его текстов и обосновывает решения, принятые им в непростом поле между фактом и артефактом. В интервью, данных по большей части во Франции, он настаивает на том, что сборником рассказов «Гробница для Бориса Давидовича» пытался исполнить свой нравственный долг – уничтожить слепое пятно в господствующем политическом сознании. Это «послание» его текста было понято в полной мере[55].

В отличие от Тодорова, который его не упоминает (если не считать замечания о жене Карла Штайнера)[56], Киш стремится не комментировать и интерпретировать, а «присваивать» тексты жертв. Иначе говоря, если Тодоров, пусть и включая в свою моральную аргументацию собственный голос, предоставляет голосам выживших драматически «звучать» в многочисленных выдержках из свидетельских текстов, Киш отказывается от полифонии и, как автор, оставляет за собой право подчинять эти тексты своей формальной воле. Настойчиво формулируемую в его работах поэтическую логику следует понимать как оправдание фикциональных «манипуляций», которым он подвергает документальную составляющую отчетов и мемуаров.

Рассказы выживших узников ГУЛАГа, сумевших найти язык для выстраданного в молчании, побуждали авторов из непострадавшего поколения отвечать собственными текстами, в которых ощущается попытка приобщиться к памяти уцелевших, сделать ее частью собственной памяти. Родившиеся позже, будучи заражены травмой старшего поколения, демонстрируют готовность обращаться к этому сохраненному мемуарными текстами «чужому» опыту в собственных рассказах и романах, причем фактография и вымысел могут сочетаться по-разному. Помимо Данило Киша это касается авторов, которые обращаются к свидетельской литературе скорее косвенно, прибегая, подобно русскому автору Владимиру Сорокину, к приемам гиперболы, фантастики, остранения и вырабатывая повествовательные формы, отрывающиеся от реалистической подоплеки и переходящие в разные формы «постреализма». Однако ужас лагерных текстов продолжает жить и в них.

Здесь следует назвать и уже упомянутого Оливье Ролена, тем более что в своем документальном романе он придерживается совершенно иной изобразительной стратегии. В его книге предпринимается попытка свести вымысел к минимуму и встроить документы в повествовательный контекст, рождающий напряжение и вместе с тем шок. Перечисленные авторы (последний из упомянутых родился в 1947 году) в своих текстах продолжают писать историю, бремя которой, хотя она и не является частью их непосредственного опыта, как бы заставляет их ощущать себя ее наследниками. Эти литературные подходы выступают еще и ответами, реакциями, попытками интерпретации или отрицания таковой. В своем многообразии они предстают возможностями, открытыми поколению людей, которые, не испытав ничего подобного в действительности, чувствуют себя затронутыми чужим страданием как современники, наблюдатели, читатели и в собственных произведениях отвечают не только авторам этих текстов, но и тем, кому не суждено было высказаться.

Иной подход – я назвала его «психоисторическим» – прослеживается в работах Александра Эткинда. Родившийся в 1955 году в Ленинграде, он принадлежит к поколению тех, кто узнал о холокосте и ГУЛАГе в подростковом возрасте. Эткинд – культуролог и глубокий историк развития психоанализа в Советском Союзе[57]. История семьи познакомила его как с опытом ГУЛАГа, так и с явлениями более позднего времени; так, в 1960‑е годы политическому преследованию подвергся его дядя Ефим Эткинд, выдающийся ленинградский германист (см. гл. 8).

Представляется, что книга Эткинда знаменует собой начало причинно-следственного анализа занятий темой ГУЛАГа, которые ранее не велись или игнорировались. Следуя за разрабатываемыми в последние десятилетия философскими дискурсами о холокосте, Эткинд пытается выявить своеобразие мемориальной культуры в постсоветской России, причем в центре выстраиваемой им теории находится тесное взаимодействие между памятью и скорбью. Эткинд работает с психоаналитическими понятиями, в применении к российским условиям обретающими в его интерпретации поразительную остроту. Тезисы Эткинда еще предстоит осмыслить – и в России, где можно надеяться на рецепцию этой вышедшей в США книги, и на Западе, где усвоение его теоретического подхода могло бы заполнить пробелы в изучении преступлений сталинизма. Эткинд описывает практики скорби, но также их отсутствие и подавление, то, что он называет «кривым горем», warped mourning, эту мучительно искаженную, не приносящую облегчения скорбь, которая чинит препятствия самой себе. Уже во введении к своей книге Эткинд говорит о «миметическом горе», mimetic mourning, определяя его как

<…> повторяющуюся реакцию на потерю, которая символически воспроизводит саму потерю. В миметической работе памяти и воображения состоит сама сущность горя. Как это случилось? Где и когда? Почему все произошло именно так? Могло ли оно обернуться иначе? Мог ли я что-то сделать, чтобы предотвратить потерю? Скорбящий задает эти вопросы себе и другим, делая их и себя рассказчиками и свидетелями, которые обмениваются правдой или фантазиями о сущности и обстоятельствах утраты. Независимо от того, есть ли у скорбящего факты и свидетельства, говорящие о том, что произошло, или его воспоминания – плод одной фантазии, работа горя неизменно воспроизводит прошлое в воображении, тексте, общении или спектакле[58].

Таковы программные тезисы о горе/горевании, звучащие как некое правило. Когда оно нарушается, заключает Эткинд, процесс скорби тоже нарушается и «искривляется». Откуда берется этот сбой в выражении горя? Главной причиной Эткинд считает неведение о судьбе исчезнувших:

Многие умерли в тюрьмах и лагерях, но вести об их смерти могли дойти до родных и друзей лишь спустя годы или десятилетия. <…> Приговор не имел предсказательной силы. Источник репрессий – государство – был и единственным источником информации. Патологическое состояние неопределенной потери возникало всякий раз, когда близкий человек исчезал по непонятным причинам; когда он мог оказаться жив и, возможно, мог еще вернуться; когда информации о нем не было или она была недостоверной[59].

Он настаивает на факте «выпадения» горя, помещая причины и следствия этого отсутствия в концептуальное поле, питаемое психоанализом и научной фантастикой. Не получившее выражения горе заставляет неоплаканных возвращаться в виде нежити, духов, призраков, жутких во фрейдовском смысле слова. Рассматривая демонологию, вампиризм, поэтику зомби в кинематографических и литературных произведениях постсоветского времени, Эткинд вычленяет ведущий мотив: пугающее возвращение вырвавшихся из забвения жертв, которые остались неоплаканными и теперь «мстят».

Его аргументация основывается на сравнении немецкого «осмысления» (Aufarbeitung) нацистских преступлений с аналогичным советским (а затем и постсоветским) процессом после 1956 года. При этом он опирается на положения работы Александра и Маргариты Митшерлих «Неспособность скорбеть» (Die Unfähigkeit zu trauern), в которой «коллективное поведение» немцев рассматривается с психофилософской точки зрения. Дистанция, отделяющая анализ супругов Митшерлих от осторожных попыток подобного анализа в постсоветской России 1990‑х годов, внушает ему тревогу.

Рассуждая с российской точки зрения, Эткинд позволяет себе упустить из виду тот факт, что в Германии так называемое осмысление отнюдь не было фундаментальным и не завершено до сих пор, а нацистские преступники продолжили беспрепятственно занимать государственные должности.

Как бы то ни было, он подчеркивает одну особенность обращения советской России с виной за совершенные преступления, а именно признание этой вины на высшем уровне. Имеется в виду доклад Хрущева на XX съезде КПСС в 1956 году. Эткинд подчеркивает уникальность этой речи-поступка секретаря ЦК и, объясняя его решение выступить со столь неслыханным разоблачением, обращается к хрущевскому лейтмотиву возвращения террора:

Ничто не побуждало Хрущева признать свою вину, кроме памяти о терроре и страха перед его повторением. Этот автономный, добровольный характер хрущевских откровений делает их уникальными, даже беспрецедентными для истории насилия в XX веке[60].

Хрущев говорит изнутри круга возможных соучастников, добровольно проливая свет на историю вины. Его обличительный доклад с элементами «самообвинения» – не обвинительная речь наподобие той, которую произнес о представших перед Нюрнбергским трибуналом нацистских преступниках Роберт Х. Джексон. Речь Джексона, признанная выступлением выдающимся, потрясающим, притязала на то, чтобы заклеймить не только преступления немцев, но и преступления против человечества в целом.

Причастность Хрущева к преступлениям не подлежит сомнению[61]. Применительно к собственной персоне он отнюдь не пытался избежать такого же культа личности, какой в его докладе выставлен главным злом, первопричиной преступных ошибок партийного руководства[62]. Заметный у Эткинда воодушевленный акцент на своеобразии этого выступления[63] нуждается в оговорке, поскольку в данном случае самообвинение относилось к преступлениям против жертв из числа членов партии. О массовом терроре, равно как и о существовании системы ГУЛАГа, умалчивается. «Заговор молчания» прервал лишь инициатор перестройки Горбачев; в 1987 году он разрешил выпустить снятый тремя годами ранее фильм Тенгиза Абуладзе «Покаяние» – картину о тайных преступлениях власть имущих, в одном из персонажей которой без труда угадывается Сталин[64].

В докладе Хрущева подлинным врагом народа предстает Сталин, который, клеймя своих противников как «врагов народа»[65], тем самым обрекал их на смерть. Начатый докладом 1956 года процесс десакрализации завершился лишь с символическим актом выноса в 1961 году из Мавзолея забальзамированного тела того, о ком теперь заговорили по-новому. Хотя перезахороненный у Кремлевской стены Сталин был идеологически обезврежен, система ГУЛАГа ликвидирована не была, пусть в 1954–1956 годах и последовали массовые освобождения (так называемые амнистии). Предпринятый Хрущевым нравственно-идеологический скачок не подкрепился никакими дальнейшими политическими решениями. Эткинд указывает на новый застой после короткой оттепели (выражение Ильи Эренбурга) – отрезка советской истории, ознаменованного амнистиями, допустимостью скорби, к которой призывала главным образом интеллигенция, и надеждой (вскоре обманутой) на облегчение условий содержания для тех, кто оставался в лагерях. Иными словами, не прекратились политически/идеологически мотивированные аресты, допросы, отправки в трудовые лагеря, публичные процессы. Случай Ходорковского[66] и носящее совершенно иной характер дело участниц группы Pussy Riot показывают, что базовая структура системы существенно не изменилась даже в постсоветское время. Великое молчание продолжается, запрет на распространение информации о преступлениях не снят в полной мере.

Подход Эткинда к факту ГУЛАГа – это еще и диагноз современности: книга вышла в 2013 году. Эткинд посетил места, где «Мемориал» при поддержке местных жителей пытался установить памятники или создать музеи, и осмотрел открытую в 1997 году активистами Ириной Флиге, Вениамином Иофе и волонтером Юрием Дмитриевым братскую могилу в урочище Сандармох (по названию некогда располагавшегося поблизости хутора Сандормох) неподалеку от Беломорканала[67]. Таким образом, в отличие от повествовательного творчества Киша, которое оборвала в 1987 году его смерть, а также от предпринятого Тодоровым в 1988 году анализа лагерных текстов, в центре которого находятся отраженные в них события ГУЛАГа, книга Эткинда ставит вопрос о последствиях ГУЛАГа для постсоветской России, о препятствовании памяти и скорби[68].

2. Сложилась ли мемориальная культура?

«Политические репрессии – целая эпоха в жизни нашей страны, горькая и страшная». С пониманием этого факта Арсений Рогинский связывает высказанное в работе Карла Ясперса «Истоки истории и ее цель» (Vom Ursprung und Ziel der Geschichte, 1949) предостережение:

Нельзя допустить, чтобы ужасы прошлого были преданы забвению. <…> То, что произошло, – предупреждение. Забыть – значит принять на себя вину. Надо все время напоминать о прошлом. Оно было, оказалось возможным, и эта возможность остается. Лишь знание способно предотвратить ее. Опасность здесь в нежелании знать, в стремлении забыть и в неверии, что все это действительно происходило <…>[69].

Эта цитата из Ясперса в классическом русском переводе служит девизом Сахаровского центра[70] и философским ориентиром деятельности «Мемориала». В тексте Ясперса есть дополнение в скобках: «(ведь по сей день есть люди, которые отрицают реальность концентрационных лагерей)», – которое можно интерпретировать с учетом того, как воспринимается творившееся в ГУЛАГе.

Примечательна характерная для упомянутого выше каталога «мемориальской» выставки «ГУЛАГ. Следы и свидетельства. 1929–1965» осторожность формулировок, которые, с одной стороны, указывают на игнорирование происходившего в советских лагерях общественным сознанием (Щербакова говорит о «вытеснении») и необходимость исторического просвещения (она тоже подчеркивает достигнутый в Германии уровень осмысления нацистских преступлений), а с другой – избегают сравнения между двумя этими беззаконными европейскими системами XX века. Лаконичный комментарий Арсения Рогинского к изображенным на фотографиях и выставленным в виде конкретных экспонатов предметам, документирующим материальное окружение заключенных, звучит так: «Колючая проволока, барак, нары, телогрейка, жестяная миска, кружка, ложка. Вот, пожалуй, и все. Никаких газовых камер, никаких орудий пыток»[71]. Однако можно предположить, что инструментами пыток служили орудия труда (кайло, лопата, тачка, лучок, пила), а местами истязаний – шахты, подлежащие расчистке леса, стройки Беломорканала и огромной железнодорожной системы БАМа, где этим примитивным оборудованием работали в морозы вплоть до пятидесятиградусных. При всей сдержанности замечание Рогинского ясно показывает разницу: с одной стороны – нацистские лагеря смерти, с другой – гулаговские лагеря принудительного труда.

Не кто иной, как узник Бухенвальда Хорхе Семпрун, неустанно подчеркивал, что советские лагеря тоже носили истребительный характер, и заклинал включить в «европейскую коллективную память» знание о сталинских лагерях. Высказывания Семпруна носят характер воззваний. Его идея идентичной памяти, «двойной памяти»[72], в которой опыт перенесенных им самим страданий встречается, по его мысли, с опытом прошедшего через ГУЛАГ Варлама Шаламова, может помочь в преодолении страха перед соприкосновением с историей этой другой беззаконной системы. Шаламов в записных книжках называет Колыму «сталинским лагерем уничтожения», а Марголин, пусть и ясно обозначая разницу между гибелью в газовой камере и ГУЛАГом, в своем изображении «обыкновенного советского концлагеря» подчеркивает: «Чья смерть была легче – кто знает?..». Карл Штайнер комментирует следующий принцип, которого придерживался НКВД:

Лагерное начальство по-зверски относилось к тем, кто потерял здоровье. В принципе, оно не признавало ни слабых, ни больных. Заключенный освобождался от работы лишь в том случае, если имел высокую температуру или становился калекой. Изнуренные люди ходили на работу до тех пор, пока могли передвигаться (ШК 118).

В случае с прошедшими через ГУЛАГ поляками между ГУЛАГом и концлагерями проводится уверенная параллель. Говорят о «паре близнецов»[73] – Освенциме и Колыме; сравнение подкрепляется примерами таких авторов, как узник концлагеря Тадеуш Боровский и узник ГУЛАГа Густав Герлинг-Грудзинский. Сопоставимость сменяется здесь, в сущности, своего рода сродством. Идея общей памяти тоже предполагает не аналогию, а сопричастность одной судьбе.

Великий роман Василия Гроссмана «Жизнь и судьба», в 1961 году подвергшийся конфискации в Советском Союзе, на немецком языке вышел в 1984 году[74], но как важный вклад в тему в нашей стране осмыслен не был. Гроссман изобразил не только сталинскую систему на примере отдельных судеб (в заостренном виде, поскольку действие разворачивается в период Сталинградской битвы), но и – проводя параллель вопреки действующему табу – ту систему, которая сделала возможным холокост: сталинская и нацистская программы истребления предстают двумя вариантами одной модели. Роман Гроссмана выглядит литературным соответствием теории тоталитаризма Ханны Арендт, на которое она, впрочем, в своей впервые опубликованной в 1951 году работе ссылаться не могла, равно как и он на нее[75].

Семпрун добивался того, чтобы остающиеся в тени события советской истории были замечены, а инициативы «Мемориала» нашли поддержку.

Активисты «Мемориала» стремятся дополнять сбор данных символическими актами памяти. Примером может послужить открытие в Москве и Петербурге двух памятников в виде камней с Соловецких островов. Один из двух камней «Мемориала» был установлен в Москве 30 октября 1990 года – в день памяти жертв политических репрессий. У подножия постамента высечено: «Этот камень с территории Соловецкого лагеря особого назначения доставлен обществом „Мемориал“ и установлен в память о миллионах жертв тоталитарного режима». На основании второго Соловецкого камня, установленного в Петербурге в 2002 году, выбита надпись: «Узникам ГУЛАГа». Этот мемориальный камень поставили рядом с Домом политкаторжан, построенным советской властью для Общества бывших политкаторжан и ссыльнопоселенцев. Жертвы царской каторги и ГУЛАГа оказались в причудливом соседстве[76]. В 2008 году у Соловецкого камня на Лубянской площади состоялась публичная поминальная акция «Возвращение имен», в ходе которой потомки и выжившие зачитывали имена казненных и погибших[77]. С тех пор мероприятие повторяется ежегодно при участии тех, кому оно близко по причине семейной истории или политических взглядов. Слово «возвращение» имеет двоякий смысл. Называние имен отменяет анонимность жертв, о которых удалось найти сведения: им возвращают имена. Указание имени, возраста, рода занятий, даты расстрела восстанавливает их личность, индивидуальность: они возвращаются домой. Эти краткие сведения, делающие возможным поминовение, позволяют как бы перехитрить невысказанное: не говоря об опыте жертв, они называют своим именем сам факт того, что эти люди пали жертвами[78].

Российский автор Елена Чижова в статье «Вопреки неспособности скорбеть»[79] рассказывает о другой поддержанной «Мемориалом» инициативе – «Последний адрес», образцом для которой послужили посвященные жертвам холокоста «камни преткновения» (Stolpersteine) в Германии. На домах, в которых жили люди, погибшие в ГУЛАГе, начали устанавливать таблички с указанием имени, даты рождения, ареста, смерти (если известно) и реабилитации (если таковая воспоследовала). Сначала это происходило в Москве. Организаторы акции, добавляет Чижова, столкнулись с оскорблениями со стороны людей, убежденных в легитимности ГУЛАГа, поскольку заключенные – таков аргумент критиков – были шпионами и врагами народа. Табуирование, сокрытие произошедшего и неизвестность местонахождения пропавших без вести или места их гибели, места, где сгинули их тела, но также и то безмолвие уцелевших, о котором говорит Солженицын, то есть молчание выживших, блокируют скорбь и память. В своей статье Елена Чижова спрашивает:

Как это возможно, что в стране, где жертвы сталинских репрессий были почти в каждой семье (иными словами, где у абсолютного большинства сегодняшнего населения имелись репрессированные родственники), потребность участвовать в проекте «Последний адрес» испытывают лишь несколько сотен человек, а не сотни тысяч?[80]

Как может возникнуть мемориальная культура, если память о пережитом безмолвствует, если в миллионах семей, которых это коснулось, вспыхивали споры о признании или отрицании лагерной судьбы кого-то из родных, а реинтеграция вернувшихся из ГУЛАГа вызывала огромные проблемы? Чижова формулирует это заостренно:

В этой атмосфере амнезии и молчаливого страха сам факт, что кто-то из семьи был репрессирован, воспринимался большинством советских людей как «позор», который надо скрывать от детей и внуков[81].

Не подлежит сомнению, что во многих семьях это препятствовало общению между поколениями и вытесняло травму жертв. Нежелание скорбеть и неумение скорбеть – таковы два аспекта неспособности скорбеть[82]. Исторический вопрос «Что привело к этому?» и философский вопрос интерпретации событий по большому счету остаются без ответов. Эткинд констатирует: сколько-нибудь заметных попыток философски осмыслить произошедшее и создать язык, адекватный столкновению с непонятным/непонятийным, не последовало не только после того, как знание о лагерях и политике уничтожения стало достоянием общественности, но даже после распада Советского Союза, – и в очередной раз указывает на обхождение Германии с ее преступным прошлым.

В последние десятилетия анализ и интерпретация событий холокоста привели к выработке чрезвычайно многослойного дискурса, в котором соприкасаются исторические и философские аргументы. На тексты о холокосте накладывается некая сеть теорем, из‑за чего всякое непосредственное их прочтение выглядит наивным, – достаточно вспомнить философию Освенцима Джорджо Агамбена, который путем фундаментальной интерпретации текстов Примо Леви создал собственную теорию нацизма. Причина расхождения по этому пункту между (пост)советским и германским способами обращения с прошлым заключается не только в отрицании или замалчивании случившегося, но и в отсутствии просветительской работы (такой, какую проводит «Мемориал»), которую приняли бы к сведению и поддержали широкие круги общества. Еще одна причина, возможно, кроется в трудности извлечения «связного смысла» из репрессий и истребления. Безумная идеология нацистского режима, целью которой было уничтожение Другого (или, вернее, того, что было объявлено Другим, Чужим), не находит, констатирует Эткинд, соответствия в параноидальных актах произвола сталинского режима, в саморастерзании, истреблении собственного народа (хотя, как признает Эткинд в другом месте, евреи, инородцы, иностранцы тоже становились жертвами). Однако в случае с уничтожением людей из собственных рядов, ликвидацией политического костяка, устранением необходимых в бесчисленных отраслях специалистов, которые в лагерях деградировали, проследить идеологические мотивы этих актов истребления явно затруднительно. В результате неизученными остаются не только причины, но и следствия. Огромная боль, причиненная российскому народу с момента установления советской власти, особенно в эпоху сталинизма, как бы осталась неизлеченной. Не существует ни аналога исследованиям травмы, ни, как я уже говорила, достигшей соответствующего публичного статуса мемориальной культуры, ни подступов к философии, которая работала бы с концепциями памяти и обращалась к катастрофе.

Отвечая на вопросы по поводу памяти о холокосте в интервью на Лейпцигской книжной ярмарке в марте 2015 года, израильский писатель Рон Сегал заявил о необходимости «заново изобрести воспоминания». Из уст представителя третьего поколения это может звучать неуважительно, даже несколько кощунственно. Фоном здесь выступает груз воспоминаний жертв, который накапливался десятилетиями, находил выход в мемуарах, интервью, кинокадрах, артикулировался снова и снова. Реагирует ли третье поколение усталостью? Сомневается ли в аутентичности оригинальных воспоминаний – до такой степени, что их требуется изобрести заново? Неужели оригинальные уже настолько затерты повторением, что «переизобретение» было бы оправданным?

В России отношение поколения 1980‑х годов рождения к истории ГУЛАГа и текстам о нем скорее отрицательное. Разрешенная в перестройку практически бесконтрольная публикация многочисленных лагерных текстов[83] невольно способствовала тому, что тексты эти утратили остроту, тем более что серьезно предмет не изучался и, соответственно, на помощь в интерпретации рассчитывать не приходилось. Но в отличие от Израиля, где исторически подкованное и прекрасно знакомое с интерпретациями случившегося третье поколение позволяет себе отношение почти шутливое, создавая комиксы, выпуская романы наподобие «Нашего Холокоста» (2006) Амира Гутфройнда и танцуя в Освенциме[84], в России за растущим равнодушием молодого поколения скрывается скорее страх соприкосновения с неосмысленной темной фазой прошлого, на которую так и не был пролит достаточный свет. Официальный и всецело поощряемый взгляд в прошлое обращен к другим историческим пластам: царской эпохе, местонахождению царских сокровищ (не последнее место среди которых занимают яйца Фаберже, Янтарная комната)[85], «героическому» прошлому, судьбе блокадного Ленинграда, победе над нацистской Германией. Эткинд говорит о сосуществовании разных историй, о «мультиисторизме», некоем «переизбытке истории», который, однако, словно бы не включает в себя именно эту важнейшую переломную эпоху.

Сетования Эткинда и Чижовой на неспособность скорбеть вполне верны по сути, но нуждаются в некоторых уточнениях. Ведь поминальные и траурные акции проводятся – об их успехе, равно как и о чинимых им препятствиях, сообщает нынешний директор «Мемориала» Ирина Флиге. Об этом рассказывается в ее работе – своего рода феноменологии памятников[86], в которой анализируются формы выражения и функции посвященных жертвам Большого террора и ГУЛАГа памятников и мемориалов. Флиге описывает зарождение культа памятников[87], имевшего семейные, частные, а в течение непродолжительного времени и общественные черты. Для нее важны два аспекта. Первый касается определения численности памятников, памятных мест и мест археологических находок, изучения надписей, роли инициаторов или, если воспользоваться ее выражением, «энтузиастов», сделавших поиск массовых захоронений и возведение памятников делом своей жизни. Памятники, пишет она, выполняют функцию маркеров для мест находок (братских могил, мест тех или иных событий, нередко расстрелов или же мест, где располагались лагеря) и становятся носителями памяти. Однако – и это второй выделяемый ею аспект, включающий в себя вопрос, – могут ли памятники и мемориальные места играть роль в интерпретации произошедшего? На этот вопрос она отвечает отрицательно. Содержащиеся в большинстве надписей формулы, которые должны называть преступников, преступника, зло, кажутся ей беспомощными. Они гласят: «жертвам политических (или большевистских, или сталинских) репрессий», – подразумевая лагеря, депортации или массовые расстрелы 1937–1938 годов. Флиге опасается, что такие памятники избавляют от необходимости понимания и не способствуют формированию публичного дискурса об этих событиях. Даже объявленное днем памяти 30 октября 1991 года ничего не изменило. Флиге подчеркивает – в этом они с Чижовой расходятся – существование чисто семейного культа памяти, инициировавшего медленный, подчас затрагивающий и общественное сознание процесс, частью которого стала определенная официализация памятников. Однако неудержимая маргинализация, по мнению Флиге, положила конец этому процессу. Кроме того, те памятники, которые могли бы стать неоспоримыми символами, свидетельствующими о подлинных событиях, начали страдать от рук вандалов или идеологических противников. Флиге интересует момент, когда приватное поминовение могло бы влиться в коллективную память и способствовать осмыслению этой части российского прошлого. Вопрос о том, зачем и ради кого произошли те или иные вещи, во имя кого или чего принесены эти жертвы, остается без ответа, и это внушает тревогу. В своей работе Флиге ссылается на Виртуальный музей Гулага и Сахаровский центр. Там перечислено около 1500 мемориалов или памятников, мемориальных камней, памятных знаков (крестов), разбросанных по многочисленным регионам бывшего СССР. Сама Флиге, как я уже сказала, участвует в поиске и вскрытии массовых захоронений и установке памятников.

Но у этого поддерживаемого небольшими группами, носящего скорее частный характер культа памятников был и есть официальный конкурент: ведь после Второй мировой войны советское общество в целом воспитывалось в духе почитания памятников, которое, по крайней мере отчасти, сохраняется и сегодня. Оно включало и включает в себя посещение внушительных комплексов – нередко в парках – со скульптурами, обелисками, памятными стелами, встречающихся в столицах всех (бывших) советских республик и расположенных на видных местах[88]; участие в мемориальных торжествах в дни годовщин, в организованных шествиях к памятным местам, куда также приглашаются орденоносные ветераны; возложение венков, официозные речи. Все это атрибуты советского, а теперь и российского мемориального обихода. Щербакова, выросшая на воспоминаниях отца и его ровесников – участников Второй мировой войны, Великой Отечественной войны, – пишет о неизгладимом отпечатке, который наложила на это поколение война. Она рассказывает о критике этими ветеранами заслоняющей реальные события героизации, об осуждении ими военных ошибок, приведших к жестокому задействованию на фронте неподготовленных людей. По ее словам, недовольство ветеранов вызвал и план срыть Мамаев курган под Сталинградом, эту высоту, в боях за которую погибло 30 000 человек, и возвести на его месте нечто грандиозное. Ветераны желали бы чего-то более простого и уместного. Статуя Евгения Вучетича «Родина-мать» – в правой руке воздет меч, левая простерта в зовущем жесте – высотой 85 метров (чуть ниже статуи Свободы с поднятым к небу факелом на острове Либерти) внушительно возвышается на кургане Победы высотой 102 метра. Весь ансамбль с изваянными из огромных каменных блоков фигурами героев, обрамляющими путь наверх, к воинственной матери и хранительнице страны, производит впечатление чего-то гигантского: сегодняшние посетители, как правило, сдержанно бродят вокруг этого монумента.

Ил. 4. Скульптура «Родина-мать» на Мамаевом кургане, Волгоград (Сталинград)

В случае с огромными жертвами, принесенными народом ради защиты родины и окончательной победы над врагом, публичная известность и скорбь по жертвам дозволены. Пережитая блокада Ленинграда, победа над нацистской Германией питают характерное для самосознания Советского Союза и современной России представление о героическом прошлом. В обязанности государственных учреждений входила и продолжает входить забота о поддержке официального культа мертвых, частный эквивалент которого – скорбь и память о погибших в пострадавших семьях. На публичном уровне нельзя было допустить признания за жертвами ГУЛАГа того же статуса, что и за павшими на войне, приравнивания героических бойцов к погибшим в лагерях[89]. Асимметрия между историей победы и историей вины остается непоправимой.

Установка памятников политическим героям советского времени продолжает традицию, начатую возведением конной статуи Петра I[90]. 5 ноября 2016 года Владимир Путин в присутствии высшего духовенства произнес речь на открытии двенадцатиметрового памятника на двухметровом постаменте. Этот памятник работы современного скульптора Салавата Щербакова изображает Владимира I, причисленного к лику святых великого князя киевского, который в 988 году принял христианство и считается крестителем Руси. Владимира, правителя Киевской Руси, Путин называет «собирател[ем] и защитник[ом] русских земель», а его политические и религиозные достижения восхваляет как образцовые (намекая на сродство между двумя Владимирами)[91]. При всей своей противоположности торжественное открытие этой статуи святого неподалеку от кремлевских стен, с одной стороны, и начавшийся после распада Советского Союза демонтаж памятников впавших в немилость коммунистических тиранов – с другой принадлежат к единому контексту «веры в памятники».

Если для защитников коммунистического прошлого свержение этих памятников стало ударом, то для идеологии тех, кто больше не стремился прославлять революцию, оно означало избавление, заодно позволяющее забыть о советской истории насилия. Флиге рассказывает об обхождении с демонтированными памятниками, которые были выставлены в парках скульптур в качестве туристических достопримечательностей, с целью исторического назидания (или же для неисправимых почитателей). Так произошло с Марксом, Лениным, Сталиным, Дзержинским. Последнего вернули было на прежнее место на Лубянке перед печально известным зданием органов госбезопасности, где происходили пытки и убийства, но затем снова демонтировали. Кое-где памятники Ленину и Сталину так и не убрали – они по-прежнему стоят на видных местах в целости и сохранности, заставляя террор выглядеть нормой, обыденностью прошлого. Определенный официальный статус получили памятники известным художникам, писателям, ученым, инженерам, высокопоставленным военным, которые пали жертвами политических репрессий. После посмертной «реабилитации» они стали социально приемлемыми, а их память теперь можно чтить[92]. Несмотря на обилие выдвигаемых отдельными группами коммеморативных инициатив, особенно в 1990‑е годы, о которых подробно рассказывает Флиге, в вопросе о культуре памяти, которая может быть принята широкой публикой в долгосрочной перспективе, общий тон ее феноменологии памятников пессимистичен. Она сознает, что скоро не останется выживших, никаких очевидцев и современников. Исторические знания о терроре и ГУЛАГе остаются, по ее словам[93], фрагментарными, широкие массы осведомлены об отдельных случаях, чья бессвязность, однако, мешает пониманию событий в целом. «Тема советского государственного террора находится на периферии массового исторического сознания и практически отсутствует в „большом историческом нарративе“». Она добавляет, что бóльшая часть исторических работ на эту тему и тысячи архивных документов, ставших доступными в последние десятилетия, остались незамеченными за пределами узкого научного круга специалистов, не повлияв и не влияя на становление исторического сознания.

Не только клевета и сокрытие, но и простая неосведомленность о случившемся создали в общественном сознании пробелы, восполняемые лишь той информацией, которую благодаря поиску следов и документов может предоставить «Мемориал». Но сообщения «мемориальцев» об обнаружении массовых захоронений не достигают цели быть включенными в общий пул новостей, то есть не распространяются. Впрочем, попытки предать гласности найденные документы и обеспечить историческое осмысление происходившего в лагерях не прекращаются. Существуют и локальные памятные мероприятия, например, на Соловках, – движущей силой при этом всегда выступает «Мемориал». При поддержке ученых предпринимаются экспедиции к предполагаемым местам братских могил и бывших лагерей, сборами находок неустанно занимается множество частных лиц. Официальная путинская Россия не готова исторически подходить к этим событиям ни в политическом, ни в мировоззренческом отношении – более того, все сильнее этому препятствует. Растущее идеологическое неприятие посвященных жертвам ГУЛАГа памятных мест проявляется в их разрушении, разрисовывании свастиками и высмеивании жертв; памятники или мемориалы вынуждены уступать место строительным проектам.

Как активист «Мемориала», Флиге стремится противодействовать маргинализации памяти о ГУЛАГе, требуя, чтобы установленные в память о жертвах террора и ГУЛАГа камни охранялись и по значимости были приравнены к воинским мемориалам. Предоставление официального статуса необходимо, по ее мнению, для демонстрации важности этого «другого» культа памяти; иными словами, за жертвами террора и ГУЛАГа следует закрепить такое же мемориальное почитание, что и за жертвами блокады Ленинграда, жертвами 18 января. Для этого необходим публичный дискурс, который не только передавал бы знания о терроре, арестах, расстрелах, лагерях, депортациях погибших предков, но и выработал бы адекватную произошедшему «внятную терминологию». Здесь Флиге сетует на «вербальную невыраженность памяти». Из этой жалобы следует: безмолвствующая память может быть преобразована в язык лишь тогда, когда люди отважатся на интерпретацию событий и без обиняков поставят вопрос: почему, зачем и как это случилось? «Опыт ГУЛАГа и террора остался не отрефлексированным»[94].

Пессимистически высказывается и Маша Гессен, сетующая после посещения лагерного музея «Пермь-36» на отсутствие «рассказа» о событиях, без которого не может быть истории. ГУЛАГ предстает чем-то не поддающимся определению, чем-то таким, что может означать «все и ничего». «Таков решающий признак историографии сталинского террора в путинскую эпоху. В конечном итоге словно бы утверждается, что так уж вышло – и ладно»[95].

Противоречивый прием получила «Стена скорби» в память о жертвах террора и ГУЛАГа, открытая 3 октября 2017 года Владимиром Путиным, – внушительная работа скульптора Георгия и архитектора Андрея Франгулянов, представляющая собой стену из бронзы и камня высотой 6 метров и длиной 35 метров. Сторонники «Мемориала» обвинили эту церемонию открытия в лицемерии. Они указывают на аресты и убийства политических противников, преследование тех, кто занимается историей насилия и отыскивает массовые захоронения, а также на растущее почитание Сталина, к которому на официальном уровне относятся терпимо.

Периодически случающиеся публикации об обнаружении братских могил призваны распространять знания, а адресатами этих сведений выступают современные сограждане, которые либо что-то знали, но скрывали, либо действительно пребывали в неведении. Насколько продвинулась эта просветительская работа, если, зная со слов Чижовой о реакции на маркировку домов, мы должны исходить из неготовности широких кругов общества принимать эту наиболее тяжелую часть советской истории? Националистическая организация правого толка «Память» отстаивает тезис о несуществовании (или оправданности) ГУЛАГа, сближаясь в этом отрицании с немецкими неонацистами (и их ложью об Освенциме)[96]. Будь то пропаганда в интересах нации (и безупречности ее истории) или реальное ослепление – формированию коллективной памяти такая позиция способствует столь же мало, сколь и позиция тех, кто молчит о своих воспоминаниях из стыда за примеры из семейной истории.

Практикуемое одной общественной группой отрицание тяжелого прошлого —попытка стереть то, существование чего утверждает другая общественная группа. Отрицание предстает атакой на память тех, кто настаивает на реальности случившегося. Замалчивание – это непроговаривание знания, тайно хранимого в памяти. Важна и та группа, которая отнюдь не отрицает сам факт, однако оправдывает произошедшее как нечто разумное и необходимое и, соответственно, отрицает его преступный характер. Активное стирание, отрицание, с одной стороны, и преодоление пережитого цивилизационно-нравственного разрыва – с другой предстают двумя разными «культурными жестами». Отрицание предстает культурным жестом, потому что, невзирая на образовавшуюся пропасть, стремится оставаться внутри той же культуры (или той же идеологии). Отрицание Освенцима, отрицание геноцида армян, отрицание ГУЛАГа французскими левыми и русскими правыми националистами, неохотная поддержка попыток разоблачения и растущее противодействие таковым принадлежат к одному и тому же контексту. Отрицатели с их «антипамятью», которая идет вразрез с исторической действительностью, и замалчиватели с их осведомленной тайной памятью препятствуют возникновению памяти единой, актуальной для всего общества. Говоря о «фрагментарной» памяти в связи с подступами к десталинизации последних десятилетий, Арсений Рогинский поясняет:

Историческая память – это ретроспективная форма коллективного сознания, формирующая коллективную идентичность в ее отношении к значимому для этой идентичности прошлому. Она работает с прошлым, реальным или мнимым, как с материалом: отбирает факты и соответствующим образом их систематизирует, выстраивая из них то, что она готова представить как генеалогию этой идентичности[97].

Какая концепция памяти могла бы послужить разобщенному в своем понимании прошлого обществу, если отрицание и замалчивание определенной части российского прошлого, доказанной как факт, не допускают «общих воспоминаний»? Культурное знание, гарантирующее сплоченность и выживание общества и конституирующее его память, расщепляется и (антагонистически) перетолковывается в результате конфликта между разными мнемоническими группами. Отсутствие общественного единства в оценке царизма, роли православной церкви, революции, сталинизма, перестройки, распада Советского Союза не допускает согласия в вопросе обращения с отягчающим настоящее прошлым, причем свою роль играют политические, нравственные, религиозные, националистические и научные (исторические) критерии.

Поэтому коллективная память, к которой с опорой на концепцию Хальбвакса апеллирует Флиге, может быть лишь частичной. Противоречащие друг другу частичные памяти имеют социальные последствия, раскалывающие общество. Официальная (частичная) память поддерживается институциями, то есть это укорененная в системе воспитания и образования институционализированная память, которая использует определенные техники вытеснения и диктует угодные версии истории. Частичная память тех, кто пытается прояснить историю, извлечь сокрытое на свет, тоже опирается на институции («Мемориал», музеи), однако более слабые. Представляется, что в случае с преступлениями тоталитарных систем коллективная память еще только должна возникнуть – но едва ли путем «принятия мер». Коллективная память «не тоталитарна». Постоянные заявления о необходимости занять коммеморативную позицию не соответствуют мысли Хальбвакса. Согласно ей, речь не о дисциплинировании коллектива, не о воспитании в нем коллективной памяти, а о возникновении фонда памяти в зависимости от текущей социальной ситуации, чье изменение сказывается и на этом фонде. Существует ли некая подспудная коллективная память, которая заявляет о себе, когда этому благоприятствуют социальные условия? Лишь по высказываниям коллектива (непротиворечиво подтверждаемым эмпирическим впечатлениям, наблюдениям, событиям, образам) можно выяснить, что именно вошло в коллективную память. Близкой концепцией предстает здесь культурная память, определение которой дали русские семиотики культуры Юрий Лотман и Борис Успенский. Они обосновывают ее так:

Сущность культуры такова, что прошлое в ней, в отличие от естественного течения времени, не «уходит в прошлое», то есть не исчезает. Фиксируясь в памяти культуры, оно получает постоянное <…> бытие. Память же культуры строится не только как склад текстов, но и как определенный механизм порождения. Культура, соединенная с прошлым памятью, порождает не только свое будущее, но и свое прошлое, в этом смысле представляя механизм противодействия естественному времени[98].

К этим определениям добавляется различие между «памятью информативной», которая «имеет плоскостной, расположенный в одном временном измерении, характер», и «памятью креативной (творческой)», которая носит «панхронный, континуально-пространственный характер» и потенциально активна во «вс[ей] толще текстов» какой-либо культуры[99]. Что касается механизма сохранения и забывания, для которого каждая культура вырабатывает особый (и в свою очередь изменчивый) механизм, то для творческой памяти характерно негативное сохранение забытого или вытесненного. То есть стирания не происходит, забытое – негативно сохраненное – может повторно активироваться в культуре, проявиться взрывным образом. Действия «Мемориала», направленные против коллективного табуирования, представляют собой попытку использовать это негативное хранилище для того, чтобы заставить людей осознать невозможность стирания. При этом опирались они не на русских семиотиков культуры, а на теорию Хальбвакса. Некоторую близость к упомянутым семиотикам обнаруживает Ян Ассман, который, дистанцируясь от хальбваксовского понятия коллективной памяти, выдвигает концепцию коммуникативной памяти, а память культурную связывает с ней как противоположную и дополняющую инстанцию[100]: «память информативная» с одной стороны и «память творческая» – с другой. Коммуникативная память активна, она способствует приобщению к социально значимым знаниям; культурная память – постоянно прирастающий и вместе с тем пребывающий в покое массив знаний. В аргументации историков «Мемориала», однако, ведущей остается концепция коллективной памяти в трактовке Хальбвакса[101].

Рейнхарт Козеллек, пишущий в «Культе мертвых»: «Формы памяти остаются ограниченными»[102], – критически дистанцируется от организованной культуры памяти. В своем некрологе (2006) Кристиан Мейер излагает основные мысли Козеллека по этому вопросу: перед лицом бурно распространяющейся мемориальной системы он отстаивал право каждого человека на собственную память, фундаментальное право, не терпящее покровительственного вмешательства. Память о насилии, о страхе смерти «въедается в плоть» и умирает вместе с ней. Тем самым закрывается и доступ к недавней истории. Людям более молодым здесь чего-то недостает[103]. Отношение Козеллека к памяти можно описать как некую приватизацию опыта страдания, которая отказывается от помощи как концепций, так и действий.

Существуют и не столько разработанные с теоретических позиций, сколько возникшие из ситуации непосредственного страдания (идеализированные) представления о памяти; почерпнувший их из лагерных записок польский литературовед Казимеж Выка предлагает понятие «солидарной памяти»[104]. Он выступает за такую солидарность, при которой жертвы преступного насилия и те, кого оно не коснулось, должны встретиться в общей памяти. Говорит о солидарности и Семпрун, однако о такой, которая существует между группами жертв двух систем, – в конечном счете речь о попытке нивелировать конкуренцию обеих систем террора в двуединой памяти и узнать свой собственный опыт в описании опыта другой стороны. Аспект коллективности развивает в книге «Текст перед лицом разрушения» (Text in the Face of Destruction) Яцек Леоцяк, правда, с одним решающим сдвигом: автор утверждает, что в случае с текстами о холокосте следует говорить не о коллективной памяти, а о «коллективном письме»[105]. Искусство памяти, ars memoriae или memoria artificialis, этот обозначаемый при помощи (грецизированного) термина «мнемотехника» приобретаемый навык, помогает (естественной) памяти, memoria naturalis[106], не допустить забвения прошлого и того, что считается достойным памяти в той или иной культуре. До нас дошла легенда о происхождении искусства памяти, увековеченного – наряду с другими событиями – в виде надписи на Паросском мраморе как особое достижение греков: после катастрофического землетрясения, разрушившего пиршественную залу и до неузнаваемости изувечившего пирующих, зачинатель этого искусства Симонид Кеосский по памяти восстановил картину застолья. Припоминая место, где возлежал каждый участник, он, очевидец, преобразует хаос изуродованных тел и нагромождение оторванных конечностей в прежний порядок, возвращает изувеченным и неопознанным их имена, тем самым снова делая их личностями, которых поверг в забвение несчастный случай, и реинтегрирует их в смысловой контекст культуры. Катастрофа забвения, таким образом, предотвращается. Именно искусство памяти, сопоставимое с этой легендарной мнемотехникой, позволяет выжившим авторам восстанавливать сцены, утраченные вместе с разрушенными лагерями, и, подобно Симониду, вспоминать безвозвратно сгинувших участников этих сцен. Кроме того, легенда о Симониде учит, что для чтения разрозненных (и потому полисемичных) знаков нужен умеющий человек. Мнемотехника в разных своих формах направлена на изгнание хаоса, случайности. Выработка той или иной систематики вносит порядок в данные о прошлом, помещает события, опыт и элементы знания в какой-либо контекст. В этом смысле авторы лагерных текстов опять-таки создают порядок путем припоминания: их память направляет процесс письма как таковой, обеспечивает и диктует последовательность событий, регулирует эмпирические данные. Особенно удивительные мнемонические результаты достигаются в текстах более документального характера. Приводятся точные описания мест, других заключенных, работ, допросов, припоминаются имена, прослеживается, можно сказать реконструируется, ход событий. Реализация мнемотехники заметна в текстах, реконструирующих помещения, где пытали, унижали, умирали.

Вопросом о сущности памяти как человеческой способности, facultas animi, занималась не только риторика, но и античная философия. По Аристотелю, воспринятое оставляет в душе отпечаток, который становится элементом памяти. Память как человеческое умение представляет, отображает нечто воспринятое при помощи чувств (пережитое, выстраданное, испытанное). Всякий раз, когда речь заходит о памяти, воспоминаниях, забвении, эта хранимая со времен Античности традиция теорий и представлений тоже играет свою роль. Помимо современных теоретиков к этой традиции причастны и практики памяти, писатели, размышляющие о роли памяти и о собственных мнемонических способностях[107].

3. Места памяти и находок

Каковы бы ни были вопросы терминологии, задачей «Мемориала» и его сторонников остается установка коммеморативных знаков, то есть создание культуры памяти о жертвах сталинских репрессий (последний официальный термин используется и «Мемориалом»), превращение мест в мемориалы, их топографическое выделение[108].

Ил. 5. Памятник работы Григория Салтупа с надписью «Люди, не убивайте друг друга», Сандармох

30 октября, в день, объявленный днем памяти жертв политических репрессий, люди посещают многие памятные места, делая их по-настоящему публичными. В этот день проходят локальные поминальные мероприятия – так называемые траурные митинги.

Становясь мемориальным участком, пространство обретает смысл; это могут быть уже упомянутые места, но и места символические, где совершаются мемориальные акты: крупные кладбищеподобные комплексы, церкви, школы. Участие приглашенных свидетелей-современников напоминает о местах, где они вместе с погибшими провели страшные годы своей жизни. Их рассказы обнажают временной разрыв, меняющий восприятие пространства-времени. Упоминаемые Флиге в качестве мероприятий, исходящих от небольших групп, экскурсии для молодежи, равно как и проводимые православной церковью панихиды, привязаны к определенным местам.

В своей феноменологии памятников Флиге с особым интересом прослеживает деятельность пострадавших семей, в каком-то смысле видя в ней зачатки инициатив большего размаха. После обнаружения места смерти близкие жертв (нередко участвовавшие в поисках) устанавливали мемориальные таблички, кресты или надгробия с надписями, где помимо имени и дат жизни также указана причина смерти (например, «расстрел» в случае с жертвами Большого террора). Памятники такого типа ставились или непосредственно на месте смерти, «на самих костях», или же в месте предполагаемом. В надписях нередко сообщается, сколько времени прошло с момента смерти оплакиваемого до того, когда наконец удалось установить памятный знак. Поиск захоронения – один из конститутивных элементов семейной памяти. Поколение внуков и правнуков выражает удовлетворение фактом обнаружения могилы, а нередко и посмертной реабилитации убитого. Несмотря на отмечаемую и Эткиндом недостаточную внятность памятных надписей, Флиге интересует их риторика. Она цитирует несколько особенно трогательных по тону:

Ильин Иван / Александрович / родился 26.XI.1905 в деревне Волоярви / Рас[с]трелян 5.V.1938 г. в застенках НКВД Ленинграда / Реабилитирован в ноябре в 1956 г. (посмертно) / Дорогой отец! После 53‑х лет поиска и надежд мы у твоей могилы. / Глубоко скорбим. Безгранично любим. Светлую память о тебе сохраним на всю жизнь. Дети, внуки. / Левашово, июнь 1992 г. (Мемориальное кладбище «Левашовская пустошь», Санкт-Петербург)[109]

Флиге интерпретирует также форму и символику мемориальных знаков (валунов или каменных обломков, обтесанных в виде чудовищ – образов зла). Она сообщает об установке памятников не только погибшим соотечественникам, но и представителям многих других народностей, включая немецких военнопленных, которые погибли на принудительных работах[110]. Речь идет о визуально заметных знаках, мемориальных камнях, каким-либо образом обозначенных братских могилах, которые становятся местами, напоминающими о том, что здесь произошло. Места находок ставят вопрос о подлинных местах событий. Какие из этих мест подлинные: места казни и смерти в лагере или места захоронения трупов? Предметом поисковой деятельности выступают места и тех и других преступлений. Однако памятных знаков удостаиваются именно места обнаружения захоронений. Иногда временной промежуток, прошедший с момента получения информации о смерти до обнаружения места погребения жертвы, отмечается на памятной табличке и отсылает к лагерному пространству-времени, хронотопу. Для многих людей первая спустя долгие десятилетия встреча с местом такой находки становится истинным началом периода памяти и скорби.

Ил. 6. Мемориальные таблички и кресты, к которым скорбящие возлагают венки в память о жертвах

В книге Эткинда описание находок в Сандармохе, месте массовых захоронений близ Беломорканала, обретает особый вес: «Сегодня Сандармох – один из важнейших и наиболее развитых светских мемориалов советским жертвам»[111]. Однако в этом столь выдающемся месте нет ни музея, ни точной информации о случившемся. Таким образом, оно по-прежнему оставляет вопросы без ответов[112]. Эткинд выделяет человека, прямо-таки одержимого поиском и раскопками массовых захоронений, – Юрия Дмитриева, который на собственные средства исследует братские могилы, сам воздвигает памятник и совместно с двумя другими участниками пишет книгу памяти. Посвященная этому месту мемориальная работа отдельных людей тоже принадлежит к феноменологии памятников.

Одну из глав своей книги Карл Шлёгель посвящает «[Т]опографии Большого террора». С одной стороны, речь об «археологии места захоронения», с другой – о месте казней, Бутовском полигоне. «Более полувека о Бутовском полигоне хранили молчание». Шлёгель прослеживает его историю, приводит хронологически упорядоченную статистику расстрелов 1937–1938 годов, тем самым внося свой вклад в то, чтобы молчание об этом месте было прервано[113]. Это в буквальном смысле место на костях, ставшее неузнаваемым из‑за застройки (Шлёгель упоминает общежития, школы, пионерлагерь, санаторий МВД). Шлёгель констатирует:

Бутово было типичным подмосковным дачным поселком, о котором, однако, ходили слухи, что там происходит что-то необычное и постоянно обнаруживаются человеческие останки[114].

Несмотря на усилия «Мемориала» по созданию памятников, широкой известности не смогут обрести и другие места находок. Они останутся потаенными traumascapes. Этот термин, которое можно перевести как «пространства раны», «ландшафты боли», ввела в своей одноименной книге Мария Тумаркин[115]. В этом контексте она рассмотрела места, пострадавшие от терактов, военных действий, стихийных бедствий[116], и эксплицитно включила сюда мертвых. Вследствие выпавших им на долю страданий мертвые оказываются отсутствующими, даже чужими[117] – и к ним надо найти путь. «Стойких мемориальцев», которые идут по этому пути в попытке преодолеть отчуждение, можно сравнить с упоминаемыми Тумаркин людьми, которые, пережив Хиросиму, требуют сохранения human rights за жертвами хиросимской трагедии[118]. Сюда входит сохранение контуров области взрыва, а также консервация оставленных погибшими материальных следов. Так и активисты «Мемориала» собирают инструменты принудительного труда, остатки одежды, бытовую лагерную утварь, откапывая все это из-под земли на месте отдельных лагерей и выставляя в качестве экспонатов[119]. Не только места, где покоятся кости, но и музеи становятся местами соприкосновения, от которых исходит thanatopic impulse[120]. Мертвые олицетворяют прошлое, которое внезапно вторгается в настоящее: в этом проявляется еще один аспект традиции. С точки зрения тех, кто родился позже, отыскиваемые в местах упокоения костей мертвые становятся предками, чьи права надлежит восстановить, а заветы – воспринять всерьез.

Идея продолжающейся традиции подразумевает, что прошлое – исток настоящего. С этой точки зрения мертвые предки выступают (подлинными) агентами действующих исторических сил. Дальнейшая передача прошлого происходит из‑за гроба; свои страдания, виновники которых не понесли наказания, мертвецы передают из братских могил в дар следующему поколению. Они являются в виде призраков в том смысле, в каком об этом пишет Эткинд, как неотмщенные, которые жаждут возмездия. Эткинд также имеет в виду мертвых, чьи тела так и не были найдены, чьи кости рассеяны[121].

Одну из глав книги «Пространства памяти. Формы и превращения культурной памяти» (Erinnerungsräume. Formen und Wandlungen des kulturellen Gedächtnisses) Алейда Ассман посвятила «местам». В главке «Места травмы» она, интерпретируя Освенцим как мемориал с опорой на высказывания Рут Клюгер и Петера Вайса, делает общий вывод о мемориалах:

Превращенные в мемориалы и музеи памятные места подвержены глубокому парадоксу: сохранение этих мест во имя аутентичности неизбежно означает утрату аутентичности. Сохраняя такое место, его тем самым скрывают и подменяют чем-то другим. По-другому не бывает <…>. Тот, кто придает слишком много значения мемориальной силе места, рискует спутать преображенное место памяти, место посетителей, с местом историческим – местом узников[122].

Мемориалов наподобие Освенцима, чья сохранившаяся невзирая на разрушения территория позволяет оценить архитектуру всего комплекса и, быть может, проследить пути, по которым кандидатов на смерть уводили в газовую камеру, в стране жертв ГУЛАГа нет. От самих мест страданий – лагерей принудительного труда – зачастую ничего не осталось, их поглотила природа; исчезли бараки, колючая проволока, вышки охраны. Лишь фотографии и описания, во многих текстах весьма подробные, подтверждают реальность существования этих лагерей в прошлом[123]. Даже Сандармоху с его скульптурным памятником[124] не грозит опасность превратиться в туристическую достопримечательность, что могло бы притупить «силу памяти». Императив расположения «на костях» направлен не столько на аутентичность, сколько на установление связи с мертвыми и на thanatopic impulse, исходящий от самого места.

Процитированное в самом начале высказывание Шлёгеля об историке, который, присваивая прерогативу действовать избирательно, задается вопросом о своем праве потомка на такой выбор, тоже касается этого непростого отношения живых к мертвым. Одно дело отыскивать их останки и могилы, другое – писать о них. Шлёгель использует понятие «топография» в двойном смысле: с одной стороны, его исторический, реконструирующий, вспоминающий текст – это описание реальных мест, с другой – он сам есть место. Тумаркин тоже описывает текст о мертвых как traumascape, как будто через письмо текст приобщается к их судьбе.

Но подлинными местами травмы такие тексты становятся для выживших, которые приняли решение писать. Не важно, смогли ли они взяться за перо непосредственно в месте страданий (это мало кому удавалось) или только после освобождения из лагеря (нередко после длительного срока), – написанное в любом случае проникнуто личным опытом авторов и сопричастностью судьбам других людей. В поисках адекватной изобразительной формы авторы также стремятся сделать свои тексты местами, способными установить связь между погибшими и читателями.

Развертываемые в этих текстах пространственные воспоминания воссоздают «зону» при помощи описаний лагерной местности, окружения, планировки, расположения бараков, изолятора, санчасти. «Зона» – островная территория ужаса, гигантский traumascape, который покидается, когда рабочие бригады гонят в рудники, на строительство канала, на лесоповал, то есть на другую территорию ужаса. Однако «зона» – также и место «возвращения домой» с работы, амбивалентное пространство[125]. В этих текстах отражен опыт лагерной жизни, включая такие происшествия, как внезапное обнаружение ямы с захороненными трупами во время выходов за пределы зоны или встреча с грудами лежащих вповалку обнаженных трупов в одном из Соловецких лагерей. О последнем сообщает Лихачев. Кульминация рассказа Шаламова «По лендлизу» – явление братской могилы, не удержавшей своих мертвецов, из вечной мерзлоты.

4. Забвение как выбор?

На возможное окончание memorial turn намекают вышедшие в 2010–2011 годах работы Кристиана Мейера «Заповедь забвения и неотвратимость памятования. О публичном обращении с неприглядным прошлым» (Das Gebot zu vergessen und die Unabweisbarkeit des Erinnerns. Vom öffentlichen Umgang mit schlimmer Vergangenheit), «О будущем памяти» Фолькхарда Книгге (Zur Zukunft der Erinnerung) и «Жертвы по ощущению. Иллюзии преодоления прошлого» (Gefühlte Opfer. Illusionen der Vergangenheitsbewältigung) Ульрики Юрейт и Кристиана Шнейдера[126]. Последние два автора ведут речь о «работе верховных жрецов нравственно безупречного памятования», критикуя «нескончаемое пережевывание», а также сетуя на «лакировку истории пафосом и сентиментальностью» и «переизбыток смысла и морали» (Schwelling. S. 132). Выдвигая в 1990‑е годы свои тезисы о забвении в противовес общепринятому дискурсу памяти, Мейер подкрепил их, в частности, одним примером из античной истории (Афин около 403 года до н. э.), из которого явствует терапевтическая функция забывания. Уже в 1997 году вышла посвященная забвению книга Харальда Вейнриха «Лета. Искусство и критика забвения» (Lethe. Kunst und Kritik des Vergessens). Вейнрих, с одной стороны, подчеркивает широкий простор действия ars oblivionalis, рассматривая случаи не только конструктивности, но и абсолютной необходимости забвения, с другой – в главе «Освенцим и никакого забвения» предоставляет слово тем, кто помнит. Акцент при этом делается не столько на вспоминании, сколько на «незабывании». Глава начинается с заклинания невозможности забыть, которое, называя все ужасы своими именами, семикратно повторяет Эли Визель:

Jamais je n’oublierai cette nuit, la première nuit de camp qui a fait de ma vie une nuit longue et sept fois verrouillée.

Jamais je n’oublierai cette fumée.

Jamais je n’oublierai les petits visages des enfants dont j’avais vu les corps se transformer en volutes sous un azur muet.

Jamais je n’oublierai ces flammes qui consumèrent pour toujours ma foi.

Jamais je n’oublierai ce silence nocturne qui m’a privé pour l’éternité du désir de vivre.

Jamais je n’oublierai ces instants qui assassinèrent mon Dieu et mon âme, et mes rêves qui prirent le visage du désert.

Jamais je n’oublierai cela, même si j’étais condamné à vivre aussi longtemps que Dieu lui-même.

Jamais[127].

У незабывания есть заклинательная функция. Безусловно, вспоминание/незабывание не составляют оппозиции, однако предполагают некую градацию насущности, интенсивности. Незабывание напрямую касается неугасимости жгучего опыта, который вспоминание сначала должно реконструировать.

В «Формах забвения» Алейда Ассман предложила типологию форм забвения в ответ на проблематизацию парадигмы мемориальной культуры – парадигмы, в развитие которой она внесла вклад многочисленными работами[128]. Среди упоминаемых ею терапевтических форм забвения – заявление Семпруна о том, что письму он предпочел бы фактическое забвение. Подобно страдающему гипермнезией пациенту Шерешевскому, описанному Александром Лурией в «Маленькой книжке о большой памяти», и пораженному гипертрофией памяти протагонисту рассказа Борхеса «Фунес памятливый», Семпрун хочет стирания. Это стирание, которое могло бы принести некое избавление от образов мира, знаний о мире (которые вследствие несчастного случая как бы вселились в голову Фунеса), не удается ни ему, ни луриевскому мнемопату, ни борхесовскому вымышленному герою. У Лурии и Борхеса речь не о мучительных воспоминаниях, а о борьбе с переполненной памятью, мешающей упорядоченному восприятию мира[129]. Блокировать свою память, набросить на лагерные картины «непрозрачное полотно», при помощи которого жаждет спастись от переизбытка образов Шерешевский, не удается не только Семпруну, но и другим взявшимся за перо бывшим заключенным.

Память/забвение – сквозная тема лагерных текстов. Запоминание воспринимается как задача (требование), выполнение которой необходимо ради возможности свидетельствовать. Шаламов сетует на вызванную лагерными условиями прогрессирующую забывчивость, констатируя, что голод, холод, изнеможение лишают способности запоминать. Невозможность удерживать вещи в памяти равносильна возникновению ложных воспоминаний.

Что это означает для оценки правдивости рассказов современников-свидетелей? Как читать эти тексты? Как объективное документирование лагерной реальности, как составленный по памяти протокол – или как субъективный отчет и художественную литературу? Конечно, не следует полагать, будто при чтении лагерных текстов мы имеем дело с чистым авторским вымыслом (мистификациями, фальсификациями); вместе с тем надо учитывать, что передача лагерного опыта в мемуарном тексте – это процесс придания формы. Тексты различаются по способу повествования, описанию событий и предлагаемой перспективе, акцентированию тех или иных происшествий. Однако для всех авторов характерна вера в надежность собственной памяти, а читателям, соответственно, помимо прочего предлагается читать эти тексты именно как документы.

Евгению Гинзбург, после того как обе ее книги о колымском опыте получили известность, спросили, как ей удалось запомнить все эти имена, факты, топонимы. На этот вопрос о возможностях своей памяти она отвечала так: «Очень просто: потому что именно это – запомнить, чтобы потом написать! – было основной целью моей жизни в течение всех восемнадцати лет» (Г 823). Работа ее памяти началась с перелома, разделившего ее жизнь на «до» и «после». Всех, кто впоследствии брался за перо, эта цезура превращала в тех, кто вспоминает.

Бытование в нашей стране дискурса, в котором культура памяти предстает устаревшей парадигмой, кажется чем-то высокомерным на фоне предпринимаемых «Мемориалом» попыток «преодоления прошлого» (Vergangenheitsbewältigung) или «осмысления [„обработки, проработки“] прошлого» (Aufarbeitung der Vergangenheit; в русском языке нет эквивалентных понятий). Об усталости от преувеличенной культуры памяти с ее утрированной апеллятивностью не может быть и речи до тех пор, пока молчание, сокрытие и запрет на mnesikakein, «припоминание зла» (о котором пишет Мейер) остаются составляющими обращения с прошлым[130].

Активисты «Мемориала» продолжают бороться с любыми разновидностями забвения, любыми функциями замалчивания – официального, повседневного, частного. Подчеркивание позитивных следствий забвения их изумляет. Забвение не предстает парадигмой, которая могла бы сменить парадигму памятования: оно вообще еще не парадигма, могущая предложить собственный дискурс. «Мемориальцев» интересуют не дискурсы, а действия, движимые мотивом обнаружения, обретения утраченного.

Ил. 7. Соловецкие острова

Ил. 8. Вид на внутренний двор и надвратный Благовещенский храм со стороны Соловецкого кремля (© Сузи К. Франк)

Ил. 9. Часовня во имя святого благоверного князя Александра Невского (© Сузи К. Франк)

Ил. 10. Вид на Соловецкий кремль со стороны бухты Благополучия (© Сузи К. Франк)

Ил. 11. Прибытие колонны заключенных на Соловки (кадр из фильма А. А. Черкасова «Соловки», снятого там же в 1928 году, оператор С. Г. Савенко)

Ил. 12. Ворота Кемского пересыльно-распределительного пункта – Кемперпункта (кадр из фильма «Соловки»)

Ил. 13. Дорога к Соловецкому кремлю

Ил. 14. Соловецкий монастырь, 1920‑е годы

II. КАЗНЬ ИЛИ ЛАГЕРЬ

5. Утопические проекты и расстрельные кампании

Определяющие дискуссию о произошедшем аргументы по поводу мемориальной культуры, которую надлежит создать или которой нечто препятствует, напоминают, пусть и с иной идеологической окраской, споры о традиции и отказе от традиции, развернувшиеся в ходе революционных событий между сторонниками традиции и теми, кто относился к ее поддержанию скептически. Такие понятия, как память и забвение, сохранение и стирание, доминировали в интеллектуальном дискурсе эпохи, в которую уже практиковались аресты, расстрелы, отправки в лагеря.

Ярким проявлением разногласий между блюстителями традиции и культурными революционерами стала полемика между поэтом-символистом, философом культуры, филологом-классиком Вячеславом Ивановым и литературоведом Михаилом Гершензоном, известная как «Переписка из двух углов». Посвящена эта возникшая по воле случая (летом 1920 года два друга-писателя вместе занимали одну комнату в здравнице) переписка фундаментальному вопросу о роли традиции в условиях культурной дестабилизации[131]. Гершензон предстает бескомпромиссным критиком культивирования традиции и поборником тотальной эмансипации от накопленного знания. Если Иванов отстаивает традицию как живую сокровищницу даров, то Гершензон говорит о бремени и пресыщенности. Складывается впечатление, что Гершензон яснее, чем Иванов, видит возникающий в любой актуальной культуре конфликт между преданностью этим дарам прошлого, то есть подчинением их авторитету, и рассудочно-испытующим взглядом на них. Ответы Иванова на утверждения собеседника проникнуты культурным пафосом, придающим памяти религиозный смысл:

Есть в ней [культуре] и нечто воистину священное: она есть память не только о земном и внешнем лике отцов, но и о достигнутых ими посвящениях. Живая, вечная память, не умирающая в тех, кто приобщаются этим посвящениям! Ибо последние были даны через отцов для их отдаленнейших потомков, и ни одна иота новых когда-то письмен, врезанных на скрижалях единого человеческого духа, не прейдет[132].

Впоследствии в письме к французскому издателю этой переписки Шарлю дю Бо Иванов подчеркнет, что речь в ней шла об «оппозиции, указывающей водораздел между спасительным устремлением к thésaurus и жаждою tabula rasa»[133]. Ранее свой вклад в tabula rasa внесли футуристы с их требованием бескомпромиссного новаторства и сбрасывания культурного балласта «с парохода современности», как сказано в одном из их манифестов.

Культурно-политические баталии между «пролетарскими», авангардистскими, реставраторскими течениями по поводу эстетических концепций в литературе, изобразительном искусстве, музыке, театре находили отражение на страницах конкурирующих журналов. Производство художественно-философских теорий до и после революции (в 1910–1920‑е годы) было огромным, однако в 1920‑е отнюдь не лишенным риска. Подозрение, ведущее к аресту и расстрелу, могли вызвать как новаторские концепции в этих сферах, так и сама художественная практика, чей потенциал был бы сочтен угрожающим, а представители – опасными. Подобным образом оценивались не только философы, литературоведы, лингвисты, писатели, художники, композиторы, театральные деятели, но и ученые-естественники и инженеры. Обвиненные в приверженности буржуазным моделям мышления, декадентству или формализму «разоблачались» как идеологические и эстетические уклонисты. Чрезмерно восторженная художественная (творческая) интерпретация революционной идеологии могла вызвать такую же истерию, что и формально-языковые концепции футуристов[134]. Многие заключенные ГУЛАГа – интеллигенция – происходили из этой незащищенной культурной среды.

Невзирая на все до- и послереволюционные споры, сохраняется и концепция культуры, ориентированная на вневременную память, симультанность культурных фактов. Такова позиция поэтической группы акмеистов, этих фанатиков памяти и мифопоэтов воспоминания, чьи главные понятия – письмо, текст, память и диалог – в философском смысле опираются на положения философии памяти Анри Бергсона. Фундаментальная для акмеистического понимания культуры концепция непрерывности и плавности, соединяющая накопленный культурный опыт с его «бесшовным» продолжением, память с предвосхищением, исключает идею нового начала без опоры на прошлое, отвергает идею трещины, разрыва, разлома[135]. Отмеченная этим дискурсом культурная сцена, которую интеллигенции пришлось спешно покинуть, была неоднородна с точки зрения эстетических, антропологических, философских, идеологических концепций, а вынужденный уход с нее коснулся как защитников традиции, так и поборников инновации. Однако опыт разлома и прерывности нельзя было примирить ни с каким аспектом новаторства.

Эта приверженность акмеистов культуре и памяти потрясает, если принять во внимание арест и расстрел Николая Гумилева – первого писателя, которого постигла такая участь; лагерные мытарства Мандельштама; горе Анны Ахматовой после ареста сына в ходе сталинских чисток. Хотя лагерный контекст едва ли располагал к серьезному восприятию мифопоэтических тезисов этой группы, для некоторых лагерников, иногда еще во время пребывания в следственном изоляторе, стихи акмеистов и продолжаемая ими поэзия Пушкина (их декламировали наизусть) тем не менее оказывались спасительными. Ностальгическое обращение к традиции в разговорах между заключенными, вырванными из собственной истории и насильственно включенными в чужую, выражается во внезапно всплывающих культурных подробностях, в поиске взаимопонимания через припоминание цитат из оставленного мира искусства и науки: моменты утешения и отчаяния.

Обрисованная выше концептуальная оппозиция, нашедшая отражение в задокументированной полемике, представляет реальность лагерей в дважды парадоксальном свете: это и парадокс с точки зрения веры в традицию, и парадокс с точки зрения отказа от традиции, который теперь не предусмотренным теорией образом трансформировался в практику уничтожения.

Эта парадоксальность усиливается появлением конкурирующих теорий бессмертия и воскрешения, экспериментов по продлению жизни, генетических исследований с целью оптимизации человеческого материала и пропаганды советского сверхчеловека. Особенно знаменательно противоречие между «кампанией иммортализма» начала 1920‑х годов – и уже начатой к тому времени кампанией умерщвления, жертвами которой становились писатели, художники, ученые и носители неортодоксальной идеологии[136]. В 1922 году ведущая ежедневная газета «Известия» опубликовала «Декларативную резолюцию» – манифест группы «анархистов-биокосмистов», провозгласивших главной ценностью стремление к бессмертию. Их девиз звучал: «Иммортализм и интерпланетаризм»[137]. В этом воззвании излагалось учение об иммортализме, согласно которому бесконечность земной жизни должна распространяться и на усопших[138]. Для анархистов-биокосмистов связь бессмертия с космосом выступает существенным элементом теорий упразднения смерти. Это видно и из следующего текста Александра Святогора (Агиенко, 1889–1937), представителя так называемой биокосмической поэтики:

Мы утверждаем, что теперь же в повестку дня необходимо во всей полноте поставить вопрос о реализации личного бессмертия. <…> В повестку дня мы включаем и «победу над пространством». Мы говорим: не воздухоплавание – это слишком мало, – но космоплавание. <…> Нельзя же оставаться только зрителем, а не активным участником космической жизни. И третья наша задача – воскрешение мертвых. Наша забота – о бессмертии личности во всей полноте ее духовных и физических сил. Воскрешение мертвых – это восстановление в той же полноте ушедших в гроба[139].

Чаяния Святогора оборвались в трудовом лагере в 1937 году. Его программе предшествовало учение теоретика воскрешения мертвых Николая Федоровича Федорова (1829–1903). Будучи верующим христианином, этот философ, библиотекарь, предтеча экологии и нового, распространяющегося на космос миропонимания считал нравственным долгом объединенного в братстве человечества самостоятельно осуществить обещанное Богом воскресение мертвых. В своем учении, впоследствии получившем название философии общего дела, он развивает идею родства всех со всеми как предпосылку дела воскрешения. Для этого требовались колоссальное напряжение всех сил и аскетический образ жизни. Свое место в проекте Федорова занимают библиотека, музей и физиология. Музей как место, где память об усопших сохраняется научными методами, не только содержит останки мертвых и художественные реконструкции их тел, но и занимается их оживлением посредством научно обоснованной практики. Музей заменяет собой кладбище и становится исследовательской лабораторией. Собираются сведения о мертвых, создаются их портреты, археологические раскопки служат их обнаружению. Все эти действия направлены на телесное восстановление умерших. Посвященный отцам научный этос, движущий сыновьями, сочетается с намерением прославить музей как место памяти. Музей как база данных и память, а также воссоздание во плоти – таковы предварительные шаги на пути к полному возрождению усопших и их воссоединению с живыми[140].

Последующие концепции, вдохновленные революционными идеями, сосредоточиваются на «новом человеке», социалистическом сверхчеловеке. Здесь слышатся отзвуки как сверхчеловека Ницше, так и идеи религиозного философа Владимира Соловьева о превращении страдающего смертного человека в бессмертного, для обозначения которого он тоже использует термин «сверхчеловек». Представление о социалистическом сверхчеловеке сменяет все старые образы человека, а преодоление смерти мыслится как не только возможность, но и реальность, которая вот-вот будет осуществлена научными методами. Создание нового человека[141] происходит путем воспитания, физиологического и психологического совершенствования его природных данных.

Помимо исполненной пафоса концепции «нового человека» заявляет о себе биогенетическая дисциплина, обращающаяся к физическим манипуляциям над человеческим телом с целью качественного улучшения генетического материала, искоренения болезней, продления жизни и даже избегания смерти[142]. Многообещающими практиками становятся эксперименты по трансплантации, обменному переливанию крови и измерению энергии как жизнеобеспечивающего фактора.

Жажда бессмертия вылилась в идею наличия в человеческом организме сил, активация которых якобы может гарантировать жизнь, даже сверхжизнь. Центральное значение приобрела здесь концепция энергии, не в последнюю очередь восходящая к сочинению химика Вильгельма Оствальда «Энергетические основы науки о культуре» (Energetische Grundlagen der Kulturwissenschaft, 1909)[143]. Другие ученые-естественники тоже выдвигали тезисы об энергии, в которых научность сочеталась с метафизическим пафосом. Один из примеров – Владимир Бехтерев (1857–1927), нейрофизиолог и психиатр (на Западе больше известный своим описанием болезни позвоночника, названной в его честь Morbus Bechterew), который, как и Иван Павлов, занимался изучением условных рефлексов и считается представителем поведенческой теории цепных рефлексов. Основатель петербургского Психоневрологического института (1907), он занимался исследованием мозга и в центр своих представлений о бессмертии ставил энергию. Уже в 1896 году он опубликовал работу о нервных токах и энергии. Носителями энергии он считает электроны (здесь он ссылается на исследования электронов). В 1916 году на торжественном акте Психоневрологического института в Петрограде он произносит речь на тему «Бессмертие человеческой личности как научная проблема», где предлагает своего рода переосмысление физической смерти:

<…> «духовная» личность человека, имея самодовлеющую ценность, никогда не исчезает бесследно и таким образом каждая человеческая личность, имеющая в себе опыт предков и свой личный жизненный опыт, не прекращает своего существования вместе с прекращением индивидуальной жизни, а продолжает его в полной мере во всех тех существах, которые с ней хотя бы косвенно соприкасались во время ее жизни <…>.

Можно сказать, что в течение своей жизни человек, если можно так выразиться, рассеивает свою энергию среди близких и неблизких ему лиц, которые в свою очередь передают приобретенное другим, а те – третьим и так далее до пределов человеческих взаимоотношений, причем в претворенном виде это влияние личности на других, себе подобных, в свою очередь будет воздействовать на саму личность, первоначально давшую толчок к воздействию на других. <…> Таким образом совершается кругообращение энергии от человека к человеку, благодаря чему происходит не всегда уловимое, но постоянное взаимодействие между людьми <…> человек, умирая физически, не умирает духовно, а продолжает жить и за гранью телесной формы человеческой личности, ибо все то, в чем эта личность уже проявилась, чем она заявила себя в течение своей жизни, в умах и сердцах людей все это, претворяясь в окружающих людях и в потомках в новые нервно-психические процессы, переходит от человека к человеку, из рода в род, оставаясь вечно двигающим импульсом <…>[144].

Продолжить развитие своих переосмысляющих смерть тезисов Бехтереву не довелось: предположительно он был отравлен после того, как поставил Сталину психиатрический диагноз «тяжелая паранойя».

Энергетическая теория была не единственным учением о человеке в обществе. Наряду с энергией интерес вызывала кровь, ставшая предметом исследований принципа витальности. Регенерация путем обменного переливания крови была идеей Александра Богданова (Малиновского; 1873–1928), чья техноемкая практика имела футурологическую основу, реализовать которую он пытался в основанном им в 1926 году государственном Институте переливания крови при помощи самостоятельно сконструированной и доработанной аппаратуры[145].

Научные работы, проекты и программы этих продлевателей жизни и (мета)физиков бессмертия сопровождались приподнятой риторикой обетований. К ней присоединялся дидактический тон рассуждений о «новом человеке», чье нравственно-биологическое совершенствование подавалось как предпосылка функционирования новой культуры человечества. Лев Троцкий считал, что в будущем можно будет «создать более высокий общественно-биологический тип, если угодно – сверхчеловека»[146].

Проект «бессмертие» дополняется проектом создания Нового Человека. Последнему сопутствуют различные опыты, включая психологические и педагогические эксперименты, в которых решающее теоретико-методологическое значение получил психоанализ. В Москве основываются Русское психоаналитическое общество и Государственный психоаналитический институт. Одну из ведущих ролей, среди прочего благодаря своему влиянию на более молодых психологов Александра Лурию и Льва Выготского, взяла на себя психолог Сабина Шпильрейн[147], защитившая диссертацию под руководством К. Г. Юнга и в 1923 году вернувшаяся в СССР из Швейцарии. Она работала над применением психоаналитических методов к детям в созданных с этой целью детдомах сначала в Москве, затем в Ростове-на-Дону. Однако психоаналитический подход просуществовал недолго[148]. С падением Троцкого, ярого поборника психоанализа, последний был отвергнут и начал «преследоваться». При этом опирающаяся на старые педагогические модели воспитательная методика Антона Макаренко, вовлекшего в свой воспитательный проект беспризорников, малолетних бандитов и проституток, никаких препятствий не встретила. Задействование психологических или психиатрических методов в педагогике было направлено на реализацию антропологических мечтаний о преображении, перерождении, перевоспитании, переплавке, перековке, которые должны произойти под руководством партии[149]. Перековка[150] как проект перевоспитания продержалась до 1930‑х годов. Если в детдомах стремились воспитывать людей нового типа, то программы перековки были предназначены для тех, чей (неправильный) жизненный путь уже начался. В приставках «пре-» и «пере-» заключена суть этих метафор: преображение изначально имеет религиозную окраску, перевоспитание происходит из педагогики, однако переплавка и перековка отсылают к ремесленному труду: человек, будто обрабатываемое изделие, подлежит радикальному изменению; к этим последним обозначениям семантически примыкает и перестройка: перестроены должны быть существующие условия.

Проект Нового Человека (неизбежно) сопровождается проектами, призванными научить его мыслить новыми (космическими) категориями. Концепции иммортализма развивались в тесной теоретической близости к космизму – своего рода спекулятивной космофизике[151], нашедшей выражение в научных трудах и так называемой научной фантастике. Один из провозвестников космонавтики Константин Циолковский (1857–1935) усматривает бессмертие в составляющих человека атомах, которые считает бессмертными носителями сознания. Ученый-самоучка Циолковский, публиковавший свои футурологические концепции в теоретических трудах, а также (в радикальной форме) в жанре научной фантастики, провел ряд экспериментов, убедивших его в возможности покорения космоса при помощи ракет. Одна из последних его публикаций (1935) называется «Наибольшая скорость ракет». Предсказанный им год начала освоения космоса – 1950‑й («Спутник-1» опоздал на семь лет), а первого пилотируемого полета – 2000‑й (Гагарин опередил его в 1961 году). В своих художественных повестях он описывал высадки на Луну, что соответствует приписываемым ему известным словам: «Земля – колыбель человечества, но нельзя вечно оставаться в колыбели»[152]. «Русский космизм» предстает типичным примером изобретенной традиции (invented tradition), созданной еще и с целью обосновать традицию изобретения (tradition of invention). С отсылкой к оккультной традиции раскрывает легендарное ядро российского прославления Циолковского Михаэль Хагемейстер[153].

Эйфория прорыва сообщила импульс и другим научно-фантастическим текстам. Например, прозе Сигизмунда Кржижановского, в чьих «Воспоминаниях о будущем»[154] осуществляется пространственно-временной эксперимент, предпосылками которого служат физико-математические (а по сути философские) рассуждения и создание манипулирующего временем аппарата. Построив такую машину и приведя ее в действие, герой Кржижановского получает возможность доказать свою новаторскую теорию взаимосвязи пространства и времени. Речь о концепции ускоряющего или замедляющего время преобразования, которое до некоторой степени осуществляется в пространстве. С этой целью изобретаются «времярез» и «темпоральный переключатель». Пространственно-временное наложение должно приводить к тому, чтобы «прошедшее и будущее превращались лишь в два тротуара одной улицы, проходящим по которой предоставляется идти и по будущей и по прошедшей стороне – кому как удобнее». По возвращении из своего путешествия сквозь время, забросившего его в пространство будущего и катапультировавшего обратно посредством заднего хода, герой рассказывает о прорыве в преобразованное ускоряющим аппаратом пространство-время: о темпорально-спациальных переживаниях – например, об измеряемом при помощи темпограмм nunc, которое растягивается в вечность (когда в будущем наступает остановка), и о времени, которое внезапно оказывается вне времени. Особенность эксперимента в том, что происходит этот полет, преобразующий время, при помощи надеваемой на голову шапкообразной воронки, делающей невидимыми и человека в ней, и сам аппарат, и в конечном счете совершается только в голове путешественника во времени.

Предусматривает космофизический утопизм и образцовую с точки зрения нового человека общественную форму. Примером может послужить «Красная звезда» Богданова[155] – дореволюционный утопический роман, повествующий об устройстве нового внеземного общества. После революции «Красная звезда» воспринималась как некое обетование, провозвестие спасения. Многие заключенные ГУЛАГа должны были ее знать.

Эти тексты с их доведенными до крайности утопическими идеями и эксперименты заключали в себе научный абсурд. Энергия и кровь не были объектами чисто естественно-научными. И энергия как дальнейшая передача прожитой жизни (или, вернее, неистребимость несущей жизнь энергии), и кровь, которая, циркулируя между двумя организмами, придает их соединению все новую жизненную силу, принадлежат к области неизмеримого. А значит, физико-физиологический эксперимент не мог исключить метафизику. Возвращение мертвых, прием и отдача энергии, обмен кровью – все это взаимосвязанные идеи вечной регенерации. Ответом на требование бессмертия в конечном счете стал пересмотр этого бессмертия: как неугасания, дальнейшей передачи, воскресения. Переосмысляющие пространство и время футурологические концепции тоже вращаются в сфере пока что неизмеримого, проектируя в своих фантазмах существующего в новых измерениях человека.

Упомянутая теоретическая, а в случае с Богдановым и практическая «бурная деятельность» протекала в эпоху, когда депортации были в порядке вещей, свирепствовал «красный террор» и совершались массовые расстрелы. Эти вещи словно бы происходили на разных уровнях, как будто между этими сферами не было никакого контакта.

Рядом с «чистками», приведшими к ликвидации или депортации жизнеспособных (притом способных трудиться на благо культуры, науки, экономики, а впоследствии и армии, «полезных») людей, усилия, вложенные в эти идеи бессмертия и продления жизни, а также в попытки их реализации, кажутся парадоксальными. Впрочем, проекты оптимизации качества жизни советского нового человека тоже утратили официальную поддержку. Некоторые исследователи, проводившие эксперименты по продлению жизни и достижению бессмертия, но также и идейные пропагандисты, мнившие себя провозвестниками нового коммунистического человечества, устранялись: их утопии, нередко преподносившиеся в гиперболизированном виде, обладали несомненным тревожным потенциалом[156].

Так называемая посмертная реабилитация, затронувшая после смерти Сталина многих выдающихся людей из числа жертв ГУЛАГа, тоже парадоксальна (хотя некоторым родственникам погибших она принесла удовлетворение), поскольку опять-таки выражает идею санкционированного государством и бюрократически закрепленного продолжения жизни. Еще один парадокс – сохраняемое тело Ленина – можно наблюдать в московском Мавзолее. Бальзамирование Ленина положило начало культу, первоначально питавшему надежду на его скорое воскрешение[157]. Впоследствии эту надежду, о крахе которой наглядно свидетельствовал едва сдерживаемый распад ленинской мумии[158], сменила вошедшая в ритуальный речевой обиход убежденных коммунистов и помещаемая на плакатах формула «Ленин жил, Ленин жив, Ленин будет жить».

6. Подозрение и арест: Лидия Чуковская

В борьбе с «контрреволюцией» Феликс Дзержинский 5 сентября 1918 года провозглашает «красный террор», методами которого должны стать «устрашение, аресты и уничтожение врагов революции по принципу их классовой принадлежности»[159]. Начертанный на визуально агрессивных плакатах боевой лозунг «Да здравствует красный террор!!», с языковой точки зрения отсылающий к поздравлениям, являл собой мощный, побуждающий к действию призыв. «Железн[ая] цепь террора» как «абстрактного движения», которой тоталитаризм «сковал отдельных людей в единое человечество», – столь образное описание дает этому процессу Ханна Арендт, схватывая исходный момент как жестокости, так и иррациональности[160].

Ил. 15. Петроград: «Смерть буржуазии и ее прихвостням. Да здравствует красный террор!!»

В дальнейшем «враги революции» упоминаются снова и снова: это «дворяне, помещики, офицеры, священники, кулаки, казаки, ученые, промышленники». Затем лаконичнее: капиталисты, эксплуататоры. Стигматизация отдельных людей на основании принадлежности к какому-либо классу или слою, определенной профессиональной или этнической группе получает далеко идущие последствия ввиду их моральной оценки как врагов народа, контрреволюционеров, вредителей.

При Сталине сюда добавляется еще одно обозначение – «троцкист». Для Сталина троцкизм вобрал в себя все «опасности» для революции:

Троцкизм – наиболее опасная агентура буржуазии в рабочем движении, разновидность меньшевизма, объединившая в борьбе против революционного пролетариата самые контрреволюционные и двурушнические элементы[161].

Именно эти обозначения (под которыми подразумевалась причастность к таким преступлениям, как шпионаж, заговор, подготовка переворота, покушение на Сталина) были равносильны смертному приговору: они характерны для больших показательных процессов и небывалой волны ликвидаций, в 1937–1938 годах прокатившейся по всему Советскому Союзу. Роберт Конквест попытался описать эти события в книге The Great Terror (1968). Это данное извне определение, напоминающее боевой девиз французской революционной риторики la grande terreur[162], раскрывает абсолютный ужас в контексте исторического изложения – одного из первых посвященных этому предмету. Российские историки переняли это понятие лишь в постсоветский период. Ныне «Большой террор» – общеупотребительный термин для событий тех лет: массовых расстрелов, депортаций, показательных процессов, расширения исправительно-трудовых лагерей.

Действовавшее в советскую эпоху понятие «чистка» (также «большая чистка», «сталинская чистка»), тяготеющее к гигиенической семантике, ясно давало понять, зачем искоренять врагов народа и государства: для поддержания народного тела в чистоте от вредных идей и нерусских слоев населения[163].

Начало Большому террору было положено приказом НКВД № 00447 «Об операции по репрессированию бывших кулаков, уголовников и других антисоветских элементов» от 30 июля 1937 года. К ноябрю 1938‑го на основании этого приказа 390 000 человек было расстреляно и 380 000 отправлено в лагеря, что считается крупнейшей «массовой операцией» Большого террора[164]. (Впервые этот тайный приказ был обнародован в 1992 году в газете «Труд».) К антисоветским элементам причислялись обычные граждане, крестьяне, рабочие, сельское духовенство, уголовники и бывшие члены оппозиционных партий. Это был чрезвычайно подробный, бюрократически структурированный тайный приказ с указанием каждого подлежащего репрессии контингента и имен членов каждой призванной исполнять этот приказ «тройки» – исполнительного органа из трех функционеров, а также с перечислением всех областей, где следует осуществить предписанные меры. По имени организатора и исполнителя программы террора – наркома внутренних дел Николая Ежова события этого периода также называют «ежовщиной».

В постсоветских публикациях для всех карательных мер времен тирании применяется понятие «репрессия»[165]; тем самым принимается официальный, задействованный в бюрократическом контексте термин преступников. Им пользуются как общим понятием для ссылок, приговоров к тюремному заключению, лагерям и расстрелам.

Этот внезапный всплеск террора[166] представляется не решенной в исторической науке проблемой. Российские и зарубежные (прежде всего американские, французские и немецкие) точки зрения, учитывая друг друга, расходятся в вопросе о предполагаемых спусковых крючках. Помимо внутрипартийных (кризис партии, стагнация революционных целей), экономических (огромные проблемы снабжения, приведшие к катастрофическому голоду неслыханного размаха) называются причины, связанные с личностью Сталина: его положение во главе партии, его растущая паранойя.

Йорг Баберовски описывает террор в книге «Красный террор. История сталинизма»:

В 1937 г. жизнь вышла из привычной колеи, и воцарилось чрезвычайное положение. Весь этот апокалиптический театр ужаса был замыслен в центре и там же срежиссирован. Сталин и его подручные контролировали процесс террора, именно они принуждали местные партийные организации и органы безопасности осуществлять экстремистские акции безмерного масштаба. Происходившее в те годы вовсе нельзя свести к прихоти недалеких провинциальных сатрапов, которые навязывали центру свои стратегии уничтожения. Это было дело рук Сталина – ведь для него страдания, которые он причинял другим людям, были не бессмысленной жестокостью, а очистительной грозой[167].

Упомяну и один из составленных «Мемориалом» тезисов о 1937‑м – годе террора:

В осмыслении Большого Террора и, шире, всего опыта советской истории нуждается не только Россия и не только страны, входившие в СССР или в состав «социалистического лагеря». В таком обсуждении нуждаются все страны и народы, все человечество, ибо события Большого Террора наложили отпечаток не только на советскую, но и на всемирную историю. ГУЛАГ, Колыма, Тридцать Седьмой – такие же символы XX века, как Освенцим и Хиросима[168].

Чистки включали в себя масштабные программы переселения, то есть принудительные депортации татар, немцев и других «загрязняющих» этнических групп, что вызвало прямо-таки захлестнувшие советское государство, приведшие его в движение массовые перемещения.

Исходящая от партийной верхушки истерия угрозы охватила политическую и обычную повседневную жизнь. Угроза не только извне, но и изнутри, из рядов партии, привела к развитию всеобъемлющего подозрения в шпионаже, государственной измене, подготовке свержения правительства и покушений. Это одинаково касалось и ничем не примечательных рядовых коммунистов, и видных партийных интеллигентов, верных линии партии идеологов. Распространяемые партией теории заговора, предполагавшие наличие вездесущих врагов, сопровождались требованием преследовать уклон и его первые признаки, а уклонистов арестовывать. Главной фигурой врага – воплощением уклона вообще – был Троцкий. Уклонистов следовало разоблачать, то есть выявлять впавших в ересь троцкизма. Опасность также исходила от всего, что представляло собой некую структуру, систему с определенной автономией, включая армию. Террор против офицеров Красной армии Баберовски уподобляет «кровавому опьянению»; жертвами пыток и расстрелов стали около 10 000 офицеров. Подобное саморазрушение в условиях противостояния с нацистской Германией остается загадкой, к которой обращается, в частности, Василий Гроссман в «Жизни и судьбе», где описывает несколько частных случаев. В глазах Сталина, пишет Баберовски, «любой коммунист <…> потенциально явля[л]ся „скрытым врагом“»[169]. Эта общая подозрительность привела к арестам видных испанских, польских, литовских, немецких и др. коммунистов первого поколения, приехавших в Советский Союз с конструктивными целями. Московская гостиница «Люкс» – место, где останавливались многие из них, включая Карла Штайнера, – постепенно пустела вследствие еженощных облав и увозов[170]. «Притворство», «личина», «маска» стали частыми словами в политическом и повседневном дискурсе. Высказывания такого типа приводит в «Крутом маршруте» Евгения Гинзбург: «Слышали? Петров-то оказался врагом народа! Подумать только – как ловко замаскировался!» (Г 44).

Потенциально маску носил всякий; лояльные партии высказывания были не менее подозрительны, чем сдержанная критика. Любого человека могли в любой момент разоблачить как врага народа. Метафора маски, личины заново появляется в ходе процессов 1950‑х, 1960‑х и 1970‑х годов. Налицо смешанное с удовольствием навязчивое желание изобличать других, особенно совершенно лояльных с виду, обвиняя их в тайных помыслах, недозволенных идеях. Речь об инквизиторском выявлении всего девиантного, диссидентского. «Маска внешне конформного поведения скрывает тайну внутреннего мира своего носителя»[171]. В этих условиях выискивания секретов и притворства широко распространилась социальная практика доноса[172].

В своих «Воспоминаниях»[173] Надежда Мандельштам настойчиво обращается к теме притворства и его взаимного характера: это и притворство стукачей и шпиков, которые прорывались в их квартиру со стихами Осипа Мандельштама на устах, и притворство, при помощи которого ее супруг и она сама пытались уберечься от ареста. Ставшая для них обыденностью жизнь с подосланными шпиками была постоянной игрой в прятки, все участники которой знали, что поставлено на карту. Для всех причастных этот пронизавший повседневную жизнь театр лицемерия означал, что на сцене выступают люди в масках разного цвета. «Замаскированные» шпионы выискивали неподобающие высказывания со стороны тех, кто скрывал свою подрывную натуру. Надежда Мандельштам пишет, что с конца 1920‑х годов они с мужем жили под постоянным надзором и в вечном страхе перед окончательной катастрофой. Случались и перерывы, передышки, когда власти проявляли к выдающемуся поэту некоторую терпимость. Потом поддержку снова прекращали, что вело к полному обнищанию. Когда риск ареста возрос, Мандельштамы решились бежать – то есть перемещаться с места на место, искать пристанища, скрывая свои личности, не называя своих имен, полагаясь на финансовую поддержку друзей (которые в свою очередь скрывали факт дружбы), – но в конце концов арест все-таки последовал. Случилось это в 1937 году. Поведанная Надеждой Мандельштам история о притворстве – и о разоблачении притворства тех, кто разоблачал их притворство, – не закончилась и со смертью Сталина. Надежда Мандельштам создает не только потрясающую биографию мужа, но и глубокую, проницательную интерпретацию сталинской эпохи, когда практики притворства становились самозащитой, а практики разоблачения искренне «верующих» как двурушников – частью социального взаимодействия.

Лидия Чуковская посвятила Большому террору повесть «Софья Петровна» (1939–1940) – первый (и единственный в своем роде) художественный текст об этих событиях. В тамиздате он был опубликован в 1965 году под названием «Опустелый дом», а в Советском Союзе вышел лишь в 1988 году[174].

На примере краха одной «правоверной» коммунистки эта повесть, как никакое другое произведение, показывает контекст чудовищного ослепления, в котором пребывало советское общество конца 1930‑х годов. Мастерство Чуковской в том, что она как аукториальный рассказчик проникает в духовно-нравственный кругозор простой советской гражданки, которая живет в коммунальной квартире, работает машинисткой и наблюдает за чудесным превращением своего сына из пионера в комсомольца, затем студента машиностроительного института и, наконец, преуспевающего молодого инженера. Как бы становясь на место этой все более встревоженной, растерянной женщины, Чуковская изображает, как у нее на работе, в машинописном бюро государственного издательства с машинистками, секретаршами и иерархией начальников, вдруг ни с того ни с сего распространяются подозрения. Все в одночасье меняется. Всеми уважаемого директора арестовывают. Ползут слухи о его предательских поступках, шпионаже, контрреволюционной деятельности; отныне «бывший директор Захаров» именуется «враг народа, злостный бандит, террорист, вредитель» (Ч 87). Кто бы мог подумать такое об этом человеке. «Но ведь и без причины ничего не бывает». Таков поддерживаемый Чуковской горизонт понимания героини, чья твердая вера отличает ее от циников. Очень точно показаны поведенческие реакции на так называемые чистки: смиренная вера в правильность происходящего, холодное дистанцирование от тех, кого это коснулось, или же проявляемая к ним простодушная жалость. Софья Петровна горячо сочувствует растерянной жене одного уважаемого ею врача, которого «увезли». Та на собственном опыте познает методы доносительства и безжалостные отказы, получаемые родными арестованных от ревностных сталинистов.

Лексика, которую будет цитировать Ефим Эткинд в отчете о том, что с ним самим случилось в 1974 году, в этом тексте Чуковской уже развита в полной мере. Чуковская изображает, как атмосфера постепенно начинает меняться. Героиня слышит о все новых арестах – то есть «разоблачениях»; например, ночью задержали одного инженера (политический фон, на который намекает здесь Чуковская, – первый из показательных процессов, так называемое Шахтинское дело 1928 года, когда 53 инженерам были предъявлены обвинения в контрреволюционных преступлениях). Комментируется это так: «<…> он оказался вредителем. А на вид такой приличный – и не узнаешь» (Ч 50). На работе у Софьи Петровны, в машинописном бюро государственного издательства тоже вдруг ни с того ни с сего распространяются подозрения. На примере этого бюрократического учреждения, представляющего систему по принципу pars pro toto, показана страшная угроза гнездящихся всюду подозрений, которые в любой момент могут привести к разоблачению доселе безупречного человека. Доносительство из страха самому стать жертвой, доносительство ради получения желанной должности свидетельствуют о моральном разложении. Софья Петровна наблюдает один такой случай – но ей все еще недостает «проницательности». Самая бездарная и вообще «малограмотна[я]» машинистка доносит на молодую, матерински опекаемую Софьей, «самую быстр[ую], самую грамотн[ую] и аккуратн[ую]», которая однажды допускает опечатку. Эту ошибку выставляют симптомом: происходит собрание – еще один «обычай», реализацию которого Чуковская изображает здесь на начальном этапе. На подобных собраниях обсуждается моральная несостоятельность людей, навлекших на себя тень подозрения. Все члены коллектива (в данном случае издательства) могут и должны высказаться о «подозреваемом». Для спасения собственной шкуры риторически вырабатывается – Чуковская показывает и это – язык безудержного осуждения, сочетающегося с изъявлением преданности Сталину. К ошибке, которую допустила обвиняемая образцовая машинистка, к тому же происходящая не из рабочего класса, присоединяется подлость: фальсификация опечатки. Эта машинистка, в остальном безукоризненная, напечатала ы вместо а в словосочетании «Красная Армия» – «Крысная» (что ничего не означает, просто ошибочно). Описку превращают в западню: ведь из «Крысной» получается «Крысиная», что расценивается как преступное поношение славной армии. Увольнение машинистки из бюро самоочевидно. Ее место достается некомпетентной стукачке. Доводы о неправильном истолковании ошибки не принимаются и не приветствуются.

Чуковская показывает этот неумолимый механизм обвинений в преступлениях, который погубил сотни тысяч людей. В случае с подопечной Софьи Петровны единственный выход – самоубийство. Известие об аресте сына – недавно получившего премию молодого инженера, чьей фотографией она любовалась в «Правде», – Софья Петровна, все еще находясь во власти ослепления, принимает за ошибку, которую надеется вскоре исправить: «недоразумение <…> надо перетерпеть» (Ч 97). Она уходит из бюро, чтобы полностью посвятить себя этой задаче. Теперь она познает искусство и пытку ожидания: отстаивает многочасовые очереди в различных ведомствах, чтобы изложить свое дело (ее выслушивают, но ничего не предпринимают), стоит перед тюрьмой, где, как она предполагает, держат сына, у нее не принимают передачу, и она убеждается, что у бесчисленных других жен и матерей дела обстоят точно так же. Она слышит о расстрелах и о том, что в случае с арестами «по ошибке» никто ничего не исправляет и не объясняет. Звучит понятие «репрессированные» (Ч 117). За год она так ничего и не узнает ни о местонахождении сына, ни о сути обвинения. Подруга по несчастью предупреждает о возможности осуждения по делу о контрреволюционной организации, что карается по статье 58, параграф 11. О подобном она слышит впервые, это не вписывается в ее картину мира. Узнав об освобождениях, она, преисполнившись уверенности в возвращении сына, всюду сообщает эту радостную весть и принимает поздравления. Ее охватывает бредовое состояние, в котором она предается мечтам о будущем сына (карьерный рост, отдых в Крыму, помолвка). Она запасает продукты, шьет одежду. В этих эпизодах бреда Чуковская использует прием несобственно-прямой речи. Ее героиня получает доставленное не почтальоном, явно миновавшее цензуру письмо от сына, в котором тот пишет об аресте, пытках, вырванном признании в контрреволюционной деятельности и просит ее о помощи: она должна подать заявление по его делу и опровергнуть выдвинутые против него обвинения. Завершается письмо мольбой поторопиться, «потому что здесь недолго можно прожить» (Ч 134). Испуганная упоминанием пыток, она сжигает письмо. Последнее предложение звучит так: «Ольга Петровна (в первой редакции героиня носит другое имя. – Примеч. пер.) бросила огонь на пол и растоптала ногой» (Ч 137).

В этом тексте Чуковская, чей второй муж, физик и писатель Матвей Бронштейн, был расстрелян в 1938 году, собрала все моменты Большого террора и, последовательно соблюдая перспективу простодушной среднестатистической советской гражданки, проиллюстрировала чудовищность происходящего, причем через все эти возникающие тени подозрений, разоблачения, аресты, приговоры пролегает линия нарастающего напряжения, в которой прослеживается некая гнетущая логика. Эта концентрированная небольшая повесть, написанная пострадавшим человеком, – великий текст о терроре[175].

7. Театр процесса и желание признаться: Артур Кёстлер

Быть обвиненным в троцкистском уклоне, в притворстве и получить клеймо врага народа означало погибнуть. Общественность потрясало «разоблачение» обвиняемых из числа видных деятелей: «раскрыты чудовищные преступления», партия и правительство проявили бдительность и сумели предотвратить беду. Примерно так надлежало передавать суть этих процессов, кульминацией которых становилось признание обвиняемыми своей вины. Речь шла о самоочищении общества, причем важную роль играло устранение любых остатков троцкистского уклона. Троцкий был не только врагом государства номер один, но и «сатаной», а самообвинение в троцкистской ереси и выраженное желание покаяться равнялись некоему самоэкзорцизму. В «Терроре и мечте» Шлёгель описывает первый процесс по обвинению в троцкизме над Львом Каменевым и Григорием Зиновьевым[176], с его театральностью и риторикой, посвящая отдельный очерк личности и характеру прокурора СССР и государственного обвинителя Андрея Вышинского.

Показательные процессы являлись не столько юридической процедурой, сколько событиями, предназначенными для средств массовой информации. Сама риторика свидетельствует о том, что в данном случае задача заключалась не в поиске истины и справедливом наказании[177].

Шлёгель подкрепляет это цитатой из отчета о заседании. Речь о примитивном риторическом трюке, при помощи которого Вышинский высмеивает обвиняемых и дурачит легковерных: он говорит об абсурдности сделанных признаний, чтобы подчеркнуть чудовищность признанных преступлений. Эти преступления – таков его аргумент – можно было бы счесть чем-то фантастическим, вымышленным, надуманным, однако же совершенные преступления именно таковы. Ему и посвященным был ясен двойной смысл этой речи о фантастическом содержании признаний. Вышинский, кстати, придерживался мнения об относительности истины вообще, об отсутствии истины абсолютной и, соответственно, о необязательности доказательств для вынесения обвинительного приговора. Шлёгель убедительно раскрыл извращенность языка этого прокурора и обвинителя. На процессе над Бухариным особую роль опять-таки играл Вышинский – верховный из ведших дело судей, который не знал себе равных по части фантастичности пунктов обвинения. Шлёгель называет его «теоретик[ом] заговора», умевшим риторическими средствами «вызвать страх и замешательство», видя в нем «великолепн[ого] рассказчик[а] и режиссер[а] уголовных дел»[178].

Контрреволюционная деятельность, о которой становится известно в зале суда, достигает апогея в выдуманном Вышинским сценарии (непременно содержащем и какие-нибудь фактические основания), как правило – спланированного покушения. Отчет о rencontres обвиняемых с видными иностранцами, работающими на силы, заинтересованные в свержении советской власти, упоминание мест их встреч (заграничных гостиниц, кафе, вокзалов) усиливает напряжение. Но всегда должен присутствовать и осведомитель, третье лицо, или же собеседником выступает agent provocateur.

Пункты обвинения в деле Каменева – Зиновьева – соучастие в убийстве Сергея Кирова (видного партийного функционера и соратника Сталина) и причастность к заговорам против государства и партии. Решающую роль играет разоблачение обвиняемых как «двурушников». Этим понятием, пусть и не указывающим на преступные деяния как таковые, обозначается моральное разложение обвиняемых in toto.

Образ «двурушника», фигурировавший на авансцене в показательном процессе 1936 г., подразумевал тех, кто внешне отказался от своей оппозиционности, чтобы снова быть принятым в партию, но в действительности остался верен своим старым оппозиционным взглядам[179].

Юрий Мурашов углубляет этот аспект отсылкой к сочинениям Зиновьева и Каменева времен их политической активности, привлекшим внимание Вышинского[180]. То есть наблюдается странный сдвиг от преступных деяний к заблуждениям, выявленным при чтении их текстов: речь опять-таки о лицемерии, двурушничестве. Тексты обвиняемых были в буквальном смысле «разоблачены», вскрыты их подлинные политические мотивы. Раскрытие кампании притворства явилось шоком для общественности, которую немедленно обо всем извещала пресса. Разоблачение политических вождей, которые считались безупречными, породило волнения. Вышинский целенаправленно нагнетал некую истерию на тему угрозы для страны. О том, что ему удалось вызвать соответствующую стойкую реакцию, свидетельствовали возмущение и ужас, выражаемые в ежедневно публикуемых «Известиями» на протяжении судебного процесса письмах[181], а также манифестации с требованиями смерти для обвиняемых. Поскольку на первом плане находились устная речь и голос[182], то письменное слово представало чем-то подозрительным, тем более что для публики на процессе оно как «деяние» оставалось невидимым, то есть скрытым. Далее из «обманных маневров» обвиняемых делался вывод, что «они превзошли все представления о вероломстве, коварстве, обмане, измене, предательстве»[183]. Двурушничество как раскрываемая в обвинении угроза требовало интерпретации, предоставить которую ошарашенной публике мог лишь непререкаемый авторитет Вышинский. Он, срыватель масок, выступал спасителем, который противостоит двурушнику, вероломно злоупотребившему доверием партии и всего народа.

В связи с признаниями возникает логическая проблема: ввиду очевидной надежды на самооговор как способ спастись они могли рассматриваться как притворные и ничего не говорили об истинных убеждениях (двурушник признает себя двурушником)[184]; с другой стороны – именно на этих признаниях основывался обвинительный приговор, ведь они доказывали вину уклонистов перед всем миром и воспринимались, если следовать логике процессов, всерьез. Судебный театр был театром лицемерия для всех участников[185].

Шлёгель, также прослеживающий историю процессов 1920‑х годов, обращает внимание на один аспект, который предвосхищает обескураживающие признания вины на показательных процессах 1936–1937 годов:

Готовность воспринять критику со стороны окружающих, подвергнуться общественному обсуждению создала такое коммуникационное пространство, в котором собственное поведение рассматривалось глазами других и другими же комментировалось. Так возникла не лишенная некоторой курьезности изначальная сцена, которая представляет собой основу исправления и самоисправления[186].

Уже на процессах 1928 года обвиняемые признавали совершённые ошибки и обещали исправиться. Изучив соответствующие документы, Солженицын прокомментировал ход процесса на основе имеющихся материалов и проанализировал риторику обвинения и признаний. Он прослеживает введение (допустимого с языковой точки зрения) неологизма «вредительство», который превращается в юридический термин для обозначения состава преступления, повлекшего за собой массовые обвинительные приговоры. Печально известное дело так называемой инженерной организации тоже стало объектом его исследовательского внимания. По опубликованным материалам дела он прослеживает риторику обвинения, роль председателя Вышинского (на тот момент еще ректора 1‑го МГУ) и главного обвинителя Крыленко. Затем рассматривается «процесс Промпартии» (25.11–7.12.1930) (СА I 349–351). Вышинский снова выступает председателем, а Крыленко – главным обвинителем, и снова он резюмирует их коварную риторику. Основную часть, однако, составляет процесс без «уличающих документов», опирающийся на чистые самооговоры. О ходе процесса, выступлениях Вышинского и Крыленко, ответах восьми обвиняемых, которые предстали перед судом за всю Промпартию, он мог прочесть в опубликованных материалах (Процесс «Промпартии». М., 1931). Ход процесса он передает как очевидец и слушатель, по материалам дела цитируя самооговоры подсудимых, всячески стремящихся представить и обозначить свою вину как «вредительство» (СА I 366–367). Солженицын перечисляет преступления, в которых они признают себя виновными, и напрямую апеллирует к читателю, побуждая его оценить абсурдность этой игры участников процесса в вопросы и ответы и убедиться в гротескности так называемых разоблачений (вымышленных преступлений поразительного размаха), причем ему важно подчеркнуть театральность разбирательств, в ходе которых обвиняемые должны были наизусть произносить сочиненные ими же признания. Что касается сообщаемых сведений, то рассказ Солженицына кажется до того верным, что возникает впечатление, будто соответствующая статья Большой российской энциклопедии (1991) могла на него опираться. Солженицын потому так подробно реконструировал этот процесс, что видел в нем модель для больших показательных процессов 1936–1938 годов[187].

Шлёгель тоже считает, что сделанные на этих процессах признания вины выступили в роли образцов. На более поздних процессах обвиняемые принадлежали к высшим политическим кругам, то были незаменимые участники политического строительства страны. Чтобы добиться их публичного падения, требовалось сфабриковать сценарии преступлений, чья гнусность должна была возмутить народ рабочих и крестьян. Опираясь на судебный отчет, Шлёгель прослеживает обвинительную риторику Вышинского, суть которой – показать крайнюю опасность, в которую повергли страну террористические действия контрреволюционеров, то есть Троцкого, Зиновьева и Каменева. Картина, представленная Вышинским взволнованной, надо думать, публике, охватывает все мыслимые угрозы, исходившие от тех, кто теперь предстал перед судом. Приведу один пассаж, который цитирует Шлёгель:

В мрачном подполье Троцкий, Зиновьев и Каменев бросают подлый призыв: убрать, убить! Начинает работать подпольная машина, оттачиваются ножи, заряжаются револьверы, снаряжаются бомбы, пишутся и фабрикуются фальшивые документы, завязываются тайные связи с германской политической полицией, расставляются посты, тренируются в стрельбе, наконец стреляют и убивают. Вот в чем главное! Контрреволюционеры не только мечтают о терроре, не только строят планы террористического заговора или террористического покушения, не только подготовляются к этим злодейским преступлениям, но осуществляют их, стреляют и убивают! Каменев признает, что он «применял все средства борьбы, открытую политическую дискуссию, попытки внедриться на фабрики и заводы, нелегальные призывы, нелегальные типографии, обман партии, улицу и организацию уличных демонстраций, заговор и, наконец, террор»[188].

Чрезмерности заявлений Вышинского соответствует чрезмерность признаний вины, чья непостижимость вызвала до сих пор не схлынувшую волну интерпретаций после того, как о процессах 1936–1937 годов стало известно за границей. Особенно процесс над Бухариным в 1937 году (обвинение, судебное разбирательство и шокирующее признание обвиняемого) стал предметом принципиальных политических споров.

Уже в 1940‑е годы появился один литературный текст об этих процессах, предвосхитивший многие истолкования: роман Артура Кёстлера «Слепящая тьма» (Darkness at Noon), причисляемый к великим политическим романам XX века[189]. На вопрос о том, может ли автор этого романа с ключом считаться свидетелем или жертвой, в обоих случаях можно косвенно дать утвердительный ответ. В 1932 году Кёстлер, член КПГ с 1931 года, едет в Советский Союз, где участвует (в Ашхабаде) в одном из первых показательных процессов. Во время этого путешествия он лично знакомится с Карлом Радеком и Николаем Бухариным. В 1938 году выходит из партии из‑за инсценированных против, в частности, двух этих видных партийцев показательных процессов. Жертвой он становится в 1938 году, когда арестовывается как выполняющий задание Коминтерна корреспондент британской «Ньюз Кроникл» во время гражданской войны в Испании и приговаривается к смерти. Проведя несколько месяцев в камере смертников в ожидании исполнения приговора, он получает свободу благодаря британскому вмешательству, затем попадает во французский лагерь для интернированных. После капитуляции Франции бежит от немцев в Англию, где вновь попадает в лагерь для интернированных. Свидетельское знание, привезенное им из Советского Союза, и полученный в тюрьмах, прежде всего в испанской камере смертников, опыт жертвы позволяют рассматривать этот роман, чьи вымышленные составляющие легко возвести к фактам, в этом контексте.

Главный герой Кёстлера Рубашов принадлежит к тому типу современного героя, чье восприятие себя и других проникнуто необычной (для партийного человека) «чувствительностью». Сочетая аукториальный способ повествования с несобственно-прямой речью, Кёстлер заставляет Рубашова «поэтически» комментировать свое физическое, психическое и моральное состояние, что создает фон для диалога героя с самим собой, в ходе которого он противостоит себе как «ты». Кёстлер создает для Рубашова двойника и противника, который хоть и изображается со стороны, однако благодаря способности Рубашова «думать от лица противника» включается в его внутреннее поле зрения. Многочасовой спор о морали и партийной логике между Рубашовым и его двойником Ивановым, несомненно составляющий одну из вершин романа, подготавливает героя к тому, чтобы сделать угодное партии признание. В тесной камере, где терзаемый дурнотой и мучительной зубной болью Рубашов беспрерывно ходит туда-сюда, а его оппонент, приканчивая бутылку коньяку, напоминает ему о партийной логике и убеждает принять ее, Кёстлер создает «литературную» ситуацию разговора, в котором цитируется диалектика Достоевского об оправданном преступлении и о нравственности. Раскольников служит обоим противникам своего рода образцовой фигурой. Но этим дело не исчерпывается. Две инстанции, вводимые в игру Ивановым, Сатана и Бог, отсылают еще к одному сценарию – спору Ивана Карамазова с Великим инквизитором в «Братьях Карамазовых». В этой ночной дискуссии между двумя старыми товарищами по партии с опытом революции и войны за плечами Кёстлеру удается не только сформулировать конфликт между партийной моралью (в духе Макиавелли) и моралью индивидуальной, но и наглядно представить одну из двух возможных позиций. Она обретает форму в монологе Рубашова, который с настойчивой горячностью составляет перечень негативных последствий роковой ошибки развития, демонстрирующий извращение революционных идеалов. На требование Ивановым последовательности вместо «революционного дилетантизма» он возражает:

Настолько последовательны, <…> что во имя справедливого раздела земли сознательно обрекли на голодную смерть около пяти миллионов крестьян, – и это только за один год, когда обобществлялись крестьянские хозяйства. Настолько последовательны, что, освобождая трудящихся от оков современного индустриального гнета, заслали в глухоманные восточные леса и на страшные рудники арктического севера около десяти миллионов человек, причем создали им такие условия, по сравнению с которыми жизнь галерников показалась бы самым настоящим раем. Настолько последовательны, что в теоретических спорах конечным доводом у нас является смерть, – будь то разговор о подводных лодках, искусственных удобрениях или линии Партии, которая проводится в Индокитае. <…> У нас гигантская Политическая полиция с научно разработанной системой пыток, а всеобщее доносительство стало нормой (К 123–124).

Диалектика этого словесного поединка требует холодного ответа Иванова, который основывает свою аргументацию на логике целесообразности используемых средств, отвергая противоположную позицию как сентиментальную, даже слезливую.

Этот разговор в камере Кёстлер риторически оформляет так, что в нем слышатся провокация, подтасовка, ирония, но и подспудное согласие с теми или иными доводами оппонента, некая запутанная диалогичность, при которой высказывания Иванова перекликаются с возражениями Рубашова. Как бы то ни было, в одиноком разговоре с самим собой Рубашов сформулировал противоположные позиции и сопоставил их друг с другом. Речь неоднократно заходит о строгой логике, о мыслительном долге, которые нельзя нарушать. Партийные доводы против личной совести – вот главный предмет этого ночного диалога в камере.

Портрет главного отрицательного персонажа, а в конечном счете и палача Кёстлер опять-таки дает глазами своего героя. Это портрет Глеткина – второго комиссара; непоколебимо приверженный своей идеологической позиции и полный жестокой решимости сломить «врага Партии», корифея старшего революционного поколения, он работает методами, которые у Кёстлера, пожалуй, впервые названы своими именами: ночные допросы, лишение сна, унижения, побои, угрозы, воздействие ослепляющей лампой. Глеткин предстает в отутюженной форме, «перетянутый скрипучими ремнями», с широким шрамом на голом черепе, с бедной мимикой; это ночной труженик и аскет.

Драматическим апогеем тюремных событий служит одна сцена, наблюдаемая Рубашовым из камеры: здесь Кёстлер использует сильные, аффектированные приемы, делающие ставку на напряжение, ужас, шок. О подозрении, что осужденного ведут на казнь, сообщает перестукивание между камерами, в котором участвует, принимая сигнал и передавая его дальше, и Рубашов. В глазок он видит, что мимо волокут товарища (который всегда чтил его), в чьем «хнычащем „у-а-о“» перед дверью его камеры угадывается фамилия Рубашова. В соответствии с кёстлеровской поэтикой дистанцирования наблюдающий эту жестокую сцену Рубашов видит в ней стратегию, рассчитанную на то, чтобы сломить его дух, и иронически комментирует это в разговоре с Ивановым. Тот говорит, что пустить зловещую процессию мимо камеры Рубашова – затея Глеткина. Этот чрезвычайно насыщенный эпизод, которому акустические и визуальные детали придают некое сценическое качество, можно было бы описать как образчик литературы ужасов; «интонируемый» при помощи нарастающих шумов (стука мисок, которым сопровождают процесс узники из соседних камер, волочения ног уводимого на казнь, его стенаний, неумолимой поступи охранников) и обладающий ввиду суженности обзора чертами жуткого (поле зрения ограничено смотровым глазком, где мельком появляется истерзанный пытками полуживой человек) ужас сближается с horror and terror в духе эстетики gothic novel Анны Радклиф.

В камере Рубашов ведет своеобразный дневник, помимо прочего содержащий честолюбивые наброски политико-философского содержания. Здесь Кёстлер наделяет своего героя чертами Бухарина[190]. Говорится в дневнике, в частности, об оппозиции между общностью и личностью, между «мы» и «я». Его восприятие «я» как некоей «неодушевленной, грамматической оболочки» неизбежно влечет за собой попытки разобраться в самом себе, а с ними и чувство вины. Именно к этой грамматической оболочке, «я», он в конечном счете возвращается (выстукивая это слово соответствующим стуком по стене, отделяющей его камеру от соседней). Таково успешное завершение поисков идентичности накануне казни, на которую его ведут почти вслепую (пенсне, выступающее устойчивым мотивом характеристики интеллектуала, разбивается при спуске в расстрельный подвал). Кёстлер расставляет нужные ему акценты, наглядно изображая обстановку тюрьмы и камер и инсценируя драматические инциденты, однако также знакомя читателя с аргументацией Рубашова в его передаваемых при помощи несобственно-прямой речи диалогах с самим собой. В изображении пытки (лишения сна), которой подвергает его с целью добиться признания ведущий допросы следователь Глеткин, отражено столкновение революционных идеалов двух поколений. Противниками выступают прославленный герой первого поколения, один из теоретиков революции, сопровождавший и определявший первые ее шаги, – и бескомпромиссный представитель второго поколения Глеткин, радикально отвергающий такое мышление, которое допускает «за» и «против», в пользу единообразной логики. И теперь последний с корректной беспощадностью требует подписи под совместно сфабрикованным ими признанием, главный пункт которого – подстрекательство к отравлению Сталина – основан на чистой фикции, о чем известно обоим.

Некурящий Глеткин, этот догматически косный сторонник линии партии с ее установкой выдать предполагаемое преступление за действительное, человек, на чьи необразованность и позднее овладение грамотой указывает рассказчик, и курящий нервный мыслитель в пенсне работают над текстом обвинения ожесточенно, до изнеможения.

Противники заключают между собой некий «негласный договор», согласно которому

Глеткин должен был обосновывать всякий пункт обвинения рубашовскими идеями – хотя бы исключительно теоретическими, – а сделав это, имел право домысливать недостающие подробности или, как сформулировал для себя Рубашов, перековывать несуразицы следствия в звенья логической цепи. Они бессознательно выработали четкие правила игры и считали, что поступки, которые Рубашов должен был совершить, следуя логике своих теоретических рассуждений, действительно совершены; они потеряли представление о границах вымысла и реальности, о разнице между логическими конструкциями и фактами бытия (К 167).

Посредством легких пыток, например усиливая яркость лампы к огромному раздражению лишаемого сна Рубашова, Глеткин сумел выйти победителем в спорных случаях. Принципиально важен тот факт, что Глеткин пытается сломить допрашиваемую жертву при помощи цитат из ее же дневника:

– Одно место в ваших записях произвело на меня сильное впечатление, – сказал он. – Вы говорите: «Я жил и действовал по нашим законам… Если я был прав, мне не о чем сожалеть; если неправ, меня ждет расплата».

И далее:

Вы были неправы, и вас ждет расплата, товарищ Рубашов. Партия обещает вам только одно – после окончательной победы, когда это не сможет принести вреда, секретные документы будут опубликованы. Тогда весь мир узнает, что легло в основу того Процесса – или того балагана, как вы его называете, – в котором вы участвовали по велению Истории (К 178).

Пожалуй, в конце концов не столько перспектива будущего обнародования протоколов допроса, эта циничная ссылка на содержащие правду о случившемся документы, сколько аргумент Глеткина о необходимости признания в интересах партии становится для сомневающегося и мыслящего парадоксами Рубашова руководством к действию.

Изображая публичный процесс, на котором Рубашов предстает кающимся партийцем, Кёстлер отказывается от несобственно-прямой речи и конструирует внешнюю перспективу: молодая представительница глеткинского поколения по имени Вера, с непримиримым догматизмом требующая, как чего-то самоочевидного, смерти для подсудимого, читает своему отцу газетный отчет о суде. Отец, приверженец Рубашова со времен войны и борьбы, а также прилежный читатель Библии, уподобляет этот процесс сцене перед Понтием Пилатом[191]. Зачитанный вслух отчет содержит беспощадное описание показательного процесса, чья кульминация – откровенно избыточный самооговор Рубашова:

Граждане Судьи, я хочу рассказать, почему я капитулировал перед следственными органами и чем объясняется моя откровенность на этом публичном судебном процессе. Мой рассказ продемонстрирует массам, что малейшее отклонение от партийного курса оборачивается предательством интересов Революции. Каждый этап фракционной борьбы был шагом на этом гибельном пути. Так пусть же моя чистосердечная исповедь послужит уроком для тех партийцев, которые не отказались от внутренних сомнений в абсолютной верности партийного курса и объективной правоте руководителя Партии. Я покрыл себя позором, втоптал в прах, и вот сейчас, у порога смерти, повествую о страшном пути предателя, чтобы предупредить народные массы… (К 181)

Безжалостно цитируется по тому же источнику последнее слово Рубашова:

Я вел объективно преступную борьбу – и вот, должен умереть как преступник. Если партиец уходит из жизни, не примиренный с Партией, с революционным Движением, то его смерть не приносит пользы. Поэтому я преклоняю колена перед партийными массами страны и мира (К 186).

По пути на расстрел Рубашов повторяет эту последнюю фразу. Кёстлер вкладывает ее в уста своего героя как «подлинные слова Бухарина». В случае Рубашова они таят в себе амбивалентность, заключающуюся в напряжении между религиозно окрашенным мотивом верности партии и признанием вины перед обманутыми массами. Здесь опять-таки угадывается фигура Раскольникова. (Раскольников прилюдно кается на площади после своего кровавого деяния с идейной подоплекой – убийства старухи-процентщицы и ее сестры.)

Последние размышления Рубашова в камере незадолго до расстрела вновь обращаются к идее революции и ее краху, переходя от времен обетования ко временам роковых ошибок:

Сорок лет он гнал их [массы] через пустыню, не скупясь на угрозы, посулы и обеты. Так где же она – Земля Обетованная? <…> Он, Николай Залманович Рубашов, не был допущен на вершину горы – умирая, он видел лишь пустынную тьму (К 196).

В свете этого прозрения его падение на колени перед народом по сути было бы признанием вины – не в том смысле, который вложило сюда обвинение, а в смысле осознания того, что представляемая им идеология оказалась ложной.

О казни Рубашова Кёстлер рассказывает с точки зрения самого Рубашова. Как и разговоры с самим собой в камере, нередко оформленные в виде несобственно-прямой речи, его самоощущение – его последние ощущения – передает не аукториальный рассказчик:

Удар в затылок оборвал его мысли. Он готовился к этому – но подготовиться не успел. Он почувствовал, что у него подгибаются колени и его разворачивает лицом к охраннику. Какая театральщина, подумалось ему, и ведь я совершенно ничего не чувствую (К 196).

И далее:

Над ним склонилась бесформенная фигура, и он почувствовал запах кожи. Но что это за форма? И во имя чего поднят вороненый ствол пистолета? (К 196)

Во имя чего или кого, спрашивает Кёстлер: Партии или Первого? В тексте раз за разом появляется портрет Сталина – Первого; даже теперь, перед казнью, Рубашову кажется, будто он его видит, – или это портрет другого, «с насмешливо циничными глазами», или того, что «со стеклянным взглядом»? Сталин предстает почти полностью анонимным, Первым, некоей неоспоримой мифической силой. А оба других – его приспешники: с одной стороны, всевидящие, с другой – слепо верующие. Ироничного Иванова, по словам рассказчика, после долгой беседы с Рубашовым арестовали пьяного и ликвидировали; Глеткин – вот подлинная исполнительная инстанция. Эта неумолимая инстанция поддерживает систему.

Смерть Рубашова поэтична:

Он дернулся от сокрушительного удара в ухо. На мгновение тьма сделалась безмолвной. Потом послышался плеск океана. Набежавшая волна – тихий вздох вечности – подняла его и неспешно покатилась дальше (К 216).

Это единственная подобная метафора, которую Кёстлер счел нужным использовать.

Кёстлер работает с лейтмотивами, возникающими в сознании его героя или определяющими повествовательный дискурс. К ним добавляются образные ассоциации, эстетические впечатления, воспоминания о том или ином настроении, при помощи которых Кёстлер оживляет своего Рубашова: всплывающая в памяти «Пьета», которую он видел в одном северогерманском городе, скрипучие ремни Глеткина, протирание пенсне о рукав, мучительная зубная боль, «океаническое чувство». Кроме того, образ персонажа углубляется при помощи ретроспективных эпизодов его активной жизни в качестве разъезжающего по Западной Европе советского дипломата (тоже бухаринские черты). Эти флешбэки включают осознание своей доли вины, во-первых, в гибели молодого немецкого партийца Малютки Леви, чью критику партийного руководства и требование придерживаться обговоренных принципов он отвергает, что приводит к самоубийству Леви, во-вторых, в расстреле любовницы – секретаря-стенографистки Рубашова, который он не попытался предотвратить. Возникает в этих воспоминаниях и встреча со старым коммунистом Кифером «на квартире» у Рубашова в Б. (Берлине); они ведут опасные разговоры, содержащие критику системы. Об этом он вспоминает, когда, находясь под следствием, сталкивается в тюрьме с его сыном – ныне доносчиком, который подробно пересказывает ту беседу. Рубашов и может, и готов подтвердить факт встречи в названном месте, однако не заговорщические речи, в которых якобы подстрекал молодого человека отравить Сталина. Эту сцену оговора, который оборачивается осуждением на смерть и для добровольно клевещущего из страха за свою жизнь свидетеля, Кёстлер тоже представляет как неотъемлемую часть процедуры допроса и признания[192]. Ретроспекции, лейтмотивы, образные ассоциации, использование уже упомянутых стратегий внутреннего монолога и несобственно-прямой речи, нарастающее повествовательное напряжение, достигающее кульминации в сценах допросов и самого суда, о ходе которого рассказывается через призму газетного отчета, – все это способствовало признанию «Слепящей тьмы» великим политическим романом XX века. В послесловии 1960 года Кёстлер подчеркивает подлинность легших в основу романа фактов: «За основу ретроспективных эпизодов <…> я взял действительные случаи, разумеется, несколько обработав их» («Вместо послесловия», К 201). Он указывает, что герой его «по внешности и характеру – синтез Троцкого с Радеком», тогда как «по складу ума» списан с Бухарина. Поэтому Рубашов предстает персонажем «с ключом», а кроме того, фигурой образцовой.

Своей историей Рубашова Кёстлер выдвигает тезис внутренней обоснованности этого саморазрушения партии и парадоксального поведения обвиняемого (обвиняемых). Впоследствии тезис этот возвели, как сказано в авторском послесловии к книге, в так называемую рубашовскую версию объяснения подобных признаний, приведшую к полемике, в которой сам он не участвовал. Не делал он и дальнейших попыток уточнения. В автобиографии «Незримые письмена» (Die Geheimschrift) он ссылается на уже упоминавшийся отчет высокопоставленного офицера, бывшего шефа европейской резидентуры НКВД Вальтера Кривицкого, опубликованный под названием «Я был агентом Сталина» (I Was Stalin’s Agent, 1939). Кривицкий, который в 1937 году отказался возвращаться в СССР, рассказывает о методах допроса и выбивания признаний, подробно излагая случай старого (с 1905 года) заслуженного большевика-партийца Сергея Мрачковского, который, как никто другой из обвиняемых, отказывался признаваться в контрреволюционных преступлениях и которого «понимающий» следователь сумел убедить в том, что единственный способ противостоять недовольству масс – оказать последнюю услугу партии во главе со Сталиным, единственным человеком, способным ею руководить. Этой последней возможной для оппозиционеров услугой партии было очернить оппозицию как таковую и взять на себя самые тяжкие грехи. Объявить себя преступником также значило бросить обвинение оппозиции как враждебной народу, пагубной, отрицательной силе. Пребывающей в глубоком кризисе партии это позволяло выставить себя жертвой оппозиции, а также истинной властью, за которую следует держаться. В рассказе Кривицкого, в свою очередь опирающемся на рассказ Слуцкого, которому поручено было вести допрос и который впоследствии покончил с собой, утверждается, что именно такой тип аргументации («последняя услуга партии») позволял «сломить» самых стойких защитников своей позиции в ходе длительных допросов.

Процитированная Кёстлером глава «Почему они признавались» из многое проясняющей книги этого видного политического перебежчика[193], якобы покончившего с собой в США, в 1939 году заинтересовала политически неравнодушную общественность столь же мало, сколь и его ликвидация. Вот этот отрывок:

Каким образом были получены эти признания? <…> Ошеломленный мир наблюдал, как создатели Советского государства бичевали себя за преступления, которые не могли совершить и которые были очевидной, фантастической ложью. Вопрос, почему они каялись, все еще интригует западный мир. Однако этот факт никогда не был загадкой для тех из нас, кто работал внутри аппарата Сталина.

Хотя факторов, повлиявших на то, что эти люди выступили на суде со своими признаниями, было несколько, главное, что заставило их каяться, была искренняя убежденность, что этим они оказывают последнюю возможную для них услугу партии и революции. Они принесли в жертву и свою честь, и свою жизнь ради защиты ненавистного им режима Сталина, потому что он давал им слабую надежду, что светлое будущее, которому они посвятили свою молодость, все же наступит[194].

Кёстлер подчеркивает, что лишь много позже прочитал рассказ Кривицкого, вышедший во время работы над «Слепящей тьмой», и увидел в нем подтверждение своей «рубашовской версии». Задним числом он находит целый ряд совпадений, позволяющих соотнести Слуцкого с Ивановым, а Мрачковского – с Рубашовым, и сталкивается с тем же типом аргументации, который мог действовать только на старых большевиков, людей первого поколения, послушных чувству долга. Это не относится к другим случаям, когда признания добывались физическими пытками или когда обвиняемые готовы были подписать какое угодно признание в надежде на то, что их самих или их семью пощадят.

Подтверждение своего тезиса Кёстлер видит и в процессе Сланского[195], на котором тоже прозвучали признания вины, по абсурдности сопоставимые с советскими – или же наводящие на мысль об установившейся к тому времени «практике признания». Кёстлер приводит в пример Отто Каца, которого некогда знал лично как товарища-партийца: на суде этот член чехословацкой компартии произнес те самые рубашовские фразы, которые, в свою очередь, являются цитатами из Бухарина[196].

В социологии и исторической науке тоже предпринимались попытки объяснения и вырабатывались тезисы, в которых особенно важная роль отводится религиозной коннотации практик признания и исповеди в контексте показательных процессов. В статье «Публичные покаяния в марксизме-ленинизме. Московские показательные процессы (1936–1938)» Клаус-Георг Ригель пишет:

Миф об очистительно-возвышающем воздействии публичных признаний вины на внутреннюю сплоченность и однородность религиозной общины превращает такую исповедь из простой церемонии самообвинения в ритуальную драму сокрушенного самоотречения кающегося – и символического очищения всего сообщества истовых революционеров. <…> Признание обвиняемых – структурная рамка, которая странным образом сплачивает обвинителей, заинтересованную общественность и обвиняемых, придавая покаянному ритуалу социально обязывающий и культурно значимый смысл[197].

Последнее обстоятельство явно играло решающую роль при фабрикации протоколов допроса и обвинительного заключения.

Между арестом и расстрелом обвиняемых можно выделить две фазы. Первая – ситуации допроса с применением, с одной стороны, бескровного физического насилия (лишение сна, изматывающее воздействие слепящими лампами), с другой – психологического давления, направленного на разум и совесть подследственных. Результатом обмена аргументами становилось необратимое обвинение, которое допрашиваемый мог толковать двояко: с одной стороны – причастность к извращению революционной идеи, с другой – виновность в измене партии. Вторую фазу составлял суд как публичное мероприятие, сменявшее приватную обстановку допросов. Разоблаченного врага народа выставляли напоказ – и советская общественность (показательные процессы освещались всеми ведущими органами печати) становилась свидетелем его бесчестья. Последнее – помимо позорного изобличения предателя – включало объявление всех его партийных, государственных, управленческих, пропагандистских, военных достижений ничтожными. Лишенный всех заслуг подсудимый вынужден был терпеть не только уничижительные выкрики из зала суда (подстроенные или же вызванные искренним негодованием), но и издевательское отношение судей, адвокатов и т. д.

Русский (впоследствии также французский) режиссер-авангардист Николай Евреинов, теоретик и практик театра, в 1920 году осуществивший зрелищную постановку «Взятие Зимнего дворца» и тем внесший свой вклад в создание исторических фейков (этот спектакль послужил образцом для фильма Сергея Эйзенштейна 1927 года), после эмиграции во Францию написал пьесу о показательных процессах 1936–1938 годов. Возникла она, по-видимому, в 1939 году накануне войны и была опубликована в Париже в 1956 году под названием «Шаги Немезиды. Драматическая хроника в 6-ти картинах из партийной жизни в СССР (1936–1938)» с предисловием жены автора[198].

В своей пьесе Евреинов собирает участников показательных процессов (жертв и преступников), которые встречаются в гостиных, где пьют и курят, обсуждая положение партии и события показательных процессов, или в служебных зданиях и на даче Сталина, где строят планы. Все, кроме Николая Бухарина, выведены жестокими лицемерами, корыстными и властолюбивыми доносчиками и заговорщиками, которые давно ни во что не верят, а менее всего в «Отца народов», плетут всяческие интриги, включая любовные, и пытаются друг друга уничтожить (например, путем отравления). Помимо Бухарина и двух его племянниц (одна живет в Париже и весьма критически оценивает увиденное по приезде; другая – любовница Ягоды, которая затем на него доносит) в пьесе действуют Генрих Ягода, Николай Ежов, Алексей Рыков, Карл Радек, Сталин, умная нянька Захаровна, Вышинский и уже ликвидированные на момент начала действия Григорий Зиновьев и Лев Каменев. Евреиновский Бухарин в разговоре с Радеком, который сообщает ему разную информацию, высказывает смешанное с отвращением непонимание самооговоров Зиновьева и Каменева:

Бухарин (Радеку). Ну, что ты скажешь об этом идиотском предательстве?

Радек. Зиновьева и Каменева?

Бухарин. «Пришить» нас к делу, словно это может спасти их. Дураки!

Радек. Не сердись, Бухаринька! – Это просто уловка, чтоб оттянуть исполнение приговора… Суд так и понял наверно… Гораздо загадочнее, на кой черт они сознавались в том, в чем совсем неповинны.

Бухарин. Вообще непонятно, на кой шут они всенародно себя оплевали и не только не защищались, а чуть не умоляли, чтобы их расстреляли. С сотворения мира ничего подобного не наблюдалось!

Радек. Ну, это их заставил Ягода. Ведь он же вел следствие с прокурором Вышинским.

Бухарин. А на кой шут Ягоде это понадобилось?!

Радек. Потому что он действует по наущению Сталина.

Бухарин. Пусть так! но почему Сталину приспичило, чтоб его недавние сподвижники признали себя перед всеми подлыми негодяями?

Радек. Как почему?!. Потому что Сталину опасность угрожает не столько от оппозиционеров, сколько от рабочих и крестьян, возмущенных крепостным трудом на фабриках и в колхозах.

Бухарин. Что ты хочешь сказать?

Радек. То, что негодование масс ему надо было направить на ложный след: не Сталин, мол, виноват в неудаче «пятилеток» и в нехватке продуктов у эксплуатируемого пролетариата, а такие вредители, как Зиновьев, Каменев и компания… Неужели не ясно?

Бухарин (нервно расхаживая по комнате и куря, как паровоз). Черт возьми!.. Хотел бы я посмотреть, как это меня могли бы принудить обливать себя публично помоями!

Радек. Да-с, картинка не из аппетитных!

Бухарин. …Признаться в подлости, низости, свинстве!.. да еще делать это с каким-то экстазом! Клянусь честью, я скорее бы дал себя повесить, четвертовать, распилить тупою пилою!

Радек. Не у всех же столько мужества, милый Бухаринька[199].

Напряжение возникает из накаляемой известиями о новых арестах сопартийцев атмосферы и подозрений, что сознавшихся пытали. Центр власти – Сталин – получает сведения о ликвидациях от своих лакеев Ягоды, Ежова, Радека и раздает дальнейшие распоряжения. Говорит он грубо и с грузинским акцентом; о своем прозвище Отец народов высказывается иронически. Он слушает радиопередачу, где, поминая «шаги Немезиды», выражают «искреннее» возмущение общественности гнусным предательством товарищей по партии. Последняя картина посвящена допросу Бухарина, который реагирует на абсурдные (якобы он был шпионом на службе у иностранных фашистов и готовил переворот) обвинения Вышинского с холодной независимостью, аргументированно отвечая на риторику обвинителя и яростно нападая на политику Сталина, которого называет «узурпатором». Он отказывается подписать признание и тем «оказать существенную услугу коммунистической партии». Карлу Радеку, этому остроумному интеллектуалу, Евреинов отводит роль вероломного предателя, который свидетельствует против Бухарина по требованию следствия (чтобы облегчить собственную участь такого же арестованного) и тем ускоряет его падение. На будущие знаменитые признания Бухарина Евреинов намекает читателю/зрителю сценой с призраками Зиновьева и Каменева, которые рассказывают Бухарину о том аде, в котором побывали до расстрела. Они советуют ему во всем признаться и быть расстрелянным. Все высказанные в печати предположения по поводу показательных процессов и сведения, почерпнутые из «Судебного отчета по делу анти-советского право-троцкистского блока» объемом более 700 страниц[200], Евреинов переработал в мотивы своей пьесы. Его жена пишет, что ежедневное чтение новостей о происходящем в Советском Союзе переросло у него в некую болезненную манию. Вполне можно предположить, что к созданию драматической вещи, этого reenactment показательных процессов, его подтолкнули их театральность и то, что творилось за кулисами. Постановка пьесы в тогдашнем Париже, вероятно, вызвала бы негодующие протесты левых.

Из всех готовых признать вину наиболее загадочна, без сомнения, личность Бухарина. Чтением ныне доступных материалов дела Бухарина вдохновлена одна из самых впечатляющих глав книги Карла Шлёгеля. Шлёгель реконструирует год тюрьмы, в течение которого Бухарин написал четыре книги, сочинял стихи, изложил на бумаге свои политико-философские тезисы и заставил себя написать умоляющее письмо Сталину[201], в котором вызвался на роль активного преследователя Троцкого, «анти-Троцкого», и наметил проект будущего, который позволил бы сохранить жизнь ему самому. Он предлагал вести «культурную работу» в Сибири и соглашался быть высланным на «25 лет в Печору или Колыму».

Склонение Бухарина перед возложенным на него обязательством признаться, его самооговор и подчинение высшей логике партии – вот пункты, которые, несомненно, заимствовал Кёстлер, включая желание умереть с пользой для партии и заявление «преклоняю колена перед партийными массами страны и мира»[202].

Согласие Рубашова «юлить и ползать на пузе», о чем с отвращением узнает из газетного отчета дочь дворника в тексте Кёстлера, самопожертвование ради линии партии, а также литературная активность Рубашова, оставляющего после себя написанный в камере дневник, – вот наиболее явные точки соприкосновения между судьбами двух, исторической и вымышленной, жертв партии.

Именно в случае интеллигента, философа, романиста Бухарина покаяние перед «духовником»-Сталиным, которому он под конец признается в любви, и горячность, с которой он утверждает невиновность в официально взятых на себя преступлениях, так потрясают своей абсурдностью.

Шлёгель прослеживает бухаринское признание – причем ясно видна неслыханность этого самооговора в сочетании с внутренним от него дистанцированием – и говорит о «„своеобразной двойственности сознания“ и о „психологии двойственной“»[203]. Признание Бухарина, по мнению Шлёгеля, одновременно читается как опровержение.

В стенограмме процесса можно найти обескураживающие аргументы Бухарина, изложенные им на суде в чрезвычайно пространном последнем слове:

Еще раз повторяю, я признаю себя виновным в измене социалистической родине, самом тяжком преступлении, которое только может быть, в организации кулацких восстаний, в подготовке террористических актов, в принадлежности к подпольной антисоветской организации. Я признаю себя, далее, виновным в подготовке заговора – «дворцового переворота». <…> Я считаю себя, далее, и политически, и юридически ответственным за вредительство, хотя я лично не помню, чтобы я давал директивы о вредительстве. <…> Самый жестокий приговор будет справедливым потому, что за такие вещи можно расстрелять десять раз. Это я признаю совершенно категорически и без всяких сомнений[204].

Бухарин «категорически» отрицает связь с иностранными разведками и работу на них. Риторику самооговора он соединяет с риторикой опровержения обвинений (и доносов), красноречиво доказывающей обвинителям логические ошибки. Пытаясь назвать психологические причины преступных деяний, он говорит об определенном «перерождении», которое произошло с ним и другими подсудимыми, о «своеобразн[ой] двойственност[и] сознания». Здесь, по его словам, «образовалось то, что в философии Гегеля называлось несчастнейшим сознанием».

Странность этого самообвинения в том, что Бухарин подхватывает и развенчивает интерпретации наблюдателей процесса: по его словам, нельзя говорить ни о гипнозе, якобы толкнувшем его на самооговор, ни о «достоевщине», к которой его раскаяние отношения не имеет: так называемые l’âme slave и герои Достоевского больше не играют никакой роли. Свою речь он завершает словами:

Всем видно мудрое руководство страной, которое обеспечено Сталиным. <…> Дело не в личных переживаниях раскаявшегося врага, а в расцвете СССР, в его международном значении[205].

Рассматривая дело Бухарина в книге о покаянных практиках русской культуры «Яд в ухо» («Wortsünden»), Сильвия Зассе тоже пишет о расщеплении личности на внутреннюю и внешнюю. Бухарин, поясняет она, постоянно ссылается на свою роль оратора (что ставит под угрозу всю инсценировку), повторяет уличающие вопросы прокурора Вышинского, вместе с тем признавая названную в них вину. Он как бы раскалывается на «два речевых субъекта»: за все берет на себя ответственность, но утверждает, что его личная позиция не такова; признает себя виновным, но не припоминает конкретных преступлений. Своим поведением на процессе Бухарин, по мнению Зассе, вскрыл «определенную шизофреническую ситуацию»[206].

Солженицын неоднократно возвращается к абсурдности обвинений, язык которых как будто не казался проблемой следователям. «[О]собенно удачно», по его оценке, объяснил это Артур Кёстлер. Будучи знаком с кёстлеровским образом Рубашова, он создает впечатляющую психограмму Бухарина, в которой чувствуется раздраженность поведением этого выдающегося человека (теоретика, философа), характерная и для всех позднейших обращений к этому случаю. О процессах он пишет с негодованием:

С изумлением проглядел мир три пьесы подряд, три обширных дорогих спектакля, в которых крупные вожди бесстрашной коммунистической партии, перевернувшей, перетревожившей весь мир, теперь выходили унылыми покорными козлами и блеяли все, что было приказано, и блевали на себя, и раболепно унижали себя и свои убеждения, и признавались в преступлениях, которых никак не могли совершить (СА I 375).

Определяемое извращенной диалектикой «языковое мастерство», используемое следователями для придания нужным признаниям правдоподобия, основывалось на чем-то вроде сократического метода наоборот: диалектически рождается не истина, а ее искажение. Этот язык безразличен к правде и лжи. Псевдологичное речевое поведение, ярким примером которого служит Вышинский, породило риторику мнимых доказательств, родственную риторике доносительства. Стороннему наблюдателю эти лингвистические извращения кажутся столь же непостижимыми[207], сколь и признания вины, а личность правоведа и обвинителя Вышинского[208] – столь же непостижимой, сколь и личность Бухарина.

Включение сюда процессов, описанных в секретном (и впоследствии обнародованном) докладе Хрущева[209], едва ли сделает интерпретацию этих покаяний убедительнее. Ссылаясь на документы, Хрущев говорит о произвольных арестах, сфабрикованных обвинениях, вырванных под пыткой ложных признаниях. Здесь уже не идет речь о фальшивых признаниях в порядке «последней услуги партии». Этот закрытый доклад, в котором обсуждаются конкретные случаи и приводятся слова пострадавших, указывает на точную осведомленность о практиках ликвидации «обвиняемых». Все знавший и во всем участвовавший Хрущев именует их «фальсификациями» – частое выражение в его рассуждениях. Согласно его речи, все: арест, обвинение, признание, приговор – восходит к единой всеобъемлющей стратегии фальсификации, противовесом которой выступает (посмертная) реабилитация осужденных. Секретарь партии подробно излагает избранным делегатам партийного съезда несколько случаев. (Что знали сами делегаты – неясно.) Так, он цитирует умоляющее письмо-прошение одного заслуженного старого коммуниста, который ожидает расстрела после вырванного физическим истязанием признания. Его гнетет позорность этого фальшивого признания, в котором он обвиняет себя и других в гнусных преступлениях против партии, народа и революционных идеалов, и он хочет взять свои слова назад. Это цитируемое Хрущевым письмо Сталину напоминает написанное Бухариным. Как известно, авторам обоих писем не ответили, обоих расстреляли.

Процессы 1936–1939 годов Хрущев явно считает оправданными из партийно-политических и идеологических соображений, утверждая:

Обращает на себя внимание то обстоятельство, что даже в разгар ожесточенной идейной борьбы против троцкистов, зиновьевцев, бухаринцев и других – к ним не применялись крайние репрессивные меры. Борьба велась на идейной основе. Но через несколько лет, когда социализм был уже в основном построен в нашей стране, когда были в основном ликвидированы эксплуататорские классы, когда коренным образом изменилась социальная структура советского общества, резко сократилась социальная база для враждебных партий, политических течений и групп, когда идейные противники партии были политически давно уже разгромлены, против них начались репрессии[210].

Затем он переходит к методам вымогательства признаний, желая ознакомить с ними делегатов. Для этого он выбирает высказывание одного бывшего обвиняемого, наглядно демонстрирующее примитивность принуждения к признанию:

Каким образом искусственно – провокационными методами – создавались бывшими работниками НКВД различные «антисоветские центры» и «блоки», видно из показаний т. Розенблюма, члена партии с 1906 года, подвергавшегося аресту Ленинградским управлением НКВД в 1937 году. При проверке в 1955 году дела Комарова Розенблюм сообщил следующий факт <…>.

Хрущев подробно пересказывает этот отчет, желая довести до сведения делегатов вопиющие методы следователей:

<…> когда он, Розенблюм, был арестован в 1937 году, то был подвергнут жестоким истязаниям, в процессе которых у него вымогали ложные показания как на него самого, так и на других лиц. Затем его привели в кабинет Заковского, который предложил ему освобождение при условии, если он даст в суде ложные показания по фабриковавшемуся в 1937 году НКВД «делу о Ленинградском вредительском, шпионском, диверсионном, террористическом центре». <…> С невероятным цинизмом раскрывал Заковский подлую «механику» искусственного создания липовых «антисоветских заговоров».

«Для наглядности, – заявил Розенблюм, – Заковский развернул передо мной несколько вариантов предполагаемых схем этого центра и его ответвлений…

Ознакомив меня с этими схемами, Заковский сказал, что НКВД готовит дело об этом центре, причем процесс будет открытый.

Будет предана суду головка центра, 4–5 человек: Чудов, Угаров, Смородин, Позерн, Шапошникова (это жена Чудова) и др. и от каждого филиала по 2–3 чел…

…Дело о Ленинградском центре должно быть поставлено солидно. А здесь решающее значение имеют свидетели. Тут играет немаловажную роль и общественное положение (в прошлом, конечно), и партийный стаж свидетеля.

Самому тебе, – говорил Заковский, – ничего не придется выдумывать. НКВД составит для тебя готовый конспект по каждому филиалу в отдельности, твое дело его заучить, хорошо запомнить все вопросы и ответы, которые могут задавать на суде. Дело это будет готовиться 4–5 месяцев, а то и полгода. Все это время будешь готовиться, чтобы не подвести следствие и себя. От хода и исхода суда будет зависеть дальнейшая твоя участь. Сдрейфишь и начнешь фальшивить – пеняй на себя. Выдержишь – сохранишь кочан (голову), кормить и одевать будем до смерти на казенный счет».

Из приведенной цитаты видно, что Хрущев настойчиво стремится дистанцироваться от описанных процедур в глазах слушателей. Его акцент на «социалистической законности» – несомненная попытка восстановить некое правовое сознание. Ни один из тех процессов не опирался на статьи Уголовного кодекса. Процессы проходили в правовом вакууме, где предъявленного врага народа могли бездоказательно обвинить в невероятных преступлениях и приговорить единственно путем всеобщего одобрения.

Доклад 1956 года не предотвратил новых прокатившихся по стране волн арестов по доносам и подозрениям[211]. Не прекратились и вымогательства признаний вины, приговоры к принудительным работам. В следственных изоляторах и лагерях обычным делом оставались расстрелы по обвинениям в шпионаже, агитации и подготовке покушений. Однако сам факт произнесения этой речи не только произвел сенсацию в коммунистическом мире, но и как бы возвестил о некоем повороте. Для лагерной литературы это стало началом, которое, впрочем, еще не означало публикации. Скорее можно сказать, что самиздат осознал свою неофициальную роль инстанции тиражирования и распространения[212], а тамиздат – свою издательскую задачу за границей.

8. Дальнейшая история. Бескровная казнь: Ефим Эткинд, Иосиф Бродский

Итак, масштабные клеветнические кампании с фатальными для жертв последствиями по-прежнему оставались в советской повестке дня и затрагивали самые разные институции[213]. Университеты, например, могли обвинить своих же признанных, почитаемых, заслуженных сотрудников с учеными степенями в неких промахах («установленных» на высшем уровне). Жертвой такого процесса стал литературовед Ефим Эткинд, с 1952 года – профессор кафедры французского языка ленинградского Педагогического института им. Герцена. В изданных в Лондоне в 1977 году «Записках незаговорщика» (нем. пер.: «Бескровная казнь. Почему мне пришлось покинуть Советский Союз») он рассказывает о заседаниях совета института и совета факультета по его делу. Рассказ о пережитом он начинает с признания в том, что несет «соответственность» за события в родной стране, которым не помешал. Повторяя ахматовское выражение «черный стыд», он говорит о стыде за ложь, притворство и создание граничащего с самообманом иллюзорного мира, который называет «показухой». Он приводит множество примеров показухи – этой советской версии потемкинских деревень: например, полное преображение городского облика во время визитов иностранцев. Многократно подчеркивает он границу между «ими» и «нами», которую следовало соблюдать в любой ситуации, причем «они» воплощали власть, перед которой «мы» оставались беззащитными. Это разделение общества на две части переживалось как угроза.

Главным пунктом обвинения в его случае было предположение, что он владеет «клеветнически[ми] произведения[ми]» – в частности, рукописью солженицынского «Архипелага ГУЛАГ». (Так сказано в Записи заседания Ученого совета Ленинградского педагогического института им. Герцена 25 апреля 1974 года, где была зачитана справка КГБ с упоминанием контактов Ефима Эткинда с Солженицыным.) В ходе заседания коллеги называют Эткинда «двурушник[ом]», «антисоветчик[ом]», «идеологически[м] диверсант[ом]», «запятна[вшим] слово „герценовец“» и постановляют лишить его ученого звания профессора и занимаемой должности. Зафиксировавший это мероприятие документ («протокол») был опубликован по-русски и в переводе. Во Франции, отмечает Эткинд, коммунисты сочли его антисоветской фальшивкой.

Эткинд размышляет о причине, побудившей давних коллег осудить его. Он видит ее в страхе:

Страх сильней, – сильней всего: чести, совести, личных симпатий, порядочности, интеллигентности. Все это – свойства наносные, благоприобретенные, страх же – <…> животное чувство физиологического самосохранения[214].

Этот поставленный Эткиндом диагноз – страх – позволяет понять симптомы нехватки гражданского мужества, отсутствия солидарности: страх как парализующий аффект, который, однако, выливается в риторику осуждения обвиняемого из собственных рядов, навлекшего на себя тень подозрения во «враждебности народу». Ярлык врага народа или врага Советского Союза создает дистанцию между обвинителями и обвиняемым; держаться от него подальше – вот рецепт выживания для тех, кого это пока не коснулось. (Повторявшийся, по-видимому, бессчетное число раз вербальный отказ от солидарности для многих действительно стал спасением – а оставленных в беде погубил.)

Тень подозрения, растущая подозрительность, а затем и уверенность, что в таком почтенном учреждении, как институт Герцена, терпели вредителя, чьи лекции «порочны», рождают каскады заученных фраз, которые свидетельствуют о негодовании и ужасе оратора, придавая ему, соответственно, статус законного защитника учреждения. Этот управляемый страхом театр фраз, выдающий себя за судебное разбирательство, разыгрывается перед глазами обвиняемого – или, как в случае заболевшего накануне заседания Эткинда, в его отсутствие. Расходясь по домам, действующие лица, вероятно, в душе раскаиваются или же злорадствуют по поводу заочной «казни» обвиняемого. Их самих это снова миновало. Описывая свою личную судьбу с отстраненно-аналитической точки зрения, Эткинд вместе с тем не скрывает горечи.

Риторическая «показуха» (обязательная в таких случаях) ставит всех участников подобных «судов» в том или ином учреждении в подневольное положение. Она подчинила себе даже самых доброжелательных, от которых Эткинд ожидал примирительного слова, разумного вопроса, отказа от навязываемого осуждения. Описанный процесс повторился на заседаниях других советов (обсуждалась технически сложная процедура снятия с него научных степеней и званий). Эткинд обильно цитирует дословно зафиксированные протоколом или стенограммой высказывания, перечисляя имена присоединившихся к кампании осуждения (и уничтожения) коллег, нередко с комментариями касательно научной несостоятельности некоторых из них. Рассказывая о пережитом, Эткинд стремился продемонстрировать как бы «параюридический» характер своего дела, слушание которого обошлось без формальных критериев, доказательств и защиты обвиняемого. Помимо страха, который он неоднократно упоминает в качестве психологического объяснения, ставя себя на место выступивших против него вопреки собственной совести коллег, он выделяет феномен извращения языка. Он узнает сохраняющийся языковой габитус, знакомый ему с 1949 года, когда он вступил в академическую жизнь. С точки зрения лексики и аргументации этот габитус почти не менялся вплоть до 1970‑х годов. Обвиняемый именовался врагом народа, предателем идеологии, а вредительская деятельность этого врага народа становилась предметом торжественного осуждения. Порядок обвинений и расстановка акцентов могли варьироваться: например, разложение молодежи, «методологические ошибки», «двурушничество» или, как особо подчеркивалось в его случае, общение с Солженицыным и покровительство Иосифу Бродскому, чьи стихи считались непристойными. Получив протокол заседания, Эткинд был особенно возмущен принижением его как преподавателя и исследователя, уничижительными отзывами о его семинарах и научных докладах, клеветническими наветами о его пагубном влиянии на студентов.

Устроенная в случае с Эткиндом «показуха» состояла в том, что высказанные теми, кому по долгу службы пришлось выступить, обвинения призваны были создать иллюзию обоснованности приговора, давно вынесенного во внутреннем порядке, то есть вышестоящей политической инстанцией. В своих записках он не раз пишет о власти языка, приспособленного для клеветнических целей, искажаемого ложью, которую (вынужденно) высказывают на этом языке.

Казнь Эткинда была бескровной. Грозившего ареста (которого опасались настоящие друзья) Эткинд избежал путем рискованного бегства за границу. В 1975 году он нашел возможность продолжить преподавательскую и исследовательскую деятельность в качестве германиста и компаративиста в Сорбонне и опубликовать мемуары, которые в России вышли в 2001 году[215].

Бескровно завершились и громкие писательские процессы 1960–1970‑х годов. Судебная практика 1930‑х вернулась, но теперь публично обвиняли прежде всего писателей. В период Большого террора художников, писателей, театральных деятелей расстреливали без предъявления обвинений и публичных процессов, а для приговора к лагерным срокам, как это произошло с Солженицыным, Шаламовым, Гинзбург, Волковым и другими писателями, требовалась лишь видимость суда.

Бескровным был и процесс над Иосифом Бродским. Бродскому вменялось «тунеядство». После обвинений во враждебности народу, шпионаже, заговорщической деятельности этот обвинительный пункт явно был новым. Уличенный в тунеядстве подсудимый представал отщепенцем, который отказывается участвовать в строительстве социализма. Враждебность народу здесь переосмыслена как вредящее общему благу безделье. По форме процесс этот во многом подобен показательным процессам, поскольку тоже проходил публично (обвиняемого выставили напоказ) и имел черты сходства с уже упомянутым судом под председательством Вышинского. Тон здесь задавала судья, она же главный обвинитель. Ход процесса был тайно записан Фридой Вигдоровой и опубликован Эткиндом в его книге. На суде выступали защитники Бродского, одним из которых был Ефим Эткинд.

Что стояло на кону? Требовалось отстоять общественную полезность литературного труда (сочинения стихов и обширной переводческой работы) молодого человека, чей образ жизни считался недостойным (он не раз оказывался безработным; ни работа помощником прозектора в морге, ни участие в геологических экспедициях в Сибирь, где он, сам тогда еще ничем себя не скомпрометировавший, мог посетить гулаговские места, во внимание приняты не были), и опровергнуть упрек в том, что Бродский будто бы развращает советскую молодежь выраженным в его текстах вредным мировоззрением. Защитники Бродского столкнулись с насмешками обвинителей и гневными (подстроенными или спонтанными) выкриками из зала. Предпринятые Бродским попытки самозащиты (он настаивал, что с общественной точки зрения сочинение стихов всецело полезно) были пресечены.

Разбирательства эти, где против подсудимого в обычной манере выдвигались обнаруживающие бездну невежества обвинителей абсурдные аргументы, окончились приговором к пребыванию в психиатрической больнице (где его подвергли напоминающим пытки «процедурам») и пяти годам ссылки в Архангельскую область, где он смог поселиться в деревне. Там он занялся чтением и письмом – впоследствии он назовет это время «одним из лучших периодов моей жизни».

О процессе стало известно из распространявшейся в самиздате записи двух заседаний, сделанной Фридой Вигдоровой. Сам приговор явился одним из факторов создания в Советском Союзе правозащитного движения. Мировая пресса тоже сообщила о произошедшем. Состоялись акции за его освобождение, в которых участвовали известные писатели, композиторы и режиссеры. Решающую роль в освобождении Бродского из ссылки спустя полтора года сыграло, по-видимому, заступничество отрицателя ГУЛАГа Жан-Поля Сартра, который сумел воспользоваться своим авторитетом в Советском Союзе. Возобновление дела привело к лишению Бродского советского гражданства.

Были в 1960‑е годы и другие судебные процессы над писателями: прежде всего процесс над Андреем Синявским и Юлием Даниэлем, на Западе тоже не оставшийся без внимания. Здесь речь шла не о тунеядстве. Активное участие Синявского в жизни академического сообщества было бесспорным: он преподавал русскую литературу. Поводом для ареста, возбужденного против них с Даниэлем дела и последующего приговора стали публикации в тамиздате под псевдонимами и вопиющее нарушение обоими действующей эстетической нормы. Иными словами, судили их не как врагов народа, тунеядцев, опасных для государства диверсантов, шпионов и т. д., а как попирателей литературных ценностей.

Примечательно, что ни Бродский, ни Синявский не пожелали написать о своем опыте лишения свободы. Неоакмеист Бродский в своей сокращенной ссылке вообще не получил никакого негативного опыта – гораздо хуже оказались для него психиатрические пытки. Неоавангардист Синявский отвергал изобразительные формы, отсылающие к реалистическим моделям. В сравнении с опытом Гинзбург, Штайнера, Шаламова, Солженицына пребывание Синявского в лагере, где ему пришлось физически трудиться, жить в бараке вместе с другими заключенными, скудно питаться, а дважды в месяц разрешалось написать жене, тоже отличалось менее строгим режимом (тем, кого это не коснулось, подобное оценить трудно). Но, по-видимому, не эта относительная мягкость лишений удержала его от создания «документа», который четко и ясно поведал бы о его жизни в заключении. В лагере он писал жене письма, из которых родился поэтически-философский роман. В отличие от оставленных лагерными хроникерами связных повествовательных текстов, это – волнующие афоризмы, чтение которых погружает в водоворот литературы, искусства, философии. Лагерные 1965–1971 годы позволили ему создать альтернативный мир, в котором что-нибудь из лагерной жизни проглядывает лишь изредка[216].

III. В ЛАГЕРЕ

9. Опыт разлома

25 апреля 1930 года было основано Главное управление лагерей. Термин «ГУЛАГ», ставший благодаря Солженицыну общим понятием для разветвленной системы советских исправительно-трудовых лагерей (способным составить лингвистическую конкуренцию акрониму KZ [«кацет», от нем. Konzentrationslager. – Примеч. пер.])[217], принадлежит к многочисленным сокращениям и акронимам, характерным для советского языка[218]. Арсений Рогинский отмечает: «Начиная с 1973 года, когда вышел „Архипелаг ГУЛАГ“ Александра Солженицына, слово это использовали уже не как аббревиатуру, но как полноценное имя собственное – Гулаг». По мнению Рогинского, это название – «таинственное и грозное сочетание звуков, как бы заимствованное из некоего гномического языка»[219].

К этому лагерному акрониму присоединяется метафора «архипелаг»: образуя рифму с «ГУЛАГ», она подкрепляет обоснованность сочетания. Метафорическая сторона этого названия для Солженицына так же важна, как и «реальная», когда он говорит об «островах архипелага»[220]. Страна лагерей – островная: «Архипелаг этот чересполосицей иссек и испестрил другую, включающую, страну, он врезался в ее города, навис над ее улицами» (СА I 7). На картах, составленных историками, места лагерей отмечены точками, которые вслед за Солженицыным можно рассматривать как острова. Под таким углом зрения Воркута, Магадан, Пермь, Владивосток, Караганда, Тайшет, Норильск предстают инсулонимами. Кое-где на картах заметны скопления точек, напоминающие группы островов, а потом снова идут далеко разнесенные метки – отдаленные островки в Северо-Восточной Сибири. В этой всеобъемлющей системе, охватывающей рассредоточенные места лагерей, каждый лагерь – особое место, исключенное из общего пространства Советского Союза и в то же время «закапсулированное» внутри него. Присоединяемый к каждому сокращенному топониму компонент «лаг» указывает на какой-либо из таких островов: Норильлаг, Белбалтлаг, Котлаг, Степлаг, Сиблаг и т. д.

С учетом книги Антона Чехова о царской каторге на острове Сахалин и рассказов о лагере на Соловецких островах в Белом море солженицынское выражение может показаться метафорой, однако сосланные на Колыму пишут о «чувстве острова», как бы реализующем эту метафору. Упоминается тоска по «материку», тоска по Москве или другим родным местам. Плавание на пароходе через Охотское море из Владивостока в Магадан не только рождает впечатление, будто покидаешь большую землю, но и чувство, что прибываешь в место уединенное, обособленное, изолированное. Это относится и к Норильску. Карл Штайнер комментирует подготовку к пересылке заключенных:

Впервые кто-то произнес слово «материк». Норильск не является островом, но его огромная удаленность от «большой земли» и тот факт, что в Норильск можно попасть только по воде и по воздуху, создавали впечатление, что мы и в самом деле находимся на острове. В данном случае в расчет принимался не географический фактор, а человеческие чувства (ШК 338).

Авторы всех отчетов о годах лагерей на Колыме всегда говорят о материке, когда имеют в виду Россию. Земли своей тоски, куда стремится душа, оттуда можно было достигнуть лишь морем.

Те, кого этапировали по суше, тоже пишут о переживании непреодолимости пространственных расстояний, отделяющих лагерь от оставленного мира. И то и другое – и воды Охотского моря, и просторы Сибири – воспринимались как невероятно протяженное неструктурированное пространство. Во многих текстах описывается мучительное чувство дезориентации во времени и пространстве, которая появлялась в нередко длившихся неделями поездках на товарных поездах (откуда не видно было ни табличек на перронах, ни часов). Когда в заключении предстояло провести по меньшей мере пять, а чаще десять или пятнадцать лет, в местах, удаленных от места отправки (то есть ареста), нередко Москвы или Ленинграда, примерно на шесть тысяч километров, пространство и время приобретали иные измерения. Переживание времени в лагере тоже отличалось от привычного восприятия дня и ночи: время могло сжиматься (внезапно наступающие события), могло нестерпимо растягиваться в изоляторе или карцере – или в камере смертников, когда неизвестно было, сколько еще ждать расстрела. Идея бесконечно тянущегося времени преследовала всех, кто в заключении вынужденно сталкивался с непредсказуемостью временных отрезков. Откровенная «расточительность» обращения с лагерными сроками могла выражаться в том, что заключенный, который отбыл срок и мог рассчитывать на освобождение, повторно арестовывался и без указания причин снова приговаривался к пяти годам. О подобных пересмотрах срока заключения, жертвой каковых стал и он сам, сообщает Карл Штайнер. За решительный отказ сделать ложное признание ему добавили еще пять лет. По окончании лагерного срока следовал, как правило, период ссылки.

Исчезновение в этом островном мире кажется концом всего, что было прежде, расколом всей жизни на «до» и «после». В большинстве текстов этот опыт столкновения с альтернативным миром, где знакомый мир и его традиции утрачивают всякий вес, описывается как разлом, знаменующий начало чего-то невообразимого. Название монографии Франциски Тун-Хоэнштейн «Ломаные линии» (Gebrochene Linien)[221] отсылает к одному образу Юрия Тынянова, помимо прочего содержащему идею внезапности и насильственности. Всем писавшим о лагерях важно было не только передать свой переломный опыт, но и попытаться постичь непостижимое при помощи концепции «разлома». Люди, переживавшие попадание в лагерь как разлом, чувствовали себя обязанными или возлагали на себя обязанность писать, стремились изобразить испытанное, а изобразить значило истолковать даже не поддающиеся логике события, парадоксы, нелепости, показываемые во всех лагерных текстах. Но едва ли существовала такая логика, которая позволила бы интерпретировать катастрофу или осознать утрату внезапно отнятой традиции. Единственным применимым к случившемуся понятием был разлом.

В записках тех, кто, будучи убежденными коммунистами, вытерпел пытки, принудительный труд и ссылку, попытки понять террор выглядят неуверенными, даже робкими, и лишенными четкой концепции. Опыт закончившейся беспрецедентными актами насилия истории, активными участниками которой они себя считали, шокировал. Общим местом становится возведение событий, вызвавших этот всплеск насилия, к единственному виновнику – Сталину. Идеологическая система в целом становится объектом внимания лишь постепенно, однако установить убедительные причинно-следственные связи так и не удается. Пострадавшие ставят вопрос о вине, включая собственную: может, они чего-то не заметили, чему-то содействовали и тем самым допустили этот разлом? (Этот вопрос особенно свойствен Евгении Гинзбург.) Или извращена была сама система? Указанная позиция характерна для таких некогда убежденных коммунистов, как Солженицын и Гинзбург, видевших переломный момент в разложении революционных идеалов. Но не для Олега Волкова, автора «Погружения во тьму» и соловецкого узника, для которого таким разломом явилась уже революция[222]. В глазах Волкова вышеназванные были своего рода соучастниками уничтожения русской культурной традиции.

В имеющих моральную окраску пассажах из некоторых текстов первопричиной всего происходящего в лагерях предстает «зло», заслоняющее собой критические подступы к идеологии. Виновником разлома, соответственно, выступает то же самое зло. Для верующих и многочисленных сектантов, о которых рассказывает в своей книге «Иван-дурак» Андрей Синявский, лагерные страдания – часть плана спасения и искупления, не требующего никаких исторических обоснований.

Охватывающая пространство и время метафора «разлома» стилистически отразилась и в «смыслоучреждающих» текстах о холокосте. Историк и философ Йосеф Йерушалми говорит о сбое, об историческом кризисе, который он называет «разрыв в передаче»[223]. Связь между культурным прошлым и настоящим прерывается в результате насильственного слома.

Во многих текстах очевидна попытка наладить связь между этим разломом и усвоенными механизмами несвободной жизни, в которую встраиваются структуры жизни оставленной. Многолетняя жизнь в ГУЛАГе заставляет стремиться к нормализации; вырванность из нормального хода вещей не переживается с той же интенсивностью изо дня в день. (Здесь надо учитывать разную продолжительность заключения в концлагере и в ГУЛАГе.) Наряду с этим – и вопреки этому – убедительно передается ощущение чего-то принципиально иного, опыт внезапно разверзшегося в истории провала, выпадения из истории.

10. Метаморфозы и изумление

Одновременность утопических проектов (см. гл. 5) и лагерной реальности создает впечатление двух параллельных миров. Во втором мире, мире принуждения, происходят процессы, не имевшие соответствий ни в одном из этих проектов: речь о драматических трансформациях всего привычного и прежде испытанного. Это – переживание «цивилизационного разлома», применимое и к концлагерному опыту Имре Кертеса, хотя в своих произведениях он изображает этот опыт совершенно иначе[224].

Изображение во многих автобиографических текстах о ГУЛАГе и холокосте нравственных метаморфоз, которые происходили с узниками лагерей постепенно или внезапно, причем, как и перемены физические, как бы вопреки их воле, позволяет проникнуть в самую трудную часть их опыта, воссозданию которого посвящена такая литература. Трудна эта часть потому, что требует понимания и сочувствия, вместе с тем предполагая нечто жуткое, неожиданное, неведомое, препятствующее и тому и другому.

Уже арест переживается как «перепласт из одного состояния в другое». В самом начале «Архипелага ГУЛАГ» Солженицыну удается определить арест как не столько нечто произошедшее с ним с самим, сколько вообще как некую выходящую за рамки воображения цезуру, затронувшую всех тех, кто томится в тюрьмах и лагерях:

Вот что такое арест: это ослепляющая вспышка и удар, от которых настоящее разом сдвигается в прошедшее, а невозможное становится полноправным настоящим.

И всё. И ничего больше вы не способны усвоить ни в первый час, ни в первые даже сутки (СА I 22).

Превращение совершается почти мгновенно. В пункте 1 своих лагерных выводов «Что я видел и понял в лагере» Шаламов констатирует

чрезвычайную хрупкость человеческой культуры, цивилизации. Человек становился зверем через три недели – при тяжелой работе, холоде, голоде и побоях (Ш IV 625).

Изображаемые в лагерной литературе метаморфозы охватывают восприятие пространства и времени, влияют на поступки, чувства и язык заключенных. Юлий Марголин описывает этот процесс как всеобъемлющую деформацию:

В лагере были изуродованы все без исключения люди и все вещи. Те же самые слова русского языка, которые употреблялись на воле, в лагере значили что-то другое. В лагере говорят: человек-культура-дом-работа-радио-обед-котлета – но ни одно из этих слов не значит того, что на воле нормально обозначается этими словами.

Под страшным воздействием лагерных условий каждый человек подвергается деформации. Никто не сохраняет первоначальной формы. Трудность наблюдения в том, что сам наблюдатель тоже деформирован. Он тоже ненормален. Чтобы правильно оценить все происходящее, ему следовало бы прежде всего учесть собственную ненормальность. В лагере нет неповрежденных. Все – жертвы, все одели казенный бушлат не только на тело, но и на душу (М I 278).

С феноменом такого превращения – этим совершенно беспрецедентным опытом лагеря – автобиографические рассказчики обращаются по-разному: путем трезвого описания, глубокой рефлексии – или с ужасом, отвращением, безграничным изумлением. Точнее всего восприятие внезапных (или постепенных) метаморфоз описывается встречающимся в автобиографии Гинзбург словом «изумление». Франциска Тун-Хоэнштейн посвятила этому термину интерпретацию, также включающую понятие «ступора», остолбенения[225]. В книге Маргариты Бубер-Нойман «В заключении у Сталина и Гитлера» используется понятие «ошеломление» (Entgeisterung), означающее тот же феномен оцепенения, беспомощного удивления. «Изумление» Гинзбург и Entgeisterung Бубер-Нойман – родственные реакции, элемент Entgeisterung присутствует и в «изумлении»; оба описывают чувство внезапной неспособности осмыслить зрелище чего-то абсолютно чуждого: это род самозащиты перед лицом внезапного открытия. Все происходит как будто впервые. Нет никакой традиции, никакой повествовательной memoria, куда можно было бы встроить этот опыт, чему-то приписать его или как-либо уточнить.

Обе писательницы используют соответствующее понятие при виде чего-то неожиданного, пугающего, отталкивающего. Гинзбург сообщает, что не раз была «вынужденным свидетелем» оргий, которые устраивали уголовницы: испытанный шок опять-таки содержит в себе элемент изумления. Можно сказать, что все попадающее в поле зрения Гинзбург и Бубер-Нойман они видят вопреки своей воле. Возникающая у последней, когда ее приводят в помещение, битком набитое голыми женщинами, ассоциация с сумасшедшим домом позволяет расценить ошеломление (Entgeisterung) или шок как возможность на мгновение неправильно истолковать увиденное. Сумасшедший дом мог бы послужить объяснением творившегося в той комнате (по аналогии с несколько театральным представлением о запущенном приюте для душевнобольных).

Происходящее не укладывается в картину мира вновь прибывших. Оно вынуждает иначе воспринимать пространство, время, события, поступки, общение, людей, их поведение и внешний вид. Перед изумленными новичками открывается непостижимый мир, обретающий некие контуры лишь в описании. Изумление включает в себя смятение, даже оторопь. В аристотелевской риторике изумление, удивление, thaumazein, – один из психических импульсов, которые могут сопровождаться смятением, ekplexis (нем. Bestürzung). От того, что повергает их в смятение, оба автора пытаются отстраниться при помощи увеличиваемой наблюдательной дистанции, приема отталкивания, что позволяет им оценить происходящее во всей его странности и в конечном счете вернуть себе способность к суждению. Речь не о новом взгляде на что-то знакомое, давно привычное, а о наблюдении за тем, как в прежние представления о мире вторгается нечто чуждое, абсолютно неведомое[226]. Само изумление обретает, по признанию Гинзбург, некий положительный смысл для ее дальнейшего лагерного опыта:

Много разных чувств терзало меня за эти годы. Но основным, ведущим было чувство изумления. Неужели такое мыслимо? Неужели это все всерьез? Пожалуй, именно это изумление и помогло выйти живой. Я оказалась не только жертвой, но и наблюдателем (Г 9).

Это отстраненное изумление научило ее терпеть шокирующие явления, с которыми ей пришлось столкнуться в лагере. Сохранение дистанции и наблюдательная позиция сыграли решающую роль для анализа и изображения событий всеми пишущими. Другой изумленный наблюдатель, Марголин, прослеживает вызванные оторванностью от нормального порядка вещей изменения, включая нарушения восприятия:

В один зимний день, когда наша бригада возвращалась с работы, мы вдруг увидели, как летели где-то по боковой дороге санки, запряженные великолепной лошадью. Крутая шея лошади была красиво выгнута, хвост и грива летели по ветру, санки были небольшие, изящной работы, в них сидел тепло и по-европейски одетый человек. На нем было даже кашне.

И мы остолбенели. Нам казалось, это сон, галлюцинация. Человек, лошадь, санки – все выглядело так, как никогда не выглядят люди, животные и вещи в лагере. Мы отвыкли от вида нормальных вещей. Люди начали смеяться каким-то глупым смехом <…> (М I 277–278).

Недаром изображение таких метаморфоз этими «ошеломленными» наблюдательницами и хладнокровными наблюдателями напоминает о превращениях, описываемых в литературе фантастической: ведь никакая другая литература не рассказывает о метаморфических процессах с такой решимостью и полнотой и не предлагает человеческие образы, чья семантика была бы сопоставима с той, которую несет в себе для новичков непостижимая уму инаковость лагеря. «Другими» стали охранники и заключенные: преступниками и жертвами. Их превращение совершилось не по волшебству, как в сказке, а следовательно, не существует и никакого обратного волшебства, способного избавить их от мучительного ложного обличья. Их поразили не чары, а сокрушительное проклятие судьбы. (Это справедливо и в отношении некоторых охранников и надзирателей, см. «Дневник» Ивана Чистякова.) Авторы всех лагерных текстов ропщут на судьбу, задаваясь вопросом о причине абсурдных обвинений и приговора, обрекших их на жизнь в круто переменившихся условиях. Превращения опять-таки напоминают о фантастике, о волшебных сказках: там метаморфозы вызваны самими героями или же наложены другими силами (колдунами, демонами, магами) в наказание или в награду, причем превращение нередко чередуется с обратным превращением; в этом и заключается чудесное. Речь о пересечении границ, которое затрагивает онтологический порядок и проявляет в том, с кем произошло превращение, элемент ужасного, жуткого, вытекающий из превращения человека в демоническое существо или животное.

Особенно актуальны сравнения с фантастической литературой при чтении тех текстов, в которых пораженные ужасом наблюдатели, пытаясь доходчиво описать процесс превращения, ставят вопрос о сути человечности. Привычные человеческие образы словно бы постепенно блекнут. В мифографических и фантастических текстах событие метаморфозы, это вмешательство, меняющее человека или вещь, носит характер некоего насилия, означает перелом, переход на другой уровень. Напуганные, растерянные узники лагерей сталкиваются с исчезновением человеческого начала. Вынужденно наблюдаемая с момента ареста и особенно в лагере трансформация людей, то есть их личностей, рождает антропологические вопросы. Насколько сильно затрагиваются превращением «фюзис» и «псюхе»? Когда человек перестает быть человеком, что такое расчеловечение? Здесь уместно сослаться на соответствующие статьи из «Теологического словаря Нового Завета» (Theologisches Wörterbuch zum Neuen Testament, ThWNT), посвященные вопросу о том, происходит ли только временное изменение внешнего образа – или же бесповоротное и окончательное изменение образа внутреннего. В этом словаре проводится различие между schema и morphe, где schema означает внешние признаки, а morphe – сущность.

Из личного опыта наблюдения таких трансформаций возникают оценки, которые распространяются и на самих оценивающих: «это уже не человек», «расчеловечение», «утрата себя». Понятия, принадлежащие к общепринятому описательному вокабуляру (ничего другого язык не предлагает), в то же время сгущаются в топос, поскольку об этих превращениях рассказывается во всех лагерных текстах. Марголин назвал одну из глав своей книги «Расчеловечение». Вот как он описывает этот процесс в той части лагерной системы, куда попал он сам: «Зимой 40–41 года расчеловечили тысячу человек на 48 квадрате» (М I 69). Превращение в «дрожащую тварь» происходит не только вследствие голода, угроз со стороны «озверевших» солагерников и непосильного труда, но и «по линии обезличения» (М I 79).

Герлинг-Грудзинский рассматривает превращение (przeobrażenie) как дисциплинарную меру, направленную скорее на эксплуатацию, чем на наказание заключенных, то есть как посягательство на целостность личности, присущую заключенным до попадания в лагерный мир; добытые принуждением подписи под сфабрикованными признаниями вины он тоже считает расчетливой стратегией, служащей тотальному разложению индивидуальности. В ходе напоминающего пытку вымогательства признания «преступника» следовало «сломить»[227]. Не все покорялись сразу. Но долгим сопротивление быть не могло. Так, Марголин сообщает о первоначальном протесте группы интеллигентов (которых он называет «западниками» и четко отличает от советских узников), выражавшемся в «церемонны[х] форм[ах] вежливости» (использовании ученых званий), при помощи которых эти одетые в лохмотья люди, невзирая на изнеможение от работы, приветствовали друг друга, и впоследствии все-таки сошедшем на нет. Он наблюдает, как исчезают последние крупицы общей культуры:

Европейская культура, идеи, которым мы отдали свою жизнь, люди, которых мы любили <…> – весь этот мир, где мы были полноценными и гордыми людьми – все было сном, все только привиделось нам (М I 79).

И далее:

Чувство собственного достоинства – этот хрупкий и поздний плод европейской культуры – вытравляется из лагерника и растаптывается еще до того, как его привезли в лагерь. Невозможно сохранить чувство собственного достоинства человеку, над которым совершено циничное и грубое насилие и который не находит оправдания своим страданиям даже в той мысли, что они – заслуженная им кара (М I 82).

Унижения начинаются в пересыльных вагонах, куда, как сообщают многие (Бубер-Нойман, Солженицын, Штайнер), бросали селедку, не давая воды. Из рассказов можно заключить, что не только голод и жажда, но и все жизненные функции – сон, пищеварение – сопровождались унижением достоинства.

Кроме того, обезличение подразумевало, что если в прошлой жизни заключенный был ученым, врачом, инженером, адвокатом, художником, то отныне этот факт не играл никакой роли; прежняя профессия, знания, умения, таланты, интеллект не могли пригодиться ему при выполнении работ, для которых он не обладал ни достаточной физической силой, ни навыками. Превосходящие его в этом отношении солагерники использовали каждую слабость как повод для унижений, зачастую жестоких. Унижение ведет к следующей ступени расчеловечения – ненависти к себе. Марголин пишет: «Настает момент, когда человек ненавидит себя, ненавидит все, что составляет его сущность и что он действительно умеет» (М I 83). Прогрессирующую утрату себя как личности Марголин прослеживает не только на своем примере, но и включает сюда солагерников, за которыми все это время внимательно наблюдал. Его устремленный на них взгляд всегда сохраняет дистанцию.

Гинзбург подчас тоже смотрит на солагерниц без эмпатии, особенно когда пишет о совсем опустившихся, готовых пойти «на дно». Например, об одной женщине – «научн[ом] работник[е], врач[е]», которая «сама забыла себя, прежнюю». Эта холодная констатация проистекает из воли к жизни, желания защититься от столкновения с крайностью (с теми, кто уже стал добычей распада). В противовес этому Гинзбург подчеркивает поступок одной из заключенных, которым та сохранила свое человеческое достоинство:

Прямо над высоким стеллажом <…> свисало с потолка что-то длинное и тонкое. Полина Мельникова! <…> Бывшая женщина. Бывший человек. Нет, уж если кто тут бывший человек, так не она, утвердившая свое право человека таким поступком <…> (Г 471–472).

К состоянию «бывшего человека» приводят физическое и психическое самонебрежение, готовность погибнуть без борьбы. На лагерном жаргоне достигший такого состояния именуется «доходягой». Гинзбург (в целом избегающая лагерного жаргона) тоже использует это выражение, которое служит ключевым термином при описании деградации других заключенных. Глагол «доходить» означает «доходить до границы, достигать крайней точки». «Доходяга» демонстрирует другим заключенным стадию превращения в «нечеловека», которая неотвратимо, неоспоримо, наглядно предвещает скорую гибель; это – предельное состояние лагерника.

Русское слово «доходяга»[228], в немецких переводах лагерной литературы передаваемое как Siechling, Krepierling, Abkratzer, принадлежит к тому же семантическому полю, что используемое в текстах о холокосте слово Muselmann (которым обозначали сильно изможденного узника, буквально «мусульманин»). Описания этого «феномена» в текстах о ГУЛАГе и холокосте кажутся почти идентичными. Изображая человека, который приближается к бездне, Марголин и Штайнер[229] затрагивают те же два аспекта, что и Примо Леви в книге «Человек ли это?»: психический и физический. «Сохранный» человек превращается в развалину, чей физический распад вызван неспособностью адаптироваться, угасшей волей к жизни, то есть психической слабостью. Тексты о ГУЛАГе и холокосте используют здесь одинаковую метафорику «достижения дна». «Доходяга» и «мусульманин» опускаются, гибнут не только с точки зрения «схемы», но и с точки зрения «морфа», внутренней сути.

Интерпретируя тексты Леви об Освенциме, Джорджо Агамбен превращает феномен «мусульманина» в антропологическую концепцию, не имеющую параллелей в обсуждении текстов о ГУЛАГе. «Мусульманин» бесповоротно обречен на гибель; стадии распада, через которые он проходит, исключают его из мира тех, кто пока еще человек. Внешний вид «мусульманина» вынуждает отводить глаза: он утратил всякое сходство с тем, что некогда было человеком. Эта непохожесть делает его для всех чужим и мешает относиться к нему с сочувствием. Ему уже нельзя помочь, он «живет, оставив всякую надежду на помощь». К виду гор трупов заключенные привыкли, замечает Агамбен, «однако вид мусульманина – это нечто абсолютно новое и невыносимое для человеческого глаза»[230]. Сюда примыкает танатологический тезис: смерть «мусульман» лишена достоинства, их кончина унижает саму смерть. Агамбен цитирует «наиболее точную и вместе с тем наиболее ужасную формулировку», найденную Леви: «трудно назвать смертью их смерть» (Л I 108).

Герлинг-Грудзинский, для обозначения этого феномена также предлагающий слово «угасание» (dogorywanie) (ГГ 221), замечает, что возвращение к жизни возможно – впрочем, лишь «теоретически». Его рассказ о гибели одного такого «угасающего» не оставляет сомнений в том, что «живые трупы» в советских лагерях ничем не отличались от узников концлагерей. Герлинг-Грудзинский описывает «угасание» в «мертвецкой» (trupiarnia), куда помещают всех обессилевших, обреченных смерти, превратившихся в скелеты. Их называют barachło, śmiecie – «барахло, ошметки» (ГГ 222), к ним не испытывают сострадания. Смерть доходяги тоже лишена достоинства. Марголин не использует это слово, однако изображает людей, к которым оно применимо:

Надо было очень близко подойти к ним, чтобы почувствовать трупный запах. В действительности это были глубоко несчастные, безнадежно-порченые люди. Но порча их вся вошла вовнутрь. Из них как будто выжгли способность нормального человеческого самоощущения. Вынули из них веру в человека, в логику и разумный порядок мира (М I 289).

Марголин подчеркивает душевно-нравственную сторону феномена «порчи», причем под «порчеными» подразумеваются те, кто окончательно утратил веру в коммунизм. Тем самым он также указывает на один специфический для «достижения дна» мотив. Если в других рассказах всепожирающий голод рассматривается как главная причина физического и морально-психического упадка человека (который мог начать воровать хлеб), то Марголин указывает еще и на срыв вследствие потрясения от неслыханного предательства (предательства идеи коммунизма): «<…> от них несло гнилью, ядом разложения». И далее:

Все отравлено до степени предельного самонеуважения Разума. «Гуманность» – это почти бранное слово у тех несчастных. Кто-то им плюнул в душу – и плевок этот навеки остался лежать там (М I 291).

Шаламов описывает процесс, неотвратимо оканчивающийся стадией доходяги:

В лагере для того, чтобы здоровый молодой человек, начав свою карьеру в золотом забое на чистом зимнем воздухе, превратился в доходягу, нужен срок по меньшей мере от двадцати до тридцати дней при шестнадцатичасовом рабочем дне, без выходных, при систематическом голоде, рваной одежде и ночевке в шестидесятиградусный мороз в дырявой брезентовой палатке, побоях десятников, старост из блатарей, конвоя. Эти сроки многократно проверены (Ш I 125).

Вспоминая о состояниях in extremis, в некоторых рассказах Шаламов (он попадает в больницу практически при смерти) называет доходягой и самого себя, показывая свое стремление все-таки выстоять, свой протест против распада, против смертельно опасной стадии угасания как неотъемлемую часть истории собственного выживания.

В таких текстах он «открывает» этот процесс читателям устами рассказчика от первого лица. Аспект выживания подчеркивает Вольфганг Штефан Киссель, описывая эту «пока еще жизнь» как «vita minima», то есть неполное «достижение дна», «состояния пока еще жизни, стадии стирания, предельные формы на волоске от исчезновения»[231]. Сопоставимые с определением «мусульманина» у Леви описания доходяги Марголиным и Герлинг-Грудзинским, с одной стороны, и подтолкнувший Кисселя к процитированному определению акцент Шаламова на собственном превращении в доходягу (и выпадении из бытия) – с другой побуждают рассматривать не столько сами эти состояния, сколько специфику соответствующих обозначений: характеристика «мусульманин» превращает этих угасающих, истощенных, отупевших, физически и психически опустившихся людей в чужаков, в чужих по облику и поведению, в «других» вообще, от которых все отворачиваются. Русское слово «доходяга»[232], напротив, в конечном счете не исторгает стоящих у края бездны из языка – это, пожалуй, и позволяет Шаламову назвать себя доходягой[233], а соответствующий личный опыт сделать краеугольным камнем описания своего пребывания на грани смерти. Наряду с этим применимым к Шаламову аспектом следует иметь в виду и еще один: нечто отталкивающее, отвратительное, жалкое, безнадежное, к чему никто не хочет приближаться, в сочетании с угрозой пересечения границы между жизнью и смертью. В рассказах узников концлагерей, которые цитируют в сборнике «На грани жизни и смерти: Исследование феномена „мусульманина“ в концлагере» Здзислав Рын и Станислав Клодзинский[234], помимо тотального распада, грязи, мерзости описывается и эта промежуточная стадия, о которой сообщают Шаламов, Марголин и Герлинг-Грудзинский. Солженицын в «интервью доходяги» безжалостно подчеркивает аспект утраты достоинства:

<…> как доходяги, ревниво косясь на соперников, дежурят у кухонного крыльца, ожидая, когда понесут отходы в помойку. Как они бросаются, дерутся, ищут рыбью голову, кость, овощные очистки. И как один доходяга гибнет в этой свалке убитый. И как потом эти отбросы они моют, варят и едят (СА II 167).

Примо Леви – в определенном смысле отклоняясь от интерпретации Агамбена – сам указал на параллели между соответствующими явлениями в немецких и советских лагерях в «Канувших и спасенных»:

Что касается архипелага немецких лагерей, там возник свой специфический язык, лагерный жаргон, родственный языку прусской казармы и эсэсовскому новоязу, но имеющий в каждом лагере свои индивидуальные отличия. Ничего удивительного, что в советских трудовых лагерях также существовал жаргон, многие слова и выражения которого приводит Солженицын. Каждое из них сопоставимо со словами и выражениями, обозначающими те же понятия в немецком лагерном жаргоне, поэтому перевод «Архипелага ГУЛАГ» не должен был представлять особых трудностей, во всяком случае, с терминологической точки зрения.

Общим для всех лагерей был термин «Muselmann» («мусульманин»), которым называли окончательно ослабевшего, обреченного на смерть заключенного. Существуют два объяснения этого термина, причем оба не слишком убедительные: фатализм и намотанное на голову тряпье, напоминающее тюрбан. Этому определению полностью соответствует столь же безжалостно-ироничный русский термин «доходяга» («дошедший до конца, конченный») (Л III 81).

Это замечание Леви и цитаты Рына и Клодзинского могли бы помочь преодолеть нежелание отождествлять «мусульманина» с «доходягой».

В некоторых текстах также рассказывается о попытках воспротивиться деградации, избежать ее раз и навсегда. Самоубийство, о котором пишет Гинзбург, в ее трактовке предстает протестом против унижения и бесчестья, противодействием угасанию. Аналогичную интерпретацию допускает изображение одного «эффектного» самоубийства у Штайнера: прыжок в котел с кипящим шлаком избавляет пойманного беглого заключенного (от него остается лишь дым) от дальнейшей жизни в лагере. Рассказывает Штайнер и о героической смерти некоторых солагерников, шедших на расстрел с гордо поднятой головой. Сам он принадлежит к числу тех, кто, отказавшись подписывать абсурдные признания вины, попытался остаться самим собой.

Однако превращение человека в «нечеловека» (Unmensch; выражение это, пожалуй, встречается только в немецком) распространяется и на тех, кто, будучи лишенными всяких нравственных понятий, обнаруживают крайнюю жестокость и самую низкую подлость, ведут себя как «витальные» чудовища. Я имею в виду уголовников, которые в лагере отнюдь не угасали, наоборот – олицетворяли силу и волю к жизни. «Нечеловеки» у Гинзбург – развязные уголовницы, ни в коем случае не принадлежащие к доходягам: они дерзко стремятся выжить, действуя решительно и жестоко (некоторые, впрочем, цинично празднуют собственное падение). Для Солженицына уголовники тоже уже не люди: в их физиогномике, движениях, языке он видит искажение, даже отрицание человеческого. Бубер-Нойман в книге «Милена»[235] с ужасом описывает внезапное превращение «невинного» человека в поистине «злого»: одна из арестанток, получив должность надзирательницы, приступает к исполнению своих обязанностей с беспримерной жестокостью.

Нечеловеческое, таким образом, имеет двоякий смысл: неспособность оставаться человеком вследствие пережитых унижений, подчинения в результате пыток, утраты жизненных сил – и «дегенеративность», обозначаемая как нечто звериное. Леви воспринимает преступников (палачей, которые казнят и пытают) как «животных». В сборнике рассказов Тадеуша Боровского об Освенциме «Каменный мир»[236] животными становятся и преступники, и жертвы. Наблюдает он признаки этого озверения и в одном процессе, в котором участвует сам: голодные и продрогшие заключенные, отправленные лагерным начальством убирать трупы, ненавидят жертв (каковыми в любой момент могут стать сами) за то, что те доставляют им невыразимые трудности. Уборку трупов они воспринимают как труд скорее физический, чем моральный. Эта ни с чем не сравнимая «работа», требующая непомерных телесных усилий, превращаются их в не-людей, которые не столько само это занятие воспринимают как постылое бремя, сколько тот факт, что оно заставляет их выбиваться из сил. Уборка трупов – Knochenarbeit [«непосильная работа», буквально «костяная». – Примеч. пер.] в двойном смысле. В 2002 году на вручении Нобелевской премии в Стокгольме Кертес сказал, что для него проза Боровского стала ключом к пониманию «расчеловечения».

Однако узнаем мы из этих текстов и о другом: о людях, которые остались людьми, о стратегиях поведения и поступках, чей положительный смысл раскрылся лишь под угрозой тотальной трансформации привычной жизни, об отбывающих многолетние сроки заключенных, которые, невзирая на пытки, голод, холод, унижения – или как раз благодаря им – испытали некий катарсис. О превращениях, переживаемых людьми в лагере с радостью: как внезапное проникновение в суть того, чего они раньше не понимали или понимали превратно. К семантике превращения в этом позитивном изводе принадлежит и религиозное обращение. В подобных историях подразумеваемый при таком «перевороте» переход из ложной веры в истинную связывается с неким «событием» наподобие молниеносного озарения, благодатного вдохновения или мистического прозрения, следствие которого – полное преображение человека, которого оно посетило. Главу книги Гинзбург под названием «Mea culpa», которой посвящает убедительную интерпретацию Франциска Тун-Хоэнштейн, можно рассматривать как описание обращения. В ней Гинзбург отрекается от коммунистической идеологии и признается в том, что чувствует и свою вину, поскольку разделяла мышление, повлекшее за собой те ужасы, которые она теперь познала. Ее термин «озарения» следует трактовать как мистическое просветление. (И он придает этой исповеди католического типа элемент внезапного, молниеносного переживания, почти метафизическую ноту – хотя по сути речь о перемене образа мыслей.)

Андрей Синявский в книге «Иван-дурак»[237] рассказывает о сектантах и православных, которые внутренне противились моральному разложению, утрате личности, отказу от нравственного «я» и, не изменяя своей вере, явно успешнее других справлялись с лагерным бытом. Одну из глав своего отчета о Равенсбрюке Бубер-Нойман посвящает исследовательницам Библии, которые со всей возможной решительностью противостоят грозящим изменениям. И, подобно Гинзбург, она рассказывает о людях, которые совершенно, казалось бы, неожиданно вдруг проявляли самоотверженность, самоотречение, даже жертвовали собой ради более слабых. Именно такие случаи подтверждают в глазах Тодорова его антропологический тезис о сохраняющихся несмотря ни на что «добродетелях»[238].

Таким образом, обсуждаются метаморфозы в обоих направлениях: «приумножение» человечности или полная ее утрата. Чтение этих текстов не оставляет никаких сомнений в том, что именно эта утрата причинила авторам страдания и потрясла их представления о человечестве.

Для Шаламова труден и процесс возвращения к обычной жизни после лагеря. Пункт 45 его лагерных выводов гласит: «Что перейти из состояния заключенного в состояние вольного очень трудно, почти невозможно без длительной амортизации» (Ш IV 627). Марголин неоднократно описывает вызываемое жизнью в лагере психическое состояние, преодолеть которое едва ли когда-нибудь удастся. По сути многие из вернувшихся не прошли через «обратное превращение», не познали искупления. Большинство изменились до неузнаваемости, стали чужими самим себе и семьям, к которым вернулись. Александр Эткинд говорит о «неузнавании»[239]: освободившиеся из заключения стали неузнаваемыми для близких. Лагерным опытом невозможно поделиться. Вернувшиеся домой молчали. Уже упомянутый дядя Эткинда, Ефим Эткинд, рассказывает в мемуарах о возвращении из ГУЛАГа своего отца, которого он не узнал. Александр Эткинд указывает на элемент жуткого, возникающий в книге его дяди-литературоведа благодаря сравнению с русской литературой ужасов. Вернувшиеся – некие жуткие призраки (в английской версии книги – revenants)[240], чьей судьбе невозможно по-настоящему сочувствовать. Гинзбург с горечью описывает визит к сестре в Ленинград после освобождения (откуда она едет в Москву за справкой, лаконично объявляющей ее дело закрытым, а ее саму – реабилитированной «за отсутствием состава преступления»). Отчуждение между сестрами так велико, что разговору, расспросам, рассказу не находится места. Евгению больше не воспринимают как того человека, которым она была в семье. Молчание обоюдно. Впоследствии она, пишущая, сумеет нарушить это молчание.

Вернувшиеся и сами замечают, что они не те, кого некогда арестовывали, допрашивали, высылали, а среда, в которую они возвращаются, заставляет их ощущать свою непреодолимую инаковость. Были, впрочем, и попытки забыть пережитое, чтобы заново обрести свое прежнее «я». Гинзбург рассказывает об одном бывшем заключенном, который требует для себя полного забвения и тщательно избегает любых контактов с солагерниками, и о случае одного ученого, который, освободившись, словно бы как ни в чем не бывало вернулся к прежней работе.

Те из выживших, которые стали писателями, эти наблюдатели превращений, подчас затрагивавших их самих, сумели отстоять свое «я». Их письмо – пере-писывание, трансформирующий творческий акт, который преобразует увиденное, услышанное, прочувствованное из внешней, непосредственно пережитой реальности во внутреннюю реальность рассказа, описания, анализа. Мы, читатели, воспринимаем их как тех, кто сумел противостоять превращению в «нечеловека» и возвратить себе достоинство. Но также мы узнаем, что опыт людской жестокости, несмотря на освобождающий акт письма об этом, не может помешать повторному переживанию случившегося. Шаламов отказывается рассматривать письмо как преодоление колымского опыта – и в еще более мрачном ключе утверждает: «Те, кто выдерживал, кто доживал до конца срока, обрекались на новые скитания, на новые бесконечные мучения» (Ш II 227).

В послесловии к своей книге, написанной в Израиле в 1946–1947 годах, Марголин говорит:

Я живу в прекрасном городе на берегу Средиземного моря. Я могу спать поздно, меня не считают утром и вечером, и на столе моем довольно пищи. Но каждое утро в пять часов я открываю глаза и переживаю острое мгновение испуга. Это привычка пяти лагерных лет. Каждое утро звучит в моих ушах сигнал с того света:

– Подъем! (М I 407)

Об этом повторном переживании испуга и принудительного выталкивания в очередной ужасный день в похожих выражениях рассказывает Леви, цитируя команду побудки в виде польского «wstawać!». Шаламов пишет об аналогичном опыте:

Нет людей, вернувшихся из заключения, которые бы прожили хоть один день, не вспоминая о лагере, об унизительном и страшном лагерном труде (Ш V 148).

Следы иного мира, мира превращений, оказываются неизгладимыми.

11. Мир заключенных как «альтернативный мир»

Паралогическое, иррациональное, в контексте фантастической литературы способное (чудесным образом) рождать нечто немыслимое и невиданное, в условиях «реального» упразднения разумности и нормальности оборачивается проклятием и гибелью. Почти все лагерные тексты начинаются с воспоминания о растерянности по поводу обвинений, предъявленных не ожидавшим ареста (или уже предчувствовавшим его) людям: шпионаж в пользу враждебных стран, участие в контрреволюционной группе, подготовка свержения правительства, троцкизм, враждебность народу. Одна из составляющих таких воспоминаний – сцены созданного следователями и комиссарами безумного мира, беспомощно увязшими в котором видят себя эти «контрреволюционеры» и «враги народа». Паралогика бредового мира не допускала никаких разумных доводов для опровержения обвинений – ни алиби, ни доказательств безукоризненного коммунистического прошлого. Доставленных на допрос психически изматывала нелепость обвинений.

Фантастические тексты, нагнетающие напряжение при помощи страха и ужаса, кажутся прообразами рассказов о мире лагерей. Ведь сцены допросов, вырванных под пыткой признаний или отказа их давать, насилия со стороны охраны или солагерников, самой лагерной жизни с ее зачастую непредсказуемыми перипетиями (такими как болезнь, перевод на рабочее место, где есть шанс выжить, или наоборот – наказание в виде высылки в трудовой лагерь, где шансов выжить как будто не остается) составляют моменты напряжения, устремленного к развязке событий. Умение же перехитрить судьбу, выстоять в самых страшных условиях, о которых сообщают выжившие, может трактоваться как разрядка напряжения – и в этом пункте тоже напоминает развязки фантастических текстов. В защиту обращения к категории фантастического в этом контексте можно сослаться, во-первых, на частоту употребления слов «фантастический» или «фантастичный», используемых авторами при попытке описать нечто абсолютно невообразимое в сочетании с указанием на отсутствие необходимости изобретать нечто невозможное, неслыханное, невиданное, поскольку сами рассказы о творившемся в лагерях все это уже содержат. Во-вторых, в некоторых текстах заметен знак равенства между онтологическими статусами фантастики и лагерной реальности/ирреальности. Ужас перед происходящим, который стремятся передать авторы, проистекает из сомнения: реально происходящее или скорее нереально? В ряде отчетов говорится не столько о смещении категорий реального и нереального, сколько об их взаимозаменяемости.

Об этом опыте фантастического и нереального пишет в своих воспоминаниях о Соловках Лихачев:

Сталкивались две эпохи: одна дореволюционная, а другая сугубо современная, – типичнейшая для двадцатых и начала тридцатых годов. Жизнь на Соловках была настолько фантастической, что терялось ощущение ее реальности. Как пелось в одной из соловецких песен: «все смешалось здесь словно страшный сон». <…> Ощущение нереальности бытия поддерживалось своеобразной атмосферой белых ночей летом и черных дней зимой, а в промежутках – длинными утрами (без ощущения дня), переходящими в столь же длинные вечера, пустынностью лесов и гибельностью болот, обилием темных камней, покрытых яркими лишайниками и мхами (ЛД 170–172).

В написанной совместно с Александром Панченко книге «Смех в Древней Руси» Лихачев использует понятие «антимир», которое охватывает ломающую привычный миропорядок опричнину при Иване Грозном в XVI веке[241] и мир дураков и юродивых. Но вместе с тем антимир – понятие, как бы придуманное для мира ГУЛАГа и смыкающееся с концепцией «карнавального мира»[242], которую Лихачев, по его собственным словам, воспринимал в контексте пережитого в лагере. Тем самым Лихачев указывает на особый способ справляться с лагерными ужасами, подчеркивая смех, высмеивание как форму сопротивления:

Характерная черта интеллигентной части Соловков на рубеже 1920‑х и 1930‑х гг. – это стремление перенарядить «преступный и постыдный» мир лагеря в смеховой мир. <…> настоящие каэры (контрреволюционеры) центральной части Соловков всячески подчеркивали абсурдность, идиотизм, глупость, маскарадность и смехотворность всего того, что происходило на Соловках – тупость начальства и его распоряжений, фантастичность и сноподобность всей жизни на острове (мир страшных сновидений, кошмаров, лишенных смысла и последовательности). Характерны для Соловков странички юмора в журнале «Соловецкие острова», сочинявшиеся по преимуществу Ю. Казарновским и Д. Шипчинским, а отчасти и «Артурычем» – Александром Артуровичем Пешковским. Анекдоты, «хохмы», остроты, шутливые обращения друг к другу, шутливые прозвища и арго, как проявление той же шутливости, сглаживали ужас пребывания на Соловках. Юмор, ирония говорили нам: все это не настоящее. Настоящая жизнь ждет вас по возвращении… (ЛД 171)

Именно обращение к связи между смехом и ужасом позволяет пролить свет на эту обозначаемую при помощи термина «антимир» альтернативную действительность. В так называемых смеховых сообществах, члены которых нередко гибли во время определенных ритуалов, практиковалось шутливо-опасное выворачивание реальных условий. Заключенные, которым приходилось терпеть насмешки и жестокие шутки со стороны охраны, вовлекались в такой альтернативный мир принудительно, становясь жертвами этого допускаемого режимом «смехового сообщества». Если Иван IV со своим особым войском, опричниной, основал государство в государстве как некий mundus inversus, а Петр I со своим «всешутейшим собором» сделал возможным высмеивание действующего права[243], то здесь режим безнаказанно и с неслыханными последствиями празднует беззаконие. Этот антимир воспринимается как нереальность, как ирреальное вообще.

Особенно напоминают о бахтинских категориях карнавального описания «эксцентричных» сцен. Правда, в текстах Бахтина нет никаких указаний на знакомство с конкретной лагерной реальностью – если она и была ему знакома, то напрямую он никогда о ней не упоминал. Самого Бахтина, привлекшего к себе внимание сочинениями с религиозной подоплекой, не сослали, как Лихачева, на Соловки лишь по причине тяжелой болезни[244]. В 1930 году его вместе с женой на четыре года выслали в Кустанай (Казахстан), а с 1936 года он преподавал в Мордовском педагогическом институте в Саранске, добровольно избрав изоляцию. В этот период он, находясь вдали от центров насилия и избежав Большого террора, пишет книгу «Творчество Франсуа Рабле и народная культура средневековья и Ренессанса», в которой говорится о столкновении управляемого принципом насилия официального мира с миром свободным, управляемым принципом смеха, неофициальным, «карнавальным», а также расширяется концепция карнавала, которая фигурировала уже в книге Бахтина о Достоевском 1929 года. Едва ли можно предположить, что бахтинская идея карнавального мира, где господствует смех, отсылает к темной стороне мира лагерей. Ведь если осуществить такой перенос, то «карнавализация» и «смех» покажутся амбивалентными. Иначе подходит к этому вопросу российский философ Михаил Рыклин, в статье «Экстаз террора»[245] выделяющий две разновидности бахтинского смеха: «дистанцированный (амбивалентный) смех и бесконечный (космический) смех», чье действие он видит в царстве (угрожающего извне и не являющегося следствием смеха) «террора» и связывает с феноменом «коллективной телесности». Как никто другой до него, Рыклин истолковывает книгу о Рабле как терапию травмы[246].

Описанное у Лихачева высмеивание узниками немыслимой лагерной реальности при помощи жестов, вербальных вольностей, поговорок, песен, юмора (эстетизация с функцией разрядки) в конце концов утрачивает игровой характер, сменяясь ужасом[247]. Режим террора в лагере-образце, породившем так называемую власть соловецкую, – одна из самых мрачных версий этого управляемого «карнавальным коллективом» антимира. Рассказы выживших дают представление о созданном чекистами сочетании ужаса с изобретательностью, которое погубило многих заключенных.

Находчивость чекистских охранников и надзирателей по части измышления пыток выглядит беспримерной. Особые выдумки нередко диктовались местными условиями. Ямы, углубления и впадины в земле, в монастырский период служившие для практических целей (хранения припасов), стали карцерами: арестантов вталкивали внутрь и оставляли на морозе. Использовался и климат: в холодное время года полностью раздетых заключенных гнали из бараков на мороз, влажным летом выставляли их, обнаженных, на съедение комарам – наказание за непокорность, нередко приводившее к смерти.

Киселев-Громов подробно рассказывает не только об этом, но и о бессмысленной муштре: совершенно обессилевших, нередко чуть не падающих заключенных заставляли перед отправкой на работу и после нее строиться рядами и шеренгами и беспрекословно исполнять повторяемые с произвольной частотой команды «налево», «направо», а также как можно громче кричать «здррра» (от «здравствуйте», формула приветствия); это «здра» требовалось многократно повторять из последних сил, пока охранники не будут удовлетворены услышанным. Больных куриной слепотой, не сумевших найти дорогу к бараку, расстреливали «за попытку к бегству»[248]; смертельно уставших людей, которые шатались и не могли держать строй, казнили за сопротивление государственной власти. Киселев-Громов сообщает, что две рабочие роты по очереди носили грязные и насквозь промокшие лохмотья, причем одной, раздетой до исподнего, приходилось ждать на морозе или в бараке (без одеял), пока другую, вернувшуюся с работы (на лесоповале), не заставят раздеться. Случаи «истерики» – так он называет умоисступление, в которое впадали многие заключенные, – расцениваются чекистами как «симулянство» (sic!) и сурово караются как нарушение лагерного порядка. Киселев-Громов и Мальсагов рассказывают о чекистах, чья жестокость удовлетворяла психиатрическим критериям садизма, и называют их имена.

Конец мышления (Арендт), руководствующаяся инстинктами тупость и разнузданная извращенность – вот о чем повествуют соловецкие тексты двух этих беглецов. Художественное исследование абсурда, отказ от логического мышления, превращенные русской литературой 1920‑х годов в чарующее, волнующее искусство[249], на Соловках почти в то же самое время практикуются неслыханно деструктивным способом.

Ощущение карнавальности прочно ассоциируется не только с террором, но и с нереальностью, фантастическим аспектом чувства странности. Марголин, после нескольких лет работы в онежских лесах отправленный в Котлас (Архангельская область), описывает свое лагерное существование так:

С течением времени жизнь в лагере приняла черты тихого и ровного безумия, экспериментального Бедлама или фильма, накручиваемого вверх ногами в кривом зеркале (М I 258).

Чувство нереальности, фантастичности происходящего побуждает Герлинг-Грудзинского назвать этот охваченный динамикой превращения антимир (если воспользоваться выражением Лихачева) просто – «иной мир». Его автобиография «Иной мир» (Inny świat) открывается обосновывающей это название цитатой из «Записок из Мертвого дома» Достоевского:

Тут был свой особый мир, ни на что более не похожий; тут были свои особые законы, свои костюмы, свои нравы и обычаи, и заживо мертвый дом, жизнь – как нигде, и люди особенные[250].

Тургеневское сравнение Мертвого дома с Дантовым адом, с одной стороны, и часто встречающееся указание на новаторство Достоевского, изобразившего сибирский острог глазами каторжан, – с другой действительно наводят на мысль о бахтинском карнавальном мире. Ведь и Бахтин думал о карнавальном мире острога[251], каким он предстает в «Записках». Убедительно интерпретируемая Бахтиным сцена в бане выглядит инсценировкой некоей «раскованности в оковах»: приведенные в баню в кандалах арестанты снимают нижнее белье, с трудом вытягивая его из-под цепей; взаимное хлестание вениками, горячие клубы пара, тесно сдвинутые тела, громыхание цепей превращают баню в своеобразное карнавальное место, которое как бы ненадолго выпадает из существующего порядка.

Рассказ Достоевского об остроге всегда вызывал у заключенных ГУЛАГа те или иные реакции: с одной стороны, этот текст помогал увидеть себя вписанными в традицию страданий, с другой – дарил утешение и надежду, благотворно влияя на читателей изображением примирительных жестов и передавая непоколебимое доверие к Богу. Впрочем, из исторического прошлого проступали не только острожные декорации Семипалатинска, но и сибирская жизнь декабристов (дворян и интеллектуалов, отправленных в ссылку после неудачи восстания 1825 года): прежде всего тогда, когда вспоминали поэму Николая Некрасова «Русские женщины», где изображается судьба жен, последовавших в сибирскую ссылку за мужьями. Поэму эту не только вспоминали – ее читала наизусть Евгения Гинзбург в вагоне, увозившем ее в Сибирь вместе со множеством других женщин, которые воспринимали эти стихи как некое утешительное послание. Некрасов изображает жизнь этих поехавших вслед за мужьями женщин как успешную попытку создания своего рода культуры, открытия литературных салонов, налаживания живого интеллектуального обмена[252]. Тот факт, что на Колыме, куда депортировали слушавших чтение поэмы, условия совершенно иные, выяснился лишь по прибытии. По духу и замыслу царская ссылка, куда отправляли политических противников, отличалась от уготованной врагам народа и врагам классовым. Но, пока их еще везли, поэма вселяла веру, в ней было нечто воодушевляющее.

Едва ли кого-то мог утешить или воодушевить чеховский «Остров Сахалин»[253]. Чехов рассказывает об осмотре тюрем и поселений приговоренных к принудительным работам преступников – каторжников, делится результатами опросов некоторых ссыльных, приводит, подобно начинающему социологу, статистику и указывает на ужасающие непорядки[254]. Врач Чехов измерил количество воздуха, приходящееся в казармах на одного заключенного, подробно изобразил немыслимую грязь, возмутительную санитарно-гигиеническую обстановку, вопиющее медицинское небрежение, неравномерно распределенный объем принудительного труда (он говорит о «норме»), широко распространенную проституцию, которой занимались последовавшие за мужьями-уголовниками жены. (Его отчет, по-видимому, способствовал смягчению некоторых злоупотреблений.) Описания природы и мест, внимательность к климатическим условиям, пересказ биографий некоторых каторжников – и вместе с тем явное выражение собственной позиции и резко критическая оценка положения дел придают чеховскому отчету повествовательно-исповедальный характер. Особенно часто этот текст цитирует Солженицын.

Еще один отчет о каторге, первый в своем роде, цитировать было невозможно, поскольку доступная публикация последовала много позже. Я имею в виду «Житие протопопа Аввакума»[255] – первую русскую автобиографию, в которой излагается впечатляющая история одной ссылки XVII века. Это первый литературный текст о (религиозно-)политически мотивированном насилии, свидетельствующий о ссылке как форме наказания. После раскола между старообрядчеством и реформированной церковью патриарха Никона в середине XVII века протопопа Аввакума, духовного предводителя старообрядцев, арестовали и вместе с семьей и слугами под строгим надзором отправили в Сибирь. О голоде, тяготах пути по труднопроходимым тропам над бушующими потоками, через горы, по бездорожью, об отсутствии крыши над головой, о беззащитности, побоях и брани, болезнях и смертях повествуется с точки зрения автобиографического рассказчика, который не скрывает ни жалоб, ни устремляемых к небу молитв. Но вместе с тем этот рассказчик от первого лица также проявляет себя внимательным наблюдателем незнакомой природы, описывая растения, животных и выражая изумление и восхищение неведомым во фразах, подобных которым Сибири никто еще не посвящал.

Конечно, старообрядцев в сибирском альтернативном мире XX века нет, зато есть сектанты и люди, чей «антигосударственный» потенциал сопоставим с раскольничьим: так называемые троцкисты, уклонисты, враги государства, враги народа.

В отличие от того чужого мира, куда попадали ссыльные XVII столетия и чей порядок, судя по рассказу Аввакума, кажется импровизированным (за неимением моделей и четких ориентиров), альтернативный мир XX века определяется двойным порядком. С одной стороны, действуют установленные управлением лагерей законы и нормы или же их интерпретация конкретными должностными лицами и осуществление охраной; с другой – действует не охватываемый ими «порядок», неизбежно возникающий в результате совместного проживания заключенных. Поскольку обиход никак не регламентирован, арестанты оказываются предоставлены милости друг друга.

Авторы рассказов – эти социологи или этнографы поневоле – рисуют подробные картины принудительной близости, прежде всего групп, образующихся на основе совпадающего «мировоззрения» (включая политические и религиозные убеждения) или общего опыта многолетних страданий. В этих описаниях нередко фигурирует внезапная конфронтация с другими, к тесному соседству с которыми принуждается заключенный, исходящая от них огромная отчужденная враждебность, бьющий в нос невыносимый запах. Люди, вынужденные разделять друг с другом уборную, трудовую норму, тесные нары, голод и холод, вырабатывают правила сосуществования, включая кровавые конфликты и суды Линча. Складываются и нормы установления контакта, например при неожиданном узнавании знакомого по другой тюрьме или другому лагерю товарища по несчастью, формулы приветствия вновь прибывших, расспросов (откуда человек родом, сколько лет и по какой статье получил, через какие этапы уже прошел), жесты, означающие наличие спального места, способы введения в лагерный распорядок. Показываются ритуалы, которые создавались ютящимися в бараках людьми, договоренности, например об обеспечении совсем неимущих солагерников, не получающих никаких посылок от близких.

К этим положительным моментам относятся и рассказы о проявлениях участия, завязавшихся отношениях, тесной дружбе, расположении, сострадании, жалости, когда ставший близким солагерник подвергается притеснениям или гибнет: о подобном неоднократно пишет Штайнер. Записки Марголина с их в целом отрицательным образом человека поражают описанием дружбы с людьми выдающимися или трогающими сердце, достойными любви.

Впечатляет и удивляет положительная оценка человеческой природы Тодоровым, который подчеркивает «добрые дела» некоторых заключенных, проявленную ими в тяжелейших условиях моральную отвагу, а также указывает на амбивалентность некоторых текстов, где самые пессимистические пассажи сочетаются с утешительными перспективами.

С одной стороны, есть граница, за которой другой человек, товарищ по несчастью, солагерник уже не рассматривается как таковой, поскольку перед лицом грозящей гибели «я» оказывается само за себя. Это Тодоров признает. Но с другой стороны – бывают случаи, когда даже эта граница теряет силу, а контакт с другим человеком, которому выпала та же участь, не прерывается и приводит к самопожертвованию. «Забота» – вот понятие, которое он здесь использует. Рассказы Бубер-Нойман о сосуществовании женщин в Равенсбрюке, о возникающих между заключенными дочерне-материнских отношениях, дружбе, которая подвергается множеству испытаний, и тесной сплоченности, возможной благодаря занятиям искусством, согласуются скорее с тодоровской идеей положительных моментов, чем с утверждением Шаламова, что совместное проживание и общее страдание заключенных были пронизаны холодным взаимным равнодушием. В трактовке Тодорова наблюдение за другим человеком может вызывать такие чувства, как сострадание, даже милосердие, и пробуждать самозабвенную готовность помочь. Бубер-Нойман говорит о притуплении восприимчивости к чужому страданию, когда собственное достигает уровня невыносимости. Именно тогда (голодные) страдания и боль вновь обрушиваются на отдельно взятого человека, который не находит облегчения в разделении этого опыта с другими страждущими. На этой стадии общность как бы распадается. Но как только в муках голода возникает малейшая асимметрия (менее голодный встречает более голодного, близкого к голодной смерти), возникает всячески подчеркиваемая Тодоровым возможность спонтанных жестов помощи: протянуть кусок хлеба, без которого можешь обойтись, и тому подобное. Бубер-Нойман неоднократно упоминает маленькие подарки в виде хлеба, которые она получает и старается делать сама, свою заботу о Милене Есенской, которая стала ее близкой подругой в лагере Равенсбрюк и чья смерть глубоко ее потрясла.

Совершенно иная позиция у Солженицына, который сетует на нехватку сплоченности и солидарности политических товарищей по несчастью, и мизантропия Шаламова тоже совсем другая: главным фактором утраты заключенными человечности он считает всеобъемлющее равнодушие.

Взаимоотношения заключенных носят ярко выраженный «предметный» характер. Ведь безусловно решающую роль в лагерной жизни играют предметы, обладание которыми жизненно необходимо. В силу этой жизненной необходимости предметы утрачивают свою предметность: это уже не объекты, а как бы часть субъекта. Их утрата в результате кражи преступниками или конфискации охраной (это могут быть обувь, портянки, рубаха, головной убор, перчатка, одеяло, ложка, миска, горбушка хлеба) влечет за собой ущерб для какой-либо части тела, в крайних случаях – потерю пальцев на руках или ногах, воспаление легких со смертельным исходом, голодание, обморожение.

Предметы одежды, кроме того, играют роль в семантическом поле «лагерь и свобода»: есть «вольная одежда» – и такая, которая обветшала настолько, что в ней не осталось и намека на свободу, а также не всегда выдаваемая казенная одежда. Последняя нередко представляла собой распределяемые между заключенными поношенные вещи умерших или освободившихся (о том, чтобы одежда подходила по размеру, не шло и речи). Предметы одежды, бывшие на человеке в момент ареста, при поступлении в лагерь тут же подвергались оценке. Броские пиджаки, пальто, шапки иностранных заключенных (французов, поляков, литовцев), сохранявшие некую изысканность, отпечаток внешнего мира, сразу становились целями грабителей. В описаниях отдельных людей отмечаются те или иные сохранившиеся на них предметы одежды, в соответствии с которыми эти люди оцениваются (происхождение, образование и т. д.). Но описываются и эксцентричные, сооруженные из подручных материалов головные уборы, самодельные и, как правило, недолговечные предметы обуви и рукавицы. Процессы изготовления, выменивания, перехода сапог или полушубков от воров к покупателям – тоже достойные рассказа сюжеты. Кража пальто, последней рубашки воспринималась как тяжкая обида. В описаниях заключенных женского пола наряду со свободой играет свою роль эстетический аспект. Взятые с собой в сумках и узлах или бывшие на теле при аресте предметы одежды часто оказывались совершенно неподходящими для изменившихся климатических условий. (В каталоге «ГУЛАГ»[256] приводится изображение летнего платья, которое на протяжении целого года носилось в трех тюрьмах.) Согласно многочисленным сообщениям, уголовницы заставляли входивших в камеру раздеваться или срывали с них одежду и белье, взамен бросая лохмотья.

Торговля предметами определяет ту часть повседневной жизни, которая направлена на выживание, и стимулирует активность тех, чьи творческие способности носят организаторский характер. Изображаемая как нечто наподобие ампутации утрата личных вещей (фотографий, семейных писем, памятных вещиц), символизирующих оставленную жизнь, может привести к серьезному психическому расстройству. Марголин пишет о своей реакции, когда у него отбирают единственную фотографию сына:

…вошел в палату уполномоченный и увидел издалека, что я что-то пишу. Это было вечером, тусклая электрическая лампочка горела против моей койки, и я не заметил недоброго гостя. Он подошел ко мне, отобрал письмо, произвел обыск в моей тумбочке и нашел неизменные «Вопросы Ленинизма» Сталина. Внутри лежала фотография сына – единственное, что у меня еще осталось от прошлой жизни. Он забрал и фотографию.

В другое время я бы очень огорчился. Но теперь ничто не могло меня омрачить и вывести из состояния блаженного счастья.

Слава Богу, я был инвалидом! (М I 309)

Однако помимо торговли, искусства выживания и вездесущего непосильного труда упоминаются и занятия, приносящие облегчение, например чтение. На начальных этапах интернирования существовал доступ к художественной литературе, которую предоставляла тюремная библиотека. В лагере любители чтения зависели от наличия так называемого дома культуры, где иногда находилась скромная библиотека. Прежде чем попасть в исправительно-трудовой лагерь, Гинзбург содержалась в ярославской тюрьме, где могла, к своему удивлению, пользоваться библиотекой. Вместе с сокамерницей и подругой (впоследствии важной фигурой в ее дальнейшей лагерно-ссыльной жизни) они читают «Воскресение» Толстого, Некрасова, Пастернака, Достоевского и Тютчева. Марголин, который вместе с другим заключенным, Максиком (Максом Альбертовичем), читает английские книги, таким способом обучая того языку, причисляет эти совместные с лагерным другом занятия к факторам своего выживания.

Еще одну сторону «инаковости» лагеря составляет тот факт, что минутное утешение сменяется некоей умственной дезориентацией. Авторы некоторых текстов вспоминают о состоянии полного распада, утраты самовосприятия. Марголин пишет:

Один из симптомов алиментарной дистрофии есть ослабление памяти и умственных способностей до степени слабоумия. Я забыл адреса своих самых близких друзей. Я забыл имена своих любимых писателей, названия диалогов Платона. Через некоторое время оказалось, что я не в состоянии написать ни одной бумаги без ошибок <…> (М I 299).

В период слабости, чувствуя себя стоящим у края бездны, в попытке «восстановить нормальное самоощущение» он вспоминает Аристотелеву теорию катарсиса и приступает к своеобразному самолечению:

Способность и потребность логической мысли вернулась ко мне. Часами я лежал без движения, упорно размышляя. Потом я записывал – не ход мысли, а только последние выводы и формулы. Таким образом, в течение 11 дней была написана небольшая, но очень важная для меня в тогдашнем состоянии работа: «Теория лжи». <…> Логическая и психологическая природа лжи, ее культурно-историческое проявление были моей темой на исходе зимы 1942 года (М I 207–208).

Свое занятие он оценивает как «спокойно[е] и бесстрастно[е] исследовани[е]».

Я испытывал глубокое и чистое наслаждение от самого процесса мысли, и от сознания, что это была внелагерная, нормальная, свободная мысль, вопреки условиям, в которых я находился, вопреки колючей проволоке и страже. Это было «чистое искусство» (М II).

В условиях лагеря лишь немногим удается раздобыть письменные принадлежности и бумагу для записей. Находившийся между гибелью и выживанием Марголин сумел добиться возможности писать. Письмо выступало стратегией выживания[257].

Утрата себя и возвращение к себе при помощи воспоминаний о Данте служат темой одной из глав книги Примо Леви «Канувшие и спасенные» – «Интеллектуалов в Освенциме»:

На самом деле, тогда и там они дорогого стоили, потому что позволяли мне восстановить связь с прошлым, спасти его от забвения, утвердить свою идентичность. Они убеждали меня, что мой мозг, хотя и сосредоточен на насущных проблемах, не перестал функционировать. <…> одним словом, помогли вновь обрести себя (Л III 116).

Случайно попавшие в руки прозаические тексты или воспоминания о романах, чья содержательная структура допускает сравнения или даже возможность отождествления, могут становиться образцами, позволяя встраивать собственный неповторимый опыт в существующий претекст. Евгения Гинзбург, описывая людей и ситуации, обращается к персонажам и сценам из русской комедии XIX века. Ассоциации с уже описанным и изложенным помогают выразить личный опыт. Сравнение с известными литературными персонажами как бы предоставляет контроль над невыносимыми солагерниками или охранниками, «олитературивание» помогает терпеть их. Легче представлять себя в комедии, чем в трудовом лагере, занимать место скорее зрителя и наблюдателя, чем жертвы. Но можно и следить за той или иной комедией в лагерном театре, где целенаправленное, постановочное превращение способно противодействовать вынужденному. Как упоминалось выше, уже на раннем этапе существования Соловецких лагерей там давались театральные представления. Режим тех лагерей ГУЛАГа, которые возникли позднее, тоже явно не только допускал, но и поощрял (не в последнюю очередь для развлечения лагерного начальства) устраиваемые арестантами спектакли, где играли они сами, и киносеансы.

Помимо спектаклей и концертов были кинопоказы и танцы. Герлинг-Грудзинский описывает свою реакцию на демонстрацию американского фильма «Большой вальс» (о жизни Штрауса). Этот чудовищно сентиментальный, безвкусно снятый фильм настолько потряс его, что он был как в бреду и едва сдерживал слезы. Марголин, наоборот, об одном таком кинособытии отзывается неодобрительно. Гинзбург упоминает поход в кино в качестве награды за хорошую работу.

Вот Марголин – отстраненно, подчеркивая гротескность происходящего – наблюдает за танцами всех со всеми:

Потом были танцы. Под звуки баяна танцевали вальс и польку; заключенные женщины в мужских телогрейках и юбках с обтрепанным подолом кружились с кавалерами в заплатанных штанах и гимнастерках второго срока, с мертвенно-бледными изрытыми лицами и ввалившимися щеками, с выбитыми зубами и остриженными головами. Направо был карцер, налево вошебойка, сзади вахта, спереди запретная зона. Каждый из этих людей имел за собой тюрьму и голод, разрушенную жизнь, смерть любимых и разлуку с родными. Это была лагерная идиллия, лагерный праздник. Танцевала лагерная б. с нарядчиком, Ванда с поваром, Нинка с Семиволосом, фармацевт с поломойкой, осетин с латышкой, китаец с воровкой, парикмахер Гриша с конторщицей Соней; две приземистых бабы со вздернутыми носами, из прачечной, для которых не нашлось кавалеров, танцевали друг с другом, с видом деревянных манекенов. А сбоку стоял начальник КВЧ в армейской шинели и смятой фуражке и смотрел с удовольствием. – Конторщица Соня была счастлива, не подозревая, что завтра утром отправят ее по этапу в другой лагпункт, и не увидит она больше ни своего Гриши, ни конторы, ни Сангородка Круглица, где так замечательно поставлена КВЧ (М I 258).

В конечном счете этот альтернативный мир не позволяет заново обрести себя через театр, концерты, чтение, мышление, письмо (изредка) в долгосрочной перспективе; общего интеллектуального распада явно не остановить. Начинается он с упадка языка, на который сетуют все пишущие: нецензурная брань, как сообщают, неуклонно вытесняла привычный язык[258]. Интеллигентные заключенные видели, как их язык, чьи стилистические оттенки были для них чем-то самоочевидным, тонет в море не-языка[259]. Оскудение языка, его искажение и вынужденное исчезновение упоминает и Леви: «Если вокруг не было никого, кто понял бы тебя, твой язык за несколько дней присыхал к гортани, а скоро пересыхали и мысли» (Л III 76). Мартин фон Коппенфельс указал на констатируемое Леви языковое разнообразие, гибридность, но прежде всего – на разрушение собственного языка языком преступников. «С интересом химика он анализирует, – пишет фон Коппенфельс, – как язык жертв загрязняется языком преступников»[260].

Ил. 16. Спектакль по пьесе Николая Эрдмана «Мандат» (сочетающей черты гоголевских комедий и театра абсурда)

Ил. 17. Читальный зал лагерной библиотеки (кадр из фильма «Соловки»)

Ил. 18. Вход в лагерный театр (Соловецкий театр)

Ил. 19. Афиша концерта

Сталкиваясь с уголовным жаргоном, который происходил из говорившей на идише одесской воровской среды, заключенные могли занять одну из двух позиций: или отвергнуть его как некий чужеродный элемент, уродующий литературный язык, или – так поступали те из арестантов, которые интересовались лингвистикой, – записывать и изучать этот жаргон, то есть сделать угрозу предметом анализа. Но в конце концов язык блатных одерживал верх, подавляя богатый оттенками язык интеллигенции, то есть цивилизованный обиходный язык как бы утрачивал перформативную силу и начиналось всеобъемлющее обеднение языка. Особенно резко осуждает арго Солженицын. Больше всего писателя тревожит полная невозможность коммуникации:

В один миг трещат и ломаются все привычки людского общения, с которыми ты прожил жизнь. Во всей твоей прошлой жизни – особенно до ареста, но даже и после ареста, но даже отчасти и на следствии – ты говорил другим людям слова, и они отвечали тебе словами, и эти слова производили действие, можно было или убедить, или отклонить, или согласиться. Ты помнишь разные людские отношения – просьбу, приказ, благодарность, – но то, что застигло тебя здесь, – вне этих слов и вне этих отношений (СА I 453).

12. Бич лагерей: уголовники

Видное место в лагерных текстах занимают описания поведения уголовников, с которыми вынуждены были уживаться политзаключенные[261]. Уже в рассказах об обстановке на Соловках говорится об их выходках с нередко летальными последствиями, о грабежах, о тирании уголовников и их мощной организации. Будничные сообщения Мальсагова об уголовниках, включая женщин-преступниц, о проституции, изнасилованиях, сексуальной распущенности превосходят все написанное об этом впоследствии. Как и на Соловках, в тюрьмах и трудовых лагерях будут сталкиваться две категории заключенных: с одной стороны, контрреволюционеры, к которым теперь причислялись и политические (осужденные по 58‑й статье), с другой – уголовники. Преступники, однако, не составляют единой группы: мелких воришек, так называемых бытовиков, саботажников (без политических мотивов), различных правонарушителей следует отличать от «настоящих» уголовников: грабителей, воров, убийц. Обычно организованные в банды, последние правили бал в тюрьмах и лагерях. Несоблюдение их законов влекло за собой фатальные последствия. Эта криминальная властная структура определяла всю лагерную жизнь, безоговорочно распространяясь на всех заключенных.

Дихотомия между уголовниками и всеми остальными – ведущая тема в рассказах осужденных по 58‑й статье. Пишущие осознают, что по идеологическим причинам дихотомия эта является желательной и поощряется. Все еще рассматриваемые как члены общества уголовники и оказавшиеся вне общества политические противопоставляются как соответственно «социально близкие» и «социально далекие» (и вдобавок «вредные») элементы. Юридически ничтожное, однако имевшее большой идеологический вес обозначение «социально близкий» применялось к уголовникам, чей подневольный труд использовался на строительстве Беломорско-Балтийского канала, уже в 1920‑е годы. Термин имел легкую моральную окраску, поскольку в отличие от контрреволюционеров, обвиняемых в подготовке покушений на Сталина и политическую иерархию, уголовники в подобном не обвинялись. В исправительно-трудовые лагеря этих политически невинных людей отправляли на «перековку»[262] – часть проекта, целью которого было создание «нового человека». «Социальная близость» и «перековка» принадлежали к одному контексту. Принудительный труд рассматривался как эксперимент, призванный проверить теорию человеческой изменчивости, содержавшую элементы ламаркистской философии эволюции. Российский философ Михаил Рыклин пишет:

Из нуждающихся в перевоспитании преступников блатные превратились в союзников нового закона. Именно с помощью этих приспешников, как неоднократно утверждает Шаламов, НКВД в 1938 году расправился с «троцкистами» – последней организованной оппозицией сталинскому режиму.

Иными словами, мандат на власть в лагерном мире блатные получили от сталинского правительства, объявившего их «социально близкими»[263].

Успех этого эксперимента прославляется в амбициозном репортаже о строительстве Беломорско-Балтийского канала – знаменитом томе «Беломорско-Балтийский канал имени Сталина: История строительства» (М., 1934) под редакцией Максима Горького, Леопольда Авербаха и Семена Фирина с фотографиями Александра Родченко[264]. Там говорится: «<…> изумительна победа, которую одержали над собой люди, анархизированные недавней, звериной властью самодержавного мещанства». Анархизация означает здесь – эвфемистически – преступность, вина за возникновение которой возлагается на «старый класс».

В 1933 году, вскоре после торжественного открытия канала, его посетили известные писатели. Их задачей было распространить весть о рекордно быстром завершении строительства и о перерождении «отрицательного элемента» – бывших воров, грабителей, убийц, которые «перековались». Пятнадцать глав книги написаны тридцатью шестью авторами, среди которых Михаил Зощенко, Вера Инбер, Алексей Толстой, Всеволод Иванов, Виктор Шкловский и Бруно Ясенский – польский футурист и коммунист, чьи литературно-идеологические старания не спасли его от ликвидации в качестве контрреволюционера. Отдельные главы, каждая из которых написана разносоставным коллективом авторов (с заметной частотой встречается имя Шкловского), представляют собой несомненную пропаганду, однако приобретают объективный, а подчас и развлекательный тон при изображении отдельных этапов строительства, его предпосылок, материалов, этапов работы, личностей чекиста Якова Рапопорта или ответственного за строительство Фирина, «каналармейцев» и инженеров (этот непринужденный стиль соблазнительно приписать Шкловскому). Небольшие повествовательные и описательные пассажи, вставные диалоги, например интервью с участниками строительства, вопросы скептиков о смысле канала и успехе «перековки» подчас создают впечатление, что простую пропаганду хотели разнообразить, не отклоняясь от поставленной задачи. Некритически приукрашена, впрочем, написанная Зощенко глава о «перековке» «настоящих преступников»: «И я на самом деле увидел перестройку сознания, гордость строителей [канала. – Р. Л.] и удивительное изменение психики у многих заключенных». На момент публикации этого коллективного труда канал еще не был завершен, а перековка оказалась проблематичной.

Созданная этим пропагандистским изданием[265] «легенда из технической гигантомании и презрения к человеку», как называет этот «образцовый грандиозный проект сталинской модернизации» Шлёгель[266], была встречена ликованием. Фотографии сытых, счастливых на вид «рабочих», которым пришлось изображать из себя настоящих, тоже снискали восторженный прием у советского населения. Главные газеты «Правда» и «Известия» праздновали успех перековки, сообщая о перевоспитании не только уголовников, но и политических врагов – истинных вредителей.

Знаток роли уголовников в строительстве канала Александр Сидоров (псевдоним – Фима Жиганец)[267] изучил соответствующий блатной фольклор с его особым жаргоном (феней)[268]. В исследованных им песнях такие официальные понятия, как трудовой долг, достижения, комментируются насмешливо, издевательски, в полном соответствии с одним из правил, установленных для себя уголовниками: отказом от работы. Цитируемые Сидоровым песни звучат как гимны веселой жизни с воровством и разбоем, восхваляющие притягательность чужой собственности и безделье. Формально эти рифмованные песни придерживаются традиции русского фольклора, а также тяготеют к гиперболам и жаргонизмам.

После освобождения в 1930‑е годы многочисленных уголовников из заключения и от принудительных работ[269] выяснилось, что программа перековки оказалась провальной. Но пропаганда не ослабевала. Не остались в стороне и драматурги, например Николай Погодин со своей пьесой «Аристократы», на второй постановке которой в театре Вахтангова в 1935 году присутствовали ведущие партийные деятели[270]. В этой пьесе, на которую ссылаются многие историки ГУЛАГа, выведена занятая на строительстве канала разношерстная группа мелких воров, проституток, хулиганов и «воров в законе» вместе с главарем[271]. В самом начале изображается игра в карты, ставка в которой – одна из женщин, но вскоре становится очевидным, что речь о чем-то более «высоком»: о перековке этого контингента, который гнушается работой и презирает власти. Авторское стремление вызвать у публики сочувствие к этим людям сопровождается долей комизма: воры обкрадывают друг друга, затем возвращают украденное и громко похваляются, что никогда в жизни не работали. Появляется Воспитатель – главный агент применения теории перевоспитания; он уговаривает презирающих работу прекратить отлынивать и предаться радостям труда. Ему вторит политрук (разумеется, чекист), который не только поощряет трудовые достижения, но и настоятельно к таковым призывает. Возвышенную риторику проповедника трудовой морали Погодин пытается столкнуть с уголовным жаргоном, а также предоставить слово вульгарному языку проституток. Занятые на строительстве инженеры – политзаключенные, с самоиронией называющие себя официальным наименованием «вредители», – обсуждают строительные планы, пользуясь соответствующей терминологией. В финале этих «вредителей», ставших центральными фигурами в гигантском строительном проекте, награждают орденами. Таким образом, публика узнает, что не только профессиональные преступники, но и так называемые паразиты, контрреволюционные элементы, могут стать полезными членами коммунистического общества. Постепенное, но неуклонное обращение уголовников в трудолюбцев изображается в виде отдельных этапов с небольшими перипетиями. Первым «перековывается» главарь, который обращается к бандитам с воззванием, насаждая трудовую этику при помощи аргументов вроде «честь» и «слава». Самая строптивая из проституток тоже появляется на сцене с тачкой, этим неизменным атрибутом строителей канала, и произносит избитые идеологемы о перевоспитании. Сопротивляется лишь одна – Татуированная, которая говорит: «Ни черта я не перековалась и плюю на все эти драмы через плечо». Погодин-пропагандист воодушевленно рисует дружеские отношения между, с одной стороны, уголовниками и политическими, а с другой – между уголовниками и чекистами. Важную роль играет возникающая в заключительной речи политрука, славящей успех трудотерапии, метафора «сплетения»[272].

Пропагандистский успех пьесы был, по-видимому, огромен, о чем свидетельствует резкое неприятие ее Солженицыным, Шаламовым и другими авторами. Как отмечает Солженицын, в советское время восходящую к русской литературе XIX века (и имеющую параллели в литературе немецкой и английской) романтизацию уголовников продолжили такие авторы, как Ильф и Петров, Леонид Леонов, Исаак Бабель и другие, – что резко контрастирует с преступлениями, совершавшимися в лагерях против неуголовников: грубым насилием, кражами, убийствами. В тексте «Об одной ошибке художественной литературы», который входит в анализирующие устройство и функции организованной преступности «Очерки преступного мира» (1959)[273], Шаламов критикует произведения, где уголовники предстают в романтическом или безобидном свете – все равно, героическом или комическом. Он прослеживает соответствующую литературу от Виктора Гюго до Леонида Леонова. О книге Достоевского он пишет:

Трудно сказать, почему Достоевский не пошел на правдивое изображение воров. <…> Жулик, урка, уркаган, человек, блатарь – это все синонимы. Достоевский на своей каторге их не встречал, а если бы встретил, мы лишились бы, может быть, лучших страниц этой книги – утверждения веры в человека, утверждения доброго начала, заложенного в людской природе. Но с блатными Достоевский не встречался. <…> Ни в одном из романов Достоевского нет изображений блатных. Достоевский их не знал, а если видел и знал, то отвернулся от них как художник (Ш II 8–9).

По мнению Шаламова, авторы подобных произведений не знали этот человеческий тип по-настоящему: «Блатной мир – это закрытый, хотя и не очень законспирированный орден, и посторонних для обучения и наблюдения туда не пускают». Исключение Шаламов делает лишь для Антона Чехова с его записками о каторге на острове Сахалин, утверждая: «Что-то было в его сахалинской поездке такое, что изменило почерк писателя. <…> Блатной мир ужасает писателя» (Ш II 9). Но и у Достоевского встречаются другие ноты, отличные от звучащих в его художественном тексте. В одном из писем брату он пишет о жизни бок о бок с уголовниками:

Это народ грубый, раздраженный и озлобленный. Ненависть к дворянам превосходит у них все пределы, и потому нас, дворян, встретили они враждебно и с злобною радостию о нашем горе. Они бы нас съели, если б им дали. Впрочем, посуди, велика ли была защита, когда приходилось жить, пить-есть и спать с этими людьми несколько лет и когда даже некогда жаловаться, за бесчисленностию всевозможных оскорблений. <…> 150 врагов не могли устать в преследовании, это было им любо, развлечение, занятие, и если только чем спасались от горя, так это равнодушием, нравственным превосходством, которого они не могли не понимать и уважали, и неподклонимостию их воле[274].

Но затем и на официальном уровне отбрасываются как романтизация или снисходительная недооценка преступников, так и само продолжение программы перековки, чей провал был давно признан. В начале Большого террора понимание этого факта привело к одному идеологическому преобразованию, имевшему драматические последствия для криминалитета. Сталинские чистки были направлены против «грязных элементов», подрывавших гигиену занятого построением социализма Советского Союза: к ним причислялись уже не только враги народа, иностранцы, коммунисты из других стран, внутренние враги из партийных рядов, изменники из политбюро и контрреволюционные активисты, бытовики, проститутки, хулиганы, попрошайки, пьяницы и малолетние делинквенты, но и организованная преступность. Социально близкие стали теперь социально опасными. Историк Дэвид Ширер говорит о «политизации уголовников», которые отныне рассматривались как враги народа и которых ожидала та же участь, что и неуголовников[275]. Переквалификация из социально близких в деклассированные определила дальнейшее обращение с преступниками. Ширер показывает, что за этот радикальный поворот ответствен непосредственно Сталин. Генрих Ягода поддержал его аргументом, что рецидивисты все равно неисправимы. Поскольку на кону стояли государственная, то есть социалистическая, собственность и социалистический строй, эти группы требовалось обязательно уничтожить, причем поскорее. Сталин был заинтересован в устранении преступных группировок еще и потому, что их автономия (собственные правила), своего рода государство в государстве, могла составить конкуренцию его властному статусу. В некоторых лагерных текстах указывается на параллелизм соперничающих между собой структур власти – криминальной и официальной; Сталин, начинавший карьеру с грабежей, приравнивался к типу пахана, главаря банды. Многие тысячи уголовников, в том числе несовершеннолетних, были ликвидированы ради защиты социалистического строя. Согласно постановлению Совнаркома о борьбе с преступностью среди несовершеннолетних от 7 апреля 1935 года уголовному суду подлежали несовершеннолетние с 12-летнего возраста. Ответ на вопрос о применимости к ним высшей меры был дан секретным циркуляром прокуратуры и Верховного Суда СССР от 20 апреля 1935 года: расстрел. Тем самым программе перековки был положен кровавый конец[276].

Историки Марк Юнге и Рольф Биннер ссылаются на Габора Риттершпорна, который первым исследовал изображения преступников у Солженицына и Шаламова и констатировал, что дихотомия уголовников/политических – требующий пересмотра стереотип[277]. Однако в лагерных текстах встреча организованной преступности с ее иерархией и осужденных по политическим причинам изображается так, что правомерность этой дихотомии не вызывает сомнений. Две эти группы заметно различаются одеждой, манерой двигаться, держать себя, языком и особенно поведением; их по-разному называют в зависимости от статьи, по которой они осуждены. Статья 47 означала неполитических, статья 58 – политических заключенных. Эти статьи определяли различие статусов в лагерной жизни. (Не учитывающие текстов о лагерной жизни историки готовы, очевидно, расставить акценты по-другому. Но представленные здесь отчеты не способствуют такой ревизии.)

После Большого террора массовые расстрелы прекратились. Уголовников как «социально вредные элементы» отныне сажали в тюрьмы, судили и отправляли в исправительно-трудовые лагеря, где они встречались с неуголовными заключенными. Последние, похоже, мало знали о массовых расстрелах и преследованиях, которым подвергался криминальный мир, прежде всего несовершеннолетние преступники. Зато в повседневной лагерной жизни они замечали, что уголовники (по-прежнему) составляют привилегированную группу. Противопоставление социально близких и социально далеких элементов, казалось, никуда не исчезло. При поддержке лагерного начальства уголовники выработали в лагерях собственную систему власти. По выражению Леоны Токер, они стали «вторым бичом политических». Охранники, смотревшие на уголовников как на пролетариев, то есть как на своих, заключали с ними союзы. Преступники могли даже исполнять обязанности караула, становиться бригадирами, а подчас и выступать инструкторами. Уголовник в роли барачного надзирателя или бригадира располагал «законными» правами, его злоупотребления оставались безнаказанными. Охрана и криминалитет создавали взаимовыгодные целевые сообщества. На нередких судилищах над политическими заключенными, устраиваемых с целью найти новые основания для продления срока или смертного приговора, уголовники при необходимости выступали «свидетелями».

Внутри лагерного «иного мира» политическим заключенным открывался еще один иной мир, притеснявший их безжалостно и жестоко: мир уголовников. С точки зрения преступников, политзаключенный не принадлежал к их клике. Решающим в этой нередко перераставшей в боевое противостояние расстановке сил был тот факт, что в отличие от уголовников политические не были организованы. Они предстают никак не связанными между собой индивидуумами, чья общая участь зиждется исключительно на приговоре по статье 58.

Таким образом, различие «социально близкие – социально далекие», каков бы ни был их официальный статус, по-прежнему действовало в повседневной лагерной жизни и в конечном счете привело к возникновению двухклассовой системы. Политические, стигматизированные как паразиты и враги народа, обращались в рабство, именно их без пощады принуждали к непосильному труду. Пока низший класс подневольных работников пытался, чтобы не голодать еще сильнее, выполнять требуемые нормы принудительного труда, облеченный властью высший класс пользовался определенными привилегиями, не в последнюю очередь поблажками при распределении пищи и снисходительным отношением к пренебрежению трудовой повинностью[278].

Стычки с уголовниками чрезвычайно важны для повествований о лагерной жизни. Вырисовывается определенная топика, связанная со злоупотреблениями, нравами, внешностью преступников: их поведение, выходки, жестокие нападения, грабежи и безнаказанные убийства, воспринимаемый с большой долей терпимости отказ от работы, устанавливаемая ими иерархия, которой подчиняются почти все, изображаются во всех лагерных текстах. Любопытным наблюдателям предстает действующая в уголовной среде иерархия: тяжкие преступники, профессиональные грабители («урки», «блатные») командуют, тогда как мелкие воришки и случайные преступники, «бытовики», стоят вне мира организованной преступности и беззащитны перед ее властью. «Пахан» (вор, разбойник, убийца) со своей ранжированной свитой представляет высший класс наподобие некоего карнавального царя, а бесправные непреступники – низший. Это карнавальное выворачивание порядка воспринималось политическими как крах нравственных устоев. Некоторые отчеты рисуют картину некоего mundus inversus в духе Михаила Бахтина.

В автобиографии Карла Штайнера «7000 дней в ГУЛАГе» (1972) дан краткий очерк этих условий:

Я познакомился и с другими обитателями камеры. Это было пестрое общество. Старшим среди уголовников, т. е. паханом, был некий Иванов, расположившийся отдельно от всех. Он всегда выбирал такое положение, чтобы лежать, опершись рукой на нары и слегка приподняв верхнюю часть тела. Вокруг него всегда вертелись кусочники, выслушивая все его приказания. Да и остальные уголовники смотрели на него с благоговением и выполняли любую его блажь. – Белый, дай мне воды. Щербатый – полотенце. Белый, затопи печь, – то и дело раздавал Иванов приказы своим подданным, и попробуй не послушай его – такого бы забили насмерть (ШК 140).

Случались и пересечения межклассовой границы. Политический мог снискать уважение, доказав свое физическое превосходство над преступником. Один такой инцидент упоминает Штайнер: его физически сильный сосед по бараку, венгерский адвокат Керёши-Молнар, приходит на помощь другому заключенному, на которого напал уголовник. Происходит массовая драка между уголовниками и политическими, оканчивающаяся победой последних. (Правда, после этого несколько политических, в том числе самого Штайнера и Керёши-Молнара, бросают в карцер, где и происходит их знакомство. Позже они попадают в одну бригаду. По вечерам Керёши-Молнар переводит Пушкина на венгерский язык.) Марлен Кораллов, впоследствии один из основателей «Мемориала», завоевал почет у уголовников, обезвредив агрессора. Главарь банды дал ему особые привилегии (например, лучшее спальное место), и каждый бандит понял, что его положение повысилось – отныне он протеже пахана: «Лагерь уже понял: если я вхожу в первую тройку около Николая [главаря. – Р. Л.], я уже вхожу в некую элиту. Мгновенно изменилось <…> отношение ко мне»[279].

Но обычно в лагерной жизни господствовало двухчастное разделение. Сложившаяся структура власти позволяла облеченным ею бить, унижать, грабить, убивать подчиненных. Охрана вмешивалась редко. Солженицын пишет:

<…> самым заядлым матёрым блатнякам передавались безотчётная власть на островах Архипелага, на лагучастках и лагпунктах, – власть над населением своей страны, над крестьянами, мещанами и интеллигенцией, власть, которой они не имели в истории, никогда ни в одном государстве, о которой на воле и помыслить не могли, – а теперь отдавали им всех прочих людей как рабов. Какой же бандит откажется от такой власти? (СА II 350)

Солагерники, объявленные «преступниками» за критику системы или по обвинению в причастности к антигосударственным группировкам (в основном троцкистским), оказывались беззащитными.

Были и другие мотивы возникновения двухклассовой системы, прежде всего – образование, культура. Наличие или отсутствие образования усугубляли раскол между сосланными в один и тот же лагерный мир. Для людей образованных, культурных это разделение могло стать роковым; их статус был по меньшей мере рискованным, он провоцировал особо жестокие притеснения со стороны некультурных. Нередко очевидная физическая слабость образованных заключенных в сравнении с необразованными давала повод к унижениям и побоям. Нецензурная брань уголовников в адрес интеллигенции была обыденностью. И наоборот, культурные люди смотрели на некультурных с презрением, сверху вниз: такой взгляд предполагал игнорирование реальности этого mundus inversus, даже попытку восстановить правильный и правомочный классовый порядок. Из многочисленных описаний контактов между неуголовниками, узнававшими друг друга по общему языку и манере держаться, видна огромная пропасть между грамотными и неграмотными. Иногда знания грамотных пригождались для того, чтобы по требованию уголовника написать письмо, и тем самым способствовали спорадическим доверительным контактам, каковые, впрочем, могли резко обрываться.

У политических было много общего, во многом одинаковый культурный багаж, они были осуждены по той же статье, заклеймены как враги народа. Но действовать сообща они были неспособны. Поэтому протестов или сопротивления иерархически организованному криминалитету не было. Политические не могли рассчитывать даже на солидарность между собой. Солженицын пишет о пассивности других заключенных, когда на соседа по бараку набросились уголовники:

Ты смотришь на соседей, на товарищей – давайте же или сопротивляться, или заявим протест! – но все твои товарищи, твоя Пятьдесят Восьмая, ограбленные по одиночке ещё до твоего прихода, сидят покорно, сгорбленно и смотрят хорошо ещё если мимо тебя, а то и на тебя, так обычно смотрят, как будто это не насилие, не грабёж, а явление природы: трава растёт, дождик идёт (СА I 454).

В конечном счете авторы лагерных текстов изображают блатных как некий неизвестный вид, описывая его по-разному. Некоторые вспоминают, что первая встреча с уголовниками стала для них полным шоком. Уголовники не просто другие – они совершенно чужие по языку, поведению, мимике, жестам. Они выходцы из мира, интеллигенции и политическим, по-видимому, в целом неведомого. Некоторые политические пытались разобраться в том, что для большинства вновь прибывших было и осталось абсолютно непостижимым. Они наблюдали за уголовниками, пытались классифицировать их поведение и анализировать объединяющую их структуру власти. При всей вариативности в рисуемом образе преступника ведущими всегда остаются две точки зрения: одну, преимущественно описательную, можно назвать этнографической, другая же – моральная с уклоном в антропологические размышления.

Хотя неуголовники становились жертвами уголовников, они могли отчасти восстановить свое превосходство как наблюдатели. Им интересно было выяснить, как функционирует это диковинное «сообщество», с которым их столкнули. Один пример восприятия непреступниками структуры криминального коллектива приводит Энн Эпплбаум. Это пассаж из рассказа Кароля Колонны-Чосновского, польского заключенного, который столкнулся с уголовниками в одном северном лагере, где был единственным политзаключенным. Вот как он описывает увиденную иерархию:

Русский уголовник в те дни развил в себе колоссальное классовое сознание. По существу, класс для него было все. На вершине иерархии стояли большие шишки, грабившие банки или поезда. Одним из таких был Гриша Черный, главарь лагерной мафии. На нижней ступени лестницы – мелкие воришки, карманники. Шишки использовали их как слуг или посыльных и относились к ним крайне пренебрежительно. Прочие преступники образовывали «средний класс», который, в свою очередь, был неоднородным[280].

Как правило, изначально политические отнюдь не были учеными-социологами. Они наблюдали, становились свидетелями жестоких выходок и пытались как-то осмыслить происходящее, тем самым вырабатывая более или менее стройные представления о структуре власти, иерархии, кодексе чести, системе наказаний для нарушивших правила. Шаламовские «Очерки преступного мира»[281] с их повествовательной инструментовкой передают социологико-этнографический взгляд, не исключающий, впрочем, уничижительного нравственного приговора. В описании Мальсагова, представляющем соловецких лагерников по группам в квазисоциологическом ключе, уголовникам тоже посвящен впечатляющий очерк, Шаламову, по-видимому, незнакомый.

Давший точное и полное описание лагерной системы и жизни в лагере Марголин тоже уделяет преступникам особое внимание. В «Путешествии в страну зэ-ка» он пишет о лагере близ Онежского озера, куда отправляли политических заключенных, в основном польских евреев, к которым принадлежал и он сам. Его первой встречей с уголовниками стал налет, целью которого было сохраненное им и его товарищами имущество. Он констатирует: «Урки пришли!» (М I 58). Это было посягательство на собственность «западников». Марголин сетует на кражу осеннего пальто, в котором он попал в лагерь и которым укрывался. Сочувствия ждать не приходилось: «Одно заграничное пальто на тысячу раздетых – исключение, оно всех дразнит, и сочувствие окружающих никогда не будет на стороне потерпевшего, а на стороне вора» (М I 76).

Марголин стремится определить уголовника как социальный тип, соединяющий в себе несколько черт: готовность к физическому насилию, склонность к нецензурной брани и жадность, – потому он также называет его «человек-хищник» (М I 58), не вдаваясь, однако, в упомянутую иерархию. Он отмечает мягкое обращение с «урками» лагерного начальства, с которым те всегда готовы сотрудничать в качестве осведомителей. Судя по всему, Марголину пришлось иметь дело с определенным слоем преступной иерархии. Он возмущенно подчеркивает, что нерусских арестантов урки называют «фашистами», а евреев еще и пренебрежительно «жидами». Последнее напоминает ему о лексиконе дореволюционных погромов. Марголин наблюдает также молодых людей, которые, невзирая на происхождение и воспитание, заражаются уголовными нравами и перенимают их. Сочувственно следит он за постепенным превращением одного «хорошо воспитанн[ого] мальчик[а]» в «урку». Солженицын (забегу здесь вперед) описал подобную трансформацию с крайним отвращением – акцент у него на «нравственном разложении»:

И вот когда двенадцатилетние переступали пороги тюремных взрослых камер, уравненные со взрослыми как полноправные граждане, уравненные в дичайших сроках, почти равных их всей несознательной жизни, уравненные в хлебной пайке, в миске баланды, в месте на нарах, вот тогда старый термин коммунистического перевоспитания «несовершеннолетние» как-то обесценился, оплыл в контурах, стал неясен – и сам ГУЛАГ родил звонкое нахальное слово: малолетка! И с гордым и горьким выражением сами о себе стали повторять его эти горькие граждане – ещё не граждане страны, но уже граждане Архипелага. <…> Но молодые по законам молодой жизни не должны были этим укладом расплющиться, а – врасти и приспособиться. Как в раннем возрасте без затруднения усваиваются новые языки, новые обычаи – так малолетки с ходу переняли и язык Архипелага, – а это язык блатных, и философию Архипелага, – а чья ж это философия?

Они взяли для себя из этой жизни всю самую бесчеловечную суть, весь ядовитый гниющий сок – и так привычно, будто жидкость эту, эту, а не молоко, сосали они ещё младенцами (СА II 362–363).

В глазах политических чуждость уголовников заключалась не только в их грубом поведении, но и – особенно – в манере речи и пристрастии к азартной игре. Наиболее полный анализ и того и другого содержится в публикациях Дмитрия Лихачева. Во время вынужденного пребывания на Соловках он имел возможность записывать услышанное и увиденное. По возвращении в Ленинград и в науку он выпустил лингвистическое исследование[282], открывающееся критикой существующих теорий возникновения и смысла уголовного жаргона. Лихачев подвергает сомнению распространенную точку зрения, будто это некий тайный язык. Его представленный в контексте все еще актуального марризма[283] анализ выявляет – с отсылкой к работам Леви-Брюля – «архаические» структуры, которые, по его мнению, определяются дологическим мышлением и первостепенную функцию которых он видит не в коммуникации. Язык блатных определяется скорее «сигнальным» аспектом: любое высказывание, любое слово несет информацию о статусе говорящего и расценивается как приказ. Кроме того, слово и обозначаемая им вещь (человек, процесс) понимаются как магически взаимосвязанные, а потому говорящий должен выбирать слова осмотрительно. Языковое сознание уголовников имеет сильную суеверную составляющую. Брань как неотъемлемая часть этого «особого языка» носит ритуальный характер. Также Лихачев стремится выявить, с одной стороны, исторические корни уголовного языка, но с другой – признаки распада в этом языке образца 1920–1930‑х годов. Его анализ свидетельствует о живом интересе к этому социолекту, чьи функциональные отклонения от «нормального языка» явно завораживали ученого.

Незнакомый, по-видимому, с этой работой Лихачева Солженицын не проявлял интереса к изучению уголовного жаргона. Скорее он с отвращением отмечает невнятное произношение и коверканье русского языка:

Они кривят рты, будто собираются куснуть тебя избоку, они при разговоре шипят, наслаждаясь этим шипением больше, чем гласными и согласными звуками речи, – и сама речь их только окончаниями глаголов и существительных напоминает русскую, она – тарабарщина (СА I 453).

Политзаключенных без высшего образования тоже изумляли странности этой девиантной версии русского языка. Некоторые жаргонные понятия употребляются в лагерных текстах в качестве termini technici. Это особенно заметно у Карла Штайнера, который, как показывает приведенная выше цитата, без обиняков использует выражения «пахан», «фраер», «урки», «блатные», «кусочники», не вдаваясь в тонкости этимологии. Среди перечисленных выражений есть два диаметрально противоположных по смыслу: «урки» и «фраера». При помощи этих терминов лагерная классовая система закрепляется еще и в языке: все заключенные либо «урки», либо «фраера».

В таких вышедших уже после изысканий Лихачева справочниках, как «Блатной словарь», «Краткий словарь криминала», «Блатной жаргон», «Еврейские корни русской фени», на первый план выходит этимологический аспект. Многое указывает на истоки в идише одесского криминального мира. «Фраер» происходит из средневерхненемецкого языка и означает как свободного мужчину, так и жениха, впоследствии – клиента борделя на жаргоне проституток. В одесском идише это слово приобретает легкий семантический сдвиг: «фраер» – это тот, кого можно обобрать, дурак, которого можно обмануть, облапошить. Солженицын комментирует этот термин – опять-таки с негодованием:

И что значит само их слово «фраерский»? Фраерский значит – общечеловеческий, такой, как у всех нормальных людей. Именно этот общечеловеческий мир, наш мир, с его моралью, привычками жизни и взаимным обращением, наиболее ненавистен блатным, наиболее высмеивается ими, наиболее противопоставляется своему антисоциальному антиобщественному кублý (СА II 358).

Еще один предмет скрупулезного описания – упомянутая игра в карты, во многих текстах предстающая как нечто такое, что возбуждает интерес и вселяет страх. Этому «развлечению», которому предавались в основном уголовники, уделяется внимание в книгах Созерко Мальсагова, Киселева-Громова, Чернавина. Карточную игру как увлекательную забаву преступников изображает уже Антон Чехов в своем отчете об условиях на сахалинской каторге (1890): он даже шутливо говорит о «маленько[м] Монте-Карло», имея в виду шулеров и ростовщиков. Наиболее вдумчивое описание картежничества дано в работе Лихачева «Картежные игры уголовников». Лихачев, близко сошедшийся с уголовниками после того, как один из них спас ему жизнь, имел возможность проследить ход и условия игры в карты. В работе, опубликованной в 1930 году в лагерном журнале «Соловецкие острова»[284], представлен результат «насыщенного описания» этого театрального действа, которое раз за разом разыгрывалось перед его глазами. Успех в игре – решающий этап криминальной карьеры, даже более важный для того, чтобы стать героем среди «шпаны», чем достижения на поприще разбоя и воровства. Успешный игрок становится важной персоной – «духовым», «жиганом». Игрок, не желающий ставить на кон деньги, «тряпки», а подчас и собственную жизнь, считался нарушителем воровского кодекса, достойным презрения. Истинный «жулик»[285] (эвфемистическое самоназвание игроков) всегда носил с собой карты, готовый играть где и когда угодно, даже во время ограбления. Лихачев говорит о физиологической потребности уголовников ощущать риск и опасность, удовлетворяемой при помощи азартной игры. Возбуждение при игре в карты сопоставимо с возбуждением от краж и налетов. Лихачев приводит высказывание одного уголовника: «выигрывать – все равно, что чувствовать, как скользит в руку под подкладкой фраера толстый бумажник». Сосредоточившись на описании, Лихачев воздерживается от морального комментария – лишь в конце работы он замечает, что в случае с ворами перевоспитательная функция лагеря потерпела неудачу. Его описание детально: изготовлению карт предшествует поиск бумаги, затем умельцы делают клей для скрепления нескольких слоев бумаги, краску для маркировки карт и, наконец, наносят на карты, вырезанные из склеенных листов, обозначения масти и достоинства. Играли в бараках на общих с неуголовниками нарах или под ними. Если начиналась игра, собирались любопытные. Лихачев приводит обширный список игр разной степени сложности[286]. Игра велась на деньги или всяческое «барахло», включая предметы одежды (кроме нижнего белья). Лихачев описывает игровой процесс, ходы, реакции проигравших и победителей. Неоднократно подчеркивается важность кодекса чести. Проигравший должен выплатить долг во что бы то ни стало, даже если требования победителя чрезмерны. Ученый упоминает случай, когда проигравший, лишившись всего имущества, отрубил себе два пальца и таким образом вернул долг. Ловкое жульничество тоже было частью игры: и когда уголовники играли друг с другом, и особенно тогда, когда удавалось вовлечь в игру «фраера», которого, как правило, обирали до нитки. Когда «фраер» соглашался участвовать в игре, пересекалась невидимая граница. Игра с ним, «фраерская игра», по стилю и наглости шулерства отличалась от игры с себе подобными – «шпанской игры».

Наблюдения Лихачева показывают, какое место занимали карты в лагерном существовании уголовников и какую функцию выполняли для поддержания их сплоченности. Лагерная жизнь и карточная игра основывались на одной и той же организационной структуре, вытекавшей из общих интересов: воровства и картежничества. Это позволяло жить по собственным правилам, во многом пренебрегая существующими. Само воровство было разновидностью игры и продолжало практиковаться в лагере: измученных новичков в буквальном смысле раздевали, отнимая хорошие пиджаки, брюки, свитера, а пока они спали, из-под голов у них вытаскивали спрятанный драгоценный хлеб. Карточная игра с сопутствующими шулерскими приемами, иерархией, жестокими требованиями и заказами на убийство (в процессе выигрышей и проигрышей случалось и такое) составляла самую суть уголовного мира, не менявшуюся ни в лагерях, ни в тюрьмах.

Карл Штайнер, первые месяцы заключения в 1937 году проведший на Соловках, а затем отбывший еще восемнадцать лет в других лагерях, подчеркивает важность карточной игры и тоже рассказывает о ней весьма подробно:

Уголовники постоянно играли в карты. Они разрезали на куски газетную бумагу, из хлебного мякиша делали клей и склеивали несколько слоев бумаги, из какой-то щели вытаскивали химический карандаш и красили карты (ШК 140).

Превращение хлеба в компонент для изготовления игральных карт свидетельствует о презрении уголовников к голодающим неуголовникам. Уголовники не голодали (почти) никогда; добыча еды входила в число их умений. Штайнер продолжает описание игры:

Играли на хлеб, на баланду и даже на одежду. <…> Однако уголовники играли не только на свою одежду, но и на одежду других заключенных. Особенно почетным считалось отнять вещи у какого-нибудь фраера. Жертва сидела спокойно на своем месте, ничего не подозревая. Тут к ней подходил уголовник и говорил:

– Сними-ка это, – и указывал на ту часть одежды, которую он только что проиграл.

Никто не пытался сопротивляться (ШК 140).

Одному такому случаю посвящена небольшая история «На представку» из «Колымских рассказов» Шаламова. Рассказчик от первого лица повествует о карточной партии, по итогам которой проигравший обязан «реквизировать» какую-нибудь вещь из барака и отдать победителю. Рассказчик поясняет игровую ситуацию, игровой код, прослеживает ход игры и описывает, как проигравший замечает свитер, принадлежащий напарнику рассказчика (они вместе пилят дрова), и требует снять его. Владелец свитера, не желая расставаться с этой последней памятью о жене, отказывается. Тогда его убивает ножом дневальный проигравшего:

Сашка [убийца. – Р. Л.] растянул руки убитого, разорвал нательную рубашку и стянул свитер через голову. Свитер был красный, и кровь на нем была едва заметна. Севочка [победитель. – Р. Л.] бережно, чтобы не запачкать пальцев, сложил свитер в фанерный чемодан. Игра была кончена, и я мог идти домой. Теперь надо было искать другого партнера для пилки дров (Ш I 53).

Это лишенное и намека на эмпатию повествование – «фактологическое» изложение обычая, который подтверждает при помощи еще более крайнего примера документалист Штайнер:

Но играли и на жизнь других людей. Когда начинались стычки между уголовниками и когда следовало ликвидировать заранее намеченную жертву, то это задание поручалось проигравшему. Если приговоренный находился здесь, рядом, то убийца это делал очень быстро – камнем или каким-нибудь другим предметом он разбивал голову. Если жертва была где-то в другом отделении, убийца должен был найти ее любой ценой и убить. Бывали случаи, когда жертву предупреждали об этом заранее. Тогда начиналось преследование. Иногда убийца годами гонялся за своей жертвой. Того же, кто отказывался совершать убийство или всяческими уловками оттягивал его, приговаривали к смерти за предательство (ШК 140–141).

Существовали, впрочем, и другие грани блатного мира. Уголовники хотели, чтобы их развлекали, и требовали от интеллигентов рассказывать истории, желательно приключенческие. В «Заклинателе змей» Шаламова рассказывается о судьбе одного новичка, которого бандиты запугивали, унижали, били по лицу, сгоняли с нар, принуждали спать у «параши», выносить ее и выполнять другие неприятные поручения. Положение притесняемого внезапно улучшается, когда выясняется, что он прекрасный рассказчик. Сам Шаламов всегда отказывался рассказывать истории на потребу уголовникам, но этот новичок, персонаж его рассказа, только рад обеспечить им литературные развлечения, чтобы взамен получить миску баланды или спальное место получше.

К теме литературных интересов уголовников принадлежит и слух, будто Осип Мандельштам читал им свои стихи во Владивостокском пересыльном лагере. Надежда Мандельштам, относившаяся к слухам о муже с неизменным скепсисом, поверила следующему рассказу одного свидетеля:

На чердаке горела свеча. Посередине стояла бочка, а на ней – открытые консервы и белый хлеб. Для голодающего лагеря это было неслыханным угощением – люди жили чечевичной похлебкой, да и той не хватало. К завтраку на человека приходилось с полстакана жижи…

Среди шпаны находился человек, поросший седой щетиной, в желтом кожаном пальто. Он читал стихи. Л. узнал эти стихи – то был Мандельштам. Уголовники угощали его хлебом и консервами, и он спокойно ел – видно, он боялся только казенных рук и казенной пищи. Слушали его в полном молчании, иногда просили повторить. Он повторял[287].

Это желтое пальто, которое ее муж носил много лет, Надежда Мандельштам сочла косвенным доказательством; изложенное позволило ей сделать вывод о приблизительном времени смерти Мандельштама – до отправки морем на Колыму он уже не дожил.

В очерке «Как „тискают рóманы“» (Ш II 94–102) Шаламов указывает на креативность, проявляемую самими уголовниками в рассказах о собственных «профессиональных» успехах. Он называет это «„мемуарн[ым]“ вранье[м]», выделяя еще и пропагандистскую функцию «эти[х] тюремны[х] гипербол», призванных соблазнять более молодых лагерных новичков: «Эти рассказы – блатной университет, кафедра их страшной науки» (Ш II 95). В очерке объясняется смысл блатных выражений «рóман» и «тискать», а солагерники автора – воры, мучители, убийцы – показаны в свете примитивных занятий «литературой». Пересказывают они друг другу не что иное, как причудливо искаженные и измененные сюжеты известных романов XIX века (приключенческих, любовных романов разного уровня), причем Шаламов подчеркивает, что «рóман» в данном случае не обязательно означает конкретный жанр – это могут быть и фильм, историческое произведение или мемуары. Вкус уголовников не терпит «[н]икакой мистики, никакой фантастики, никакой „психологии“. Сюжетность и натурализм с сексуальным уклоном – вот лозунг устной литературы блатарей» (Ш II 97). Умеющих увлекательно «тискать рóманы» ценят. Эту роль могут играть и «фраера»: проявившие себя хорошими «романистами» иногда могут рассчитывать на вознаграждение. Два очерка посвящены роли особенно важного для уголовников поэта – Есенина. Они знали, адаптировали и переиначивали многие его стихи, считая его одним из своих. Шаламов описал такого рода присвоение и указал на давшие к этому повод места в есенинских стихах.

Подобные отрывки шаламовских очерков об уголовниках служат некоей передышкой в его беспощадно-осуждающем изображении их нравов[288].

Как уже отмечалось, описательные пассажи с этнографическим уклоном дополняются в лагерных текстах моральными суждениями, которые, кроме того, обнаруживают антропологическую нотку. Солженицын дает уголовникам уничижительную физиогномическую характеристику, резко подчеркивая ситуацию постоянного конфликта между политическими и уголовниками. С его точки зрения именно последние умеют выживать лучше всех остальных. В его антропологии уголовники – заведомо Другие.

Моральная оценка возникает спонтанно при первом столкновении с этими Другими. Шок, замешательство, растерянность охватывают многих при виде этих непривычных фигур, которые сквернословят и беззастенчиво нападают на вновь прибывших. Кража вещей, принесенных с собой новичками, изображается как нечто само собой разумеющееся. Таким же самоочевидным выглядит захват лучших мест на нарах. К этому добавляется требование услуг со стороны тех, в ком сразу распознают слабейших, и угрожающая брань в адрес интеллигенции. Воровство, грабеж, изнасилования и убийства совершаются у всех на глазах, превосходство преступников предстает чем-то столь же неоспоримым, сколь и «нормальность» их поступков. В автобиографии Гинзбург «Крутой маршрут» первый контакт с уголовницами описывается не только с моральным негодованием, но и с ужасом:

Это были не обычные блатнячки, а самые сливки уголовного мира. Так называемые «стервы» – рецидивистки, убийцы, садистки, мастерицы половых извращений. Я и сейчас убеждена, что таких надо изолировать не в тюрьмах и лагерях, а в психиатрических лечебницах. <…> Густая духота содрогнулась от визгов, от фантастических сочетаний матерщинных слов, от дикого хохота и пения. <…> Их приводило в восторг сознание, что есть на свете люди, еще более презренные, еще более отверженные, чем они, – враги народа!

В течение пяти минут нам были продемонстрированы законы джунглей. Они отнимали у нас хлеб, вытаскивали последние тряпки из наших узлов, выталкивали с занятых мест. Началась паника. Некоторые из наших открыто рыдали, другие пытались уговаривать девок, называя их на «вы», третьи звали конвойных. Напрасно! (Г 320)

Для Гинзбург усиленный режим с отбыванием срока в лагере для уголовниц означает прямую угрозу – беззащитность перед этими не ведающими никаких ограничений женщинами. Знание об их происхождении из катастрофических жизненных условий не смягчало ее отвращения к этим существам. В общении с ними она сохраняла абсолютную «сдержанность» даже тогда, когда на нее нападали, кричали и грязно оскорбляли ее (за то, что заведомо уклоняющимся от работы она отказывала в бюллетенях, которые как лекпом имела право выписывать только настоящим больным). Она старается избегать любых контактов с ними, включая речевые, однако не может избежать визуального. Впрочем, она не единственная узница ГУЛАГа, шокированная прилюдными сексуальными актами. Реакцию одного свидетеля похожих сцен приводит Энн Эпплбаум. Польский арестант Антоний Экарт отмечает

<…> полнейшее бесстыдство урок: они открыто отправляли все свои естественные потребности, в том числе занимались онанизмом. Это придавало им поразительное сходство с обезьянами, с которыми у них, казалось, было гораздо больше общего, чем с людьми[289].

Ограбление, упоминаемое в начале автобиографии Гинзбург, фигурирует во всех отчетах как потрясший авторов опыт. Часто упоминается ощущение полной неожиданности, паники, ужаса, когда урки набрасываются на своих жертв. Изъятие всех личных вещей воспринимается как некая утрата себя. Так изображает пережитое Марголин, у которого отбирают все, включая последние драгоценные памятные вещи[290]. Солженицын пишет: «С этой минуты ничто твоё – уже не твоё, и сам ты – только гуттаперчевая болванка, на которую напялены лишние вещи, но вещи можно снять» (СА I 453–454).

Сделанным отсюда выводом: «Они – не люди, это объяснилось тебе в одну минуту», – обусловлено и следующее морально окрашенное, проникнутое отвращением описание, где эти «нелюди» предстают гротескными существами, излучающими опасность для жизни и здоровья:

<…> и видишь там три-четыре – нет, не лица! нет, не обезьяньих морды, у обезьян хоть чем-то должна быть похожа на образ! – ты видишь жестокие гадкие хари с выражением жадности и насмешки. Каждый смотрит на тебя как паук, нависший над мухой. Их паутина – эта решётка, и ты попался! Они кривят рты, будто собираются куснуть тебя избоку, они при разговоре шипят, <…> и суёт два пальца тычком, рогатинкой, прямо тебе в глаза – не угрожая, а вот начиная сейчас выкалывать. В этом жесте «глаза выколю, падло!» – вся философия их и вера! (СА I 453)

Солженицынский морально-антропологический метод сочетается с многочисленными описаниями. Предметом одного такого дескриптивного приближения к феномену уголовников служит их одежда, а также то, чем они украшают свои тела.

Самомаркировка уголовников при помощи живописных татуировок составляет их фундаментальное телесное отличие от тех, у кого наколки отсутствуют. Этот язык кожи позволяет обладателям татуировок создать эксклюзивный способ коммуникации. Способность интерпретировать эти визуальные символы зависит от наблюдателя. В обязательном порядке выражается ранг в группе (банде), но и не соответствующие действительности желания тоже находят отражение в наколках. Религиозные мотивы, нередко безукоризненные по мастерству исполнения копии икон (Богоматерь с младенцем, церковные купола) функционируют как цитаты, но едва ли – как признаки веры. Вытатуированные письмена как бы делают тела искусственными, облаченными в индивидуальное платье из кожи.

Солженицына не впечатляют ни символизм нанесенных знаков, ни татуировка как вид искусства. С брезгливой иронией описывает он непристойную сторону этих «картинок», беспощадно цитируя некоторые «надписи»:

Бронзовую кожу свою они отдают под татуировку, и так постоянно удовлетворена их художественная, эротическая и даже нравственная потребность: на грудях, на животах, на спинах друг у друга они разглядывают могучих орлов, присевших на скалу или летящих в небе; балдоху (солнце) с лучами во все стороны; женщин и мужчин в слиянии; и отдельные органы их наслаждений; и вдруг около сердца – Ленина, или Сталина, или даже обоих <…> Иногда посмеются забавному кочегару, закидывающему уголь в самую задницу, или обезьяне, предавшейся онанизму. И прочтут друг на друге хотя и знакомые, но дорогие в своём повторении надписи: «Всех дешёвок в рот…!» (Звучит победно, как «Я царь Ассаргадон!») (СА II 354).

Как из процитированных, так и из многих не рассматриваемых здесь лагерных текстов явствует, что встреча с этими «инородными существами» стала импульсом к выработке некоей антропологии (роль социологических данных в ней незначительна), чьим предметом выступает «прирожденный преступник». Мелкие воришки, спекулянты, мошенники и заключенные, попавшие в лагерь из‑за того или иного (неполитического) проступка, при этом не учитывались. В то же время акцент на нечеловеческом означает безусловное непонимание поведения тех, в ком отказываются видеть людей. Понятие «нечеловеческого», «утраты человеческого облика» в процитированных высказываниях имеет две коннотации: звериное поведение в том, что касается телесных функций, и крайняя жестокость поступков. Категоричен и вердикт Шаламова: «Воры – не люди». В «Колымских рассказах», особенно в «Красном Кресте», где говорится о роли врачей и жестоком злоупотреблении медицинской властью в лагере путем взяточничества, он создает самый, пожалуй, уничижительный портрет уголовников:

Неисчислимы злодеяния воров в лагере. Несчастные люди – работяги, у которых вор забирает последнюю тряпку, отнимает последние деньги, и работяга боится пожаловаться, ибо видит, что вор сильнее начальства. Работягу бьет вор и заставляет его работать – десятки тысяч людей забиты ворами насмерть. Сотни тысяч людей, побывавших в заключении, растлены воровской идеологией и перестали быть людьми. Нечто блатное навсегда поселилось в их душах, воры, их мораль навсегда оставили в душе любого неизгладимый след (Ш I 185).

Наблюдая за меняющимся поведением арестантов, Шаламов приходит к выводу, что неуклонное моральное разложение в лагере вызывают именно уголовники, как бы распространяющие некую заразу, которая поражает всех, кто там находится. Из всех подобных текстов видно: перед лицом уголовников теряют актуальность любые традиционные представления о человечности.

В Советском Союзе 1920‑х годов существовали научные теории преступности[291]: рецепция учения Ломброзо играла здесь определенную роль наряду с гипотезами о социально-психологических причинах возникновения преступности. Вполне возможно, что заключенные из числа интеллигентов были знакомы с теми чрезвычайно дифференцированными теориями, которые имели хождение в то время. Но реальный контакт с уголовниками, судя по всему, применению таких теорий не способствовал.

Созданные авторами лагерных текстов описания и моральная «антропология» явились вкладом в понимание феномена преступника – и вместе с тем попыткой возвыситься над объектом посредством письма и восстановить собственное достоинство.

13. Работа: бессилие и наказание

Идея возможности жизни без работы – центральная тема (и химера) консервативной утопии, о которой говорится в одном из известнейших русских романов XIX века – «Обломове» Ивана Гончарова. История прочтения[292] этого романа превратила Обломова в самую популярную фигуру русского негативного самоопределения, а его нежелание работать получило имя «обломовщина». Ленин использует гончаровский роман как повод для порицания народа в целом. В ленинской речи «О международном и внутреннем положении Советской республики» (1922) говорится:

<…> Обломовы остались, так как Обломов был не только помещик, а и крестьянин, и не только крестьянин, а и интеллигент, и не только интеллигент, а и рабочий и коммунист. Достаточно посмотреть на нас, как мы заседаем, как мы работаем в комиссиях, чтобы сказать, что старый Обломов остался и надо его долго мыть, чистить, трепать и драть, чтобы какой-нибудь толк вышел[293].

В борьбе за социальные преобразования Обломов олицетворяет инерцию, блокирует перемены. В противовес «обломовщине» провозглашается проникнутая пафосом «жизнестроения»[294] концепция труда, отдающая предпочтение труду коллективному и легитимирующая трудовую экономику, отраженную в «научной организации труда» – этой русской версии тейлоризма. В конечном счете именно эта концепция породила гиперболизацию труда – «стахановщину», названную в честь выдающегося ударника Стаханова. Кроме того, гончаровская патриархальная идиллия отказа от достижений могла осмысляться и как критика капитализма, максимизации прибыли «за счет жизни». Однажды вырвавшиеся у Обломова слова: «Так когда же жить?» – напоминают о ранних идеях Маркса. В «Заметках по поводу книги Джемса Милля»[295] Маркс подчеркивает самоутрату, вызванную тем, что работа больше не принадлежит человеку:

При предпосылке частной собственности моя индивидуальность отчуждена от меня до такой степени, что эта деятельность [труд. – Р. Л.] мне ненавистна, что она для меня – мука и, скорее, лишь видимость деятельности. Поэтому труд является здесь также лишь вынужденной деятельностью и возлагается на меня под давлением всего лишь внешней случайной нужды, а не в силу внутренней необходимой потребности. <…> Поэтому он и проявляется теперь только как предметное, чувственно созерцаемое и вследствие этого находящееся вне всяких сомнений выражение моей самоутраты и моего бессилия[296].

Если заменить частную собственность народной в условиях тоталитарного общества, то данное Марксом определение окажется верным и применительно к советскому принудительному труду, который во многих случаях равносилен уничтожению или, как выражается Солженицын, истреблению («уничтожение трудом», Vernichtung durch Arbeit – национал-социалистический термин для принудительного труда.)

Массовые расстрелы периода сталинских чисток сменяются проектом исправительно-трудовых лагерей – в конечном счете с целью извлечения выгоды из труда «рабсилы». Представляется, что лагерную систему определила некая двойная – между карательной мерой (перевоспитание контрреволюционеров и уголовников) и экономией – функция принудительного труда. Однако в основу этой эксплуатации рабсилы явно заложены идеи ее частичной неэффективности: использование неподходящих работников (в золотых, медных, никелевых рудниках, на строительстве железных дорог, на лесоповале), полный отказ от механизации (будто и не было промышленной революции), то есть ограничение средств производства наиболее примитивными, и нереалистичные требования к производительности, которые вели к физическому и психическому истощению рабсилы либо всячески обходились и создавали лишь иллюзию продуктивности. Обеспечивавший пополнение и замену постоянный приток новых осужденных позволял мириться с разрушением здоровья подневольных работников. Зато лечение больных и обессиленных в медпунктах, так называемых санчастях (разного качества), которые имелись в большинстве лагерей, выглядит невыгодным; здесь опять-таки явно играл свою роль элемент наказания – ведь тяжелобольных не освобождали досрочно (это особенно заметно на примере тех, кого признали инвалидами).

Возвеличение труда на железных вывесках над входами в лагеря с каллиграфически выведенным на них: «Труд в СССР – дело чести, дело славы, дело доблести и геройства» (что сопоставимо с лозунгом «Труд освобождает», Arbeit macht frei) – с учетом принудительности этого труда звучит как чистый цинизм или извращенная трактовка революционного трудового этоса, выраженного в не лишенной мистических черт агитпоэзии 1920‑х годов: «Мы несметные, грозные легионы Труда <…> Мы во власти мятежного, страстного хмеля <…> Полюбили мы силу паров и мощь динамита <…> Все – мы, во всем – мы, мы пламень и свет побеждающий, / Сами себе Божество, и Судья, и Закон»[297], – говорится в стихотворении Владимира Кириллова «Мы» (из книги «Железный мессия: стихи о революции», 1921). Алексей Гастев воспевает unio mystica рабочих и машин в стихотворении «Мы растем из железа»: «Смотрите! – Я стою среди них: станков, молотов, вагранок и горн <…> В жилы льется новая железная кровь. <…> У меня у самого вырастают стальные плечи и безмерно сильные руки. Я слился с железом постройки»[298]. Подобная экстатическая агитпоэзия и рассказы о непосильном труде в ГУЛАГе, погубившем миллионы людей, принадлежат не только к разным реальным, но и к разным литературным мирам[299].

Вполне возможно, что это поэтическое прославление труда[300] внесло свою лепту в подготовку концепции ударного труда, введенной в первую пятилетку и направленной на трудовые подвиги и повышение производительности. Ударников, то есть тех, кто перевыполняет норму, чествуют как героев труда, агитируют подражать им, оказывают высокий общественный почет. (Был введен значок ударника коммунистического труда.) Кроме того, призванные стимулировать трудовой энтузиазм лозунги встречались на стенах не только заводских цехов или производственных помещений, но и домов, они были частью визуального наставления для ежедневно проходящих мимо советских граждан, соседствуя с лозунгами наподобие «Ленин жил, жив, будет жить». С таких ударников, как шахтер Алексей Стаханов, трактористка Паша Ангелина, паровозный машинист Петр Кривонос, сталевар Макар Мазай, брали пример – и в результате работники, неспособные к такому перевыполнению (или выполнению повышенной нормы), вынуждены были сталкиваться с вычетами из зарплаты и штрафами. На практике норма для подневольных работников означает производство определенного числа единиц за определенное время или же добычу и транспортировку определенного (измеряемого, например, в тачках, вагонетках) количества чего-либо (угля, кобальта, золота, никеля, древесины) за установленный срок (нередко вплоть до двенадцати часов). От результата зависело распределение пищи. Согласно системе, введенной прошедшим путь от уголовника до начальника производственного отдела лагеря Нафталием Френкелем, хлебная пайка зависела от выполнения стахановской нормы. Концепция нормы превратилась в главный фактор эффективности труда. Явных указаний на преемственность по отношению к предыстории нормы нет, хотя обязательным мерилом трудовых достижений она была уже на царской каторге. В книге о ссыльно-каторжной системе на острове Сахалин Антон Чехов упоминает «норму» как связанное с распределением пищи количественное обозначение[301].

Как правило, никто из подневольных работников не мог выполнить установленную норму – разве что объявить ее выполненной при помощи обманных маневров или по договоренности с надзирателями, которые отводили заключенных на работу. Выполнение или невыполнение нормы – центральная тема всех текстов о ГУЛАГе. Марголин перечисляет четыре котла, или четыре категории питания:

Первый котел, или штрафной, был для не выполняющих норму. Не выполнившие 100% нормы получали 500 грамм хлеба и жидкий штрафной суп утром и вечером.

Второй котел – для выполняющих норму – составлял 700 грамм хлеба, утром суп, вечером суп и кашу. Эти данные относятся к 1940 году, когда в Сов. Союзе не было войны. Потом стало гораздо хуже.

Третий – «ударный» котел выдавался за перевыполнение нормы до 125%.

Четвертый котел назывался «стахановский» и выдавался за 150% и выше. Стахановцев кормили как могли лучше: 900 грамм хлеба, иногда кило, два блюда утром, вечером четыре: суп, каша с маслом, «запеканка» из макарон или гороху, булочка или «котлета». <…>

Только третий и четвертый котел давали возможность наесться досыта – в 1940 году. Первый и второй обрекали на гибель, раньше или позже (М I 33–34).

Он описывает напряженное ожидание голодными людьми распределения котлов и горькое разочарование обманутых надежд, когда выяснялось, что норма не достигнута даже приблизительно.

Подобно некоему пугалу, сделанному из процентов, норма определяла ход дня: работники были постоянно поглощены ее выполнением, подгоняли друг друга во время совместной работы, а к более слабым относились либо «товарищески», либо с жестокой враждебностью. Невыразимое уныние овладевало теми (большинством), кто знал, что в силу своей конституции никогда не достигнет нормы. Выполнить норму значило избавиться от мук голода уже вечером; будто справиться с классной работой, как в школе.

Как уже говорилось, переход от расстрела десятков тысяч классовых врагов и, соответственно, «потерь» человеческого материала к «выгоде» путем привлечения их к труду приобрел широкий размах только после сталинских чисток. Однако на Соловках рабский труд так называемых контрреволюционеров использовался уже в 1920‑е годы. Здесь велась масштабная вырубка леса; заготовка древесины оставалась первостепенной задачей до тех пор, пока ресурсы не были исчерпаны. Невыполнение нормы становится нормой уже здесь. Кроме того, как следует из рассказа Киселева-Громова, у подневольных работников не было ни надлежащего оборудования, ни одежды по погоде. Насквозь мокрые или заледенелые после работы в лесу лохмотья приходилось отдавать следующей смене, которая, в свою очередь, дожидалась этих обносков в одном белье. Результатом были обморожения, тотальная антисанитария.

Мальсагов, приводящий своего рода статистику по разным группам, неоднократно упоминает со сдержанным негодованием, что политические пользовались в то время особым статусом, который позволял им заниматься своими делами в относительно сносном бараке и не обязывал к принудительным работам. Кроме того, их лучше кормили – чего они, впрочем, добились при помощи голодовок[302]. (Речь шла об изоляции политических инакомыслящих, о попытках предотвратить их возможное влияние на других заключенных.) Уголовники, вторая группа, которую Мальсагов называет «привилегированная каста, аристократия Соловецких островов»[303], отказывались работать, а лагерное начальство это терпело. Лишь контрреволюционеров, к которым принадлежал он сам, ежедневно гнали на принудительные работы. Составляли группу контрреволюционеров люди, арестованные не за инакомыслие, а за принадлежность к Белой армии или за «вредительство» в самом широком смысле слова. Группу эту, по словам Мальсагова, трудно классифицировать, поскольку принадлежали к ней как представители интеллигенции: инженеры, адвокаты, писатели, врачи, ученые, священнослужители, – так и крестьяне, ремесленники, служащие, казаки, кавказцы, эстонцы, поляки, карелы, евреи. Таково квазисоциологическое определение[304] этой третьей группы. Именно к этой группе предъявлялись настолько экстремальные требования, что до предела изможденные люди предпочитали лучше нанести себе увечья, чем и дальше покоряться ярму непосильного труда. Киселев-Громов упоминает подобные случаи на Анзере (Анзерском) – втором по величине острове Соловецкого архипелага. Один чекист, сообщает он, нанизывал отрубленные членовредителями пальцы и кисти рук на шпагат и демонстрировал это «шпанское ожерелье» посетителям. Киселев-Громов называет имя этого печально известного своей беспримерной жестокостью человека – Ванька Потапов, который, кроме того, похвалялся, что собственноручно убил более четырехсот человек[305]. Все три бежавших с Соловков автора приводят имена чекистов, отличившихся особыми зверствами, – в известной степени для потомков.

Концепция «принудительного труда» начинает ассоциироваться с понятием меры труда уже в царскую эпоху. Тогда же появляется связь между выполнением нормы и распределением еды – правда, пайки были больше, а качество пищи выше[306]. В некоторых текстах предпринимаются сравнения с царской системой ссылки и каторги, введенной Петром I в 1696 году в качестве наказания; он использовал подневольный труд для строительства кораблей и возведения своего города на болотах. Лишь с 1767 года политически неугодных и уголовников начали ссылать в Сибирь – для экономического освоения и колонизации этих богатых природными ресурсами земель[307]. Сравнения нередко оказываются в пользу царской каторги. Участь закованного в цепи «каторжанина» или «каторжника»[308] многие сочли предпочтительнее доли «зэка» или «зэ-ка». Это самоназвание (сокращение от «заключенный каналоармеец») возникло во время работы на грандиозной стройке Беломорско-Балтийского канала, причем подчеркивался паравоенный аспект предприятия: «каналоармеец» по образцу «красноармейца». Заключенные рабочие выступают, соответственно, новобранцами. Разделение на бригады и фаланги (последние тоже ввел Нафталий Френкель), построение пятерками, марширование, слово «караульные», сопровождение построенных групп вооруженными солдатами, понятия наподобие «коменданта», «командира», язык приказов, команды, взыскания указывают на то, что работа эта изначально была связана с «военизированной формой» или призвана функционировать по аналогии с ней. Термин «каторга», кстати, тоже входил в лексикон ГУЛАГа, означая особо строгий режим в Воркутлаге, Норильлаге и на Колыме[309].

Принудительный труд как главное содержание дня обсуждается во всех отчетах[310]. Авторы вспоминают конкретные виды работы, ее специфику в зависимости от места, ее последствия. Сообщение точной информации об организации труда конкурирует в этих описаниях с передачей собственного физического и психического самоощущения, своих действий и страданий. Герлинг-Грудзинский вспоминает утреннюю суету в бараке перед уходом на работу:

Без четверти шесть на нарах лежали уже только те, кто накануне получил от врача освобождение, а остальные начинали одеваться. Сгорбленные фигуры склонялись над босыми ногами, пытаясь из тряпок, веревочек, кусков проволоки, дырявых валенок и обрезков автомобильных шин слепить как можно более теплую и крепкую обувку на 11-часовой рабочий день. Только отборные бригады (в число которых входила и наша), занятые на работах, прямо связанных с производственным планом лагеря, получали новую одежду и имели право заменять изношенную. Но примерно три четверти заключенных выходили на работу в лохмотьях, сквозь которые часто просвечивало голое тело на ногах, плечах и груди. Ничего удивительного, что многим не хватало храбрости раздеваться на ночь, рискуя, что с таким трудом скрепленная одежда рассыплется. Для них побудка была лишь сигналом, какой раздается в вокзальном зале ожидания. Они стряхивали с себя сон, сползали с нар, смачивали в углу барака глаза и губы и шли на кухню. На работу они выходили с тайной надеждой, что на этот раз обморозят неприкрытые части тела настолько, чтобы получить хотя бы несколько дней освобождения (ГГ 47).

Продолжением могут послужить цитаты из отчета Штайнера, где изображаются выдвижение к месту работы ни свет ни заря, марш пятерками (с несколькими перекличками бригады) и точный характер работ на медном руднике Норильска[311]:

Я работал в первом цехе в бригаде, перерабатывавшей олово и медь. В мою задачу входило разгружать руду, которую привозили из рудника в вагонах на грузовиках. <…> За это время каждый заключенный должен был сгрузить шестнадцать тонн руды. За эту работу нам полагалось 600 г хлеба, два раза в день горячее блюдо, т. е. пол-литра баланды, 200 г каши и одну селедку. Кто не выполнял норму, получал меньше. А не выполнявших норму было много. Всех таких заключенных собирали вместе из разных бригад, и они продолжали работать до тех пор, пока норму не выполняли. <…> Люди падали от усталости и самостоятельно вернуться в лагерь уже не могли. Были и такие, которых в бессознательном состоянии отправляли прямо в больницу. Но для того, чтобы оставить их там на лечение, нужна была хотя бы повышенная температура. Однако все эти люди были настолько измождены, что у многих не было даже нормальной температуры. Для приведения в чувство их бросали в холодную воду. Но многим и это не помогало. <…> мы <…> попали в одну бригаду, участвовавшую в строительстве большого металлургического завода на так называемой Промплощадке. Работа была очень тяжелой. Кирками и железными ломами мы долбили мерзлую землю и готовили котлованы для фундамента. Несмотря на ужаснейший мороз [минус 45 градусов. – Р. Л.], мы вынуждены были снимать бушлаты, так как пот с нас катился градом (ШК 108–114).

И еще одна сцена:

Перед нами был холм, который предстояло сровнять с землей. Лагерники выдалбливали в вечной мерзлоте углубления и заполняли их взрывчаткой. Затем наступал черед тех, кто вставлял туда капсулы с фитилем.

Во время полуденного отдыха нас отводили на триста метров от опасной зоны.

Смерзшиеся груды земли мы долбили кайлом и ломом, грузили на тачки и отвозили за двести метров к бункеру. У каждой тачки был свой номер, а возле каждого бункера стоял счетчик, записывавший количество опорожненных тачек (ШК 251–252).

В рассказе Марголина о лесоповале, если читать его с оглядкой на часто описываемые работы в шахтах с несчастными случаями, смертями, побоями, расстрелами, труд на свежем воздухе без привязки к одному и тому же месту поначалу не кажется таким уж каторжным. Однако холодно-резкий тон Марголина, его беспощадная точность в описании хода работ, взаимоотношений с другими заключенными, поведения вохровцев быстро развеивают это впечатление. Марголину и здесь удается зафиксировать, сохраняя дистанцию, представшую его глазам систему труда и раскрыть ее человеконенавистническую стратегию:

Война началась на лесных участках. С утра до вечера стрелки охраны гнали людей от костров, десятники и начальники кружили по лесу, зорко следя, чтобы работа не прекращалась ни на мгновение. Голодные люди огрызались, на них замахивались прикладами, или десятник, выйдя из‑за кустов, заставал врасплох людей у огня, хватал «дрын» и матерщиной подымал от костра кружок отдыхавших. <…> Для огромного большинства не только 100% – полная норма, но и 30% – «беженская норма» – были недостижимы <…> (М I 70).

«Беженская норма» была установлена для выходцев из Польши или приграничных областей – «западников», как называет их, отличая от русских, Марголин. Об отдельных этапах лесных работ рассказывает Штайнер, которого из Норильска перебросили в тайгу. Он явно стремился описать этот труд как можно нагляднее:

На площади в несколько десятков квадратных километров работало несколько сот человек. Территория была окружена солдатами. Чтобы следить за всеми передвижениями заключенных, вокруг этой территории проложили широкие тропы. Если бы заключенный попытался покинуть место работы, он обязательно вышел бы на одну из этих троп и его тут же засекли бы солдаты, стоявшие друг от друга на расстоянии десяти метров. Контроль был таким жестким, что ни одному заключенному бежать не удалось.

Работали мы группами по три человека. Двое работали электрической или обычной пилой и острым топором, которым в самом начале делали на стволе зарубки. А третий топором обрубал ветви.

Двенадцать часов пробивались мы сквозь снег, доходивший до плеч. Деревья падали, а техника безопасности почти не соблюдалась. О здоровье не думали, все мысли были о том, какую пайку мы получим вечером. Чтобы получить большую пайку, группа из трех человек должна была заготовить сорок кубометров дров, обрубить ветки и распилить ствол на куски шестиметровой длины. <…>

Многие желали смерти. Заключенные-дровосеки затягивали песню, где проклинали родную мать за то, что она их родила. Не легче была работа и у бригад, вытаскивавших поваленные стволы. Ствол обвязывали веревками, и лошадь с помощью людей оттаскивала его на определенное место, лошади через три-четыре месяца обычно утрачивали работоспособность. Тогда их резали и этой кониной кормили лагерников. Из трехсот сорока лошадей, находившихся в распоряжении лаготделения 030, обычно сто двадцать пребывало в лошадиной больнице. Чаще всего у них начиналась болезнь ног (ШК 425–426).

Привлекали к лесным работам и женщин. Гинзбург изображает эту непосильную для нее работу, которую она должна выполнять после долгого перехода по тайге, куда ее отправляют в наказание. Сообщает об этом тяжелом труде и Бронская-Пампух. Обе, Гинзбург и Бронская-Пампух, находились на Колыме одновременно и, говоря об этом виде каторжных работ, используют почти одни и те же выражения, тот же язык описания. По прибытии в Магадан обеим (они не встречались) опять-таки пришлось заниматься «настоящим» женским трудом: они работали уборщицами, чьей главной задачей было мытье полов в помещениях, используемых в основном мужчинами. Помимо непосильного труда в лесу или каменоломне женщины также работали в овощеводстве, птицеводстве, в поле и в больницах. Гинзбург довелось поработать почти во всех указанных сферах, дольше всего – медсестрой в детском комбинате и в лагерной санчасти. Находясь в Казахстане, Бубер-Нойман работала в поле без какой-либо защиты от палящего зноя и почти без воды, вынужденная за ограниченное время перетаскивать мешки весом в центнер. Переноска тяжестей могла в короткие сроки полностью разрушить здоровье женщин[312].

В Буне тоже работали. Деятельность в лаборатории в качестве химика Леви пришлось сменить на физический труд. Он пишет об ужасе, внушаемом командой «Bohlen holen»:

У нас падает сердце. Bohlen holen означает носить шпалы, чтобы выложить ими дорогу в жидкой грязи, а потом с помощью рычагов катить по этой дороге цилиндр до самого завода. Но шпалы вмерзли в землю, они весят по восемьдесят килограммов каждая, таскать их – непосильный труд. Только самые здоровые, работая вдвоем, смогут справиться с такой работой, да и то их хватит на пару часов, не больше. Для меня это просто пытка. Первая шпала чуть не продавила мне плечо, в ушах стучит, перед глазами круги; соображаю, что бы такое придумать, – со второй шпалой я не совладаю (Л I 79).

И далее:

Шпала в снегу и в глине, при каждом шаге она бьет меня по уху, а снег набивается под воротник. Пройдя пятьдесят шагов, я чувствую, что больше не могу, это выше человеческих сил. Колени подгибаются, спина болит так, будто ее сжимают тисками, я боюсь оступиться и упасть. Мои башмаки промокли, в них хлюпает грязь – хищная, всепроникающая польская грязь, которая ежедневно отравляет наше и без того ужасное существование (Л I 80).

Леви подчеркивает неприемлемость самой этой работы – из лаборатории в грязь. При этом он хорошо помнит, когда был достигнут предел выносимого. Физическая боль, пожалуй, превышала душевную (от неуважения к нему как личности).

В некоторых лагерных текстах эксплуатация путем принуждения к труду предстает чем-то еще более ужасным, чем муки голода и холода, – это видно из упоминаемых во всех отчетах случаев членовредительства. Целью отрубания какой-либо части тела было сделать себя бесполезным в качестве «рабочей машины». Люди жертвовали пальцами рук или ног, кистью, ступней, лишь бы покончить с телесными мучениями от определенных видов работ. Такое самовольное приведение себя в негодность прикомандированной к лагерю рабсилой неизбежно сурово каралось.

Существовала некая иерархия мест работы в зависимости от ожидавших там страданий: угольные, золотые и никелевые рудники, лесоповал, строительство железных дорог. Самым каторжным был труд в рудниках, затем шли лесоповал, перевозка тяжелой руды в неудобных тачках, долбление вечной мерзлоты негодным инструментом. На Колыме самой страшной считалась работа в золотых рудниках – там было больше всего жертв, особенно в (военные) голодные годы и в морозы. Однако тяжесть труда зависела от места. Лагеря на западе России были не такими невыносимыми, как в Сибири (прежде всего в Норильске, на Колыме, в Воркуте). В западнорусских лагерях работа велась на фабриках, в тепле и сухости цеха, кормили там хотя бы регулярно[313].

Физические нагрузки разнились в зависимости от вида работ: веса того или иного добываемого или транспортируемого сырья и необходимых при той или иной работе (пилении, рубке, подъеме, толкании) движений, которые разрушали тело по-разному. Во многих текстах встречаются соответствующие жалобы, нередко по поводу каких-либо конкретных частей тела, конечностей, прежде всего спины и рук. Плохо защищенные руки стирались в кровь о рукоять лопаты или кайла и ручки тачек. Обморожения рук и ног затрудняли или делали невозможным их использование.

Между теми, кто ежедневно отправлялся на работу, и их рабочим инструментом формировался некий союз. Исправный инструмент мог облегчать жизнь своему обладателю, вызывая зависть других работников. Из соприкосновения орудий труда с руками рождалось особое отношение: взяться за рукоять лопаты, взвесить ее; проверить годность тачки – устойчива она или опрокидывается; выяснить, достаточно ли острый, чтобы врезаться в землю, край у заступа. На архивных снимках можно увидеть эти инструменты в действии. В упомянутой выше документации ГУЛАГа представлены изображения найденных инструментов, которые потрясают очевидной примитивностью. С гнетущей точностью описал рабочие процессы и обращение с оборудованием Шаламов. Два из своих «Колымских рассказов» он посвящает тачке, совершенно в духе литературы факта, требовавшей сделать предмет «героем» текста (впрочем, сам он как «фактолог» от нее дистанцировался)[314]. Правда, его рассказы о тачке имеют двойной фокус: с одной стороны, изображаются сама тачка как рабочее приспособление, ее функции и возможности, частая замена определенных неэффективных моделей, а также отдельные этапы работы, которые тачечник должен пройти со своим грузом от ямы золотого разреза до места промывки; с другой – описываются телесные страдания, боль в отдельных группах мышц, сложность удержания легко опрокидывающейся тачки на узком трапе, унижения со стороны более ловких работников и тычки надзирателей. Как показывает Сюзанна Франк, Шаламов проводит инструктаж по организации труда[315], наставляя будущего тачечника тоном бывалого.

И раз за разом встречаются описания нестерпимых мышечных болей, растущей слабости и угроз со стороны надзирателей.

С удивлением и тревогой изображают авторы лагерных текстов неудержимый, нередко пугающе быстрый физический упадок солагерников, даже крепких, часто выходцев из крестьянской среды. Самонаблюдение сменяется наблюдением за другими, которое в свою очередь влияет на самонаблюдение. Именно отслеживание изменений в конечностях и мышцах выходит на первый план на разных этапах изнеможения.

Последовательны по тону рассказы о попытках добиться облегчения работы. Предусматривая, с одной стороны, строго определенные виды работ в определенных сферах, с другой лагерная система допускала широкое разнообразие занятий внутри самого лагеря. Именно такую работу, как правило – более легкую, стремились получить истощенные, борющиеся с обморожениями, измученные работой в рудниках и на лесоповале люди. Часто – это зависело от милости бригадира – место работы можно было поменять, что приводило к текучке всей рабсилы. Спасением от непосильного труда могли становиться подработки на кухне или в санчасти, работы в лагере вроде таскания горячей воды в умывальную, опорожнение параш, заготовка дров для отопления бараков и т. п. Марголину удалось немного смягчить свою трудовую участь тасканием воды в женскую баню. Штайнер после приступов слабости получил (временную) работу повара, позже – стрелочника. Частая смена мест его работы свидетельствует о существовавших в лагере возможностях[316]. «Легкая работа» (прямо-таки волшебное слово) давала шанс выжить. О попытках получить ее сообщается как о ключевых для повествования событиях. Из письменных воспоминаний о них видно, насколько мощными аффектами: радостью, надеждой, разочарованием, удрученностью – сопровождались успех или неудача.

Роль врачей в этой системе труда нередко оказывалась решающей. Лагерное начальство требовало от них оценивать состояние окончательно изнемогших или серьезно больных, пусть и при условии, чтобы численность больных оставалось низкой, а симулирование строго каралось. Нередко тяжелобольные лишались лечения за «симулянтство». Сообщают о произвольных – положительных или отрицательных – решениях врачей по поводу выдачи бюллетеней, об убийствах врачей получившими отказ уголовниками. Но часто госпитализация или временное освобождение от работы (ввиду высокой температуры, диареи и т. д.) были спасением, вопросом выживания. Описания характеров врачей, их доброты, жестокости, взяточничества, компетентности занимают видное место в большинстве лагерных текстов. В царской системе принудительного труда врачи тоже занимали свое место. В «Записках из Мертвого дома» Достоевский рассуждает о роли одного врача, который не только лечил, но и утешал. Чехов, сам врач, исследовал условия на каторжном острове Сахалине с интересом медика и замеченные злоупотребления изложил на бумаге – в книжной публикации 1895 года их, по-видимому, «отсеяла» цензура.

Что до рентабельности такого труда, то мнения высказывались противоречивые. Штайнер открыто придерживался крайне положительной оценки. В главе своих воспоминаний под названием «Страна, которой нет на географической карте» он в разговоре со скептиком высказывает свои тезисы о лагерной системе: «Кто утверждает, что труд заключенных в России нерентабелен, тот понятия не имеет о советских лагерях. На системе лагерей строится основа всей экономики Советского Союза». Далее Штайнер рассказывает о добыче золота на Колыме, угля в Воркуте, о заготовке древесины, создании металлургических комбинатов, строительстве железных дорог и трасс, об экспорте бревен и шпал. Все это принесло огромную пользу почти разрушенной советской промышленности, заключает он (ШК 266–268). Исправительно-трудовой лагерь предстает производственным объектом. Этот экономический анализ открыл точку зрения на происходившее в ГУЛАГе, в 1970‑е годы еще малоизвестную[317]. Вполне возможно, что Штайнер изложил все именно так задним числом: в лагере ему едва ли была доступна подобная перспектива. Но ему, по-видимому, важно было, чтобы видное место в его просветительской книге занимала информация о том, что система ГУЛАГа поддерживала экономическую жизнь Советского Союза. Бубер-Нойман тоже считает такую работу прибыльной. Марголин сначала подчеркивал выгоду от эксплуатации рабского труда, но впоследствии стал указывать на тщетность многих рабочих проектов. Другие высказывания сводятся к тому, что рентабельность была ничтожной, то есть непосильный труд не имел смысла. Чистяков, возмущенно комментируя в своем дневнике халтуру и неорганизованность на строительстве Байкало-Амурской магистрали (БАМа), отмечает неэкономность, бессмысленность и бесполезность проводимых работ. Он видит расхищение необходимого для строительства путей материала и простаивание целых участков стройки. Складывается впечатление, что его (а он и так воспринимает свои обязанности надзирателя с отвращением) это уничтожение проделанной работы удручает, делая его пребывание на БАМе вдвойне мучительным. (См. гл. 20.)

Иногда арестанты пытались укрыться в бараке от надвигающегося трудового дня. Территория лагеря, «зона», предстает неким анклавом, почти убежищем. Ранний выход из лагеря (в темноте, на морозе), проход через лагерные ворота означали покидание этой зоны. Нередко до места работы предстояло преодолеть несколько километров, желательно марш-броском. Место работы все авторы изображают как место эксплуатации и беззащитности, где охрана обладает неограниченной властью, а любой произвол остается безнаказанным. Герлинг-Грудзинский описывает тяготы возвращения в лагерь после 10–12 часов работы:

Последние триста – двести – сто метров проходили в смертельных гонках к воротам: бригады на вахте подвергались обыску в очередности прибытия. Бывало, что на самом финише кто-то в толпе зэков падал, как сброшенный с плеч мешок. Мы поднимали его за руки, чтобы не задержаться с обыском. Беда бригаде, у которой обнаруживали какой-нибудь недозволенный предмет или украденный объедок. Ее отставляли в сторону и на морозе, на снегу раздевали почти догола. Бывали обыски, которые с садистской медлительностью затягивались от семи вечера до десяти (ГГ 57).

И тем не менее зона, лагерь – это место, куда люди «возвращаются домой» после работы, до смерти усталые, голодные, в заледеневшей или мокрой одежде, часто с обмороженными руками и ногами, но в предвкушении баланды и каши, а также отдыха на нарах, которые приходилось делить с кем-то из солагерников. В «Справочнике по ГУЛагу» Росси приводится выражение «дом родной» – оно действительно использовалось заключенными, особенно по возвращении из карцера. Иногда, впрочем, принудительный труд рождал позицию, напоминающую о тодоровский идее удовлетворения от добросовестно проделанной работы. «Один день Ивана Денисовича» Солженицына, где описывается возведение стены, даже как будто иллюстрирует такую позицию. Главный герой и рассказчик говорят о честолюбии, побуждающем во что бы то ни стало завершить работу, оттеснив смутьянов или вредителей. В «Архипелаге ГУЛАГ» Солженицын комментирует этот рассказ, углубляя аспект удовлетворения от работы, которое могло даже заставить забыть о ее тяжести:

Так вот, оказывается: такова природа человека, что иногда даже горькая проклятая работа делается им с каким-то непонятным лихим азартом. Поработав два года и сам руками, я на себе испытал это странное свойство: вдруг увлечься работой самой по себе, независимо от того, что она рабская и ничего тебе не обещает. Эти странные минуты испытал я и на каменной кладке (иначе б не написал), и в литейном деле, и в плотницкой, и даже в задоре разбивания старого чугуна кувалдой. Так Ивану-то Денисовичу можно разрешить не всегда тяготиться своим неизбежным трудом, не всегда его ненавидеть? (СА II 207)

Бубер-Нойман рассказывает об одной знакомой по первому месту ссылки (в Казахстан) – меховщице, которая постаралась обустроить находившийся в плачевном состоянии меховой склад так, чтобы наладить разумное производство, и очень гордилась, когда это ей удалось. Евгения Гинзбург вспоминает об удовлетворении, которое приносила ей работа с детьми и подростками, когда она видела успехи в учебе. В остальном же работа внутри самого лагеря, направленная на поддержание, улучшение, облегчение быта, отличалась по статусу от внелагерного труда: будучи в некотором смысле конструктивной, она не воспринимались как именно эксплуатация. Гинзбург упоминает также, что некоторые молодые женщины, преимущественно украинки, поддерживали в бараке чистоту и уют, а в свободное от работы время занимались рукоделием (вышивали косынки, рушники)[318].

Давая общую оценку феномена принудительного труда, Марголин никак не учитывает тодоровский «позитивный» аспект:

Миллионы людей принуждаются работать не по специальности. <…> Лагеря, призванные «исправлять трудом» <…> представляют в действительности дикарскую профанацию труда и неуважение к человеческому таланту и умению. Люди, десятки лет работавшие в любимой профессии, убеждаются в лагере, что все усилия их жизни – пошли насмарку. В лагере учителя носят воду, техники пилят лес, купцы копают землю, хорошие сапожники становятся скверными косарями, а хорошие косари – скверными сапожниками. Людей слабых, чтобы выжать из них максимум, посылают работать вместе с сильными и опытными: в этих условиях физический труд становится не только физической пыткой, но и глубоким унижением (М I 72–73).

Марголин затрагивает главный с антропологической точки зрения пункт: унижение личности неадекватным трудом, «обесценивание» труда как такового. Сильнее всего, пожалуй, ощущали это непривычные к физическому труду интеллигенты: для них эта работа была в буквальном смысле непосильной, они постоянно сталкивались с агрессией и злобой, переживая мучительное чувство неполноценности. Марголин не выделяет ту конкретную группу интеллектуалов, к которой принадлежал он сам. На лесоповале он, доктор философии, оказался несостоятельным:

Я никогда не был в состоянии сделать 30% на лесоповале, а на более легкой работе – пиления дров – делал 30% с крайним напряжением, работая весь день без перерыва и до последней границы своих сил (М I 70–71).

Неудивительно, что случались отказы от работы, которые сурово карались. В дневнике принадлежавшего к охране на строительстве БАМа Ивана Чистякова сообщается о санкциях за нарушение трудового регламента и вызванных принуждением к выполнению нормы волнах побегов. В рассказе «В лагере нет виноватых» Шаламов пишет:

Ведь кто-то застрелил тех трех беглецов, чьи трупы – дело было зимой, – замороженные, стояли около вахты целых три дня, чтобы лагерники убедились в тщетности побега. Ведь кто-то дал распоряжение выставить эти замерзшие трупы для поучения? Ведь арестантов ставили – на том же самом Севере, который я объехал весь, – ставили «на комарей», на пенек голыми за отказ от работы, за невыполнение нормы выработки (Ш IV 254–255).

Об этой «пытке с выдумкой», где свою роль играла природа, упоминают и заключенные Соловков. В биографии Лихачева Валерий Попов пишет:

Того, кто не выполнял дневную норму, ставили «на комары» – то есть раздевали догола, ставили на камень и запрещали двигаться. Тело мгновенно покрывалось комарами, слеталась целая звенящая туча. Некоторые падали с камня замертво…[319]

Мальсагов сообщает, что иногда пытка комарами, к которой чекисты прибегали с явным удовольствием, заканчивалась смертью. Все упомянутые беглецы с Соловков изображают наказания как некий театр жестокости, чьи актеры – утратившие всякую нравственность пьяные чекисты, целенаправленно и произвольно истязающие контрреволюционеров, включая духовенство (католических и православных священников). Арестантов, в частности, избивали специальными палками (этот метод наказания был, по-видимому, изобретен на Соловках), сажали «нарушителей» в узкие ямы. В дальнейшем, правда, столь экстремальные карательные практики официально не допускались, однако о садистских нападках рассказывают и применительно к более поздним лагерям ГУЛАГа, прежде всего – об избиениях «дрынами» и о расстрелах тех, кто от слабости не мог держать строй по пути на работу, был пойман при попытке к бегству или же заподозрен в подготовке побега: применение таких мер было обязанностью конвоиров.

Существовали, впрочем, и специальные помещения, куда сажали «виновных» в нежелании или неспособности трудиться: карцеры или «изоляторы». Гинзбург рассказывает о такой штрафной камере, куда попала за невыполнение нормы:

Трудно описать это учреждение. Неотапливаемая хижинка, скорее всего похожая на общую уборную, поскольку для отправления естественных потребностей никого не выпускали и параши тоже не было. Почти всю ночь приходилось так простаивать на ногах, так как для сидения на трех сколоченных кругляшах, заменявших нары, выстраивалась очередь. Нас загоняли туда прямо из леса, мокрых, голодных, часов в восемь вечера, а выпускали в пять утра – прямо на развод и опять в лес (Г 371).

О нескольких днях пребывания в так называемом штрафном изоляторе, или ШИЗО, рассказывает Герлинг-Грудзинский. Психологически изолятор или карцер производил впечатление отгороженности, исключенности. Энн Эпплбаум называет изоляторы «зоной внутри зоны». Отправленный туда арестант обрекался на неподвижность, если только днем его не выводили на работу, получал минимальное количество воды и хлеба и проводил время, сидя на корточках на нарах, обычно в темноте. Парадоксальным образом Герлинг-Грудзинский попал в изолятор на несколько дней за «голодовку» (что приравнивалось к отказу от работы). Его пытались заставить сдаться небольшими подачками в виде еды. (На голодовку он решился вместе с группой польских заключенных, тоже не выпущенных несмотря на амнистию, под которую все они подпадали.) Воспоминания о внешних условиях сливаются в рассказе Герлинг-Грудзинского с памятью о телесных ощущениях.

Здание штрафного изолятора, куда попал Герлинг-Грудзинский, явно было старым и небольшим («маленький каменный домик»); через щели можно было переговариваться с соседями. Так он узнал, что некоторые товарищи прекратили голодовку (głodówka), а трех известных в лагере монахинь, которые попали в изолятор из‑за упорства в вере, забрали и, по-видимому, увели на расстрел.

Герлинг-Грудзинский описывает гнетущую тесноту изолятора:

Моя камера была такой узкой, что одним большим шагом я переходил от стены Т. к стене Горбатова. Половину ее площади в длину занимали двухэтажные нары, сбитые из неструганых досок и повернутые изголовьем к окну. На верхних нарах невозможно было сидеть, не прислоняясь согнутой спиной к деревянному потолку камеры, на нижние же надо было влезать движением ныряльщика, головой вперед, а вылезать, отталкиваясь, как пловец на мелком месте, руками от досок. Расстояние между краем нар и дверью, возле которой стояла параша, составляло не больше обычного полушага. Поразмыслив, я выбрал верхние нары (хотя туда веяло пронизывающим холодом из открытого окна, навевая возле подоконника тонкий слой снега): там было просторнее, а прогулка по клочку голой земли площадью шаг на полшага грозила сумасшествием (ГГ 211).

Марголина вместе с несколькими другими заключенными, всего человек десять, промокших и голодных, сажают в карцер за невыполнение нормы. Всех обыскивают, у него отбирают очки, без которых он почти слеп:

Потом втолкнули меня в затхлую вонючую дыру. В карцере было темно и холодно. Это была квадратная клетка с двойными нарами против двери. На голых досках лежало человеческое месиво. Я попробовал рукой – чьи-то ноги, скорчившиеся тела. Места не было. У двери стояла параша. На полу разлилась зловонная лужа. Лечь негде. Я стал в углу, прислонившись. Меня трясло и знобило. Стоял я долго… (М I 116)

Ил. 20. Строительство шлюзов Беломорканала

Ил. 21. Работы в русле канала (Архив истории ГУЛАГа / Томаш Кизны)

Тот же Марголин рассказывает такую историю: одного «отказчика», еще не зная, что он накануне умер, «приговорили к карцеру после смерти» (M II). От блестящей сатиры по поводу этого абсурдного инцидента Марголин переходит к одному из главных своих обвинений.

Некоторые из этих «зон внутри зоны» «пережили» исчезновение лагерей благодаря прочности конструкции – нередко то были единственные во всем лагере из деревянных бараков каменные постройки, как сообщает Эпплбаум, среди остатков Ухтпечлага встретившая одного армянина, который переделал изолятор в мастерскую автомеханика и надеялся продать это здание Солженицыну[320].

Вспоминая о работе и изнеможении после нее, авторы лагерных текстов особенно стремятся к точности изложения, к наглядной реконструкции обстоятельств, которые задним числом, быть может, уже невообразимы – невообразимы прежде всего для читателей[321]. Об этой пытке трудом надо рассказать все, что доступно описательному языку, называющему вещи своими именами. Невыразимая же часть этого опыта заключается в оставленных им эмоциональных, физических и интеллектуальных следах.

14. Одержимость хлебом и муки голода

Если каторжный труд угнетает, и только, то голод высвобождает амбивалентные силы. Марголин описывает одержимость, которая охватывает голодающих, толкая их на воровство и жестокие нападения. Неизбежны голодные сны, предмет которых не столько сама еда, сколько кража съестного. Людям снятся хитроумные стратегии. Во сне каждый становится ловким, прямо-таки заправским вором:

Потом пришли бесстыдные воровские сны. Не было среди нас ни одного, кому бы не снилось, что он ворует, так как это был в лагере единственный способ обмануть судьбу, и все задерживающие центры рухнули во сне еще раньше, чем в действительности. Мы воровали во сне с увлечением и торжеством. Это были яркие сны, и я выслушал о них сто отчетов от зэ-ка всех возрастов и положений, и сам видел такие же сны. Мы крали во сне, потому что нам случалось красть и днем (М I 284–285).

Ил. 22–25. Работы в русле канала, иногда – в морозы, с использованием примитивных инструментов (Архив истории ГУЛАГа / Томаш Кизны)

При появлении чего-либо съедобного люди могли впадать в нечто вроде опьянения. Марголину вместе с одним солагерником повезло получить легкую работу в овощехранилище. Кража картошки в обход традиционного обыска при покидании подвала изображается как некая озорная проделка. Потом в том же подвале они обнаруживают «морковный рай»; последствия чрезмерного увлечения корнеплодами он описывает так:

Этот «морковный рай» или «морковный оазис» в январе 1944 года был выдающимся событием в истории моего круглицкого сидения. Мы жили в морковном экстазе. Все остальное отступило на задний план. От 8 до 11 ежедневно мы ели морковь. Каждые 5 минут кто-нибудь из нас бегал к волшебному источнику. <…> За две недели я съел пуда два моркови. Морковь струилась в моих жилах, мир был окрашен в ее веселый цвет. Мы воспрянули духом с Николаем. Морковный румянец заиграл на наших щеках (М I 326–327).

Вместо мук голода воспроизводятся вызванные им фантазии. Нередко сообщается о том, как в кругу заключенных вспоминают разные блюда, их вид, вкус, рецепты. Рассказы о венской кухне, французских и венгерских блюдах позволяют Штайнеру (плохо знающему соответствующие рецепты) развлечь офицера, охраняющего будку стрелочника, и получить разрешение немного погреться. Примечательна понравившаяся Марголину история о горохе, поведанная одним поляком:

Поляк, хозяин фольварка под Вильной, начал мне объяснять, какой бывает горох, и что можно из него приготовить. Он говорил, не умолкая, час. Я был ослеплен. Я не знал, что горох в руках художника кухни – как слово в руках поэта – обращается в шедевр. Это была поэма о горохе гомеровской силы. Только многолетний голод – и тоска по дому – могут довести человека до такого экстаза, так окрылить его воображение и уста (М I 319–320).

Описывая театрально-безумное обращение с едой, Марголин выявляет и поэтапно изображает его причудливые формы – это целый отдельный очерк:

Наше борение с судьбой приняло другую форму. Тогда стали возникать маниакальные чудачества в приеме пищи. Массовое нежелание есть пищу в таком виде, как ее давали. <…> Эта «мания поправки» принимала разные чудаческие формы. Не ели ничего, не разогрев до кипения, доливали воды, пекли соленую рыбу на огне. <…> С течением времени это нагревание, доливание, кипячение стало для меня пунктом форменного помешательства. Напряжение разрешалось в тот момент, когда я добивался своего. В упорстве, с которым я настаивал на своем способе питания, уже не было ничего нормального (М I 285–286).

Еда – главная тема барачных разговоров, причем важны не только жалобы на ее скудность, но и этот виртуальный аспект рассказов и снов о еде. Интенсивность, с которой люди представляют себе пищу, вызывают перед собой образы еды без возможности ее съесть, предстает в лагерных воспоминаниях некоей одержимостью.

Когда же фантазии и «голодные и эксцентричные сны» иссякают, начинается медленное умирание.

Голодный сон означает, что в нас что-то бунтует, томится, дергается, тянется за удовлетворением. Но люди, умирающие от алиментарной дистрофии, уже не имеют голодных снов. Они лежат тихо (М I 285).

Решающую роль в описаниях борьбы с голодом играют утрата или сохранение достоинства. Марголин рассказывает о том, как утратил чувство собственного достоинства из‑за порции баланды; Герлинг-Грудзинский создает портрет старика, сносящего муки голода с героическим достоинством. Еще одна рисуемая им картина – беспощадное описание молодой девушки, продающей себя за еду. Упоминает он и «голодное сумасшествие», охватившее одного из сблизившихся с ним солагерников, который вырвал у него котелок с баландой. Он комментирует, извиняя этот поступок: «Я мог бы поклясться, что он меня не узнал, хотя смотрел мне прямо в лицо вытаращенными гноящимися глазами» (ГГ 198).

Особым «добрым делом», которое выделяет Тодоров, выступает передача пищи более слабым. О таком сообщают Бубер-Нойман, Марголин. Это кажется возвращением к «прежним нравам». Иное дело – полная их утрата, ведь ситуация голода могла приводить и к тому, что из смерти солагерника на нарах или больничной койке извлекалась польза в виде дополнительной трапезы (баланды, каши, хлеба). Нередко кончины другого человека ждали – этим другим был, как правило, находящийся при смерти от голода. Рассказывают об умирающих, которые отдавали свою пайку – или наоборот, во что бы то ни стало желали съесть ее сами, и о как можно более долгом утаивании их смерти. Сообщающие о подобном Гинзбург, Марголин и Штайнер также сокрушаются по поводу такого поведения, которое в нормальной жизни сочли бы неуважением. Мертвецы теряли право на еду, которая все равно не могла поддержать в них жизнь. Поступки входят в странное противоречие: одни отдают слабейшим, другие отнимают у мертвых (пред)последнее.

Впечатляет голодовка, устроенная окончательно обессилевшим Герлинг-Грудзинским. Эта голодовка голодающего – и насмешка над голодом, и торжествующее выставление его напоказ. Самого голодовщика, в изоляторе дошедшего до исступления, она едва не погубила.

Чем же можно было утолить голод? Для утоления жажды предлагался кипяток, иногда с толикой листового чая[322]. Основу рациона составлял суп – баланда[323]. Упоминается баланда и в рассказах о царской каторге; рецептура, вероятно, та же, но каторжная баланда была, по-видимому, сытнее гулаговской. Последняя почти не имела пищевой ценности: разваренные в неопределенное месиво овощи, которых было слишком мало, чтобы придать супу хоть какую-то густоту, иногда – с ничтожным количеством мяса и жира. По сути баланда воспринималась как водянистая похлебка, лишь счастливчикам доставалось кое-что со дна котла. Шаламов пишет, что это зависело от раздатчика – «баландера» или «баландерши»: зачерпнуть сверху или поглубже.

Жак Росси в своем «Справочнике по ГУЛагу» цитирует припев песни о баланде: «Ты чудо из чудес, ты наш деликатес, баланда!» – где «чудес» рифмуется с «деликатес»[324].

Нерегулярно, но часто кормили пшенной или гречневой кашей, дававшей недолгое насыщение; также упоминается о периодической выдаче соленой рыбы (нередко лишь хвостов или голов). В солженицынском «Одном дне Ивана Денисовича» – этом, пожалуй, первом тексте, где вообще рассказывается о лагерном питании, – распорядок дня определяется раздачей и поеданием баланды, каши и хлеба. Еда и ее качество, проверка хлебной пайки, миска и ложка (которая есть не у всех) – вот содержание этих моментов. Описывается пищевое поведение Шухова – героя рассказа:

Из рыбки мелкой попадались всё больше кости, мясо с костей сварилось, развалилось, только на голове и на хвосте держалось. На хрупкой сетке рыбкиного скелета не оставив ни чешуйки, ни мясинки, Шухов ещё мял зубами, высасывал скелет – и выплёвывал на стол. В любой рыбе ел он всё: хоть жабры, хоть хвост, и глаза ел, когда они на месте попадались, а когда вываривались и плавали в миске отдельно – большие рыбьи глаза, – не ел. Над ним за то смеялись (СД 5).

В рассказе Шаламова «Хлеб» выдача рыбы оформлена как сцена с участием протагониста, «раздатчика» и голодных статистов:

Двустворчатая огромная дверь раскрылась, и в пересыльный барак вошел раздатчик. Он встал в широкой полосе утреннего света, отраженного голубым снегом. Две тысячи глаз смотрели на него отовсюду: снизу – из-под нар, прямо, сбоку и сверху – с высоты четырехэтажных нар, куда забирались по лесенке те, кто еще сохранил силу. Сегодня был селедочный день, и за раздатчиком несли огромный фанерный поднос, прогнувшийся под горой селедок, разрубленных пополам. За подносом шел дежурный надзиратель в белом, сверкающем как солнце дубленом овчинном полушубке. Селедку выдавали по утрам – через день по половинке (Ш I 112).

В лагерных текстах встречаются места, посвященные внезапно возникающим источникам пропитания, например когда подворачивается возможность поработать на производстве, на кухне, куда к своей выгоде попадает Штайнер, или в птичнике, о котором рассказывает Гинзбург. В непродолжительные теплые недели те из заключенных, кто хорошо знал природу, собирали ягоды и травы, чтобы обеспечить себя витаминами против цинги, – но такая самопомощь пресекалась.

Кроме того, из «Справочника» Росси можно узнать, что так называемый суточный паек[325] содержал всего 1292 килокалории на человека (официальные данные он считает неточными), однако существовала дифференциация в зависимости от выполнения нормы и разные категории в зависимости от статуса (например, инвалиды, беременные и др.).

Но главное блюдо – хлеб: реалия и символ одновременно. В лагерных текстах раздача хлеба предстает ежедневно ожидаемым позитивным событием. Обман при выдаче «пайки» или ее урезание за невыполнение нормы воспринимаются с негодованием или унынием. Пайки колебались между 400 и 800 граммами в день (перевыполнявшие норму могли получать до 1200 граммов) и значительно уступают дозволенным на царской каторге. В лагерных текстах выделяются составляющие этого события: разделение утренней пайки (которую некоторые съедали сразу) для употребления в два приема, убирание сэкономленных кусков в мешочки, которые прятались на теле или под голову на ночь. Вот как описывает укрывание еды Шуховым Солженицын:

«Грамм двадцать не дотягивает», – решил Шухов и преломил пайку надвое. Одну половину за пазуху сунул, под телогрейку <…>. Другую половину, сэкономленную за завтраком, думал и съесть тут же, да наспех еда не еда, пройдет даром, без сытости. Потянулся сунуть полпайки в тумбочку <…> (СД 7).

Однако из страха перед ворами он решает спрятать сэкономленное в дырку в матрасе:

Расширил дырочку в матрасе и туда, в опилки, спрятал свои полпайки. Шапку с головы содрал, вытащил из нее иголочку с ниточкой (тоже запрятана глубоко <…>). Стежь, стежь, стежь – вот и дырочку за пайкой спрятанной прихватил (СД 7).

В романе «Без меры и конца» (Ohne Maß und Ende, 1963), вышедшем в один год с дебютом Солженицына, Бронская-Пампух изображает аналогичные ухищрения своей героини Нины:

Нина лежит на своем месте, пытаясь уснуть. Перед ней свисает на веревочке мешочек с остатками хлебной пайки. Должно хватить до вечера, но она не в силах отвести от него глаз. А вдруг украдут? <…> Она снимает его и хорошенько заворачивает в полотенце. Опять она нечаянно отломила кусочек от своего драгоценного достояния – и теперь он тает во рту, будто кусочек пирожного. Сунув сверток в меховую шапку, она прячет все это под Зинину большую подушку, которой ей разрешено пользоваться. <…> Когда она просыпается, в шапке зияет внушительная дыра. Крыса, которых тут полно, <…> прогрызла шапку, полотенце, мешочек и отъела от хлеба большой кусок (BP 319).

Лишение хлеба или сокращение пайки в карцере или изоляторе воспринимаются как тяжкая потеря, угроза жизни. За воровство хлеба коллектив барака наказывает, верша самосуд, нередко с летальным исходом. Мечты о хлебе – мечты о выживании. Поедание хлеба, подбирание крошек, таяние мякиша на языке составляют часто описываемое наслаждение: хлебный гедонизм.

Шаламов пишет о телесном удовлетворении после утоления голода. Описание момента, когда вкус душистого свежего хлеба раскрывается во рту, а язык, прежде чем хлеб будет проглочен, медленно размягчает и размельчает мякиш, описание перекатывания хлеба на языке указывают на возвращение способности получать удовольствие, создавая впечатление не только кратковременного избавления от голода, но и возвращения чувств. Наслаждение захватывает человека целиком. Хлеб заново пробуждает вкус, даря праздник ощущений. Восприятие вкуса означает восстановление одной из способностей цивилизованного человека. Чисто телесный аспект поедания хлеба вместе с тем знаменует собой нечто совершенно бесплотное. В авторском комментарии к рассказу «Шерри-бренди» о голодной смерти Осипа Мандельштама в пересыльном пункте во Владивостоке говорится:

Здесь [т. е. в этом рассказе. – Р. Л.] описана смерть поэта. Здесь автор пытался представить с помощью личного опыта, что мог думать и чувствовать Мандельштам, умирая – то великое равноправие хлебной пайки и высокой поэзии, великое равнодушие и спокойствие, которое дает смерть от голода, отличаясь от всех «хирургических» и «инфекционных» смертей (Ш V 150)[326].

При изображении всего связанного с едой пишущие также неизменно вспоминают о том, как другие (и они сами) вылизывали жестяные миски и подбирали хлебные крошки.

Похожую сцену изображает Солженицын – эти повторяющиеся описания складываются в своего рода жанровую картину:

Шухов доел кашу. Оттого, что он желудок свой раззявил сразу на две – от одной ему не стало сытно, как становилось всегда от овсянки. Шухов полез во внутренний карман, из тряпицы беленькой достал свой незамёрзлый полукруглый кусочек верхней корочки, ею стал бережно вытирать все остатки овсяной размазни со дна и разложистых боковин миски. Насобирав, он слизывал кашу с корочки языком и ещё собирал корочкою с эстолько. Наконец миска была чиста, как вымыта, разве чуть замутнена (СД 21).

В рассказе «Ночью» Шаламов, отождествляя себя с едоком, пишет:

Ужин кончился. Глебов неторопливо вылизал миску, тщательно сгреб со стола хлебные крошки в левую ладонь и, поднеся ее ко рту, бережно слизал крошки с ладони. Не глотая, он ощущал, как слюна во рту густо и жадно обволакивает крошечный комочек хлеба. Глебов не мог бы сказать, было ли это вкусно. Вкус – это что-то другое, слишком бедное по сравнению с этим страстным, самозабвенным ощущением, которое давала пища. Глебов не торопился глотать: хлеб сам таял во рту, и таял быстро (Ш I 53).

Также упоминается лишенное зависти созерцание рта другого человека, который только что нечто съел и медленно жует, своего рода вуайеризм, объект которого – рот.

В воссозданной Марголиным сцене борьбы за хлеб проступает момент утраты самообладания, в других местах также именуемой эксцентрикой или исступлением:

«Иван Александрович! Будешь хлеб отдавать?»

А он, побледнев, но решительно и бесповоротно: «Нет-с!.. Я никак не могу хлеба отдавать… никак не могу…»

Я, не долго думая, взял его пайку. Но он схватил ее мгновенно со своей стороны, и схватил крепко. Мы оба стали рвать хлеб из рук друг друга. <…>

Я почувствовал, что эта несчастная пайка превращается в бесформенный мякиш, крошится и гибнет в наших руках, но Иван Александрович, с исступленным лицом, молча, ни слова не произнося, всеми десятью пальцами впился в нее. Вдруг я почувствовал его немое отчаяние и отступился от хлеба. Я был вне себя от злобы, и я осрамил его пред всем бараком – назвал его вором и разными поносными словами, даже Иудушкой Головлевым[327].

<…> Я меньше был бы строг к бедному Ивану Александровичу, если бы знал, что он тогда уже умирал, уже дошел до той крайней черты, когда люди уже не владеют собой при виде хлеба (М II).

Нехватка хлеба – признак надвигающегося или уже наступившего голода. Нельзя сказать с уверенностью, знали ли лагерники о голодоморе, унесшем миллионы жизней на Украине, но о голоде в осажденном немцами Ленинграде они знали точно. Первый сын Гинзбург погиб в блокаду. Весть об этом она получила в лагере.

Хотя фотографии погибших от голода узников ГУЛАГа недоступны (если такие снимки вообще существуют), на демонстрируемых в любом репортаже о годах блокады кадрах кинохроники запечатлен вывоз завернутых в ткань трупов на импровизированных деревянных тележках[328].

В отличие от истории с голодовкой Герлинг-Грудзинского, поставившего жизнь выше еды, в посвященном варшавскому гетто и его умершим от голода обитателям романе Богдана Войдовского «Хлеб, брошенный мертвым» (Chleb rzucony umarłym, 1971) вырисовывается оппозиция между жизнью и едой,

причем в ситуации голода продукты питания, żywność, перевешивают жизнь, życie. Мальчики, перелезающие через стены гетто на «арийскую сторону» в поисках пищи, готовы отдать за нее жизнь. Многих убивают выстрелами при попытке перелезть стену. Пища теряет свою питательную функцию, превращаясь в самоценность, ради которой жертвуют жизнью[329].

В некоторых текстах дефицит, ведущий к голодной смерти, именуется холодным медицинским термином «алиментарная дистрофия», distrofija; в «Хлебе, брошенном мертвым» упоминается charłactwo, истощение (кахексия). В романе Войдовского врач гетто, доктор Обуховский, сообщает диагноз смертельно больному пациенту, с беспощадной точностью объясняя, что с тем происходит:

Недоедание, дорогой мой Натаниэль. Организм сжигает сам себя. Расходует больше, чем получает. Сначала в ход пойдут запасы углеводов, а потом? Потом начнут истощаться запасы белка. <…> Вы погибнете от самосожжения. Мышцы усыхают, кожа шелушится и обвисает, кости размягчаются. Так-то, дорогие мои. То, что должно было гордо и прямо ходить на двух ногах, начинает ползать на брюхе. Царь природы превращается в пресмыкающееся. <…> Селезенка, желудок, почки и печень сжимаются. Этот великолепный орган скукоживается до размеров ореха – примерно так выглядит печень истощенного. Легкие опадают, сердце перестает работать как положено. Насос выходит из строя. Человека одолевают сонливость, вялость, апатия, летаргия. Мало-помалу весь организм становится жертвой самоотравления. <…> Голодная болезнь – это ужасающее самопожирание. Неумолимо, изо дня в день, от часа к часу вы питаетесь собственной кровью, пожираете свой же костный мозг, свою плоть, свои кости. До самого конца[330].

Из описания Герлинг-Грудзинского хорошо видно, что голод действует как некая негативная сила, подрывающая в человеке его человеческое достоинство. Обвинять следует тех, кто устроил этот голод:

Голод, голод… Жуткое чувство, в конце концов превращающееся в абстрактную идею, в сонные видения, все слабее питаемые жизненным жаром. Тело напоминает перегретую машину, работающую на ускоренных оборотах и уменьшенном горючем, особенно когда в периоды интенсивной работы отощавшие руки и ноги уподобляются истертым приводным ремням. Где граница воздействия голода, за которой клонящееся к упадку человеческое достоинство заново обретает свое пошатнувшееся равновесие? Нет такой. Сколько раз я сам, приплюснув пылающее лицо к заледенелому кухонному окну, немым взглядом выпрашивал у ленинградского вора Федьки еще один половник «жижицы»? И разве мой близкий друг, старый коммунист, товарищ молодости Ленина, инженер Садовский, не вырвал однажды у меня на опустелом помосте возле кухни котелок с супом и, даже не добежав до уборной, жадно выглотал по дороге горячую жижу? Если есть Бог – пусть безжалостно покарает тех, кто ломает людей голодом (ГГ 148).

Представляя (с провокационным сарказмом), что когда-нибудь эти сцены голода станут темой для российских кинематографистов, Солженицын описывает отчаянное поведение голодающих как бы с операторской точки зрения:

И еще это должен увидеть русский экран: как доходяги, ревниво косясь на соперников, дежурят у кухонного крыльца, ожидая, когда понесут отходы в помойку. Как они бросаются, дерутся, ищут рыбью голову, кость, овощные очистки. И как один доходяга гибнет в этой свалке убитый. И как потом эти отбросы они моют, варят и едят. (А любознательные операторы могут ещё продолжить съёмку и показать, как в 1947 в Долинке привезённые с воли бессарабские крестьянки бросаются с тем же замыслом на уже проверенную доходягами помойку.) Экран покажет, как под одеялами стационара лежат ещё сочленённые кости и почти без движения умирают – и их выносят (СА II 167).

(Киносъемок ГУЛАГа, впрочем, не существует – в отличие от сделанных освободителями Освенцима и Бухенвальда.)

Однако с хлебом, этим средством утоления голода, могли обращаться и легкомысленно, например в случаях, когда на первый план выходит табак – и хлеб начинают обменивать на сигареты: никотиновая зависимость против мук голода. Хлебом могли злоупотреблять, используя его и в качестве «материала». Из «Справочника» Росси мы узнаем, что из хлеба, как из пластилина, можно лепить фигурки – так создавались самодельные шахматы. О похожем способе изготовления игральных карт сообщает Штайнер. Не страдавшие от недостатка хлеба уголовники могли позволить себе такую роскошь.

Мог хлеб использоваться и в более серьезных целях: в городах арестованных отвозили в тюрьмы или пересыльные пункты для последующей отправки в лагеря в замаскированных под продуктовые машины «черных воронках», у которых на обоих боках для полноты камуфляжа значилось: «Хлеб Pain Brot Bread».

15. Гетеротопии: сны, природа и поэзия как прибежища

Гнетущую тяжесть повествования о немыслимых страданиях авторам некоторых из рассматриваемых автобиографий удается уравновесить при помощи своеобразных «противопоставлений и контрфорсов»[331]. Проявляется это, на мой взгляд, в трех моментах: в рассказах о сновидениях, в изображении впечатлений от природы и в сценах, где пишущих поддерживает и возвращает к жизни литература. Три эти вещи – сновидение/природа/литература – передают опыт гетеротопии. Речь о «девиационных гетеротопиях», hétérotopies de déviation[332].

В фуколдианском смысле лагерь по сравнению с нормальным миром принадлежит к другим пространствам, espaces autres[333], наряду с психиатрическими больницами, кладбищами, тюрьмами. Вместо «другого пространства» (тюрьмы, лагеря), которое воспринимается как чуждое, переживший острый опыт разрыва узник лагеря создает себе такое место, которое может симулировать оставленный мир и компенсировать его утрату, то есть некое «место без места», спасающее от того, куда человека поместили насильственно. Эту задачу может выполнять сновидение – правда, в своей двойной функции: как несбыточная мечта и как кошмар.

Рассказы о снах выступают фикциональными вставками внутри фактографических отчетов, авторы которых, впрочем, отнюдь не придерживаются поэтики сновидения и не занимают каких бы то ни было онейротических (психоаналитических) позиций, а передают приснившиеся сны как часть излагаемого лагерного опыта. В пространстве грез, espace onirique[334], куда они вступают по ночам (голодные, продрогшие, совершенно обессиленные дневным принудительным трудом), возможны пьянящие видения ломящихся от яств столов в теплых комнатах или просто сны о хлебе, равносильные мечтам о выживании. Подобные сны видел в Освенциме Примо Леви; посещали они и Юлия Марголина в советском исправительно-трудовом лагере близ Онежского озера, о чем говорится в его воспоминаниях «Путешествие в страну зэ-ка». Во сне Марголин видит себя на свободе:

В течение всего первого года в заключении я неизменно каждую ночь видел себя свободным. <…> Ничто лагерное не проникало в мои сны, хотя бы в форме радости, что я уже не зэ-ка. Я просто ничего не помнил о лагере <…>. Я гордился тем, что остаюсь свободным в глубине подсознания, и ждал с нетерпением ночи, чтобы хоть во сне выйти из лагеря. <…> Но постепенно лагерь стал брать верх. <…> Я даже во сне носил арестантский бушлат, озирался во все стороны <…>. Душа моя не могла выйти из лагеря (М I 283).

Герлинг-Грудзинский, уже находясь в так называемой мертвецкой, видит сны о родине, в которых проходит знакомыми путями, узнает знакомые здания:

Этот сон возвращался с такой точностью и безотказностью, что я нашел новую радость в самом ожидании его, в смиренном призывании его, когда в бараке начинало смеркаться (ГГ 236).

Однако желание покинуть зону, равно как и насытиться, во снах не исполняется. Это Танталовы сны, но сниться они не перестают. Марголин пишет: «Потом начались голодные сны. Типичные и массовые, у всех одинаковые сны зэ-ка» (М I 283). У Леви описаны попытки сновидцев добраться до близкой еды:

Пищу не просто видишь, но держишь в руках конкретный продукт, определенную еду, вдыхаешь ароматный дразнящий запах, уже подносишь к губам… и тут что-то обязательно случается, каждый раз разное, но результат один: в рот ничего так и не попадает. <…> дневные муки – голод, побои, холод, физическая усталость, страх, униженность – превращаются ночью в череду невообразимых, бесформенных кошмаров, которые в обычной жизни мучают человека лишь при высокой температуре (Л I 73–74).

Лежа на нарах рядом с ворочающимися, всхлипывающими, тяжело дышащими соседями, Герлинг-Грудзинский видит сны, определяемые им как «сцены эротически-людоедские»: «любовь и голод вернулись к своему общему биологическому корню» (ГГ 153). Марголин пишет:

Неумолимый цензор в подсознании обрывал все голодные экстазы в последнюю минуту, не допуская их до осуществления. Почему? Здесь «нельзя» диктовалось очевидным отказом нервной системы, таким истощением нервной системы, которое даже в воображении не позволяло уже реализовать того, что так страшно превышало реальные возможности (М I 284).

Еще один тип мучительных сновидений – о покинутости или непонимании близкими людьми из отнятого мира. Во сне Марголин оказывается в обществе родных, но чувствует себя отделенным от них:

Иногда мне снилось, что я в далекой стране, среди моих близких и родных, но, говоря с ними, я был полон безотчетного горя, которое совсем не вытекало из содержания сна. Во сне у меня было странное ощущение, что меня что-то отделяет от них, и я как собака привязан невидимой цепью (М I 283).

Леви снится полная разочарования встреча с сестрой, которой он хочет обо всем рассказать:

…Моя сестра, несколько друзей (кто именно – не могу сказать, но знаю, что это близкие друзья), еще какие-то люди… Все слушают меня, а я подробно рассказываю о трехзвучном свисте, о жестких нарах, о соседе, которого мне хочется подвинуть, но я боюсь разбудить его, потому что он сильнее меня. Рассказываю о нашем голоде, о проверке на вшивость, о том, как капо ударил меня в нос, а потом отправил умываться, потому что я был весь в крови. <…> Сестра смотрит на меня, встает и, не сказав ни слова, выходит из комнаты (Л I 71–72).

Как выясняет Леви, подобные сны о непонятости снятся и другим. Возникает своего рода ночная сновидческая общность. Сон допускает возвращение оставленного мира, одновременно препятствуя контакту с ним. Аффективно насыщенное пространство сна знаменует собой временное ускользание из пространства лагерной власти (создает другую темпоральность), позволяя сновидцу ностальгически-мучительно переживать то место, куда он стремится попасть. Сны – отнюдь не «отложенная эпифания»[335], а окончательное предотвращение таковой.

Толкование, комментирование снов как Другое по отношению к сновидчеству ведет от гетеротопа толкуемого сна обратно в мир яви, который принимает в себя содержание сна, не ослабляя его (негативный) гетеротопный потенциал. Сновидцы обмениваются сновидениями, ввиду своей очевидной прозрачности не нуждающимися в расшифровке. Изучавший естественные науки Леви и автор диссертации «Основные явления интенционального сознания» (Grundphänomene des intentionalen Bewußtseins) Марголин были знакомы с фрейдовской психоаналитической теорией сновидений, однако не сочли необходимым работать с этими сновидениями, дабы извлечь на свет их скрытое под онейрическими образами истинное содержание. Ведь образы их снов отнюдь не были смутными, аллегорическая сторона этих Танталовых грез легко просматривается, равно как и функция смещенного восприятия пространства-времени и актуальности или неактуальности логических связей. Допускаемое теми, кто видит такие сны, толкование направлено на придание связности неупорядоченному и воспроизведение сновидческих образов.

Но едва наши глаза закрываются, мы ощущаем, как сознание, не способное к покою, вновь, помимо нашей воли, начинает работать: оно стучит и гудит, рождая призраков, рождая жуткие образы и безостановочно проецируя их серое расплывчатое изображение на экраны наших снов (Л I 75).

Ставится и вопрос о физической причине этих сновидений; Марголин считает таковой крайнее изнеможение, благодаря которому бессознательное может позволить себе онейрические слабости. Сновидческие сцены предстают гетеротопными с точки зрения не только смысловой, но и синтаксической структуры текстов. Читатели понимают: пишущим важно подчеркнуть заключенную в сновидениях фикциональную составляющую внутри текста-отчета.

Сновидение переживается как временное пребывание между предполагаемой и отнятой действительностью, пограничная область, открывающаяся между явью и сном, внутренним и внешним, реальностью и воображаемым. Находиться в этой пограничной области значит грезить, лежа на нарах, о попадании в вожделенное пространство, ожидая возможного в любой момент жестокого пробуждения, выталкивающего в полный ужаса новый день. Марголина это пробуждение пугает настолько, что он не сразу принимает реальность бодрствования, на какие-то мгновения оставаясь «на грани»[336].

Иного рода гетеротопия открывается приговоренным к принудительному труду в восприятии природы. Гетеротопное здесь – экстратерриториальное, составляющее некую альтернативную образность, которая возникает из переживания контраста. Это экстратерриториальность в двойном смысле: с одной стороны, заключенные покидают территорию лагеря, так называемую зону, отправляясь в шахты, на железнодорожные стройки или лесоповал (покидание анклава), с другой – несмотря на строгий надзор и маршевую дисциплину можно исследовать внешний мир, дополнительную территорию. Люди с упоением вдыхают свежий воздух, взгляду есть где разгуляться. Внезапно увиденные картины природы позволяют на мгновение выпасть из творящегося в действительности ужаса. Это – некая созерцательная приостановка на территории, не затронутой лагерными порядками. Пауза, позволяющая отвлечься и дарящая возможность избирательного взгляда. Что же люди видят? Деревья, цветы, ягодные кустарники, лекарственные травы, водоемы, насекомых, свет, вечернее и утреннее настроение, окраску неба. Все непривычное, экзотическое вносит свои поправки в уже имеющиеся и влияющие на восприятие природы знания. Другая, не чувственная, функция природы – символическая, переживаемая через созерцание ее незатронутости тем «чудовищно безобразн[ым]», что творят в лагерях люди. Дмитрий Лихачев пишет в «Воспоминаниях»:

Душевное здоровье на Соловках помогла мне сохранить именно природа <…>. Природа Соловецких островов словно создана между небом и землей. Летом она освещена не столько солнцем, сколько громадным высоким небом, зимой – погружена в низкую кромешную тьму, смягченную белизной снега, изредка прорываемую сполохами Северного сияния, то бледно-зелеными, то кроваво-красными. <…> Великолепен [остров] Анзер. Природа его пышная и словно даже веселая. Песчаные пляжи и прекрасные лиственные леса напоминают о юге.

Однако кое-что нарушает и эту целительную передышку:

Но высокую гору острова венчает Голгофский скит, самим своим названием пророчески предсказавший невыносимые страдания умиравших здесь стариков, калек и безнадежно больных, свезенных сюда со всего лагеря, замерзших, заморенных голодом, заживо погребенных (ЛД 172–174).

Этот разрыв между восторгом и угрозой проявляется и в марголинском восприятии природы. Отправленный на лесоповал, он пишет:

Царственно-прекрасны вековые надонежские леса. Зимой это царство белого блеска, радужных, опаловых переливов, Ниагара снегов и таких янтарных, розовых и темно-лазурных акварельных сияний в высоте, точно итальянское небо раскрылось над Карелией. Глубина леса безветренно-невозмутима, огни костров прямо подымаются к небу. Природа прекрасна и девственно-чиста, пока нет людей. Люди в этом лесу, и все, что они устроили – так чудовищно безобразно, так нелепо страшно, что кажется кошмарным сном. Кто выдумал всю эту муку, кому понадобились рабы, конвоиры, карцеры, грязь, голод и пытка? (М I 101)

Зато ничем не омрачен рассказ о плавании на речном пароходе после десятидневного марша:

В сумерки, после многочасового стояния в очереди, нас погрузили на пароход, и мы поплыли вниз по реке. Мы лежали на покатом помосте, вытянувшись, и отдыхали. <…> Хорошо было днем под солнцем следить с помоста, как проплывали низкие берега и зеленые росистые луга. Мы чувствовали себя туристами – это была наша настоящая «поездка в неизвестность» (М I 179).

В концепции Фуко корабль – «хранилище воображения», «гетеротопия по преимуществу»[337]; для подневольного работника это путешествие по воде есть телесно ощутимая осуществленная утопия.

Герлинг-Грудзинского опьяняет работа на сенокосе:

Хотя дорога была тяжкая и долгая (по шесть километров в один конец), я шел на рассвете в тянувшейся гуськом бригаде легким, пружинящим шагом, а вечером возвращался в зону, загорев, наработавшись, насытившись воздухом, ягодами и пейзажем, пропитавшись запахами леса и сена – как овод, шатающийся на тоненьких ножках, когда обопьется конской кровью (ГГ 194).

Некий восторг чувствуется и еще в одном лихачевском описании:

Гигантские по длине и толщине прокопченные бревна, создававшие впечатление глубокой старины. Мне казалось, что я нахожусь прямо-таки в XVII веке. Да оно, пожалуй, так и было…

Природа Соловецких островов словно создана между небом и землей. Летом она освещена не столько солнцем, сколько громадным высоким небом, зимой – погружена в низкую кромешную тьму, смягченную белизной снега, изредка прорываемую сполохами Северного сияния, то бледно-зелеными, то кроваво-красными. На Соловках все говорит о призрачности здешнего мира и о близости потустороннего… (ЛД 173–174)

Шаламов мог из года в год повторять свои наблюдения за природой в пространстве, открывавшемся между лагерем и работой. Колыма находится в северо-восточной Сибири, за Полярным кругом. В рассказе «Кант» он пишет:

Мне давно была понятна и дорога та завидная торопливость, с какой бедная северная природа стремилась поделиться с нищим, как и она, человеком своим нехитрым богатством: процвести поскорее для него всеми цветами. В одну неделю, бывало, цвело все взапуски, и за какой-нибудь месяц с начала лета горы в лучах почти незаходящего солнца краснели от брусники, чернели от темно-синей голубики. На низкорослых кустах – и руку поднимать не надо – наливалась желтая крупная водянистая рябина. <…> Шиповник берёг плоды до самых морозов и из-под снега протягивал нам сморщенные мясистые ягоды, фиолетовая жесткая шкура которых скрывала сладкое темно-желтое мясо. Я знал веселость лоз, меняющих окраску весной много раз, – то темно-розовых, то оранжевых, то бледно-зеленых, будто обтянутых цветной лайкой. <…> Все это было прекрасно, доверчиво, шумно и торопливо <…> (Ш I 70).

Шаламов не просто описывает природу – он вступает с ней в союз. В цитируемом рассказе он «вчувствуется» в обусловленные погодой движения кедрового стланика:

Стланик был инструментом очень точным, чувствительным до того, что порой он обманывался, – он поднимался в оттепель, когда оттепель затягивалась. Перед оттепелью он не поднимался. Но еще не успело похолодать, как он снова торопливо укладывался в снег. Бывало и такое: разведешь с утра костер пожарче, чтобы в обед было где согреть ноги и руки, заложишь побольше дров и уходишь на работу. Через два-три часа из-под снега протягивает ветви стланик и расправляется потихоньку, думая, что пришла весна. <…> И вот среди этой унылой весны, безжалостной зимы, ярко и ослепительно зеленея, сверкал стланик. К тому же на нем росли орехи – мелкие кедровые орехи. Это лакомство делили между собой люди, кедровки, медведи, белки и бурундуки (Ш I 71).

Природа предстает усладой для глаз, неким обетованием, но, как в примере со стлаником, она еще и полезна. Правда, тот же стланик доставляет и мучения: работая на заготовке хвои стланика (из нее варили отвратительный на вкус экстракт против цинги, который лагерников заставляли пить; как выяснилось позже, пользы от него не было), Шаламов, счищая иглы с веток, испытывает острую боль в закоченевших руках. Но после изнурительной работы на рудниках щипание хвои, которую собирают в мешки, считается «кантом», то есть непродолжительной легкой работой – передышкой на природе. Шаламов описывает природные явления как некое сценическое действо, которое предлагается трактовать аллегорически.

Гинзбург пишет о колымской тайге в нескольких километрах от страшного лагеря Эльген:

И он сказочно красив, этот уголок девственной тайги. Величественный строевой лес, устремляющий кроны прямо к звездам. Таежная река, своевольно опрокинувшаяся против высокого неба, сильная даже под сковавшим ее льдом. Сопки как изваянные. По ночам небо пламенеет созвездиями, какими-то нестерпимо древними, переносящими в начало начал (Г 413–414).

Вместе с будущим мужем, врачом-гомеопатом Антоном Вальтером, она ищет в тайге лекарственные растения:

Краткое цветение тайги великолепно. Оно пробуждает потерянную было нежность к миру, к оттаявшему тальнику, к стройным цветам иван-чая, похожим на лиловые бокалы с высокими ножками (Г 503).

А таким она видит сентябрь в Магадане: «Осторожное медлительное солнце плывет по сопкам, а на них краснеет коралловыми рифами зрелая брусника» (Г 620).

Следы locus amoenus sibiriacus можно найти и в других лагерных текстах. В романе «Без меры и конца» Ванда Бронская-Пампух пишет:

Никогда не бывает Колыма так прекрасна, как в сентябре, когда лето уже миновало, а зимние холода еще не наступили, когда поспевают ягоды и меняют окраску деревья в тайге. Это буйство красок заменяет северной природе отсутствующие запахи, очаровывая даже тех, кто еще хранит в памяти сладость крымского пейзажа (BP 372).

Депортированных в Казахстан опять-таки восхищает степь. Вот как описывает ее Бубер-Нойман (отсидевшая в Казахстане два года):

Как раз наступила весна – была середина мая, – и степь зацветала. Целые поля заполонил нежно-перистый ирис, цвел тот или иной вид тюльпанов, убегали вдаль заросли каких-то желтых цветов (BN 75).

На прогретой земле копошились переливающиеся всеми красками жуки. Подобное пиршество цвета я видела только в степи. Были среди них и радужные, и совершенно золотые, и кроваво-красные с насыщенным черным, почти геометрическим узором (BN 82).

Природа выступает неким просветом. Он возникает внезапно – но всегда остается еще и образом-воспоминанием или образом, наталкивающим на сравнения. Из арсенала виденных картин природы выделяется прежде всего юг. Крым или Италия – гетеротопные гиперболы.

Литературизация природы позволяет образному восприятию, неизменно зависимому от опосредующих схем или типизаций, опираться на привычные способы описания. Сравнение вдруг открываемой местной природы с уже существующими (хранящимися в памяти) природными картинами выявляет разницу функций: визуализация природы передает чувственный опыт, включая эстетический, в котором ощущается заключенная в образах-воспоминаниях ностальгия. Конечно, восприятие природы – один из зрительных автоматизмов, однако здесь узнавание природы как типа облагораживается «новым видением», возникающим в специфической ситуации и соединяющим простое созерцание с любованием. Направленное внимание обеспечивает отбор видимого, позволяющий познавать другое пространство – за пределами марша на работу. Гетеротопность подчеркивается и экзотикой: беломорского острова, тайги, степи. Наблюдаемая местность воспринимается как чуждая, подчас пленительная (некий дикий вариант цивилизованной парковой природы – еще одной классической гетеротопии).

Некоторые описания относятся не только к природе за пределами зоны, но и к той, что доступна в самом лагере. Так, неподвижно стоящие на перекличке заключенные смотрят ввысь, в небо над лагерем: здесь гетеротопия переносится вверх и вовне, на небо. Бубер-Нойман описывает это смотрение вверх как в Казахстане, так и – впоследствии – в Равенсбрюке:

Остается лишь огромный небосвод. Во время утренних поверок над нами проносились плывущие с востока на запад клочья облаков, похожие на полощущиеся знамена, а порой – на дым далеких пожаров. Когда вечером мы снова выстраивались там же, в небе розовели пушистые облака, а горизонт окрашивался перламутром (BN 182).

Примечательно, что тексты об условиях жизни в лагере допускают подобные описания гетеротопных лазеек и вылазок (такое приукрашивание места страданий кажется почти странным). Созерцание природы претворяет лагерную норму в свободу «бесцензурного» восприятия, временное неподчинение непосильному ярму принудительного труда, в данном случае возможное благодаря блужданию взгляда. На это указывают отрывки с описаниями природы, стилистической отделке которых авторы уделяют внимание. Эти картины, в основном рисуемые по памяти, опираются на определенные дескриптивные схемы, на жанр пейзажного описания. Описательный текст отличается от повествовательного, который рассказывает о лагерных драмах. Стилистическим фоном для обоих выступает реализм или некий его симулякр. Используемая в пассажах о природе лексика охватывает цвета, запахи, свет, формы, атмосферу – как будто пишущие упражняются в некоем забытом стиле (напоминающем о прозе Ивана Бунина или раннего Владимира Набокова). Нагромождаемые в некоторых примерах названия и перечисления красок наводят на мысль о такой восприимчивости, которая отворачивается от мутной серости лагеря. Часто встречающийся предикат «красивый/прекрасный» составляет антитезу физической запущенности и эстетическому нигилизму. Очевидно, что в этой логике восприятия восстановить эстетическое чувство позволяет именно природа.

Авторы лагерных текстов сетуют на полную деформацию культурного языка. Чувство беззащитности перед распадом языковых форм заставляет тянуться к утешениям языка оформленного – литературы! Литература создает компенсирующее пространство, куда входят все заключенные-интеллигенты, – к тому же рассказывают об этом тоже только они. Без сомнения, эту третью, даруемую литературой, гетеротопию определяет – наряду с памятью – именно эстетический момент. В описаниях, которые содержатся во многих из этих текстов, литература становится фуколдианским espace autre, другим пространством. Это касается пишущих как в лагере, так и после освобождения. Уже само письмо создает другое пространство, позволяющее представить лагерный мир с дистанции этнографического или повествовательно-аналитического взгляда. Но литература – еще и предмет описания, развертываемый в своем лагерном бытии и лагерной семантике; именно в таком изображении – при помощи вспоминающего и вспоминаемого письма – она и предстает гетеротопией, то есть пространством отдохновения, временным прибежищем, где в определенном смысле может «происходить» возвращение оставленного мира[338]. Вдруг всплывающие в разговорах людей, оторванных от собственной и ставших частью другой истории, фрагменты покинутой культуры создают утешительное взаимопонимание. Часто это цитаты из поэтических текстов. Появление литературных фрагментов действует как некий сближающий лагерников сигнал. Цитата из Пушкина позволяет распознать родственную душу. С особенной силой, очевидно, призраки утраченного мира вызывает поэзия. Уже само цитирование стихов, их чтение вслух потрясают и воодушевляют как акты восстановления потерянной культуры.

Многим цитирование и чтение вслух напоминают о тех периодах жизни, когда они впервые прочли и выучили то или иное стихотворение. Культурная (школьная) практика заучивания наизусть (распространенный педагогический прием, особенно в России) приносит здесь свои плоды, как если бы люди заранее знали о целительном эффекте, которым обладает декламация стихотворения со знакомой человеку структурой. «Озвучиваемая» таким способом поэзия напоминает о покинутой культурной сцене, об университете, о литературных кружках, семейных чтениях стихов. Цитируемые в тюрьмах и лагерях, как бы воскрешаемые тексты – лирика русского модернизма, но также и классика: стихи Александра Блока, Осипа Мандельштама, Анны Ахматовой, Николая Гумилева, Марины Цветаевой, Бориса Пастернака и Пушкина – вот «целительные» тексты.

Чтение вслух – это (при)остановка лагерного времени, которая означает задержку на одном месте, создает альтернативное пространство-время, помогающее возникнуть другим местам и временам. Особенно часто описывают это в автобиографиях женщины: как они вместе вспоминали и запоминали, как это знание наизусть приводило их почти в экстаз.

В русском языке есть два обозначения запоминания/заучивания: «на память» и «наизусть». Во второй формуле кроется слово «уста». Что-либо заучивается для последующей изустной передачи. Это означает артикуляцию, «озвучивание» голосом; рот предстает исполнительным органом, который следует за памятью. «На память» – сохранение, «наизусть» – произнесение вслух в кругу слушателей, которые жадно ловят вылетающие изо рта звуки. Здесь как бы совершается возвращение к устности, возрождение старинной традиции: голос вместо письма.

В условиях лагеря создается симулякр посиделок, знакомых многим слушателям и чтецам по долагерным временам. В той долагерной жизни, ставшей предметом воспоминаний, поэты читали свои новые стихи в узком кругу единомышленников. Многие такие лирические тексты не фиксировались письменно, а только запоминались и лишь потом записывались – или так и продолжали зыбкое существование в памяти. Так было с Ахматовой, которая во избежание проблем с цензурой благоразумно предпочитала не записывать некоторые свои стихи. У Мандельштама чтение собственных стихов без опоры на текст вошло в привычку, причем он не только читал, но и сочинял их в движении, «на ходу». Возможно, именно так родилось его оскорбительное стихотворение о Сталине, которое в конце концов и привело его в лагерь (не без участия доносчика из числа слушателей). Рассказы о его лагерной жизни незадолго до смерти от голода указывают на то, что этой творческой практики Мандельштам продолжал придерживаться и в заключении. Некоторые такие фрагменты, обрывки были переданы его жене (которая по большей части отвергала их как сомнительные)[339].

Поэзия играла особую роль еще и потому, что переживанию распада и разъятости она противопоставляет наслаждение формой; ритм, рифма, звуковая ткань делают ее стихией порядка.

Гинзбург буквально «переполняет» поэзия. В одиночной камере и в карцере (крысы, лютый холод, грязь, сырость, невозможность прилечь) припоминание стихов поддерживает жизнь в ней и ее сокамернице Юлии. Она начинает сочинять сама (позже записывает свои стихи на листках, заучивает тексты наизусть, стирает и пишет новые поверх). Шаламов упивается долгожданным одиночеством, которое побуждает его снова начать писать стихи. Это непривычное состояние изображено в рассказе «Яков Овсеевич Заводник». Для этого требовался писчий материал, описываемый так:

Часть тетрадок [сочиненные в этот период стихи записаны в тетрадях. – Р. Л.] – из оберточной, белой, лучшего качества. Эту бумагу, два или три рулона прекраснейшей бумаги в мире, мне подарил стукач Гриша Баркан (Ш II 385)[340].

В этих свободных пространствах слагаются или декламируются стихи; Бубер-Нойман, находясь в Бутырской тюрьме, случайно получает томик стихотворений Клеменса Брентано. Вместе с сокамерницей они учат стихотворение с начальными строками: Von den Mauern Widerklang, / Auch im Herzen fragt es bang [«Ветер звук от стен донес – в сердце вновь один вопрос», пер. А. Равиковича]. Они заучивают его наизусть, «чтобы было что вспомнить в будущем», а затем вслух читают друг другу любимые стихи. Однако развлекать, поддерживать жизнь могла и проза. Штайнер пишет:

Книг не было, но были люди с отличной памятью. Они умели настолько точно передавать содержание прочитанных книг, что создавалось впечатление, будто они их нам сейчас читают (ШК 101).

В «Ломаных линиях» Франциски Тун-Хоэнштейн отмечается необыкновенный талант Евгении Гинзбург к чтению вслух по памяти. Сама Гинзбург вспоминает в своей автобиографии один эпизод декламации, героиней которого стала. Во время многодневной, сопровождаемой невероятными тяготами железнодорожной поездки в «седьмом вагоне» во Владивосток она читала подругам по несчастью не только упомянутую эпическую поэму Николая Некрасова, но и комедию Александра Грибоедова «Горе от ума». Гинзбург удается опровергнуть подозрение патрулирующих коридор охранников, будто читает она по книге (печатные и рукописные материалы строго воспрещались). Некрасовскую поэму она, правда, повторно читать не стала, зато воспроизвела перед глазами и ушами охранников пушкинский роман в стихах «Евгений Онегин»[341]. Ее невиновность состоит в отказе от книги, от текста в буквальном смысле, в создании воображаемого пространства, где стихи предстают свободными от своего печатного облика. Этот гибридный по жанру (роман в стихах) выдающийся текст, многослойный и пародийный, лукаво предъявляет различные констелляции персонажей, стилевые установки, противоречивые поэтологии, литературную жизнь, конвенциональные сюжеты (например, несчастную любовь, дуэль, балы), вместе с тем следуя строгой версификационной схеме. Гинзбург не без изумления отмечает, что внимательно слушавший конвоир следил за чтением осмысленно и смеялся в нужных местах[342].

Декламаторский талант Гинзбург, ее страсть к тексту, этот литературный гедонизм, которым прониклись и все остальные, на какое-то время отменили тот факт, что дело происходило в закрытом вагоне, в котором семьдесят шесть приговоренных к многолетним лагерным срокам женщин везли в ГУЛАГ.

В «Крутом маршруте» Гинзбург описывает 75-километровый пеший этап через тайгу в страшный лагерь Известковая в совершенно неподходящей обуви (которую ей, впрочем, на первом же привале удается сменить). В критический момент этого мучительного перехода ей вспоминаются стихи – своего рода спасительная передышка среди полного изнеможения; кроме того, она размышляет о роли этих стихов, роли литературы для заключенных. Размышления эти, несомненно, вплетены в эпический поток текста задним числом. Они касаются того почти непостижимого, чтобы не сказать – неправдоподобного с точки зрения внешнего наблюдателя «факта» утешительности, даже целительности обращения к поэзии, который она пытается объяснить (Г 481–482). Воссоединение со вторым сыном Василием (спустя пятнадцать лет невероятных усилий она добивается разрешения на его приезд) она вспоминает как сближение посредством цитирования друг другу стихов Пастернака, Мандельштама, Блока. В конце концов вновь обретенный сын становится первым человеком, которому ей удается поведать о своем лагерном опыте.

Марголин пишет о мнемонических упражнениях одного пожилого украинца (которого он из‑за внешности и осанки принял было за доходягу), который что-то шептал себе под нос:

Я прислушался [Марголин цитирует по-гречески. – Р. Л.]:

– Мэнин аэйде теа, пэлэнадео ахилэос…

Человек с синими тонкими губами, трупным свинцовым цветом лица, неопределимого возраста, в бушлате, покрытом заплатами, по виду колхозник, как большинство из инвалидов, сидел скрючившись и шептал начало Илиады! (М I 321)

В книге «Человек ли это?» Леви описывает одно достижение собственной памяти, к которому его подталкивает жадный до иностранных языков солагерник-француз Жан, желающий научиться у него итальянскому. С двумя тяжелыми палками на плечах, на которых они вдвоем несут с кухни в лагерь массивный бачок с супом, Леви начинает «медленно и внятно» читать вслух песнь об Улиссе (XXVI) из «Божественной комедии». Он изображает процесс фрагментарного всплывания в памяти целых стихов, запинок, внезапного припоминания забытых строк; ему удается реконструировать всю песнь за вычетом «минимум тр[ех] терци[н]». По пути в лагерь Жан слушает такие стихи, как «Lo maggior corno della fiamma antica / Cominciò a crollarsi mormorando», или «Ma misi me per l’alto mare aperto», или «E la prora ire in giù, com’altrui piacque», причем Леви старается объяснить Жану язык Данте, как можно доходчивее растолковать рифму и смысл. Из текста Леви следует: терцины «Божественной комедии» преображают дорогу в лагерь и ношу на плечах, творя другое пространство, другое время (Л I 132–138)[343].

Припоминаемая литература становится инстанцией, которая не только обеспечивает «реальность» культуры, но и воспринимается как формальная парадигма. Но прежде всего она гарантирует пространство выживания, предоставляет жизненно необходимую передышку, во время которой способность к припоминанию доставляет такое же наслаждение, как и собственно чтение всплывающих в памяти стихов. В лагерных рассказах мнемонические достижения подчеркиваются наравне с доставляемыми ими счастливыми мгновениями.

16. Проблема спасшихся: «придурки» – «salvati»

Пишущие – это выжившие, то есть те, кто, пройдя стадию «погружения на дно», благодаря счастливой случайности и сноровке «ускользнул» от гибели. Ярким примером полного ускользания был побег. Оставленные бежавшими Мальсаговым, Киселевым-Громовым, четой Чернавиных рассказы, где описаны разные этапы бегства с их непредвиденными трудностями, препятствиями, моментами полной безнадежности и стратегиями ее преодоления, читаются как приключенческие романы или по меньшей мере киносценарии. Уже сам план побега с охраняемого островного царства в Белом море без должной экипировки выглядит авантюрой. Удачный побег – парадигма соединения искусства жить (предполагающего отвагу) с различными стечениями обстоятельств; побег подразумевает покидание, оставление позади общности страдания. Для сидящих в лагерях действовала иная парадигма: борьба с лагерными условиями, попытки добиться послаблений, преодоление опасных препятствий, членовредительство ради освобождения от принудительного труда, самоубийство.

Определенную отвагу проявил и Штайнер, отказавшийся подписывать ложное признание несмотря на то, что за это его могли казнить. Его уже неоднократно приговаривали к смерти через расстрел как антиреволюционного агитатора и агента гестапо, а также принуждали к подписанию протоколов допросов. Но подобно тем, кому удалось бежать, он именно отказом, этим протестным действием, спас свою жизнь – пусть и ценой значительного продления срока. Упорство, с которым он отказывался участвовать в фабрикации ложного признания, сделало его случай особенным. Его товарищи по несчастью, полагавшие, что ложное признание вины спасет их от приведения в действие смертного приговора, были расстреляны несмотря на свои подписи. Уже в лагере Штайнера снова вызвали на допрос и посадили в лагерную тюрьму. Таким образом он целых два года провел в штрафном отделении Норильлага. Пребывание там в каком-то смысле позволяло «восстановиться», «отдохнуть» от непосильного труда. Тюрьма и санчасть служили своего рода прибежищами. Помимо тюрьмы и санчасти Штайнеру после периодов каторжного труда удавалось получить и работу полегче; однажды его «выдвинули» в бригадиры, что позволило ему завышать выполняемую солагерниками норму. Здесь можно привести список тех, кто в итоге уцелел благодаря доставшейся работе. Гинзбург выживает, работая медсестрой, воспитательницей в деткомбинате, птичницей на молферме. Бубер-Нойман посчастливилось найти работу в овощной кладовой, а впоследствии получить конторскую должность. Входивший в так называемую «команду химиков» Примо Леви своим выживанием обязан тому обстоятельству, что по большей части работал в лаборатории, в помещении, причем работа была ему по силам. Тадеуш Боровский выжил потому, что его отправили трудиться на платформе.

Нередко выживанию способствовали близость к другому человеку или его деятельная помощь. Герлинг-Грудзинский повествует о своем опыте чтения Достоевского – результате встречи с одной женщиной, которая произвела на него «духовное» впечатление. Тайно читая «Записки», он вдруг понял, что о лагере можно «писать»; это стало импульсом к выживанию. Выживание могло и должно было подкрепляться интеллектуальными занятиями: записыванием идей для будущего текста о пережитом, сочинением стихов, трактатов. Франциска Тун-Хоэнштейн считает письмо решающим импульсом к выживанию[344]. О таких возможностях избегнуть худшего свидетельствуют записки Марголина, которые Леона Токер называет пикарескными. Несмотря на непосильный труд, голод, физическое и психическое изнеможение он раз за разом получает шанс передохнуть – в санчасти и в так называемом сангородке, в котором он проводит длительное время. Случаются даже периоды праздности из‑за отсутствия рабочих инструментов или распоряжений. После периода страшной слабости Марголин пишет три трактата. Ближе к концу срока заключения его «актируют» по состоянию здоровья как совершенно непригодного к труду инвалида[345]. Это означало, что его полностью освобождали от принудительного труда, но по-прежнему могли привлекать к легкой работе.

После изолятора, куда в наказание за голодовку попадает Герлинг-Грудзинский, его жизнь спасает полученная вместо баланды «инъекци[я] молока» (ГГ 219). Он приводит имя своего спасителя. Поименно перечисляет своих благодетелей и Штайнер, в том числе врача Слепцову, которой он, по-видимому, обязан жизнью. Шаламов пишет: «Именно Лесняку и Савоевой, а также Пантюхову обязан я реальной помощью в наитруднейшие мои колымские дни и ночи» (Ш II 310).

Бубер-Нойман, Гинзбург и Бронская-Пампух называют имена не только тех, кто давал им еду, поддерживал в периоды слабости, но и – особенно – «защитников», спасавших их от неоднократной угрозы изнасилования. Имена этих помощников упоминаются во многих текстах как некая дань благодарной памяти.

Существовала и еще одна парадигма: выживание путем создания некоей повседневной практики. Упомянутое в самом начале переживание разлома и прерывности переходит в своего рода повседневную жизнь, нормализацию, действующую как симулякр нормальной повседневности и «оформляемую» по ее образцу. Происходит рутинизация лагерного быта, вырабатывание «привычки» в непривычных условиях. К этому побуждают или принуждают многолетние сроки заключения. Во многих текстах такая рутинизация предстает неким приятием данности. В качестве «индивидуальной» версии лагерной жизни она могла утверждаться наперекор заданному распорядку дня: например, как одеваться и раздеваться, как принимать пищу, делить хлеб, совместно с соседом поддерживать порядок на нарах и т. д. Однако подобные виды «примирения» с данностью могли внезапно прекращаться: перевод в другие лагеря, ужесточение условий заключения, сокращение пайки, несчастные случаи на работе – вот события, которые либо снижали шансы на выживание, либо требовали завоевывать их ценой постоянных усилий. Гинзбург рассказывает о том, как течение ее жизни заново нарушил перевод в печально известный лагерь Эльген.

Картины пребывания на грани смерти от изнеможения, тяжелых болезней, медленного угасания занимают в воспоминаниях иное место, чем описания благоприятных совпадений и ловких манипуляций: например, когда можно было «заполучить» бюллетень при повышении температуры или болях в животе (уголовники, добиваясь этого, не стеснялись угрожать врачам убийством) или ненадолго лечь в больницу, где можно было, несколько лучше питаясь, набраться сил в чистой постели. Некоторые тяжелобольные подолгу оставались в больнице до тех пор, пока здоровье не позволяло им вернуться к работе[346]. Но сообщают и о таких лагерных больницах, где не было ни оборудования, ни лекарств, ни компетентных (некоррумпированных) врачей, кормили скудно, а степень загрязнения делала пребывание в стационаре невозможным.

Настоящее воскресение, восстание с одра смерти – нечто подобное, по-видимому, однажды испытали все выжившие, в какой-то момент оказывавшиеся на грани смерти от алиментарной дистрофии, тифа, обморожений, жестокого обращения. В воспоминаниях об этом опыте факт выживания проблематизируется ретроспективным переживанием. Ведь выжившие – это те, кто в истинном смысле слова уцелел, ускользнул, избежал гибели, salvati, «спасенные», которых Леви противопоставляет sommersi – «канувшим», погибшим. (У слова salvati есть религиозная коннотация.)

Настоящее спасение могло прийти лишь извне, как в случае освобождения лагерей русскими или американцами. Узников ГУЛАГа не освобождали и не спасали. Если они доживали до конца срока, их выпускали. Изредка случались досрочные освобождения, но чаще срок продлевали. После освобождения следовал, как правило, период ссылки, опять-таки требовавший навыков выживания, поскольку отныне «вольноотпущенники» были предоставлены сами себе. Гинзбург описывает годы жизни в ссылке как крайне трудные. Приходилось искать кров, работу, пропитание. (Она находит пристанище для себя и Антона Вальтера, за которого вышла замуж, и для удочеренной ею сироты.) Здесь опять-таки видна попытка опереться на те формы жизни, которые были актуальны до многолетнего заключения. Когда ее, в прошлом доцента кафедры истории, приглашают преподавать, причем обучать она должна тех, кто определял условия ее жизни в лагере, она воспринимает это как иронию судьбы. В дальнейшем, после реабилитации и возвращения на «материк», она продолжает жить как «первый историк ГУЛАГа», высоко ценимая писательница, встречи с которой ищут другие выжившие, и литературный авторитет в (новом) жанре «лагерных воспоминаний», значение которого становится очевидным благодаря распространению в сам- и тамиздате.

Штайнера после освобождения «пожизненно» ссылают в Енисейский район, где он ищет место, пока наконец не находит работу на предприятии в поселке Маклаково. Тито, который в беседе с Хрущевым спрашивает о сгинувших в ГУЛАГе югославских коммунистах, поручает разыскать Штайнера, что в итоге приводит к его освобождению из ссылки. Жена в Москве добивается его реабилитации. Штайнер продолжает жить – (неисправимый) коммунист, превратившийся в удостоенного наград писателя. Титоистская социалистическая молодежь расспрашивает его о лагерях как знатока, а молодое поколение (в лице Данило Киша) он вдохновляет писать о ГУЛАГе.

Находясь в коктерекской ссылке среди казахской степи, Солженицын выживает, работая учителем, переносит два тяжелых заболевания раком, а после реабилитации живет на положении автора одобренной Хрущевым повести о ГУЛАГе «Один день Ивана Денисовича» (которая «пробуждает» многих выживших); уже будучи нобелевским лауреатом, переживает новый арест из‑за тамиздатской публикации «Архипелага ГУЛАГ», последовавшее за этим лишение гражданства, семнадцать лет проводит в Вермонте и становится «классиком» – автором просветительского текста о смерти и выживании в ГУЛАГе.

Выйдя на свободу, Марголин начинает безуспешную просветительскую кампанию, неустанно взывает к общественности, пишет статьи соответствующего содержания, восстанавливает свою написанную в лагере и конфискованную книгу. Ему невыносимо знать, что другие, еще не освободившиеся, по-прежнему страдают в лагерях. Герлинг-Грудзинский после освобождения присоединяется к Армии крайовой и продолжает писательскую деятельность в Италии. Его написанная в 1950 году лагерная книга, в Польше ставшая актуальной лишь в посткоммунистическую эпоху, считается важнейшим текстом о гулаговском опыте польской интеллигенции. В беседе с литературоведом Влодзимежем Болецким под названием «Мой Bildungsroman. Разговор об „Ином мире“» (Mój Bildungsroman. Rozmowa o Innym Świecie[347]), предпосланной его лагерным запискам в издании 2000 года, он объясняет, как понимает свое выживание:

Я вышел из советского лагеря достаточно невредимым для того, чтобы вернуться к жизни в свободном мире и написать эту книгу, но вышел я только потому, что этому благоприятствовали реалии большой политики. Если бы не так называемое соглашение Сикорского – Майского 1941 года, по которому Сталин обязывался выпустить из лагерей польских граждан, мне пришлось бы просто умереть в Ерцеве, лагере под Архангельском[348].

Подобно Марголину и Штайнеру, своим выживанием Шаламов обязан госпитализациям, избавившим его от возвращения к непосильному труду в рудниках. Последние лагерные годы (1946–1953) он проводит в больнице, сначала в качестве смертельно больного пациента, затем – медленно выздоравливающего, а позднее, пройдя соответствующие курсы, работает фельдшером. Освободившись, он посвящает себя письму[349].

Искусство выживания в лагере – это одно, способы выживания после лагеря – совсем другое, причем последнее омрачается знанием о выживании в лагере. Погибшие – это еще и те, кто, по выражению Чернавина, «погиб молча» и от чьего имени хочет говорить он. Такова одна из перспектив, которые открываются выжившим на оставшихся позади мертвых. Чувство вины за факт выживания, искупить которую свидетельским письмом можно лишь отчасти, усугубляется интенсивностью образов-воспоминаний, которые преследуют уцелевших. Многие тексты создают впечатление, будто пишущие никак не могут перестать оглядываться на прошлое. В рассказах о собственной лагерной участи проступают судьбы других людей, изображаются болезнь, несчастье, смерть обреченных гибели: это и угасание доходяги, и гордая поступь человека, идущего на расстрел несломленным, у Штайнера, и самоубийство солагерницы у Гинзбург, расцениваемое как благородный акт самосохранения. Травмы настолько глубоки и фундаментальны, что в конечном счете тот факт, что человек уцелел, не гарантирует подлинного возвращения к прежней жизни. Марголин и Леви пишут об испытываемом уже по возвращении домой, в безопасное место, ужасе пробуждения. Шрамы неизгладимы – как у тех, кто, подобно Леви, год или, подобно Боровскому, два года провел в концлагере, так и у отбывших длительный, от пяти до двадцати лет, срок в ГУЛАГе.

Леона Токер говорит о пикарескности – особенно применительно к «успешному выживанию» в случае Марголина, который de facto поднимался со смертного одра несколько раз. Конечно, его отчет отнюдь не picaresca novella, не плутовской роман. И все-таки не случайно в научной литературе по теме возникает понятие picaro; представляется, что оно позволяет высветить некоторые аспекты других историй о выживании. То есть читатели (с оглядкой на эту жизнерадостную литературную традицию) ощущают здесь элемент плутовства, готовые усматривать некую легкость в изображении преодолеваемых препятствий, превозмогаемых опасностей и сочувственно следить за соответствующими стратегиями.

Солженицын не допускает такого прочтения, видя в стратегах искусства выживания не плутов, а почти исключительно «придурков». Название «Придурки» (в немецком издании оставлено без перевода) носит целая глава «Архипелага ГУЛАГ». На лагерном жаргоне придурки – это заключенные, которые нашли свой modus vivendi, supervivendi при помощи умелого взаимодействия с охраной и лагерной администрацией (одобряемых политических высказываний, угодничества, а также, вероятно, доносов на других). Они предстают пронырами, которые добились привилегий хитростью и умением сориентироваться. Этому соответствует этимология Макса Фасмера, который со ссылкой на примеры из литовского и греческого приводит в статье «придурок» значение «стремительный, напористый». В современном разговорном русском языке «придурок» означает неудачника, тупицу, даже сумасшедшего. Наблюдается, таким образом, семантическое колебание между неуклюжестью и изворотливостью, неудачливостью и ловким маневрированием. В лагерном жаргоне и у пользующегося им Солженицына преобладает второе значение. Правда, Солженицын заостряет негативную коннотацию. В его изображении придурки предстают морально осуждаемой категорией, которая описывается так же тщательно (и с теми же приемами типизации), что и уголовники. К этой категории он так или иначе относит всех выживших, причем в случае со статьей 58‑й, политическими, называет долю в девять десятых. Не исключает он и самого себя.

Почти каждый зэк-долгосрочник, которого вы поздравляете с тем, что он выжил, – и есть придурок. Или был им большую часть срока. Потому что лагеря – истребительные, этого не надо забывать (СА II 200).

Он перечисляет сферы деятельности, означавшие более легкую работу, и целые профессиональные группы, которым это было выгодно. На вершине иерархии придурков находятся «зонные придурки»:

Истые зонные придурки – это: повара, хлеборезы, кладовщики, врачи, фельдшеры, парикмахеры, «воспитатели» КВЧ, заведующий баней, заведующий пекарней, заведующие каптёрками, заведующий посылочной, старшие бараков, коменданты, нарядчики, бухгалтеры, писаря штабного барака, инженеры зоны и хоздвора. Эти все не только сыты, не только ходят в чистом, не только избавлены от подъёма тяжестей и ломоты в спине, но имеют большую власть над тем, что нужно человеку, и, значит, власть над людьми (СА II 201).

Облегчало работу прежде всего ее соответствие конституции и профессиональным компетенциям заключенного (с Марголиным такого не случилось ни разу, на что он и сетует в своих записках). Солженицын открыто осуждает себя за неспособность устоять перед настойчивым предложением лагерной администрации стать информантом, осведомителем. Никаких сведений он якобы не передавал, однако его согласие привело к тому, что его и после повторного ареста продолжали считать пригодным для оказания подобных услуг; взамен обладающий такой «квалификацией» получал лучшее жилье, лучшую еду, лучшую одежду. Он подчеркивает, что глубоко сожалеет об этом черном пятне в своей лагерной биографии. Проблема придурков не отпускает Солженицына:

Но прошли годы и десятилетия, мы выжили, наши сотоварищи погибли. Изумлённым вольняшкам и равнодушным наследникам мы начинаем понемногу приоткрывать наш тамошний мир, почти не имеющий в себе ничего человеческого, – и при свете человеческой совести должны его оценить.

И один из главных моральных вопросов здесь – о придурках (СА II 204).

Он указывает и на упущенную возможность основательного исследования этой темы, касающейся и его самого как одного из выживших:

В те короткие месяцы, когда казалось возможным порассуждать, вспыхнула некоторая дискуссия о придурках, некоторая общая постановка вопроса о моральности положения придурка в лагере. <…> Так и дискуссию о придурках притушили в самом начале, и она ушла из журнальных статей в частные письма (СА II 205).

У Шаламова эта моральная проблема выживания тоже играет решающую роль в изображении лагерных условий, пусть и без отдельного акцента на категории придурков. Он рисует картину нравственного одичания, которое в кратчайшие сроки охватывало всех. Это означало полную утрату чуткости к другим, животную зацикленность на еде. Герлинг-Грудзинский описывает постепенное снижение готовности помочь при виде чужой жестокости, а в конечном счете и осознание бессмысленности актов гуманизма перед лицом окружающего распада человечности. Полный отказ от солидарности также играл решающую роль в борьбе за выполнение нормы, поскольку сильнейшие, которые хотели во что бы то ни стало ее выполнить, в буквальном смысле вышвыривали из бригады слабейших, которые мешали этой цели.

Какую дистанцию смогли сохранить пишущие по отношению к событиям жизни и смерти, принадлежали ли они к жестоким борцам за выживание?[350] О поведении выживших, которые ничего не написали, мы ничего и не узнаем. По мнению Эпплбаум, иные из тех, кто не оставил никаких записок, молчали из нежелания афишировать свое поведение в лагере, а другие, которые стали писателями, не обязательно сообщали о своих поступках всю правду. Вероятно, мало кто из выживших сознался бы в убийстве другого человека ради спасения собственной жизни. В известных отчетах ни о чем подобном не сообщается.

Тодоров не разделял категоричного утверждения о выживании индивидуума за чужой счет, ссылаясь при этом на тексты жертв обеих лагерных систем. У Бубер-Нойман мы читаем о взаимовыручке, об отказе от еды в пользу других – как в казахстанском лагере, так и в концлагере Равенсбрюк. О дарении хлеба слабейшим упоминалось выше. Добрые, благородные, участливые люди, о которых говорит Штайнер, подтверждают тодоровскую гипотезу «естественных добродетелей»; Штайнер подчеркивает «доброт[у]», «готовность сделать что-нибудь для другого и пожертвовать собой» своего друга Йозефа Бергера, которого осудили за троцкизм, а после отбытия срока вновь приговорили к пяти годам (ШК 110–111). Гинзбург, Бубер-Нойман, Бронская-Пампух рассказывают о тесных контактах с солагерницами, переросших в истинную дружбу. Гинзбург придает силы жить еще и роман с лагерным врачом, за которого она впоследствии там же, в лагере, выходит замуж.

В некоторых текстах отмечается и роль страдальцев, которые все сносили безропотно или с достоинством и для которых борьба за привилегии была немыслимой. Полное угасание таких аффектов, как боль и сострадание при виде умирающих, затрагивало не всех. Гинзбург, ухаживавшая за больными в качестве медсестры, пишет, что на руках у нее умерло около тысячи человек. Обнаженные тела, выставленные на зоне или у лагерных ворот для устрашения, внушали ужас. Штайнер вспоминает о своем потрясении при виде висящего на воротах лагеря раздетого трупа одного товарища, якобы убитого за попытку бегства.

Решительнее, чем во многих других лагерных записках, рассматривается моральная проблема выживания в «Канувших и спасенных» Леви. В главе «Стыд» он в конечном счете отвергает сконструированные для самого себя оправдания, обращаясь к радикальному самообвинению. Он вспоминает эпизоды, когда мог бы поступить иначе и бездействовал. В этом позднем произведении он не только реконструирует эпизоды подобной несостоятельности, ни и углубляет идеи, высказанные двадцатью восемью годами ранее в книге «Человек ли это?». Снова и снова с беспримерной беспощадностью воссоздает он конкретные ситуации, когда оказался не на высоте. Вот он вспоминает, как в период грозившей всем узникам Освенцима жажды случайно обнаружил питьевой источник (расположенный у самого пола старый кран, в котором скопилось немного воды; чтобы пить, надо было ложиться на пол) – и разделил его только со своим другом Альберто, не поделившись с третьим человеком, который их видел. Он не может простить себе, что не поделился с тем человеком. В Турине один религиозный знакомый интерпретирует факт его выживания как некую избранность: он спасен из милости, salvato dalla grazia (здесь слово salvato действительно приобретает религиозную коннотацию), но также и потому, что его задача – свидетельствовать. Леви отрицает все это. И повторяет ключевые фразы: настоящие свидетели – погибшие. «Теперь, по прошествии времени, можно утверждать: история лагерей написана почти исключительно такими, как я, кому повезло не опуститься на самое дно» (Л III 12). Ее создали «привилегированные» свидетели. И в жестком самообвинении он идет еще дальше, утверждая, что умерли лучшие, а выжили нравственно неполноценные. В написанной спустя пятьдесят лет после лагеря «Хронике темного мира» Пауль Штейнберг, бывший узником Освенцима одновременно с Леви, спрашивает: «Неужели выживший виновен?»[351] Штейнберг ссылается на описание заключенного по имени Генри из книги Леви. Выглядит оно так: «Генри <…> снова уходит в себя и – жесткий, чужой, враждебный ко всем, непостижимый и хитрый, как библейский Змей, – возвращается к своей охоте, к своей борьбе» (Л I 120). В этом Генри Штейнберг узнал самого себя; он, с одной стороны, защищается от морального осуждения Леви, однако с другой – подтверждает его оценку выживших почти в тех же выражениях:

Все знали, Примо Леви знал, я знаю, редкие выжившие, которых я иногда встречаю, тоже знают: умерли благородные, щедрые, великодушные, причем умерли быстро. Тем скорее, чем благороднее были. А выжившие – более удачливые, более хитрые, в результате везения получившие в руки козыри, которых у обычных людей не было, как, например, учебник химии в моем случае[352]. И этот факт подобной удачливости, тогда как столь многие, которые были лучше нас, не имели такого шанса и сгинули, эта мысль приводит к тому, что на душе у нас тяжело, мы чувствуем определенную вину[353].

Леви пишет: «Я знаю, что Генри жив. Мне очень хотелось бы узнать, как он живет на свободе, но встречаться с ним желания у меня нет» (Л I 120).

В главе «Стыд» Леви также ссылается на рассказы о творившемся в ГУЛАГе и цитирует утверждение Солженицына, что все выжившие – придурки (в итальянском тексте это слово тоже остается без перевода и интерпретируется Леви):

На языке той, другой концентрационной вселенной придурки – это заключенные, которые тем или иным способом добились привилегированного положения, те, кто у нас назывался «prominenti» (Л III 68).

В словах Солженицына он видит подтверждение собственному решению дать факту «выживания» нравственную оценку.

Встреча двух этих авторов в вопросе о выживании предстает соприкосновением обеих систем, как бы еще одной версией того, что Семпрун назвал «двойной памятью». «Придурки» – это salvati без религиозной коннотации.

В историях выживания с их эпизодами, перипетиями, участниками, феноменологией общего ожесточения, самоанализом и самообвинением всегда читается вопрос о вине выживших. Дальнейшая жизнь многих выживших заставляет их – сразу или спустя годы – занимать некую позицию, подразумевающую антропологические размышления. Вопрос Леви «Человек ли это?» касается погибающих, но в нравственном смысле может относиться и к спасшимся. Шаламовская концепция «уже не человека», выпадения за пределы человеческого относится как к доходягам, так и к уголовникам («это не люди») и выжившим, которые, подобно уголовникам, сохранили жизнь. Однако самоуничижение через чувство стыда, у Леви носящее очень личный характер, позволяет распознать и его взгляд со стороны, который его самого тоже делает объектом, как и других действующих лиц в лагере. В ничем не запятнавших себя погибших или в тех, кто выжил благодаря удаче, а не ловкости, он признает людей, человеческое начало. Шаламов же, напротив, создает мизантропический образ человека, лагерный опыт стер для него все человечное, само понятие человечности. Если Леви не признает себя (истинным) свидетелем, как бы дезавуируя собственные тексты об опыте Освенцима в качестве свидетельств (и тем не менее предлагая их читателям), то Шаламов понимает свои тексты не как отражение опыта, а как сам опыт, «мучит» читателя реальностью текста.

IV. ПИСЬМО ВЫЖИВШИХ

17. Реальность и реализм

Ставя вопрос о появлении лагерной литературы, Семпрун имел в виду ее форму, стиль, жанры, которые она могла бы использовать. Это был вопрос о ее специфике. На него косвенно отвечает формулировка Леоны Токер Narratives of Gulag Survivors; Тодоров говорит о «транслитературном» характере этих текстов, поскольку в своем стремлении преодолеть невыразимость опыта in extremis они отличаются от литературы в обычном смысле слова. Но даже если выделить их в отдельный вид, то с учетом изобразительных приемов и опоры на реализм в разных его вариантах такие тексты все равно принадлежат к литературной традиции. Те из авторов, кто начал писать еще до лагеря, были знакомы с великими произведениями реализма, символизма, экспериментами авангарда, абсурдистской литературой обэриутов[354], но и с текстами, следовавшими программе литературы факта или соцреализма с его требованиями отражения действительности, партийности, народности и создания положительного героя, а кроме того, знали соответствующие произведения изобразительного искусства, программу конструктивистов, манифесты беспредметности. Им были известны как литературная реакция на новый язык революции в сатире (Ильф и Петров, Зощенко), обличавшей все демагогическое, застывшее, шаблонное, так и «революционная эстетика» (литература агитпропа, окна РОСТА, революционная поэзия Маяковского). Кое-что из этого опыта перенималось и соединялось с реалистической моделью. Но сама эта модель оборачивалась проблемой, так как лагерная литература имеет дело с такой «реальностью», такими фактами, которые оказываются испытанием для художественных возможностей реалистической поэтики. Реальность и ее реалистическая обработка в конечном счете несоизмеримы – реальное бросает вызов реализму. Усилия, прилагаемые «реалистом» для схватывания реальности, разбиваются о ее неуправляемость. Попытки уловить ее, предоставить ей слово далеки от единства. Стилистические установки отдельных текстов колеблются между попыткой создать своего рода адекватное языковое соответствие (aptum, как это называют в риторике) ускользающей реальности и «легкомыслием», которое, игнорируя aptum, трактует реальность неконвенциональными средствами. Какие же репрезентативные требования – между волей к форме и необходимостью свидетельствовать о пережитом – предъявляют к себе пишущие? Что подразумевает и чего не допускает «обработка» накопленного эмпирического материала? С одной стороны, высказывается приверженность «художественному исследованию» того, что происходило в лагерях (таково намерение Солженицына в «Архипелаге ГУЛАГ»); с другой стороны, мы сталкиваемся с резким неприятием литературности, неоднократно декларируемым отказом от «беллетризации» у Шаламова. Как добровольно принятый диктат звучит и приверженность Евгении Гинзбург безусловной правде («только правду» пишет она в «Крутом маршруте»), однако романные черты, композиционные принципы, интенсивную точность стиля, развитие интриги она скрыть не может. Желая следовать лишь тем данным, подлинность которых гарантирует его память, Карл Штайнер выстраивает свой текст согласно правилам хронологического отчета, отказываясь, как он говорит в предисловии к «7000 дням в ГУЛАГе», от любых оценочных комментариев и эмоциональных реакций, в которых факты, по его мнению, не нуждаются: «Я редко пускался в анализ и комментарии событий. Я хотел прежде всего описать голые факты. А читатель пусть сам вершит свой суд» (ШК 12). Организация и последовательность фактов как бы обусловлены лишь усилием памяти и не подчинены никакому формальному принципу. В данном случае припоминание (как долг и воля) во имя жертв и собственного опыта препятствует литературным эскападам, исключая какие бы то ни было амфиболии и «недостоверности».

Присущие лагерной литературе способы письма определяются сочетающимися в разных пропорциях чертами отчета и повествования от первого лица. Затруднительно отождествить ее с такими жанрами, как дневник, письмо, автобиография, мемуары, поскольку обычно она принадлежит более чем к одному из этих жанров, балансируя между меморативностью и автобиографичностью. Не поддающиеся однозначному жанровому определению лагерные тексты различаются как по структуре (степень подробности, точность деталей, наличие отступлений, создание общей картины или пунктирное выделение знаковых событий, сосредоточенность на отдельных судьбах), так и по типу повествовательной инстанции (рассказчик от первого лица, аукториальный рассказчик).

Правда, авторский сюжет отсутствует – есть лишь определяющая все лагерные тексты фабула с началом, серединой и концом: арест, лагерь, выживание в тяжелейших условиях заключения. Кроме того, повествования различаются по тону, либо допускающему субъективную окраску, либо сохраняющему дистанцию по отношению к предмету. В некоторых хронологически-документальных отчетах можно выделить такие приемы, как нагнетание напряжения, описательные вставки с использованием поэтизмов, комментирующая, интерпретирующая рефлексия. Тексты, по стилю тяготеющие к отчетам, тоже носят нарративный характер – или, иначе говоря, ориентированный на документальность отчет тоже нарративизируется. Последовательность происходящего, заметные события передаются наряду с субъективной их оценкой.

Среди таких событий – внезапно вспыхивающие между арестантами конфликты, жестокие нападения соседей по бараку из числа уголовников, тяжелая болезнь, смерть соседа по нарам, убийство солагерников (расстрелянных, забитых, запытанных до смерти по произволу охраны, не переживших наказаний), несчастные случаи на работе, обморожения, членовредительство, попытки бегства, повторные допросы с негативными последствиями (продление срока заключения), отправка в лагерь более строгого режима (более тяжелая работа, жесткие санкции за невыполнение нормы), смерть солагерника, с которым автор сблизился, неожиданное смягчение условий (работа полегче: на кухне, в санчасти), получение письма, посылки. Эти довольно-таки регулярные «нарушения заведенного порядка» дают почву для художественной типизации. Прерывающие же обыденный ход вещей (чрезвычайные) события или происшествия, такие как самоубийство, людоедство, обнаружение окоченевших в вечной мерзлоте тел, братских могил, лагерные развлечения со смертельным исходом, например протекающие в атмосфере крайнего напряжения карточные игры уголовников, и случаи успешных побегов позволяют внести в повествование пуанты. Во многих текстах им сопутствуют субъективно окрашенные авторские комментарии. Выражаемые чувства: возмущение, скорбь, отвращение, радость – захватывают и читателей. К чисто повествовательным частям текстов примыкают описательные, с разной степенью детальности изображающие лагерный быт: жизнь в бараках, работу, раздачу еды; голод, холод, наказания, санчасть, других заключенных.

Все это требует связующего и концентрирующего повествования, которое в то же время оставляет пробелы, области неопределенности, допускает юмор, выражает ужас, рождает или, наоборот, отвергает сопереживание. Тексты различаются с точки зрения использования приемов, направленных на вызывание аффектов: одни (демонстративно) избегают провоцировать бурные читательские реакции, другие это допускают[355]. Оглядываясь на традицию учения об аффектах, можно проследить, как создается напряжение, как возникают эмпатия и вариации в вызывании аффектов[356]. В литературе аффективно-стилистическое различие между «этосом» и «пафосом»[357] играет роль со времен Античности, а в дальнейшем оказывается особенно важным для текстов, посвященных таким событиям, в результате которых люди стали жертвами. Эти люди предстают страдающими. «Вынашиваемые» ими, преследующие их чувства, вызванные болезненным опытом несвободы, пыток, голода, холода, унижений, изнеможения и описываемые в этих текстах страх, гнев, жалость (к другим людям), стыд, ностальгия, тоска (по воле, близким), скорбь, отчаяние, ненависть, – соответствуют тем антропологическим величинам, на которых основывается и которые учит изображать теория аффектов. От используемой аффективной стилистики зависит, с какой интенсивностью показывается страдание, то есть при помощи какого языка пишущие трактуют свой предмет и добиваются возникновения соответствующих аффектов у читателей: возмущения, шока, сопереживания, равнодушия. При этом в каждом конкретном случае предстоит решить, может ли уровень этоса или пафоса вызвать такие реакции и какую роль играют здесь точность описания, наглядность представления событий, вызывающих страдания, и страдающих людей. На всех этапах существования этой теории и ее интерпретации рекомендуемым остается также идеал контроля над аффектами с его высшей ступенью – избегающей выражения страстей apatheia, тогда как eleos и phobos[358] в конце концов разрешаются катарсисом. В большинстве текстов о лагерных зверствах, впрочем, ни о катарсисе, ни об аффективной терапии речи не идет.

Варианты реалистического письма, разработанные в XIX веке и частично перешедшие в век XX, составляют некий фонд, к которому обращаются многие лагерные тексты. В качестве одной из предшествующих стадий можно рассматривать спрос на литературу факта; в рецепции литературных произведений, посвященных чрезвычайным ситуациям, беспрецедентным событиям, тоже всегда поднимался вопрос соотношения реальности и вымысла[359]. Проблематика реализма носит общеевропейский характер и распространяется на затрагиваемые здесь русско-, польско- и немецкоязычные произведения. Лагерный опыт явно располагает к использованию повествовательных моделей реализма, в свете которого в конечном счете следует понимать даже отказ от реалистического изображения.

В постромантической поэтологии можно выделить тенденцию к литературе факта, определяющую начало реалистического письма в России. Требованием становится отказ от художественности, фикциональности, который позволил бы изображать вещи, людей, события без прикрас. Но отказом дело не ограничивается: факты требуют оформления; факт становится артефактом при помощи совершенствуемых приемов сюжетосложения, композиции и стиля. В последовавших за этим дискуссиях XIX–XX веков на тему факта и вымысла на первый план выходят такие ключевые понятия, как «подражание», «изобретение», «правдоподобие», «невозможность», «наглядное представление» (Vergegenwärtigung), которые через рецепцию сочинений Аристотеля по поэтике и риторике определили существующую и по сей день традицию. «Наглядное представление» подразумевает, что текст «захватывает» читателей при помощи приема, в трактатах именуемого hypotyposis или enargeia (латинский эквивалент – evidentia) и означающего ясную демонстрацию. Это прием «яркого и детального описания всего предмета в целом путем перечисления чувственно воспринимаемых частностей», прием, «апеллирующий к силе воображения»[360]. Однако требование фактуальности этим не ограничивается, поскольку его версия наглядного представления эффективнее простой репрезентации. Поэтому сформулированная в 1920‑е годы программа литературы факта, радикализирующая соответствующую тенденцию XIX века, не подразумевает подражания, отображения. В своем требовании представления реальности документализм русской послереволюционной фактографии 1920‑х, в программном отношении авангардистской, строг и принципиален. Выступающая против «буржуазной» беллетристики литература факта отказывается от фикциональности и чисто механического отображения действительности (категории мимесиса, отражения утрачивают вес).

Эта позиция противоположна занимаемой «социалистическим реализмом», который, наследуя реализму классическому и реставрируя его, своими девизами делает отражение действительности, партийность, народность (хотя цели он преследует иные, чем классический реализм) и отдает предпочтение положительным героям. Жизнь вместо ее имитации, правда вместо правдоподобия – таковы поэтологические требования фактографов. В качестве противоядия против эпических конструктов пропагандируется «биография вещи»[361]. Желательными объявляются книги с названиями наподобие «Лес», «Хлеб», «Уголь», «Железо», «Лен», «Бумага», «Фабрика». Теоретик сюжетосложения и законов повествовательности Виктор Шкловский в статье «К технике внесюжетной прозы» требует уничтожения сюжета. Сюжет, утверждает он, не имеет ничего общего с историческим фактом, искажает действительность[362]. Факт – это вещь (как нечто сделанное, предметное), жизнь конкретных людей или событие. Фактографов интересует не столько испытанное, пережитое и впоследствии в тех или иных формах зафиксированное по памяти, сколько документ, выступающий свидетельством: «вот как это было»[363]. Фактографические тексты работают на тотальную дефикционализацию, разрушение реалистической иллюзии. Речь о самой реальности: присутствии, непосредственности.

Именно эта возникшая из реализма и направленная против него концепция литературы факта определяет некоторые тексты лагерной литературы. Отказ от изображения героев (за некоторыми исключениями); беспощадное описание «низкого», например выгребной ямы, параши; биография вещи, например хлеба, нар, бушлата, лопаты, тачки, дерева на лесоповале, – у всего этого есть фактографические черты.

Однако помимо фактографических текстов существовала и совершенно иная модель записи пережитого, которая, однако, отнюдь не отказывалась от элементов вымысла: «Записки из Мертвого дома» (1860) Достоевского. Легитимированные автором как найденная рукопись, записки эти вопреки фикциональной оболочке представляют собой рассказ о личном опыте самого Достоевского как жертвы и свидетеля, проведшего несколько лет на политической каторге в Сибири. С точки зрения описания наказаний, сосуществования с другими заключенными, принудительного труда вполне можно говорить о раннем примере исполнения фактографического императива. Достоевский хотел (по словам протагониста-рассказчика Горянчикова) «представить весь наш острог и все, что я прожил в эти годы, в одной наглядной и яркой картине»[364]. Но перерабатываемые Достоевским факты острожной жизни переносятся в фикциональный дискурс, то есть преобразуются в артефакт, в той мере, в какой портреты ссыльных или изложенные языком простых рассказчиков жизненные истории подвергаются стилизации, отдельные персонажи превращаются в героев охватывающей и жертв, и палачей неоскудевающей человечности, а сюжет, развиваясь в обстоятельном повествовании, нагнетает напряжение и взыскует сопереживания. Александр Герцен называет текст Достоевского carmen horrendum. Записки эти содержат не только (захватывающий) рассказ о жизни в остроге, но и психографию арестантов, включая рассмотрение совершенных ими преступлений и моральную рефлексию по поводу их поведения (раскаяния, отсутствия угрызений совести) после содеянного. Создание «подделки» под правду, правдоподобия, хотя речь идет о «неподдельной» реальности, сопряжено с соблюдением законов жанра, диктуемых (в данном случае замаскированной) автобиографией. Как свидетель, свидетельствующий о самом себе, Достоевский не приводит никаких документов. Передавая речь других заключенных, он, по-видимому, опирается на собственные заметки, однако неясно, можно ли считать такое воспроизведение «достоверным». На фактическое свидетельство очевидца накладывается фиктивное (исходящее от вымышленного рассказчика-заместителя). Однако читатели XIX века, несомненно, видели здесь не только артефакт, carmen horrendum, но и чистой воды рассказ о личном опыте и, соответственно, фактическую составляющую.

Изображение Достоевским условий сибирской каторги – первое в своем роде, а его роль для русской читающей публики 1860‑х годов сопоставима с той, которую для советской общественности сыграл «Один день Ивана Денисовича» – повесть Александра Солженицына о ГУЛАГе. В интересующей нас литературе то и дело встречаются отсылки к «Запискам»; передаются вращающиеся вокруг судьбы Достоевского лагерные разговоры, в которых описанные им страдания связываются с собственными: Мертвый дом осмысляется как предвестие ГУЛАГа.

Реализм лагерных текстов, будь то автобиографии, документальные отчеты или сложно устроенные художественные повествования, следует понимать в русле литературной традиции, которая в разных своих вариантах вышла из указанных поэтологических разногласий. Реалистические повествовательные парадигмы соединяются в лагерных текстах с упомянутыми фактографическими приемами.

Несмотря на эту предысторию, все пишущие ищут собственную индивидуальную форму, одновременно задаваясь вопросом об адекватности своих текстов предмету, а в более заостренном смысле – о том, можно ли вообще передать лагерный опыт на доступном им языке.

18. Невыразимость/выразимость и молчание

На вопрос «Невыразим ли опыт концлагерей?»[365], вынесенный в заглавие книги Любы Юргенсон, отвечают многие интерпретируемые ею лагерные тексты. Парадокс выразимости невыразимого – одна из составляющих риторики лагерной литературы[366]. Невыразимое взыскует выражения. Кроме того, разговор о невыразимости затрагивает, с одной стороны, вопросы неописуемости, непередаваемости, а с другой – непостижимости, невообразимости. Невыразимое, неописуемое не может преодолеть барьер языка, непостижимое – барьер понимания, невообразимое – воображения. Это «не» категорично, в нем есть нечто окончательное. В сравнении с такими применяемыми к творившемуся в лагерях эпитетами, как «ужасный», «жуткий», «страшный», «кошмарный», «жестокий», оно воплощает еще более высокую степень аффекта. (Та же функция у приставки «in» в словах ineffabile, indicibile.) Эти означающие языковое бессилие лексемы принадлежат к одному семантическому полю, в пределах которого соприкасаются и пересекаются. Если невыразимость, неописуемость означают неспособность к выражению со стороны пишущих (то есть составляющие лагерного дискурса), то непостижимость, невообразимость принадлежат к дискурсу тех, кто читает лагерные отчеты. Парадоксальная семантика невыразимого, l’ineffabile, затрагивает некоторые констелляции мистического понимания языка. Однако в дискуссии о соответствующих текстах мистическое происхождение этого термина на первый план не выходит. Семантический сдвиг от невыразимости опыта Бога к невыразимости опыта страдания осуществился без каких-либо комментариев. Подчеркивая мистический исток этого понятия, Джорджо Агамбен отверг его как негодное. В книге «Что остается после Освенцима» говорится: «Но почему Освенцим невыразим? Зачем придавать массовому истреблению людей мистический оттенок?»[367].

Полезно обратиться к тому, как толкуют парадокс «выразимости невыразимого» сами мистики. В мистическом опыте молчальников-исихастов l’ineffabile предстает как нечто такое, о чем следует молчать, что противится выражению, – и вместе с тем нечто такое, что можно высказать. Русский исихаст XV века Нил Сорский смягчает этот парадокс с опорой на слова Исаака Сирина, передавая опыт l’ineffabile описательно:

Святой же Исаак, от таковых нечто высочайшее сообщая, пишет следующее: когда бывает им неизреченная та радость, то молитву от уст отсекает, ибо умолкают тогда, – сказал, – уста, и язык, и сердце – хранитель помыслов, и ум – кормчий чувств, и мысль – птица скоролетящая и бесстыдная; и более не имеет мысль ни молитвы, ни движения, ни власти над собою, но направляется силою иною, а не сама направляет, и в плену содержится в тот час, и бывает в непостижимых вещах, а где – не знает[368].

Ссылаясь на Мейстера Экхарта и Псевдо-Дионисия Ареопагита, Жак Деррида предполагает двойственность режимов высказывания/невысказывания, определяя их так: «с одной стороны – невыразимое, тайное, запретное, сокрытое, недоступное (aporreton) или мистическое (mystiken), „символическое и инициатическое“; с другой – философское, демонстративное (apodeiktiken), поддающееся показу». Цитируя Псевдо-Дионисия, Деррида говорит о взаимодействии, взаимном наложении двух этих режимов: «„Невыразимое“ (arreton) переплетается или пересекается (symplektai) с „выразимым“ (to reto)»[369].

По сути это «с одной стороны – с другой», это переплетение двух модусов подразумевает, что в основе изложенного лежит неизложимое, что невыразимое содержится в выразимом. Иначе говоря, здесь можно задаться вопросом о «невысказанном» как о том, что высказывается вместе с высказанным. Или так: сказанное двусмысленно, потому что оно говорит нечто такое, чего не говорит. Невысказанное предстает загадкой текста, местом, которое для читателей остается непонятным, которое требует расшифровки, поскольку отсылает к знанию, доступному лишь самим авторам. Даже вполне точное описание лагеря содержит кое-какие непонятные места – как бы пробелы, нуждающиеся в заполнении. Именно эти неопределенные места указывают на невысказанное; происходит это при помощи умолчаний, недомолвок, преуменьшений, намеков: аббревиатура, литота, апозиопеза, анаколуф – вот соответствующие семантико-синтаксические приемы.

И здесь для нас важны высказывания авторов, обрамляющие невысказанное отсылками к той абсолютной чужеродности, которой отмечено содержащееся в сказанном невысказанное. Ведь все опускаемое, неназываемое скрывает или замалчивает сцены, происшествия, ситуации, о которых не говорится, которые принадлежат миру, чьи подлинные контуры и структура остаются неуловимыми. Находящееся во власти парадокса невыразимости сказанное оказывается не только неопределенным в плане сказанного между строк / невысказанного, но и открытым в плане сопоставимости с уже известным. Невыразимое-выраженное вызывает трудности еще и потому, что не поддается сравнениям, атрибуции, спецификации.

Выживший польский узник ГУЛАГа Густав Герлинг-Грудзинский называет свою книгу «Иной мир» (Inny świat)[370], имея в виду функционирующий по особым законам параллельный мир. В книге Давида Руссе L’Univers concentrationnaire, где концлагерям и ГУЛАГу уделяется равное внимание, говорится:

Это отдельная вселенная, совершенно закрытая, странное царство исключительной фатальности. Вселенная концентрационных лагерей замкнута в самой себе. Она продолжает существовать в мире подобно погасшей звезде, нагруженной трупами[371].

Пауль Штейнберг пишет в «Хронике темного мира»:

Лагерь как таковой – и это, пожалуй, главное в книге – есть нечто непостижимое. По той простой причине, что находится он в некоем ином мире. Лагерь смерти – это параллельный мир в другом измерении, мир из научной фантастики. Я не могу подобрать сравнения лучше, чем с черными дырами, которые ищут в далеких галактиках астрономы и которые, как предполагается, поглощают колоссальное количество энергии[372].

Но это не единственный подход к «высказыванию» невыразимого. Понятие невыразимого соединяется и с другими концепциями, например с концепцией in extremis. Это значит: находиться на краю, перед лицом смерти, в исключительно бедственном положении, на пределе человеческих возможностей. Название «Лицом к крайности» (Face à l’extrême) носит книга Тодорова. Польский историк Яцек Леоцяк называет свою книгу об Освенциме «Пограничный опыт» (Doswiadczenia graniczne)[373]; «Письмо на границах языка» (Schreiben an den Grenzen der Sprache) называет свое исследование происходившего в концлагерях и в ГУЛАГе Мариса Сигуан. Кроме того, слово «экстремальный» служит интерпретаторам метадискурсивным выражением. Extremitas означает крайнюю точку, границу, край; exter – вовне, снаружи, за пределами, за гранью. Экстремум – наихудшее, наивысшее, наиопаснейшее.

Это экстремальное означает сферу невыразимого – и наоборот: невыразимое означает экстремальное. Но что такое эта крайность?

Для Леви это «само[е] дн[о]», откуда нет возврата. Для Марголина низшая точка, которой может достичь человек, – изнеможение, доводящее людей до безразличия к самим себе. Для Шаламова это затрагивающая всех лагерников утрата человечности, в результате которой достигается и даже преступается та предельная граница, откуда нет пути обратно к человеческой жизни. Расчеловечение – центральное понятие в антропологических выводах тех, кто пишет о лагерном опыте. Расчеловечение и есть крайность.

В соответствующих текстах маркирующая сферу экстремального граница оказывается недостижимой. Экстремальное – эксцесс, то, что находится за пределами порядка вещей, точно так же как l’ineffabile выходит за пределы порядка языкового. Его не с чем сравнить. Но даже в режиме несопоставимости, уникальности сказанное остается проблематичным.

Невозможность сравнения ни с чем знакомым осложняет задачу пишущих. Встречающаяся во многих текстах формула фантастичности или ирреальности случившегося оказывается способом подступиться к нему с языковой точки зрения. Если творившееся в лагерях нельзя ни назвать, ни описать, то оно предстает чем-то «фантастическим» или «нереальным»; многие авторы используют соответствующую лексику для описания невыразимости своего опыта.

Однако вопрос не только в том, возможно ли высказать, выразить опыт in extremis, но и в том, позволительно ли его высказывать. Шаламов говорит о лагере: «Человек не должен знать, не должен даже слышать о нем» (Ш V 148). О вещах, которые не следует ни видеть, ни даже знать о них, говорит Герлинг-Грудзинский. О чем-то таком, что должно остаться сокрытым, к чему не должен приближаться никакой язык. Невыразимое (анонимный ужас) предстает чем-то таинственным, превращая сферу l’ineffabile в табуированную. Отважившиеся писать постоянно пересекают эту границу. Они нарушают границы l’ineffabile, открывая эту область тем, кого «там» не было. Писать/говорить об этом – преступление против тех, кто нашел там свой конец, против мертвых: в каком-то смысле – запрет на письмо, устанавливаемый пишущими для самих себя и раз за разом нарушаемый. Леви и Солженицын независимо друг от друга сформулировали это так: только погибшие имели бы право говорить. Но теперь слово берут выжившие – в качестве представителей, рупоров, как если бы l’ineffabile, которое те, другие, унесли с собой в могилу, обязывало говорить и писать. Оппозиция между писательскими сомнениями и писательским императивом выступает некоей моральной версией парадокса невыразимости.

Во многих текстах провозглашение опыта невыразимым, а письма – нелегитимным сопровождается аподиктическим заявлением, что не прошедшие через подобное все равно не поймут сказанного. Непонимание предстает негативным двигателем коммуникации. Т. е. пишущие вступают в такую коммуникацию, которая определяется и строится как заведомо асимметричная. Или, выражаясь еще резче, в коммуникацию нарушенную, обреченную на провал. Асимметрия между пишущими и читающими вытекает из неодинаковости опыта. Этот дисбаланс создает бездну непонимания, которую писатели предполагают и принимают в читателях.

Оливье Ролен говорит в «Метеорологе»: «Тому, кто не заглядывал в эти бездны, не следует отправлять свою фантазию в странствие» (R 53). Солженицын пишет: «Нет, чтоб тамошний мир вообразить… Ну, о нём совсем не распространено представление!»[374]. Гинзбург пишет о «нервн[ой] памят[и]», которая «срабатывала» только у тех, кто прошел «круги ада» и «знае[т]» (Г 625, 723). Слово «ад» выступает связующим звеном между лагерным опытом и лагерным дискурсом: инферно, piekło по-польски. Говоря об аде, подразумевают Колыму или Освенцим[375]. Обращение к аду всегда открыто или подспудно отсылает к Данте. Если в книге Примо Леви «Человек ли это?» La Divina Commedia становится упражнением для памяти, возможным благодаря мнемоническим способностям Леви напоминанием об оставленной культуре, то в текстах о ГУЛАГе на первый план выходит прежде всего инфернальная семантика. Второе произведение Солженицына о ГУЛАГе озаглавлено «В круге первом», Гинзбург называет пребывание в Лефортовской тюрьме, где пытают и приводят в исполнение бесчисленные смертные приговоры, «седьмой круг Дантова ада» (Г 159). «Новый ад» – так пишет Бубер-Нойман о попадании в концлагерь Равенсбрюк после срока в казахстанском ГУЛАГе. Записки Созерко Мальсагова об исправительно-трудовом лагере на Соловках носят название «Адские острова». Каторжный остров заключенных Сахалин в чеховском отчете уподоблен «ад[у]»[376]. В рассказе «Пожалуйте в газовую камеру», вошедшем в сборник рассказов об Освенциме «Прощание с Марией»[377], Тадеуш Боровский, наблюдая сцену отбора после прибытия транспорта, говорит об аде. Марголин вспоминает в своих записках, как при виде лагеря ему, шокированному и полному дурных предчувствий, приходят на ум первые строки Дантова «Ада»: «В средине нашей жизненной дороги / Объятый сном, я в темный лес вступил…» (он цитирует по-русски). Selva oscura оборачивается для него лагерной реальностью: его отправляют работать в бескрайние онежские леса. Шаламов в воспоминаниях называет прибытие в лагерь «дорогой в ад»; в том же абзаце он задается вопросом, как это можно описать[378]. Выживший в ГУЛАГе поляк Анатоль Краковецкий одну из глав «Книги о Колыме»[379] озаглавил итальянской цитатой из «Ада»: Lasciate ogni speranza.

Когда в качестве претекста и объекта самоидентификации используются посвященные каторге «Записки из Мертвого дома» Достоевского, которые Герцен назвал carmen horrendum, «Ад» Данте опять-таки тоже всегда имеется в виду. При этом возникающие в текстах ассоциации с Данте функционируют не столько как цитаты, сколько как апелляции. Тексты предстают взаимосвязанными через метафору ада, хотя и не ссылаются (не имеют возможности ссылаться) друг на друга в силу обстоятельств своего создания. Связь эта возникает при сравнительном прочтении, в ходе которого тексты сближаются и открываются друг другу[380].

Слово «ад» предстает заведомо безуспешной попыткой именования, вербальной неспособностью назвать суть произошедшего. Не только голод, изнеможение, замерзание, побои, унижения, грязь, смерть других людей, расстрелы, но и то, что составляет саму эту суть (ад означает Иной мир): потустороннее (внутри посюстороннего), чудовищное и бесконечно чуждое. Однако «ад» – это не только метафора, то есть замена (immutatio в риторическом смысле) для l’ineffabile и синоним или альтернативное название для in extremis, но и метонимия, то есть она включает лагерные тексты в литературную традицию. «Ад» из «Божественной комедии» с его воронкообразно уводящими вглубь девятью кругами становится интертекстом, который связывает претворенный в текст лагерный опыт с литературной традицией. Ведь в случае с этим обращением к аду речь не столько о тех образах преисподней, которые передавались народной традицией и находили выражение в изобразительном искусстве, сколько о тех, которые воплотились в языковое произведение, воплощающее, как никакое другое, саму литературу и ее традицию. В этом смысле русская культурная семиотика называет «Божественную комедию» «культурной грамматикой»[381].

Данте тоже предоставляет слово невыразимому, когда при описании ада (особенно нижних кругов – песни 28, 32, 34) неоднократно указывает на его неописуемость, на трудность поиска слов, преодолеть которую он надеется при помощи топоса взывания к музам. Связанная с «адом» образность жара, огня, сгорания пронизывает не всю рисуемую им картину; по меньшей мере в двух кругах присутствует оксюморонный момент: ледяной ад. Люба Юргенсон отмечает, что Шаламов трактовал царящий в девятом круге ада «ледяной холод» не как образ, а как обозначение конкретной реальности. Лед девятого круга был «именем для Колымы»; в Полярном круге узнается Дантов «ледяной круг» – или наоборот[382].

Теология вины и наказания, пронизывающая круги ада в «Божественной комедии», играет роль только у Гинзбург. Она говорит о «меа кульпа», для искупления которой не хватит «даже восемнадцати лет земного ада» (Г 539). Фактически ГУЛАГ предстает местом искупления тех лет ослепления, когда она мыслила и действовала как коммунистка. Во всех остальных текстах «ад» как место скорби связывается с «безвинностью» узников.

Однако у цитат из Данте есть и еще одна функция: они напоминают о языковом совершенстве, предлагая модель такого языка, который не подлежит сомнению. Этот безукоризненный язык составляет тот фон, на котором лагерная литература должна утвердить свой собственный язык. Во многих случаях она делает это весьма нерешительно. Тадеуш Боровский прямо заявляет, что сказанное (то есть написанное) написано неподлинным языком. Ведь рассказать о лагере смерти на действительно адекватном случившемуся, однако чуждом для непосвященных языке, пишет он в «Каменном мире», невозможно, потому что никто не поверил бы. Письмо о лагерном опыте предстает актом перевода на привычный язык. Настоящий, единственно адекватный язык остается исключенным: для непосвященных он – иностранный. Схожим образом формулирует эту проблему Леви; при произнесении (или написании) слов наподобие «голод», «холод», «страх», «боль» подразумевается нечто другое (в сравнении с общепринятой семантикой) – и понимать под ними следует еще и нечто другое, подлинное. Шаламов начинает рассказ «Зеленый прокурор» так:

Масштабы смещены, и любое из человеческих понятий, сохраняя свое написание, звучание, привычный набор букв и звуков, содержит в себе нечто иное, чему на материке нет имени: мерки здесь другие, обычаи и привычки особенные; смысл любого слова изменился (Ш I 576).

Если вслед за Михаилом Бахтиным исходить из того, что высказывания хранят память о собственном употреблении, что слова несут на себе его отпечаток, что каждое выбираемое слово запоминает свой семантический статус и случаи использования в разных констелляциях (время, место, участники диалога, жанр, в котором оно употреблялось), то утверждение о ложности или неподлинности языка предстает иной интерпретацией этого предположения. Упомянутые авторы делают следы узуса, то есть памятные следы языка, недействительными, как бы неузнаваемыми, дезавуируя их как носители знаков, передающих не то, на что они указывают. Иными словами, сказанное – это не то, чем оно кажется с точки зрения языка. Любой дискурс, использующий риторику негации или риторику негативного определения, сопоставим с дискурсом апофатическим, в котором утверждается: «то, что называется x, не есть x, оно не является ни тем, ни другим, ни положительным, ни отрицательным, ни отсутствующим, ни присутствующим». Деррида постулирует эту аналогию в статье How to avoid speaking и продолжает:

Оно [l’ineffabile. – Р. Л.] действительно допускает ряд имен, однако требует другого синтаксиса, выходя за пределы самого порядка и самой структуры предикативного дискурса. Оно не «есть» и не говорит, что именно «есть». Оно пишется совершенно по-другому[383].

Констатация неопределимости того, о чем говорится или не говорится, дополняется осуждением языка как ложного.

Как видно из предисловия к «Воспоминаниям» (часть «О Колыме»), Шаламов борется с языком, то есть за его искренность в лингвистически опасной среде. Ему не дает покоя (часто цитируемая) строка из стихотворения поэта-романтика Федора Тютчева Silentium «Мысль изреченная есть ложь»:

Тютчевское соображение о том, что мысль изреченная есть ложь, так же смущает меня. Человек говорящий не может не лгать, не приукрашивать. <…> Все, что на бумаге, – все выдумано в какой-то мере. Удержать крохи искренности, как бы они ни были неприглядны (Ш IV 440).

А в «Языке» к этому присоединяется вопрос:

На каком языке говорить с читателем? Если стремиться к подлинности, к правде – язык будет беден, скуден. <…> Весь мой дальнейший рассказ и с этой стороны неизбежно обречен на лживость, на неправду (Ш IV 442).

Для Шаламова стилистическая отделка языка – предательство по отношению к реальности: «Обогащение языка – это обеднение рассказа в смысле фактичности, правдивости» (Ш IV 443). В вопросе о противопоставлении художественной правды и правды фактической (которое накладывает отпечаток на процессы как письма, так и чтения) он по сути принял поэтологическое решение искоренить следы фикциональной речи, как если бы здесь требовалось противодействие дереализации фактического.

Письмо тех, кто решился писать, направлено еще и против опыта оскудения, утраты языка, против сведения словарного запаса к минимуму и, соответственно, на разрушение диктата лагерного жаргона. Но вместе с тем это повторное обретение, возрождение языка, его синтаксиса, лексики, семантики, его образности воспринимается с подозрением, как некая фальсификация подлинной действительности. То есть восстановление языка подразумевает и скептическую оценку его притязаний на правдивость. Автор «7000 дней в ГУЛАГе» Карл Штайнер, не питающий ни литературных амбиций, ни лингвистического скепсиса, предоставляет фактам говорить самим за себя. Тем самым теряет актуальность и разговор о невыразимом. Фактам нет дела до парадоксальности.

Агамбен отвергает составляющие топоса невыразимости: скепсис по отношению к языку, сетования на фальшивость, недопустимость, недостаточность. В работе «Что остается после Освенцима» он пишет:

Сказать, что Освенцим «неизречим» или «непостижим», означает euphemein, поклоняться ему в безмолвии, как богу; то есть, какими бы ни были намерения этого человека, он поучаствовал в его прославлении. А мы, напротив, «усиливаемся безстыдно взирать на неизреченную славу»[384].

Еще дальше идет Семпрун, который в книге «Писать или жить» говорит:

Выразить словами можно что угодно, язык содержит в себе все необходимое. <…> Можно все рассказать об этом жизненном опыте. Стоит только захотеть. И взяться за это. Конечно, нужно иметь время и мужество для рассказа беспредельного, вероятно, нескончаемого, озаренного – и, понятно, тем самым ограниченного – самой возможностью продолжаться до бесконечности[385].

Для него это означало бы «риск[овать] в случае необходимости продлевать смерть, беспрестанно воскрешать ее в мельчайших подробностях повествования, риск[овать] стать языком смерти, жить за ее счет, в ее объятиях»[386]. Но это означает еще и самоотождествление с языком смерти, неспособность от него избавиться. Это «высказывание всего» в высшей степени амбивалентно. И потому в другом месте также сказано, что письмо – пытка, а забвение – спасение.

С темой невыразимости/выразимости тесно переплетается отличный от нее разговор о теле. Мускульную память, о которой пишет Шаламов, не заставишь замолчать – даже если язык безмолвствует, тело говорит[387]. Не молчат и мертвые тела. В рассказе «По лендлизу» говорится:

На Колыме тела предают не земле, а камню. Камень хранит и открывает тайны. Камень надежней земли. Вечная мерзлота хранит и открывает тайны. Каждый из наших близких, погибших на Колыме, – каждый из расстрелянных, забитых, обескровленных голодом – может быть еще опознан – хоть через десятки лет. На Колыме не было газовых печей. Трупы ждут в камне, в вечной мерзлоте (Ш I 397).

Дальше рассказывается, что из‑за погодных условий обледенелая гора разверзлась:

Раскрылась земля, показывая свои подземные кладовые, ибо в подземных кладовых Колымы не только золото, не только олово, не только вольфрам, не только уран, но и нетленные человеческие тела. <…> Сейчас гора была оголена и тайна горы открыта. Могила разверзлась, и мертвецы ползли по каменному склону (Ш I 398).

Замороженные трупы, которые теперь, так сказать, явлены, извлечены на свет, несут на себе следы обморожений, членовредительства, истощения. Их нетленность не допускает забвения, они сами – память. Нетленные тела этих людей сохранили их историю со всеми ее этапами: арестом, допросами, приговором, ссылкой, лагерем, непосильным трудом, побоями, голодом, холодом, унижениями, полным изнеможением, – увековечили лагерную смерть. Свидетельство нетленных не допускает невыразимости. Невыразимое открылось как факт.

Пытаясь интерпретировать подобные тексты, чьи авторы, стремясь свидетельствовать и посредством письма противостоять забвению, вместе с тем настаивают на невозможности понимания, мы сталкиваемся с разновидностью парадокса невыразимости. Шаламов, как показывает этот текст, подчеркнуто использует свою аффективную стилистику: у читателей вызывается эмоциональная реакция. Парадокс невыразимости в конечном счете затмевается парадоксом балансирования между непониманием и затронутостью.

Из миллионов лагерных жертв писателями стали единицы. Большинство выбрали молчание как путь отступления, заставив воспоминания, будто некую побуждающую к высказыванию внутреннюю речь, умолкнуть. Таящееся в безмолвии «умалчивание», которое Алоиз Хан[388] считает одним из аспектов молчания, сдерживает имеющиеся знания, избегает тематизировать их: из скромности, для самозащиты, из нежелания рассказывать о чем-либо неприятном – например, о некоем неблаговидном поступке или об обстоятельстве, благодаря которому удалось выжить. О таких возможностях остается лишь догадываться. Солженицын сетует на великое молчание, «постигшее» связанные с ГУЛАГом события, которые отнюдь не были тайной и затронули всю страну:

Архипелаг этот чересполосицей иссёк и испестрил другую, включающую, страну, он врезался в её города, навис над её улицами – и всё ж иные совсем не догадывались, очень многие слышали что-то смутно, только побывавшие знали всё.

Но, будто лишившись речи на островах Архипелага, они хранили молчание (СА I 7–8).

В доперестроечную эпоху свою роль – наряду с неумением высказаться – мог сыграть и страх. Для некоторых рассказ о пережитом явно не был способом его преодоления, они не доверяли терапевтической функции письма – или же этот опыт лишил их дара речи. В своих записках 1960–1970‑х годов Михаил Бахтин приводит формулировку, которую можно рассматривать как комментарий к проблематике письма/молчания. Поиск автором «собственного слова», пишет он, нередко означает отказ от романного жанра. Он называет это «форм[ой] молчания»[389], подразумевая умолкание голоса рассказчика, который, если не может следовать литературной конвенции, теряет дар речи перед реальностью, – никакой литературный прием не может гарантировать достоверной передачи реальности.

Однако умалчивание могло играть свою роль и в самих текстах, как из осмотрительности, так и потому, что упоминание иных скандальных вещей нарушало бы общепринятый кодекс поведения[390]. К этим затрагиваемым с большой осторожностью скандальным темам относятся проявления сексуальности в лагере (гомосексуальность, проституция, изнасилования) и случаи людоедства. Этим кодексом пренебрегает Боровский, чьи описания отбора, в котором он участвует в качестве капо, к возмущению польской общественности нарушают соблюдаемое ею табу. Это, в частности, такие пассажи:

<…> лежат задушенные, затоптанные грудные младенцы, голые уродики с огромными головами и вздутыми животами. Выносишь их как цыплят, держа в каждой руке по паре[391].

Еще дальше Боровского зашел в нарушении общепринятого замалчивания свидетель и современник (но не жертва) Василий Гроссман, который в «Жизни и судьбе» попытался изобразить происходившее в газовых камерах изнутри: из всех подобных «литературных образов» этот – самый шокирующий и страшный.

В качестве примера противодействия подобным нарушениям табу можно привести один ранний (непереведенный) текст Данило Киша – «Псалом сорок четвертый» (1960), в котором изображается случай требования молчания. Дело идет о попытке справиться с историей нестерпимых страданий, которая требует выражения – или же от него отказывается. Проблема выразимости-невыразимости представлена в виде борьбы между речью и молчанием людей, которые уцелели, став свидетелями учиненной венгерскими фашистами в 1942 году резни евреев и сербов в Нови-Саде[392], а также пройдя через Освенцим. Оппоненты воплощают конкурирующие концепции памяти и забвения: с одной стороны – спасение прошлого через соблюдение молчания после катастрофы, сохранение языка, противящегося описанию той бойни на берегу Дуная; с другой – безжалостное использование языка для скрупулезного перечисления зверств, орудий убийства, увечий. Запрещающая говорить об этом героиня ссылается на несоблюдение говорящим героем кодекса молчания[393], проклиная его самого и словесный поток его воспоминаний. Ее проклятие – damnatio memoriae[394]. Умолчание, отсутствие речи делает невыразимое поистине невыразимым[395]. На другую сторону молчания указывает Эли Визель: «молчание мира».

19. Свидетельство – рассказ

Решившиеся писать жертвы лагерей подчеркивают, что в первую очередь хотят свидетельствовать о своем опыте. Но вместе с тем, как показано выше, сетуют, что опыт этот в конечном счете невыразим, а засвидетельствованное непостижимо. Отсюда можно было бы сделать вывод, что о невыразимом нельзя свидетельствовать, – и наоборот, что не поддающееся свидетельству и есть невыразимое. И тем не менее провозглашаемый пишущими свидетельский характер лагерных текстов явно сопряжен с некоей апелляцией. Что сообщают читателям эти свидетельские тексты? Едва ли приходится говорить о познавательной ценности в смысле рационального постижения случившегося[396] – но, пожалуй, об «уроке» расчеловечения. Авторы должны полагать, что читатели разделяют с ними веру в гуманистический образ человека: лишь в этом случае можно ожидать, что последние тоже ужаснутся его поруганию. Впрочем, перешагнуть порог между текстом и лагерной реальностью читатели не могут даже тогда, когда техника наглядного представления «соблазняет» их ролью фиктивных очевидцев[397]. Не существует никаких правил, которые облегчали бы обращение с этими текстами; лишь апелляция к читателям побуждает к такому прочтению, которое серьезно относится к желанию свидетельствовать и признает авторитет этих текстов. Кто уполномочил авторов свидетельствовать, какая инстанция возложила на них такое обязательство? Они уполномочили себя сами на основании нравственного долга, который ощущают перед теми, кто уже не будет услышан. Поскольку они, как жертвы, предстают не просто очевидцами, которые все видели и слышали, а свидетелями преступлений, то они еще и часть «состава преступления», о котором хотят поведать. Их письменные показания, информирующие и вместе с тем обвиняющие, имеют статус (доказательного) документа.

Можно ли лагерные записки, невзирая на их повествовательность, читать как документы?[398]

Тот факт, что письмо создает порядок и, соответственно, связи, без этого (нарративного) порядка неясные, для пишущих означает постоянную ревизию собственных воспоминаний, которые могут возникать не хронологически, а взрывообразно. Порядок делает документ удобочитаемым, причем четко обозначенная хронология может играть свою роль наряду с композицией, опирающейся на тематические комплексы. Выбор какого-либо стиля означает решение в пользу того или иного конкретного способа языковой передачи опыта, включая выбор интонации, перспективы и фигуры рассказчика. При этом разница между рассказчиком от первого лица и аукториальным рассказчиком не создает различий в перспективе, поскольку в голосе аукториального рассказчика в позиционируемых как «повесть» или «роман» текстах всегда слышится и голос от первого лица. В случае с текстами отчетно-повествовательного характера речь не только о просвещении, но и об удобочитаемости и о попытке так обострить воображение читателей, чтобы они получили представление о невообразимом.

Желание свидетельствовать авторы-свидетели выражают с разной степенью настойчивости. У склонного к эмоциональной сдержанности Штайнера именно в неоднократно высказываемой потребности оставить свидетельство проявляется сильное волнение. Он признается, что чувствует себя морально обязанным свидетельствовать:

В тюрьмах НКВД, в ледовых пустынях Крайнего Севера, повсюду, где мои страдания превышали человеческую меру и границу терпения, я носил в себе одно-единственное желание – все это перенести и рассказать всему миру и, прежде всего, своим товарищам по партии и друзьям, о том, как мы эти ужасы пережили. В тот момент, когда руки НКВД меня уже не могли достать, я начал готовиться к осуществлению этого своего замысла. Я знал, что задача у меня очень трудная, прежде всего потому, что я боялся, как бы моя книга, как и многие другие, не попала в список антисоветской литературы, и как бы все то, что я пережил, многим не показалось невероятным и тенденциозным. <…> Все то, о чем я рассказал в этой книге, нужно понимать не как суммирование всего, мною пережитого, а как маленькую часть того, что произошло на самом деле. Если бы я вздумал рассказать обо всем, что я вместе с десятками тысяч людей вынес за двадцать лет пребывания в советских тюрьмах и лагерях, мне нужно было бы иметь сверхчеловеческую память (ШК 11–12).

Солженицын открывает свой многотомный труд посвящением: «Посвящаю всем, кому не хватило жизни об этом рассказать. И да простят они мне, что я не всё увидел, не всё вспомнил, не обо всём догадался». Далее следуют вступительные слова, свидетельствующие о подлинности книги:

В этой книге нет ни вымышленных лиц, ни вымышленных событий. Люди и места названы их собственными именами. Если названы инициалами, то по соображениям личным. Если не названы вовсе, то лишь потому, что память людская не сохранила имён, – а всё было именно так (СА I 9)[399].

Здесь уместно упомянуть акцент Герлинг-Грудзинского на достоверности его собственных воспоминаний:

Изображенные в этой книге события так же не вымышлены, как и действующие в ней лица. Однако из соображений предосторожности имена некоторых узников изменены[400].

Солженицын, как и Штайнер, извиняется за то, что не все вспомнил, что для памяти задача эта непосильна, однако решительно отметает всякие сомнения в том, что вымыслу в его тексте места нет, что вещи «названы их собственными именами». Настаивание на том, что «всё было именно так», лежит в основе проекта, называемого им «опыт художественного исследования» (таков подзаголовок книги). Подзаголовок этот означает не только повествовательную форму его анализа, но и особую направленность его свидетельства[401]. Ему важно не только предоставить слово множеству (свидетельских) голосов, но и как можно точнее описать лагерную систему (ее структуру, функции, администрацию, учреждения) и проанализировать идеологию, сделавшую ее возможной. Целью изысканий, предпринятых им после освобождения из лагеря, было предоставить подтвержденное данными свидетельство, которое превосходило бы его личные показания.

В послесловии к своей написанной в Израиле в 1946–1947 годах книге Марголин говорит:

Эта книга не исполнит своего назначения, если не передаст тебе живого чувства реальности лагерей, которые существуют сегодня так же, как они существовали вчера и пять лет тому назад. Ничего не изменилось. Эти лагеря – основной факт нашей действительности, и нельзя понять эпохи, в которой мы живем, не зная того, как и почему они возникли, растут и ширятся в мире (М I 407).

Имея в виду высказываемые другими сомнения в существовании лагерей и обвинения в антисоветской пропаганде, он пишет: «К сожалению, это правда. Серая повседневность и обыденность лагерей даны в этой книге, без сгущения красок, без нагромождения ужасов и жестокостей» (М I 408). Свои записки Марголин рассматривает как возможность политического вмешательства – той же цели должно было послужить его выступление в 1950 году в ООН. За пределами Советского Союза этот отчет давал, как ему казалось, шанс привлечь к ситуации необходимое внимание, чего-то реально добиться для тех, кто все еще томился в лагерях и кому только предстояло туда попасть: «Моей обязанностью и моим первым движением по возвращении в Европу было – дать отчет о пережитом и передать крик о помощи людей, отрезанных от мира» (М I 412–413). Не было пределов его негодованию, когда он столкнулся с порицанием, непониманием и полным равнодушием как раз в тех кругах, на которые рассчитывал. Тем не менее он, как уже сказано, выступил свидетелем на процессе Давида Руссе против «Летр франсез» (1950–1951).

Гинзбург высказывает желание свидетельствовать в виде обращения к неизвестным читателям и внуку:

Я старалась все запомнить в надежде рассказать об этом тем хорошим людям, тем настоящим коммунистам, которые будут же, обязательно будут когда-нибудь меня слушать. Я писала эти записки как письмо к внуку. Мне казалось, что только примерно к восьмидесятому году, когда моему внуку будет двадцать лет, все это станет настолько старым, чтобы дойти до людей (Г 9).

В своих записках Гинзбург ссылается на «искренность» и «правдивые свидетельства». Идеал искренности подразумевает доверие к собственному восприятию, которое, опираясь на последовательное и ясное суждение, обращается к вещам без преувеличений, преуменьшений, приукрашиваний. Как и авторы других текстов, подчеркивающие невозможность зафиксировать в письменной форме все пережитое и испытанное, Гинзбург тоже признает, что написала «не ВСЮ правду, <…> но ТОЛЬКО ПРАВДУ» (Г 827). Ее понимание свидетельствования связано с наблюдением и статусом жертвы. Именно эти аспекты выделены в формулировке Тун-Хоэнштейн «Свидетельство поневоле: наблюдение и засвидетельствование»[402]. Жертва, одновременно являющаяся наблюдателем, как свидетель перерастает свою роль жертвы. Выходя из этой роли, жертва возвещает своим свидетельством: «я остался(-лась) человеком». Между понятиями «свидетель» и «наблюдатель» существует своеобразная взаимосвязь: наблюдатель не обязательно «действует» как свидетель, свидетель же, по-видимому, всегда является наблюдателем. Или: наблюдатель qua наблюдатель – еще и свидетель (видевший и слышавший). Гинзбург подчеркивает здесь опыт наблюдения, который вынудил ее стать свидетелем. Способ самоизображения или, лучше сказать, самосвидетельства Гинзбург делает ее текст более личным, более приватным, чем многие другие. Без обиняков повествует она о процессе своего превращения из убежденной коммунистки, виновником страданий в ГУЛАГе считающей одного Сталина, в «просвещенную антикоммунистку». Высшей точки это превращение достигает в главе «Mea culpa», в которой Гинзбург признает свое соучастие в терроре и насилии. Это придает названию «Крутой маршрут» личный акцент: «И этот внутренний „крутой маршрут“ мне важнее донести до читателя, чем простую летопись страданий» (Г 830). Шаткость положения, опасность падения, «драматизм внутреннего „крутого маршрута“» делают этот текст «литературным свидетельством, показывающим как раз эту ненадежность бытия»[403]. В интерпретации Тун-Хоэнштейн крутой маршрут – это действительно блуждание «между согласием» (с системой) «и размежеванием», «между цензурой и самоцензурой».

Этим свидетельством Гинзбург удается не только показать творившееся в лагерях путем «наглядного представления», но и изложить как «факты» интеллектуальные и эмоциональные «происшествия» в жизни личности.

Сетуя на исчезновение материальных следов и отсутствие письменных документов, грозящее уничтожить опыт тысяч людей, Шаламов устами рассказчика от первого лица в «Перчатке» спрашивает и отвечает: «Были ли мы? Отвечаю: „были“ – со всей выразительностью протокола, ответственностью, отчетливостью документа» (Ш II 283). При этом на себя он берет задачу сохранить эти следы и воздать должное фактам при помощи «проз[ы] живой жизни, которая в то же время – преображенная действительность, преображенный документ» (Ш V 153). В одном из поэтологических текстов Шаламов разъясняет, что именно для него важно: речь о сокращении дистанции между опытом и письмом – опыт и письмо проникают друг в друга. Как писатель-фактолог он наблюдает не только за внешним миром, но и за самим собой, наблюдает свое тело и его изменения. Беспощадно-подробное описание тифозного барака в рассказе «Тифозный карантин», а также разыгрывающихся там телесных драм, включая собственную, задумано так, чтобы его читали как свидетельство. Все шаламовские рассказы, чей эстетический блеск бесспорен, обладают доказательной силой в отношении изложенного: его тексты – косвенные доказательства.

У Штайнера воля к выживанию как будто бы служит единственной цели – после этих 7000 дней принести свидетельство. В других текстах этот свидетельский долг тоже упоминается в качестве фактической мотивации взяться за перо, сообщают даже о «навязчивом стремлении» писать, сопровождающем соответствующее «желание». Штайнер хотел исполнить этот долг отчетности для того, чтобы вразумить своим свидетельством ослепленных сталинизмом однопартийцев. Солженицын проявляет себя упорным просветителем, но также и заступником тех, кто, так и не взяв слово самостоятельно, поделился своим опытом с ним. Гинзбург открыто говорит об уже упомянутой пройденной (прямо-таки образцовой) трансформации, одновременно стремясь предоставить информацию в политической ситуации, не допускавшей публичного знания о лагерях. Постепенно Гинзбург превратилась в авторитетного историка, встречи с которым искали, которому задавали вопросы[404]. Свою роль свидетеля она, как уже сказано, подкрепляет надежностью собственной памяти.

Надежда Мандельштам относится к памяти скептически, не доверяя и самопровозглашенным очевидцам: в «Воспоминаниях», этом проницательном анализе сталинской эпохи и последующего двадцатилетия, она говорит о смешении фактов и вымысла, подразумевая прежде всего возникшую вокруг Мандельштама легенду с разными ее гранями. Она отвергает – за единственным исключением – все так называемые свидетельские показания выживших, якобы присутствовавших при смерти Мандельштама. От подобных воспоминаний она требует подробностей, которые можно было бы расценить как косвенные доказательства. Скепсис, подобный высказанному ею, представлен и в контексте освенцимских процессов[405].

Согласно этому скептическому дискурсу, коллективный нарратив определяется лишь представлениями (а то и вовсе фантазиями) о воспоминаниях; это оправдывает сомнения в истинности заверений, что нечто было пережито в действительности[406]. Контраргумент же таков: тот факт, что на посвященных Освенциму процессах нередко возникали проистекавшие из «ложных» воспоминаний противоречия в показаниях жертв и свидетелей, не означает, что события, жертвами которых они стали, не имели места. Разные версии опыта вращаются вокруг фактического ядра, не нанося ему ущерба. Бесспорен след страдания, который, по выражению Рейнхарта Козеллека, «въедается в плоть и умирает вместе с ней»[407]. Каждый выступает свидетелем собственных страданий, пережитых унижений, побоев, голодных отеков, обморожений.

Как читать эти тексты? Точность и взвешенность описаний определяют и оправдывают способ прочтения, предполагающий погружение в текст даже тогда, когда речь идет о понимании процессов и событий, о которых у нас нет никаких предварительных знаний и которые не с чем сравнить.

Мы узнаем о местонахождении и размере лагерей, о расположении учреждений, о (скудной) барачной обстановке, о нарах с соломой или без нее, о печках или их отсутствии, парашах и их опорожнении, о предметах одежды и их потере, о строго нормированной выдаче каши, баланды и хлеба, о маршах и пересекаемой местности, о перекличках на морозе, о наказаниях в виде расстрела, или выставления напоказ обнаженного тела, или нескольких дней в изоляторе без еды и воды, о напоминающих пытки допросах, членовредительстве, работах в золотых, медных, никелевых рудниках, в лесу, на строительстве БАМа, о слишком тесных тюремных камерах, о перевозках в вагонах, где почти нечем дышать, о санчастях, о смертях от холода, голода, изнеможения, от собственной руки, от рук солагерников, о кражах, изнасилованиях и людоедстве. Мы получаем портреты следователей, охраны, уголовников, врачей и солагерников. Несмотря на «неправдоподобность» описанного и вопрос, которым Гинзбург и сама задавалась впоследствии («Неужели такое мыслимо? Неужели это все всерьез?»), такое прочтение не оставляет сомнений в искренности отчетов. Кроме того, доказательная сила вытекает еще и из совпадения данных в разных текстах, авторы которых не могли ссылаться друг на друга.

Это совпадение обусловлено неизменностью тематики, не зависящей от разного субъективного восприятия лагерной действительности и разной формы, придаваемой этому опыту. При всех стилистических различиях сравнительное чтение лагерных текстов обнаруживает почти идентичные, как бы подчиненные одним и тем же формулам описания и оценки процессов и событий, – что позволяет говорить о «лагерной топике». Выясняется, что одинаковый опыт приводит к почти одинаковому способу письма об общей для всех реальности лагеря: о хлебной пайке, качестве ежедневной баланды, гигиенической обстановке, вшах и клопах, об обладании (или о необладании) посудой, ватником, парой валенок, о выполнении или невозможности выполнения трудовой нормы, поведении охраны, об угрозе со стороны уголовников. При сопоставительном чтении свидетельство как бы (дополнительно) верифицируется этой своего рода коллективной топикой, которая связывает тексты о ГУЛАГе не только между собой, но и с текстами о холокосте[408]. Она не только составляет квинтэссенцию лагерной действительности, чья реальная основа не может вызывать правомерных сомнений, но и позволяет нам, которых это не затронуло, попытаться реконструировать историю лагерей. Пострадавшие же, напротив, упорно сетуют на то, что в полной мере их опыт не передают ни воспоминания, ни письменные тексты. Солженицын подчеркивает это следующим «вердиктом»: «Оттого: все, кто глубже черпанул, полнее изведал, – те в могиле уже, не расскажут. Главного об этих лагерях уже никто никогда не расскажет» (СА II 6). Одним из первых примеров твердой готовности свидетельствовать служат «Записки „вредителя“. Побег из Гулага» бежавшего с Соловков Владимира Чернавина. Там сказано: «Судьба помогла мне бежать, и она накладывает на меня долг говорить от лица тех, кто погиб молча». И в части I под названием «Время террора»: «Я говорю о себе только потому, что другие говорить не могут: молча должны они умирать от пули чекиста, идти в ссылку без надежды вернуться и так же молча умирать». Это дважды упомянутое молчание Чернавин провозглашает мотивом своего письма, тем самым предвосхищая более поздних авторов, однако сильнее, чем последователи, подчеркивая молчание в смерти или смерть в молчании; трудно сказать, насколько сознательно он избрал эту конструкцию («молча умирать»).

Правомочна ли эта роль свидетелей, то есть вправе ли пишущие выступать настоящими свидетелями, становится философским вопросом, если принять во внимание тревожащее возражение Примо Леви, что лишь «канувшие», i sommersi, суть настоящие свидетели, то есть те, кто познал бездну, достиг дна и не выбрался, чтобы поведать об этом:

Повторяю, не мы, оставшиеся в живых, настоящие свидетели. К этому неудобному выводу я пришел постепенно, читая воспоминания других и перечитывая свои собственные, от которых меня отделяют годы. Мы, выжившие, составляем меньшинство, совсем ничтожную часть. Мы – это те, кто благодаря привилегированному положению, умению приспосабливаться или везению не достиг дна. Потому что те, кто достиг, кто увидел Медузу Горгону, уже не вернулись, чтобы рассказать, или вернулись немыми <…> (Л III 68).

К этому выводу о том, что свидетельская роль подобает лишь погибшим, Леви приходит, перечитывая собственные тексты и тексты других выживших, i salvati. Тем самым он задним числом отрекается от свидетельского аспекта своих лагерных текстов, которые мы – вопреки ему – прочли как свидетельства.

Перифразируя и заостряя мысль Леви, согласно которой об опыте подлинной безвозвратной гибели невозможно свидетельствовать, Джорджо Агамбен превращает ее в теорию «не-свидетельствуемости», в центре которой находится язык:

Свидетель свидетельствует обычно во имя правды и справедливости <…>. Но здесь свидетельство, в сущности, равняется тому, что в нем отсутствует; содержит в своей сердцевине не-свидетельствуемое, которое лишает выживших авторитета. «Подлинные» свидетели – это те, кто не свидетельствовал и никогда не смог бы этого сделать. Это те, кто «достиг дна», мусульмане, канувшие. Выжившие, в качестве псевдосвидетелей, говорят вместо них, по доверенности: свидетельствуют об отсутствующем свидетельстве[409].

Агамбен отвергает понятие доверенности, а «[э]то означает, что свидетельство является встречей двух невозможностей свидетельствовать, что язык, чтобы свидетельствовать, должен уступить место не-языку, показать невозможность свидетельствовать»[410]. Иными словами, сам язык принуждается к свидетельству и терпит крах. Значит ли это, что нелегитимной самоавторизации пишущих соответствует сомнительная аутентичность их текстов? Сами пишущие не допускают никаких сомнений в собственном авторитете свидетелей и аутентичности своих отчетов. Даже сомнения Леви по поводу свидетельства амбивалентны. Ведь он допускает ходатайство и полномочия выжившего «свидетеля», когда «по доверенности» свидетельствует о лагерном ребенке Хурбинеке. Свой маленький рассказ об этом полупарализованном ребенке, который не умеет говорить, но вдруг произносит некое непонятное слово (возможно, собственное имя) и умирает после освобождения лагеря, он оформляет как свидетельство: «Хурбинек умер в первых числах марта 1945 года, умер на свободе, но не обретя свободы. От него не осталось ничего, здесь он свидетельствует моими словами» (Л II 28). Леви наделяет себя полномочиями медиума, он становится рупором безгласного ребенка, «избавляя» его от безъязычия. По-видимому, Леви единственный из выживших, кто задокументировал жизнь и смерть этого ребенка, оставил после него след. В другом месте речь опять-таки о доверенности и ходатайстве:

Канувшие, даже если бы у них были бумага и ручка, все равно не оставили бы свидетельств, потому что их смерть началась задолго до того, как они умерли. За недели, месяцы до того, как потухнуть окончательно, они уже потеряли способность замечать, вспоминать, сравнивать, формулировать. Мы говорим за них, вместо них (Л III 69).

Не будучи настоящим свидетелем, тем не менее говорить как свидетель – в этом двойственность позиции Леви. Помимо прочего это еще и рекомендация по чтению тех текстов, которые он с более поздней своей точки зрения отказывается считать свидетельствами; мы можем читать их как свидетельства репрезентативные, замещающие.

Настойчивое внимание Шаламова к пострадавшему телу с клеймом перенесенных мук, которое само говорит и свидетельствует, – необычный вклад в проблематику свидетельства. Даже когда человек может описать чужую гибель, он все равно ограничен собственной точкой зрения, внутренней перспективы для выжившего пишущего не бывает – таков вывод из тезисов Леви и Агамбена. Иными словами, внутренняя перспектива гибели – чистое присутствие, внешняя же перспектива – воспоминание. Однако у Шаламова описание телесного опыта предполагает и внутреннюю перспективу. Он, Шаламов, пострадал телесно, как тело свидетельствует он о пережитой близости смерти. Именно его плоть и «воплощает» грозящую гибель. Его свидетельство – не по доверенности, оно непосредственно. Или: «Тело сохраняет, оно документ»[411].

Живые – те, кого это не затронуло, кто не был там и мог бы спросить о поведении выживших. Например, воочию вообразив описанную Боровским в рассказе «У нас в Аушвице…» сцену с увозимыми на грузовиках голыми женщинами, которые громко зовут на помощь: «Нас везут в „газ“!» – в то время как мужчины, мимо которых их везут, остаются совершенно безучастными. Тадеуш Боровский пишет не о свидетельстве, а о необходимости «дать отчет». «Ведь возможно, что об этом лагере, об этом времени обманов, мы еще должны будем дать отчет живым и встать на защиту погибших», – эти слова равносильны призыву свидетельствовать. Вместо не-свидетельствуемости гибели, о которой говорит Леви, Боровскому важен наблюдаемый факт гибели других людей, о которых необходимо рассказать потомкам. Права мертвых надо защищать: «Потому что живые всегда правы перед мертвыми», – говорится далее[412].

К потомкам обращено и коллективное писательство обитателей Варшавского гетто: они делали записи, сознавая близость конца. Для них передать знание живым значило исполнить непреложную заповедь свидетельства. Эту свидетельскую деятельность, которая, по мнению Леоцяка, заняла место коллективной памяти, документирует архив Рингельблюма. Заповедь свидетельствовать соблюдается путем неустанного письма. Последовал этой заповеди и Симха Гутерман. Его записки, увидевшие свет в Германии в 1993 году под названием «Спасенная книга» (Das gerettete Buch), были найдены в Радоме в 1978 году под лестничной ступенью, где тридцать лет пролежали в бутылке. События в гетто Плоцка с 1939 года до его ликвидации в 1941‑м и страдания изгнанных Симха Гутерман описал на идише, крошечными буквами на узких полосках бумаги, смотал их в маленькие свитки, рассовал по бутылкам и спрятал в тайниках. Своему маленькому сыну он рассказал, где их найти. Позднейшая находка в одном из этих мест, обнаружение свитков, расшифровка микрограмм, перевод с идиша на иврит и французский (а теперь и на немецкий) составляют (захватывающую) историю о том, как эти письма в бутылках уцелели и как их восприняли. Спустя десятилетия она требует, чтобы о случившемся в Плоцке узнали. Раньше не было известно, что СС получили контроль над гетто уже в 1939 году и ответственны за совершенные там преступления. Гутерман – свидетель, послания в бутылках – его свидетельство. В предисловии к запискам Гутермана Николь Лапьер говорит о «культе свидетельства», породившем практику спрятанных свидетельств, предназначенных для потомков тайных записок, которые прятали в стенных щелях, в земле, в различных емкостях[413].

Гутерман вносит вклад в традицию, которая, хотя и пишется для живых, касается лишь мертвых. Не только в его случае, но и в процитированных выше изъявлениях готовности к свидетельствованию последнее предстает неким траурным действом. Гутерман был убит в первый день восстания в Варшавском гетто.

Вопросы возможности и невозможности свидетельства отступают на второй план перед лицом существующих отчетов, которые среди прочего сообщают о том, что пишущие не только чувствовали себя морально обязанными высказаться, но и испытывали в этом настоящую эмоциональную потребность. Гинзбург пишет о многочасовом ночном рассказе сыну – после шестнадцатилетней разлуки – о своей жизни в лагере: первая попытка такого разговора. Леви вспоминает, что после освобождения сразу же начал рассказывать об Освенциме посторонним людям, проверяя их реакцию. Это желание рассказать обо всем он изображает как прямо-таки одержимость. Охваченный страхом никогда не избавиться от пережитого Боровский пишет:

Боюсь, однако, что этот комплекс никогда нас не оставит. Не знаю, выживем ли мы, но хотел бы, чтобы мы когда-нибудь сумели называть вещи их настоящими именами, как делают смелые люди[414].

Имеет ли письменное изложение лагерного опыта как творческий акт терапевтическую функцию – или скорее катарсическую от осознания исполненного долга? Самоубийства вскоре после записывания лагерного опыта или несколько лет спустя, случаи тяжелой депрессии несмотря на сброшенное путем письма бремя заставляют усомниться в универсальном характере такой терапевтичности.

Восприятие письменных материалов вызывает иные реакции, чем разглядывание изображений материальных, зримых находок: лопаты, кирки, колеса тачек, жестяные миски, фрагменты одежды, остатки валенок передают ощущение некоего присутствия, о котором они свидетельствуют. В московском Музее истории ГУЛАГа и в других музеях, построенных на месте бывших лагерей, собраны и выставлены с комментариями и указанием дат извлеченные из-под земли на месте ныне сгнивших, пришедших в упадок барачных поселений находки, часть из которых воспроизводится в каталогах по ГУЛАГу. Благодаря Виртуальному музею Гулага интернет-пользователи могут увидеть известные на данный момент находки во всей полноте. Помимо рабочих инструментов и одежды в этих собраниях представлено множество объектов, созданных арестантами во время перерывов в работе, из подручных материалов. Очевиден художественный характер этих предметов: рисунков, ярких декоративных элементов на ткани и дереве, металлических изделий[415]. Каждый такой запечатленный экспонат, шокирующий и вместе с тем завораживающий, на фоне лагерных отчетов становится чем-то значимым, вызывая искушение воссоздать историю, в которой он сыграл свою роль. Среди экспонатов, которые можно осмотреть в Виртуальном музее ГУЛАГа, также есть документы, рассказывающие о судьбах жертв лагеря. Сделанные от руки записи сообщают их имена, место и год рождения, дату вынесения приговора. Как и фотографии групп заключенных, лагерной жизни, рабочих процессов, лагерных построек, они являют собой свидетельства, чья подлинность несомненна.

Впечатление, оставляемое виртуальными репродукциями этих свидетельств, в определенном смысле уступает эффекту от созданного Томашем Кизны фотоальбома «ГУЛАГ» с подзаголовком-перечислением «Соловки. Беломорканал. Вайгач. Театр в ГУЛАГе. Колыма. Воркута. Мертвая дорога». Эти крупноформатные, технически совершенные репродукции фотографий принудительных работ, бараков с людьми на нарах, арестованных, больных в санчасти, групп заключенных в актерских позах заменяют отчуждение и отчужденность виртуальных изображений некоей квази-непосредственностью, возможной при перелистывании страниц фотоальбома. Крупные планы или увеличенные фрагменты дают представление о невероятной площади лагерных комплексов, на которой раскинулось множество построек: бараки, административные здания, санчасти, карцеры, сторожевые вышки. Мы видим людей с тачками, кайлами, лопатами в рудниках, на строительстве каналов, среди вечной мерзлоты. Нас, читателей и зрителей, эти тексты и изображения принуждают к тому неподлинному, вторичному свидетельствованию, которое в риторике именуется фиктивным[416]. Готовые и чувствующие себя обязанными свидетельствовать никогда не принимали и даже не обсуждали философию запрета изображений[417]. Свидетельство и запрет изображений исключают друг друга. В парадоксе выразимости невыразимого снимается соответствующий запрету изображения запрет говорить.

Как были восприняты эти свидетельства? Когда они нашли своих адресатов? Первые отчеты о лагерях на Соловках и строительстве Беломорско-Балтийского канала в середине 1920‑х годов, как уже сказано, не получили устойчивого внимания на Западе. Та же участь постигала публикации 1940‑х о Большом терроре и ГУЛАГе. Несмотря на доступность соответствующей информации из публикаций Бубер-Нойман, Кёстлера, Руссе и других, а также выигранные с опорой на показания осведомленных о ГУЛАГе свидетелей процессы против так называемых левых во Франции, в конечном счете сообщения эти отклика не получили.

Многие из первых текстов о холокосте были опубликованы в 1940–1950‑е годы, а переводы соответствующих отчетов, прежде всего французских и итальянских, в Германии выпускались с начала 1960‑х, что, как известно, положило начало морально-исторической дискуссии об этих текстах и их предмете. В России с момента появления лагерных текстов 1950–1960‑х годов решающую роль в их рецепции играл читательский андеграунд. Благодаря складывавшемуся в этот период институту самиздата[418], который занялся неофициальным распространением этих непечатаемых текстов (поначалу использовались примитивные технические средства тиражирования), такие произведения могли оказывать воздействие путем неофициальной циркуляции. Читатели этих машино- или рукописных списков стали первыми, кто смог оценить их свидетельский характер.

После доклада Хрущева Гинзбург рассчитывала на возможность опубликовать свои мемуары, тем более что повесть Солженицына «Один день Ивана Денисовича» была допущена к печати. Но этого не случилось. Зато они циркулировали и имели небывалое влияние в вышеупомянутом андеграунде. В 1967 году ее мемуары были изданы по-русски издательством «Мондадори» без ее участия – эта публикация в тамиздате, в свою очередь, повлияла на рецепцию в России. «Крутой маршрут», чьей первостепенной задачей не было «ходатайство» за томящихся в лагерях, был воспринят как первый разоблачительно-просветительский текст и приобрел функцию «референциального текста» для лагерных отчетов Солженицына, Волкова, Шаламова[419]. Солженицынский «Архипелаг ГУЛАГ» тоже распространялся в самиздате, причем обладание таким экземпляром грозило серьезными неприятностями. Но за границей о нем узнали. Появившиеся английские, немецкие, французские переводы сделали этот текст (поначалу) главным свидетельством о ГУЛАГе, из чего можно сделать вывод, что уже имевшиеся знания о публикациях 1930‑х годов и более позднего времени явно не породили традиции. Лишь теперь информация о репрессивной системе становится сенсацией.

Отчет Штайнера был опубликован в 1972 году с одобрения Тито (несмотря на происходившее на Голи-Отоке)[420] и стал бестселлером в Югославии; в 1976 году книга вышла в Германии, последовали переводы во Франции и в США. (Если Штайнера не трогали и прославляли как некоего героя, то ссылавшийся на его труд Данило Киш подвергся перекрестному огню политически мотивированной критики, которая в итоге вынудила его эмигрировать во Францию.) Иная судьба у записок Марголина: в русском подлиннике этот текст, написанный в Израиле в 1946–1947 годах вскоре после освобождения автора из лагеря, задолго до солженицынского «Архипелага ГУЛАГ», а по точности и охвату анализа лагерной системы предвосхищающий многие аспекты «Архипелага», до сих пор не опубликован в России полностью. На смену частичным переводам 1940‑х годов на французский и английский языки пришел лишь французский перевод Любы Юргенсон, сделанный с несокращенного русского подлинника; в 2013 году увидел свет немецкий перевод с него же. В Израиле 1940‑х годов публиковать этот отчет были не готовы по политическим причинам. Таким образом, в ту острую фазу, которую имел в виду Марголин, свидетельское послание этого текста вообще не достигло цели. Сегодня его можно читать как свидетельство, переданное с запозданием. Не смог потрясти мир в тот решающий период и «Иной мир» Герлинг-Грудзинского, которому должный прием был оказан лишь в посткоммунистической Польше.

Очевидно, что существовало два варианта распространения свидетельств: публичный и тайный. Но был и этот случай тщетного свидетельства.

20. Степени аутентичности? – Александр Солженицын, Лев Мищенко и Светлана Иванова, Иван Чистяков [421] (повесть, переписка, дневник)

Перед многими читателями (включая рецензентов) лагерных текстов встает вопрос об их аутентичности в смысле интенсивности и убедительности. На этот вопрос отвечают по-разному в зависимости от того, что оценивается с этой точки зрения: рассказы/повести, автобиографии или «непосредственно» повествующие о лагерной жизни жанры наподобие писем или дневников. Автобиографии уже рассматривались и обильно цитировались; аутентичность художественного повествования можно проследить на примере «Одного дня Ивана Денисовича» Солженицына; примерами же второй сферы послужат хранящаяся в «Мемориале» переписка заключенного сталинских времен с живущей на свободе подругой и дневник представителя противоположной стороны – надзирателя.

«Один день Ивана Денисовича»

Подобно роману Кёстлера, повесть Солженицына – текст художественный, притом тоже «с ключом», однако написанный реальным свидетелем и жертвой. Эту компактную повесть, вместившую в себя лагерный опыт, Солженицын создал после освобождения из лагеря. Александру Твардовскому в предисловии к нашумевшей публикации этого текста, первоначально распространявшегося в самиздате под псевдонимом «А. Рязанский», в 1962 году в журнале «Новый мир» (Твардовский был главным редактором) удается совместить акцент на формальных особенностях этого текста, который на фоне вездесущего, так сказать, соцреализма выделяется как маленький шедевр писательского мастерства, с политическим высказыванием и выбить оружие из рук у литературного истеблишмента (смягчая и вместе с тем подчеркивая стилистику повести). Тот факт, что он настаивает на необходимости помнить историю и, соответственно, акцентирует свидетельский характер текста, делает это предисловие своего рода воззванием. Это уравновешивается вниманием Твардовского к художественной природе литературного дебюта Солженицына. Тем самым затрагивается и поэтологическая проблематика текстов, имеющих характер свидетельств и вместе с тем являющихся художественными произведениями. Твардовский говорит все, что необходимо сказать, – и одновременно не говорит. Он ведет речь о «болезненных явлени[ях] в нашем развитии, связанных с периодом развенчанного и отвергнутого нашей партией культа личности»[422]. Выражений наподобие «исправительно-трудовой лагерь» или «принудительный труд» он избегает, говоря, однако, о «люд[ях], обрисованных здесь в трагическом качестве „зеков“», которых Солженицын, по его словам, изобразил с «необычайной живостью и верностью правде». Впрочем, выражается он и прямее:

Это произведение художественное, и в силу художественного освещения данного жизненного материала оно является свидетельством особой ценности, документом искусства, возможность которого на этом «специфическом материале» до сих пор представлялась маловероятной.

Обходясь без «нарочитого нагнетания ужасных фактов жестокости и произвола», Солженицын выражает отнюдь не «чувств[о] безнадежной угнетенности». Описываемое им «как бы освобождает душу от невысказанности того, что должно было быть высказано». Пожалуй, в Советском Союзе Твардовский первый, кто с такой отчетливостью указал на этот оксюморон высказанного невыразимого, одновременно подчеркнув и позитивный, чуть ли не примирительный, жизнеутверждающий тон этого текста.

При помощи стилизованной перспективы наивного, однако чрезвычайно внимательного и находчивого героя (перед нами, без сомнения, удачный пример влияния сказа[423] на повествование или, вернее, легитимированного сказовой техникой отклонения от стандартизированного языка официальной литературы) Солженицын убедительно показывает лагерную повседневность. Повествовательная перспектива возникает между аукториальной и несобственно-прямой речью: мы узнаем о голоде, холоде, карцере, санчасти, о структурах системы, об определяющих лагерное общежитие иерархиях, о бараках, нарах, уборных и особенно о выходах на принудительные работы. Поражают своей интенсивностью описания поглощения баланды, хлеба, втягивания сигаретного дыма; миска вылизывается, хлебные крошки подбираются. Сцены поднесения ко рту хлеба, подчас свежего, душистого, получаются прямо-таки гедонистическими. Манера Ивана Денисовича есть хлеб граничит с комизмом.

Как и в других сценах, Солженицын использует здесь прием наглядного показа, визуализации. Таково прежде всего изображение работ по возведению стены будущей ТЭЦ. Несколько заключенных строят эту стену вопреки всем превратностям (отсутствию рабочего материала и инструмента, помехам со стороны тупоумных надзирателей, немеющим от холода конечностям). Занятые созидательным трудом бывший крестьянин, а ныне каменщик Иван Денисович и другие лагерники наблюдают за продвижением работы и прямо-таки огорчаются, что дело не удалось завершить в этот конкретный день. Эту выраженную в некоторых текстах радость труда, удовлетворение от успешно выполненной работы Тодоров интерпретировал как подтверждение неутраченного достоинства, сравнивая это с другими примерами сохранения достоинства личности. Этот моральный смысл присутствует и в тексте Солженицына. Солидарность и проявления дружбы или самоуничижения Солженицын показывает глазами своего героя. Кроме того, сказовая техника несобственно-прямой речи, в которой рассказчик перенимает точку зрения героя и, соответственно, его язык, позволяет обозначить и его происхождение (деревенская среда, преследование кулаков, развал сельского хозяйства, приведший к тому, что теперь крестьяне красят ковры по трафаретам). Еще одна грань Советской России раскрывается в письме-отчете оставшейся в деревне с детьми жены героя, тоже выдержанном в сказовом ключе. Сказ позволяет как бы между прочим назвать причину осуждения Ивана Денисовича: побывавший в немецком плену (то есть вернувшийся живым), он обвиняется в шпионаже в пользу Германии, приговаривается к принудительному труду и делает признание, которого от него ждут:

Считается по делу, что Шухов за измену родине сел. И показания он дал, что таки да, он сдался в плен, желая изменить родине, а вернулся из плена потому, что выполнял задание немецкой разведки. Какое ж задание – ни Шухов сам не мог придумать, ни следователь. Так и оставили просто – задание (СД 18).

Читается это как едва ли не юмореска, выражающая параноидальную идею, будто вернувшиеся военнопленные представляют реальную угрозу.

Солженицын создал автобиографический отчет в обличье сказа, предвосхитив в своем тексте все (вышеупомянутые) топосы, прежде всего топос гротескного обвинения, с которого нередко начинаются лагерные повествования. Двойная функция этого текста как фактографического отчета и повести, обыгрывающей формальные приемы автобиографического повествования: выбор одного дня, вмещающего всю специфику описываемой лагерной жизни; избрание повествовательной перспективы; вплетаемый в речь рассказчика сказ; сюжетосложение с пуантой в виде возведения стены, – вот что делает этот новаторский текст уникальным.

Однако именно его (подразумеваемый) свидетельский – аутентичный – характер способствовал тому, что после публикации повести многие товарищи по несчастью начали поверять Солженицыну свои истории, впоследствии собранные им в многотомном труде «Архипелаг ГУЛАГ». Эти истории анонимных рассказчиков, изложенные его языком, повествуют о судьбах пострадавших людей, в каждой из которых запечатлен общий опыт истребления, принуждения, унижения и смерти. В дискуссии о воздействии «Архипелага» неотступно возникает эпитет «аутентичный».

Лев Мищенко и Светлана Иванова

«Аутентичность» бывает, очевидно, и более высокой. В рецензиях на книгу Орландо Файджеса Just Send Me Word[424], представляющую собой результат обработки приблизительно 2000 писем, которыми обменялись один заключенный и его будущая жена, говорится о «большей аутентичности» по сравнению с солженицынским «Архипелагом ГУЛАГ». Действительно ли у аутентичности есть степени? Опубликованные в Just Send Me Word письма взяты из архива «Мемориала». История возникновения этих текстов, имена авторов (Лев Мищенко и Светлана Иванова), их история известны и верифицируемы. Реконструируя происходившее в ГУЛАГе, что необходимо ему для помещения этого эпистолярного романа в контекст, Файджес помимо современных исторических сведений опирается на детали, которые как раз содержатся в этих письмах из лагеря и в лагерь. Он обстоятельно цитирует, комментирует, резюмирует эти послания, при помощи исследованных биографий корреспондентов соотнося их с контекстом жизни и страданий, которым благодаря выживанию заключенного, а также верности и мужеству его подруги суждено было завершиться хеппи-эндом.

Эта насчитывающая около 2000 единиц переписка, хранящаяся в коробках и находящаяся в ведении «Мемориала», представляет собой исключительный документальный материал, свидетельствующий о жизни двух советских людей: заключенного Печорлага и живущей под угрозой доносов, вынужденной справляться с повседневностью сталинских времен сотрудницы НИИ шинной промышленности. На некоторых фотографиях, сделанных уже после освобождения, бывший заключенный предстает в роли отца, который, сияя, высоко поднимает одного из своих детей. Фотографии Льва-студента и его подруги Светланы (оба учились на физфаке МГУ, Лев на предпоследнем курсе поступил лаборантом в Физический институт Академии наук, в лабораторию атомного ядра и космических лучей) запечатлели обоих участников переписки. И сама корреспонденция, которая помимо сообщений о тех или иных жизненных обстоятельствах прежде всего раскрывает отношения между разлученными влюбленными, и фотографический материал обладают несомненным эмоциональным воздействием. Отсюда, пожалуй, и впечатление большей аутентичности, которая одновременно как бы перевешивает сведения, сообщаемые Солженицыным в «Архипелаге ГУЛАГ», и затмевает шокирующий характер отдельных пересказываемых лагерных судеб. Сенсационность этого представленного публике материала безусловна, ведь он предлагает совсем другой взгляд на происходившее в ГУЛАГе, чем автобиографии, хроники или автобиографические романы. Четко расставляет акценты подзаголовок английского издания Just Send Me Word: A True Story of Love and Survival in Gulag («Подлинная история любви и выживания в ГУЛАГе»). Текст на клапане суперобложки гласит: «Книга, которая изумит читателей <…> Это мощное повествование выдающегося историка войдет не только в историю, но и в литературу»[425]. Литературность этого впечатляющего, даже трогательного документа работает на поддерживаемое Файджесом напряжение между фактом и артефактом. Выступая издателем этих писем, он соединяет их со своим комментарием так, что кажется, будто он автор всего текста: возникает «роман» в письмах. Его способ работы с материалом – не остранение, не гиперболизация и не гротескизация, но такой повествовательный режим, который помещает избранные цитаты из писем в атмосферу «Подлинной истории любви и выживания». То есть этим подзаголовком Файджес задает рецептивную рамку. Повествовательность обеспечивается не текстами, а реконструированными Файджесом биографиями корреспондентов.

Несомненно, задокументированный этими письмами случай отношений между арестантом и человеком «с воли» – редкость; супруги нередко разводились, а между двумя разделяющими одну участь заключенными иногда завязывались любовные романы (Евгения Гинзбург и Антон Вальтер, Ванда Бронская-Пампух и ее вымышленный/реальный возлюбленный). Зато участников этой переписки можно сравнить с Карлом Штайнером и его русской женой, которая на момент его ареста находилась на позднем сроке беременности и ждала его все эти 7000 дней, с тем отличием, что их разлука не преодолевалась эпистолярным контактом такой интенсивности и регулярности, как в случае Льва и Светланы.

Хотя исходящее от самого Файджеса повествование и отобранные им письма дополняют друг друга, принадлежат они все-таки к разным жанрам. Стилистический анализ представленных писем обнаруживает их зависимость от эпистолярных образцов из русской литературы, вместе с тем подтверждая, что подобные образцы требовались, более того – составляли тот необходимый фонд, к которому обращались те, кто взялся за перо вынужденно; знакомые формы позволяют им объясняться друг с другом, ведь образование у них одинаковое. Особую черту этих писем составляет неоднократная тематизация их написания, получения и отправки, роли посредников, «нелегальной» почты, момента времени. Примером поэтики эпистолярного может послужить эпизод, когда после долгой разлуки Лев вдруг узнает почерк подруги, различая эти обращенные к нему письменные знаки в кипе писем, адресованных другим заключенным. Наблюдаются также признаки развития письменного стиля и стилистических различий между манерами корреспондентов. «Подлинность» чувств, которыми они обмениваются, не вызывает у читателя никаких сомнений: опубликованные письма красноречиво охватывают период растущего сближения разлученных. Правда, о гулаговской повседневности мы, что отмечено и в упомянутой рецензии, не узнаем почти ничего нового по сравнению с текстами, изданными в 1960–1970‑е годы; подтверждается топика известных текстов. Из разбросанных по письмам намеков можно, впрочем, заключить, что в Печорлаге, где отбывал заключение Лев, лагерные нормы трактовались относительно вольно, а взяточничество или благожелательное равнодушие по части соблюдения правил могли приводить к небольшим послаблениям, делая границу между «зоной» и внешним миром проницаемой. На Колыме и в Норильске едва ли нашлись бы аналогичные «условия». Как и во многих других лагерных историях, главную роль в судьбе Льва сыграли, по-видимому, обстоятельства, не позволившие ему «достичь дна». Вдвойне интересно сообщение Льва о его квазиинженерной деятельности (естественной с учетом его профессии): во-первых, оно позволяет заглянуть в лагерную систему, для обслуживания которой требовались специалисты; во-вторых, означает тот самый счастливый случай, который Примо Леви (наряду с ловкостью в ущерб другим и забвением долга) называет среди причин, которые позволяли выжить; к придуркам в солженицынском смысле причислить его нельзя.

Как интерпретатор, принадлежащий к более позднему поколению, Файджес в Just Send Me Word присваивает перспективу корреспондентов и присоединяет к их голосам свой собственный. На мой взгляд, пропорция цитируемых выдержек из писем и биографического повествования в этом сдержанном жанровом гибриде и составляет пере- и обработку Файджесом этого исключительного материала, которую можно трактовать как «нарративное обрамление» аутентичного.

«Дневник» Ивана Чистякова

Этот обнаруженный всего несколько лет назад дневник вохровца, в 1935–1937 годах работавшего на одной из строек Байкало-Амурской магистрали, показывает происходившее в БАМлаге[426] глазами участника из числа «командиров». Автор дневника Иван Чистяков был отправлен нести службу в один из лагерей, возникших вдоль протяженного участка строящихся вторых путей трассы, в качестве командира взвода вооруженной охраны. Щербакова рассказывает о «призыв[е] во внутренние войска» для надзора за «путеармейц[ами]» в период, когда стартовали масштабные проекты по приказу Сталина, а нехватка кадров, включая надзирающий персонал, диктовала служебные обязанности подобного рода. Для осуществления этого руководимого ОГПУ-НКВД проекта использовался только принудительный труд. Сюда были переброшены подневольные рабочие со стройки Беломорско-Балтийского канала – первого крупного проекта такого рода. Щербакова называет «строительство БАМа (сложнейшей многокилометровой железнодорожной структуры)» одним из «амбициозных гулаговских проектов», осуществить который предстояло при помощи лопаты, тачки, кайла и пилы[427].

Солженицын посетовал однажды, что в мемуарах, автобиографиях и лагерных записках не учитывается сторона охраны, надзирателей. Здесь же представитель этой другой стороны высказывается сам, впервые ясно давая понять то, что и так можно было предполагать: не только для заключенных, но и для некоторых охранников служба эта была не просто полна всяческих лишений, но и поистине мучительна. Это несомненно в случае Ивана Чистякова, который изо дня в день надеется на то, что его положение изменится в результате увольнения со службы, но вместе с тем опасается, что вследствие какого-нибудь промаха и сам будет арестован, то есть предстанет перед судом, тем более что в случае подобного «проступка» он как исключенный из партии (из‑за непринадлежности к рабочему классу) едва ли сможет рассчитывать на снисхождение. В своих записках Чистяков не делает различия между политическими и уголовниками, упоминает вновь прибывающих беспризорников и отмечает их частые (по-видимому, успешные) побеги, ответственность за которые возлагают на него. Очевидно, работа на длинной трассе не допускала тотального контроля, часто упоминается об отсутствии конвоя. Куда в этой крайне неприветливой местности могли податься беглецы – неясно. Из карательных мер Чистяков упоминает расстрелы, чью бесполезность подчеркивает с долей негодования. Без особого сочувствия отмечает он следующий случай:

Пошли мы в розыск по тайге, то тут, то там труп, кто убил? Когда убили, ничего неизвестно, что за люди? Разозлишься, ну и шлепнешь. Пусть валяется. Найдут – найдут, не найдут – душа из него вон. Вот примерчик:

– Пошел Бутаев в тайгу, приходит, ведет одного. Одного поймал, другого застрелил. А застреленный в грудь на вылет сам пришел за 35 км. Мы за ним не поехали, конечно, двенадцать дней гнил (ЧИ 236).

Чистяков не раз упоминает, что бить и стрелять запрещено. О последнем он открыто сожалеет, поскольку вина за побеги и нарушения режима возлагается на него. Однажды он сам, вооруженный до зубов, отправляется на участок железнодорожных путей, чтобы помешать массовому побегу приговоренных к принудительным работам. Воспользовался ли он оружием – не сообщается. Будучи вохровцем, чекистом он не был. День за днем он описывает холод, затем жару, нехватку жилого пространства (ему не удается получить пригодную для житья комнату), вынужденный отказ от всякой гигиены (посещение бани предусмотрено раз в пару недель), отсутствие чего бы то ни было, что напоминало бы об оставленном московском мире с его культурой. Упоминается театр, уровень которого плачевен, кино, где показы невозможны из‑за технических проблем. Нередко описания конкретных реалий дополняются более «высоким» образным впечатлением, что придает многим из его записей стилистическое своеобразие, конкурирующее с телеграфным стилем в других местах:

9 [декабря]. Ночью 42°. Но тихо-тихо. Воздух стеклянно звонкий. Сухо хрустнул выстрел. Кажется, расколется воздух как стакан, развалится, рассыплется вдребезги. Земля дала трещины, местами шириной с ладонь. Холодно так, что даже рельсы и те лопаются. Сухой треск – такой, который сравнить не с чем (ЧИ 82–83).

Заметки в телеграфном стиле, подчас не позволяющие распознать контекст и придающие сокращенным намекам на какие-либо обстоятельства и их виновников видимость бессвязности, как раз ввиду своей сжатости рождают впечатляющие образы. В обязанности Чистякова также входило обучение охранников и, по-видимому, заключенных. Имеется ли в виду воспитательная работа с учетом исправительного характера лагеря, политинформация или общеобразовательная подготовка – ясно не говорится. Из следующего замечания можно заключить, что одной из функций чистяковских лекций было перевоспитание, то есть он участвовал в программе перековки, которая действовала и на БАМе. Он выражает досаду: «Какой черт я буду перевоспитывать этих коблов, тратить силу и здоровье, трепать нервы, когда они не понимают человеческой речи» (ЧИ 169). 1–2 октября он подводит итог этой своей деятельности:

Провел пятнадцать бесед на разные темы: о метро, о положении на Западе и Востоке, речи Ворошилова и Гитлера, сотворение Земли, сотворение человека, образование сопок и гор. Стрелки и жены довольны.

Только жена Кравец на приглашение отвечает:

– Я дура, мне учиться нечего, пускай там умные учатся.

Общая усталость, утомленность умственная, появляется забывчивость – притупление памяти (ЧИ 296).

Нередко Чистякову приходится преодолевать пешком значительные расстояния (в лютый мороз и по весенней распутице), чтобы проверить отдельные участки стройки или размещенные в определенных пунктах рабочие группы, именуемые фалангами (термин введен Нафталием Френкелем)[428]. Выход на работу одной такой фаланги он описывает в записи от 15 декабря:

Протяжный гудок бамовского паровоза. Стоп. Остановился странного вида поезд. Товарные вагоны обшиты вторым рядом досок, в люках стекла, на крыше труба, дымит, что твой паровоз. На тормозах чего только нет. Колеса походной кухни, кипятильные бочки, кипы сена, брезент, ведра и котлы. По вагонам человеческие голоса, лошадиное ржание, хрюканье свиней и коровье мычание. Люди в бушлатах в полушубках, люди в валенках и абиссинках, все мужчины на вид, но много женских голосов. В чем же дело?

Вот в чем – все женщины, одеты по-мужски. <…>

Группа стоит и курит, группа о чем-то спорит. Один убедительно что-то доказывает, размахивая руками, ежеминутно поправляя сбивающуюся шапку. Смачно сплевывают в сторону, кряхтят и покашливают. Три человека уходят вдоль линии, что-то разглядывают, топают по земле ногой, показывают то на насыпь, то на рельсы старого пути. Показывают шестом далеко и кругом. Люди провожают глазами руку, поворачиваются, что-то соображают, записывают.

Так начинает свою жизнь ф-га (ЧИ 88–89).

Выполнял ли Чистяков некую техническую функцию или, скорее, должен был контролировать моральный дух заключенных – опять-таки неясно. Но спрашивают с него за многое:

Встретившийся уполномоченный радует:

– Шпалы Уссурийки брали? Жгли?

Мы-то знаем, жгли или нет. Только я-то в каком положении: если дров не будет, то люди и холодные, и голодные работать не пойдут – я виноват <…> (ЧИ 63).

Его отношение к самой стройке и сопутствующим обстоятельствам неоднозначно. С одной стороны, временами он говорит о долге и о целях социализма, с другой – желает всему предприятию провалиться к черту. То его окрыляет достигнутое, то ужасает провал. С одной стороны, он рвется прочь – и мотив самоубийства как побега звучит в этих записях все чаще, поскольку автор дневника не в силах вынести тоски и жестоких лишений; с другой – как человек, причастный к происходящему, он с сожалением и досадой видит царящую на стройке железнодорожной системы халатность, бичует коррупцию, пагубную неорганизованность, отсутствие необходимых стройматериалов, сжигание шпал, потому что в пятидесятиградусные морозы лагерь не снабжается дровами. Рисуемая им картина заставляет задаться вопросом, как дальнейшее строительство вообще оказалось возможным, и воспринимается как изображение условий советской жизни in nuce. Чувствуется, что разумно организованные строительные работы доставили бы этому направленному сюда человеку известное удовлетворение, – что опять-таки подтвердило бы тодоровский тезис о благотворности проделанного труда.

Несколько записей посвящены положению подневольных работников, их трудовой нагрузке, условиям их жизни: «Пошли по баракам. <…> Голые нары, везде щели, снег на спящих, дров нет…» (ЧИ 56–57). Он размышляет о своем обращении с заключенными, коря себя за то, что в гневе или с досады добавил некоторым «сроки», то есть продлил время их заключения. В его записках они предстают коллективом. Лично, по-видимому, он никого из них не выделял. Зато дежурные, старшие по званию и особенно начальники выступают в его заметках личностями; они называются по именам, причем видную роль играют их чины и сомнительная компетентность облеченных этими чинами. (Сокращенные обозначения званий и должностей поясняются в глоссарии немецкого издания.) Важное место в лексике этого дневника занимают аббревиатуры из лагерного жаргона, которые, однако, также составляют важную часть языка администрации: комдив, комотдел, комполит, комвзвод, начотряд, помком, помполит, ревтриб, политрук и т. д. Частотность употребления в дневнике позволяет рассматривать их как стилистическую черту. В характеристике поведения надзирателей выделяются два момента: постоянная брань (которая предстает преобладающим обиходным языком) и постоянное пьянство как рядовых вохровцев, так и многих высокопоставленных чинов. Чем дальше, тем больше дневник превращается в протокол неуставного поведения ответственных лиц, их интриг, грызни за привилегии, взаимных обвинений. Эти места читаются как своего рода сплетни, в распускании которых участвует и тот, кто их записывает. Кроме того, он упражняется в искусстве создания портретов сослуживцев, свидетельствующем о беспощадном к ним отвращении. Главным пунктом описания становится полное отупение сотоварищей, которое, как он опасается, грозит и ему:

2/IV. Но стрелки меня бесят. Как может существовать человек, когда не может пары слов сказать связанно. Единственно, что делают без ошибок, это ругаются. Вот Сонков. Верзила с низким лбом. Глядит глупо куда-то в пустоту. Нескладен до того, что кажется, не обезьяна ли это – орангутанг. Стоит в штабе в полушубке, руки в карманах (ЧИ 169).

И:

5/VII. «Убил» Пасенко, помполит дивизиона Бренч объяснил слово «агрегат» так: «Это начальник всех механиков-комбайнеров».

С таким определением групповоды уехали по отделениям, объясняя ересь бойцам (ЧИ 241).

31 октября он записывает (с прискорбием?):

Не записал, а на другой день не помнил ничего. Дни идут в бешеном темпе. Дни как спираль скручиваются, сокращая свой бег к концу жизни. Но наша спираль в БАМе ржавая, может оборваться в любой момент. Наша спираль корявая (ЧИ 54–55).

Дневник, который он называет «моя жизнь», который дает ему силы жить дальше, становится форумом для наблюдений за происходящим и его осмысления. Нередки случаи, когда дневник не справляется со своей задачей: «17 [декабря]: Разговоры и разговорчики, то едем на восток, то на Волго-Дон, то на Алдан. Нечем отметить день. Пустота, пустота, а не покой». Запись от 20 декабря: «Провал в памяти»; от 29 января: «Кажется, что кругом не живой нормальный мир».

Из дневника видно: Чистяков страдает от одиночества, невозможности с кем-то поговорить. Иногда он играет в шахматы с начальником отряда, нарочно позволяя тому выиграть; в нарушение правил мастерит бильярдный стол, иногда также играет в волейбол. Время от времени он позволяет себе взять своего рода тайм-аут, чтобы порисовать[429] и пофотографировать, что ему, правда, ставится в упрек, но до поры остается без последствий. Его тоска по Москве прямо-таки напоминает о чеховских «Трех сестрах» с их тоскливым возгласом: «В Москву, в Москву!». Он представляет себе прогулки по улицам, посещения кино и театров столицы, важным элементом которой является для него шум трамваев. «Но Москва отдельными моментами вспыхивает, взрывается в памяти» (ЧИ 296).

Неоднократно записывает он мысли о том, как подать рапорт об увольнении без риска быть арестованным за антисоветские настроения. Помимо настойчиво выражаемого стремления покинуть это место, в записках встречаются картины, представляющие собой как бы временное покидание бамовского мира. Таковы пейзажные зарисовки, которым в дневнике уделяется много места. Они поэтичны, носят спонтанный и вместе с тем проработанный характер, так что при чтении возникает вопрос, каким литературным опытом мог обладать писавший. Ирина Щербакова указывает, что «Мемориал» располагает еще одним текстом Чистякова, который содержит записи из времен до его призвания на службу на строительстве БАМа. Она подчеркивает, что тот более ранний текст содержит охотничьи и пейзажные зарисовки в духе Тургенева. Часто вставляемые в этот бамлаговский дневник описания природы тоже отсылают к соответствующей традиции, пусть иногда в нем и встречаются образы скорее экспрессионистского толка. Природа, которая, как и у Лихачева и в других приведенных примерах, завораживает своей внезапно открывающейся красотой, становится пространством отдохновения.

Апелляция в одной из таких зарисовок к воображаемой публике наводит на мысль, что дневник был для него способом не столько разобраться в себе, сколько обратиться к будущим читателям:

24 [ноября]. Знаете вы восход солнца в сопках?

Мрак пропадает сразу, как-то неожиданно смотришь в одну сторону, темно, повернулся, закрыл на мгновение глаза – и сразу день. Как будто свет подстерегал вас, ждал, когда вы откроете дверь, и он войдет, перламутрово-переливчатый. Солнца еще нет, а небо пылает не только на горизонте, а все. Небо горит, колеблется небо, как сцена театра под опытной рукой мастера, по ходу действия окрашивается во все цвета. Взрываются ракеты, стреляя лучами света из‑за вершины сопки. Тишина, торжественная тишина, такая, как будто сейчас произойдет священнодействие, как будто сейчас совершится что-то такое, что не случится без тишины. Тишина все нарастает, а небо достигает наибольшей красочности, апогея. Общий свет не прибавляется. И… сразу из‑за сопки выплыл огненный шар солнца, лучезарно теплый, а навстречу ему грянул птичий хор (ЧИ 72–73).

За этим восторженным описанием природы следует будничная дневниковая запись с подробностями лагерных ужасов:

День наступил. Начался день, а с ним все подлости. Одна из подлостей: на ф-ге драка, дерутся бабы. Бьют бывшую н-цу ф-ги и убивают. Мы бессильны помочь, нам на ф-ге применять оружие запрещено. <…> Все они 35-цы, но все же жалко человека. <…> Ну уж ладно, пускай з/к сами себя бьют, нам не пачкаться в ихней крови (ЧИ 73–74).

Пейзажные зарисовки как бы принадлежат иной реальности, отличной от бамовской. Изображая возвращение к лагерной действительности, автор отказывается от «поэтичности», возвышенности языка. Характерная для этих записей стилистическая полярность также отражает двойственность жизни Чистякова в лагере и даваемых им оценок.

Запись от 15 ноября полностью состоит из впечатлений от заката солнца, к которым присоединяются наблюдения, предполагающие возможность внешнего взгляда на его лагерное житье:

Ночь. За окном мрак. Только разве что зная ощущаешь 30‑метровую насыпь в 50 метрах. С грохотом, рассыпая снопы искр, проносится по мосту товарный поезд. Теплушка дымит маленькой трубой буржуйки. Едут призывники. Смотрят, наверное, на нас и думают: живут и здесь люди. Да, живет и здесь шалман – цыганский табор.

Годы впечатлений оставят свой след (ЧИ 64–65).

Несомненная удача – иметь возможность читать этот случайно обнаруженный текст, который попал в архив «Мемориала» и теперь опубликован Ириной Щербаковой, на фоне текстов жертв. Впрочем, едва ли можно назвать его текстом преступника. Чистяков не был чекистом, нести службу на стройке его отправили вопреки его воле: в этом он смысле он не типичный представитель стороны преступников. С точки зрения историка «Мемориала» Ирины Щербаковой дневник Чистякова – «одно из достоверных свидетельств, разоблачающих порочность сталинской системы принудительного труда»[430].

Несмотря на упомянутую апелляцию к читателям, адресата у дневника нет, он предназначен прежде всего для автора, который, ведя ежедневные записи, хотел таким образом разобраться в собственном положении и вызываемых им чувствах. Вне всякого сомнения, это отнюдь не чистый отчетно-информационный текст: отсутствуют точные описания работ, устройства и структуры лагеря, поскольку для пишущего эти сведения избыточны. В своих заметках о лагерной жизни Чистяков описывает систему изнутри, но не снаружи. У читателей, ставших адресатами волею случая, возникают вопросы об условиях на стройке БАМа. Удивляют многочисленность побегов и столь малый страх перед санкциями, что такие попытки предпринимались снова и снова. Удивительно это потому, что внедренная Френкелем на Соловках система, известная как «власть соловецкая», царила и в БАМлаге: она слыла самой суровой в ГУЛАГе[431]. Ежедневные записи прекращаются 17 октября 1937 года. Чистякова арестовали (чего он всегда боялся), но уже в 1941 году призвали в армию. В том же году он погиб на фронте в Тульской области[432].

Использованный Щербаковой предикат «достоверный» возвращает нас к проблеме аутентичности.

Аутентичность зависит от жанра. В повести Солженицына, в переписке двух по-разному затронутых сталинской системой людей и в дневнике лагерного работника (оба последних документа надежно сохранились) эффект аутентичности достигается по-разному. Критерием выступает обработка действительности, или роль, которую играет момент фикциональный, художественный. Фикциональными компонентами солженицынской повести служат фигура «наивного» рассказчика, сжатие действия в один-единственный день, развивающий одну из традиций русской литературы повествовательный стиль и структура повествования, но вместе с тем у текста есть отчетливый реальный субстрат, гарантированный личным опытом автора. Поэтому текст Солженицына мог читаться и как документ. При чтении обработанных Файджесом писем следует учитывать факт переписки и реальность корреспондентов, которые писали в конкретных, поддающихся исторической проверке местах и достоверно получали послания друг друга (за некоторыми исключениями). Факт корреспонденции – одно, стилистическое оформление – другое. Оба пишущих не консультировались ни с каким «письмовником», не прибегали к формам наподобие письма с соболезнованиями или поздравительного письма, зато опирались на культурную традицию эпистолярного жанра, каким он представлен в русской литературе (богатой семейными, любовными, путевыми письмами). Это значит, что писали они изнутри имевшей для них определяющее значение среды, в которой владение эпистолярными формой и стилем было обычной частью образования. На основе этого они выработали способ письма, позволявший компенсировать утрату непосредственной устной коммуникации с ее спонтанностью и делиться друг с другом своими чувствами и конкретными впечатлениями (институтскими – лагерными). Тот факт, что из этого получилось некое подобие fiction, объясняется инструментализацией аутентичного, которая также способствовала выдвижению на первый план аффективного потенциала этих писем. Читатель дневника тоже сталкивается с фикциональным элементом, состоящим в соприкосновении двух стилистических уровней и в чередовании (пусть и оправданном) коротких и длинных записей. Дневниковый жанр с его сложившимися за долгую историю функциями (самоутверждение, исповедь, мысленный эксперимент, терапия, частное суждение о мире), который используется на определенных жизненных этапах или же сопровождает пишущего постоянно, в случае Чистякова тоже выполняет задачи разрядки, рефлексии, разговора с самим собой, фиксирования событий. Именно последнее позволило серьезно отнестись к его дневнику как к достоверной информации о некоторых аспектах лагерных условий, тем более что его причастность к лагерной жизни в определенном качестве неоспорима. И переписка, и дневник причисляются к историческим источникам, чьи данные поддаются оценке. В известном смысле статус документа, обретаемый повестью Солженицына благодаря реальной основе, переписке и дневнику присущ с самого начала, в силу жанровой принадлежности.

Дискуссия об аутентичном нацелена на его «разоблачение», выявление конструкции, которая его поддерживает, или конвенции, которой оно следует, или манипулирования данными[433]. Антитеза аутентичности (как подлинности, неискаженной непосредственности, искренности, фактичности) – либо неподлинность, инсценировка, искусственность, либо фальсификация, введение в заблуждение (fake news), что толкает дискуссию в разные стороны. Из жанровой обусловленности эффекта аутентичности вытекает, что при его оценке релевантной оказывается не только соответствующая конвенция, но и ее нарушение (как раз нарушение жанровых правил может создать новое качество аутентичности). Чтение текстов о ГУЛАГе сопряжено с ожиданием, что мы будем узнавать конкретные факты, что надежности (искренности) авторов можно доверять, и подразумевает готовность иметь дело с повествованием, автобиографией, дневником или их вариациями[434].

V. МЕЖДУ АВТОБИОГРАФИЕЙ И АВТОФИКШЕНОМ

В подробностях запечатлеть лагерную реальность, а также понять основы и предпосылки породившей ее системы – вот задача, которая стояла перед авторами всех текстов: отчетных или скорее повествовательных, сфокусированных на среде или скорее на «я». Речь о проникновении в непостижимую суть случившегося, о постижении факта расчеловечения. Но при всей общности топики этих текстов есть и несомненные различия в реконструкции событий, описании пространств и людей, передаче телесного, эмоционального и интеллектуального самоощущения, нередко в сопровождении нравственно-мировоззренческой рефлексии. Апелляция к читателям в разных текстах тоже разная: с одной стороны, c варьируемой степенью интенсивности вызываются такие аффекты, как негодование, шок, сострадание; с другой стороны, они подталкивают – тоже в разной степени и по-разному расставляя акценты – к антропологическим, политическим, идеологическим оценкам. И все-таки во фразе «Тот, кто там не был, не сможет понять» ясно выражено опасение, что донести до читателей гнетущую реальность непостижимых лагерных событий не удастся. Может ли эмпатия компенсировать асимметричность опыта, преодолим ли барьер понимания – на этот вопрос нет ответа.

При чтении этих текстов первостепенным оказывается вовсе не «истолкование» символов, не обнаружение второго смыслового уровня, скрытого под явным. Ведь при изображении людей, обстоятельств и событий поэтика этих текстов тяготеет к прозрачности и наглядности, как если бы язык должен был, задействуя свою проявленную сторону, предоставлять информацию, называть вещи своими именами, не допуская никакой многозначности. Тело с въевшейся в него болью даже в воспоминаниях не терпит никакого другого уровня, никакого другого языка, кроме языка тела: тиф, пеллагра, цинга, голодные отеки, туберкулез предстают в описаниях «голыми», без стилистических прикрас. Благодаря этой воздержанности возможна простота высказывания, отсекающая любые сомнения. Но в некоторых отрывках авторы отступают от этой однозначности: таковы воспоминания о снах, картинах природы, получении удовольствия от литературы, а также размышления о человечности, ретроспективно вновь обретающие для пишущих смысл.

Во многих текстах наряду с императивом свидетельствования ощущается безусловная необходимость высказывания, настойчивость речи и неизгладимых образов. Большинство авторов не дают текстам жанровых определений. Герлинг-Грудзинский снабдил свою книгу «Иной мир» подзаголовком «Советские записки» (Zapiski sowieckie). Подзаголовок «Архипелага ГУЛАГ» – «Опыт художественного исследования», Штайнер рассматривает свой отчет как хронику, Гинзбург в предисловии к «Крутому маршруту» называет свой текст «Хроника времен культа личности».

Рассматриваемые здесь тексты представляют разные «формы автобиографического»[435]: утверждение, которое также включает в себя невозможность точного жанрового определения. По сути речь о частичных автобиографиях, в которых биографическое преимущественно относится к самому важному, судьбоносному отрезку жизни. Жизнь «после» лагеря определяется письмом «о нем», так что автобиографическое повествование становится неотъемлемой частью постлагерной биографии. Общими для всех текстов являются реальная эмпирическая основа и перспектива рассказывающего «я», которое не только близко к аукториальному рассказчику, но и зачастую от него неотличимо.

С некоторых пор на литературной сцене стали доминировать «тексты о себе»; это явление сопровождается высказыванием тезисов о тонких различиях между автобиографией, «эго-документом» и автофикшеном[436]. Признаком автофикшена выступает перерастание самоизображения в радикальное самообнажение: «карьера» этого понятия, предложенного и художественно продемонстрированного Сержем Дубровским, отнюдь не завершена[437]. У организованной посредством «я» «литературы памяти» мало общего с этим саморазоблачением. Главным является не самоизображение (самопознание) в экстремальной ситуации лагеря, а изображение самой этой экстремальной ситуации. Авторы автобиографий используют «я» рассказчика для реконструкции проникнутых шоком, отчаянием, надеждой, смирением психических стадий своей лагерной жизни – сроки варьировались от пяти до двадцати пяти лет. «Я» с его переживаниями, наблюдениями, поступками, телесным восприятием (болью), эмоциями и мыслями (суждениями), мечтами и сновидениями изображается языковыми средствами, тем самым превращаясь в составляющую текста. Перспектива от первого лица позволяет установить непосредственную связь между лингвистически сконструированным и пишущим «я» – и, соответственно, создать образ себя, преодолевающий отчуждение между двумя этими инстанциями. Автобиографическая мораль в этих текстах отказывается от литературных «масок»; авторы (без прикрас) представляют себя читателю, желая, чтобы их воспринимали как тех, кто пережил описанный опыт. Для читателей стирается различие между конкретным автором и создаваемым им или ею образом «я»: повествующее «я» представляет конкретного автора; писателю верят на слово, потому что он/она выступает как «я». Рассказывающее «я» гарантирует факт пережитого, побуждая принять рассказанное/изложенное как документ. Используемый историками термин «эго-документ»[438] подходит здесь лучше, чем «автофикшен».

Безусловно, читатели не могут определить, насколько пишущие узнают себя в реконструкции собственной личности, насколько отождествляют себя с этим образом «я». На момент написания своих текстов они уже не те же самые люди, которые страдали, однако они сохранили память об этом страдании и знание о его обстоятельствах. Запоминание сделало их свидетелями, которые, опираясь на память, устами рассказчика от первого лица излагают свои воспоминания. Все тексты сочетают ретроспекцию с наглядным представлением, припоминание с попыткой добиться конгруэнтности опыта процессу письма. Как читатели мы исходим из того, что текст передает воспоминания и что время, прошедшее между пережитым и его записью, для нас в этой реконструкции упраздняется. Но, конечно же, возникают и сомнения. Анархичность памяти Штейнберга проявляется в описаниях его мнемонических усилий[439]. Радикальный скепсис по поводу памяти по-разному высказывают Надежда Мандельштам, Шаламов («Несовершенство инструмента, называемого памятью, также тревожит меня» [Ш IV 440]), Щербакова. Удивительная тщательность ретроспективных описаний (людей, интерьеров, тех или иных лагерных мест, рабочих процессов и приспособлений, болезней), составляющая характерную черту большинства текстов, действительно вызывает вопросы о надежности памяти. Леви говорит об опасности фальсификации:

<…> слишком часто воскрешаемые воспоминания, особенно в форме рассказа, рискуют благодаря многократным повторениям закрепиться в стереотип, выкристаллизоваться в улучшенную, приукрашенную версию событий, которая, заместив первоначальное воспоминание, начнет жить независимой жизнью (Л III 18).

Это, без сомнения, касается устных рассказов, тогда как рассказ письменный подразумевает стабилизацию. Однако феномен наслоений, о котором говорит Леви, может возникать и здесь. Таков вопрос об изначальности, на который нет ответа: первичные воспоминания, эти оттиски воспринятого, испытанного, уже суть интерпретации пережитого и увиденного, чья языковая версия в контексте оформленного повествования опять-таки являет собой интерпретацию. Взаимосвязь воспоминания и вымысла (конкуренция или комплементарность) уже обсуждалась. Не раз упоминалось, что спонтанные воспоминания могут затмеваться воображением, фантазиями, однако мы как читатели не предполагаем, что записывание фальсифицирует, искажает или и вовсе уничтожает воспоминания. Леона Токер говорит в связи с этим о «спонтанной памяти» (spontaneous memory) и «воображении» (imagination)[440], дуализмом которых определяются, по ее мнению, лагерные тексты. Воспоминание и воображение – родственные виды умственной деятельности. Однако воображение касается не только чего-то «вымышленного», но и того, как именно о чем-то рассказывается. Здесь можно обратиться к понятию фикции в его двойном значении «фикциональности» и «фиктивности». Под фиктивностью следует понимать вымысел, например выдуманные документы, личности, констелляции и события, которые берут на себя функции помещения реальности в определенную перспективу, причем свою подлинную структуру реальность обретает лишь в вымысле. Под фикциональностью же понимают организацию материала, придание ему формы в соответствии с эстетическими критериями; сюда относятся преобразование материала путем идеализации, заострения, сжатия или растяжения, придание ему определенной «окраски», например иронической, гротескной или отстраненной. Иными словами, материал, этот имеющий форму воспоминаний опыт, подвергается «обработке». Решающим фактором здесь оказывается апелляция к читателю, обеспечиваемая стилистикой разной степени интенсивности. При этом играет свою роль то, что в риторике именуется decorum: как его нарушение, так и соблюдение. Поддержанию decorum при описании лагерной реальности противостоит попытка добиться как можно большей языковой выразительности без его учета. Это происходит в таких текстах, как, например, «Пожалуйте в газовую камеру» Боровского, «Тифозный карантин» или «По лендлизу» Шаламова. Линия декорума может пересекаться и в текстах, отказывающихся от посреднических слов осуждения или ужаса, которые могли бы указать на вовлеченность рассказчика как некоего катализатора, то есть не предлагающих никакого «противоядия» и непосредственно сталкивающих читателей с предметом. Здесь опять-таки следует упомянуть Шаламова, например рассказ «На представку». Временами избираемый Солженицыным циничный тон – тоже своего рода нарушение decorum. Именно эти приемы, так сказать, безжалостной репрезентации действенны с точки зрения аффективной стилистики. Но такие аспекты изображения можно и вообще никак не затрагивать. Так, например, поступает Пауль Штейнберг. По прошествии пятидесяти лет свой отчет о пережитом в Освенциме он начинает так: «Я уже сейчас знаю, чего хочу избежать. Музея ужасов. Литании мерзостей. Все уже сказано, и нередко весьма жестоко»[441]. Избегать музея ужасов – одна из возможностей не слишком углубляться в определенные вещи; другая – отстраниться от них при помощи письма сатирического или слегка гротескного, как попытались польские узники ГУЛАГа Витольд Ольшевский (в книге «Мы строим канал» [Budujemy Kanal]) или Лео Липский (в книге «День и ночь» [Dzień i noc])[442].

В своих описательных и повествовательных частях обсуждаемые здесь тексты, написанные в 1940–1960‑е годы, не вполне свободны от традиции реалистической поэтики, о которой уже велась речь; миметический принцип отнюдь не отбрасывается[443]. И все же это – тексты особого рода, находящиеся вне известных классификаций, «закадровые» тексты – или такие, которые оказались «за кадром» из‑за своего предмета.

Попытка выявить разницу между «обычным» и этим особенным реализмом лагерной литературы при помощи понятия traumatic realism, предложенного Майклом Ротбергом применительно к литературе о холокосте, означает отказ от любых определений, связанных с вопросами формы, и сосредоточенность только на исключительном характере изображаемой проблематики. Отправная точка Ротберга[444] – наблюдение за базовым отношением пишущих к картине мира, определяемой двумя измерениями: обыденностью и экстремальным состоянием – измерениями, которые переживаются либо в непримиримой конфронтации, либо в соприкосновении. Или лагерная жизнь допускает соприкосновение двух этих сфер – или лагерь воспринимается как абсолютное чрезвычайное положение, в котором обыденности нет места[445].

Перенос этого дуализма, обнаруженного Ротбергом в текстах об Освенциме, на литературу о ГУЛАГе позволяет выявить определенные тенденции: например, баланс «обыкновенного» и чрезмерного, который поддерживает Солженицын, или акцент на экстраординарном, изображение длящейся крайности, характерные для Шаламова. В тексте Гинзбург прослеживается постепенное развитие механизмов нормализации, одновременно являющихся механизмами выживания. Для подобного лучше приспособлен эпос. Рассказы же больше подходят для изображения непрерывно шокирующей реальности.

Эти тексты не позволяют себе каких-либо сюжетно-стилистических экспериментов, придерживаясь либо тематического, либо хронологического порядка, который также организует воспоминания. Названия глав отражают этот упорядочивающий принцип, отмечая главные события или время действия. Почти все тексты открываются шоковым опытом ареста и завершаются главами об освобождении из лагеря или реабилитации и «возвращении домой» из ссылки. Описание ареста и последующих допросов создает решающий акцент: речь идет прежде всего о конкретной личной судьбе. Однако осведомленность о точно такой же участи других заключенных модифицирует эту чистую сосредоточенность на себе, собственный опыт не преподносится как уникальный или изолированный.

В самом начале «Архипелага ГУЛАГ» Солженицыну удается определить арест как не столько событие, касающееся его собственной персоны, сколько нечто более общее, некую превосходящую воображение цезуру, которая затронула всех томящихся в тюрьмах и лагерях:

Вот что такое арест: это ослепляющая вспышка и удар, от которых настоящее разом сдвигается в прошедшее, а невозможное становится полноправным настоящим.

И всё. И ничего больше вы не способны усвоить ни в первый час, ни в первые даже сутки (СА I 22).

21. Голые факты: Карл (Карло) Штайнер

Данило Киш не только был самым внимательным читателем Штайнера (гл. 29), но и интересовался его личной судьбой и заботился о продвижении его книги в литературно-политической публичной сфере. В своем сборнике эссе Homo poeticus он посвящает Штайнеру, с которым познакомился в Загребе в 1977 году, текст «Свидетель обвинения Карло Штайнер», рассказывающий об освобождении Штайнера из ссылки. В июне 1956 года, спустя годы после выхода титовской Югославии из-под советского влияния, в специальном поезде между Москвой и Киевом состоялась встреча югославского и советского правительств в лице Тито и Хрущева. Тито передал Хрущеву список так называемых мертвых душ – ста тринадцати югославских коммунистов, пропавших без вести в ГУЛАГе. Выяснив, что сто из них погибли, Хрущев привел в движение исполинскую машину КГБ, чтобы отыскать тринадцать оставшихся. В числе этих тринадцати живых мертвецов и был обнаружен Карл Штайнер[446].

«7000 дней в ГУЛАГе» Карла Штайнера задуманы как отчет о происходившем в лагерях; местами текст имеет черты протокола, составленного по памяти, например в подробных описаниях сцен допроса, хода работ и событий на зоне. Но и собственное поведение (психологические пытки не заставили автора сделать ложное признание) тоже становится предметом разговора наряду с историей выживания в лагерных условиях. Штайнер выжил, как сказал бы Леви, благодаря ловкости и удаче, а не пренебрежению долгом. Его обходящийся почти без литературных приемов, линейный, следующий хронике пережитого текст имеет, по выражению Леоны Токер, огромное значение для исследований ГУЛАГа ввиду своей исторической (документальной) ценности[447]. Штайнер сетует на недостаточность своих писательских возможностей, его отчет, по его словам, отражает лишь часть пережитого – целиком оно заполнило бы не один том. Поэтому он собирает воедино, реконструирует особо впечатлившие его случаи, а из описаний повседневной рутины с ее повторяющимися лучшими (раздача еды, сон) и худшими (выходы на работу в лютый мороз, сама работа) моментами проступает логика лагерной системы. В одном месте Штайнер, заняв внешнюю позицию, объясняет солагернику экономическую структуру эксплуатации, царящей в стране, «которой нет на географической карте». Можно предположить, что он едва ли мог понимать это, находясь в заключении: перед нами взгляд извне, позднейшая оглядка и вместе с тем попытка продемонстрировать потенциальной аудитории законы чуждого мира. Разумеется, мнемонический взгляд в конечном счете тоже более поздний, он существует уже в ситуации post factum, в которой Штайнер решил писать и стал писателем, но касается он только тех данных, которые подтверждаются его внутренней эмпирической перспективой.

Безусловно, интенсивность некоторых сцен оставила особый отпечаток (помимо конкретных сведений). Таковы обстоятельства ареста (слова убежденного и активного коммуниста «это явное недоразумение», испуг его беременной жены, обескураживающая грубость сотрудников НКВД), первый и последующие допросы, на которых обвинения приняли фантастический размах, ужесточение пытки допросами – или же необыкновенные, нарушающие лагерную повседневность события: первое письмо от жены, эксцессы с расстрелами, весть о вторжении немцев в Россию, вид обнаженного трупа солагерника, с которым они успели сблизиться, вывешенного на столбе лагерных ворот для устрашения замышляющих побег.

Попытка Штайнера составить по памяти этот протокол тоже опирается на не зафиксированные в точности воспоминания, которые в сочетании с «отчетливыми» впечатлениями создают специфическое качество его текста. Ему удается убедительно рассказать о пережитом, устанавливая порядок при помощи последовательности событий и развития причинных связей. При этом ему важно передать не только собственный опыт холода, голода, унижений, грязи, доносов, злобы, альтруизма, болезни, слабости и искусства выживания, но и истории страданий других заключенных: и тех, кого он знал раньше или встретил вновь после совместно пережитого и долгой разлуки, и сокамерников, появившихся в его жизни впервые. Вставки в виде чужих рассказов придают его автофикшену поразительную многослойность. (Возможно, его рассказы о некоторых товарищах по несчастью – единственные сохранившиеся свидетельства об этих людях.) Штайнер как будто считает своим долгом изложить истории людей, деливших с ним тюремную камеру или барак. Иногда он пользуется для их передачи несобственно-прямой речью, нередко выступает и аукториальным повествователем, но по большей части позиционирует себя как пересказчик или представитель рассказчиков. Всех упоминаемых людей он представляет при помощи краткой или подробной биографической справки. Все это говорит о живом интересе к другим заключенным. Примечательна солидарность страдания в описанном Штайнером мире – по крайней мере среди единомышленников; нередко говорится о дружеских связях, возникающих между Штайнером и его товарищами по камере или бараку и подразумевающих взаимопомощь вплоть до самопожертвования.

Смерти многих солагерников из числа тех, с кем он вел беседы о пережитом и будущем, задевают его особенно болезненно – стоическая позиция, которой он считает необходимым придерживаться, здесь как бы утрачивает свою силу[448]. Из пересказываемых разговоров с товарищами по несчастью, в основном вращающихся вокруг вопроса о политическом смысле их заключения, мы узнаем не только нечто об их происхождении, мировоззрении, убеждениях, но и о том, как под впечатлением от творящегося в лагере они мало-помалу отступали от своей идеологической непоколебимости. Так возникают «побочные истории», отсылающие к иным интеллектуальным кругам и прерывающие репортаж Штайнера о личном опыте.

В самом начале пребывания в лагере, находясь на соловецком острове Муксалма, он встречает неисправимых сторонников Сталина и узнает от солагерника-украинца Жамойды, особенно яркого представителя этой группы, историю одного впечатляющего обмана. Штайнер передает рассказ Жамойды: левый французский премьер-министр Эдуар Эррио, посетивший Советский Союз по приглашению Сталина, среди прочего интересовался, действительно ли существует пропагандируемая свобода вероисповедания. В одном киевском храме, уже превращенном в пивоваренный завод, переодетые в прихожан и духовенство сотрудники НКВД разыграли перед Эррио комедию богослужения, в которую тот поверил. Штайнер вспоминает, что у него эта история обмана, которую сам рассказчик и участник событий изложил с гордостью, вызвала негодование (ШК 68–69)[449].

Эта техника пересказа чужих историй, имеющая параллели с той, которую использует в «Архипелаге ГУЛАГ» Солженицын, позволяет звучать чужим голосам, которые, однако, в пересказе окрашиваются так, что любые заметные стилистические оттенки стираются. Как правило, каждому такому рассказу Штайнер посвящает отдельную главу. Такова, например, «Трагедия лагеря „Горная Шора“» – история его друга Йозефа (Иосифа) Бергера, с которым он неоднократно встречался в ходе своих тюремно-лагерных мытарств. Именно эти рассказы размыкают рамку авторского опыта, раскрывая другие части гулаговской системы. В пересказываемой истории Бергера говорится о вызванном не то ошибками планирования, не то халатностью голоде в одном чрезвычайно отдаленном новом лагере посреди сибирской тайги, снабжать который продовольствием должны были самолеты. Штайнер пересказывает, ставя себя на место Бергера:

Летом 1935 года Бергера вместе с четырьмястами заключенными из Бутырок погрузили на московском Северном вокзале в товарные вагоны и через Волгу и Урал отправили в Сталинск (при царе – Новокузнецк). Здесь их высадили и задержали на двадцать четыре часа. Получив трехдневный запас продуктов, они направились в тайгу. Идя по тропинке, они то и дело натыкались на юрты киргизских кочевников. Косоглазые киргизы с любопытством разглядывали необычное шествие. Иногда киргизские солдаты перебрасывались несколькими фразами со своими земляками (ШК 111).

Вызванную отсутствием снабжения ситуацию Штайнер опять-таки излагает, воспроизводя тон Бергера:

Заключенные ежедневно умирали от голода. Начальник лагеря сократил лагерную охрану и всех свободных солдат посылал в тайгу на охоту. Иногда охотники притаскивали даже медведей, но и этого было недостаточно, чтобы выжить. Заключенные умирали ежедневно. Трупы не закапывали, а просто засыпали снегом. Весной снег растаял, вокруг распространился страшный смрад от разложившихся тел. Выжившие не имели сил закопать своих мертвых товарищей. Начался тиф, лекарств не было, врачи были беспомощны. Когда дороги стали проходимыми, на лошадях прислали продукты. Но из двенадцати тысяч заключенных в живых осталось только триста (ШК 113).

Штайнер воздерживается от любых комментариев, позволяя рассказу Бергера говорить за себя. Пересказываемые истории уводят в различные другие сферы, затрагивают иные обстоятельства и события, тем самым встраивая в этот отчет о ГУЛАГе еще неизвестные (автору) области проблем. Он передает рассказы о событиях, которые кажутся ему особенно интересными и в каком-то смысле расширяют горизонт его познаний о лагерях и тюрьмах. С темой раскулачивания, принудительного создания колхозов Штайнера знакомит рассказ уголовника Коли. Со слов Коли пересказывает он эту историю. Реальный повествовательный стиль этого выходца из крестьянства, который, по всей видимости, изъяснялся на родном диалекте, для Штайнера явно несуществен: куда важнее для него сведения, подтверждающие его собственный все более негативный взгляд на социалистические преобразования в Советском Союзе. Однако он старается по возможности оживить повествование, изображая деревенские сцены (протест крестьян против раскулачивания и насильственной коллективизации, появление сотрудников НКВД и др.) и конфликты между сельским населением и политическими акторами с использованием прямой речи. Благодаря подробности изложения читатель, как бы перенесенный в другую среду, тоже узнает о разрушающих сельскую жизнь вмешательствах НКВД, о безысходной участи деревни, ее (in toto) высылке в сибирскую тайгу, которую поселенцы должны осваивать, и о побеге молодого рассказчика, который становится преступником, из этой навязанной ему среды (ШК 163–169).

Еще одна передаваемая Штайнером история, носящая совершенно иной характер, рассказывает о почти забытой религиозной общине, члены которой, бежав в тайгу и осев там, живут без радио, ничего не зная о происходящем в мире. Эта история тоже заслуживает прочтения, поскольку ярко иллюстрирует абсурдность действий НКВД. В один прекрасный день этих всеми забытых людей выследили и, обыскав на предмет наличия оружия и радиопередатчиков, обвинили в шпионаже в пользу иностранных держав. Рассказчик – осужденный за шпионаж старик из тайги по имени Никифор, которого Штайнер навещает в кипятильне, где тот работает. Штайнер как бы предоставляет слово ему самому (приводя один из разговоров):

– Что вы здесь делаете? – спросил нас командир. – Это наш храм, и здесь мы молимся богу, – ответили мы. – Да, да, молитвенный дом, – усмехнулся командир. – Где вы прячете радиопередатчик? (ШК 465)

Всю (религиозную) деревню арестовывают, поселенцев в конце концов бросают в тюрьму. Никифор продолжает устами Штайнера:

Следствие длилось два месяца. Нас обвиняли в связи с американской разведкой и в подготовке свержения советской власти. Среди нас лишь двое умели немного читать и писать, остальные были неграмотны <…> На суде мы заявили, что уже двадцать лет не видели иностранцев. Судья, однако, заметил, что большинство созналось в том, что деревню регулярно навещал американский шпионский курьер и приносил доллары. В доказательство этого утверждения он предъявил нам протоколы, где стояли наши три крестика. Всех нас приговорили к двадцати пяти годам лагерей. Детей у нас отняли (ШК 466–467).

Подобного рода истории явно очень интересовали Штайнера, стремившегося внести в свой «составленный по памяти протокол» отраженные в них разные судьбы и жизненные условия при помощи как бы инсценируемой им устной речи. Благодаря контакту с одной политически «взрывоопасной» заключенной – сестрой ненавидимого в лагере комиссара по делам заключенных, главы НКВД Генриха Ягоды (расстрелянного в 1938 году), Штайнер узнает подробности, не задокументированные, быть может, более нигде. Они приводятся в главе «Я познакомился с сестрой Генриха Ягоды» (ШК 126–128). Сестра доверительно сообщает ему (желая, вероятно, несколько обелить брата, причастного к преступлениям в ГУЛАГе), будто Ягода впал в немилость потому, что отказался ужесточать репрессии против населения, как того требовал Сталин:

Мой брат должен был умереть. Он не мог более совершать все те злодеяния, которые от него требовал Сталин. Он и так много сделал такого, что приходило в столкновение с его совестью. Он жил в постоянной душевной борьбе. Его душевный кризис с каждым днем все обострялся. А в тот день, когда Сталин убил свою собственную жену, Аллилуеву, началась драматическая борьба. Сталин приказал моему брату найти надежного врача, который мог бы написать заключение, что его жена совершила самоубийство. Мой брат пригласил известного специалиста по болезням сердца Левина и объяснил ему ситуацию и требование Сталина. Левин ужаснулся. На это мой брат сказал ему, что он не покинет здание НКВД, пока не сделает того, что от него требуется. Левин решительно отказался. Через нескольких дней в советских газетах появилось сообщение о том, что врач Левин арестован за страшные преступления: он сознательно ставил неверные диагнозы, намеренно неправильно лечил руководящих партийных работников, приближая тем самым их смерть, соблазнял малолетних девочек и т. д. Левина допрашивали и мучили денно и нощно несколько недель. Арестовали его семью. Наконец Левин сдался и подписал заключение, в котором значилось, что жена Сталина совершила самоубийство (ШК 127).

Поведала сестра Ягоды и о смерти Горького (о которой ходили слухи):

Когда Сталин приказал ему убрать Максима Горького, брат оказался в тупике. Известно, что Максим Горький многие годы оправдывал сталинские преступления и поэтому считал себя вправе и поучать самого Сталина. Некоторое время Сталин это терпел, но когда чаша его терпения переполнилась, он решил Горького убрать. Конечно, выполнить это задание должен был мой брат <…> (ШК 128).

В главе «Смерть генерала Брёдиса» слово берет сам Штайнер на правах наблюдателя. Начинает он как классический реалист, поддерживающий повествовательное напряжение в преддверии некоего чрезвычайного события:

Утром двадцатого сентября по пути из туалета в камеру мы заметили, что в коридоре необычно много солдат. Большинство из них мы знали, так как они постоянно находились здесь. Начали выдвигаться самые невероятные предположения <…> Людей из камер вытаскивали до полуночи. При этом происходили ужасные сцены. Были слышны крики, плач, звон ключей. У нас в эту ночь никто не спал. Мы чувствовали, что и в других камерах царит большое возбуждение. Было слышно, как жертвы прощаются с товарищами. – Прощайте, товарищи! – Прощай! – отвечал хор сокамерников. <…> Последним на очереди был генерал Брёдис. Как только рядом с нашей камерой раздался звон ключей, генерал обнял меня и сильно прижал к груди. – Прощайте, прощайте, – произнес он. – Брёдис! Генерал покинул камеру, словно выходил на прогулку. Этот храбрый человек умер в норильской тюрьме 21 сентября 1942 года около четырех часов вечера[450]. <…> На следующий день мы с помощью тюремного телеграфа подсчитали, что за два дня было расстреляно более четырехсот человек. Большую часть расстрелянных к смертной казни приговорило ОСО, остальных – лагерный суд (ШК 189–195).

Упоминанием об оставшейся со вчерашнего дня холодной баланде расстрелянного определяется аффективно-стилистическое решение всего эпизода.

Подобные моменты есть и в главе «Смерть Рудольфа Ондрачека»:

На следующее утро мы пошли на работу. <…> Было холодно – минус сорок пять градусов. Мы подошли к воротам, и мне показалось, что я в бреду: в полуметре от земли, связанный проволокой, висел голый труп. Проволокой ему скрутили ноги и грудь, голова свисала, остекленевшие глаза была полуоткрыты <…>. А над его головой была прибита табличка с надписью: «Такая судьба ждет каждого, кто попытается бежать из Норильска» (ШК 106).

В этом до неузнаваемости обезображенном человеке он узнает своего друга Рудольфа Ондрачека – и хочет выяснить, почему того обвинили в попытке бегства. В ответ на расспросы врач сообщает, что измученный выполнением трудовой нормы, совершенно обессилевший Ондрачек просто упал замертво.

Из главы «Истребление евреев», где Штайнер пересказывает историю жизни своего солагерника-еврея – полковника Ровинского, мы узнаем о тайном приказе Сталина увольнять евреев из всех учреждений и выселять из крупных городов. Объявленная в 1952 году новость о «заговоре врачей-евреев, которые хотели уничтожить вождей коммунистической партии Советского Союза», спровоцировала беспрецедентный погром (ШК 472)[451]. Эту неслыханную клеветническую кампанию, решающую роль в которой сыграла пресса, Штайнер называет «маленьки[м] эпизод[ом] большой акции истребления евреев, которых не успел уничтожить Гитлер» (ШК 470). Это одно из мест, где Штайнер предстает не только рассказчиком, но и комментатором.

Отказ Штайнера от дифференцированного описания собственных переживаний, кроме описания телесных ощущений в периоды тяжелой болезни, то есть известная сдержанность саморепрезентации, пронизывает и его собственную жизненную историю, которую он сплетает с историями других. Излагает он ее буднично: рассказывает о своей подпольной деятельности в Вене, Югославии, Париже, о работе в Москве, проживании в гостинице «Люкс» с другими видными международными коммунистами, которые, как и он, были арестованы[452]. Вспоминает свою реакцию на прибытие пленных немцев – эсэсовских офицеров из немецких лагерей смерти, политических заключенных, действительно совершивших «ужасные преступления» (ШК 467). Они, по его словам, находились под усиленным надзором и классифицировались как «каторжники», что означало особо тяжелые принудительные работы. Тот факт, что он вынужден жить с ними в одном лагере, доставляет ему беспокойство. В разговоре с одним солагерником (шеф-поваром), чья задача – слушать его, чтобы получить возможность донести, Штайнер отрицательно оценивает оборот, который приняло развитие социализма. Поскольку он стремится ясно высказать это в автобиографии, то реконструирует сказанное в Норильлаге, цитируя собственную речь:

Я говорил ему о том, что миллионы людей, которые и поныне верят в социализм, имеют о нем совершенно иное представление. Они твердо убеждены, как и я прежде, что в России строится новый мир, что это счастье не только для русского народа, что вскоре свобода и благоденствие овладеют всем миром. А что же из всего этого вышло? Режим насилия и террора, миллионы невинных, сидящих в лагерях и тюрьмах. Одним словом, обман (ШК 125).

Эти неосторожные, по-видимому, слова навлекли на него новый суд. В автобиографии они превратились в некое кредо, облекаемое в выражения из политического жаргона. В другом (не имевшем последствий) разговоре с более молодым солагерником он выражается еще решительнее:

– Саша, неужели ты все еще не понимаешь, что после смерти Ленина и прихода к власти Сталина постепенно было истреблено все, что имеет связь с подлинным социализмом? Прежде всего было распущено Общество старых политкаторжан, затем постепенно уничтожались все те, кто остался верен подлинному социализму (ШК 266).

Штайнеру важно было включить в свою книгу политически-мировоззренческие рассуждения, а себя вывести пусть и критически настроенным, однако верящим в идею истинным коммунистом. Из его «вероисповедания» следует, что отчасти постепенное, отчасти шоковое постижение несправедливости системы сделало его антисталинистом, но не привело к полному отречению от коммунистической идеологии. «Обращения», как в случае Солженицына и Гинзбург, с ним не произошло.

Штайнер не только пересказывает рассказы, но и реконструирует сцены, которые наблюдал и в которых участвовал. Подобно Евгении Гинзбург, он подчеркивает свой статус наблюдателя. Воссоздавая сцены допросов, он описывает игру в вопросы и ответы между следователем и самим собой – допрашиваемым, атмосферу в помещении, внешний вид и поведение участников действа, уделяет внимание мимике и одежде. «Живое» изображение как бы снимает временную дистанцию по отношению к описываемой сцене. Но как раз в случае с такими зарисовками возникает соблазн предположить, что точные воспоминания подменяются запомненными представлениями.

Его разбитая на отдельные этапы (Соловки, Норильск, Тайшет, Усть-Кемь, Енисейск, Маклаково) лагерная история предстает (местами) отчетом о впечатлениях от страшного нескончаемого «путешествия по ГУЛАГу» с драматическими происшествиями и встречами с самыми разными людьми, но и с успешно преодолеваемыми препятствиями. (В несколько пикарескном духе.) Он повествует о том, как после десятилетнего заключения в Норильлаге его перевозят в «столыпинском» вагоне, этой прицепленной к поезду тюрьме на колесах с камерами-купе, упоминает жажду после поедания соленой рыбы, желание попить воды и потребность посетить туалет – на обе просьбы арестанты получают садистский отказ (ШК 356–357). Следующая остановка – Александровский централ, самая печально известная тюрьма царской эпохи, где его снова держат в заключении. Далее следует мучительно долгий этап поездом из Александровского централа в Тайшетский лагерь, расположенный между Красноярском и Иркутском. Перевод в специальный лагерь и собственную акцию с отказом от работы (речь шла о погрузке щебня) он описывает подробно, приводя свои аргументы и оскорбления со стороны бригадира и нарядчика в виде обмена репликами, а весь процесс отказа и принятых надзирателями мер оформляя как мини-рассказ о своей забастовке. По той же схеме строится рассказ о следующей фазе принудительных работ – на лесоповале в тайге с двенадцатичасовыми сменами. Ход работы, серьезные несчастные случаи, изнеможение, насилие и приказы надзирателей, повторный отказ Штайнера от работы помещаются в контекст, демонстрирующий четкую структуру: завязка – кульминация – развязка.

Заключительная часть книги – «В ссылке» – содержит сообщения, не имеющие точных аналогов в других текстах о ГУЛАГе. Штайнеру удается изобразить многонациональную среду ссыльных и насильственно переселенных, в которую он попадает после восемнадцати лет в тюрьмах и лагерях: освобождение означает для него «вечную» ссылку в Красноярском крае. Он рассказывает о вехах своего выживания в этой новой ситуации: о поисках работы и жилья в Усть-Кеми и Енисейске; последнему он после краткого исторического введения о его былом богатстве и блеске посвящает небольшое описание:

Главную магистраль города пересекают ровные улицы, на которых до сих пор видны следы былой роскоши. Но сегодня Енисейск не является городом богатых купцов, искателей золота и охотников за пушниной. От коренного населения осталось лишь незначительное количество пожилых людей, живущих за закрытыми дверями и ставнями (ШК 493).

Вопреки ожиданию, конец у его книги счастливый. Соне, которая потеряла ребенка вскоре после родов и двадцать лет в одиночку преодолевала превратности советской жизни, в конце концов удается приехать в Маклаково. Воссоединение после почти двадцатилетней разлуки он сдержанно называет «лучшие дни моей жизни» и цитирует слова жены: «Ты не изменился» (ШК 510). Ему важно продемонстрировать свою психическую сохранность. Соня перебирается к нему в сибирский поселок Маклаково (где они вместе выращивают картошку). Вернувшись в Москву, жена ходатайствует о реабилитации мужа, которая затягивается еще на год.

Штайнер неоднократно заявлял, что в «7000 днях в ГУЛАГе» преследует намерение свидетельствовать:

Что касается мировой общественности, то, надеюсь, моя книга является доказательством того, что я выполнил обещание [поведать миру о чудовищных событиях. – Р. Л.], которое дал генералу Брёдису и другим жертвам (ШК 191).

Художественность он решительно отбросил, ведь он «хотел прежде всего описать голые факты».

Конечно, голые факты красноречивы, но их нужно высказать. Для претворения свидетельского замысла в повествовательный текст потребовались стилистические и композиционные приемы, о которых уже говорилось. Литературные достоинства, the literary merit, которых не находит в этой книге Леона Токер, состоят, как мне кажется, в том, что пересказываемые истории разнообразят изображение лагерной жизни, позволяя взглянуть на творившееся в ГУЛАГе с разных точек зрения. Но и периодическое развитие какой-нибудь сюжетной линии с моментами напряжения, и сам этот разбитый на отдельные этапы отчет о пережитом в ГУЛАГе на протяжении двадцати лет (с вкраплениями многочисленных описаний людей и мест) составляют литературное достижение автора, не считающего себя литератором. О его литературных образцах, его литературном образовании ничего не известно – писателем его сделал опыт ГУЛАГа. Моменты напряжения, скрытые в отдельных эпизодах его отчета, раскрываются в рассказах Данило Киша.

Ил. 26. Угольная шахта, Норильск, 1940‑е годы

Ил. 27. Стройплощадка, Норильск, 1950‑е годы

Ил. 28. Никелевый завод, современный Норильск

22. Исследование: Александр Солженицын

Разделенное на семь частей (вышедшие в трех томах) произведение «Архипелаг ГУЛАГ» имеет подзаголовок «Опыт художественного исследования»: тем самым Солженицын ясно указал на связь вымышленного и документального, основанного на архивных изысканиях, как на свою художественную программу, не исключая при этом возможных коннотаций слова «исследование». В немецком переводе принято другое решение: «исследование» передано как Bewältigung («преодоление»; «овладение [материалом]»), что позволяет избежать «несоответствия» между искусством и наукой. Bewältigung – тоже вполне подходящий термин: он сильнее подчеркивает отношение к предмету или его трудность, а художественное оформление интерпретируется при этом как задача. На вопрос, как можно писать об этих событиях (и можно ли вообще – и кому), Солженицын отвечает словом «художественное». Шаламов яростно отвергает литературность, «беллетристику»; Герлинг-Грудзинский настаивает на том, что его «Записки» нельзя читать как художественную литературу. Солженицынское «художественное» детерминируется, в каком-то смысле сдерживается «исследованием»: «беллетристики» в его текстах не будет. Смешение или, скорее, координация воспоминаний о собственном опыте, реконструированных чужих рассказов и ретроспективных изысканий, позволяющих изобразить предмет подробно и объективно, составляют этот стиль свободно трактуемого реализма.

Тесно связанные тематически, однако по-разному расставляющие акценты главы «Архипелага ГУЛАГ» о 1918–1956 годах предлагают самое обширное изображение ГУЛАГа с точки зрения человека, которого это коснулось, и писателя, интересующегося историей. В качестве более позднего аналога по структуре, тематической организации, тщательности работы с источниками и их интерпретации можно назвать «ГУЛАГ» Энн Эпплбаум, а предшественником по многим параметрам может считаться «Путешествие в страну зэ-ка» Юлия Марголина.

Приверженность истории Солженицын выражает в прологе к первому тому, ссылаясь на одну заметку из журнала «Природа» (1949). В ней говорилось об обнаруженной линзе льда, откуда извлекли тритонов, которых присутствующие (узники Колымы?) разморозили, пожарили и съели, благо (доисторическая) свежесть позволяла (СА I 7). Замороженную историю можно в любой момент разморозить и «поглотить». Этой задаче он и посвящает свой труд.

Но здесь же, в самом начале, ему важно сделать признание: он не смог бы написать эту книгу один, без «277 имен», которые «материал для этой книги дали мне в рассказах, воспоминаниях и письмах» (СА I 10). Голоса этих неназванных людей неизменно слышны в тексте. Часто уточняется источник того или иного рассказа. Это многоголосие ясно показывает: эгоцентризм книге не свойствен. Можно говорить о едва ли не одержимости историями других людей. Солженицын многократно подчеркивает желание слушать, счастье встречи с другими, такими, которых он признает людьми и которые открывают ему историю своей жизни до лагеря и в лагере. Умение одновременно поставить себя на место другого человека, прочувствовать его историю и описать их с внешней точки зрения делает каждого такого человека и его историю образцовыми[453].

Отдельные части «Архипелага ГУЛАГ» не образуют последовательной хронологии личного опыта ареста и лагеря. В них, скорее, затрагиваются связанные с возникновением системы ГУЛАГа исторические вопросы, прослеживается личный и коллективный опыт ареста, допросов, вынесения приговора, тюремного заключения, жизни в лагере. Речь всегда о том, чтобы раскрыть механизмы, выявить определенные возникающие закономерности.

Поскольку собственный опыт Солженицын постоянно связывает с тем, о котором ему поведали другие, причем индивидуальное все время дает повод для обобщений, то автобиографический момент, хотя подчас и чувствуется, во многих частях в известной мере заглушается. Рассказчик от первого лица отступает, передавая слово обозревателю, который знает больше, так как узнал нечто от других или использовал другие источники. Переключение между рассказчиком от первого лица и аукториальным рассказчиком – характерная стилистическая черта всего текста, благодаря которой близость к лагерной жизни и удаленность от нее предстают переживанием изнутри и оценкой извне. Та объективная реальность, к которой он приближается, не изображая самого себя, – существование лагерей. Эта перспектива от первого/третьего лица позволяет поддерживать «остроумную» иронию с элементами юмора и рассматривать конкретные события лишь типологически, вообще не сосредоточиваясь на отдельно взятых происшествиях, а создавая, подобно демиургу, возможные сценарии из известных сведений и тем самым разоблачая то, что происходило в массовом порядке. Письма, полученные им от прошедших через ГУЛАГ, помогли ему заполнить возможные пробелы в собственных знаниях, учесть нюансы, «расширить» личный опыт при помощи чужого (но полученного внутри той же системы), например в списке пыточных методов из 31 пункта (за которыми следуют еще 20). Методы КГБ он сравнивает с применявшимися при царизме – все это с отсылкой к средневековым пыточным практикам. Ирония не может и не хочет скрыть чувство ошеломляющей безысходности, дьявольского ужаса. Из текста возникает представление о некоей паутине арестов (забрать могут каждого) и пыток. Солженицын (к нему самому пытки не применялись) подробно описывает способы, орудия, исполнителей:

От самих пострадавших ты узнаешь, что дают солёную клизму в горло и потом на сутки в бокс мучиться от жажды (Карпунич). Или тёркой стирают спину до крови и потом мочат скипидаром (СА I 125).

В отличие от Шаламова, Солженицын хочет показать устройство лагерной системы, ее «логику», ее разветвленность и – особенно – выявить типы преступников. Для этого он прибегает к приему, который позволяет увидеть поступки сотрудников ГУЛАГа как бы их собственными глазами, «легитимируя» содеянное соображениями карьеры и выгоды. Ему удается создать характерологию, которая, следуя некоему каталогу пороков, охватывает самые низменные инстинкты преступников, их отвратительные методы пыток и тем самым, прибегая к циничному тону, «предлагает» шокирующе отрицательный образ человека.

В соответствии с описанной структурой воспоминания о пережитом чередуются с историческими темами, которые стали для Солженицына актуальными после освобождения. Так, например, третья часть «Архипелага ГУЛАГ», основанная на архивных изысканиях и сведениях, почерпнутых из писем жертв, имеет историческую направленность. В ней говорится о ранней истории концентрационных лагерей, которой арестованный в 1945 году после военной службы в Германии автор начинает интересоваться, уже освободившись из лагеря.

Соловки, посетить которые Солженицын смог лишь по возвращении из Казахстана, играют в его исследовании роль начала. Воображаемая предыстория этого островного царства в Белом море, задокументированная история его заселения и запечатленной в церковных постройках монашеской культуры, а также рассказ об изобилии фруктов, овощей и скота составляют впечатляющий фон для пыток и угнетения, которые разыграются здесь в 1920‑е годы. Совершающийся на Соловках цивилизационный слом русской истории проявляется в столкновении картин духовной и материальной красоты с событиями беспрецедентной жестокости. Или другими словами: этот «возника[ющий] из моря» архипелаг предстает первоклеткой возникающего из материковых массивов архипелага ГУЛАГ, «заре[й] Архипелага» (СА II 182). Текст Солженицына допускает это символическое прочтение. К этой ранней фазе развития лагерной системы его внимание привлекли рассказы тех, кто прошел через Соловки. К этим источникам восходят его сообщения о пока еще неизвестных практиках насилия, с которыми он знакомит непосвященных читателей. Уже не раз упомянутые автобиографические отчеты Мальсагова, Киселева-Громова и четы Чернавиных стали доступны лишь после того, как он завершил работу над книгой.

Медленное, но верное становление этой огромной, охватившей весь Советский Союз структуры и историю насилия, в основу которой она легла, Солженицын пытается изобразить с опорой на документы, не отказываясь при этом от «художественного» оформления своего «исследования». Люба Юргенсон цитирует одно высказывание Солженицына из интервью (22 февраля 1977 года) Жоржу Нива, который интересуется его рабочим методом: «La pression du matériau»[454], – писать его побудил материал. В своей книге «Солженицын» Нива подтверждает эти слова цитатой: «C’est la matériau qui dicte» («Диктует материал»)[455]. Давление материала означает захваченность впечатлениями, внезапными образами, интересом к тому или иному пункту. Различим такой пункт и в историческом интересе Солженицына к процессам 1920–1930‑х годов. Начавшаяся в 1919 году история судебных процессов занимает его в связи с лежащим в их основе специфическим революционным пониманием права. Его интересуют обвинители и прокуроры, их риторика, особенно способ аргументации. Например, обвинитель и прокурор Н. В. Крыленко и его процесс против интеллигенции как «класса» (СА I 303). Весь обвинительный сценарий Солженицын преподносит как фарс, разоблачая глупость Крыленко, его чудовищную интеллектуальную несостоятельность:

Голосом, ещё не охрипшим в начале страстной речи, весь осветлённый классовым анализом, поведывает нам Верховный Обвинитель, что кроме помещиков и капиталистов «существовал и продолжает существовать ещё один общественный слой, над социальным бытием которого давно задумываются представители революционного социализма. <…>» (СА I 303).

То есть речь здесь о том, быть этому слою или не быть. Солженицын цитирует Крыленко:

[«]Этот слой – так называемой интеллигенции… В этом процессе мы будем иметь дело с судом истории над деятельностью русской интеллигенции» и с судом революции над ней.

Собственный опыт, хотя во второй части «Архипелага ГУЛАГ» под названием «Истребительно-трудовые» Солженицын вспоминает и его, все время связывается с ретроспекциями и вкраплениями рассказов других людей, а целью всегда выступает изображение всего происходившего в целом. Проявляющийся время от времени автобиографический элемент перекрывается прямым обращением к аудитории, сменяясь своего рода инсценированным диалогом с читателями. Автор вовлекает читателей в текст, апеллируя к их интеллекту, суждению, вкусу. Многие описания сопровождаются комментариями в скобках, объединяющими разные точки зрения или отсылающими от одного контекста к другому, предшествующему или последующему. Это касается прежде всего исторической трактовки его собственной лагерной истории, которая начинается лишь после войны. Для него важна полная история лагерей. Поэтому начинает он с 1918 года, когда были созданы первые «концентрационные лагеря». Когда в 1958 году он приступал к работе над книгой/книгами, за плечами у него было двенадцать лет лагерей и ссылки. Он то и дело комментирует свой способ письма, трудности изложения:

Рассказать о внешней однообразной туземной жизни Архипелага – кажется, легче и доступней всего. А и труднее вместе. Как о всяком быте, надо рассказать от утра и до следующего утра, от зимы и до зимы, от рождения (приезда в первый лагерь) и до смерти (смерти). И сразу обо всех-обо всех островах и островках.

Никто этого не обнимет, конечно, а целые тома читать, пожалуй, будет скучно (СА II 158).

Речь о лагерной повседневности, рутине ежедневных попыток выживания со множеством составляющих: не только голодом, жаждой, болезнями, но и бытовой гигиеной – или ее невозможностью. Солженицын пристальнее, чем авторы других отчетов, рассматривает именно этот пункт и его описательную ценность; это дает ему повод к ироническим рассуждениям о разных стилистических направлениях: и тех, которые подобное опускают, и тех, которые уделяют внимание подробностям.

Нередко сгруппированные в виде тематических блоков части первого тома (1973) посвящены изложению правовых предпосылок, которые «легитимировали» творившееся в ГУЛАГе: советской судебной системы, дебатов об уголовном законодательстве, практики арестов, процессов. Наряду с арестами его интересуют высылки ученых и писателей, которых он перечисляет поименно. Ему важно запечатлеть происходившие в обществе мощные сдвиги. Он рассматривает статьи, позволявшие выносить приговоры от 5 до 25 лет, и особенно подробно разбирает «58‑ю статью» (СА I 69–76). Из 14 пунктов, которые дифференцируют подпадающие под эту статью конкретные виды правонарушений, к нему самому относится пункт 11: «деяние готовилось организационно или преступники вступали в организацию». (Его деяние заключалось в том, что он критически отзывался о ведении войны в переписке с тоже служившим в армии другом, а организация, членство в которой ему вменяли, состояла из него самого и его корреспондента.)

История волн арестов и высылок (нередко в сравнении с гораздо менее жесткими мерами царской эпохи) тоже связана с созданием общей картины истребления от самых истоков (особый акцент делается на 1920‑х годах) к сталинским чисткам (которые и без того наиболее известны) и волнам арестов 1940‑х, особенно после Второй мировой войны. Он неоднократно подчеркивает отсутствие отчетов, конкретных сведений. Жертвы – он имеет в виду массово переселенных в середине 1920‑х крестьян – не оставили никаких сообщений: «Но мужики – народ бессловесный, бесписьменный, ни жалоб не написали, ни мемуаров» (СА I 38).

При помощи метафоры «канализации» он пытается показать отдельные – обусловленные классовой или национальной принадлежностью – потоки жертв, гонимые, будто по трубам, в места лишения свободы, и подчеркнуть неудержимость этого превосходящего всякую мыслимую меру процесса. При этом он постоянно сталкивается с недостатком свидетельств:

В этом перечне труднее всего начать. И потому, что чем глубже в десятилетия, тем меньше осталось свидетелей, молва загасла и затемнилась, а летописей нет или под замком (СА I 39).

В этом обширном отчете Солженицыну удается показать функционирование аппарата подавления, бесправия и унижения с большой точностью и вместе с тем в индивидуальной авторской манере, подразумевающей вникание в предмет при одновременном дистанцировании: о признаниях, способах пыток повествуется тоном циника, порой говорящего с точки зрения «зла».

В результате возникает нечто наподобие комментированной истории 1920‑х годов. Свою роль в ней играет начавшийся в 1922 году процесс над эсерами (сторону обвиняемых представлял Б. В. Савинков), реконструкцию которого – плод соответствующих изысканий – предлагает Солженицын. При этом прослеживается захватывающая читателя интрига. В описаниях процессов (сначала 1920‑х, потом 1930‑х годов) он ссылается на исторические документы, окрашивая их интонацией, которая, маскируя ужас перед практикой неприкрытой лжи и пыток, рождает язвительные тирады с использованием обиходного языка, вульгаризмов и лагерного жаргона. В некоторых пассажах он опирается на источники, до которых смог добраться. Так, изображение процесса над группой инженеров[456] дает ошеломляющую возможность заглянуть в практику допросов и стратегии вымогания признания. Ход показательных процессов 1937–1938 годов тоже прослеживается с опорой на изучение источников (судебных отчетов).

Реконструируя судебный процесс с акцентом на гротескности происходящего, Солженицын опять-таки показывает, что стремится запечатлеть не только относящийся к 1940–1950‑м годам личный опыт, но и всю систему в разных ее проявлениях, включая описанные события. Кроме того, его интересует история «высшей меры» – смертной казни, которую он прослеживает начиная с 1918 года и подкрепляет статистикой, чья достоверность не получает однозначного подтверждения. Он явно стремится показать гипертрофированность расстрельных кампаний. Сюда же относятся истории о кандидатах на расстрел, которых на неопределенный срок бросали в камеры смертников и не казнили, причем свою жуткую роль играли здесь обманные приемы и инсценировки.

Из его текста, опирающегося на документы и свидетельства других людей, хорошо видно: рассказы о событиях 1937 года конкурируют с теми, которые относятся к случившемуся десятью и двадцатью годами позднее. Бросается в глаза наслоение лагерных отчетов, повторение опыта 1920‑х вплоть до 1960‑х.

Нередко Солженицын прерывает повествование настойчивыми указаниями на одновременность тюремно-лагерной реальности и «ничего не подозревающей» реальности тех, кого это не коснулось, например, наглядно изображая соседство товарного поезда с осужденными – и поезда дальнего следования, чьи пассажиры не представляют себе, даже вообразить не могут голода, жажды, антисанитарии в набитых людьми купе наглухо закрытых вагонов соседнего состава. Подобные наблюдения – без иронического подтекста – говорят еще и о невыразимом, непередаваемом: запертые в закрытом вагоне не могут высказаться, а другие, те, кого это не затронуло, не могут ничего заметить. В одном из обращений к читателю говорится еще об одной такой синхронии:

Что пока вы в своё удовольствие занимались безопасными тайнами атомного ядра, изучали влияние Хайдеггера на Сартра и коллекционировали репродукции Пикассо, ехали купейными вагонами на курорт или достраивали подмосковные дачи, – а воронки’ непрерывно шныряли по улицам, а гебисты стучали и звонили в двери (СА I 97).

Он узнает правду о местопребывании и деятельности видных эмигрантов: философия, искусство, литература – оказывается, все это «происходило», пока он сидел в камере, обманутый ложными сообщениями. Глубоко впечатленный, он перечисляет имена:

До войны 1941 года ни по каким признакам из наших газет, из высокой беллетристики, из художественной критики нельзя было представить (и наши сытые мастера не помогали нам узнать), что русское Зарубежье – это большой духовный мир, что там развивается русская философия, там Булгаков, Бердяев, Лосский, что русское искусство полонит мир, там Рахманинов, Шаляпин, Бенуа, Дягилев, Павлова, казачий хор Жарова, там ведутся глубокие исследования Достоевского (в ту пору у нас вовсе прóклятого), что существует небывалый писатель Набоков-Сирин, что ещё жив Бунин и что-то же пишет эти двадцать лет, издаются художественные журналы, ставятся спектакли, собираются съезды землячеств, где звучит русская речь, и что эмигранты-мужчины не утеряли способности брать в жёны эмигранток-женщин, а те рожать им детей, значит наших ровесников (СА I 245).

Именно эта совокупность исторических изысканий, фикционального отчета о личном опыте и анализа системы отвечает притязанию на художественное исследование и наряду с сарказмом, стилизованным цинизмом, эмпатией допускает и такие призывы:

Пусть будет путевым мешком твоим – твоя память. Запоминай! запоминай! Только эти горькие семена, может быть, когда-нибудь и тронутся в рост.

Оглянись – вокруг тебя люди. Может быть, одного из них ты будешь всю жизнь потом вспоминать и локти кусать, что не расспросил. И меньше говори – больше услышишь. Тянутся с острова на остров Архипелага тонкие пряди человеческих жизней. Они вьются, касаются друг друга одну ночь вот в таком стучащем полутемном вагоне, потом опять расходятся навеки – а ты ухо приклони к их тихому жужжанию и к ровному стуку под вагоном. Ведь это постукивает – веретено жизни (СА I 465).

В работах по истории ГУЛАГа сообщается о нескольких лагерных восстаниях (в Норильске, Воркуте и др.), но с учетом обстоятельств подготовки, осуществления и кровавого подавления особо выделяются «сорок дней» восстания в казахском Кенгире. Длилось оно с 16 мая по 26 июня 1954 года, то есть произошло уже после смерти Сталина[457].

В качестве источника информации об этом восстании используется глава «Сорок дней Кенгира» из «Архипелага ГУЛАГ», но очевидцем описываемых событий Солженицын не был. Правда, в годы заключения он стал свидетелем Экибастузской забастовки, которой посвятил главу «Цепи рвем на ощупь» (СА III). О Кенгирском восстании, то есть о событиях в Особлаге № 4 или Степлаге – лагере примерно на 10 000 заключенных близ Джезказгана, Солженицын, по-видимому, узнал от его участников. Было создано своего рода самоуправление, распределены задачи и сферы труда, включая производство «холодного» оружия, самообеспечение, изготовление средств связи, например собранного из разных приборов радио для обмена информацией внутри лагеря и с несколькими далеко разнесенными «лагпунктами». Контакт с внешним миром осуществлялся при помощи листовок и воздушных змеев, которых мастерили заключенные-чеченцы, с написанными на них просьбами о помощи или требованиями приезда члена ЦК. Некоторые из восставших были военными, руководил всем бывший полковник Красной армии, многие участники были ветеранами Второй мировой войны, то есть имели военную подготовку. Сообщается, что уголовники выразили солидарность с политическими и что участие в восстании приняли большинство заключенных самых разных национальностей.

Переговорщикам был передан подробный перечень требований, касавшихся улучшения условий заключения. Из-за невыполнения обещаний восстание вспыхнуло с новой силой – и было подавлено силами Красной армии с применением танков. В годовщину этого восстания, ставшего кульминацией истекающей лагерной эпохи, о его событиях и сегодня вспоминают ветераны и люди, неравнодушные к истории: оно символизирует заново обретенное самосознание. «Сорок дней Кенгира», как называет их Солженицын[458], называют концом сталинского ГУЛАГа. (Ср. текст Бронской-Пампух.)

Тот факт, что Солженицын – свидетель и получатель свидетельских показаний – посвятил этому восстанию отдельную главу, важен вдвойне. Во-первых, это двух- или многоголосие, присоединение своего голоса к голосам других, подтверждает поэтику всего произведения; во-вторых, событие бунта имеет как историческую, так и этическую сторону: разорвать цепи – значит вернуть себе человеческое достоинство и вырваться из системы, хотя каждая такая драма восстания заканчивалась плачевно.

Писательская мотивация Солженицына – сочетание «художественного» с «исследованием» – не привела к жанровой разнородности. К художественному здесь относятся сквозные повествовательные нити с автобиографическим оттенком или же исходящие от квазиаукториального рассказчика, умение создавать человеческие портреты, но прежде всего – владение разными стилистическими регистрами: от иронии, остроумия, сарказма до нравоучительности и эмпатии. В своем многоголосии и стилистическом разнообразии (или несмотря на них) «Архипелаг ГУЛАГ» неоднократно использовался в качестве исторического источника и, соответственно, исследования даже тогда, когда статистические предположения автора требовали корректировки, а ошибки (для такого огромного труда, впрочем, весьма малочисленные) исправлялись свидетелями. Решающими факторами стали точность описания лагеря и анализ системы, ее возникновения и дальнейшего развития. Уже упомянутый сборник «Система исправительно-трудовых лагерей» (Das System der Besserungsarbeitslager) ясно указывает на это своим посвящением «К 25-летию выхода в свет книги А. И. Солженицына „Архипелаг ГУЛАГ“». Авторы «Системы» цитируют труд Солженицына в качестве важного источника наряду со «Справочником» Жака Росси и другими текстами. Эта подкрепленная архивными данными и статистикой документация истории исправительно-трудовых лагерей – строгое и холодное соответствие письму Солженицына, которое в русской рецепции критиковали за морализаторство. Морализаторский тон заметен в оценке Других, то есть уголовников, но – здесь уместно сравнение с Леви – также и тех, кому удалось выжить, причем здесь морализатор не исключает и самого себя. Субъективное негодование по поводу людского несовершенства сменяется объективным тоном обвинения, которого взыскуют наблюдения и находки. В конечном счете речь в этом «исследовании» о раскрытии механизмов, приведших в движение репрессивный аппарат и поддерживавших его работу, и о рассмотрении политико-идеологических предпосылок, результатом которых явились беспримерные акты массового истребления. Однако «Архипелаг ГУЛАГ» включает в себя не только стратегию разоблачения, но и антропологию преступников и жертв.

23. Возможность письма: Густав Герлинг-Грудзинский

Оригинальное название книги – Inny Świat. Zapiski sowieckie («Иной мир. Советские записки») отсылает, как уже сказано, к пассажу из «Записок из Мертвого дома» Достоевского, где говорится о полной инаковости мира заключенных. Эта цитата не только «называет своим именем» атмосферу всей лагерной жизни автора, но и указывает на литературную традицию. В «Записках» Герлинг-Грудзинского подробно рассказывается об этой внезапно возникшей связи с текстом, автор которого был ссыльным в царской России. Возникает впечатление, будто лишь это соприкосновение с отчетом о чужом опыте дало толчок к написанию собственного. Чтение «Записок из Мертвого дома» (о котором еще пойдет речь) побудило Герлинг-Грудзинского как бы переписать их или продолжить; это – интертекстуальная связь, причем более поздний текст позволяет по-новому интерпретировать старый.

Но подобного рода тексты не следует читать как литературу (чисто) художественную, поскольку такое чтение нейтрализует их содержание, их цель, их свидетельскую функцию. Герлинг-Грудзинский неоднократно подчеркивал это после выхода своей книги и впоследствии в интервью.

Одним таким интервью, в котором затрагиваются вопросы как самовосприятия, так и рецепции, открывается польское издание 2016 года. Герлинг-Грудзинский дал его литературоведу и культурологу Влодзимежу Болецкому в конце 1999 года. Эта беседа дает представление о мотивах и интенциях письма, которые другими рассматриваемыми здесь авторами высказывались лишь частично.

Уже в самом начале Герлинг-Грудзинский признается:

Я хотел, чтобы молодые люди, которым сейчас столько же лет, сколько было мне, когда я, оказавшись в лагере, столкнулся с «иным миром» коммунизма, осознали то, о чем пишет в «Истоках тоталитаризма» Ханна Арендт: мы не застрахованы от повторения тоталитарных зверств[459].

Ему важно было разоблачить тоталитаризм, с которым он лично столкнулся в двадцатилетнем возрасте, в духе Ханны Арендт. В беседе, которую он, восьмидесятилетний, ведет с Болецким уже после событий балканских войн, спровоцированную Милошевичем этническую чистку он рассматривает как продолжение тоталитарного мышления и действий, называя это так: «Это классическая тоталитарная „икота“» (to jest klasyczna «czkawka» totalitarna). О советских лагерях принудительного труда и процессах 1930‑х годов он, по его словам, узнал из прессы и двух книг, являющих собой ранние свидетельства знаний о лагерях, – знаний, которые эти книги явно не смогли распространить достаточно широко[460]. На вопрос о сопоставимости обеих систем концентрационных лагерей следует ответ, также звучащий у Солженицына и Марголина; сам Герлинг-Грудзинский ссылается на Шаламова: немецкие лагеря смерти делали свою работу истребления быстро, советские же – медленно (по десять, двадцать лет), но с неизменным успехом. Вопросы Болецкого подталкивают Герлинг-Грудзинского к ожидаемым ответам общего характера, затрагивающим идеологию XX века и ее последствия; отвечая на вопрос о восприятии лагеря, он рассказывает о первоначальном шоке и постепенном привыкании, причем последнее расценивается как результат тоталитарных механизмов, а гарантом этого суждения опять-таки выступает Шаламов.

Более информативен ответ на вопрос о том, как ему удалось написать об этом ином мире, не поддаваясь его «превратной логике» (logika oblędna). Русские заключенные, утверждает он, покорялись быстрее, принимали свою участь как нечто неизбежное; исключения – Солженицын и Шаламов, которые остались несломленными (nieugnięci). Польские же арестанты с самого начала сопротивлялись, в том числе из патриотических соображений, не отказывались от акций протеста (что едва ли удалось бы им в случае более длительного пребывания в лагере, признает он). Свой опыт он описывает как экзистенциальный, общий с другими узниками независимо от происхождения и причины попадания в лагерь. В связи с этим он говорит о прямо-таки метафизическом опыте переживания зла: «Было впечатление организованного чудовищного зла». Это и есть предмет его книги. Демоническую природу зла он познал в Ерцеве, о «банальности» же зла узнал лишь впоследствии от Ханны Арендт.

Очевидно, однако, что выдвинутое Арендт понятие банальности означает нечто отличное от увиденной и пережитой Герлинг-Грудзинским «практики» зла как истребления посредством труда, пыток и голода.

Он неоднократно говорит о страшном бремени знания о творившемся в лагерях, об опыте зла (doświadczenie zła), о бремени XX века (ciężar XX wieku)[461], забвение которого новым поколением делает возможным его повторение и тем самым являет отрезвляющую истину банальности зла[462].

Первоначальные трудности с рецепцией его книги во Франции и в Италии были следствием влиятельной идеологии левых. В ответ на вопрос Болецкого о безнаказанности сопоставимой с ложью об Освенциме, по его выражению, «лжи о Колыме» Герлинг-Грудзинский перечисляет другие примеры отрицания. Отсюда вытекает не теряющее актуальности значение его книги, которая, с самого начала претендуя на просветительскую роль, может играть таковую и впредь. Всерьез его книгу, на десятилетия опередившую «Архипелаг ГУЛАГ» Солженицына, восприняли только после выхода последнего (поляку не хотели верить, ведь поляки, как считается, настроены к России враждебно). Лишь спустя полвека после его лагерных мытарств книга вышла и в России в переводе Натальи Горбаневской при поддержке «Мемориала».

Отказ печатать другой его текст в первом итальянском издании «Колымских рассказов» Шаламова вызвал в Италии скандал. Издательство «Эйнауди» отвергло посвященное Шаламову интервью с Герлинг-Грудзинским, взятое Пьером Синатти (журналистом) и Анной Рафетто в 1998 году в Неаполе и задуманное как предисловие к рассказам[463]. Заслуживает, однако, внимания причина отказа, поскольку в этой беседе Герлинг-Грудзинский упоминает «тоталитарных близнецов» (bliźniąt totalitarnych) – коммунизм и нацизм, тем самым проводя неприемлемую для итальянских левых параллель. С публикацией «Черной книги коммунизма» (1997) Стефана Куртуа, чей эффект, по мнению Герлинг-Грудзинского, равносилен вызванному «Архипелагом ГУЛАГ», он укрепился в этом сравнении двух тоталитаризмов как близнецов. В ходе встречи с Хорхе Семпруном, который организовал французскую публикацию его книги, тоже прозвучали аргументы в пользу этой сопоставимости. В таком ключе прошла состоявшаяся между ним и Семпруном публичная беседа в неапольском Французском институте, где два писателя говорили перед безмолвной публикой о скрытых и явных сходствах между концлагерями и ГУЛАГом.

Герлинг-Грудзинскому не раз приходилось критиковать тезисы итальянских левых. Книгу Чеслава Милоша «Порабощенный разум» (Zniewolony umysł), литературные достоинства которой для него, впрочем, бесспорны, он отверг из‑за предлагаемого в ней видения коммунизма – он прямо называет книгу фальшивой (fałszywa)[464], – потому что она играет на руку левым. В этой оценке он солидарен с Александром Ватом, который, прочитав «Иной мир», разыскал автора в Неаполе.

Герлинг-Грудзинский подчеркивает: хотя писателем его сделал лагерь, для него неприемлема такая рецепция его книги, которая игнорирует ее подлинную цель – поведать о том, что происходило в лагерях. Подобного никогда не сказали бы о посвященных Освенциму рассказах Боровского. Ему важно подчеркнуть фактическую сторону. Он был доходягой (dochodjaga в польском тексте), но вышел из лагеря уцелевшим (cały)[465]. Превращение в доходягу (после голодовки он уже лежал в мертвецкой – trupiarnia) и «благополучное» избавление – таковы временные полюса его записок. В двух частях этой написанной в 1949–1950 годах книги жизнь в лагере (1944–1945) преподносится как сравнительно свежий отчет, рассказанный по памяти, еще не испытавший влияния других рассказов. Повествование строится хронологически, следуя отдельным вехам (тюрьма в Витебске, этапирование в Ленинград и, наконец, лагерь в Ерцеве под Архангельском, куда Герлинг-Грудзинского сослали на лесоповал) и притормаживая в местах, где речь идет об определенных событиях или встречах с людьми, чьи внешность, поведение, биография интересуют или, вернее, трогают автора. Систему лагерей он познает на личном опыте и из рассказов многочисленных солагерников, а свои выводы подкрепляет отчетами, с которыми познакомился уже после отбывания срока. Он ссылается на книгу Бубер-Нойман, показания Кравченко на парижском процессе и учитывает, пусть и не без оговорок, Кёстлера. Но ему явно важно не только описать систему извне, – хотя для лучшего понимания книги он то и дело вплетает в нее общие сведения об организации допросов, принудительного труда, «инфраструктуры», – но и реконструировать собственный опыт. Этот личный опыт, однако, в значительной степени сформирован впечатлениями от многочисленных солагерников, чьи истории он передает на правах некоего рассказчика-представителя. Голодовке, которую он устраивает как активную акцию протеста и выдерживает, и читательскому опыту посвящены те пассажи книги, которые касаются его одного и рассказывают о мыслях двадцатилетнего молодого человека, сформулировать которые он пытается в двадцать девять.

В своих записках он с самого начала сосредоточивается на разнообразных впечатлениях от помещений (камеры, барака), санитарно-гигиенической обстановки (о которой он сообщает больше подробностей, чем другие авторы), организации питания, сна и труда. Ожидая пересылки как якобы польский офицер, работающий на германскую разведку и приговоренный к пятилетнему сроку, он с самого начала становится наблюдателем. Его реконструкция отличается необыкновенной подробностью; передача барачных разговоров, частое цитирование лагерных выражений, речевых оборотов и поговорок, названий учреждений и предметов, которые он вставляет в текст по-русски, позволяют этому «иному миру» обрести отчетливые очертания.

Конечно, не хотелось бы сводить все произведение к литературным достоинствам и, соответственно, «нейтрализовать» его «посыл», однако невозможно игнорировать эстетически продуманную структуру многих глав. Описания окружающей среды, погоды, света, красок, людских перемещений под крышей и на улице тесно переплетаются с квазисоциологическими сообщениями о тех или иных явлениях и обстоятельствах: например, о беспризорниках (besprizornye в польском тексте) – выросших без родителей, «бродяжничающих» подростках, которых, попадая в лагеря, обворовывают других заключенных, или об уголовниках с их организованным поведением. Есть в его тексте и драматические сцены насилия со смертельным исходом, а также сцены изнасилования. Одному изуверу, который, тоже став заключенным, был опознан теми, кого он пытал, мстят: избивают, с планомерной жестокостью истязают ненавистного мучителя (лагерная администрация не вмешивается, явно не собираясь заступаться за бывшего следователя); его отправляют на самую тяжелую работу, и в итоге он, затравленный другими, умирает от полученных травм. Эту сцену мести Герлинг-Грудзинский оставляет без нравственной оценки. Не получает оценки и наблюдаемое из окна барака групповое изнасилование привлекательной девушки, которое, впрочем, оказывается не вполне таковым: лагерную возлюбленную главаря бандитов насилуют с его разрешения. Герлинг-Грудзинский часто (в сравнении с авторами других известных текстов) рассказывает о сексуальности в лагере, о готовности женщин заниматься проституцией в обмен на хлеб, о гаремах, которыми обзаводятся привилегированные зэки.

Целая глава посвящена одной особенной судьбе особенного человека; в этой главе Герлинг-Грудзинский явно практикует осуждаемое им повествовательное искусство, однако у читателя не возникает и мысли видеть в этом «игру воображения». Открывается глава размышлениями о происходящем в лагере обезличивании, о механизмах, ведущих к «полно[му] „перевоспитани[ю]“» (całkowite przeobrażenie), причем «личность распадается на мелкие составные части» (osobowość rozpada się na drobne części składowe). Таково вступление, потребовавшееся для рассказа о жизни одного солагерника, которого приводит к смерти крайне необычная мировоззренческая причуда. С этим человеком, примерно своим ровесником, Герлинг-Грудзинский подружился (говорится, что они сделались неразлучны), а его историю излагает в несобственно-прямой речи (почти отождествляя себя с ним). Это история Костылева, молодого человека из рабочей среды (не самого образованного комсомольца, а впоследствии и члена партии, курсанта Высшего мореходного училища во Владивостоке), который случайно открывает для себя французские книги, изучает французский язык и оказывается так захвачен этим чтением (романов XIX века: Бальзака, Флобера, Бенжамена Констана), что переживает идеологический переворот, в результате которого отвращается от коммунизма и маниакально увлекается Западом. Его пристрастие к западной литературе не остается незамеченным: после данных на него показаний его арестовывают и обвиняют в работе на иностранные державы, а за отказ подписать соответствующее признание подвергают столь жестоким пыткам, что после них – с выбитыми зубами и совершенно изуродованным лицом – выпускать на свободу его уже никак нельзя. Следует новая череда допросов с понимающим, даже умным следователем, который ведет с ним интересные беседы (эти места напоминают описываемые Кёстлером тюремные дискуссии Рубашова с другом, убеждающим его сознаться ради блага партии); но следователь теряет терпение, Костылева опять пытают, снова допрашивают в дружеской манере, побуждая вернуться к коммунизму, отречься от Запада и выразить готовность отбыть заслуженный лагерный срок. Здесь несобственно-прямая речь заканчивается, и Герлинг-Грудзинский опять становится рассказчиком от первого лица. На тот момент, когда он знакомится с Костылевым, у того забинтована правая рука, он освобожден от тяжелой работы и, к его изумлению, каждое свободное мгновение проводит за чтением книг из лагерной библиотеки. Герлинг-Грудзинский наблюдает, как Костылев украдкой подкладывает дров в барачную печку и, размотав бинт, сует свою и без того истерзанную, гноящуюся правую руку в огонь. Это самоистязание (męczęstwo, говорится в тексте), своего рода мученичество, умерщвление плоти, – тайна этого человека, который хочет избежать принудительного труда ради возможности читать. Все видевший и теперь знающий тайну Герлинг-Грудзинский становится его другом, а когда выясняется, что Костылева должны этапировать на Колыму, вызывается занять его место. Начальник лагеря отклоняет это предложение как «сентиментальный» жест. Отправка на Колыму считалась путем к неминуемой гибели. Костылев, которого не намерены щадить, обливает себя кипятком и умирает спустя несколько дней.

Это впечатляющее самоубийство обнаруживает параллели с тем, которое описывает Штайнер, – прыжком его солагерника по фамилии Подольский в котел с кипящим шлаком. Поскольку соответствующая глава книги Герлинг-Грудзинского называется «Рука в огне», то логично трактовать ее еще и как повествовательную метафору творившегося в исправительно-трудовых лагерях, откуда возможно вырваться лишь через добровольно избранную мýку. Подобно самосожжению Палаха в 1968 году, когда в Прагу вошла Красная армия, это самообваривание – акция протеста и аутодафе.

Наряду с биографическими очерками, зарисовками поведения и внешности некоторых особо запомнившихся ему людей (включая настоящих злодеев) встречаются и рассказы об учреждениях и мероприятиях. Примером первых служит подробное изображение больницы – ее инфраструктуры, функций, персонала, причем подчеркивается возможность спасения через госпитализацию. Он отмечает переживаемое здесь превращение лагерного мира в человеческий, допускающий проявление заботы со стороны сестер и даже цивилизованное общение больных между собой. Сформировался, пишет он, своего рода культ больницы (kult szpitalu) (ГГ 111), так как пребывание в этом прибежище сулит Zmartwychwstanie (воскресение по-польски). Вместе с тем это культовое место пронизано коррупцией; Герлинг-Грудзинский описывает деятельность так называемой врачебной мафии (doktorska mafia), включающей торговлю наркотиками с использованием дефицитных лекарств и торговлю женщинами. Но та же больница – еще и место действия «молчаливой драмы» (cichy dramat) с тремя знакомыми ему участниками (врачом, сестрой, заключенным), исход которой он опять-таки возвышает при помощи слова Zmartwychwstanie: в лагерном мире, где он видел лишь сексуальные отношения по расчету, «Воскресение» вызвано настоящей любовью. В рассказе о больнице существенную роль играют так называемые вольные врачи, что дает Герлинг-Грудзинскому повод сделать отступление о тех, кто «освободился». Для того чтобы понять статус вольных, он использует продиктованную лагерным опытом психологию: ему бросается в глаза тот факт, что освободившиеся спустя много лет люди не возвращаются на родину. Для него очевидно, что они утратили связь с внешним миром, способность ориентироваться в нем и предпочитают оставаться в уже «привычной» местности, нередко продолжая выполнять ту же работу, но теперь в качестве не подневольных, а «вольнонаемных» работников, включая вольных врачей. Эти люди, по его мнению, «зачарован[ы] неволей»[466].

Вторая часть книги посвящена собственным переживаниям и поступкам в период обострения ситуации из‑за начала войны. Это касается, в частности, уже процитированного пассажа о голодовке и пребывании в изоляторе. Не раз поднимается тема смерти, например в главе «Ночные крики» (Krzyki nocne), которая опять-таки открывается цитатой из Достоевского. Ночным крикам и страху смерти предшествует, замечает он, попытка добиться некоей нормальности, сохранить намек на привычки прежней жизни. Однако большинство заключенных, к которым он все чаще вынужден причислять и себя, по сути сдались. Здесь он говорит о процессе распада (proces rozkładu), который быстро приближал смерть. Он вспоминает свои наблюдения за деградацией возвращающихся с работы голодных людей, которые хотят одного – лечь: в это время барак напоминает санчасть. Но он, не ограничиваясь описанием безжизненно лежащих людей, пытается постичь/угадать их возможные мысли о смерти и избавлении. Эти до крайности изможденные люди, кажется Герлинг-Грудзинскому, уповают на смерть как на отдых, не помышляя о загробной жизни. Он пишет о тех, кто взыскует смерти, и вспоминает, например, такие высказывания: «Мы умереть должны, – слыхивал я от них, – мы, навоз человеческий, должны умереть ради своего блага и славы Господней» (ГГ 158).

Иное дело те, кого мучает страх смерти; их день ото дня ухудшающееся состояние говорит им, что они умрут, но они не хотят быть застигнутыми смертью врасплох. Он вспоминает, что страх смерти дополнительно усиливался общностью этого ожидания смерти, поэтому люди избегали друг друга. Каждый заражен смертью:

Глядя на нас ночью в бараке, можно было почти поверить, что смерть заразна. Мы боялись заразить ею других – она уже начиналась у нас под кожей. Это была чистая игра воображения, но такая сильная и убедительная, что с приходом ночи каждый зэк на несколько часов прятался в твердую скорлупку сна, словно даже тишайшим вздохом не хотел напоминать смерти о своем существовании – смерти, крадущейся по соседним нарам (ГГ 160).

В записках Герлинг-Грудзинского рассуждения о смерти становятся темой, которая бросает отсвет и на предшествующие, посвященные лагерной жизни, части. Он вспоминает ужас ни словом не упомянутой смерти и исчезновение трупов, рассказывая о мучительных мыслях, которые посещали многих людей, знавших, что никто не найдет место их погребения и они не останутся жить ни в чьей памяти:

Смерть в лагере была страшна еще и своей безымянностью. Мы не знали, где хоронят покойников и составляют ли на них хоть коротенькое свидетельство о смерти. Когда я лежал в больнице, я дважды видел за окном, примыкавшим к проволочному ограждению, сани, на которых вывозили трупы за зону. Они выехали на дорогу, что вела к лесопилке, а потом резко свернули влево, на едва заметную тропинку, протоптанную когда-то первыми бригадами лесорубов, и исчезли на краю горизонта, словно пятнышко, сметенное ветром с белой поверхности снега и утонувшее в голубоватой стенке леса. Дальше мой взгляд не достигал – тут для всех нас плотно замыкалась граница между жизнью и смертью (ГГ 160–161).

Вспоминает Герлинг-Грудзинский и ночные картины, которым посвящает следующий экспрессионистски-поэтический пассаж:

Около полуночи в бараке уже раздавался первый храп, а следом за ним со свистом рвались тихие, пронзительные стоны. Вскоре они крепчали, набирали силу и превращались почти что в долгие причитания, прерываемые сухими рыданиями. Кто-то вдруг резко вскрикивал, кто-нибудь другой внезапно просыпался и, скрестив руки на груди – словно защищаясь от чьего-то нападения, – садился на нарах, озирался блуждающим взглядом и, наконец придя в себя, снова укладывался в свое логово, испустив душераздирающий вздох. Достаточно было проснуться далеко за полночь, чтобы оказаться – как в центре собирающейся грозы – посреди бестолкового сонного бреда, невменяемых восклицаний, где имя Господне переплеталось с именами тщетно призываемых родных, посреди судорожных всхлипов и душераздирающих стонов. Зэки тревожно метались во сне, хватались рукой за сердце; тела их, сотрясаемые рыданиями, ударялись о жесткие доски нар; они от чего-то заслонялись широко растопыренными пальцами и монотонно повторяли свое «помилуй». <…> Наш барак вплывал в безлунное море тьмы и, словно корабль-призрак, мчался, каждую ночь преследуемый смертью, унося в своем трюме спящую команду каторжников (ГГ 162–163).

В главе «Записки из Мертвого дома» реконструируется опыт одного чтения. Начинается она с описания женщины, которую он встречает в так называемом бараке художественной самодеятельности на устроенном лагерной администрацией киносеансе; она со слезами с ним заговаривает. Благодаря невзрачной внешности ее никто не тронул, непосильным трудом она (страдающая серьезной болезнью сердца) не занимается, работая в лагерной бухгалтерии. Есть в ней нечто таинственное, почти святое, и о человеческой жизни она знает больше, чем он мог предположить. Она говорит: «[М]ы веками живем в мертвом доме», – и тайно передает ему «Записки» Достоевского, советуя прочитать, но соблюдать осторожность[467]. За два месяца он успевает прочесть «Записки» дважды. Это повергает его в состояние некоего транса («асфиксии»), от которого он, будто от смертоносного сновидения, пробуждается лишь по окончании чтения. Его поразило описание состояния заключенных, всецело соответствующее тому, что испытывают Наталья Львовна и он сам. Время, проведенное за чтением, кажется ему одним из самых тяжелых периодов в лагере. Он борется с этой книгой, всякий раз надеясь обнаружить ее в тайнике – и в то же время втайне желая, чтобы она пропала. Это травмирующее чтение радикально захватило его как интеллектуально, так и эмоционально:

Я еще не знал, что единственное, от чего в заключении следует защищаться упорней, чем от голода и смерти, – это состояние полной ясности сознания. До сих пор я жил, как все прочие зэки: инстинктивно ускользая от очной ставки со своей собственной жизнью. Но Достоевский своим скромным, слегка медлительным рассказом, в котором каждый день на каторге тянется так, будто длится годы, захватил меня и нес на гребне черной волны, прокладывающей себе в подземельях путь в вечную тьму. Я пытался поплыть против течения, но тщетно. Мне казалось, что до того я никогда по-настоящему не жил, я забыл, как выглядят лица моих родных и пейзажи моей молодости. Зато на каменных, истекающих водой и поблескивающих в темноте стенах подземного лабиринта, сквозь который меня несла черная волна «Записок из Мертвого дома», невменяемым, распаленным воображением я видел длинные ряды имен тех, что были здесь до нас и сумели выцарапать на скале след своего существования, прежде чем их залил и с едва слышным плеском поглотил вечный мрак (ГГ 173).

Он уже не может толком оправиться от впечатления, которое произвел на него этот текст, он отмечен знанием этого текста. Некрасивая приветливая женщина, передавшая ему эту книгу, предстает некоей амбивалентной музой, ведь книга, которую она ему доверила, не только дарит мучительное экзистенциальное прозрение, но и указывает на возможность письма о лагере. Недаром это читательское впечатление побудило его не только назвать свой лагерный отчет словами Достоевского «Иной мир», но и включить цитаты из «Записок» в свой текст, помещаемый в идущую от Достоевского традицию еще и при помощи жанрового определения «записки»[468].

К этому пронзительному опыту чтения присоединяется опыт «радикального» действия – голодовки, ход которой описывается в главе «Мученичество за веру».

Не причиняя себе боль умышленно, как Костылев, но все-таки учитывая возможные последствия вплоть до голодной смерти, он использует голодовку как средство давления, чтобы привлечь внимание к делу польских узников – своему собственному и других. Подписанное после начала войны с Германией соглашение Сикорского – Майского предусматривало амнистию для польских заключенных. Вытекающая отсюда возможность поначалу не была реализована. Решение начать голодовку было закономерным. Изначально акция была коллективной, однако он, судя по всему, оказался единственным, кто выдержал до конца. В начале своего вынужденного пребывания в Ерцевском лагере он наблюдал голодовку одного армянского генерала, таким образом добивавшегося реабилитации, то есть уже был свидетелем подобного процесса. Личный опыт передается в его записках в виде воспоминаний о скрупулезном наблюдении за своим душевным и телесным состоянием на четвертый день голодовки:

Более реально, чем до тех пор, осознавал я также в редкие минуты ясности печаль и горечь умирания, тщетно пытаясь вспомнить всю свою прежнюю жизнь, словно ища утешения в этой возможности последний раз взглянуть в лицо человеку, который некогда носил мое имя – был мною. Из всех проявлений смерти этот процесс разлучения с собственной личностью – пожалуй, самое страшное и сильнее всего способствует обращению. <…> На следующий день я проснулся со странным ощущением, что задыхаюсь. Я с трудом глотал воздух, руки и ноги, казалось, разрывали одежду и клубками мяса вываливались наружу, а все тело было будто крепко стянуто веревками. Не сдвинувшись с места, я поднес одну руку к глазам: она опухла так, что совершенно исчезло запястье, а по обеим сторонам ладони вздымались мягкие, набрякшие подушки. Я медленно приподнялся и поглядел на ноги: повыше щиколоток они нависали над краем резиновых башмаков. Значит, правда: я начинал пухнуть с голода. Я расшнуровал обувку, освободил покрытые скрещивающимися полосами стопы и с трудом принялся раздирать по шву ватные штанины. Каждое движение приносило мне режущую боль, так как приходилось отдирать от кожи заскорузлый щиток из крови и гноя, но я не останавливался, пока не увидел две голые, красные колоды ног, покрытые нарывами, источавшими желто-розовую жижу (ГГ 215–217).

Память об этом состоянии включает в себя чувство близости смерти и отчуждения от собственного тела. Утрата реальности, проносящиеся воспоминания о прожитой жизни и неспособность себя утешить – вот важные для реконструкции этого медленного умирания моменты, определяющие опыт «иного мира» в его памяти.

Он рассматривает свое превратившееся в объект тело, наблюдает, не выдавая своего ужаса, изменения, произошедшие с его конечностями, их гротескную деформацию. Это – тело, подвергнутое им пытке в ходе голодовки. Его текст ничего не сообщает о том, готов ли он был, помимо акции протеста и посылания соответствующего сигнала, в полной мере пройти еще и через этот околосмертный опыт – или только попробовать. В результате голодовки он попадает в «мертвецкую» (trupiarnia), куда его приносят еле живого.

Тема смерти преобладает в главе «Мертвецкая» (ГГ 221–231). Здесь автор тоже сначала приводит сведения о назначении и внешнем виде здания, о причинах перевода сюда, о возможности для человека, превратившегося в доходягу (он прибегает к метафоре «угасания», dogorywanie), после восстановления организма покинуть мертвецкую, об уходе за теми, кто там лежал. Лагерное начальство, сообщает он, полагало, что некоторые из переведенных туда могут поправиться и, соответственно, снова стать рабочей силой, – чему, однако, противоречил тот факт, что они умирали. Барак этот также называли «моргом» (в польском тексте – kostnica) из‑за вида изможденных от голода людей. Результатом контактов с другими людьми становятся не только пересказы их жизненных историй, но и «портреты», описывающие их внешность и поведение. Один такой портрет посвящен человеку «иного типа»:

Совершенно иного типа человеком был М. Одетый в лохмотья, он тем не менее выглядел аристократом и вел себя как аристократ. <…> У М. не только сердце было больное; мучительней были частые приступы мигрени на почве нарушений деятельности мозга – во время приступов он сидел у стола, оперши голову на руки, судорожно зажмурив глаза, словно пытался во что бы то ни стало уснуть. Мучил его и постоянно недостаточный приток крови к конечностям, и было воистину больно смотреть, как напрасно он старается согреться у печки, нависал над огнем почти как собственная удлиненная тень. Случалось, что он неожиданно останавливался в проходе между нарами, прислонялся к столбу, прикрывал глаза и прижимал ладони к щекам; я знал, что это он готовится отразить опасность. Но ни разу я не слышал от него ни слова жалобы, и никогда он не позволял чувству голода взять над собой верх. Он был голоден – мы это прекрасно знали, – но даже то, что он получал, он съедал спокойно и с достоинством. <…> Но по ночам (я спал на соседних нарах) он находил некоторое утешение в молитве. Я никогда в жизни не видел человека, который бы молился так прекрасно, как М. Приподнявшись на нарах, он закрывал лицо ладонями и тихо шептал слова молитвы – таким поразительным, исполненным боли и слез голосом, словно припадал к стопам распятия, охваченный безграничным восторгом перед Тем, измученное тело Которого на кресте не издало ни звука жалобы… За кого ты так молишься? – спросил я его как-то, когда не мог уснуть. – За всех людей, – ответил он спокойно. – И за тех, что держат нас здесь? – Нет, – сказал он подумав, – это не люди (ГГ 228–229).

Последним лагерным впечатлением Герлинг-Грудзинского стал внезапный приступ помешательства у одного из друзей:

<…> этот кошмарный крик, в котором он сосредоточил всю свою жизнь – от прошлого через настоящее и вплоть до будущего, – сильнее всего застрял у меня в памяти как последний аккорд моего пребывания в «мертвецкой» (ГГ 236).

Этим повествование о лагере могло бы завершиться, но Герлинг-Грудзинскому важно показать и далекую от прямолинейности историю жизни после освобождения (на основании русско-польского соглашения). В его «поэтической» ретроспективе возникают не только те, кто остался в лагере, но и воспоминание об одном особом случае. Ему он посвящает эпилог своей книги.

Начинается этот эпилог с картины шока, поразившего лагерь после известия о падении Парижа в 1940 году. Герлинг-Грудзинский вспоминает, как в последующие дни поближе познакомился с одним солагерником, которого эта новость заставила разрыдаться; этот человек и становится главным героем эпилога. В июне 1945 года этот бывший заключенный отыскивает Герлинг-Грудзинского в Риме, чтобы исповедаться. Дальнейшая история жизни этого человека, решившегося сделать признание, включается в сцену исповеди. Речь идет о предательстве по отношению к четырем немцам (двум поволжским немцам и двум бежавшим в Россию немецким коммунистам) во время войны с Германией, когда за такое полагался расстрел, – предательстве, в котором он теперь исповедуется в комнате римской гостиницы. Рисуемую Герлинг-Грудзинским сцену можно назвать кинематографичной: они пьют вино, сидя на кровати, под звуки шума с итальянской улицы, отдельные из которых он упоминает. Автором этой сцены, а также исповедником и мемуаристом выступает рассказчик от первого лица, который оформляет ее в виде композиционно насыщенной «картины», включающей в себя как лагерный мир с его шаткой моралью, так и послевоенный Рим. В интервью Болецкому он объясняет свою позицию «духовника» (он не отпустил кающемуся грех, не произнес «понимаю», rozumiem, на которое тот надеялся). По-видимому, его укоряли в этой жесткости. Упрек этот он приписывает недомыслию читателей, не понявших его книгу. На воле для него важна справедливость, а не отпущение грехов человеку, оговорившему солагерников, которых из‑за этого расстреляли, пусть даже клеветник был одним из его лагерных друзей, а оклеветанные – немцами. С его точки зрения, прощение снова превратило бы ситуацию в противоположную: в лагере донос считался тягчайшим преступлением. Примечательно, что в разговоре с Болецким эпилог приобретает этот смысл: Герлинг-Грудзинский апеллирует именно к чувству справедливости, которое присуще «свободному миру». Эпиграф к эпилогу опять-таки взят из Достоевского: «Трудно представить, до чего можно исказить природу человеческую».

Иной мир, мир без жалости – место не только душевного распада и нравственного разложения, но и уродования, коверкания тела. Мертвецкая и Мертвый дом предстают в этой книге такими же частями этого мира, как и камера изолятора, где объявивший голодовку автор одновременно претерпевает и наблюдает отвратительные деформации своих конечностей и непреодолимое «смятение» мозга. В «мертвецкой» же он соприкоснулся с горем людей, мучимых безнадежным знанием о том, что умрут они безымянными, а тела их сгинут бесследно.

24. Тщетность: Юлий Марголин

Юлий Марголин написал свое «Путешествие в страну зэ-ка»[469] в 1946–1947 годах, сразу после освобождения из лагеря и возвращения через Польшу в Палестину. Это – фактография интеллектуала и литератора, который не мог примириться с тем, что его отчет не был воспринят как просветительский текст. Полная – политически обусловленная – незаинтересованность Израиля возмущала его не меньше, чем непонимание со стороны остального мира. Своей речью в ООН и выступлением на парижском процессе «Давид Руссе против „Летр франсез“» он четко изложил волнующую его проблему. Впоследствии критики скажут, что это оставшееся незамеченным свидетельство предвосхищает произведения о ГУЛАГе, опубликованные в 1960–1970‑е годы[470]. Утверждение, что Марголин предвосхитил Солженицына и авторов других подобных отчетов, верно постольку, поскольку он тоже представил всеохватное изображение лагеря со всеми его аспектами, организацией, инфраструктурой, жизнью заключенных и предшествующими событиями ареста, допросов и тюрьмы; сокращенный французский перевод под названием La condition humaine (1949) в свое время вполне мог бы привлечь внимание. Подзаголовок «Архипелага ГУЛАГ» – «Художественное исследование» – подошел бы и к марголинскому «Путешествию в страну зэ-ка»; о превращении действительности в предмет исследования (a subject of investigation) говорит Леона Токер.

Эта книга о пережитом явно писалась уже в лагере – Марголину не раз выпадала возможность (благодаря временной конторской работе) припасти клочки бумаги, письменные принадлежности и использовать свободные мгновения для написания трех работ (о лжи, о ненависти, о свободе), в которых отразился его лагерный опыт. В конце своих записок он жалуется на то, что при выходе из лагеря эти тексты у него отобрали и «выбросили в грязь». Он сообщает, что по возвращении книгу пришлось писать заново, но уже другую. В конце книги значится: «Тель-Авив 15.XII.1946–25.X.1947».

К горечи от утраты оригинальной книги присоединяется разочарование безрезультатностью второй.

Книга построена как фактографический отчет, следующий хронологическому принципу и расставляющий тематические акценты, и охватывает время от ареста в 1939‑м до освобождения из лагеря в 1945 году. Повествование ведется, с одной стороны, с позиции аукториального рассказчика, с другой – личный опыт остается прерогативой рассказчика от первого лица; встречаются и целые пассажи, выдержанные в несобственно-прямой речи; все это приемы, хорошо знакомые Марголину как автору не только диссертации по философии, но и художественных текстов. Главы этой разбитой на четыре части книги посвящены отдельным периодам жизни, событиям, людям и наблюдениям антропологического и социологического толка, а тон варьирует между увлекательно-деловитым, сатирическим и эмоциональным.

Время, предшествующее аресту, описано как некий пролог, посвященный политическим изменениям, крену общественного мнения в пользу советских «спасителей» и быстро меняющимся условиям. Это вклад в историю эпохи через призму политически нестабильных приграничных территорий, так называемых Кресов (Украина, Польша, Белоруссия), с меняющимися правительствами, насильственными переменами в жизни местного населения. Часть эта важна для общей композиции, поскольку здесь ясно показана произвольность причин ареста, определившая судьбу почти всех, кого он встретит в лагере, и то и дело возникающая в качестве мотива. (В случае Марголина это означало невозможность поставить советскую выездную визу в его польский паспорт, так как Советский Союз не признавал Польшу как государство; в связи с этим его склоняли принять советское гражданство. Подобно многим другим пострадавшим, Марголин отказался.) В Пинске, своем родном городе, он наблюдал отдельные «этапы советизации», ликвидацию целых групп населения, включая польских поселенцев (так называемых осадников; первоначально – польских колонистов, посаженных на бывшие помещичьи земли, а потом влившихся в местную среду и интегрированных): советская власть «вывезла их в условиях, равносильных вывозу евреев органами гестапо».

Из уст в уста передавали про неотопленные вагоны, два дня стоявшие на станции, про трупы замерзших детей, которые матери выбрасывали через окошки замкнутых вагонов. Ужас, который вызвало это преступление в гитлеровском стиле, был общим (М II).

Принудительную высылку всего еврейского населения, разрушение его культурных институций, запрет иврита, разгром политических организаций, арест сионистов он называет «кастраци[ей] живого культурного организма» (М II).

Пограничная область стала ареной идеологических сдвигов, вызванных соприкосновением с новой властью. Предложенная Марголину на время ожидания выездной визы работа в монастырской библиотеке с «одн[им] из самых редких книгохранилищ в Западной Белоруссии» дает ему повод рассказать о еврейской культурной истории Пинска и о границе между ней и монастырской культурой города. Его описание книжного фонда показывает, что этот контакт с «культурой»: произведениями схоластики, античной философии, греческими классиками в латинских переводах, «действительны[ми] сокровища[ми]: incunabula, первопечатны[ми] книг[ам]и», латинским требником 1493 года, но также и трудами Маркса и Энгельса, детективными повестями и сочинениями Джека Лондона, антисемитской литературой, антисоветскими памфлетами (М II) – стал последним контактом с миром культуры как таковой.

Он описывает свое последнее пребывание в Пинске (живет он у матери), где слушает по радио новости из Палестины, куда хочет вернуться. Его мать, сообщает он ближе к концу книги, незадолго до окончания войны застрелил эсэсовец.

Выработанное, как он вспоминает, в лагере умение выступать наблюдателем по отношению к людям и их жизненным историям применимо уже к описанию пинских евреев, работающих в библиотеке вместе с ним. «Пусть эти слова будут последним воспоминанием о людях, которые были мне дороги и память о которых должна быть свята читателю не ради их заслуг (у них не было заслуг), а потому что они просто составляют шесть миллионов европейских евреев, погибших бесследно», – речь здесь о следе, который он хочет оставить за них, и то же самое верно в случае с теми, кого он повстречал в лагере и кому посвящает описания. Делаемый им акцент на памяти чрезвычайно отчетлив, причем в фокусе изображения находится судьба евреев.

Из его отчета мы узнаем о том, какие судьбоносные решения приходилось принимать оказавшимся в этой пограничной зоне, где занятые Советами и немцами области как бы столкнулись друг с другом, то есть где перед людьми встал выбор: принять советское гражданство – или смириться с репатриацией в Польшу (некоторые евреи предпочли Варшавское гетто). Марголин медлит с принятием решения потому, что все еще надеется на выезд в Палестину. Из некоторых формулировок явствует, что свой текст, теперь написанный во второй раз, он хочет представить читателю как запись по памяти и что в процессе письма перед его глазами вновь предстали давно забытые обстоятельства, включая эти детали.

Как и арест для Солженицына, переступание порога тюрьмы становится в жизни Марголина переломным моментом. В тюрьме он узнает о коварстве заранее подготовленных признаний и уже вынесенных приговоров. «[З]а словесное упорство», как сам он характеризует свою позицию (он пытается приводить аргументы, демонстрирует свое интеллектуальное превосходство), его приговаривают к целым пяти годам лишения свободы вместо возможных трех по статье «социально-опасный элемент», в том числе за противозаконное отсутствие советского паспорта. Вместе с другими арестантами его, лежачего, увозят на зеленом грузовике:

И я, лежа, давал себе слово, что зеленый борт этой машины я когда-нибудь опишу – и так, чтобы весь мир увидел, что за ним кроется (М II).

С этого первого пребывания в тюрьме начинается его интерес к другим заключенным, который сохраняется и крепнет в лагерные годы. Марголин вырабатывает своего рода типологическую модель, которая охватывает внешность, поведение, речь тех, с кем у него происходят приятные или неприятные встречи. Описания других людей включают и описание самого себя в той мере, в какой его тело и душевный настрой меняются в течение срока заключения. Примером может послужить первое самоописание после недельного пребывания в пинской тюрьме. Эта радикальная жизненная перемена переживается в атмосфере неопределенности: «Во всем, что нас окружало, была двусмысленность, двуликость, недоговоренность» (М II).

Поездка в арестантском поезде на восток предстает в его изображении злополучным путешествием в «бесчеловечность» и некоей прощальной песнью, обращенной к развитой европейской культуре. Сам он прямо-таки фанатичный европеец, с этой своей точки зрения уже не считающий европейцами тех русских, с которыми встретится в лагере.

Марголина, как и Герлинг-Грудзинского, ссылают на северо-запад. На барже по водам Онежского озера его доставляют в огромный лесной массив (так называемый 48‑й квадрат), затем в Котлас и, наконец, в Круглицу, все – в Архангельской области. Его характеристика местности несколько гиперболизирована:

На крайнем севере России не колхоз, а именно исправительно-трудовой лагерь является «нормальным» типом поселения. Есть части страны, где основная масса населения заключена в лагеря (М I 22).

До отправки на лесоповал он, как владеющий русским языком, работал секретарем начальника, что обеспечило ему необходимый обзор устройства всей системы c такими ее элементами, как «рабочие сведения», освобождения по болезни и наблюдение за трудовым днем: выходом на работу, формированием бригад, случаями отказа от работы и отправкой уклоняющихся в карцер. Он вникает в функционирование тяжеловесной бюрократии с часто сменяющимся иерархическим руководством, в отношения зависимости между бригадирами и лагерным начальством, в лагерный мир, в особые трудности принуждения к работе заключенных-евреев. Марголин упоминает воспитательные меры, которые применялись к молодым евреям с целью привлечения их к труду. «Мы, сионисты, знали, как трудно, как непросто сделать чернорабочего или квалифицированного рабочего из человека, выросшего в условиях еврейского местечка» (М I 48). Он вынужден объяснять, почему «галицийски[е] евре[и] из Злочева», с пейсами, бородами и в кафтанах, никогда не станут работать.

Неосторожные высказывания о лагерном начальстве приводят к окончанию его конторской службы и отправке на лесные работы, то есть на лесоповал. Тщательное описание этого вида труда охватывает функционирование бригад, их конкретные задачи, трудовую норму и первую для Марголина встречу с уголовниками, ознаменовавшую собой начало худшего периода. Контакт с другими работниками лесоповала вдохновляет на истории; он собирает их, будто кусочки мозаики, показывающие несправедливость всей системы, и предоставляет вопиющей действительности говорить самой за себя, без его комментариев. Хронология повествования имеет акценты в виде особых происшествий; один из таких акцентов – описание собственного опыта непосильного труда, говорящее еще и о его трезвой самооценке:

Я никогда не был в состоянии сделать 30% на лесоповале, а на более легкой работе – пиления дров – делал 30% с крайним напряжением, работая весь день без перерыва и до последней границы своих сил (М I 70–71).

Для его повествовательной манеры характерен тот факт, что «унизительность» собственной неспособности выполнить норму как будто бы не умаляет его внимания к вещам и обстоятельствам, – например, когда он вспоминает предназначенные на сруб породы деревьев и пишет об их применении, когда перечисляет отдельные этапы работ, описывает инструменты и особые рабочие приемы:

До 1940 года западники ничего не знали о лучке. В Польше пилили дерево по-старому: одной поперечкой вдвоем. Лучок выдумали американцы. Это – канадская пила, с тонким лезвием на раме. Зубцы лучка имеют тройное направление: один искривлен направо, второй налево, третий стоит прямо – это называется «разводом». Если лучок правильно натянут, отточен, если зубцам дан надлежащий развод, то в руках мастера-лучкиста он идет как смычок в руках скрипача-виртуоза (М I 90).

Но сам он таким виртуозом не был, и напряжение сил почти сломило его. Стиль изложения определяется переплетением подобных описаний с антропологическими и особенно социологическими наблюдениями, которые можно расценить как попытку интерпретировать происходящее и в какой-то степени овладеть им путем объективации. Эта интерпретация включает в себя прежде всего процесс «расчеловечения», которому он посвящает целую главу, где категоричнее, чем авторы других упомянутых отчетов, формулирует:

Итак, непосильный труд и нищета – вот два метода, с помощью которых расчеловечивается «homo sapiens», попавший в советский лагерь. <…> Людей слабых, чтобы выжать из них максимум, посылают работать вместе с сильными и опытными: в этих условиях физический труд становится не только физической пыткой, но и глубоким унижением (М I 72–73).

Затрагиваются в его социологических очерках и отношения между полами. В отличие от Колымы и других лагерей, где женские бараки были строго отделены от мужских, в Ерцеве, на 48‑м квадрате и в Круглице ежедневные контакты с женщинами, очевидно, допускались. С одной стороны, Марголин говорит, что ввиду всеобщего изнеможения сексуальность не играла никакой роли, с другой – упоминает о проституции и любовных романах (последние могли быть и настоящими, длительными, важными для выживания; в этом Марголин сходится с Герлинг-Грудзинским), сурово караемых лагерной администрацией. Высказывания Марголина о судьбе и поведении женщин в лагере двойственны. С одной стороны, он видит их непосильный труд, утрату молодости, красоты и возможности стать матерями, с другой – явно считает их менее морально стойкими, чем мужчины; голод для них якобы мучительнее, и некоторые вскоре оказываются готовы продавать себя за хлеб, отмечает он.

Фигурирующий в важных местах его обстоятельной книги персонал делится на помощников и обидчиков. Обидчики – это не только вдруг ополчающиеся на него лагерные начальники и бригадиры (целая глава называется «Враг мой Лабанов»), которые неблагоприятными для него решениями причиняют ему существенный ущерб и потенциально сокращают жизнь, но и уголовники, которые обирают его до нитки и дважды нападают на него, создавая угрозу для жизни. За отказ уступить место одному из главных бандитов последний избивает его (к тому моменту уже сильно ослабленного), во втором же случае отказ отдать свой хлеб уголовнику приводит к тому, что Марголина начинают душить, он теряет сознание и чуть не умирает. Становится ясно, что отказ – мешающий сосуществованию с уголовниками (остальные ведут себя скорее покорно) фактор, который необходимо устранить.

Помощниками предстают в основном врачи, а также те люди, с которыми завязываются дружеские отношения. Он выделяет двух женщин: еврейку Агронскую, которая в критический момент непринужденно делится с ним, голодающим, своим хлебом, и одного врача. Как и в случае с Герлинг-Грудзинским, из его отчета видно: благодаря медицинскому уходу, лучшему питанию и возможности поспать в постели санчасть и больница играли решающую роль в выживании. Впрочем, не ускользают эти лечебные заведения и от тщательной критической оценки (нехватка лекарств; коррупция, в которой, подобно «врачебной мафии» Герлинг-Грудзинского, погрязли многие медработники; антисанитария).

Наблюдательность Марголина не ослабевает ни на минуту; такое предельно напряженное внимание к событиям, учреждениям, разворачивающейся в них человеческой деятельности, отдельным практикам по сути равнозначно превращению действительности в предмет исследования, дающего читателям представление об этом лагерном мире с его странными и «нормальными» механизмами. К примерам странного относится случай с умершим человеком, которого, еще не зная о его смерти, за отказ от работы приговаривают к заключению в карцере, штрафном изоляторе (М II). После подобных описаний, не лишенных сатиры и иронии, он всякий раз возвращается к демонстративному осуждению преступлений советской власти, соединенному с безусловной решимостью свидетельствовать: «Я исполняю свой долг перед миллионами советских заключенных, которые лишены права голоса и не могут сами свидетельствовать о себе <…>» (М II). Он подчеркивает, что пишет за умирающих, о которых никто не вспомнит.

Наблюдая нескончаемый приток все новых партий заключенных, он иллюстрирует это сравнением с картошкой; отсеивается, «чахнет» бесчисленная «человеческая картошка»:

Тоннами досыпается картофель в машину. «НКВД» работает, досыпает и доваливает без конца. Эшелон за эшелоном выгружается в онежских лесах, в печорских тундрах, в шахтах Караганды и рудниках Воркуты, в тысячах уральских и сибирских лагерей, в ледяных пустынях Арктики (М II)[471].

Людям на «48‑м квадрате» он посвящает отдельный социально-психологический очерк. Его интересуют характеры в условиях лагеря, в том числе священнослужителей: католических ксендзов, протестантских пасторов, раввина. Все они предстают людьми прямыми, несгибаемыми (одни молятся, другие терпят), чего нельзя сказать еще об одном человеке, который привлекает внимание Марголина. Его зовут Фарбер, это

молодой человек с щеголеватыми усиками и в необыкновенно элегантном зеленом сюртучке. Фарбер работал в конторе и выделялся <…> не только зеленым сюртуком, но и острословием и подчеркнутой «изысканностью» манер.

Марголин внимательно прослеживает совершающуюся у него на глазах перемену в личности Фарбера: поначалу тот «был полон самоуверенности, рассказывал анекдоты» (М I 145). После перевода из конторы, где он работал, в рабочий барак началось превращение:

Фарбер не выдержал работы и голода. Сперва продал зеленый сюртучок. Потом перестал мыться и потерял юмор. Потом уличили его в краже куска хлеба и избили в лесу.

Марголин воспроизводит стадии этой деградации; однажды он слышит чьи-то слова: «Да ведь он просто сошел с ума!» – и замечает, как безжалостно начинают обращаться с Фарбером другие заключенные:

Но тут стал он мочиться под себя, не выходя из барака. Его положили отдельно, на самом плохом, холодном и загаженном месте у двери. Между ним и ближайшим соседом сделали промежуток – никто не хотел лежать с ним рядом.

Марголин отмечает:

Он улыбался робкой, щемящей, потерянной улыбкой. Когда бригада мылась в бане, надо было следить за ним: он брал у раздевающихся людей все, что видел: надевал чужую чистую рубаху или чужие ботинки (М I 146).

Не умалчивает Марголин и о финальной стадии: «В лагере никто не имел ни охоты, ни возможности спасать погибающих» (М I 147). Под «погибающими» подразумеваются «доходяги». Подобным признакам нравственного разложения Марголин противопоставляет поведение ортодоксальных евреев, которые как группа явно успешнее противостоят условиям, угрожающим их человеческому достоинству. Описывает он, впрочем, и являвших собой странное зрелище юродивых[472], которых в лагере называли «христосиками»: этих страдальцев «скоро расстреляли, и все о них забыли» (М I 87).

Деформацию личности он наблюдал прежде всего на примере совсем юных арестантов, которые, преодолев первоначальную слабость, перенимали повадки уголовников, превращаясь в людей опасных, непредсказуемых, морально разложившихся. Марголин наблюдает за отпрысками начальства и надзирателей: эти дети и подростки, хотя и, по-видимому, часто бывавшие в лагере, ясно давали понять, что они – «другие». Марголин видит в них подрастающих будущих рабовладельцев, которые считают разделение мира на свободных/командиров и заключенных/подневольных работников нормальным, взирая на последних с интересом, но без сочувствия: по его словам, ни разу ни один такой ребенок ничего не подал умоляющему заключенному – ни морковки, ни куска хлеба. От наблюдений Марголин переходит к личному опыту, включая пребывание в карцере, где его жестоко избивают сокамерники, причем никто из однобригадников не приходит на помощь, и где с ним случается нечто наподобие припадка отчаяния в форме необычайно продолжительного и, главное, очень громкого крика, слышного, насколько ему помнится, на весь лагерь. Воспоминание об этой утрате самообладания сменяется описаниями, в которых рассказ от первого лица сочетается с несобственно-прямой речью. Описание одного из маршей на работу, на сей раз – стройку железной дороги, проникнуто странным чувством нереальности:

Ночное движение бригад, в абсолютном молчании, представляло собой зловещее зрелище, страшное своей необычностью и напряжением. Каждая бригада была как сжатая пружина, которой весь день предстояло разворачиваться, чтобы вечером быть приволоченной к исходному пункту стрелком, как неподвижное, утратившее эластичность и бесполезное тело. Мы шли вперед и скоро втягивались в глубокое и узкое мрачное ущелье. С двух сторон нависали отвесные стены высокого леса, в снегу, в ночном тумане и лунном сиянии. Ночное шествие гипнотизировало нас. Мы шли медленно, как процессия призраков, покачиваясь грузной поступью со шпалы на шпалу (М I 121).

Можно, пишет он, уже будучи сильно ослаблен и переведен в сангородок Круглицу, снять фильм-фальшивку, как это делали в гетто, однако истинная «культурная» ситуация не по плечу ни Эйзенштейну, ни голливудским режиссерам. Со своего рода психологической иронией Марголин прослеживает поведение людей, сталкивающихся с «культурой», например на кинопоказах. Причиной повального оболванивания заключенных, приводящего его в ужас, он считает ставшие технически возможными медиа, помимо кино – прежде всего радио. Радиофикация наполнила Круглицу неумолкающим звуком, спастись от музыки и лозунгов не удавалось даже во сне[473].

Отчет Марголина показывает: помимо физического состояния, для выживания в лагере чрезвычайно важны элементарные контакты, рождающиеся из симпатии или антипатии. Он изображает соприкосновение с другими людьми, бывшее частью нормального «общения» еще в камере и в вагоне, а теперь и в лагере, включая эпизоды сна (четверо вынуждены ютиться на нарах для двоих); лежа посередине, он радуется возможности погреться, а также узнать из этого совместного сна характер другого человека. Этим терпимым, сносным телесным контактам он неоднократно противопоставляет невыносимое соприкосновение с уголовниками.

Помимо описания контактов с другими людьми, он вырабатывает своеобразное психологическое определение лагерной ситуации, основанное прежде всего на самонаблюдении; здесь также важны рассуждения об охватывающем всех состоянии, которое он именует «лагерным неврозом». Страдающий лагерным неврозом арестант перестает замечать ненормальность ненормального. Более того, нормальное начинает казаться ему ненормальным. Порождаемый «искажением» предметов, отношений и людей лагерный невроз представляет собой

болезненное искривление, которое возникает в человеческой психике в результате долговременного пребывания в лагерных условиях. Лагерная «изоляция» насквозь искусственна, противна человеческой природе и навязывается ей силой.

Невроз этот был «необходимой, иногда фантастической гримасой, уловкой или защитным приспособлением души» (М I 283). По его мнению, это «искривление» можно было бы научно исследовать – но не в существующих обстоятельствах[474]. Лагерный невроз сопровождается значительными изменениями в организме, симптомы которых он, подобно Герлинг-Грудзинскому, наблюдает и перечисляет:

Это было странное ощущение, когда мои старые ноги, которые 42 года служили мне и составляли часть моего тела, вдруг перестали меня слушаться и исполнять мои приказы. <…> Вторым симптомом была сыпь в локтях, коленях и крестце, ярко-красная на высохшей коже, лишенной жировой подкладки. Кости торчали наружу, ключицы, ребра проступали, – плоть таяла на нас, и скелет выходил наружу. Медицинский осмотр дистрофиков состоял в том, что нам командовали спустить штаны и повернуться. Один беглый взгляд на то место, где раньше были ягодицы, заменял всю проверку. Нам уже не на чем было сидеть (М I 297–298).

Собственную слабость, из‑за которой он может передвигаться лишь медленно, волоча ноги, он констатирует в самонаблюдении, которое, однако, распространяется и на других, ведь с ними происходит то же самое. Заканчивается это состояние так называемой «актировкой»[475], означающей «блаженно[е] счасть[е]» стать инвалидом и быть официально признанным таковым.

Четвертая часть выделяется в структуре книги как некое резюмирование лагерного опыта, препоручаемое апеллирующему к читателям аукториальному рассказчику: «Суммируем факты». Рассказчик этот сжато излагает касающиеся некоего «д-ра Юлия Марголина» факты, размышляя о подлинном ratio лагерей, причем система вновь определяется с точки зрения своих функций. Но теперь решающее для рассказа значение имеет констатация того факта, что амнистия (спасшая Герлинг-Грудзинского) обошла Марголина стороной (как он полагает, из‑за его еврейства) и что несмотря на инвалидность его не выпустили, как других инвалидов, а оставили в лагере еще на два с половиной года на положении заключенного, в общем-то, бесполезного. Инвалидов привлекали к легким работам, то есть не ликвидировали; ликвидируют, по его словам, контрреволюционеров. Два с половиной года на инвалидности сближают его с хирургом Максом Альбертовичем Розенбергом (Максиком). Эта встреча побуждает его создать индивидуальный портрет, предмет которого – ум и доброта этого человека, который, подкармливая его, помогает ему выжить. С Максиком он подолгу беседует, обучает его английскому языку путем совместного чтения английских книг. Внешность и поведение Максика, а главное, способ рассказа о его жизни выглядят особенно органичными для повествовательного искусства Марголина. Этому человеку, который в мире лагеря кажется автору ни на кого не похожим, посвящена целая глава.

С диагнозом «алиментарная дистрофия» находящийся при смерти Марголин попадает в больницу, причем оставшийся ему срок жизни оценивается в три месяца. С этого момента в 9‑м корпусе начинается то, что он называет «сеанс одновременной шахматной игры» (М I 368). Здесь «120 человек играло партию своей жизни с великим Чемпионом. <…> Смерть, великий мастер, не глядя на лица, делала каждый день свой ход». (Думал ли он, когда писал этот текст, о «Фуге смерти» Целана: «смерть – из Германии мастер» [пер. Б. Шапиро], – мастер, теперь ставший советским?) Врач ведет с ним большую игру: из двух больных с одинаковой стадией он решил спасти одного – Марголина, потому что у того есть семья, которая его ждет. Чтобы спасти, для него начинают выкраивать пищу сверх положенного пайка: врач отдает ему свой (привилегированный) обед; другие работники больницы тоже присоединяются к этой спасательной акции. Так, при помощи остатков и добавок, его и выхаживают. Марголин комментирует это так: «Доктор обманул судьбу: подставил лишние фигуры на мою доску». Происходит ожидаемое: другой пациент умирает. «Пришли взять его труп, и когда выносили носилки – я знал, что моя жизнь и его смерть – одно» (М I 369).

Окончание его лагерных записок посвящено больничным корпусам, где он проводит остаток срока, в последний раз – еще десять месяцев после нового ухудшения. Подробно описываются условия жизни в тот период: персонал, питание в зависимости от клинической картины, гигиена (он работает ночным санитаром), раздача лекарств. Он становится внимательным наблюдателем поведения умирающих (здесь есть параллели с темой смерти у Герлинг-Грудзинского), вспоминает целые сцены смерти. Люди умирают от алиментарной дистрофии, пеллагры, цинги и сопутствующих заболеваний: туберкулеза, тифа, сердечной недостаточности. Он подсчитывает: ежегодно в лагерях умирает 3/4 миллиона человек – причем реальная цифра, по его мнению, может быть выше. Он называет это «одной из величайших фабрик смерти в мировой истории» (М I 396): формулировка напоминает о «фабрикации» Агамбена.

Марголина освобождают после десятимесячного пребывания в больнице, чему предшествуют ложные надежды на освобождение. Из лагеря он хочет ехать в Славгород, в Алтайский край. Хотя конец его записок определяется, на первый взгляд, горечью и негодованием из‑за утраты книги и последнего письма матери (и то и другое бросают в грязь у него на глазах), он все-таки описывает и прощание с солагерниками, которые поздравляют освобождающегося товарища, снабжают его едой на дорогу, дарят ему, вконец обносившемуся, одежду для внешнего мира. Это звучит как подтверждение упомянутого в начале тодоровского тезиса о лагерных добродетелях. Опыт утраты достоинства, расчеловечения, изредка компенсируемый добротой других людей и саморефлексией, позволяет читать «Путешествие в страну зэ-ка» как ответную реплику на «Лицом к крайности» Тодорова.

Тот факт, что книга Марголина не увидела свет своевременно, обернулся (с более поздней точки зрения) пробелом в передаче лагерного опыта. Все те, кто в 1940‑е годы следил за политическими событиями, вполне могли бы принять к сведению эти сочетающие анализ и эмпатию записки как один из первых отчетов о лагерной реальности.

25. Текст как событие: Варлам Шаламов

Лагерь на Колыме – во всех своих проявлениях – составляет грозный фон всего действия. Лагерь – это не только конкретное место, воплощающее собой институцию «исправительно-трудовой лагерь», но и онтологический модус. Побывать или никогда не бывать в лагере – вот разница, навек отделяющая одних людей от других.

Проза Шаламова демонстрирует это в каждом рассказе, то есть каждый рассказ (отнюдь не в хронологическом порядке, а в порядке общей композиции)[476] раскрывает тот или иной кусочек лагерной жизни. Все эти фрагменты складываются в мир Колымы как Мертвый дом – в котором есть и выжившие.

Автор «Колымских рассказов» считает лагерь отрицательным опытом для человека – с первого до последнего часа. Человек не должен знать, не должен даже слышать о нем (Ш V 148).

И все-таки Шаламов решил написать об этом, вместе с тем ясно обозначив, как он понимает свое письмо и как должны понимать его читатели.

Наиболее далека от реалистической «конвенции» эпического повествования шаламовская поэтика (короткого) рассказа, где на первом плане стоит не общая картина лагерной жизни, не следование хронологии, а попытка постичь случившееся, которое он считает непостижимым, либо в (посвященном какому-то одному событию) коротком тексте, либо в вещах с многочастной композицией.

Свою поэтологию Шаламов эксплицитно изложил в эссе и письмах[477]. Его принципиальный отказ от «художественного» реализма распространяется как на эстетические, так и на этические аспекты, подразумевая «расчет» с классическим русским реализмом XIX века. Его суждения носят аподиктический характер, а данное им самоопределение с формальной характеристикой собственных рассказов о Колыме делает их анализ почти излишним: он задает способ чтения, ориентированный на форму, интонацию прозаической речи, структуру предложений, и обосновывает отказ от индивидуальных портретов, изображения характеров, образной стилистики, развития сюжета, подчеркивая, что его проза – «новая проза». Подхватывая поэтологическую интенцию этого определения, Франциска Тун-Хоэнштейн говорит о «радикальной прозе»[478]. Прозаическая программа Шаламова включает решительные высказывания о форме и содержании его рассказов:

К очерку никакого отношения проза «КР» не имеет. Очерковые куски там вкраплены для вящей славы документа, но только кое-где, всякий раз датировано, рассчитано. – Живая жизнь заводится на бумагу совсем другими способами, чем в очерке. В «КР» отсутствуют описания, отсутствует цифровой материал, выводы, публицистика. В «КР» дело в изображении новых психологических закономерностей, в художественном исследовании страшной темы, а не в «информации», не в сборе фактов. Хотя, разумеется, любой факт в «КР» неопровержим (Ш V 147).

Шаламов борется с концепцией «литературы», заявляя о своем осуждении так называемой беллетристики. Но отказ от литературы в этом смысле имеет и нравственный подтекст:

Я не верю в литературу. Не верю в ее возможности по исправлению человека. Опыт гуманистической русской литературы привел к кровавым казням XX столетия перед моими глазами (Ш V 351).

Литература ничего не предотвратила; быть может, она могла бы чему-то помешать в самом начале (тут вспоминаются «Бесы» Достоевского: роман провидческий, проницательный, однако последствий не возымевший). По-видимому, Шаламов имел в виду тексты подобного рода. В большей или меньшей степени характерную для многих текстов русского реализма нравоучительность Шаламов тоже отвергает; в лагерной прозе Солженицына он видит продолжение этой линии.

Большие русские писатели давно чувствовали этот ущерб, это ложное положение романа как литературной формы. Бесплодны были попытки Чехова написать роман (Ш V 147).

Он отмежевывается от определенных приемов Флобера, Толстого, Хемингуэя. В последнем он видит «писателя-туриста», который хоть и участвовал в войне в Испании, но как писатель находился «„над“ и „вне“». Он же, Шаламов, не хочет этого, он хочет быть «не наблюдател[ем], не зрител[ем], а участник[ом] драмы жизни», но «не в писательской роли» (Ш V 151). Напротив, его «новая проза» являет собой «само событие, сам бой, а не его описание. То есть, – документ, прямое участие автора в событиях жизни» (Ш V 157). «Нужно и можно написать рассказ, неотличимый от документа, от мемуара» (Ш V 149). С одной стороны, речь о непосредственности: «Автор хотел получить только живую жизнь», – то есть о чем-то не сформированном заранее; с другой – как раз о форме, которую он придает фактам, его специфической форме. Прозу Надежды Мандельштам Шаламов причислял к великой русской литературе XX века. Ее проза тоже «новая проза». И сравнение (которое можно предпринять) с прозой самого Шаламова выявляет их композиционно-стилистическое сродство:

Я глубоко уверен, что мемуарная проза Н. Я. Мандельштам станет заметным явлением русской литературы не только потому, <…> что мемуары – это судьбы русской интеллигенции. Не только потому, что здесь в блестящей форме преподаны вопросы психологии творчества. Не только потому, что здесь изложены заветы О. Э. Мандельштама и рассказано о его судьбе. <…> Но рукопись Н. Я. Мандельштам имеет еще одно, очень важное качество. Это новая форма мемуара, очень емкая, очень удобная (Ш V 146–147).

Процитированные поэтологические максимы не мешают видеть в «Колымских рассказах» работу Шаламова – писателя и наблюдателя. Эта «нелитературная» проза в высшей степени литературна. В некоторых рассказах изображение фактов (с заострением, как в новелле, напряженным сюжетосложением и целенаправленной стилистической сдержанностью) сопровождается размышлениями о conditio humana в ситуации крайнего вызова.

Шаламов, сам называющий себя «фактограф, фактолов», критикует программу представителей «литературы факта» 1920‑х годов за «отбор» фактов, в его глазах уже равносильный «искажению», и отвергает ригоризм и пуризм иных их требований. Для него не бывает факта без «формы его фиксации». Франциска Тун-Хоэнштейн, исследовавшая специфику поэтики прозы Шаламова в точках ее соприкосновения и расхождения с программой фактографии 1920‑х, заключает:

В качестве предварительного тезиса можно сказать, что Шаламов использовал нарративные приемы, провозглашенные «литературой факта», чтобы стабилизировать статус своего литературного текста как «художественного суждения о мире, данного авторитетом подлинности», то есть дополнительно к той авторитетности, которая присуща этому тексту уже в силу свидетельской позиции его автора, выжившего в условиях колымского ада[479].

Шаламов в своей эстетике (здесь он опять-таки сопоставим с фактографами) отбрасывает беллетристическое начало (он говорит об «[э]стетизаци[и] зла»), но заботится о форме, о стройности фразы, о ритме. По словам автора, «В „КР“ нет ничего, что не было бы преодолением зла, торжеством добра, – если брать вопрос в большом плане, в плане искусства» (Ш V 148). Форма передает нечто, что можно назвать «созиданием» или «назиданием» (Erbauung), созиданием/назиданием посредством формы, структуры предложения.

Все рассказы имеют единый музыкальный строй, известный автору. Существительные-синонимы, глаголы-синонимы должны усилить желаемое впечатление. Композиция сборника продумывалась автором (Ш V 149).

Шаламовская поэтика прозы отличается большой точностью; он говорит о роли детали, которая, выступая символом, сообщает повествованию подтекст. Подтекст подразумевает, что читатель приглашается к чтению на двух уровнях. Для Шаламова это «важный элемент художественного решения, художественного метода» (Ш V 152). «Само собой новизна, верность, точность этих подробностей заставят поверить в рассказ, во все остальное не как в информацию, а как в открытую сердечную рану». О заключенной в текстах и наносимой текстами ране ведет речь и Примо Леви. Имре Кертес признается, что хочет «ранить» читателя. У Шаламова обращает на себя внимание агрессивность многих рассказов, остающихся без катализатора в лице рассказчика-«посредника».

Документальность, к которой он постоянно возвращается в самохарактеристике, лингвистически строга, стилистически аскетична, призвана передать безусловное присутствие автора как того, кто сам все это пережил, причем в равной мере имеются в виду тексты аукториальные и написанные от первого лица. (Его категорично-оценочная поэтика будто подвергает цензуре все до сих пор упомянутые здесь тексты; быть может, Шаламов сделал бы два исключения: для Марголина и Герлинг-Грудзинского.)

Шаламову важно не только реконструировать пережитое, но и – при всей трудности этого опыта для понимания – представить его читателям в осмысленном контексте путем преобразования всего «сохраненного телом» в языковую форму. При этом само письмо выступает телесным действием, телесным процессом, в котором лагерные события как бы повторяются. Но их повторение не означает преодоления этого опыта, так как тело, которое не забывает, никогда не дает покоя:

Нужно и можно написать рассказ, который неотличим от документа. Только автор должен исследовать свой материал собственной шкурой – не только умом, не только сердцем, а каждой порой кожи, каждым нервом своим (Ш V 148).

В другом месте говорится: «Не проза документа, а проза, выстраданная как документ» (Ш V 157). Страдание, то есть его страдание, само по себе документ. Пишущий бывший лагерник задается вопросом о подлинности своего письма. Зазор между опытом и письмом кажется преодолимым через вобравшее в себя лагерный опыт тело пишущего: то самое тело, которое «сейчас» пишет, и есть страдающее/страдавшее. Это метко схватывает Тун-Хоэнштейн:

В самих рассказах литературная реконструкция увиденного и пережитого в лагере связана с задачей организовать «тело текста» таким образом, чтобы рассказ приобрел тот же статус документа, как и тело бывшего узника, в которое видимо и невидимо вписались практики террора и насилия[480].

Между раной-кожей-телом и совершенной фразой, формой без «скороговорк[и], пустяк[а], погремушк[и]» (Ш V 152), ведь «[п]ухлая многословная описательность становится пороком, зачеркивающим произведение» (Ш V 145), и должна лавировать интерпретация его прозы[481].

В написанном раньше «Колымских рассказов» произведении «Вишера: Антироман» Шаламов прослеживает автобиографическую линию, отклоняющуюся от поэтики рассказов; романного сюжетосложения он, правда, избегает, зато допускает индивидуальные портреты. Последние опираются на приемы описания внешности, поведения, характера, биографии, судьбы – приемы, в поэтике его прозы отметаемые. В составивших том «Вишера» текстах до определенной степени узнаваемы некоторые претексты тяготеющих к сокращению и сгущению рассказов – и, соответственно, хорошо видна и сама техника редукции. Персонажи «Колымских рассказов» «голые», они остаются без изображения, являя собой чистое присутствие, это деятели и страдальцы без биографии. Временны́е привязки к прошлому или будущему опускаются, в результате чего возникают гнетущие присутствие и прямота: неумолимость наглядной демонстрации.

В современной российской рецепции («Колымский пророк. Варлам Шаламов как свидетель ада. Беседа в программе „Археология“ на „Радио Свобода“[482] 18 мая 2016 года», ведущий Сергей Медведев[483]) помимо его статуса свидетеля и наблюдателя – и даже вопреки таковому – обсуждаются литературные заслуги Шаламова. Участвующая в дискуссии Ирина Галкова говорит:

Не совсем правильно называть Шаламова свидетелем. Его изначальная установка была не в том, чтобы рассказать о пережитом. Он пользуется материалом памяти как строительным материалом для своей прозы, но она выстроена не как воспоминания. Это реальность, которая существует сама по себе, реальность шаламовского текста. Вот туда он зовет читателя, а не в свои воспоминания. И читатель оказывается не на Колыме, а в мире Шаламова, который он специально выстроил; таким образом, у этого читателя совершенно определенные переживания.

Проанализировав сборники рассказов Шаламова с точки зрения композиции, Мариса Сигуан выявила композиционно-семантические функции первого и последнего рассказов каждого тома и определила писательский замысел так:

Его письмо находится на стыке между документальностью и эстетической обработкой, между автобиографией и (авто)фикшеном, между настоящим временем письма и прошедшим временем пережитого, между телом и языком письма – и телом и языком пережитого в прошлом. Его письмо об опыте диктатуры и лагерей определяется лаконизмом и несущими символическую нагрузку деталями[484].

Из двух возможностей, подразумеваемых в двух процитированных утверждениях: подчиниться собственным законам шаламовского письма или же рассматривать его извне, – я в дальнейшем отдаю предпочтение последней.

В открывающем колымский цикл рассказе «По снегу» следы заключенного на нетронутом снегу выступают для идущих вслед за ним документом, который оставило тело. Читателям предлагается воспринимать сам текст как такой отпечаток, однако им не дозволено идти по стопам того, кто первым ступил в (девственный) снег: они должны прокладывать собственный путь параллельно этим следам. У Шаламова есть определенные ожидания от читателей: «Читатель перестает доверять художественной подробности. Подробность, не заключающая в себе символа, кажется лишней в художественной ткани новой прозы» (Ш V 146). Приверженность «новой прозе» подразумевает отказ от того, что он подразумевает под литературой. Новая проза одновременно означает для него не-литературу: «Ни одной строки, ни одной фразы в „КР“, которая была бы „литературной“, – не существует» (Ш V 154).

Ниже будут рассмотрены композиция и то, что Шаламов назвал «подтекстом», а также мотив тела. В «Тифозном карантине» Шаламов глазами рассказчика от первого лица наблюдает на примере собственного тела и тел других больных, что делает с организмом тиф; это описание беспощадно и включает перечисление отталкивающих подробностей. Акцент на отвратительном сводит тело к его неприглядным функциям: тело – не более чем экскременты. От пыток, голода, холода, истощения и мук непосильного труда тиф отличает борьба, которую тело вынуждено вести со своими низшими функциями. У тела есть власть над телесностью; в сущности, это не человек борется с телом, а тело с телом. Оно объект и актор, оно симулирует, манипулирует температурой (чтобы подольше оставаться в больнице), калечит себя, чтобы не работать. В «Тифозном карантине» Шаламов заставляет своего рассказчика от первого лица каждой фразой подтверждать «личный опыт».

Этот телесный опыт ведет к отказу от антропологических предположений, основанных на христианстве и предполагающих целостное единство тела/плоти – души/духа: при переживании экстремальных состояний они теряют смысл. Но истерзанное тело – еще и место памяти:

Все проверяется на душе, на ее ранах, все проверяется на собственном теле, на его памяти, мышечной, мускульной, воскрешающей какие-то эпизоды. Жизнь, которую вспоминаешь всем телом, а не только мозгом. Вскрыть этот опыт, когда мозг служит телу для непосредственного реального спасения, а тело служит, в свою очередь, мозгу, храня в его извилинах такие сюжеты, которые лучше было бы позабыть (Ш VI 581).

Нетелесное как бы захватывается телом. Понятия, которые характеризуют чувствующего и мыслящего человека, будто соединяются со сферой телесного. Душа, мозг и тело действуют на одном уровне, упраздняется принятая антропологическая иерархия. Извилины мозга и мышцы имеют одну и ту же функцию запоминания: перенесенные муки и боль фиксируются и теми и другими как неизгладимые следы. Слово «проверяется» затрагивает вопрос реальности произошедшего: душа и тело «проверяют». Эта «проверка» и память констатируют факт страдания. Шаламов и тело: прослеживаются изменения тел вновь прибывших – от первоначально излучаемой ими силы до крайнего ослабления. Этот быстрый упадок регистрируется как некий неумолимо повторяющийся процесс, переходящий в стадию доходяги. Шаламов сообщает, что и сам прошел через эту стадию. Несмотря на внутренний характер телесного опыта, Шаламов одновременно видит страждущее тело извне, как если бы оно было чужим. Страдающее тело становится двойником наблюдателя, знающего, что оно страдает.

Прием монтажа «поэтической рефлексии» с отчетом о событиях является определяющим прежде всего для ряда рассказов подлиннее: примером этой композиционной техники служит рассказ «Сентенция», которым завершается второй цикл[485]. Ключевую роль в этом тексте опять-таки играет тело, телесность. Рассказ начинается с воспоминания об анонимности чужих тел, то есть об анонимности других людей как исключительно тел:

Люди возникали из небытия – один за другим. Незнакомый человек ложился по соседству со мной на нары, приваливался ночью к моему костлявому плечу, отдавая свое тепло – капли тепла – и получая взамен мое. <…> Человек, возникший из небытия, исчезал днем – на угольной разведке было много участков – и исчезал навсегда (Ш I 399–400).

Он описывает ускользание чувств и языка: язык еще не вернулся. Язык обеднел, свелся к «двум десяткам слов». «Я был счастлив, что не должен искать какие-то другие слова».

За этим утверждением следует событие, определяющее новый отрезок в композиции рассказа:

Я был испуган, ошеломлен, когда в моем мозгу, вот тут – я это ясно помню – под правой теменной костью – родилось слово, вовсе непригодное для тайги, слово, которого и сам я не понял, не только мои товарищи. <…>

– Сентенция! Сентенция! (Ш I 404)

Он выкрикивает это слово, ему задают провокационный вопрос, не иностранец ли он (что могло бы иметь неприятные последствия), а поскольку его возгласы, выкрики «сентенция» не прекращаются, сходятся на том, что он «псих». «Сентенция – что-то римское, твердое, латинское было в этом слове» (Ш I 405). Таким образом, возрождение забытого родного языка начинается с иностранного слова. Ему хочется переименовать в Сентенцию речку, на которой стоит трудовой поселок, что можно интерпретировать как желание связать тайгу с заново припомненной культурой. Он вспоминает об одном различии между римской и греческой культурами: римская связана с политической борьбой, греческая – с искусством. Слово «сентенция» пробуждает другие забытые слова, сначала на языке, потом в мозгу. Проходит не один день, прежде чем он постепенно обретает способность артикулировать другие слова. В его изображении возвращение языка подобно родам[486]:

Прошло много дней, пока я научился вызывать из глубины мозга все новые и новые слова, одно за другим. Каждое приходило с трудом, каждое возникало внезапно и отдельно. Мысли и слова не возвращались потоком. Каждое возвращалось поодиночке, без конвоя других знакомых слов, и возникало раньше на языке, а потом – в мозгу (Ш I 405).

Возвращение способности произносить и истолковывать слова как бы сопровождается заключенным в русском слове «язык» двойным смыслом. Именно это сочетание физической и семантической компетенций предотвратило гибель шаламовского рассказчика от первого лица.

Но на этом подъеме рассказ не заканчивается. В композицию включается еще одно событие, которое и составляет собственно концовку: музыкальное мероприятие, в котором участвуют все. Приехавший из Магадана начальник привез патефон, который поставили на пень лиственницы: «Патефон играл, преодолевая шипенье иглы, играл какую-то симфоническую музыку» (Ш I 406). Читатель не узнает, какую именно, зато узнает об ошеломляющем впечатлении, которое производит эта музыка, заставляющая всех работников оставить свои места и устремиться к источнику звука: среди них «убийцы и конокрады, блатные и фраера, десятники и работяги». Сцена заканчивается поэтичной пуантой:

Шеллачная пластинка кружилась и шипела, кружился сам пень, заведенный на все свои триста кругов, как тугая пружина, закрученная на целых триста лет… (Ш I 406)

Каролина Тайдигсман интерпретирует эту концовку так: подобно тому как патефон при помощи иглы заставляет бороздки пластинки «заговорить», так и то, о чем годичные кольца лиственницы лишь безмолвно свидетельствуют, следует перевести на человеческий язык. Обретение протагонистом утраченного языка в ходе этой реконструкции – предпосылка его будущего превращения в посредника[487].

Именно этим композиционным принципом определяется рассказ «По лендлизу». Начинается он как отчет о (в любом случае странных) связях, которые США поддерживали с Советским Союзом путем поставок одежды, еды, инструментов (разве они не знали, что речь о лагерях принудительного труда?). Тон рассказчика содержит иронические нотки: о превратном истолковании и неправильном использовании американских товаров, об обращении с «подержанной» одеждой, о питье глицерина и поедании солидола рассказывается почти весело; обсуждается консистенция тушенки. Затем появляется «доисторический зверь» – бульдозер с великолепным «сверкающим как зеркало» навесным щитом и незнакомым названием; он пробуждает желания (некоторым хочется непременно на нем прокатиться), а рассказ переходит в описание жуткой сцены, которая связана с шаламовской философией памяти:

Гора оголена и превращена в гигантскую сцену спектакля, лагерной мистерии. <…> Мертвецы ползли по склону горы, открывая колымскую тайну. <…> Вечная мерзлота хранит и открывает тайны. Каждый из наших близких, погибших на Колыме, – каждый из расстрелянных, забитых, обескровленных голодом – может быть еще опознан – хоть через десятки лет. На Колыме не было газовых печей. Трупы ждут в камне, в вечной мерзлоте (Ш I 397).

Образ выползающих из обледенелой горы трупов не столько преувеличивает, сколько «уточняет» мистерию. «Эти человеческие тела ползли по склону, может быть собираясь воскреснуть» (Ш I 398). Это – выходцы с того света, о которых пишет в «Кривом горе» Александр Эткинд.

Хотя выражения «нетленность», «нетленные трупы» не имеют здесь религиозного подтекста (нетленность как признак святости), таковой предполагается и вместе с тем переосмысляется при помощи слова «мистерия»: мистерия нетленности тел святых предстает мистерией тел не-святых мучеников. Нетленность как следствие физического процесса не подлежит сомнению, это чистая очевидность. Она свидетельствует о произошедшем точнее, чем рассказ, отчет или воспоминание. Нетленны и следы страданий: «скрюченные пальцы рук, гноящиеся пальцы ног – культи после обморожений, расчесанная в кровь сухая кожа и горящие голодным блеском глаза» (Ш I 398). С появлением на «сцене» этих неупокоенных мертвецов все «представление» оборачивается театральной мистерией или danse macabre.

Тот факт, что нетленность воплощает застывшую память, выступает одной из пуант этого рассказа, другая же заключается в том, что первым делом этот предназначенный для работы на лесоповале американский бульдозер[488] под управлением убийцы-«бытовика» задействуется для уборки трупов, перемещения их в братскую могилу, то есть для устранения corpora delicti[489].

Похожей композицией, которую также можно назвать многоступенчатой, обладает рассказ «Перчатка»[490]. Он открывается своего рода преамбулой, в которой впервые упоминаются «перчатка» как метафора кожи рук и «музейный лед» как хранилище, устанавливается связь между перчаткой-свидетельством и документом. Изначальные «перчатки», которые Шаламов называет «рыцарски[ми]», сброшены: «Перчатки эти живут в музейном льду – свидетельство, документ, экспонат фантастического реализма моей тогдашней действительности». Далее он сетует на утерю документов и уничтожение памяти (часто цитируемый в шаламоведении пассаж):

Документы нашего прошлого уничтожены, караульные вышки спилены, бараки сровнены с землей, ржавая колючая проволока смотана и увезена куда-то в другое место. На развалинах Серпантинки[491] процвел иван-чай – цветок пожара, забвения, враг архивов и человеческой памяти.

Были ли мы?

Отвечаю: «были» – со всей выразительностью протокола, ответственностью, отчетливостью документа (Ш II 283).

Затем начинается собственно рассказ о «колымской перчатке», одна часть которого посвящена метафорическому аспекту, а другая – истории заболевания пеллагрой. Речь идет о соперничестве между двумя перчатками, отмершей и новой (наросшей).

«Даже дактилоскопический оттиск один и тот же на той, мертвой перчатке и на нынешней, живой, держащей сейчас карандаш». Рассказчик от первого лица называет их «двойни-перчатки», или еще: «Мои перчатки – это два человека, два двойника с одним и тем же дактилоскопическим узором – чудо науки». И вопрошает:

Разве кожа, которая наросла, новая кожа, костевые мускулы имеют право писать? А если уж писать – то те самые слова, которые могла бы вывести та, колымская перчатка – перчатка работяги, мозолистая ладонь, стертая ломом в кровь, с пальцами, согнутыми по черенку лопаты. Уж та перчатка рассказ этот не написала бы. Те пальцы не могут разогнуться, чтоб взять перо и написать о себе (Ш II 284).

Эту свидетельскую функцию рассказчик от первого лица расширяет еще больше, превращая ее в символ (в том смысле, который сюда вкладывает Шаламов): «Разве в перчатке, которая приложена к истории болезни, не пишется история не только моего тела, моей судьбы, души, но история государства, времени, мира» (Ш II 284).

У кого есть право писать о лагере – этим вопросом задается и Леви. Лишь потерянная кожа, старая перчатка, имела бы такое право, подобно «канувшим» у Леви. Здесь уместно привести интерпретацию Тун-Хоэнштейн:

Строго говоря, лишь эта отмершая перчатка хранит то, о чем было известно заключенному, потому что на ней буквально вытиснены следы перенесенных страданий[492].

Написать нефальшивый текст могла бы та, прежняя кожа, первая перчатка, двойник же пишет «из вторых рук», в более позднее время и очищенным языком. Шаламов разрабатывает это различие между изначально выстраданным (для которого язык остался недоступен) и последующим письмом с позиции выжившего, почти-выздоровевшего, который пишет в настоящий момент. «Та шкура сорвана с моего мяса, отслоилась от мышц, как перчатка, и приложена к истории болезни». И далее:

Первая перчатка оставлена в Магаданском музее, в музее Санитарного управления, а вторая принесена на Большую землю, в человеческий мир, чтобы оставить за океаном, за Яблоновым хребтом – все нечеловеческое (Ш II 285).

Если в этой части рассказа при помощи метафоры двойничества старой и новой перчаток выразительно показывается раскол между опытом и письмом, то в следующей рассказчик («я, доходяга») сообщает о своей дальнейшей лагерной судьбе, о слабости, болезни и, наконец, поступлении в больницу, где, как он думает, его будут лечить от дизентерии. Описание врачебного осмотра для выявления симптомов (подробно рассказывается об исследовании кала и соответствующих отметках на фанерной доске) и открытие, что он болен пеллагрой, подводят к объяснению метафоры перчатки реальными обстоятельствами. Теперь описывается телесный процесс, вызываемый пеллагрой – распространенной, потенциально смертельной лагерной болезнью:

В эту вторую госпитализацию я почувствовал, как кожа моя неудержимо шелушится, кожа всего тела чесалась, зудела и отлетала шелухой, пластами даже. <…> А тогда кожа сыпалась с меня как шелуха. В дополнение к моим язвам цинготным гноились пальцы после остеомиелита при отморожениях. Шатающиеся цинготные зубы, пиодермические язвы, следы от которых есть и сейчас на моих ногах. Помню страстное постоянное желание есть, неутолимое ничем, – и венчающее все это: кожа, отпадающая пластами (Ш II 309).

Он добавляет: «Было занятно, а не страшно видеть, как с тела отпадает пластами собственная кожа, листочки падают с плеч, живота, рук».

Кожа слезает, как снимают перчатку; то же самое происходит с кожей на ногах, которая уподоблена снимаемым «ноговицам». Эти «ноговицы» отнюдь не отменяют философский пафос метафоры перчатки – дело скорее в том, что теперь ясно проступает реальная основа этой метафоры. По-видимому, эти кожные реликвии, перчатки и ноговицы, были помещены на хранение в соответствующее учреждение в Магадане, которое Шаламов называет музеем, в качестве медицинских образцов. Как и в других рассказах, здесь преобладает прием монтажа «поэтической рефлексии» с отчетом о событиях.

История протекания пеллагры излагается в рассказе «В больницу», функционирующем как некий комментарий к «Перчатке», поскольку здесь на примере заболевшего Криста (одного из авторских альтер эго) еще раз описывается происходящее с телом.

Повторы в рассказах Шаламова – нередко это элементы, вновь возникающие в другом контексте, – выступают приемами как стилистическими, так и композиционными[493].

Перераспределение элементов и вариации – часть шаламовской поэтики; повторное появление элементов подчеркивает круговое или спиральное движение этого мощного повествовательного произведения. Вот как описывает эту структуру Клаус Штедтке:

Отдельные рассказы шести его прозаических циклов представляют собой точки концентрации или содержат ключевые сцены. Сшивание цикла в единое целое происходит не при помощи общей сюжетной композиции, а при помощи мотивов или мотивных цепочек, восходящих <…> к наблюдениям за лагерной жизнью. Эти мотивы повторяются, модифицируются и трансформируются от рассказа к рассказу. Возникает идея однообразного безвременья[494].

Рассказ «Золотая медаль», с одной стороны, посвящен «технике» воспоминания, мнемотехнике, с другой – реконструирует истории двух жизней и, соответственно, имеет сложную композицию. (Автор настолько точно реконструировал их с опорой на источники, что и сам этот рассказ используют как источник.) Ход повествования Шаламов приостанавливает отрывком, которой опять-таки можно рассматривать как вклад в его теорию прозы. Показательно, что поэтологической вставкой он прерывает именно этот рассказ. Вот она:

Рассказ – это палимпсест, хранящий все его тайны. Рассказ – это повод для волшебства, это предмет колдовства, живая, еще не умершая вещь, видевшая героя. Может быть, эта вещь – в музее: реликвия; на улице: дом, площадь; в квартире: картина, фотография, письмо…

Писание рассказа – это поиск, и в смутное сознание мозга должен войти запах косынки, шарфа, платка, потерянного героем или героиней.

Рассказ – это палея, а не палеография. Никакого рассказа нет. Рассказывает вещь. Даже в книге, в журнале необычна должна быть материальная сторона текста: бумага, шрифт, соседние статьи (Ш II 222).

Приведенной цитатой Франциска Тун-Хоэнштейн открывает свой направленный на определение поэтики Шаламова анализ используемых им приемов, а далее следует интерпретация, которую мне хотелось бы развить.

Этот несколько загадочный текст («палимпсест», «палея/палеография», «вещь») поясняется самим повествованием. Предмет этого двухуровневого рассказа – две скрывающиеся друг за другом или накладывающиеся одна на другую биографии. Вторая содержит в себе первую. По сути, в любой истории читается предшествующая (а таковая есть всегда), лежащая под ней или за ней, спрятанная в другой, как повторение или как основанная на «старой» новая, – подобно тому как здесь история жизни дочери укоренена в биографии матери. Одна история тянет за собой другую. (Так можно истолковать само понятие палимпсеста.) Первая рассказывает об участии матери, активной эсерки, в покушении с использованием взрывчатки, о тюрьме, смертном приговоре, его отмене, заключении, побеге за границу, конспиративных встречах в Париже с эсерами-эмигрантами, браке, детях, неудавшемся возвращении в Россию, смерти от «испанки». Вторая повествует об отъезде дочери в страну матери, где уже арестован отец – эсер Столяров, о ее аресте как дочери контрреволюционеров в ходе сталинских чисток и высылке в Казахстан на десять лет. В поэтологической вставке проводится различие между «палеей» и палеографией (оба слова восходят к греческому palaios, «древний»); палея – жанр древнерусской словесности, специфика которого состоит в переплетении ветхозаветных историй с апокрифами. Палеография, учение о древних текстах, выступает здесь концепцией «отмежевания от классической повествовательной традиции»[495]. Техника монтажа в определенном смысле служит развертыванию палимпсеста, поскольку возникшие «друг поверх друга» истории излагаются последовательно. Апокрифическая сторона термина «палея» подразумевает фикциональность, которой определяется формальная подача реальных биографий обеих женщин. Но фикциональное не может обойтись без конкретного, без вещи. К таким вещам принадлежат письма Климовой, свидетельская ценность которых подчеркивается:

Я держал в руках письма Натальи Климовой после кровавой железной метлы тридцатых годов, когда вытравливалось, уничтожалось и имя человека, и память о нем – не много на свете осталось собственноручных писем Климовой. Но эти письма есть и, как ничто другое, вносят яркие штрихи (Ш II 222).

Шаламов как монтажер текста снова переключается на повествовательный режим, предоставляя рассказчику от первого лица изложить содержание и смысл этих писем. Но здесь он, рассматривая форму писем, использует палеографический подход: комментирует стиль, частотность многоточий, которые исчезают в поздних письмах, изменение почерка, который «становится менее уверенным». Рассказ о дочери раз за разом волнообразно отклоняется от четкой линии повествования, задерживаясь в пунктах, где рассказчик, говоря о дочери, использует поэтические образы. История матери и история дочери переплетаются, рассказывающий от первого лица (дважды говорится: «я стоял, сливаясь с оконной занавеской», «сливаюсь с оконной шторой») автор выступает историком по отношению к матери и наблюдателем по отношению к дочери, чья способность противостоять разрушению (как физическому, так и моральному) описывается с изумлением и восхищением. Завершающая рассказ пуанта связана с вещью. Полученную Натальей Климовой при выпуске из гимназии «за отличные успехи и поведение» золотую медаль Наталья Климова – дочь, уезжая на родину матери, взяла с собой, сохранила в годы заключения, а после освобождения передала (продала) зубному врачу, которая жаловалась на нехватку золота для зубов. Выдержанное в фактографическом стиле повествование (история террористки Климовой) перекрывается и распространяется эмоционально окрашенным отчетом (историей выжившей узницы ГУЛАГа) и вставными рассказами лиц, имевших отношение к матери и дочери. Но скрепляет все «вещь»: она связывает гимназию конца XIX века с лагерем в Казахстане (и дает название этому длинному двойному рассказу). Тун-Хоэнштейн связывает «вещь» с отношением Шаламова к программе фактографии 1920‑х годов, подчеркивая близость и дистанцию, так что рассказ этот можно читать еще и как поэтологическое высказывание.

Определяющая ход многих рассказов, особенно более длинных, техника монтажа сочетается с техникой сжатия или сопряжения опыта, чувств и наблюдений. Таков, например, рассказ «Дождь»: после реконструкции работ по бурению шурфов под проливным дождем (одежда промокла насквозь) рассказчик от первого лица вспоминает слова случайной прохожей, предвещавшие окончание непосильного трудового дня и воспринятые как внезапное утешение, намек на продолжение жизни. За этим воспоминанием, которое глубоко его трогает, следует описание попытки самоубийства одного товарища, свидетелем которой он становится. Делаемый рассказчиком (по-видимому, ретроспективно) общий вывод состоит в том, что человек способен выдержать гораздо больше, чем животное. Особенно быстро изнемогают лошади, не столько от голода, сколько от непосильной работы. Тексты, сосредоточенные на передаче виденного, подробно изображающие, но не следующие никакому сюжету (вот его максима: «Для „Колымских рассказов“ не важно, сюжетны они или нет. Там есть и сюжетные и бессюжетные рассказы, но никто не скажет, что вторые менее сюжетны и менее важны»), соседствуют с рассказами краткими, сжатыми, развивающимися наподобие новелл с некоей шокирующей пуантой. К этому способу письма принадлежит уже упоминавшийся рассказ об игроках «На представку» наряду с рассказом «Ночью». Последний начинается с наслаждения хлебом и заканчивается ограблением трупа: двое заключенных выкапывают из могилы труп умершего незадолго до этого молодого человека, чтобы присвоить хорошо сохранившееся нижнее белье. К тому же повествовательному контексту принадлежит «Одиночный замер». В нем рассказывается об усилиях одного крайне ослабленного работника, который «возил, кайлил, сыпал», но никогда не мог выполнить норму. Этого слабого человека ликвидируют – именно таков общепринятый в лагере смысл выражения «одиночный замер».

В рассказе о беспримерном вероломстве «Артист лопаты» голос самого Шаламова опять-таки слышится в голосе аукториального рассказчика, который с точки зрения главного героя – Криста – повествует о внезапной перемене его положения в лагере. Переход от первой части рассказа, содержащей положительные признаки, к вопиюще негативной второй ошеломляет. Достававшиеся «артисту лопаты» похвала и признание оказываются издевкой, предоставленные привилегии (хлебная пайка более высокой категории) аннулируются, а казавшийся почти симпатичным персонаж, знающий, по предположению Криста, кто такой Эйнштейн, персонаж, имеющий обыкновение читать за столом в бараке, – на самом деле горький пьяница и узурпатор обещанной герою денежной суммы (которая позволила бы в будущем не голодать), одержимый идеей уничтожить всех троцкистов (к каковым он причисляет и Криста). Вводится этот расщепленный (почти как у Достоевского) персонаж в качестве наблюдателя одной сцены, главная роль в которой принадлежит Кристу: тот готовит к использованию свой инструмент – лопату. Описываются манипуляции, необходимые для прикрепления доставленной по ленд-лизу лопаты со слишком коротким американским черенком к более длинному русскому. Анализируя этот рассказ, Сюзанна Франк говорит об «аффективно заряженном, квазиэротическом отношении к инструменту», рассматривая указания по обращению с инструментом и экономичному выполнению работы в контексте внедрявшейся Алексеем Гастевым программы бережливого производства[496]. Манипуляции выглядят весьма умелыми, наблюдающий за Кристом бригадир хвалит его, заставляя «артиста лопаты» поверить, будто он соответствует требуемой норме. Переход к издевке соответствует реально достигнутому: артист письменных принадлежностей терпит неудачу с лопатой. Как и многие рассказы Шаламова, в которых (ре)конструируются отдельные судьбы, эта история о насмешках над слабыми подневольными работниками читается как притча. Сюзанна Франк раскрывает ее «вещный» характер в том смысле, который вкладывали сюда сторонники литературы факта, а также подчеркивает связь концепций труда и рабочего инструмента, так что шаламовская поэтика получает здесь двойное обоснование.

В композицию рассказов от первого и третьего лица Шаламов вплетает фигуры повествователей, которые иногда также выступают протагонистами и носят имена Крист, Андреев или Шаламов: этот прием Шаламов-автор опять-таки изложил в тексте «О прозе». В рассказах он развивает то, что сформулировал в своей поэтологии. Один из них читается как комментарий по поводу правдивости всех историй: «Первый зуб». В нем говорится о первом опыте избиения, которому подвергается один арестант (здесь это снова Крист), в результате теряющий зуб. Эту историю представляет читателю-критику по фамилии Шаламов «автор» по имени Сазонов. Шаламов-критик считает этот рассказ чересчур «аморфным», то есть неудачным. Писатель предлагает другую версию, которая опять-таки отвергается, затем третью, вновь безуспешно. Каждая из этих версий – часть лагерного опыта, достоверность которого не подлежит сомнению, и каждая имеет соответствие в общем корпусе шаламовских текстов. Однако здесь Шаламов показывает, как писать рассказы на подобном материале и что это можно делать по-разному, причем правдивость от этого никак не пострадает. Каждый вариант, предлагаемый «автором» Сазоновым критику Шаламову, имеет реальную основу. Автор решает оставить первую версию (в соответствии с одной максимой из текста «О прозе», согласно которой первая редакция – первозданная, лучшая, нефальшивая) и комментирует: «Если и нельзя напечатать – легче, когда напишешь. Напишешь – и можно забывать…» (Ш I 623). Аподиктическая оценка Шаламовым собственных текстов звучит так: «Эта проза – не очерк, а художественное суждение о мире, данное авторитетом подлинности» (Ш V 274). Шаламов притязает на этот авторитет, но вместе с тем говорит: «Несовершенство инструмента, называемого памятью, также тревожит меня» (Ш IV 440).

Ил. 29. Руины лагпункта в долине Джелгала, где отбывал часть срока Шаламов (Архив истории ГУЛАГа / Томаш Кизны)

Ил. 30. Карта Колымы (ил. к книге: Kizny. Gulag. S. 298)

Ил. 31. Золотой прииск Челбанья, 1943

Ил. 32. Транспортировка намытого золота (Архив истории ГУЛАГа / Томаш Кизны)

Ил. 33. Заключенные за промывкой золотоносной породы, 1938

Ил. 34. Заключенные за работой в золотом руднике, 1943 (Архив истории ГУЛАГа / Томаш Кизны)

Ил. 35. Оловянно-урановый рудник «Бутугычаг», юго-западная Колыма, конец 1940‑х – начало 1950‑х годов: «В 1948 году на Колыме начали добывать и обогащать уран <…> в условиях строжайшей секретности. Заключенные <…> не были защищены от радиации» (Kizny. Gulag. S. 323)

26. Женское письмо? Евгения Гинзбург

Вопрос о женском письме в равной степени относится здесь ко всем трем текстам, написанным женщинами[497]. Впрочем, существование связи между лагерным опытом (мужским/женским) и способом письма остается спорным. В чем заключались различия? Если не считать задействования обоих полов на лесоповале, то основными сферами поручавшихся Гинзбург, Бронской-Пампух и Бубер-Нойман работ были поддержание жизни лагеря (полевые работы, птицеводство, уборка), уход (санчасть, детский комбинат), иногда также административные задачи (конторская работа), то есть ни одну из трех не привлекали к непосильному труду с кайлом и тачкой (как многих других женщин) и не отправляли в рудники. Но их, как и узников-мужчин, тоже эксплуатировали до полного изнеможения (прежде всего при валке, распиловке, транспортировке огромных древесных стволов), причем все это время они были беззащитны перед насилием со стороны мужчин. Кроме того, во всех трех текстах играют некоторую роль любовные отношения; в двух важны тесные контакты с детьми. Эти различия в лагерном опыте нашли тематическое отражение, а также язык, которому нет соответствия в рассматриваемых здесь мужских текстах. Зато в анализе лагерной действительности можно (что подтверждается цитатами) выявить варианты репрезентации, которые, не являясь гендерно специфичными, указывают скорее на индивидуальную авторскую поэтику. Тот факт, что текст Гинзбург получил функцию образца для пишущих о ГУЛАГе, связан как с описываемым предметом, так и с ее писательским мастерством. Образцовыми были ее постижение лагерных событий с исторической точки зрения, ее все более аналитический взгляд на систему.

Название вышедшей в двух частях автобиографии Евгении Гинзбург «Крутой маршрут»[498] по-разному передано в двух переводах на немецкий язык. Первая часть, которую перевела Светлана Гайер, называется Marschroute eines Lebens (буквально «Маршрут (одной) жизни»)[499], вторая – в переводе Нены Шавиной – Gratwanderung («Хождение по краю пропасти»; Grat – «ребро, острый край; острый гребень хребта»)[500]. В слове Gratwanderung содержится идея возможного падения (или следования прямым путем, избегания кружных путей), «крутой» же помимо «резкий, отвесный, обрывистый» может означать «крученый» (о нити). В слове Marschroute ощущаются тяготы этого пути[501].

Хрущевский доклад 1956 года заставил Гинзбург поверить, что она сможет опубликовать свою «Хронику времен культа личности», тем более что в 1962 году увидел свет «Один день Ивана Денисовича» Солженицына. В ее случае этого не произошло; зато текст разошелся в самиздате и произвел сенсацию[502].

Ее не изменившееся отношение к коммунизму, заметное в первой части, встретило резкую критику, защититься от которой она попыталась указанием на впоследствии (во второй части) ясно декларированный радикальный отход от коммунизма, особо подчеркивая главу «Mea culpa». По-видимому, ей не удалось донести до критиков свое стремление к тому, «чтобы читателю раскрылась внутренняя душевная эволюция героини, путь возвращения наивной коммунистической идеалистки в человека, основательно вкусившего от древа познания добра и зла, человека, к которому через все новые утраты и мучения приходили и новые озарения (пусть минутные!) в поисках правды». Показать «этот внутренний „крутой маршрут“», по ее словам, было важнее, чем «простую летопись страданий» (Г 829–830).

Об этом она сообщает в эпилоге ко второй части, содержащем не только эту идеологическую перемену, но и поэтологическое отношение к собственному письму.

Читателя как бы приглашают проследить двухэтапную эволюцию автора: первый связан с отречением от Сталина как виновника существования системы угнетения и эксплуатации, свидетелем и жертвой которой она стала; второй состоит в отречении от коммунистической идеологии и признании собственной вины. И все-таки счеты с системой как таковой Гинзбург не сводит. Скорее, ограничивается созданием направленного против Сталина как зла во плоти «антимифа», риторически оформляемого при помощи проникнутых негативным пафосом парафраз[503]; метафоры наподобие «Великий Людоед», «Великий Душегуб» и «кровавый Идол века» отмечены сказочными чертами в духе «злого колдуна», некоей беспомощностью, как будто суть аппарата насилия не вполне понята автором. Даже саркастически-ироническое цитирование официозных эпитетов Сталина вроде «Великий и Мудрый», «лучший друг детей» относится исключительно к культу личности. На этом этапе своей мировоззренческой рефлексии Гинзбург остается наивной в отношении идеологического ослепления, жертвой которого пало ее поколение.

Двойственную рецепцию этих воспоминаний, относившуюся, по-видимому, к первой части, Франциска Тун-Хоэнштейн связывает с пониманием литературы у Гинзбург:

Литература для Евгении Гинзбург – инструмент как самоутверждения, так и осторожной политической субверсии, включающей самокритичное переосмысление собственной жизни. Но эту субверсивность как таковую сама рассказчица от первого лица открыто не обсуждает[504].

Среди резких критиков Гинзбург как автора, пишущего о ГУЛАГе без полного разрыва с партией, были Олег Волков и Солженицын. Для того чтобы иметь право писать о ГУЛАГе, требовалась, очевидно, совершенно очищенная от коммунизма душа. Тун-Хоэнштейн указывает, что литературный взгляд Гинзбург на мир и саму себя складывался «между цензурой и самоцензурой, под давлением извне и изнутри» и что «религиозно-христианская метафорика» второй части осталась незамеченной. Глава «Mea culpa» из второй части, на которую ссылается Гинзбург, позволяет трактовать обусловленную лагерным опытом радикальную перемену ее образа мыслей как своего рода обращение. Одно такое обращение она описывает на примере заключенного врача-немца, который отказался госпитализировать ее будущего супруга Антона Вальтера для лечения неуклонно прогрессирующей слепоты одного глаза (вызванной отраженным от белого снега ультрафиолетом), чтобы не навлечь на себя подозрение в симпатии к немцам и, соответственно, неприятности. Абсолютно уничтоженный телесно и прежде всего духовно, человек этот приходит к ней и умоляет ее передать мужу, что он, доктор Лик, «дерьмо», что он не может спать и видит кошмары. Другой случай, едва ли не худший, связан с упоминаемым и в других текстах Кривицким, по доносу которого ее мужу в третий раз продлили срок. На смертном одре Кривицкий просит прощения. Она видит, «как может корчить человека от мук угрызений совести и как сравнительно с этой пыткой ничего не стоят ни тюрьма, ни голод, ни, может быть, и сама смерть» (Г 534). От одного эсэсовца, которого она, не зная о его, по-видимому, запятнанном прошлом, спасла от смерти от удушья при помощи «кровопускания», она получает признание вины, которое необычайно ее трогает. К подобным людям, по ее мнению, «возвращалось право на звание человека». Это возвращение к человечности она прослеживает как процесс религиозный. Прерывая нить повествования, она вставляет в свои воспоминания и собственный опыт mea culpa; он выполняет роль заключительного замечания: «Сейчас, на исходе отпущенных мне дней <…>». А затем – признание:

Ведь убил не только тот, кто ударил, но и те, кто поддержал Злобу. Все равно чем. Бездумным повторением опасных теоретических формул. Безмолвным поднятием правой руки. Малодушным писанием полуправды. Меа кульпа… И все чаще мне кажется, что даже восемнадцати лет земного ада недостаточно для искупления этой вины (Г 538–539)[505].

Для Гинзбург ад в том смысле, в каком его понимал Данте, – действительно место искупления.

На мой взгляд, столь явное признание вины отсутствует в отчетах прежних убежденных коммунистов, например у Карла Штайнера, который остается верен «своему» коммунизму. Если бы его автобиографию заметили в 1960‑е годы, она, несомненно, встретила бы резкое неприятие «новообращенных». Несмотря на осведомленность о функционировании лагерей, этой структуры эксплуатации, угнетения, человеконенавистничества, которые он сам называет своими именами, несмотря на собственную роль жертвы он не может заставить себя принципиально отринуть систему; признавая ее извращенность, истинное ядро он считает нетронутым. Иное дело Ванда Бронская-Пампух, которая в одной статье 1957 года признает свою долю вины: «Я не была героем, как и мои товарищи по несчастью, и осудили меня безвинно, о чем я часто сожалела в горькие часы»[506]. Слово «безвинно» в этой формулировке имеет коннотацию «вины»: имеется в виду виновность в том, что она терпела совершающееся на ее глазах вырождение системы. Иными словами, она, «к сожалению», не виновна ни в открытой критике, ни в заговоре против партии или покушении и т. д.

Гинзбург размышляет о своей литературной роли рассказчика от первого лица, собственное письмо предстает в ее воспоминаниях постоянно планируемым делом, осуществить которое ей мешали обстоятельства. По ее словам, сбор материала начался при первом попадании в тюрьму НКВД в Казани, тогда еще без возможности что-либо записать. Теперь же она пишет исключительно по памяти. На вопрос о том, как ей удалось все упомнить, она отвечает отсылкой к лагерным годам, на протяжении которых все удерживала в памяти.

Есть значительная разница между спонтанным прямым записыванием и сочинением мемуарного текста post factum. Временнóе удаление от событий и впечатлений, как бы скрытая под пеленой непосредственность ведут не столько к дистанцированию, сколько к рефлексии о «я», несущем на себе отпечаток пережитого, и стилистическом модусе возможного высказывания. Решающую роль играет отсылка к изначальному импульсу, полученному при первой нанесенной Гинзбург травме, потребность выразить опыт физического и психического шока. В эпилоге ко второй части она излагает собственный взгляд на написанное (Г 822–825). Первая письменная версия еще явно не соответствует ее представлениям о стиле, она критикует эмоциональность и недостаточное проникновение в материал, непродуманную композицию книги.

Тун-Хоэнштейн указывает в своей интерпретации на «вербальные претексты» «Крутого маршрута»:

Во многих возникавших на ее тернистом пути ситуациях Евгения Гинзбург могла обращаться к литературным образцам, используя их для объяснений с самой собой, причем на уровне как действующего, так и рассказывающего «я», занятого еще и вопросами репрезентации[507].

Компоновка материала – способ повествования, предусматривающий хронологическую организацию с ретроспекциями и забеганиями вперед, нанизывание индивидуальных портретов, всяческих отступлений (в виде чужих историй, пейзажных зарисовок), – позволяет заключить, что как писатель Гинзбург последовательно придерживается определенного художественного замысла. Ей удается выстроить насыщенный интригами сюжет, чьи темы – различные коллизии, безвыходные ситуации и их разрешения, перемены к лучшему.

Она вспоминает разные подступы к тому, чтобы поделиться своим лагерным опытом. Первая найденная ею форма – рассказ, чьим первым слушателем становится одной бессонной ночью ее сын Василий. Этот ночной рассказ она называет первой версией. Василию, который ценой огромных хлопот (подачи заявлений, сбора средств) после многолетней разлуки наконец получает разрешение поехать к матери в Магадан и пойти там в школу, она поверяет «всю правду» о пережитом: в ночь с 9 на 10 октября 1948 года она рассказывает ему уже задуманные главы «Крутого маршрута» (Г 661).

Обещая изложить свой лагерный опыт в виде некоего письма к внуку и «тем хорошим людям, тем настоящим коммунистам, которые будут же, обязательно будут когда-нибудь меня слушать» (Г 9), она намекает на жанр своих воспоминаний: ей хочется достичь конкретных адресатов – будущего поколения. Функция этого «большого письма» – просветительская, причем ей также важно убедительно передать свое (мировоззренческое) обращение.

После того как смолкла критика, это «большое письмо» признали новаторским историческим достижением. Оно распространилось по многочисленным каналам самиздата, сделав Гинзбург авторитетной фигурой в области лагерной литературы. «Книга воспоминаний Евгении Гинзбург стала существенным вкладом в формирование дискурса российских лагерных мемуаров как ключевой референциальный текст»[508]. Группа историков подарила ей книгу с посвящением: «Опередившей историков в понимании исторических событий». Она получает письма от ведущих писателей своего времени: Эренбурга, Паустовского, Каверина, Чуковского, Евтушенко, Вознесенского, Вигдоровой, Пановой, Бруштейн. Солженицын ссылается на ее воспоминания в «Архипелаге ГУЛАГ». Ее посещает историк Рой Медведев, чей отец погиб на Колыме. Иными словами, резкая критика в ее адрес сменяется явным одобрением, даже почитанием, которое также слышится в предисловии Бёлля к немецкому переводу второй части и в послесловии Льва Копелева и Раисы Орловой.

Первую часть можно читать как совершенно хрестоматийную (с точки зрения того, что произошло в ту эпоху с бесчисленным множеством других людей): там говорится о возникающих в отношении нее подозрениях, аресте, допросах, тюрьме, отправке на Колыму. Читателю с самого начала ясно, что постепенно нарастающее неприятие (ее статьи перестают печатать) и, наконец, исключение из партии воспринимаются ею как роковое вмешательство в прежний жизненный уклад. (Из собранных современными историками биографических сведений мы узнаем, что она, убежденный сторонник партии, преподавала историю в Казани [имея научную степень] и занимала важную должность в газете «Красная Татария»; что ее муж Павел Аксенов достиг значительного положения в партийной иерархии, что жили они с детьми в привилегированных условиях, имели домработницу и располагали служебной машиной.) Гинзбург принадлежала к истеблишменту Коммунистической партии, и подозрение в том, будто она ослабила идеологическую бдительность и не заметила, что в газете, сотрудником которой она была, ее учитель написал нечто недопустимое, а она закрыла на это глаза или не обратила внимания, застало ее врасплох.

Уже с самого начала бросается в глаза тщательность описания – стилистическая черта, характерная для обеих частей воспоминаний; это касается странных/неожиданных ситуаций, мест, людей, обстоятельств, учреждений. Сначала изображаются допросы, помещения, где они происходили («культовое пространство или трибунал»), люди, которые их вели. Спустя годы она вспоминает одну необычную комнату для допроса:

Новый кабинет был гораздо комфортабельнее ливановского. Широкие зеркальные окна были почему-то не задернуты гардинами, и я не смогла сдержать легкого возгласа изумления и восторга, увидав в этих окнах, как на экране, каток Черного озера. Цветные лампочки украшали его праздничными гирляндами. Мне виден был сидящий на возвышении духовой оркестр и мелькающие фигуры конькобежцев (Г 62).

Четкость описаний предметов, учреждений, обстоятельств распространяется и на ход бесед и идеологических споров, например с женщинами в седьмом вагоне по пути во Владивосток – она называет оппонентов по именам и воспроизводит их аргументы.

Для своего двухлетнего тюремного опыта она вырабатывает стиль, позволяющий сочетать (само)наблюдение с воспоминаниями о поэзии, ведь, как следует из ее текстов, вынести реальность тюремных камер в Казани, московской Бутырке и так называемом политизоляторе в Ярославле можно лишь с помощью поэзии. Она начинает сама сочинять стихи: «Хоть разбейся здесь, между плитами, / Пресечение всех дорог! / Как ни складывай, ни высчитывай – / Пять в длину и три поперек…». Хождением туда-сюда по камере навеяно другое стихотворение, подлиннее, которое она помнит и приводит в книге (Г 178–179).

Об опыте заключения в ярославской тюрьме, где она едва не умирает из‑за серьезных проблем с сердцем (вследствие пребывания в непроветриваемой камере, где от сырости все покрывалось плесенью, с гнилым соломенным тюфяком, садиться или ложиться на который днем запрещалось), говорится: «[Е]два теплящаяся во мне жизнь поддерживается только неистребимым любопытством. Увидеть конец. В том числе и собственный конец». Это любопытство она выражает в стихах: «Бейся, мой шторм, кружись, / Сыпь леденящей дрожью! / Хоть досмотрю свою жизнь, / Если дожить невозможно…» (Г 225).

В эту почти безысходную фазу тюремного прозябания они с сокамерницей Юлией вспоминают участь Джордано Бруно:

А когда дышать в камере становится особенно трудно, к «братской могиле» добавляется еще: – А ты подумай-ка про Джордано Бруно. Ведь ему было много хуже. У него-то ведь камера была свинцовая (Г 226).

Складывается впечатление, что именно литература – ее собственные или декламируемые чужие стихи – делает возможным особый тип выживания. Это ярко показывает поездка на поезде в пресловутом седьмом вагоне[509], где она, читая вслух известные литературные произведения, тем самым поддерживает жизнь в других высылаемых вместе с ней женщинах. По прибытии в пересыльный лагерь во Владивостоке она впервые после двух лет тюрьмы проводит ночь под открытым небом: «А сейчас – стихи и звезды и совсем недалеко море»; на ум ей приходят строки Пастернака: «Ветер гладил звезды / горячо и жертвенно… // Вечным чем-то, / чем-то зиждущим, своим…». Она то и дело вспоминает стихотворения или отдельные строки, которые выступают иллюстрациями или интерпретациями спонтанного опыта (чувств, случаев, происшествий). Однако она знает, что стихи принадлежат не ей одной:

Но стихи объединяют всех. Сидя в Ярославке, я часто думала, будто это только я искала и находила в поэзии выход из замкнувшегося круга моей жизни. Ведь только ко мне в подземный карцер приходил Александр Блок. Только я одна твердила на одиночной прогулке в такт шагам: «Я хочу лишь одной отравы – только пить и пить стихи…» А это оказалось высокомерным заблуждением, думала я теперь, слушая поток стихов, своих и чужих. Умелых и наивных. Лирических и злых (Г 255).

Помимо воспоминания о черпаемой в стихах воле к жизни играет свою роль и память о людях, которые дали автору повод к особенно частым во второй части книги размышлениям антропологического характера. Как она вспоминает, во время этапирования морем на Колыму, когда она впервые сталкивается с уголовницами, ее преследует вопрос о человечности и превращении в «нечеловека».

Ее описание путешествия по воде, столкновения с преступницами, падения по пути на палубу обнаруживает параллели с текстом Ванды Бронской-Пампух, которая тоже переживает нападение уголовниц, правда не на «Джурме» (1939), как Гинзбург, а на «Дальстрое» (1938), слабеет от дурноты и падает. Для описания этого одинакового опыта обе женщины выбирают сопоставимую, даже родственную лексику, при том что ссылаться на тексты друг друга они не могли.

Тяжелобольную Гинзбург выносят на берег в бухте Нагаево, в ожидании отправки в магаданскую больницу она вспоминает свое впечатление от пейзажа:

Стоял август. Но Охотское море все равно отливало безжалостным свинцовым блеском. Я все старалась повернуть голову так, чтобы увидеть свободный кусок горизонта. Но это не удавалось. Лиловатые сопки высились кругом, как тюремные стены. Я еще не знала, что это особенность Колымы. За все годы жизни на ней мне ни разу не удалось прорваться взглядом к свободному горизонту (Г 325).

Она описывает, как ее спасла женщина-врач (которую она называет ангелом), приносившая ей дополнительное питание: с ней произошло то же самое, что с Марголиным и Герлинг-Грудзинским, которым удалось выжить благодаря врачебной помощи. Ее направляют на легкую работу – уборщицей в переполненную гостиницу, где ее спасает от изнасилования человек, чье имя – Рудольф Круминьш – врезалось ей в память. (О работе уборщицей в гостинице и неудавшейся попытке изнасилования сообщает и Ванда Бронская-Пампух.)

Когда ее отправляют на лесоповал в таежном совхозе Эльген, она ощущает близость смерти:

На этот раз, казалось, уже не уйти от нее, от постоянно настигающей нас Смерти. Еще капельку – и догонит… А мы уже так задыхаемся, убегая от нее. По крайней мере, я, увидя свое туманное отражение в куске разбитого стекла, найденного Галей, сказала ей словами Марины Цветаевой:

Я такую себя не могу любить,

Я с такою собой не могу жить… Это – не я… (Г 371)

И вот, снова оказавшись на волосок от смерти, в лесу она вдруг натыкается на бруснику, чей вкус и вид комментирует так: «Тут „златистогрезный черный виноград“…», – она точно помнит, что прокричала эти слова Игоря Северянина (Г 374).

Гинзбург использует повествовательную перспективу от первого лица, не рассматривая это как литературный прием, который можно было бы заменить каким-нибудь другим (аукториальным рассказчиком). В ситуациях эмоционального потрясения (растроганности, страха) литературность словно бы выносится за скобки, как будто двойничество автора и рассказчика от первого лица временно отменяется и она обращается к читателям напрямую. Язык отстраненного наблюдателя здесь как бы сменяется «лично» окрашенным языком аффектов: боли от утраты старшего сына, чувств к возлюбленному, шока при поступлении на работу в детский комбинат[510]. Сокрушение об этих оставленных детях, с которыми ей позволяют работать целый год после изнурительного труда на лесоповале, ее признание, что к ней вернулась способность плакать, аффективно затрагивают читателя.

Столкновение с этой другой стороной лагеря, с условиями, которые она не может изменить на благо этих детей, не умеющих ни говорить, ни петь, ни рисовать, в буквальном смысле лишенных любой возможности духовно-психического развития, доводит ее, вдобавок напоминая о собственных оставленных детях, до слез, и о своем волнении она без обиняков сообщает читателю. В таких пассажах она добивается аффективной непосредственности, сильно воздействующей на читателя, но вместе с тем дает понять, что остается наблюдателем: вот она замечает двух маленьких близнецов, которые благодаря запретным длительным свиданиям с матерью выучили слово «мама» и в состоянии узнать дом на рисунке, который показывает им Гинзбург, но поскольку изображенную кошку они не узнают, она делает вывод, что детдомовцы полностью отрезаны от природы и окружающего мира. Сообщения, подобные этому рассказу о деткомбинате, а потом и о грудничковом изоляторе, редки в текстах о Колыме. В пример можно привести разве что образ детдомовцев у Ванды Бронской-Пампух. Гинзбург стремится подробно изобразить все обстоятельства (когда матерям разрешается кормить грудью; что происходит, когда у матерей пропадает молоко; как ведут себя матери-уголовницы). В изоляторе для смертельно больных младенцев ее снова захлестывают чувства:

Но оставшись впервые на ночное дежурство, почувствовала почти непереносимый приступ тошноты душевной.

Вот они лежат – маленькие мученики, родившиеся для одних страданий. У того годовичка с приятным круглым личиком уже начался отек легких. Он хрипит и судорожно дергает руками с ярко-синими ногтями (Г 385–386).

Далее следуют, например, такие образы:

Эта пятимесячная дочка двадцатилетней матери-бытовички уже давно лежала здесь, в изоляторе, и каждая дежурная при передаче смены говорила: «Ну, эта, наверное, сегодня…»

А она все теплилась. Скелетик, обтянутый стариковской морщинистой кожей. А лицо… Лицо у этой девочки было такое, что ее прозвали Пиковой Дамой. Восьмидесятилетнее лицо, умное, насмешливое, ироническое. Как будто все-все было понятно ей, на короткий миг брошенной в нашу зону. В зону злобы и смерти.

Я колола ее большим шприцем, а она не плакала. Только чуть покряхтывала и в упор смотрела на меня своими всеведущими старушечьими глазами. Умерла она перед самым рассветом, близко к тому рубежу, когда на безжизненном фоне белой ночи Эльгена начинают мелькать неясные розоватые блики.

Мертвая – она опять стала младенцем (Г 386–387).

Описывая происходившее в детском комбинате и грудничковом изоляторе, она всячески избегает сравнений с детьми, погибших в концлагерях: «Я должна подчеркнуть это, чтобы не отступить ни в чем от правды». Ее вывод: то, что творится здесь, является «немыслимым, сатанинским измышлением» (Г 387). Откуда взялись эти дети? Любви в лагере быть не могло – поэтому многие жили аскетично, подобно революционеру-идеалисту Рахметову из романа Чернышевского «Что делать?». Любовь в лагере многим казалась невозможной, недостойной, ведь не было даже общей крыши над головой, лишь «торопливые опаснейшие встречи в каких-нибудь закутках», а в случае обнаружения любящие рисковали «попасть на штрафную, на жизнеопасную „командировку“». Но однажды Гинзбург все-таки наблюдает один пример любви вопреки всему, который пересказывает в форме short story.

В то же время случаются и неприкрытые сексуальные домогательства надзирателей и уголовников, которые пристают к девушкам, предлагая еду. Она изображает ход подобных сцен: с одной стороны, отказы, с другой – уступчивость голодных, растерянных женщин. Как и авторы других отчетов, она подчеркивает несоответствие между процветанием промискуитета, публичного обмена любовницами, проституции – и суровыми карами за тайные любовные связи[511].

Сообщая о подобных вещах, она сохраняет тот же отстраненный объективный взгляд, каким смотрит на структуру лагеря. Приводит она и четкую картину иерархии заключенных: «работяги», «привилегированный слой» и «третье сословие», к которому относятся заключенные, незаменимые в силу определенных умений (работники сельского хозяйства, конюхи, санитарки, уборщицы). Как и в других рассказах, здесь дана почти что социологическая картина отношений власти, санкционированных нападок одного особо кровожадного мучителя, для которого превыше всего выполнение нормы, причем слабых расстреливали на месте за саботаж. Она отмечает резкое ухудшение ситуации с началом войны, полевые работы на жаре с донимающими комарами под постоянным неусыпным надзором. Особенно ужесточилось отношение к «врагам народа». Она снова оказывается низведена до своего «статуса преступницы».

Помимо описания лагерных условий, для нее важна и реконструкция разговоров с людьми, особо запомнившимися ей как личности, например с зоотехником Рубцовым, который предстал на пороге птичника, где она нашла выгодную работу, «как Гарун аль Рашид». С подачи этого интеллигентного коммуниста (выступающего в функции контролера), который интересуется ее мнением об условиях жизни в лагере, она беседует с ним на тему идеологии и мировоззрения. Это – первая более чем за шесть лет, отмечает она, беседа с «обыкновенными свободными людьми», не производящими впечатление развращенных системой. В описании употребляется слово «раб», которое она поясняет для читателя, – своего рода справка о лагерной лексике, которую она в остальном не использует. Ведь ее язык – «книжны[й] язы[к] прошлого века» (Г 476), как определяет его она сама, рассказывая об одной опасной ситуации, в которой она пыталась воззвать к совести «злой» начальницы.

Это язык разума, постижения, справедливости, подлинности. Это язык, на котором она рассказывает и описывает, выносит суждения, создает портреты людей, вызывает сочувствие и понимание читателей. Такое впечатление, что язык коммунизма, который она усваивала подростком, студенткой, преподавателем и убежденной коммунисткой, она не рассматривает как свой. Речевую манеру некоторых солагерниц она передает с ироническим подтекстом, матерящиеся уголовницы вызывают у нее постоянное раздражение. Сияя, возникают имена поэтов, которых она помнит, цитирует, читает вместе с единомышленниками. Эти авторы воплощают собой почти что некий духовный альтернативный мир, in absentia выступая фигурами, которые можно противопоставить надзирателям и уголовникам, найти у них защиту, как бы укрыться в их текстах. Ее собственный язык «прошлого века» обогащается языком Пушкина и поэтов XX столетия. Постоянно присутствующие в этом мемуарном тексте стихотворные строки, образы, которые вспоминаются ей или накладываются на то или иное впечатление, как бы переносят в некое другое место. Когда один читатель, литератор и ее ровесник, высказывает сомнения в этой функции литературы и действенности стихов, она отвечает указанием на отсутствие у него лагерного опыта:

Однажды, уже в Москве шестидесятых годов, один писатель высказал мне сомнение: неужели в подобных условиях заключенные могли читать про себя стихи и находить в поэзии душевную разрядку? Да-да, он знает, что об этом свидетельствую не я одна, но ему все кажется, что эта мысль возникла у нас задним числом. Этот писатель прожил в общем-то благополучную жизнь, безотказно издавая книги и посиживая в президиумах. К тому же, хоть он и был всего на четыре года моложе меня, но все-таки плохо представлял себе наше поколение (Г 481).

Примечательно, что отповедь этому критику она включила в окончательную редакцию своей книги.

Бёлль подчеркивает присущую ее текстам повествовательную напряженность. Этот момент напряжения содержится в рассказе о конфликте с начальницей, Циммерманшей, который не остался без последствий: та переводит Гинзбург в Известковую – лагерь с дурной репутацией, откуда, как все опасаются, она уже не вернется живой. Ее одну отправляют пешим этапом в это худшее место лагерной системы, где она оказывается совершенно беззащитна перед насилием и издевками уголовников обоего пола. Под их злобными взглядами ее, измученную переходом, сразу посылают работать кайлом в известковом забое. Она рисует перед читателем портреты отдельных людей:

Вот Симка-Кряж, ожившая иллюстрация из учебника психиатрии. С отвисшей нижней губы тянется слюдяная нитка. Надбровья резко выступили над маленькими мутными глазками. Длинные тяжелые руки болтаются вдоль неуклюжего коротконогого тела. Все знают: Симка – убийца. Бескорыстная убийца, убивающая просто так, потому что ей «не слабо». <…> А вот отвратительная пучеглазая маленькая жабка – лесбиянка Зойка. Вокруг нее трое так называемых «коблов». Гермафродитского вида коротко остриженные существа с хриплыми голосами и мужскими именами – Эдик, Сашок и еще как-то… (Г 482–483)

Экстремальный контакт с не-людьми побуждает ее описать оргию с «голы[ми] дев[ками]» и «озверелы[ми] мужик[ами]» и борьбу с набросившимся на нее мужчиной, от которого ей удается отбиться. Она вспоминает, как после данного насильнику отпора встретила утешителя/помощника (тот подошел к ней возле барака), о котором может сказать: «Это был голос человека одного со мной измерения» (Г 487). В первом томе она упоминала об оргиях, не используя слово «сексуальный» и избегая описаний, которые могли бы «оживить» подобные сцены, то есть отказываясь от языковой передачи, как если бы визуализация такой сцены означала ее повторение, была равносильна re-enactment.

Примечательно, что во второй части ее книги история любви, героями которой становятся она сама и доктор Вальтер, развивается параллельно рассказу о лагерных событиях, причем последний не становится от этого менее подробным. Выясняется, что эта необычная, совершенно неожиданная для нее связь выросла из скорби по погибшему сыну – ее «неотступн[ой] раздирающ[ей] бол[и]», смягчить которую сумел Антон Вальтер: сын, умерший от голода в блокадном Ленинграде, и еще живущие в лагерях смерти люди связаны между собой – преступления обеих систем соприкасаются. Большинство вставных историй имеют структуру с началом-серединой-концом и содержат как раз тот элемент напряжения, который отметил Бёлль. Таков рассказ о визите мужа, с которым они не виделись год: их застает враждебно настроенная к Гинзбург начальница – главный врач лагерной больницы, обвиняет ее в нарушении приличий и наказывает переводом в более строгий лагерь; или рассказ об украдкой переданном ей письме, которое перехватывает начальница лагпункта: Гинзбург выкрадывает его, чтобы защитить автора письма, которое содержит компрометирующие его высказывания. Это рассматривается как кража, в наказание ее ссылают в уже упомянутую Известковую.

Но особенно актуальна упомянутая структура для рассказа о двух вещах, которые попадают в поле ее зрения почти одновременно: о написанном по-латыни любовном письме и о котелке с вареным мясом. Она получает лист бумаги, на котором разбирает отдельные выражения: «Амор меа… Меа вита… Меа спес», – и тут же ее вызывают в больничный барак, где начальник режима протягивает ей котелок, чтобы она дала «медицинское заключение» о содержимом. Об увиденном она вспоминает:

Я заглядываю в котелок и еле сдерживаю рвотное движение. Волоконца этого мяса очень мелки, ни на что знакомое не похожи. Кожа, которой покрыты некоторые кусочки, топорщится черными волосками (Г 506).

Привезенный к ней больной убил, расчленил, сварил и частично съел другого заключенного. Ее же задача – вливанием глюкозы стабилизировать состояние этого человека, который должен предстать перед судом.

Как и в классических реалистических романах, у Гинзбург есть коллизии и развязки, ужас и счастье. Встреча и совместная работа с врачом Антоном Вальтером неожиданно открывает ей человека, который несмотря на неоднократное продление лагерного срока (одна из жесточайших форм притеснения, какие только можно было применить к узнику, отсидевшему пять или десять лет и не погибшему) сохранил странное, казалось бы, качество – чувство юмора, позволяющее ему вести себя человечно, что кажется Гинзбург признаком чуть ли не святости и позволяет ей, в свою очередь, создать портрет, в котором для нее заключена надежда на возвращение веры в человечество. Оппозиция «человек / уже не человек» сопровождает, даже пронизывает ее восприятие встречаемых людей. По сути – так можно истолковать многие пассажи – каждого встреченного человека она первом делом проверяет на «принадлежность» к людям. Уголовники принадлежат к ним столь же мало, сколь и мучители из числа надзирателей; демонстративно отрекся от человечности людоед – этот «двуногий волк». Ей как бы приходится постоянно проверять свои категории человеческого, ставить вопрос о его истинной сути. Она спрашивает, как стали «Нечеловеком» те, «руками которых осуществлялась акция тридцать седьмого года»: «[в]едь не все они были садистами» (Г 58).

Настаивая на своей социальной идентичности представителя интеллигенции, Гинзбург сохраняет дистанцию по отношению к миру лагеря, где для нее важны только отношения с «нашими». Встречая принадлежащих (принадлежавших) к ее собственному миру единомышленников, которых она сразу узнает по поведению, первым словам, выражению лица, она спонтанно ощущает себя утешенной, обнадеженной. Временное обретение родного для нее мира придает силы жить дальше: возникает своего рода анклав, воображаемая безопасная зона, где можно перевести дух.

Бóльшая часть автобиографии посвящена выживанию, чрезвычайным ситуациям и рутине, в которой было место различным лазейкам, а главное – случайностям. Такие случайности, внезапные перемены к лучшему или худшему тоже носят сюжетный характер. Несмотря на слом всего привычного уклада и безграничный шок, происходит постепенное встраивание в самостоятельно созидаемую повседневность, обычную жизнь, которая, безусловно, опирается на средства и идеи из оставленного мира. Уже сама эта нормализация, мнимое преодоление чрезвычайной ситуации, воспроизводит «идеалы» «прежней жизни»[512]. Хотя она и размышляет о случившемся переломе, о пролегшей через всю ее жизнь трещине, попытка или, вернее, побуждение преодолеть этот разрыв нередко оказывается сильным и заставляет прибегать к мерам, позволяющим выносить пребывание там. Эти попытки нормализации касаются не только жизни в бараке, где они с другими заключенными налаживают своеобразный лагерный быт, но и времени в ссылке после отбытия срока. Попытка устроить семейную жизнь с мужем, сыном и приемным ребенком, наверстать упущенное, например получить жилье, – часть этой попытки вернуться обратно. Желание вернуться к жизни выразилось уже в самом решении принять под свою опеку и в свое сердце маленькую девочку-сироту с явным танцевальным талантом, на которую она обратила внимание в группе детей, где вела занятия[513].

Счастливые моменты нередко изображаются сразу после описаний несчастья и нависшей катастрофы. Мгновения счастья с ней часто разделяют другие люди; таков один отрывок, который вполне согласуется с тодоровским предположением о добродетелях: когда кого-то освобождают, никто не завидует. «Студеным утром 15 февраля 1947 года этим драгоценным сосудом – вместилищем СВОБОДЫ – была я» (Г 559). Для других она утешительное доказательство того, что отсюда «все-таки МОЖНО выйти!». В изображении Гинзбург это прощание – крупная сцена со множеством участников, снабжающих ее одеждой, пожеланиями и просьбами передать весточку родным. (Процесс «снаряжения» выходящих на свободу описал и Марголин.) Чувство сродства (как у Бубер-Нойман) – тоже часть этих счастливых мгновений:

О, это чувство тюремного родства! Самая, пожалуй, крепкая из человеческих связей. Даже теперь, спустя много лет, когда я пишу эти воспоминания, мы все, вкусившие «причастие агнца», – родственники. Даже незнакомые люди, которых встречаешь в дороге, на курорте, в гостях, сразу становятся близкими, как только узнаешь, что человек был ТАМ. Был… Значит, он знает то, что недоступно не бывшим <…> (Г 542–543).

Речь о мысленном возвращении к traumascape, если воспользоваться данным Марией Тумаркин определением подобных мест, от памяти о которых невозможно избавиться. Горечь разочарования оттого, что муж не сразу приезжает за ней (из отдаленного лагеря) и, ссылаясь на опасность бурана, советует задержаться в лагере еще на три дня, не забыта ею и ко времени написания текста. «Нестерпимость оскорбления жгла меня» (Г 561) – так формулирует она свое тогдашнее настроение. Трехдневная отсрочка кажется ей до того невыносимой (время вдруг предстает неким заново обретенным измерением жизни), что она отправляется пешком через тайгу с деревянным чемоданом и узлом. Этот рискованный переход она описывает как некую сцену из фильма, ей явно важно все показать наглядно, подчеркнуть все опасности. Она снова обращается мыслями к литературе, вспоминая пушкинское «Все было мрак и вихорь…» из «Капитанской дочки». Разыгравшаяся колымская вьюга вызывает «ощущение первобытной незащищенности» (Г 565), как будто природа вторит лагерю. Ее изображение бурана словно бы взято из остросюжетного реалистического романа – и, как бывает в таких романах, здесь тоже происходит счастливый поворот: навстречу ей из снежной мглы – весь в снегу, заиндевелый, шагая против ветра – пробирается Антон Вальтер. Она «прицепи[ла]сь к хвосту неведомой Жар-птицы» – и никогда не забудет это счастливое мгновение. Неудивительно, что в посвященном ее лагерной жизни фильме[514] сделан акцент на этой сцене.

Медленное возвращение к «вольной» жизни после десяти лет (Антону Вальтеру предстоит еще шесть) связано с восприятием колымской «столицы» – Магадана. Магадан – место, где можно встретить «знакомых. По Казани и Москве. По Бутыркам и Лефортову. По Эльгену и Таскану». Магадан кажется ей не только местом встреч, но и чем-то необыкновенно городским, в главной улице ей видятся отголоски Невского проспекта (Г 593). Но и живое внимание к окружающей местности ей не чуждо; в один из таких моментов после освобождения она отмечает «нежданную, негаданную красоту» бухты Нагаево, которую Антон Вальтер сравнивает с Неаполем. «Ну что ж, постоим, постоим еще над этой зыбко-прекрасной водой, красоту которой мы впервые за много лет восприняли» (Г 771).

Течение жизни в ссылке резко нарушается вспышкой ярого антисемитизма в контексте «дела врачей – „убийц в белых халатах“»[515]. Антона Вальтера, русского немца с чисто «тевтонскими» корнями, увольняют из больницы, Гинзбург тоже теряет работу, приемную дочь Тоню исключают из детского сада. Это одна из многих вспоминаемых ею кризисных ситуаций[516]. Супруги ожидают третьего ареста (до этого ее уже повторно арестовывали на два месяца). Очередной арест стал бы для них обоих концом, еще один арест после первого и второго воспринимается как некое нарастание вплоть до невыносимого: «Потому что теперь ощущение обреченности, предчувствие окончательной катастрофы дошло до самой высокой точки» (Г 747). В воспоминаниях Гинзбург передает невероятные напряжение и страх, в которых они жили в ожидании гибели, то есть в любой момент ожидали неотвратимого и заранее договорились с родными из Казахстана, чтобы те взяли к себе приемную дочь и ей не пришлось возвращаться в детский дом. Помимо страха она описывает манию преследования, которая парализует ее, отравляя любые контакты с окружающими (в которых мерещатся доносчики). Эту волну арестов прерывает смерть Сталина. В наступающей после этого события сумятице она, оставаясь наблюдателем напускных и искренних выражений скорби, прослеживает роль радио, по которому беспрерывно звучат произведения Баха, как будто «невозможное» (смертность Сталина) надо чем-то заглушить: «Медлительная музыка Иоганна Себастьяна Баха была призвана поддержать дрогнувшее величие» (Г 759). Транслируемая целыми днями музыка Баха рождает у них новое ощущение жизни. Отныне Баха играют всякий раз, когда случается нечто новое, например арест сталинского преемника Лаврентия Берии. (Верная своему сдержанному стилю, Гинзбург избегает художественной эксплуатации подобных совпадений: Бах и Берия.)

Другая кардинальная перемена заключается в том, что просьбу Гинзбург о предоставлении ей работы по специальности удовлетворяют и она получает должность преподавателя в школе для взрослых. Это одна из абсурдных страниц ее жизни: она должна преподавать лагерным комендантам, которые прежде столь отрицательно влияли на ее жизнь, а теперь, когда она заходит в «классную комнату», поднимаются с мест и приветствуют ее: «Здравствуйте, товарищ преподаватель!» Преподает она русский язык и литературу, тем самым – странным образом – продолжая свою долагерную деятельность. Из этого периода она опять-таки фиксирует воспоминания о некоторых «учениках», описывая готовность учиться, глупость, тупоумие; перед товарищами по несчастью ей приходится оправдываться за то, что она имеет дело с этими мучителями, которых она явно надеялась просветить хотя бы отчасти.

Еще одной кульминацией ее записок становится коллизия, которую она осознает лишь впоследствии; однако нежелание умалчивать о несоответствии собственного состояния историческому моменту – отличительная черта ее повествования. Она признается: ей было стыдно, когда в начале 1970‑х она узнала из книги Артура Лондона «Признание» (L’Aveu, 1968), что в то самое время, когда она, веря в оттепель и предвкушая реабилитацию, получила предложение жить на «материке» и новость о прекращении ссылки, в Чехословакии шли разбирательства по «делу Сланского»[517]. Создавая мемуары, она рассматривает эту синхронность в главе под названием «Перед рассветом» – и даже по прочтении упомянутой книги оставляет этот заголовок без изменений, поскольку он передает ее тогдашнее приподнятое настроение (Г 799–800). Но в тексте, который пишется в 1970‑е, после с запозданием дошедшей до нее вести об арестах, показательных процессах и расстрелах, она хочет выразить стыд за свое счастье в 1955 году. Также она сообщает, что спустя восемнадцать лет лишения свободы получила в Москве справку о реабилитации «за отсутствием состава преступления».

По прочтении обеих частей ее автобиографии становится ясной одна ее аподиктическая формулировка: «Те, кто не прошел через все наши круги, не понимают этого. <…> Мы испытали. Вы представляете себе это чисто умозрительно, а мы ЗНАЕМ» (Г 723).

При сравнении текстов Гинзбург и Бронской-Пампух обращает на себя внимание структура трех поколений. У Гинзбург она охватывает не столько поколение родителей (хотя память о разногласиях с отцом и нежной переписке с матерью в период заключения играет определенную роль), сколько последовательность поколений, исходящую от нее самой: эти три поколения представляют сын Василий Аксенов – известный писатель[518], который пишет о творчестве матери, приемная дочь, строящая актерскую карьеру, и воображаемое поколение внука, которому она адресует свой лагерный отчет в качестве «письма». Кроме того, текст Гинзбург (благодаря распространению в самиздате) не только повлиял на ее собственное поколение в 1960‑е годы, но и стал важным референциальным текстом для авторов, родившихся позже. Историк собственной жизни, она стала историком лагеря.

27. Неправильный жанр: Ванда Бронская-Пампух

В имеющем форму романа «отчете» Ванды Бронской-Пампух «Без меры и конца» (Ohne Maß und Ende, 1963) структура трех поколений играет, напротив, конститутивную роль.

Первое поколение, которого коснулись аресты и расстрелы, – поколение родителей автора. Ко второму принадлежит собственно автор – Ванда Бронская-Пампух. После расстрела родителей ее, дочь старых польских коммунистов, арестовывают за антисоветские высказывания в Москве, куда она приехала в 1931 году по идеологическим причинам вместе с мужем Бернхардом Пампухом, и ссылают в Магадан на восемь лет принудительных работ. Третье поколение в книге – поколение дочери, рожденной в лагере от связи с другим заключенным. Там ребенок и умирает. Другую дочь, родившуюся в Москве в 1934 году, Ванде Бронской после освобождения с Колымы удается перевезти в Польшу, оттуда – в ГДР, а затем в ФРГ. К этому третьему поколению также принадлежат родившиеся в ФРГ близнецы Ева и Томас. Томас не раз обращался к творчеству матери, последний раз – в рамках финансированной фондом Роберта Боша поездки в Восточную Сибирь, ставшей поводом вспомнить ее роман и факты ее жизни. В магаданском отчете Томаса Пампуха, опубликованном в «Тагесцайтунг» 28 ноября 2016 года под названием «Поиск следов в Восточной Сибири. Путешествие в город ГУЛАГа», подчеркивается автобиографический аспект. Описывая Магадан с его нормальной для российского города XXI века жизнью без видимого отпечатка местной истории, Пампух пытается вспомнить лагерное прошлое этого места. Но в разительно переменившемся городе с новой архитектурой и бьющей ключом жизнью эти мемориальные усилия явно не играют никакой роли и не находят отклика у опрошенного населения, частично принадлежащего уже к поколению правнуков. Ему удается хотя бы посетить музей с выставками «Дальстрой» и «Колыма 1932–1956», а на карте ему показывают Эльген, где долго держали в заключении его мать, – в том же лагере провела несколько лет и Гинзбург[519]. На холме над городом, сообщает Пампух, высится 15‑метровая статуя работы Эрнста Неизвестного «Маска Скорби». Ее установили в 1996 году, спустя десятки лет после пребывания здесь Гинзбург и Бронской-Пампух[520].

Ил. 36. «Маска Скорби», Магадан

Выбрав романный жанр, Бронская-Пампух отдала предпочтение художественности и, соответственно, «законной» возможности переплетения факта и вымысла. Для этого текста проблема жанра особенно актуальна: речь о личном опыте, а также о конкретной истории родителей и попытке представить собственный опыт под видом чужого. Смешение «повествования», переписки и дневника, которые сочетаются в этом романе, затрудняет интерпретацию главного «посыла» текста как изложения реальной лагерной судьбы. Истории родителей[521] Бронская-Пампух преподносит не с дочерней точки зрения от первого лица (как это делает в автобиографии «Руки моего отца» Ирина Щербакова, от первого лица излагающая семейную историю от поколения прабабушки до собственных детей), так как важна для нее не столько двойная роль автора-рассказчика, сколько «повествовательная интерпретация» историй жизни родителей с моментами напряжения (включая эмоциональные драмы) и реконструкция исторических событий до и после революции. Ее собственная роль спутницы матери вплоть до ареста последней, с одной стороны, и жертвы лагерей – с другой до определенной степени растворяется в этом зашифрованном контексте. Правда, аукториальное повествование часто прерывается голосами, говорящими от первого лица, – как в лагерной переписке и особенно в дневнике; в виде несобственно-прямой речи и внутренних монологов передаются физические и психические впечатления появляющихся по ходу повествования действующих лиц, а магистральная повествовательная инстанция, соответственно, иногда отступает на второй план. Несмотря на хронологически выстроенную композицию из трех поколений, события представлены одновременно двумя-тремя повествовательными линиями, сменяющими друг друга в виде отдельных отрывков, так что историю Ядвиги прерывает и дополняет история Нины, а последнюю – история Виктории.

Судьбы трех поколений определяются перипетиями не только политическими, но и любовными[522]. Предыстория включает предпринимаемую Бронской-Пампух реконструкцию кануна революции: родители ведут подпольную работу в Цюрихе, затем нелегально действуют в Польше, подвергаются арестам. Направление будущему задает решение матери следовать своему коммунистическому «призванию» не в советском торгпредстве в Берлине, а в самой Земле обетованной. Но решающим для реальных обстоятельств и действий становится осуществление власти партией. Атмосферу прокатившейся по Советскому Союзу в ходе сталинских чисток волны арестов Ванда Бронская-Пампух, в то время работавшая в московской редакции, передает устами Нины (но по сути – как свидетель): из ее окружения пропадают родители, друзья и знакомые. Затронувшие ее лично арест и казнь матери – тоже часть сталинских чисток. Реконструкция ареста, заключения в камере, допросов и увода на расстрел стилистически перекликается с историей Рубашова у Кёстлера. Мать, как мы узнаем из текста, явно не поддалась давлению следователей и ни в чем не призналась, поэтому ее участь пока не решена. Попытки дочери и второго мужа арестованной узнать о ее положении и добиться прояснения «недоразумения», приведшего к ее аресту, через наркома иностранных дел Максима Литвинова остаются тщетными. В качестве комментария к этой пугающей всех ситуации она приводит соответствующую идеологическую дискуссию между отцом и отчимом:

Ежи что-то настойчиво втолковывал Зыгмунту; один раз Нинка услышала громкий возбужденный голос Зыгмунта: «А вы и смотрели! Вы, московские, всё и допустили! Мы-то там у себя не имели ни малейшего понятия, где уж нам было предотвратить». – «Он не любит поляков», – сдержанно возразил Ежи. – «Поляков? Это кто поляк – Пятаков? Бухарин поляк? Рыков поляк? Ну и чушь ты мелешь! Ясно же: он свихнулся, а вы позволили сумасшедшему нами править!» (BP 194)

В уста Ядвиги Бронская-Пампух вкладывает внутренний монолог, комментирующий опыт допросов и заключения в камере: «Я ничего не подписала, ничего у них не вышло, несмотря на желчную колику <…> Чудом вынесла, ни дух перевести, ни воды попить! Потом я, видно, лишилась чувств» (BP 206). Окончание сцены перед расстрелом (она выдержана в несобственно-прямой речи) ясно отсылает к кёстлеровскому образцу:

Она чувствует удар в грудь. Лицо солдата плывет, превращаясь в то, другое, годами взиравшее на нее со всех стен. Она со стоном хватается за грудь. Лицо Сталина разрастается до гигантских, во весь потолок подвала, размеров – и, темное, рушится на нее (BP 209).

События вокруг ареста Нины как дочери старых польских коммунистов, допросы и приговор к восьми годам принудительных работ на Колыме автор опускает, продолжая повествование путешествием на «Дальстрое» во второй части под названием «Нина». Впрочем, последняя, теперь и сама ставшая жертвой, вспоминает о тюрьме (тоже в несобственно-прямой речи):

Смерти она жаждала уже в Таганке, услышав первый ночной концерт в камерах для допросов прямо под ними. Конечно, Таня, маленькая учительница русского языка, подготовила ее и к этому, но все равно она была раздавлена. НКВД пытает! <…> Они избивали, вырывали ногти, подвешивали арестанта вниз головой, как фашисты, точь-в-точь как фашисты! <…> Партия уничтожала своих же, вернейшие кадры, преданнейших слуг. Все было бессмысленно, безумно, безнадежно (BP 220).

Среди уже упомянутых черт сходства с «путевыми впечатлениями» Гинзбург на «Джурме» следует назвать и сексуальные утехи разнузданных уголовниц, невыносимые для слуха и обоняния Нины, которую страшно тошнит; они принадлежат к худшим ее воспоминаниям о том корабле, но смягчаются удивительными впечатлениями противоположного рода, например поведанной «нежным грудным голосом» историей о тепле, солнце, воде, зеленых горных склонах, кустах, белых домишках, которая завершается словами: «Я одна и счастлива, и ничего мне больше не надо». Она узнает, что рассказчица – налетчица-убийца.

Спасибо тебе, налетчица-убийца, подумала Нина. Спасибо за твой рассказ. Да будет Колыма к тебе милосердна и пощадит твои больные легкие за то, что в нужный момент ты напомнила мне о Кавказе.

Она вспоминает первое впечатление от Колымы после схода на берег:

Резкий свет, сверкающая белизна и крепкий морозец ударили им в лицо, когда они выбирались из люка. Перед ними, куда хватало глаз, высились заснеженные округлые холмы. Узкая полоска земли причала, немногочисленные сараюшки и витая тропинка в гору слепили такой белизной, что смотреть было больно. Надо всем раскинулось бледно-голубое безоблачное небо. Пейзаж состоял преимущественно из снега и льда, суровый и неприступный, однако великолепный в своем сияющем блеске. Призрачно-безмолвный из‑за окаменевшей от мороза природы, он завораживал и вместе с тем вселял страх (BP 224).

От природы взгляд переходит к высаженным на берег людям; вот они образуют процессию, которая медленно приходит в движение:

То была пестрая процессия молодых и старых, красивых и безобразных женщин, которая теперь в сопровождении конвоя покидала бухту и углублялась в снежную пустыню суши. Учительницы шли рядом с проститутками, актрисы – с убийцами, крестьянки – с женами функционеров. На них был драный каракуль или потертые тулупы, иностранные суконные пальто или тонкие хлопчатобумажные платьица. Одни тащили большие узлы и чемоданы, другие шли полностью налегке, сунув пустые руки в карманы. Общим для всех был только серый цвет лица (BP 224).

В Магадане ее определяют в уборщицы, и она переживает опасную (ей угрожают ножом) попытку изнасилования. Затем ее отправляют расчищать снег – эта работа приносит ей странный визуально-акустический опыт, спонтанно напоминающий о рассказе Джека Лондона «Клондайк». Джека Лондона цитируют и другие авторы; по-видимому, в 1930‑е годы его приключенческие рассказы о золотой лихорадке были еще настолько актуальны, что в связи с колымскими золотыми приисками мысль о «Клондайке» напрашивалась сама собой (обращает на себя внимание и созвучность кло/кол). Особенно ярко это проявилось в тексте Бронской-Пампух, изображающей впечатление героини как некое видение:

Вдруг они услышали крики. В группе заключенных, занятых расчисткой снега, возникло движение. Нина подняла глаза. Вниз по шоссе следовал санный караван с собаками. Упряжки из восьми и более пар приземистых лохматых псов тянули за собой длинные узкие сани (BP 234).

Это ощущение сказочности теряется, когда она больше узнает о колымском золоте:

Теперь она уже не сравнивала Магадан с Клондайком, а Колыму – с Аляской. И забыла о Джеке Лондоне. <…> Никифоров сказал золото, а прозвучало это как смерть. Смерть, которую несло золото Колымы, не предварялась ни радостью обладания этим золотом, ни жаждой завладеть им. Ни для кого из тех, кто его добывал, оно не имело никакой ценности, от него веяло только страхом и ужасом (BP 235).

Помимо золота, есть в ее лагерном опыте место и искусству. Таков театральный вечер в лагере, где выступают самодеятельные и профессиональные артисты, – что напоминает об уровне аналогичных мероприятий на Соловках:

В нашей жизни, лишенной всякой красоты, искусство играет совсем другую роль, сказала себе Нина. Там, где язык деградирует, как в лагере, любое поэтическое слово – откровение. Уже сам звук слов вытягивает нас из трясины, подобно тому как латинские молитвы католической церкви заставляют людей забывать о повседневных невзгодах (BP 274).

Описание работы дополняется исследованием лагерных отношений между полами: торговли женщинами, проституции, изнасилований, но также и поиска мужей и жен. Со своим будущим защитником и отцом своего ребенка Нина знакомится как раз благодаря тому, что разделение мужских и женских лагерей соблюдается не очень строго. Жанр переписки (любовные письма из одного лагеря в другой) вводит в повествование новый, дополняющий сообщения о лагерных мучениях, непосильном труде, работе, голоде и холоде второй уровень, который иногда доминирует до такой степени, что лагерная любовь становится главным сюжетом. Из других отчетов мы узнаем о воздержании ввиду недостойных условий, об импотенции (на это намекает Марголин), о подавлении полового влечения голодом. Но и о питаемой эротическими отношениями воле к жизни тоже упоминается[523]. Как Гинзбург обретает заступника в лице уважаемого и физически сильного врача Антона Вальтера, так и Нина чувствует себя под защитой мужчины, в данном случае русского и убежденного коммуниста.

Иногда в центре их встреч оказываются идеологические дебаты на тему сомнения в Сталине, которое оба питают и вместе с тем хотят подавить. Новиков – первый «политический» мужчина, встреченный Ниной в лагере. Подробно и всесторонне описываемый, он предстает представителем редкого лагерного типа: таким, которого можно причислить к интеллигенции, но вместе с тем уважаемым уголовниками за физическую силу и неустрашимость.

Подобно тому как в упомянутой переписке громко звучат голоса от первого лица, вводимый Бронской-Пампух жанр дневника по своей природе тоже представляет собой текст от первого лица. Автор дневника не только описывает весь путь от беременности (чувство счастья и полное изнеможение из‑за трудовой нагрузки) до родов, но и рассказывает параллельную историю страданий подруги-солагерницы Гени, чей желанный ребенок умирает вскоре после рождения. При помощи дневникового «я» Бронская-Пампух уже сильнее открывается автобиографически, однако утаивает историю смерти собственного ребенка («перекладывая» страдания на плечи лагерной подруги) и оставляет его в живых, поскольку хочет придать достоверность уже другой истории. Прием сокрытий и разоблачений характерен для этой части в еще большей степени.

Беременность, роды, судьба младенцев, детский комбинат составляют еще один тематический комплекс, дающий информацию о социальной структуре, наряду с темами принудительного труда, голода, холода, смерти от изнеможения, членовредительства, засилья уголовников. Рассказы об обращении с беременными, о происходившем в роддомах, в грудничковых группах и в детских комбинатах исходят от испытавших это на себе матерей и детей, которые прошли через безграничное небрежение и программу перевоспитания. В связи с этим говорят о детском ГУЛАГе[524].

Третья часть романа, «Виктория», чья начальная сцена изображает путь матери с младенцем вплоть до сдачи его в детский комбинат, начинается с пейзажной зарисовки:

Был один из тех жарких летних дней, когда солнце стремится показать тайге, что умеет и по-другому. Десять месяцев в году стоит оно в ясном блеске на вечно-голубом небе над снежной пустыней Эльгена – а потом два месяца палит, как бы желая за один присест наверстать упущенное. Сквозь прозрачный воздух открывался широкий вид на совершенно пустынную возвышенность до самых лиловых гор, окаймляющих ее ровной цепью. Было тихо. Скупые шумы здешней жизни тут же тонули в великом молчании еще не покоренной человеком природы (BP 350).

Путь к комбинату, где новорожденную приходится отдать, оканчивается сценой, которую ребенку впоследствии пересказывает дежурная сестра Нюра:

Ее сопровождал солдат с примкнутым к винтовке штыком. Она одела тебя в батистовую распашонку и вязаную курточку собственной работы и завернула в желтое стеганое одеяльце, на которое скопила, экономя на хлебных пайках, еще до твоего рождения. Потом она со слезами положила тебя на столик в приемном покое грудничковой группы. Сестры не пытались ее утешать, они ведь сами заключенные и знают: утешения нет (BP 350).

О горе матерей, вынужденных отдавать своих младенцев, рассказывает в «Справочнике» Жак Росси, которому приходилось наблюдать подобные сцены. Нюра рассказывает маленькой Виктории и об отдельных этапах ее жизни в деткомбинате, о первоначальных тайных визитах матери, которые впоследствии прекратились из‑за перевода в другой лагерь. Та же Нюра, единственный близкий девочке человек, помогает ей – когда та узнает, что у детей бывают еще и отцы, – выяснить имя отца, правда без фамилии.

Поиск отцовской фамилии приводит к Новикову – отцу: тяжелобольной (заработанным на золотых приисках Колымы двусторонним воспалением легких), он лежит в больнице, где другой пациент с той же болезнью, бывший член расстрельного взвода, рассказывает ему о методах умерщвления. Он узнает, что члены расстрельной команды поголовно алкоголики, что расстреливать следует у самого входа в подвал, чтобы легче было убирать тела, что судебных разбирательств никогда не бывало, приговоры выносились заранее, и что членов расстрельных команд тоже расстреливали. Его, рассказчика, спас нервный срыв, с которым он попал в психиатрическую больницу. Новикова он постоянно называет «коммунист», на что тот возражает: «Коммунизма больше нет. Тебе это известно лучше моего, ты ж его и убил» (BP 395).

Собирая отдельные компоненты из разных областей, Бронская-Пампух составляет общую картину системы. Входит сюда и развитие ребенка в деткомбинате. Годы, проведенные там Викторией, она описывает без известных по другим отчетам шокирующих подробностей, однако обращается к теме дискриминации, которой девочка (из Эльгена отправленная в школу в Магадане) подвергается в классе с детьми из обычных семей; однокашники обзывают детдомовцев ублюдками, относясь к ним с подозрением из‑за их происхождения. Из других отчетов явствует, что дети из комбината и детского дома подвергались серьезному остракизму, затруднявшему интеграцию в нормальную советскую жизнь.

Бронская-Пампух явно стремится показать типичное развитие детдомовского ребенка[525]: вместе с другими детдомовцами, не намеренными мириться с дискриминацией, Виктория вступает в банду, руководимую подростком – «настоящим» уголовником. Она участвует в кражах со взломом и знакомится с немыслимой для нее «роскошью» нормального жилища. Во время одного такого ограбления ее лучшего друга убивают выстрелом[526].

В этой части романа преобладает прием чередования повествовательных линий. Цель опять-таки в создании впечатления одновременности, так чтобы можно было проследить дальнейшую жизнь мелких преступников и судьбу Нины Балицкой. На примере жизненного пути Виктории показываются типичные для эпохи моменты: по окончании школы девушка пытается поступить в магаданский техникум, но татуировка на предплечье выдает ее уголовное прошлое и закрывает дорогу к дальнейшему образованию.

В одной повествовательной вставке Бронская-Пампух рассказывает о потрясшем лагерную жизнь событии (о котором говорилось уже у Солженицына) – Кенгирском восстании в казахской степи. Изучением этого случая она, по-видимому, занималась уже после отбытия срока. Упомянутая в качестве одного источников сведений об этих событиях глава солженицынского «Архипелага ГУЛАГ» «Сорок дней Кенгира» едва ли могла быть известна ей в 1963 году, хотя многое в ее тексте соответствует солженицынскому[527]. Ее версия касается отдельных этапов восстания, в котором участвовали преимущественно украинские заключенные, в том числе немало женщин, и явно конструктивную роль сыграли уголовники. Бронская-Пампух стремится как бы сценически показать ход восстания, создать своего рода визуализацию в духе упомянутой enargeia. Она воспроизводит разговоры действующих лиц, включая «своего» Михаила Новикова, подготовку, осуществление, стратегии, использование «оружия», взлеты и падения всего предприятия на глазах у городского населения. Поводом к этому начавшемуся с отказа от работы восстанию послужил расстрел заключенных при попытке силой преодолеть разделение мужского и женского лагерей. Обещание лагерного начальства не оставить этот расстрел безнаказанным и терпимо относиться к сообщению между «лагпунктами», а также прислать для переговоров уполномоченного, то есть члена ЦК, приводит к временному затишью. Новый виток восстания явился реакцией на невыполнение обещанного, сопровождаемой выдвижением подробных требований. Дело дошло до так называемой операции, в ходе которой восстание было подавлено (а Новиков в тексте Бронской-Пампух погиб). Вот отрывок из этой вставной повествовательной линии:

Против заключенных Кингира[528] были брошены две тысячи тяжеловооруженных солдат и семь танков «Т-34». Тысяча шестьсот солдат вели огонь. С аэродрома готова была в любой момент подняться в воздух эскадрилья бомбардировщиков МВД – выкрашенных в серо-зеленый «дугласов». Пятьсот погибших, в том числе двести женщин, и сотни раненых – таков итог «операции» под руководством генералов Бычкова и Долгих. Операции, проведенной спустя год после смещения Берии, в то самое время, когда ЦК партии уже постановил ликвидировать лагеря и освободить большинство политзаключенных. Предводителей восстания, одним из которых был Николай Алексеевич Кузнецов[529], приговорили к смерти и расстреляли (BP 436).

Ее освобождению из лагеря в 1946 году предшествовал период тяжелейшей работы на лесоповале, в который она силится, но не может выполнить норму поваленных деревьев (как и Гинзбург в своем аналогичном рассказе). С лесных работ ее отзывают. В дневниковой записи говорится: «Мне сообщили, что меня требует Польская рабочая партия. Я нужна новой коммунистической Польше. <…> Должна ли я была отказаться?». Этот в высшей степени неожиданный поворот в судьбе ее альтер эго связан с драматическим развитием вымышленной истории: не желающая покидать страну без ребенка Нина поддается обнадеживающим уговорам, уезжает, ждет и делает записи. Ее усилия растягиваются на многие годы. Лишь после того, как она уже заводит на Западе семью (со своим прежним мужем, прошедшим через концлагерь), от оставшейся в Магадане бывшей солагерницы она узнает о местопребывании дочери. Скупая переписка между вновь появившейся матерью и вновь обретенной дочерью (здесь опять-таки звучат голоса от первого лица) приводит к тому, что теперь уже двадцатилетний «ребенок», все это время считавший себя покинутым, отклоняет материнское приглашение ехать на Запад (в тексте речь о Гамбурге).

В разговоре с американским секретным агентом (потерявшим семью в Освенциме) в берлинском районе Далем обосновываются ее временная работа на польскую компартию в Восточном Берлине и ее отход от партийной идеологии. Предложение сотрудничать с американскими спецслужбами она отклоняет.

В противовес этой позиции Бронская-Пампух рассказывает в последнем абзаце книги о дальнейшей судьбе своей вымышленной дочери. Виктория, дитя комбината, не хочет на «материк», а хочет вести «счастливую семейную жизнь» там, где живет. Эта повествовательная находка имеет реальные соответствия. Многие освободившиеся так и не покинули те края (Герлинг-Грудзинский сообщает, что некоторые даже на свободе не перестали выполнять ту же самую работу, которая раньше была принудительной). Покинувшая комбинат девушка теперь свободна. На пароходе, везущем ее на курорт для лечения, она встречает пожилую женщину, которая замечает ее слезы при виде исчезающей на горизонте Колымы:

– Приезжала цветущей женщиной, а на материк возвращаюсь развалиной. Уж поверьте, я двадцать два года кляла Колыму день и ночь. – Это моя родина, – тихо возразила Виктория. – Здесь я появилась на свет и росла. Тоже двадцать два года. Я эти полукруглые колымские холмы – люблю! (BP 483)

Советское посольство в Роландсеке подтверждает «реабилитацию» с пометкой, что «согласно наведенным справкам дело Бронской-Пампух прекращено за отсутствием состава преступления»; компенсация, которой она добивалась, предоставлена не была. Известность у немецких телезрителей Ванда Бронская-Пампух получила как специалист по Восточному блоку в посвященной политическим дискуссиям утренней воскресной программе Вернера Хёфера в 1960‑е годы.

Благодаря аукториальной повествовательной перспективе реальный опыт узницы колымских лагерей неразрывно, до неразличимости (для читателей), переплетается с вымышленным. Однако вымысел в этом тексте всегда опирается на события, обстоятельства и констелляции действующих лиц, имеющие несомненную реальную основу, – начиная с дореволюционных времен в цюрихском кафе «Адлер» вплоть до появления агента американской разведки в Берлине 1950‑х годов. Но, пожалуй, в 1960‑е, когда знания о реальности ГУЛАГа еще не были широко распространены, роман «Без меры и конца» не был воспринят как просветительский текст именно из‑за жанра. Хотя романная повествовательная форма и «маскирует» автобиографическое начало, говорить о придумывании некой фиктивной личности, если не считать заключительной части, здесь все-таки не приходится. Бронская-Пампух превратила «автобиографическое» я в чужое. Она пишет ксенографию, которая и есть ее биография. Зачем она так поступает? В Германии 1963 года ее отчету о фактах, имей он форму автобиографии, не поверили бы. Подобно тому как для своих политических статей она по совету друзей-журналистов берет мужской псевдоним, так и автобиографию она «псевдонимизирует». Роман как бы не соотносится с ее личностью, не предполагает возможности поставить под сомнение его правдивость. О тех событиях в тексте, которые на самом деле не происходили с ней самой, она узнала от других, причем значение этих событий для лагерной истории было бесспорным. Для своего предмета она выбрала жанр, который Шаламов не только отверг, но и объявил мертвым.

28. Текст о двух лагерях: Маргарита Бубер-Нойман

В книге «В заключении у Сталина и Гитлера» Бубер-Нойман изображает обе лагерные системы. Неслучайно именно Артур Кёстлер посоветовал ей написать о своем лагерном опыте и опубликовать написанное. Книга вышла в 1947 году на шведском языке, по-немецки же впервые увидела свет в 1948 году[530].

Отдельные этапы ее двухлетнего – после ареста в Москве в 1938 году – пребывания в лагерях Казахстана и пятилетнего заключения в концлагере Равенсбрюк фиксируются хронологически, причем о долге свидетельства, в отличие от большинства других отчетов, напрямую не говорится. Но хотя долг этот открыто не декларируется, в ее записках он исполнен в полной мере. Как известно, она выступила свидетелем на процессе Виктора Кравченко, чья книга «Я выбираю свободу» во Франции спровоцировала против него кампанию, в которую сегодня трудно поверить. Ее показания сыграли решающую роль в подтверждении его слов о том, что в Советском Союзе существуют лагеря принудительного труда.

Складывается впечатление, будто ее язык лишь мало-помалу обретает нужные свойства по мере изложения. Для этой автобиографии, написанной от первого лица без смены перспективы, характерна отчетливо реалистическая манера письма. Повествование, прослеживающее отдельные этапы ее арестантской жизни в хронологическом порядке, она структурирует при помощи вставных историй других заключенных, реконструкции событий, акцента на тех или иных поступках. Позицию субъективно рассуждающего «я» по отношению к другим людям, к подругам по несчастью она занимает прежде всего в индивидуальных описаниях, преимущественно портретах солагерниц. Противоположность им составляют наблюдения, в которых чувствуется дистанция, аналитический интерес: реконструкция целых сцен допроса с упоминанием имен следователей, лагерных условий, феномена уголовников, образующих отдельную касту.

Показателен язык изумления, ужаса и непонимания, используемый для описания определенных затрагивающих как тело, так и психику впечатлений: ареста, абсурдного обвинения, допросов, содержания в камере, гигиены, других заключенных, перевозки в тюремном вагоне, поезда, парохода, неизвестности пункта назначения, голода, исходящей от уголовниц угрозы, холода, надзирателей, дополнительных наказаний, принудительного труда, лагерей, а самое, пожалуй, главное – шока от полного изменения прежней жизни.

Первая встреча с «другой жизнью» вызывает реакцию сродни крайнему изумлению, ступору, о которой уже говорилось:

Когда 31‑ю камеру отперли, я в растерянности застыла на пороге. Лишь окрик «Давай!» и толчок закрываемой дверью заставили меня войти. Первая мысль: да это же сумасшедший дом! Сотня почти голых женщин сидели на корточках, лежали, мостились на нарах вплотную друг к другу. Помещение было забито под завязку, дышать почти нечем (BN 50).

Скученность, нехватка пространства, тесное соприкосновение с чужими телами – отныне этот опыт будет сопровождать ее везде. Она подробно комментирует судьбы других узниц, к которым испытывает биографический интерес. При этом она стремится как бы задним числом обличить постигшую этих приговоренных к лагерям женщин несправедливость, указывая на злостную халатность или возмутительную случайность того или иного решения, приводившие к присуждению сроков при пересмотре дел.

Трансформация всего прежнего жизненного уклада вызвала перемену и в самой Бубер-Нойман: она все лучше осознает факт вырождения коммунистической партии в аппарат угнетения и принуждения, а кроме того, не может понять ограниченность других узниц, которые несмотря на все пережитое сохраняют верность партии.

Она убеждена в том, что следователи, хотевшие вырвать у нее признание, нелепость которого была очевидна им самим, и применявшие недобросовестные методы, чтобы добыть ее подпись (ей сообщили о пытках других заключенных), – преступники, ведающие, что творят. В полном отходе коммунистической идеологии от изначальных убеждений она не сомневалась с самого начала волны арестов, до этого уже затронувшей ее мужа Гейнца Ноймана, которого расстреляли, и других критически настроенных единомышленников. В отличие от Солженицына и Гинзбург, ей не потребовался процесс медленного осознания. Для нее арест и допрос с пристрастием в одночасье обрушили все это идеологическое здание. Вопросу о смысле ложных признаний, которым задается в «Слепящей тьме» Артур Кёстлер, она внимания не уделяет, равно как и вопросу о том, был ли страх перед угрозой системе со стороны внутренних и внешних враждебных сил оправданным, как с готовностью утверждали некоторые из ее подруг по несчастью, или же чистой воды паранойей, как предполагалось за рубежом.

Допрос, вымогание признания, приговор и высылка кажутся Маргарите Бубер-Нойман лишенными всякой логики до тех пор, пока она не приходит к убеждению, что принудительный труд служит экономическим целям, которых сама она, конечно, не разделяет. Ее цель – выжить. Ее определяют в группу заключенных, которым поручены полевые работы: прополка подсолнухового поля, где выращивают молодые растения, на палящей жаре. Затем следуют такие работы, как очистка зерна, борьба с болезнью животных (бруцеллезом), а потом перетаскивание мешков с зерном (каждый мешок весил центнер, пишет она). Помимо поражений, таких как попадание в «штрафной блок» (концлагерное понятие, которое она применяет к ГУЛАГу; имеется в виду ужесточение трудовых требований, грозившее полным изнеможением, почти смертью), она рассказывает, используя напряженные моменты, и об удачах, позволяющих перевести дух. Таково, например, недолгое общение с молодым солагерником, чья болезнь давала ему некоторые льготы по части питания, на полевых работах в Казахстане. Эта связь, чей любовный характер она подчеркивает, спасла ее от голода и депрессии. Она все время встречает людей, которые несмотря ни на что помогают ей, будь то просто приветливость и симпатия или же материальная поддержка – например, в виде еды. Помогает другим и она. Предположение Тодорова о возможности выживания благодаря взаимной «заботе» подкрепляется сообщениями Бубер-Нойман. Но и здесь выживание имело немало общего с категорией придурков, когда благодаря ловкости и удаче удавалось получить работу в овощной кладовой, где воровство ради утоления голода не просто было возможным, а прямо-таки напрашивалось само собой.

Реконструкция допросов в советской тюрьме Бутырке сопоставима по точности с текстом Штайнера и совпадает с ним едва ли не дословно: Бубер-Нойман описывает, как ее грубо уводят на допрос, вспоминает помещение, где он велся, действующих лиц, внешность и поведение следователя, угрожающую атмосферу и свой возмущенный отказ подписывать протокол, где она обвинялась в принадлежности к контрреволюционной организации и агитации против советского государства. За это «преступление» ее приговаривают к пяти годам лагерей. В ее случае признанной коммунистки и жены известного немецкого коммуниста[531], который вел политическую деятельность в Советском Союзе, пункт обвинения, объявлявший ее контрреволюционеркой, имел особые последствия и сопровождал ее в заключении подобно клейму. Даже в концлагере Равенсбрюк ей пришлось, как предполагаемой троцкистке, оправдываться перед заключенными немецкими коммунистками.

Начинается приключение, от которого не убежать: ее и других арестантов обоего пола везут в неизвестность на товарных поездах. Обстановка как бы предвосхищает будущие лагерные условия, демонстрируя полную утрату цивилизации (антисанитария, нары), сокращение пайка, беззащитность перед депортируемыми вместе с ней уголовниками. Как и во всех рассказах о высылке, в центре внимания находятся обстоятельства, предшествующие прибытию на место назначения, в данном случае в казахскую степь: как люди размещаются в слишком тесном купе товарного поезда, как утоляют жгучую жажду, что становится насущной проблемой из‑за единственного вида пищи – соленой рыбы, которую просто бросают в вагоны, не предлагая воды. Солженицын и Штайнер тоже описывают это кормление соленой рыбой в ссыльном поезде. Дезориентация, упоминаемая и во многих других отчетах, приводит к мучительным догадкам, заставляя строить предположения об удалении от Москвы и приходить к выводу, что везут их в Сибирь. Наконец, поезд, на котором высылают Бубер-Нойман вместе с товарищами по несчастью, прибывает в Казахстан, причем в такой район, который вообще не подготовлен к нахождению арестантов ввиду отсутствия «инфраструктуры». Утрата всех удобств переживается как покинутость старым миром.

Бубер-Нойман получает временную конторскую работу в деревянном сарайчике, где она работает вместе с дружелюбными заключенными, говорящими по-немецки, что позволяет ей легче переносить землянку, вонь, выгребную яму, вид прилюдно испражняющихся арестантов. Столкновения с уголовниками избежать не удается. Уже во время перевозки ее обирают до нитки.

Общаясь с другими заключенными из разной среды с собственными жизненными историями и мытарствами, она вырабатывает искусство создания портрета между эмпатией и дистанцией, затрагивающее как внешность ее объектов, так и их поведение. В Казахстане у нее на удивление много контактов с разными человеческими типажами; на первый план выходят описания отдельных женщин, включая как уголовниц, которые в полуголом виде предаются пьянству и азартным играм, так и отдельных талантливых личностей, которые либо облегчают будни необычайно остроумными комментариями, либо обладают каким-нибудь талантом: танцуют, поют, декламируют. Вместе с тем присутствуют и образы людей потерянных, опустивших руки, причем она не называет их ни «доходягами», ни «мусульманами».

Рисуемые ею образы дают представление о чрезвычайно пестром лагерном коллективе, на одном полюсе которого находятся опасные и наглые уголовницы, а на другом – терпеливые страдалицы. Последних воплощают для нее две монахини, принадлежащие к «тайному религиозному ордену». Она сообщает, что осудили их за «контрреволюционную агитацию», и приводит небольшой рассказ о них:

Их платья, всегда препоясанные веревкой, напоминали рясы. Однажды в степи, во время обеденного перерыва, они расположились на куче зерна и запели! То были прекрасные старинные церковные песнопения. Заметив, что мне это в радость, они, всегда такие застенчивые, совсем оттаяли и спросили, есть ли церковные песни и в Германии. Я спела им старинный гимн деве Марии, который им так понравился, что они просили еще и еще. Так мы и подружились. Как-то раз давали баланду с мясом. В то время неподалеку от нашего участка убирали зерно комбайнеры, которых приходилось кормить с той же кухни, что и нас. Царило ликование. И тут ко мне очень робко приблизилась одна из монахинь и, объяснив, что сейчас пост и мяса им нельзя, предложила его мне. Я не отказалась. Обе жили в полной изоляции. Они казались совсем запуганными, ни разу не потребовали даже сущей малости. Когда, например, вернулась колонна из Бурмы [название лагеря. – Р. Л.] и в бараке почти не осталась места, они легли в грязь, под нары. И ни разу не запротестовали (BN 91–92).

Переход от вглядывания, даже погружения в картины природы к опыту непосильного труда – частый предмет ее описания; интересны создаваемые ею образы, например песчаной бури:

Но когда сухой карагандик [колючее степное растение. – Р. Л.] оживает, начинается песчаная буря. Сначала видишь, как они катятся по степи медлительными ежами, пока еще неуверенно, мотаясь из стороны в сторону, потом разгоняются – и вот уже бесчисленные ежи с воем несутся над землей, сцепляясь, образуя вихрь, поднимаясь в воздух и с грохотом обрушиваясь вниз. Небо приобретает оттенок серы, горизонт расплывается, а табуны лошадей, коровы и овцы с топотом мчатся в поисках укрытия. Потом появляется песок. Мы же сидели на корточках в бараке, радуясь подаренному дню. На улице неистовствовала буря. Стена беснующегося песка. Сначала серого, потом желтого, темного – без остановки, часы напролет; «это из Монголии», – говорили знатоки (BN 97).

Воспоминание о тяжелой инфекции с высокой температурой, благодаря которой она попала в санчасть, побуждает ее описать работу больницы. Подобно Марголину, Герлинг-Грудзинскому и Гинзбург она изображает само учреждение, систему и компетентного врача-спасителя.

Поскольку из присужденного пятилетнего срока она провела в ГУЛАГе только два года, многие превратности длительного заключения и последующей ссылки в ее тексте не упоминаются. Зато она может предпринять попытку сравнения двух лагерных систем при помощи отчета о концлагере Равенсбрюк, куда ее отправляют в 1940 году (в рамках соглашения о немецких коммунистах между Советским Союзом и национал-социалистическим режимом). Выдворению в Германию предшествовало временное пребывание в знакомой ей по первому аресту Бутырской тюрьме, где ее и других заключенных превосходно кормят, размещают в «комфортабельных» камерах с кроватями и снабжают новой одеждой, чтобы привести в презентабельный вид перед выдачей. Она сочувственно вспоминает знакомство с брехтовской актрисой Каролой Неер, в 1920‑е заметно повлиявшей на стиль советского театрального искусства; в 1936 году она была арестована, и на момент их встречи дальнейшая ее участь оставалась неясной. Бубер-Нойман была очарована ее красотой. Работая над своими записками, она не могла знать, что Карола Неер умерла от тифа в тюрьме Соль-Илецка под Оренбургом в 1942 году[532].

Все описываемые Бубер-Нойман события тесно связаны с другими людьми, которые появляются, разделяют ту же участь, исчезают, с которыми она вместе работает, ест, голодает, которые вынуждены терпеть антисанитарию, нашествия блох, вшей, клопов. Многих из тех, с кем ее объединяет такая общность, она называет по именам. Реконструируя целые диалоги, она пытается передать темперамент и мнения других заключенных. Равенсбрюкские уголовницы в ее воспоминаниях бранятся, ведут себя непристойно или просто нагло; их язык она имитирует при помощи берлинского диалекта. Иное дело – контакты с теми, кому она могла поведать о своей жизни в Советской России. Одним таким человеком была Милена Есенская:

Поскольку Милена была писательницей, мой рассказ о сибирских впечатлениях подтолкнул ее к решению написать, если мы выживем и вновь увидим свободу, книгу. Ее воображению рисовалась вещь о концентрационных лагерях обеих диктатур, с перекличками, марширующими колоннами в арестантской одежде и низведением миллионов людей до уровня рабов: в одной диктатуре – во имя социализма, в другой – ради блага и процветания господ (BN 216).

Освободившись из лагеря, Бубер-Нойман напишет книгу о погибшей в Равенсбрюке подруге[533].

Еще одна слушательница – французский этнолог Жермена Тильон, в 1943 году депортированная в Равенсбрюк за участие в Сопротивлении; о существовании в Советском Союзе исправительно-трудовых лагерей она узнает от Бубер-Нойман[534]. Быть может, это знание среди прочего способствовало тому, что впоследствии она совместно с Давидом Руссе основала Commission internationale contre le régime concentrationnaire, которая занималась разоблачением преступлений обеих репрессивных систем.

Общаться с коммунистками Бубер-Нойман было, напротив, трудно: с одной стороны, они отвергали ее за троцкизм и полагали ее арест в Советском Союзе оправданным, с другой – считали исправительно-трудовые лагеря ее выдумкой. Многие разговоры оборачивались идеологическими спорами; между возвращенными на родину из ГУЛАГа и теми, кто защищал свои коммунистические идеалы, понимания быть не могло, – что in nuce соответствовало идеологическим разногласиям в Западной Европе.

Наблюдения за другими заключенными подтолкнули ее к фундаментальным размышлениям об арестантском состоянии, о самоощущении узников, об изменении их морального настроя, которыми она пытается поделиться с читателями:

Чтобы смириться с собственным статусом заключенных и приспособиться к лагерной жизни, людям требовались месяцы, некоторым даже годы. В ходе этого процесса полностью менялся и человеческий характер. Ослабевал интерес к окружающему миру, к чужим страданиям. Реакция на страшные события теряла остроту и длительность. Когда становилось известно о смертных приговорах, расстрелах, членовредительстве, ужас нередко длился каких-то несколько минут. <…> Подобную перемену я наблюдала и в себе. Помню, в Равенсбрюке, когда кто-нибудь из асоциальных падал в обморок или одной из стоявших рядом с нами цыганок в очередной раз становилось плохо с сердцем, я первое время бросалась на помощь. <…> Но в 1944 году, когда я случайно зашла в лазарет и увидела полные коридоры хрипящих умирающих, то пробиралась между ними с одной мыслью: не хочу больше этого видеть, не хочу слышать (BN 191).

Это опровергающее Тодорова утверждение она дополнительно заостряет в следующей оценке: «Христианство утверждает, что страдание просветляет и облагораживает человека. Жизнь в концлагере доказала обратное. Полагаю, опаснее страдания только его переизбыток».

В этом смысле ее наблюдение касается тех солагерниц, которые, получив в лагерной системе должность и, соответственно, власть над другими, безжалостно пользуются ею, а также отношений власти внутри лагерной системы в целом. Она пишет об иерархии исполнителей разных функций (упоминая о взяточничестве облеченных властью), в которой участвует сначала как старшая по бараку, затем – как старшая по блоку (у «исследовательниц Библии»). Она прослеживает связанные с этими отношениями власти конфликты:

Отношения между главной надзирательницей Лангефельд и комендантом, начальником лагеря и вновь назначенным «трудовым инспектором» Дитманом становились все более напряженными. Обе стороны усердно собирали друг на друга компромат. Лангефельд знала о бесчисленных случаях коррупции и хищений, затрагивающих всю верхушку СС, а те, как мне тогда казалось, пытались доказать, что главная надзирательница не справляется со своими обязанностями (BN 253).

Прислали наблюдателя, «гестаповца Рамдора. Его шпионская сеть ширилась день ото дня». Он наводит ужас на женщин, избивая их и вымогая признания.

Происходившее в лагере Бубер-Нойман изложила таким образом, чтобы записываемые наблюдения давали повод вспомнить имена целого ряда действующих лиц. Каждое названное имя сопровождается оценкой. Она выделяет особые случаи: например, вышеупомянутую надзирательницу Лангефельд, у которой она работает машинисткой, Бубер-Нойман пытается переубедить при помощи все более настойчивых аргументов, выступая в роли нравственной инстанции и побуждая пока еще сомневающуюся начальницу к поступкам вроде «отказа от перевода в штрафной блок». Затем ее саму арестовывают за сокрытие «приказов о наказании» и приговаривают к заключению в темном карцере.

Этот эпизод с карцером, где она проводит два месяца под неусыпным наблюдением садистки надзирательницы, имеет черты отрывка из gothic novel. Ее мучают голод, боль, холод, а также сны и беспокойство об ослабевшей подруге Милене. Не сознавшись в коммунистической агитации на повторных допросах, она навлекает на себя приговор к отправке в Освенцим. «Мне казалось, будто в щели тюремного окна проникает запах горелого мяса. Или мне только мерещится из страха перед Освенцимом?» Перестукиваясь с соседкой, она узнает, что за зданием тюрьмы начал работу «новый крематорий» (BN 264).

Из описания времени после карцера становится ясно, что условия ухудшились; она рассказывает о ситуациях, когда ей приходится помогать другим: например, лежа почти при смерти из‑за фурункулеза в «палате смертников», она прячет под одеялом приговоренную к газовой камере узницу, которая, хотя ее не обнаруживают, выскакивает сама, узнав, что в газовую камеру сейчас отправят ее мать.

После нового попадания в темный карцер она, не вполне здоровая, переживает некое «помрачение», сопровождаемое чарующими снами о далеких пленительных краях со счастливыми свободными людьми, – своего рода онейрическое помрачение, которое не покидает ее даже после выхода из карцера, где она провела в темноте несколько недель. Лишь странный вид заключенных в ярких, подчас элегантных, необычного кроя, однако снабженных метками на спине платьях вернул ее к реальности. Она узнала, что заключенным раздали одежду убитых, которая почти заменила собой робы.

Из-за ослабленности она избежала задействования на таких вселявших страх работах вне лагеря, как труд на производстве боеприпасов или строительстве аэродромов, и была отправлена на работу в лес, которая оказалась вполне сносной благодаря дружелюбным надзирательницам:

Утро выдалось туманное, и деревья, мох, бурые листья покрывала легкая изморозь. Я и забыла, как это чудесно – ступать по мягкой лесной почве, где утопает нога и хрустят сухие ветки (BN 270).

Лесное счастье оказывается недолгим; она попадает в пошивочную мастерскую, то есть на крупное производство, чьи функции, структуру и организацию описывает в своем обычном для отрывков о лагерных учреждениях стиле в главе «Умершие и выжившие». Но даже в воспоминаниях смерть Милены предстает тем моментом, когда она начала отчаиваться и терзаться вопросом: «Зачем жить дальше, если Милена должна была умереть?». От отчаяния ее спасают письма, в частности от родственника, который не только связывает ее с прежней жизнью, но и информирует, например, о секретном оружии «Фау-3» при помощи посылок с зашифрованными сообщениями, но прежде всего – художественные репродукции, которые отправителю удается спрятать в одной такой посылке: цветные репродукции «Рыбацких лодок» и «Подсолнухов» Ван Гога и «Домика на Сене» Ренуара. Невероятное зрелище, ведь она уже много лет не видела произведений искусства. Неудивительно, что эта акция спасения ей запомнилась. В другой раз она получает расписные пасхальные яйца, миниатюры на которых изображали любимых животных ее детства, а одно поразило миниатюрой «Персей и Андромеда», где Персей представал воином-драконоубийцей. Она поняла смысл: Третьему Рейху грозит смертельный удар. Тайные послания миниатюр поддерживали ее и еще нескольких посвященных.

Описания учреждений и хода работ прерываются (аналогично манере изложения в карагандинской части отчета) акцентами на таких событиях, как внезапные аресты и посадки в темный карцер, переводы в другие места, смерти, теплые или неприязненные контакты с другими заключенными, нападки лагерного персонала. Вот что, например, происходит в пошивочной мастерской на так называемом промышленном дворе:

Самым лютым зверем в пошивочной мастерской № 1 был унтершарфюрер Биндер. На охоту он обычно выходил еще до полуночи. Стрекочущий шум вдруг заглушался его скотским ревом. На мгновение машины останавливались, и женщины в ужасе поднимали глаза. Встав перед жертвой, которая работала недостаточно быстро, у которой получался кривой шов или которую он за что-нибудь невзлюбил, он орал: «Эй, эй!». Лицо его багровело, глаза лезли из орбит, и мы знали, что будет дальше. Он хватал женщину за волосы, бил ее головой о швейную машинку, снова высоко задирал и бил до тех пор, пока она не начинала корчиться на полу, заливаясь хлынувшей из носа кровью (BN 276).

Еще одно такое событие – неожиданное появление автобусов Шведского Красного Креста, с которых раздают продуктовые наборы; она описывает «вакхическую радость», вызванную опьянением от пищи. Мы узнаем о «невероятном событии» – вывозе этой же организацией французских заключенных или о «ликующей демонстрации всего лагеря», когда освобождают норвежек. Ее собственное освобождение (21 апреля 1945 года)[535] из лагеря сопровождается странным прощальным чувством, она сосредоточивается на покидаемой общности: «Когда-то мы еще свидимся?» – и повторится ли еще хоть раз такая «доверительная сплоченность», как в «концентрационном лагере Равенсбрюк»? Такие парадоксально-«идиллические» фразы встречаются в конце ее книги о пережитых ужасах.

Несомненно, ее двойной текст требует сравнительного прочтения; дисбаланс между двумя частями среди прочего объясняется, безусловно, разной продолжительностью сроков, которые она отбыла в Карлаге (два года) и в Равенсбрюке (пять лет). Если первое впечатление: ухоженный вид бараков, порядок (пусть и крайне строгий), одежда, еда, нары с такими удобствами, как подушки и одеяла, – поначалу создавало атмосферу облегчения в сравнении с царящим в Карлаге упадком, то с годами впечатление это изменилось: теперь ситуация с уборными, вши, антисанитария, голод, лохмотья и рабская эксплуатация ни в чем не отставали от карагандинских. К этому добавлялся конкретный, постоянно испытываемый здесь страх смерти, не нависавший над сосланными в сибирские лагеря. Она рассказывает: стремясь защититься от отбора и верной гибели в газовой камере, женщины красили волосы сажей или чем-то подобным, полагая, что возраст – единственный критерий. Но на самом деле, как это обычно бывает в трудовых лагерях, проверялась крепость ног. В Равенсбрюке слабые ноги означали смерть в газовой камере, в Караганде – непригодность к физическому труду.

Однако же ей было известно о страхе смерти, который испытывали те, кто во времена сталинских чисток ожидал ликвидации в качестве контрреволюционных элементов, вредителей, врагов народа, или те, кого, чтобы (пере)выполнить разнарядку на уничтожение, отбирали на расстрел; на собственном опыте познала она систему принудительной трудовой эксплуатации, голодая в степи, физическими жертвами которой стали многие ее солагерницы; знала она и о психическом уничтожении посредством унижения, поругания, лишения контакта с внешним миром и убивающей всякую надежду длительности срока, знала о жестоких выходках уголовников и о произволе вохровцев, которые пользовались своей властью стрелять, если заключенный «выбивался из строя». Тюремные методы выбивания признаний путем лишения сна и других пыток (здесь ее записки подтверждают роман Кёстлера) по радикальности тоже как будто превосходят те допросы, которым она подверглась в Равенсбрюке. И все же часть о Равенсбрюке шокирует сильнее, чем часть о Караганде; убийства в газовой камере, дым и огонь крематориев, особенно в последних главах ее отчета, ясно показывают: в Равенсбрюке – уничтожают. Бубер-Нойман сообщает о лихорадочном усилении отборов и уже открытом уводе отобранных. Но в даваемой ею оценке обеих лагерных систем явным образом не перевешивает ни одна.

Завершаются ее лагерные записки не освобождением, а описанием пикарескного преодоления препятствий. Панически боясь попасть в руки русских, она лихорадочно устремляется на Запад (к матери в Потсдам); на этом пути она переживает авианалеты, преодолевает сопутствующий передвижению беженцев хаос, борется со слабостью, пока в конце концов (после пересечения линии фронта, что воспрещалось) ее не соглашается подвезти на своей подводе американский солдат: этим символическим хеппи-эндом она и завершает свою книгу.

В хронологически выстроенном отчете Бубер-Нойман сама она предстает рассказчиком от первого лица, который определяет повествовательное оформление своих тем, «переключаясь» между объективным описанием лагерных реалий и эмоциональной вовлеченностью при реконструкции собственного или наблюдаемого чужого опыта в условиях вынужденного общежития с другими женщинами. Саморефлексия, тематизация своего авторского «я», проблемы письма о лагерном опыте не играют в ее тексте ведущей роли. Неоднократно упоминая имена (не только многих солагерниц, но и мучителей), она ясно выражает желание, чтобы ее отчет воспринимался как документ, в котором каждое имя имеет свое значение.

VI. ТЕКСТЫ РОДИВШИХСЯ ПОЗЖЕ

29. Факт и вымысел: Карл Штайнер и Данило Киш

Авторы, родившиеся в более позднее время, однако тронутые опытом страданий старшего поколения, в своих рассказах и романах предстают готовыми обращаться к запечатленному в мемуарных текстах «чужому» опыту. Прежде всего это касается Данило Киша, которого чтение лагерных текстов (сам он упоминает таких авторов, как Солженицын, Евгения Гинзбург и особенно Карл Штайнер) вдохновило на ответное высказывание, фикционализирующее и тем самым преобразующее фактуальность свидетельских текстов. Вот как определяет стилистическую разницу между фактографией и художественной литературой Леона Токер:

Трактовка темы ГУЛАГа в пост-свидетельской художественной литературе связана с типом биографической связи между авторами и лагерями. Бывшие узники склонны избирать реалистический подход, тогда как те, чье знание о лагерях носит опосредованный характер, чаще прибегают к экспериментальным техникам[536].

Повторное прочтение текстов показывает, что соперничество между художественностью и свидетельствованием представляет для интерпретации более серьезные трудности, чем тексты авторов из непострадавшего поколения, которые, не будучи связаны долгом свидетельства, трансформируют заключенное в первоисточниках автобиографическое знание и открыто подчеркивают фикциональную сторону, как, например, это происходит у Киша и Сорокина, а в меньшей степени и в документальном романе Ролена.

В случае с Данило Кишем момент не-свидетельствования нуждается в дифференциации. Безусловно, опыта ГУЛАГа у него нет, однако он, родившийся в Суботице в семье венгерского еврея и православной черногорки, стал свидетелем резни в Нови-Саде, которую в 1942 году учинили над еврейским и сербским населением сторонники венгерской партии «Скрещенных стрел». Еще ребенком пережил он и бесследное исчезновение отправленного в Освенцим отца. Он знал о зверствах на тюремном острове Голи-Оток, творившихся в социалистической Югославии при Тито, и сам стал жертвой идеологических преследований после выхода сборника рассказов «Гробница для Бориса Давидовича». Сибирскую хронику Штайнера Киш называл бесценным источником, которым он (наряду с другими) пользовался при работе над собственным текстом[537]. Киш опирается на отдельные места штайнеровского текста, превращая их в целые повествовательные отрывки[538]. Штайнер, судя во всему, не обиделся на разительные изменения, внесенные Кишем в предоставленный материал, однако дал ему некоторые советы на случай переиздания.

«Противопоставляя» эго-документ Карла Штайнера «7000 дней в ГУЛАГе»[539] рассказам Киша из «Гробницы для Бориса Давидовича»[540], необходимо не только учитывать напряжение между фактом и вымыслом, но и исследовать способы репрезентации, при помощи которых раскрывают в конечном счете общую тему лагерной реальности и извращения коммунизма два автора, принадлежащие к разным поколениям и обладающие разным опытом. И в сибирском отчете Штайнера, и в томе рассказов Киша различима аффективная «окраска» изложения, исходящая от соответствующей повествовательной инстанции (автобиографического рассказчика от первого лица, аукториального рассказчика). Оба автора прибегают к вызывающим эмоциональные реакции – сострадание, отвращение, ужас, растерянность – приемам в поле напряжения между этосом и пафосом, по-своему проявляющимися и у Штайнера, и у Киша. Правда, в случае с последним следует учитывать эксплицитно изложенную им поэтологию, которая содержит положения о выразительности и апеллирующей функции его текстов. На ужасы фактографических отчетов Киш отвечает обещанием их эстетического преодоления.

Гарантированная перспективой от первого лица документальность записок Штайнера связана с этосом сообразности и соответствующей стилистикой. Сборник рассказов Киша – художественный текст, перерабатывающий документальный материал Штайнера с использованием приемов, обеспечивающих мощную апеллирующую функцию. Как показывает история рецепции штайнеровского отчета о ГУЛАГе, такой силы воздействия он достигает как раз при помощи стилистической сдержанности в сочетании со скрупулезной точностью описания. Киш, стремясь соответствовать своей концепции «по-этики»[541], сосредоточенной на оптимальном соотношении реального и его обработки, старается избегать пафоса, например посредством иронического дистанцирования от изображаемого, отказа от доступности повествования, а также при помощи приемов литоты, эллипсиса или «недостаточной репрезентации». Штайнеровская точная реконструкция суда, допросов, попыток вырвать ложное признание, описания принудительного труда с использованием самых примитивных инструментов при температуре минус пятьдесят, холода, нар, бараков, тяжелых болезней, санчасти, врачей, охраны, доносчиков, политзаключенных и уголовников шокировали. Его отказ от проявления сильных чувств, описание невообразимых для читателя страданий, унижений, пыток в среднем стилистическом регистре (даже о собственном физическом и психическом опыте он говорит сдержанно) производили на читателей неизгладимое впечатление. Примером может послужить американская рецепция. Она затрагивала как содержание, так и способ изложения, причем подчеркивались «поразительная точность» и «намеренно сдержанная манера описания жизни в ГУЛАГе». Далее говорится:

Этот обжигающий дневник, написанный со спокойной смелостью и в непринужденном стиле, – один из самых полных и самых шокирующих отчетов о советской тюремно-лагерной системе. В традиции таких писателей, как Александр Солженицын с его «Архипелагом ГУЛАГ» и Варлам Шаламов с его «Колымскими рассказами», Карло Штайнер пишет хронику своего двадцатилетнего заключения в сибирском трудовом лагере. Завораживающе подробно описывает Штайнер свои злоключения от ареста и допросов до интернирования в трудовой лагерь[542].

Слово «обжигающий» (searing) напоминает об аристотелевском ekplexis – смятении, ошеломлении. «Шокирующие» (shocking) и «завораживающе» (haunting) опять-таки принадлежат к контексту «аффективной» рецепции. Решающую роль играет тот факт, что аффекты возникают благодаря передаваемому свидетельству очевидца, авторитету вызывающего доверие писателя, этосу убеждения. В «Гробнице» Киш отталкивается от определенных сюжетных элементов и групп персонажей штайнеровского текста, причем интересуют его не столько репортажи о лагерной рутине, сколько обрисованные в них события, такие как убийство, самоубийство, пытки и выбивание ложных признаний. Он подчеркивает важность этого сибирского отчета и один из рассказов посвящает автору – Штайнеру.

Ставку он, впрочем, делает на взаимодействие фальшивых и подлинных документов, играя на неоднозначности их статуса. В трактате о форме и художественных приемах под названием «Урок анатомии» (1978) говорится: «Литературные факты подкрепляются „историческим“ материалом, исторические – литературным»[543]. В сборнике поэтологических эссе Homo poeticus эта оппозиция исторического/литературного возобновляется и дополнительно заостряется в оппозиции подлинного/фальшивого:

Отличать фальшивое от подлинного, подлинный документ от изготовленного по его образцу фальшивого – здесь это все несущественно; главное – добиться убедительности, создать иллюзию правдивости[544].

Если между двумя единицами информации возникают «пробелы», следует заполнить их «прочной материей фантазии, материей, которая по убедительности равносильна документу»[545]. Согласно этой поэтике, фиктивный и аутентичный документы принадлежат к одному семантическому полю, причем вымышленное своей «большей аутентичностью» может даже превосходить подлинное. Эти аподиктические высказывания придают приверженности вымыслу значительный вес. Так же важно формулируемое Кишем в Homo poeticus понимание формы; здесь он говорит о

<…> форме как стремлении придать жизни и метафизическим неоднозначностям смысл; форме как возможности выбора; форме как поиске архимедовой точки в окружающем хаосе; форме как противовесе варварской дезорганизации и иррациональному произволу инстинктов.

Он неоднократно признается в соответствующих «литературных навязчивых идеях»[546]. Это понимание формы имеет патетические черты, как бы обещая ту терапию, о которой говорилось в начале.

На терапевтический аспект такой концепции формы обращает внимание Иосиф Бродский. В предисловии к американскому изданию сборника рассказов Киша (1980) он под явным впечатлением от этого текста пишет:

Быть может, единственная польза, которую приносит, оставляя выживших такими же безмолвными, как и жертвы, подлинная трагедия, заключается в том, что она способствует развитию языка своих комментаторов. «Гробница для Бориса Давидовича» достигает эстетического понимания там, где этика терпит крах, – вот самое меньшее, что можно сказать об этой книге[547].

Бродский подробно рассказывает о судьбе книги, в 1976 году вызвавшей в Сербии политический скандал. Выход этого сборника, предавшего гласности зверства системы ГУЛАГа, возмутил «консервативных „сталинистов“», «традиционно пророссийских и антисемитски настроенных сербохорватских националистов». Литературный истеблишмент обвинил Киша в плагиате, дабы дискредитировать его в литературном смысле; это вдохновило его на написание трактата об интертекстуальности «Урок анатомии» и подтолкнуло к эмиграции во Францию, где он вместе с Камю выступал против зашоренности французских левых, отрицавших ГУЛАГ. Во Франции его книга стала бестселлером. В том же предисловии Бродский пишет:

Искусство [Киша] сокрушительнее статистики. <…> Киш пишет крайне сжато и потому чрезвычайно суггестивно. Поскольку он работает с биографиями, этим последним оплотом реализма, каждая из его виньеток напоминает Bildungsroman в миниатюре, выполненный при помощи монтажа, как в кино, тщательно подобранных деталей, отсылающих как к реальному, так и к литературному опыту читателей[548].

Аналитическое замечание Бродского не только подчеркивает художественный аспект поэтологии Киша в противовес чисто документальному, но и указывает на сознательно направляемую автором рецепцию.

Свою фактуально-фикциональную повествовательную стратегию, характерную и для упомянутого сборника рассказов, и для посвященного гибели отца в Освенциме романа «Песочные часы», Киш описывает при помощи оксюморонной формулы: по его словам, он использует вымысел, чья достоверность не подлежит сомнению[549]; исторический материал преобразуется, а из черт реальных людей создаются вымышленные персонажи. Отрывки из фактуального отчета Штайнера трансформируются в «достоверный вымысел» – например, рассказ Штайнера о лагерной карточной игре со смертельным исходом. Из фразы Штайнера «Но играли и на жизнь других людей» Киш создает историю «Магический круговорот карт»[550] с конкретным преступником, грузинским уголовником Коршунидзе[551], и конкретной жертвой – врачом доктором Таубе. Изображение отдельных этапов жизни доктора Таубе приобретает черты мини-романа. Таубе представлен как сын раввина; порвав с родной средой венгерского провинциального городка (чьи архитектура и атмосфера тоже вкратце обрисовываются), он вступает в коммунистическое движение и после многолетней деятельности на службе революции приговаривается к принудительным работам в Норильске, где, будучи политзаключенным, живет в одном бараке с уголовниками. Далее следует пуанта, привнесенная в эту карточную историю Кишем: когда партия заканчивается, в отношении ничего не подозревающего Таубе, которого уголовники избрали своей жертвой, вступает в силу смертный приговор. Исполнить его должен проигравший, который из‑за своего проигрыша лишился статуса главаря банды и обязан восстановить утраченную честь. В исполнение приговор приводится уже после освобождения Таубе, который теперь, пять лет спустя, работает врачом в больнице за тысячи километров от места той игры: убийца зарубает Таубе топором, напав со спины. Так разворачивается действие у Киша. Штайнер упоминает случай подобной расправы, никак, однако, не связанный с картами, в другой главе своей книги. Киш компонует элементы: его интересуют невероятность события и портрет жертвы, заодно позволяющий показать предысторию коммунизма и его извращения. Вместе с тем ему удается выстроить линию нарастающего напряжения, которая завершается «метафизически» окрашенным финалом: «Далеки и неисповедимы пути, связавшие грузинского убийцу с доктором Таубе. Далеки и неисповедимы, как пути Господни» (КД 83).

В этих историях о лагерных событиях, преступниках и жертвах отчетливо проступает двоякий смысл фиктивного документа: он заменяет собой фактический, с которым сохраняет гнетущее сходство, и в определенных пунктах демонстрирует благодаря приемам реконструкции связь с реальными событиями[552]. То есть, с одной стороны, Киш использует отчет Штайнера вплоть до мелких деталей, с другой – позволяет себе по-новому складывать разные фрагменты, которым придает бóльшую плотность. Особенно это касается заглавного рассказа «Гробница для Бориса Давидовича» и темы признания, вымогаемого многократными бесконечными допросами и пытками[553].

В этой созданной Кишем драме признания рассказчик, прежде казавшийся ненадежным и неуверенным в прослеживании жизненного пути героя, выступает в роли комментатора, который становится на точку зрения пытаемого. Это позволяет усилить аффективную стилистику. Каждый из двух встречающихся в яростном агоне авторов текста признания одержим одной страстью: у следователя это безусловная верность партии, у обвиняемого арестанта – эгоцентрическая убежденность в безупречности собственной жизни, которую он посвятил революции. Оба изображаются как люди, движимые страстью, борьба их ожесточенна:

Два человека долгими ночами борются с трудным текстом признания, запыхавшиеся и измученные, согнувшись в густом папиросном дыму над этими страницами, и каждый пытается запечатлеть на них часть своих страстей, своих убеждений, свое видение вещей, исходя из высших соображений. Потому что, вне всякого сомнения, Федюкину точно так же хорошо известно, как и самому Новскому (и он дает ему это понять), что все это, весь этот текст признания, составленный на десятке машинописных страниц, – самая обычная фикция, которую он сам, Федюкин, сочинял долгими ночными часами <…> (КД 113).

Семантика показательного судилища оборачивается здесь библейски окрашенными декорациями смерти, с которыми как будто согласуется и внезапно охватившее Новского чувство тщетности: подорванное здоровье и «соприкосновени[е] с камнем своей живой гробницы» приводят его к «еретическ[ой] и опасн[ой] мысл[и] о бренности бытия»; опасное отдаление от партии тоже имеет оттенок ереси.

Для следователя Федюкина «сломить Новского» («Slomiti Novskogo»), продолжающего эгоистично помышлять о спасении своей революционной биографии, – дело чести, даже первостепенный вызов. Надежду Новского на будущую реабилитацию рассказчик Киша передает при помощи аффективной лексики: «<…> поскольку следователи обнаружили под холодным пеплом этих бессмысленных обвинений патетику конкретной жизни и логичное завершение (невзирая ни на что) идеальной биографии» (КД 115). «Холодны[й] пеп[ел]», «бессмысленны[е] обвинени[я]» говорят о печали и негодовании, тогда как формула «патетик[а] конкретной жизни» задает высокий тон. Что такое патетика жизни? Достижение высшей формы, соответствие плана и исполнения? «Патетик[а] конкретной жизни» имеет возвышенную коннотацию, тогда как та версия жизни, которую создает ложное признание, сводится к тривиализации. Однако требование «творческ[ого] гени[я]» Федюкина тоже аффективно; его фикция, не заботящаяся о «так называемых факт[ах]», следует его убеждениям, которые сам он считает «бескорыстными, неприкосновенными и святыми». Но в конце концов пафос «сконструированной реальности» восторжествует над пафосом реальной жизни: Новского пытают в камере. Далее в тексте говорится:

В ночь с 28‑го на 29‑е января из камеры вывели человека, который все еще носил фамилию Новский, хотя теперь это была лишь пустая оболочка человеческого существа, груда гниющей и измученной плоти. В погасшем взгляде Новского можно было прочесть, как единственный знак души и жизни, решение не отступать и последнюю страницу своей биографии написать своей волей и в полном сознании, как пишется завещание (КД 105–106).

В этом пассаже Киш искусно соединяет наглядный ужас телесного с пафосом сознательного, придает вес понятию «завещание» и вместе с тем как бы возвышает персонажа над его телесностью, тем самым превращая его в героя. А значит, покориться требованию сделать ложное признание Новский не может, что приводит к ужесточению пытки допросом: теперь у него вымогают признание, расстреливая в его присутствии молодых (непричастных к делу) мужчин. Происходят два расстрела. «Револьверы, вне всякого сомнения, были с глушителями, потому что Новский едва услышал выстрелы. Когда он открыл глаза, юноша лежал перед ним в крови, с простреленным черепом» (КД 108); второй случай: «<…> надзиратели опять стреляли почти в упор, в затылок, повернув дула в направлении черепа; лицо юноши было неузнаваемо» (КД 111).

После двух этих расстрелов, этой целенаправленной нравственной пытки, Новский оказывается физически и психически сломлен. Он не может смириться с тем, что его отказ сделать требуемое признание оплачен человеческими жизнями и что его идеальная биография, дело всей его жизни, разрушена казнями, в которых повинен он.

В связи с конструированием Новского как персонажа Киш настаивает на его аутентичности и на том, что убийство молодых людей на глазах у Новского вовсе не «выдумки». Ничего выдумывать и не нужно, поскольку реальность как таковая до того причудлива и фантастична в своей чудовищности, что превосходит любые выдумки, а преувеличение случившегося понадобилось ради выявления сути произошедшего; для автора важна «более глубокая аутентичность». При описании этой сцены Киш использует прием наглядного представления (enárgeia), которое создает эффект присутствия, повергая фиктивного очевидца в смятение (ekplēxis).

В аутентичном вымысле Киша смертный приговор непокорному арестанту заменяют отправкой в лагерь. Здесь Киш обращается к судьбе одного человека, который упоминается у Штайнера, – польского заключенного по фамилии Подольский, объединяя его со своим протагонистом. После ареста в Казахстане в 1930 году и нескольких промежуточных этапов Борис Давидович Новский, уже сменивший ряд псевдонимов и обладающий чертами Николая Бухарина, Карла Радека и других уничтоженных коммунистов, появляется «в только что колонизированном Тургае», затем – «в еще более захолустном Актюбинске», выходит на свободу, в 1937 году повторно арестовывается и этапируется в Кемь близ Соловецких островов, а в конце своего пути оказывается в Норильске, где выступает под именем Дольский. Не сумевший спасти свою честь революционера Новский-Дольский предпринимает неудачную попытку бегства, и Киш, в существенных пунктах опираясь на первоисточник Штайнера, позволяет ему умереть театральной смертью.

Сопоставление двух текстов побуждает еще раз рассмотреть оппозицию этоса и пафоса на примере этой сцены. Интертекстуальная связь проявляется здесь как цитирование, это не контрафактура и не пародия, а скорее письменное продолжение. При помощи отсылок и некоего подобия пересказа конкретного эпизода Киш как бы становится причастным к тексту Штайнера. Однако свою сильную зависимость от первоисточника Киш пытается раскрыть при помощи эксплицитных отсылок к Штайнеру, тем самым одновременно получая преимущество над претекстом. Этой же цели служит вступление к соответствующему эпизоду: «Продолжением и окончанием повести о Новском мы обязаны Карлу Фридриховичу (который по ошибке называет его Подольский вместо Дольский)» (КД 125). В «Уроке анатомии», этом поучительном тексте об интертекстуальности, он сообщает критикам, уличающим его в плагиате, что к указанным имени и отчеству следует прибавить «Штайнер» и что он не делает тайны из своих источников. У Штайнера это место выглядит так:

Наконец, нас снова отправили на работу, и мы решили, что Подольского поймали. <…> Через неделю некоторых заключенных из нашего барака повели к врачу в амбулаторию. Вернулись они с новостью, что Подольского видели недалеко от двадцать пятого завода. На третий день в Норильске снова была большая тревога. Многие бригады, в том числе и наша, не вышли на работу. По опыту мы знали, что идет охота на беглеца. Снова стали искать Подольского. Напали на его след. Его нашли невдалеке от того места, куда свозился выработанный на БМЗ жидкий шлак. Увидев, что его окружают и что спастись уже невозможно, Подольский прыгнул в кипящую жидкую массу. Вверх поднялись только клубы дыма. Подольский сдержал слово: не дался живым в руки своих мучителей (ШК 227–228).

В последнем абзаце чувствуется сильное сопереживание со стороны рассказчика от первого лица. Тщательность описания этой впечатляющей сцены самоубийства составляет одну из аффективно-стилистических вершин мемуаров Штайнера. Вместе с тем самоубийство в этом эпизоде, построенном почти как короткий рассказ, можно трактовать как удавшуюся попытку перехитрить систему ГУЛАГа. Версия Киша такова:

Новский исчезает из лагеря таинственным и необъяснимым образом, наверное, во время одной из тех страшных бурь, когда охранники на вышках, оружие и немецкие овчарки одинаково беспомощны. Подождав, пока не стихнет пурга, за беглецом пускаются в погоню, ведомые кровожадным инстинктом своих псов. Три дня заключенные в бараках напрасно ожидают приказа вон!; три дня свирепые и взмыленные волкодавы вырываются из стальных ошейников, утягивая за собой утомленных преследователей по глубоким снежным заносам. На четвертый день какой-то охранник обнаруживает его рядом с доменным цехом, заросшего бородой и похожего на призрак. Он греется у большого котла, в котором отстаивается жидкий шлак. Его окружают и спускают волкодавов. Привлеченные рычанием псов, преследователи вбегают в котельную; беглец стоял на лестнице над котлом, освещенный пламенем. Один усердный охранник начинает подниматься по лестнице. Когда он к нему приблизился, беглец прыгнул в кипящую жидкую массу, и охранники увидели, как он исчез у них на глазах, как взвился столбом дыма, недоступный для приказов, свободный от волкодавов, от холода, от жары, от наказания и покаяния.

Этот смелый человек умер 27 [так в цитируемом издании, у Киша 21-го. – Примеч. пер.] ноября 1937 г., в четыре часа пополудни. Он оставил после себя несколько папирос и зубную щетку (КД 125–126).

Версия Киша – реплика и обработка, где «бледная достоверность» представлена в более резком свете при помощи таких выражений, как «пурга», «кровожадн[ый] инстинкт», «свирепые и взмыленные волкодавы». Особенно примечательно воспроизведение заключительной сцены с заимствованием конститутивных элементов штайнеровского текста: «жидкий шлак», «в кипящую жидкую массу», «клубы дыма / столбом дыма» (в сербохорватских оригиналах везде используются одинаковые выражения: «tekuća šljaka», «u ključalu tekuću masu», «pramen dima»). Вместе с тем эта передача (здесь Киш отступает от своего этоса краткости) усиливает лаконичные фразы первоисточника, как будто их требуется углубить и дополнить: «Подольский сдержал слово: не дался живым в руки своих мучителей» превращается в «недоступный для приказов, свободный от волкодавов, от холода, от жары, от наказания и покаяния» – зримое описание тех жизненных условий, от которых попавший в окружение беглец ускользает навсегда. Предстающий «на лестнице над котлом, освещенный пламенем» Новский-Дольский Киша – герой, о чьей гибели сообщается с хронологической точностью: «Этот смелый человек умер 21 ноября 1937 г., в четыре часа пополудни». Игра Киша с этой фиктивной датой не случайна, поскольку позволяет (включая следующую фразу: «Он оставил после себя несколько папирос и зубную щетку») противодействовать вкравшемуся пафосу, который он все-таки допустил, и иронически – вопреки этой конкретной дате – привнести сюда мистификацию:

В конце 1956 г. лондонская Таймс, которая, похоже, по старой доброй английской традиции, еще верит в духов, сообщила, что Новского видели в Москве, рядом с кремлевскими стенами. Очевидцы узнали его по стальным зубам. Эту новость распространила вся западная пресса, жадная до сплетен и сенсаций (КД 126).

Без сомнения, эта сцена самоубийства – одна из высших точек обоих текстов, чью аффективно-стилистическую окраску мы рассмотрели, причем автобиография тесно сближается с повествованием. И Штайнер, и Киш передают театральность этого прыжка. Однако Киш отходит от исторического факта описанной Штайнером лагерной сенсации, превращая Подольского, солагерника Штайнера, в сложную фигуру, выполняющую разные функции. В этом персонаже воплощен пока еще недисциплинированный тип революционера начального этапа, анархический, спонтанный, опасный, который впоследствии, сделавшись функционером наркомата связи, приобретает большее постоянство, а в 1930‑е годы становится жертвой чисток из‑за своих контактов с заграницей. Его ведущая роль в повести Киша связана с допросами и сочинением признания. Здесь Борис Давидович, который в семантике Киша символичен еще и как еврей, выступает представителем тех жертв системы, которых, как Бухарина, Мрачковского и кёстлеровского Рубашова, принудили к фабрикации признаний. Но Киш не заставляет Новского преклонять, подобно фигуранту показательного процесса, «колена перед партийными массами страны и мира»[554], представляя его, узника ГУЛАГа, скорее выразителем неподчинения террористической системе.

Несмотря на упомянутую ироническую дистанцию, Киш идет еще дальше и постепенно объясняет, при чем здесь гробница. Случай бесследно сгинувшего в жидком шлаке Бориса Давидовича Новского-Дольского принадлежит истории всех тех, кто лишен могилы, непогребенных. Киш вводит смысловой уровень, который позволяет рассматривать этот конкретный случай как общий, охватывающий вопросы человечности и смерти. В самом начале истории, еще до изображения отдельных этапов жизни Новского, рассказчик Киша вспоминает «один достойный уважения обычай» греков, которые воздавали последнюю почесть тем, кого умертвили силы природы, от кого не осталось и следа, так:

тем, кто сгорел, кого поглотили кратеры вулканов, тем, кто погиб в лаве, тем, кого растерзали дикие звери или сожрали акулы, тем, кого расклевали стервятники в пустыне, устанавливали на их родине так называемые кенотафы, надгробные памятники, «пустые гробницы», потому что тело – это огонь, вода или земля, а душа – альфа и омега: ей надо возвести святилище (КД 85).

Формулировка «надгробные памятники, „пустые гробницы“» соответствует классическому определению (в немецком языке также используется слово Scheingrab, «символическая [буквально „мнимая“] могила»). Поскольку Новскому эта последняя почесть оказана не была, Киш со своим текстом-памятником берет на себя роль греческого строителя кенотафа. Этот составленный из элементов, восходящих к разным лагерным запискам, литературный персонаж олицетворяет реальных погибших в лагерях смерти, тех, кто сгинул в братских могилах или застыл в вечной мерзлоте. В случае с лишенными могил, лишенными бренных останков, пропавшими и исчезнувшими нужны другие ритуалы, например такие, которые может предоставить литература. Исчезновение тела (исчезновение бесчисленных тел) побуждает Киша создать этот текст-памятник – собственную гробницу для Бориса Давидовича. Аллегорический подтекст этой отсылки к греческому обычаю установки кенотафа в стиле genus grande dicendi в значительной мере патетичен. Иными словами, рассказ целиком пронизан амбивалентностью пафоса и преломляющей иронии. В ярких отрывках своих поэтологических трактатов Киш сообщает о том, что его стилистическое кредо – избегать пафоса, и подкрепляет это уже упомянутой поэтологической установкой, которую именует по-этикой. Там говорится, что следует избегать опасности grande éloquence[555] и разрабатывать такую аффективную стилистику, которая оперирует brevitas, эллипсисом, апозиопезой.

Штайнер считает своим прямым долгом достоверно задокументировать опыт ГУЛАГа. По-видимому, он сознавал себя говорящим от имени «десятков тысяч людей», которые не стали писателями, и гарантом правды о страданиях погибших. Киш же как современник и писатель руководствуется чувством вины, побуждающим его восстановить поэтическую справедливость в отношении системы террора, изображать которую он, к своему стыду, до сих пор избегал. Это преследующее его навязчивое чувство вызывает творческий подъем. Благотворный дар формы явно «приносит [ему] духовное облегчение», становясь некоей терапией, которую он сам признает в процессе письма.

Предваряемая процитированным обращением к читателям автобиография Штайнера, в которой используются сдержанные приемы хронологически упорядоченного повествования и точного описания, вызвала уже упомянутые эмоциональные реакции еще и в силу своего статуса отчета очевидца, однако явного эстетического внимания не получила. Возможность двоякого, в случае Штайнера – эмоционального и объективного, прочтения применима и к «Гробнице для Бориса Давидовича» Киша, которую интерпретировали, с одной стороны, эстетически, а с другой – политически. Отчетливо эстетическое прочтение продемонстрировал Бродский, указав как раз на «благотворный дар формы» и ее функцию, которая и смягчает ужас, и позволяет постичь непостижимое. Благотворный дар формы делает реальность выносимой, «приукрашивает ее», предлагает очищение через эстетику. Впрочем, форма имеет не только катарсическое и терапевтическое, но и педагогическое воздействие: форма предназначена для понимания чего-либо, но и саму форму тоже надлежит понять. Ведь речь о придании формы такой реальности, которая лежит за пределами выразимого в общепринятом смысле слова. Эта концепция – важная составляющая той по-этики, которую Киш сделал ведущим принципом своего письма[556]. По-этика допускает пафос, как интенсивный, так и приглушенный, и всегда сохраняет верность своей теме – уничтожить слепое пятно ГУЛАГа. Здесь же берет начало и политическая интерпретация. Ведь во французской рецепции (повесть вышла в 1979 году) художественный вымысел Киша, его мистифицирующее обращение с документами были восприняты как histoire politique, как чуть ли не боевое оружие против тоталитаризма, и интерпретированы в контексте политических разногласий между двумя политическими лагерями. При этом явно учитывается и политический смысл кенотафа, посвященного Кишем не имеющим могил жертвам: «Греческий или еврейский, погребальный обряд подвергается символическому искажению, которое придает его религиозной форме этический, то есть политический смысл»[557].

30. Ужас как аллегория: Владимир Сорокин

Сорокин, родившийся в Подмосковье в 1955 году, не принадлежит к традиции авторов текстов о ГУЛАГе и не является ни жертвой, ни свидетелем, а входит в группу тех, кто обратился к советскому прошлому в контексте инсталляций и акций, соц-арта[558] и концептуального искусства уже в 1980‑е годы[559]. Эта неоавангардистская группа выработала приемы демонтажа икон власти, социалистической идиоматики и средств репрезентации, причем обращение с эмблемами, символами и языком эпохи соединяло симуляцию ее механизмов насилия с рефлексией над ними.

В этой рефлексии можно усмотреть начало осмысления истории террора и ГУЛАГа, репрезентация которой вбирает в себя и вместе с тем трансформирует опыт жертв. Ниже при помощи понятия аллегории, используемого в неортодоксальном смысле, предпринимается попытка истолковать эксцессы сорокинских текстов как реакцию на события эпохи террора и выявить в этом способе письма намерение путем стилистической эскалации и разработки сюрреалистических сценариев выступить против факта террора, причем сам этот факт, вместо того чтобы быть предметом сожаления или живописания как конкретная реальность, де-реализуется до неузнаваемости. Невозможное, здесь целенаправленно используемое в качестве модуса фантастического (включая черты science fiction), функционирует как репрезентация невообразимой действительности, то есть при помощи невозможного предпринимается попытка обнажить невообразимое, таящее в себе чудовищную реальность.

Удивительная способность Сорокина имитировать стили классической и постклассической русской литературы – от Гоголя до Набокова и соцреализма – тревожит читателя, когда имитациям сопутствует риторика экстремального нарушения декорума, а трансгрессия (при изображении насилия и сексуальности) становится главной стратегией. Эта прямо-таки безжалостная игра с разными стилями направлена на разрушение целостного мира литературы и олицетворяемой им культуры.

Рассказ «Обелиск» начинается как образцовый симулякр рассказа в стиле умеренного соцреализма (автобусная поездка матери с дочерью на могилу отца), а потом устремляется к пуанте, заготовленной Сорокиным для эффектного нарушения жанровых канонов и обмана читательских ожиданий. Поездка прерывается, мать и дочь идут к могиле героического мужа/отца, где мемориальный ритуал – оплакивание утраты – переходит в оргию языковой обсценности. Отец-герой, которому (памятный) обелиск сообщает фаллическое присутствие, как бы воскрешается при помощи анально-фекальной семантики, узурпирующей пафос героической гибели. Это переломная точка гротеска: обсценный язык в своей чрезмерности рождает ошеломляющий анти-пафос, возвышается как истинный язык в противовес фальшивому стилю официального почитания героев и приукрашивания войны. Речь не о простом акте протеста, славящем слом табу и поощряющем использование лексики отвергаемой, порицаемой, а скорее о том, чтобы превзойти (или лучше сказать: воздать за) десятилетиями длившееся злоупотребление русским литературным и обиходным языком. Характерную для советских утопий глорифицирующую псевдологию «переигрывает» инсценированная словесная фантасмагория извращенной семейной сексуальности. Сведение богатого всевозможной лексикой языка к одной-единственной части – это вопиющее изувечивание – как бы стремится отразить другой подобный процесс, тот, который длился десятки лет.

Сорокинский проект гротескно-перверсивной орнаментальности и разнузданного насилия катастрофичен и экзальтированно кровожаден. В романе «Роман»[560] (с заглавным героем по имени Роман) опять-таки представлен симулякр, на сей раз крупноформатный. Автор выбирает формат обстоятельного, изобилующего описаниями русского романа XIX века, где знакомые сюжеты разворачиваются в знакомой среде: это мир помещиков и крестьян, куда Роман (подобно множеству романных героев до него) возвращается для занятий живописью. Сорокин разворачивает перед читателем картины природы, сцены охоты, пожара, схватки с волком, бесед на философско-политические темы, прежде всего о России и Европе, в стиле классического реализма а-ля Тургенев. Кульминацией сюжета он делает любовную связь с мистическими чертами, изображает церковные и светские народно-помещичьи свадебные обычаи, преподносит все русские литературные клише как некие стилистические блюда, растягивая это на 570 страниц. При помощи широкой картины с участием людей, каждому из которых даются особые характеристики, в утрированной стилистике подготавливается апогей счастья. Тут-то автор и наносит иконоборческий удар. Руками своего героя Романа, который впадает в не получающее никакой психологической мотивации безумие, он зарубает всех персонажей романа. Пока мистическая невеста помогает суженому, звоня в деревянный колокольчик, Роман топором, который молодым подарили на свадьбу, одного за другим убивает всех приехавших на праздник родных и знакомых. Задачу психологического мотива берет на себя выгравированная на лезвии топора поговорка «Замахнулся – руби!», чья императивная форма взыскует исполнения. Эта бойня подробно описывается в каждом отдельном случае с точным указанием того или иного способа убийства. Далее следует систематическое зарубание остального села. С этого момента стилистика варьируемых ярких деталей резко сокращается: синтаксически монотонное повторение как бы ритуальных жестов раскраивания голов и спин топором рождает парализующий эффект, ведет к отупению. Происходит нарастание: кишки, а после и головы зарубленных приносятся в сельский храм (где до этого проводился обряд венчания), описываются манипуляции с алтарем, купелью и святыми дарами, языческие ритуалы в русском христианском месте, чудовищное богохульство. «Роман взял кишки Николая Егорова и повесил их на икону „Святой великомученик Пантелеймон“. Роман взял кишки Федора Косорукова и повесил их на икону „Рождество Иоанна Предтечи“. Роман взял кишки Степана Чернова и повесил их на икону „Параскева Пятница, с житием“» (С. 382) – это развешивание кишок на связанных с определенными праздниками, легендами, обрядами иконах продолжает описываться на протяжении целых страниц. Затем предложения редуцируются до подлежащего, сказуемого, дополнения: «Роман взял топор. Роман отрубил левую руку у тела Татьяны. <…> Роман взял топор. Роман разрубил грудную клетку тела Татьяны. Роман вынул сердце» и т. д. (СО 385–386). Расчлененные трупы превращаются в месиво, куда он добавляет и тело Татьяны, своей чистой невесты, которую он тоже обезглавил, выпотрошил и освежевал. Этой кашей, к которой примешиваются его собственные выделения (экскременты, моча, сперма), он обмазывает свое тело, пожирает ее, извергает обратно, снова поедает. Предложения ужимаются до подлежащего и сказуемого. На последних десяти страницах упоминаются только актор, Роман, и его физические действия:

Роман пошевелил. Роман дернулся. Роман качнул. Роман дернулся. Роман качнул. Роман пошевелил. Роман дернулся. Роман застонал. Роман пошевелил. Роман вздрогнул. Роман дернулся. Роман пошевелил. Роман дернулся. Роман умер (С. 397).

Сорокинский текст-пытка «Роман» сам объясняет, о чем он. Это – перформанс, извращенная мистерия о страстях. Вдруг возникающий топор с надписью «Замахнулся – руби!» в руке убийцы становится орудием исполнения приказа. Однако в конце Сорокин заставляет убийцу погибнуть: своего рода празднуемый самораспад, в ходе которого гибнет в муках и язык.

Сценарий резни функционирует как замена репрезентации: вместо того чтобы вести повествование с опорой на документы или рассказы о пережитом, автор, с одной стороны, показывает идеальный мир русского реализма через «текст-обманку», симулякр, с другой – до некоторой степени демонстрирует в виде фантасмагории ужасный мир тоталитаризма. Пытка, которой подвергается читатель, состоит в том, что эта демонстрация, своего рода управляющая аффектами визуализация, вызывает реакцию крайнего замешательства. Замешательство же неминуемо переходит в отвращение.

Сорокинский экспрессионистский акт вандализма направлен на литературу как таковую, ее убийство – пуанта романа «Роман». Это попытка выступить против тоталитаризма жанра, который как никакой другой способствовал формированию религиозных, политических, социальных мифов в России и чьим форсированным продолжением можно считать диктаторский утопизм социалистического реализма.

Тот факт, что в рамках своего подхода, преследующего очищение, катарсис, в качестве проявления разнузданного насилия Сорокин использует именно кощунственно-обсценное начало, а само это насилие не приписывает никакой конкретной властной идеологии, оставляя его в самодостаточной гипертрофии, препятствующей отсылкам к исторической реальности, приглушает сходство с узнаваемым, обладающим специфическими чертами государственным террором. Сведение счетов с преступлениями тоталитарной системы происходит в виде радикального нарушения эстетических норм. Однако это нарушение норм, приводящее к несхожести конкретных обстоятельств, функционирует как повторение породивших их механизмов. Гротескный furor poeticus, который приводит их в движение и определяет, не только стирает морально-эстетические условности, но и делает их неузнаваемыми.

В «Сердцах четырех» (сорокинском романе 1991 года) писатель опять-таки допускает бескомпромиссную брутализацию языка. Речь здесь явно не о том, чтобы исследовать его границы путем артикуляции фантазий о сексуальных пытках, а о том, чтобы продемонстрировать его радикальную безразличность. Это язык, для которого нет ничего невыразимого: самые чудовищные зверства обретают лексику и синтаксис. Отвратительные фантазмы Сорокина – ритмически повторяющиеся шокирующие пуанты, в конечном счете забивающие собой сюжет. Перерастание гротеска в зрелищную фантастику насилия и порнографии, в ужасающие игры с «вырождением», своего рода мета-вырождение, приводит к литературному тоталитаризму, террору гротеска. Травма тоталитарного террора рождает замещающую травму, которую предполагается нанести читателям.

Скандал вокруг Сорокина, разгоревшийся в неотрадиционалистских литературных кругах, связан с чрезвычайно важной для русского самосознания концепцией литературной традиции. После того как футуристы провозгласили разрушение классического наследия в контексте культурно-революционной идеологии и после того как некоторые из них, например Маяковский, превратились в официально признанных литературных героев, которые встали в один ряд с поносимыми классиками, а литературное наследие было реорганизовано и преобразовано в культурный тезаурус, свои позиции утвердил соцреализм, маскировавший реальные события террора и придававший им утопические черты. Огромное бремя этой литературы, которая воспринималась как лицемерная и придерживалась проверенных повествовательных стратегий, требовалось сбросить. А это означало уничтожить литературность, которая скомпрометировала себя как таковая. Вся культурная традиция пригвождается к позорному столбу как соучастник.

Сорокин принадлежит к традиции разрушителей символов и иконоборцев, которые в русской культуре всегда действовали как контркультурные агенты. Это – юродивые и сектанты, разошедшиеся с официальной культурой. С точки зрения речи и жестов, театральности и актов самоуничижения, при помощи которых они хотят достичь некоего самоисцеления, катарсиса, юродивые – художники-перформансисты. В своих загадочных речах, направленных против господствующего клерикально-государственного строя, юродивый тоже пользуется иносказаниями. Лишь уподобившись юродивому, Сорокин-литератор может прибегнуть к этому гротескно-маниакальному типу письма, порывающему с любыми условностями[561]. Попытка приблизиться к этим текстам при помощи интерпретации, делающей ставку на аллегоризм, позволяет увидеть в этих ужасах реальные страшные события. В конечном счете этот ужас создает замещающую репрезентацию, чей модус нагнетания и заострения стал частью литературного осмысления мрачной части советской истории, выступающего параллелью к осмыслению историческому.

31. Язык меланхолии: Оливье Ролен

Оливье Ролен, тоже принадлежащий к поколению авторов, не являющихся фактическими свидетелями, в документальном романе «Метеоролог» (2014) возлагает на себя задачу фиктивного свидетельствования о жизни и страданиях одного узника лагеря на Соловках[562]. Вместе с Ириной Флиге, Вениамином Иофе и Юрием Дмитриевым он, как до этого Александр Эткинд, посетил мемориал Сандармох и подробно его описал. В частности, он рассматривает документально подтвержденную предысторию находки и рассказывает историю казней, одной из жертв которых стал его протагонист – метеоролог Алексей Феодосьевич Вангенгейм, историю, имеющую реальную основу, однако в его тексте превратившуюся в рассказ ужасов. Ролен (можно сказать, случайно) наткнулся на этот материал, давший ему повод реконструировать одну из жертв лагерей как личность. Осторожное преобразование документально подтвержденных фактов в повествование, периодически прерываемое общей информацией о практиках преследований, арестов, допросов, расстрелов, претворяет шок в меланхолию. Сдержанность этого языка, лишь изредка позволяющего себе «вспышки», чувствуется и в немецком переводе. Случай Вангенгейма Ролен представляет и как опирающийся на источники историк, и как писатель, интерпретирующий и художественно реконструирующий историю.

Речь идет о синоптике и климатологе Алексее Феодосьевиче Вангенгейме, чьи жизнь и смерть – предмет этого документального романа. Свое повествование Ролен начинает на легкой ноте, с отсылками к Прусту и Сандрару, упоминает свое пребывание в Архангельске, где ему, как именитому лектору, оказывают почетный прием, и рассказывает о полете на Соловецкие острова в обществе священника, держащего в руках электронную книгу в кожаном футляре с иконой Богородицы, которую тот горячо целует. В этом островном царстве Ролен оказывается уже во второй раз: во время первого посещения красота, архитектура и духовная история этих монастырских островов так пленили его, что вместе с другими заинтересованными людьми он задумал снять фильм. Этот план и привел его теперь в это место, где он неожиданно получает альбом с письмами и рисунками Вангенгейма. Тот факт, что они вкупе с перепиской дали толчок к трактовкам и комментариям, кажется чем-то самоочевидным и читателю (сейчас держащему в руках книгу с иллюстрациями). Полученная от «Мемориала» дополнительная информация и дальнейшие изыскания подготовили Ролена к написанию этой документальной биографии как по существу, так и в эмоциональном плане.

Опираясь на этот альбом и предоставленные «Мемориалом» сведения, Ролен реконструирует жизнь, арест, заключение и обстоятельства убийства Вангенгейма, а также местонахождение его останков. Аукториальная перспектива чередуется с перспективой от первого лица, причем рассказчик от первого лица иногда говорит голосом Вангенгейма – происходит отождествление рассказчика, за которого отвечает Ролен, с человеком, о котором он пишет, – благодаря чему возникает «волнующая» близость между Вангенгеймом и читателями, как бы слышащими его голос.

Свой текст Ролен делит на части, стилистически колеблющиеся между информативностью и вовлеченностью в предмет изложения, возможной благодаря смешению повествовательных перспектив.

Он переносится в эпоху Вангенгейма, читая документы и обрабатывая информацию, которая может позволить туда заглянуть; стремится к едва ли не всеобъемлющей реконструкции дней, которые предшествуют аресту Вангенгейма, особенно того дня, когда тот, по-видимому, успел еще просмотреть «Правду», чьи новости Ролен реферирует, того дня, который заканчивается на Лубянке, пока жена ждет его перед зданием оперы, куда они собирались на «Садко» Римского-Корсакова. После многочисленных публикаций на эту тему сжатость, с которой Ролен еще раз пишет о механизмах доносов, арестов, абсурдности признаний вины, о превратившемся в общее место осуждении за вредительство как врага народа, производит поразительный эффект.

Близость, которую устанавливает между самим собой и своим объектом Ролен, заметна не только благодаря использованию приема двойной перспективы от первого лица, но и тому обстоятельству, что в 2012 году автор находится там же, где с 1934‑го вплоть до расстрела в 1937 году вынужден был оставаться Вангенгейм. В некоторых отрывках возникает своеобразная синхронность между пребыванием на Соловках Ролена и временем, к которому относятся его изыскания, то есть событиями, навсегда изменившими жизнь Вангенгейма.

Такие пассажи чередуются с повествовательной позицией, осознающей себя в контексте, в котором занимают свое место русские авторы и возникает впечатление фигуры сведущего рассказчика, прекрасно знакомого с искусством, литературой и культурной историей страны, темная сторона которой выступает предметом рассказа. Ролен также ссылается на известные тексты о лагерной системе: Шаламова, Марголина (во французском переводе полная редакция его отчета стала доступна в 2010 году), Евгении Гинзбург, Маргариты Бубер-Нойман. Если для Киша отчеты прошедших через ГУЛАГ стали поводом перенести лагерные события в художественные тексты, то Ролен, обращаясь к письмам казненного человека и документам, доступ к которым был предоставлен десятилетия спустя, раскрывает механизм системы уничтожения на примере конкретного случая.

Скупые сообщения о голоде на Украине, вина за который частично лежит на Сталине, с тремя миллионами погибших, о хозяйственных ошибках с разрушительными последствиями, с одной стороны, и о технических успехах СССР – с другой используются в этом насыщенном повествовании в аффективно-стилистическом ключе, вызывая замешательство или заинтересованное изумление. Как видно из заключительного слова, Ролен среди прочего стремился, учитывая ошибочные суждения Сартра и Арагона о Советском Союзе, назвать своими именами забытые, не принятые к сведению или неправильно оцененные исторические события XX века, важную часть которых составляет происходившее в советских концентрационных лагерях.

Для Ролена, как и для читателя, важна предыстория постигшей Вангенгейма участи. Изыскания показывают, что Вангенгейм происходил из дворянской помещичьей среды и рано проявил естественно-научные интересы, университетское образование получил еще при царе, а после революции, питая явную склонность к новой системе, сделал карьеру в метеорологии, создав первое всесоюзное Бюро погоды. Ролену важно указать на заслуги Вангенгейма, его роль в подготовке первого полета в стратосферу, успешно осуществленного Советским Союзом раньше американцев, его точные метеорологические измерения, положившие начало целой школе, охват его статистики, климатологические сочинения и авторитет в метеорологии, чтобы подчеркнуть всю абсурдность его ареста, осуждения и ликвидации.

На примере этой реконструированной Роленом в контексте Большого террора биографии легко продемонстрировать непонятные для других стран методы истребления собственного населения из любых профессиональных слоев. Случай Вангенгейма выглядит образцовым: лояльный системе заслуженный ученый, занимающий руководящую должность, обладающий важнейшими практическими и теоретическими знаниями, в 1934 году становится жертвой доноса.

При помощи экскурса в историю советской геофизики, связанную с Главным управлением Северного морского пути (Главсевморпуть) и его начальником – геофизиком и математиком Отто Юльевичем Шмидтом, Ролен показывает место Вангенгейма в его эпохе, выявляя связи с другими людьми и помещая его в широкий общественно значимый контекст, отчего тем сильнее поражает внезапный разрыв этих уз, резкое исчезновение ученого. Из этой контекстуализации перед читателем встает образ Вангенгейма. «Последние мгновения славы он пережил во время полета стратостата СССР-1» (R 35; Ролен использует здесь кириллицу). В этом опять-таки проявляется парадокс, рассмотренный в главе 5: исследовательский энтузиазм, утопизм, колоссальные технические успехи, прославляемые «герои Арктики, герои стратосферы, герои авиации», герои во всех мыслимых областях – и одновременное уничтожение человеческого материала. Или, выражаясь иначе, воодушевление от реальных успехов – и отчаяние преследуемых. Изучив новости в «Правде» за 8 января 1934 года, Ролен рисует образ читающего или просматривающего этот номер газеты Вангенгейма. Там отмечались заслуги работавших в Мавзолее бальзамировщиков (Ролен иронически комментирует, что Ленин «свеж как роза»), заметка о которых появилась как раз в день ареста. Из прослеживания этих временны́х параллелей вырисовывается закономерность, которую повторяет и автор, реконструирующий события 1934 года в 2012‑м. Среди новостей того дня, которые мог прочесть Вангенгейм, было и сообщение о высокой оценке Советского Союза бывшим главой французского правительства Эдуаром Эррио. О том, как того ввели в заблуждение при помощи «потемкинских деревень» и спешного превращения бывших церковных зданий обратно в храмы, писал еще Карл Штайнер. Упоминание этой новости тоже неслучайно, поскольку она типична для того механизма лжи, который погубил и Вангенгейма.

Ролен не только описывает дом, где происходили арест и обыск в квартире Вангенгейма, но и подробно рассказывает об архитектуре Лубянки, этого места заключения и казней (уже много лет окруженного фешенебельными магазинами), знания о котором он почерпнул из записок жертв. Реконструируя ход допросов, он цитирует Маргариту Бубер-Нойман, которая вспоминает о мучительно доскональном личном досмотре как о начале всех дальнейших ужасов. По этим цитатам видно, что Ролен разбирается в контексте отчетов о ГУЛАГе, сверяется и соотносит себя с ним. Некоторые места его текста напоминают о романе Кёстлера, который тоже сочетает реконструкцию с вымыслом.

Расследование Ролена показывает, что Вангенгейм – по-видимому, под давлением – сознался в том, что «руководил контрреволюционной вредительской работой в Гидрометслужбе с целью срыва и дезорганизации сельскохозяйственных кампаний» (R 64)[563]. Чтобы добиться признания в шпионаже, следственная комиссия привлекает к делу одного сотрудника Бюро погоды, который оговаривает Вангенгейма, дав против него самые серьезные показания. Как выяснил Ролен, 17 марта 1934 года Вангенгейм отказался от сделанного признания и назвал все доносы ложными. Однако стиль этого отказа настолько витиеват, что сегодня затруднительно «что-либо оттуда понять». Ролен сетует на отсутствие ясного и недвусмысленного дистанцирования от сделанного признания и недостаточно резкое осуждение клеветников; вместо этого Вангенгейм, пишет он, подчеркнул заслуги ОГПУ. Изучив материалы дела № 3039, согласно которому Вангенгейм обвинялся по статье 58, пп. 6 (шпионаж) и 7 (промышленный саботаж)[564], Ролен расценивает высказывания Вангенгейма, содержащие, с одной стороны, отказ от признания и критику некоторых ложных выводов властей, а с другой – опять-таки уступки им, как борьбу человека, который, по-видимому, уже считает свое дело проигранным, но не хочет сдаваться. Ролен придает значение тому, чтобы отдельно упомянуть в книге Гаврила Назарова, другого арестованного сотрудника Бюро погоды, который никого не оговорил и не признал вину, и тем самым с запозданием почтить его память.

Пробелы в повествовании Ролен заполняет отсылками к текстам тех, кто выжил. Вангенгейму удалось рассказать о себе не только в письмах и рисунках – его окончательная судьба запечатлена в документах, которые проанализировал для своей книги Ролен. Писатели из поколения не-свидетелей нуждаются в отчетах жертв, рассказывающих о доставке на вокзал, о перевозке в «столыпинских» вагонах в условиях чудовищной антисанитарии; в случае же Вангенгейма они нуждаются в сохранившейся переписке и архивных материалах.

В нескольких письмах жене, в которых он сетует на свою забытость, Вангенгейм упоминает многочисленные лекции, прочитанные им до ареста в городах и селах и снискавшие большое одобрение, а также лекции о будущем метеорологии, которые внимательно слушали и пожилые, и совсем юные обитатели островного лагеря. Ролен цитирует мемуары солагерника Вангенгейма по имени Юрий Чирков[565], который, попав на Соловки пятнадцатилетним школьником по обвинению в терроризме (в частности, покушении на Сталина), в сложившемся там кружке интеллигенции видит шанс продолжить собственное образование. «Профессор Вангенгейм», чью импозантную внешность и несколько отстраненную натуру он описывает, возьмется обучать его математике и физике. С опорой на мемуары Чиркова, за плечами у которого было двадцать лет лагерей, и другие изученные документы Ролен создает картину небывалой концентрации в этом месте ученых, художников, богословов, филологов, математиков, физиков; некоторые из них выживут и впоследствии еще сыграют роль в советской науке; пианистов, режиссеров и актеров, большинство из которых погибли:

Это пестрое, образованное, космополитичное маленькое общество держится библиотечных помещений. Оно существует на периферии лагеря, но отнюдь не тайно, а с дозволения, долгое время даже при поощрении со стороны администрации. Помимо каторжного труда, жалких паек хлеба и баланды, ледяных камер и расстрелов есть и такая жизнь, пережиток минувших времен. Таков парадокс СЛОНа, «Соловецкого лагеря особого назначения» (R 84).

Попытка Ролена поставить себя на место Вангенгейма и одновременно писать о его судьбе – стилистическая константа этого текста. Приводя выдержки из писем, он отказывается от правил цитирования (заключения в кавычки), как будто это он их автор – а может, все-таки не он. Он не скрывает своего сложного отношения к характеру этого не очень смелого человека (Ролен даже называет Вангенгейма «жалким» из‑за неготовности, даже неспособности признать извращенность уничтожающей его системы). Вангенгейм не из тех, кто возмущается; Ролен сравнивает его позицию с впечатляющим поступком жены-инвалида одного из заключенных – Евгении Ярославской-Маркон, которая оскорбляет лагерные власти, восстает против них, а перед расстрелом плюет им в лицо. В случае Вангенгейма ничего подобного не происходит.

Ролен выясняет, что Вангенгейм начинает работать в библиотеке (составляет каталог), сажает деревья, разбивает сад, где выращивает цветы для обучения дочери, создает мозаики из каменной крошки, рисует и пишет письма, в которых заметны надежда, нетерпение и постепенное ухудшение его душевного состояния на протяжении трех лет неизвестности. После Сталина, чьих мозаичных портретов он, по-видимому, создал несколько, моделями для его работ из камешков становились также Дзержинский, Молотов и Киров (об убийстве которого ходили слухи), причем последние даже по заказу солагерников. (Остается, правда, неясным, откуда Вангенгейм добывал необходимые материалы и инструменты для своих работ, подчас трудоемких.) Рисунки, мозаики, садоводство позволяют взглянуть на Вангенгейма как на художника. Разнообразие деятельности и талантов этого метеоролога поражает. Восхитительны и трогательны его рисунки для подрастающей – на момент его ареста четырехлетней – дочери, воспроизведенные в книге и украшающие обложку немецкого издания: изображения растений, ягод, животных и маленькие композиции, задуманные в качестве загадок. Ролен называет их наивными, но в них также можно увидеть отсылку к иллюстрациям из детских книг, которые Вангенгейм цитирует или имитирует, чтобы максимально приблизиться к привычному для ребенка стилю. Кроме того, эти рисунки элементов природы отличаются удивительной точностью, будучи сделаны с натуры, которая была у него перед глазами на Соловках. Невообразима та любовная дотошность, с которой создавал эти картинки борющийся за свои права человек (не подозревавший о скорой казни, о которой, однако, известно автору-документалисту и читателям). Невероятен и понятен разве что в качестве тактического маневра изготовленный из битого камня и пугающе похожий портрет Сталина, отправленный им жене и ныне доступный в Виртуальном музее. В то время как рисунки предназначались для обучения ребенка, мозаика, возможно, задумывалась еще и как гарантия безопасности для жены, которая, подавая прошения, неутомимо боролась за освобождение мужа и могла бы предъявить эту мозаику, если бы к ней пришли с обыском. Стиль детских рисунков может показаться наивным, однако в этой наивности несомненно присутствует искусная стилизация – некоторые рисунки вызывают ассоциацию с Магриттом.

Ил. 37. Мозаика с портретом Сталина работы Вангенгейма

Тот факт, что столько написанных на Соловках писем дошли до адресатов (конечно, не во всех случаях) и сохранились, феноменален. Составленный из корреспонденции заключенных сборник содержит письма Вангенгейма и Павла Флоренского. Последний пишет: «Один знакомый изготовил здесь для своей дочки, чтобы обучилась счету, гербарий из листьев, в которых 1, 2, 3, 4… отдельных листьев <…>» (письмо от 3 июля 1935 года). Флоренский называет Вангенгейма знакомым, но не упоминает ни его имени, ни прежней деятельности на поприще советской метеорологии. В сравнении с Вангенгеймом Флоренский – гораздо более выдающийся соловецкий узник: священник, богослов, математик, искусствовед и инженер. В письмах к жене и многочисленным родственникам Флоренский пишет не столько о жизни в лагере, сколько о своих философских, филологических и математических размышлениях[566]. Но и в письмах Вангенгейма говорится о его естественно-научной работе; он трудится над своей «Арктической проблемой», занимается теорией относительности, читает книги по атомной физике. В сетованиях, что его письма к Сталину и другим ключевым деятелям остались без ответа, одновременно слышится горечь от утраты им положения признанного специалиста. Он пишет жене о результатах своей работы, о которых ей ничего не удалось разузнать, например о создании всесоюзной сети гидрометслужбы, объединении всех метеостанций. Неоднократно упоминаются его метеорологические утопии, связанные с энергией ветра и солнца. Совершенно в духе имморталистов и биокосмистов (о которых шла речь в гл. 5) он тоже лелеет идею значительного продления жизни, добиться которого можно путем анализа влияния погодных условий на человеческий организм, – здесь он мыслит себя как первопроходца. Ролен пишет: «<…> в области „энергетического поворота“, как это называется сегодня, Алексей Феодосьевич определенно был пророком». Вангенгеймовский проект «ветрового кадастра» и «солнечного кадастра» устремлен в климатически справедливое будущее.

Упоминание результатов измерений, которые были у него при себе 8 января, в день ареста, и которые он собирался представить на XVII съезде партии, превращает в жалобу и это письмо Вангенгейма. Для него нестерпимо мучительны не столько чистка уборных, которой он среди прочего вынужден заниматься, не столько фурункул на спине и боли в одной руке, сколько собственная исключенность из профессиональной сферы. Читая в газете об успехах более молодых коллег, в том числе собственных учеников, он натыкается на отчеты, в которых его имя опущено. В письмах жене он подчеркивает, что не прекратил научную работу в своей области. Ролен цитирует:

Готовлюсь к солнечному затмению, пишет он, которое должно быть 19 июня. Заканчиваю большой теллурий для демонстрации на лекциях. Готовлю рисунки, чертежи, схемы. И снова мысль гложет, почему не для Эльчонка и твоих малышей. В некоторых местах, особенно при преобладании уголовных, мои лекции слушают внимательно, впитывают жадно. Это для меня практика популяризаторской работы. Я большей частью ориентируюсь на совершенно неподготовленного слушателя и практикуюсь излагать совершенно популярно иногда труднейшие вещи (R 119–120).

Опираясь на письма, Ролен прослеживает периодические протесты Вангенгейма против виновников его нынешнего положения, сопровождаемые нарастающим разочарованием из‑за предательства друзей (прославленный друг и коллега Шмидт явно отступился от него). Однако в каждом письме (тактически?) выражается неизменное доверие к партии и ее вождям (письма подвергались цензуре). Полное непонимание происходящего с ним – вот главная суть этих писем. Жалобы перемежаются наблюдениями, которые он ведет как метеоролог и переживает как эстет, например северного сияния с его зелеными переливами:

Вчера видел красивое зеленоватое полярное сияние, сперва в виде занавесей, волнующихся на небе, а потом в виде лучей и дуг. Само по себе красивое явление, но когда сообразишь, на какой оно высоте (вероятно было на 200 км от земли), и представишь себе, с какой гигантской скоростью перебрасываются лучи, то поражает могущество явления. <…> По-прежнему веду работу по общественной нагрузке, часто читаю лекции. В этом месяце марте прочитал уже около десяти, преимущественно о полярных сияниях. Удалось видеть полярные сияния уже не один раз, но особенно красочных не было. Большей частью видел дуги, но один раз удалось увидеть драпри из световых зеленых лучей, переливающихся по небу и оставляющих впечатление, будто драпри колышется от ветра (письмо от 22 марта 1936 года) (R 117–118).

Но все эти описания острова глазами Вангенгейма, соотносимые Роленом с собственными впечатлениями от увиденного воочию, служат лишь прелюдией к рассказу о самих событиях. Ролен несколько раз подчеркивает содержание последнего письма и дату его написания. О том, что произойдет дальше, уже нельзя рассказать ни в одном письме.

В отношении событий, предшествующих убийству Вангенгейма, Ролен опирается на знания активистов «Мемориала», которые становятся героями последней части его книги. Это – исследователи, детективы и разоблачители страшной бойни, жертвой которой пал Вангенгейм. Он представляет их поименно: Ирину Флиге, Вениамина Иофе, которые находят архивные материалы и дают им историческую оценку, и присоединившегося к ним Юрия Дмитриева[567], чьи изыскания на месте случившегося позволили пролить свет на этот случай и обнаружить братскую могилу, в которой покоятся и останки Вангенгейма. Обнаруживаются документы, подталкивающие к реконструкции хода казни: высказывания ответственных за этот расстрел лиц задокументированы. Первоначальное предположение, что Вангенгейм был расстрелян на самих островах, опровергается мемуарами Чиркова, чья жена (после его смерти) передала их «Мемориалу». Из них следует, что группа заключенных численностью более тысячи человек была вывезена с островов на барже в 1937 году. Поскольку никаких следов того судна с «соловецким этапом» на борту или находившихся на нем людей не сохранилось, возникло предположение, что они утонули в Белом море. Дмитриев этим не удовлетворился. Он обнаруживает сведения о подготовке к казням в месте неподалеку от Медвежьегорска, откуда предназначенных к расстрелу увозили ночью на крытых брезентом грузовиках. Дмитриев вычисляет возможное расстояние между местами подготовки и проведения расстрелов. В лесном урочище немного в стороне от дороги он, следопыт, по углублениям в почве распознает место расстрела. Называется оно Сандармох, по названию когда-то располагавшегося неподалеку хутора Сандормох (в 400 километрах к северо-востоку от Санкт-Петербурга).

Во время совместных с членами «Мемориала» раскопок, как Дмитриев и предполагал, обнаружилось поле массовых захоронений. (Русское выражение – «братские могилы», братство мертвых.) Найденные тела лежали лицом вниз, в черепах были отверстия от выстрелов. Так в 1997 году, спустя шестьдесят лет после казни, было раскрыто исчезновение так называемого соловецкого этапа. Следуя данным Дмитриева, Ролен посещает место находки. Оно превращено в мемориал, где ежегодно 5 августа проходят поминальные церемонии (поначалу с участием священников, которые служили панихиду; впоследствии они отстранились). Карельский скульптор Григорий Салтуп воздвиг массивный камень с барельефом и надписью «Люди, не убивайте друг друга», недавно сильно поврежденный противниками этого мемориала. Свои памятники воздвигли украинцы и евреи. Существует статистика численности казненных в этом месте представителей шестидесяти народностей: жертвами бойни стали семь с половиной тысяч человек, в том числе тысяча сто одиннадцать, включая Вангенгейма, из соловецкого этапа.

В Виртуальном музее можно увидеть фотографию одинокого распятия; на другом снимке, запечатлевшем светлую лесную тропинку и свободно стоящие деревья, между которыми легко проникает свет и открывается хороший обзор, видны отдельные кресты с маленькими крышами. Это мемориал «на костях», как называет подобные места в своем тексте о памятниках Ирина Флиге, место казни, «последнее» место. Сюда, как узнает от «мемориальцев» Ролен, каждый год приезжает для участия в поминальных мероприятиях Элеонора Алексеевна – дочь Вангенгейма. В Виртуальном музее на фотографии одного из крытых крестов можно прочесть две металлических таблички, на верхней значится «А. Ф. Вангенгейм», ниже «4.XI.1881–3.XI.1937». На другой табличке: «М. Н. Полоз», ниже «1890–3.XI.1937». О Полозе мы мало что узнаем из текстов – объединивший обоих крест свидетельствует об их братстве в смерти.

Не исключено, что Вангенгейм был расстрелян не только из‑за вменявшегося ему преступления (причем на протяжении трех лет ему даже приписывали не тот пункт статьи) или из‑за доноса (чья ложность выяснилась посмертно), но и потому, что надо было выполнить расстрельную квоту. Возможность продления срока и перевода в другой лагерь в его случае осталась нереализованной.

Наткнувшись на высказывания руководившего расстрелами Михаила Матвеева, Ролен узнает из них о подготовке к казням. Придуманные и описанные Матвеевым меры отличаются таким жутким хладнокровием, что от них, по признанию Ролена, кровь стынет в жилах. И тем не менее Ролен воспроизводит эти тексты, в определенном смысле подчеркивающие рутинность процедуры, применительно к истории Вангенгейма. К чему столь беспощадная точность? Очевидно, подобной тщательности требует поэтика документального романа. Но в этом описании проявляется и еще один момент, поскольку Ролен, воссоздавая последние муки Вангенгейма, развивает пафос сострадания или пост-страдания, выходящий за рамки изложения фактов. Он видит этого человека, чью жизнь, арест и пребывание на Соловках он реконструирует, чьи письма и рисунки изучил, полностью униженным, обнаженным, со связанными за спиной руками, вместе с другими обнаженными людьми брошенным в грузовик, который накрывают брезентом, а поверх садятся охранники и, выпивая, куря и смеясь, везут его к месту казни, где вырыта яма, и Матвеев, стоя в ней, собственноручно стреляет людям в головы. На примере Вангенгейма Ролен дал захватывающее дух описание механизма уничтожения, жертвами которого стали сотни тысяч человек.

Читатель может предположить, что решающим толчком к созданию книги, выросшей из переданного Ролену на Соловках альбома с письмами и рисунками, послужило посещение расстрельного урочища Сандармох, этого крупнейшего массового захоронения советской эпохи, вместе с Ириной Флиге, Вениамином Иофе и Юрием Дмитриевым[568]. Эта книга – дань уважения активистам «Мемориала», особенно Ирине Флиге[569].

В эпилоге автор обращается к судьбе дочери Вангенгейма – Элеоноры Алексеевны, которая всю свою жизнь посвятила памяти отца, сохранила и передала в надежные руки отцовское наследие, а в день 74‑й годовщины его ареста выбросилась из окна своей квартиры на девятом этаже. Она жила одна; изучала палеонтологию и геологию, до конца жизни была научным сотрудником Геологического института АН СССР.

О причинах этого самоубийства остается лишь догадываться, хотя кажется естественным предположить травму, связанную с исчезновением отца и запоздалым выяснением правды о его гибели. Боль, пережитую в детстве, после того как отец не вернулся, Элеонора пронесла и через взрослую жизнь, эта боль тлела всю ее одинокую жизнь (своей семьи у нее не было), сопровождала ее все годы профессиональной деятельности, чтобы в конце концов сделаться невыносимой. Ролен выясняет подробности ее последнего дня, когда она, попрощавшись с сослуживицами и пожелав им всего доброго, привела в порядок рабочее место и ушла. Элеонора Алексеевна травмирована вдвойне: она наследует материнскую травму или, вернее, эмоционально вовлекается в бесконечно длящееся горе матери, которая после ареста мужа всю жизнь боролась за его освобождение и, не зная о его убийстве в 1937 году, предполагала, что его перевели в неизвестное место без права переписки, отчего он и не дает о себе знать. Она жила надеждой на будущую реабилитацию, которая после смерти Сталина в 1953 году должна была казаться ей неизбежной. Лишь спустя двадцать лет после исчезновения мужа (с которым она, в отличие от многих подруг по несчастью, не развелась) она узнала о его гибели, причем ей назвали два разных места казни и разные даты ее проведения. Об урочище Сандармох, которое каждый год 5 августа станет посещать их дочь, она так и не узнала.

К травме, унаследованной от матери, добавляется собственная – потеря отца. Отцовская нежность (в письмах с картинками он называет ее «Звездочка», «Элечка», «Эличка», своим единственным утешением) привела, по-видимому, к установлению связи, только усилившей мучительное переживание его отсутствия. Настигшая ее через шестьдесят лет после случившегося весть об истинных обстоятельствах казни отца, о расследованной «Мемориалом» «прелюдии» к его жестокому убийству руками известного по имени палача Михаила Матвеева и о судьбе останков[570] стала потрясением, в итоге приведшим к самоубийству. Ролен не говорит об этом прямо, но скупой намек указывает на его осведомленность о теориях травмы, не получающих здесь развития. Посвященный этому самоубийству эпилог следует читать как «заключительный аккорд» событий 1937 года.

Ил. 38–39. Документальная иллюстрация к роману Оливье Ролена «Метеоролог»

Зачарованность Соловками побудила Ролена, писателя, которого катастрофы XX века не коснулись, вчитаться, а в какой-то степени и вжиться в их мрачную историю, причем в этой реконструкции жизни и смерти одной из своих бесчисленных жертв Большой террор 1937–1938 годов обретает ошеломляющую конкретность. Как и всех, кому доводилось читать о резолюции «расстрелять» в исторических работах о беспримерных эксцессах расстрельных кампаний, Ролена задели резкость и окончательность этого слова. Он передает его по-русски: rasstreliat. Ролен цитирует также вынесенный 9 октября 1937 года бессудный приговор[571], которым завершается доступное в «Мемориале» досье Вангенгейма:

Итак, 9 октября 1937 «После ознакомления с материалами дела № 20, Вангенгейм, Алексей Феодосиевич, русский, советский гражданин, родился в 1881 году в селе Крапивное Черниговской области УССР, сын дворянина-помещика, образование высшее, профессор, последнее место работы: Гидрометслужба СССР, бывший член ВКП(б), бывший офицер царской армии, решением Коллегии ОГПУ от 27 марта 1934 года получил 10 лет ИТЛ» постановили: расстрелять (R 144).

Слово «расстрелян» бесчисленное количество раз встречается на памятных табличках, фигурирует в собранных «Мемориалом» данных: xx, род. xx xx 1xxx, расстрелян 1937 (см. гл. 2).

В изображении Ролена гибель этого человека вызывает не только ошеломление (аффект внезапности, испуганной паузы), но и стойкое чувство меланхолии, почерпнутое автором из писем Вангенгейма.

Приложение: два письма Вангенгейма к дочери Элеоноре. Вангенгейм регулярно писал из лагеря жене, причем часть каждого четырехстраничного письма неизменно предназначалась дочери. (Из 168 писем 27 не дошли.) Вот предположительно предпоследнее:

Дорогая моя звездочка Элечка!

Ты написала мне, что не получила черно-серебристой лисы. Посылаю вторично ее портрет. Она свободно бегает, не боится людей и из рук берет сахар и конфекты. От остального отказывается. Спасибо тебе, родная, за письма. Они доставляют мне много радости. Все жду возможности услышать твою игру. Ты продолжаешь учиться музыке? Хорошо готовишь уроки? Пиши чаще, не забывай своего папы, который тебя крепко любит. Целуй мамочку. Привет тете и Вале. Крепко тебя целую.

Папа[572].

Осенью 1937 года переписка обрывается, последнее письмо датировано 19 сентября 1937 года. Он пишет: «Дорогая моя дочурка! Временно не могу посылать тебе своих рисунков. <…> Получила ли ты вторую серебристую лисицу?»[573]

ЗАКЛЮЧИТЕЛЬНЫЕ ЗАМЕЧАНИЯ

ОБ ЭТИКЕ ПИСЬМА, РОЛИ АФФЕКТОВ И ПРОБЛЕМЕ ГУМАНИЗМА

Вещи, о которых лучше не знать, а если знаешь, то лучше забыть, – таков лейтмотив авторских комментариев ко многим из этих текстов. Пишущих преследует знание, с которым искусство забвения, ars oblivionalis, совладать бессильно: «Воспоминания злые – гнетут, и искусство жить, если таковое имеется, – по существу есть искусство забывать» (Ш IV 440). Все, что приговоренные к лагерям прежде, как они думали, знали о людях, оказалось неполным или ошибочным. Это новое знание вырастало из опыта наблюдения и самонаблюдения, навязанных процессом трансформации, которая затрагивала всех переступавших порог лагеря: и объекты наблюдения, и наблюдающие за самими собой становились другими – в пределе не-людьми. Такие отчеты ясно дают понять: ни этот опыт, ни это проникновение в суть человеческой природы невозможно передать читателю. Надо всем тяготеет бремя «непостижимости лагеря». В одном позднем высказывании Штейнберга сформулирована тема всех подобных текстов:

Сделать тот мир понятным путем реконструкции – вот трудность, с которой сталкиваемся мы все. Примо Леви, Пьер Франсе-Руссо, Хорхе Семпрун и все остальные. <…> По прошествии полувека я полагаю, что мое интуитивное представление о том параллельном мире, куда мы попали, оказалось острым как лезвие. Я угадал его законы и антилогику[574].

Этому предугадыванию он и обязан своим выживанием – такой напрашивается вывод. Но, по-видимому, мало кто обладал настолько обостренной интуицией; в конечном счете многие лагерные интеллектуалы так и не смогли отыскать в том, что их постигло и свидетелями чего они стали, никакого смысла. Антельм говорит об «одн[ой] из тех реальностей, которые заставляют констатировать, что они превосходят воображение»[575]. Лагерная реальность равносильна отрицанию смысла.

Интеллектуалы не располагали никакой концепцией «лагеря», которая позволяла бы объяснить случившееся. Ведь выжить означало еще и понять происходящее, суметь его интерпретировать. Шаламов утверждает:

Интеллигент не мог обдумать лагерь заранее, не мог его осмыслить теоретически. Весь личный опыт интеллигента – это сугубый эмпиризм в каждом отдельном случае (Ш IV 442).

Интеллектуалы не могли выдвинуть никакой объяснительной модели, словно будучи не в состоянии найти к вещам – непредсказуемым фактам – аналитический, философский подход. Демонстрируемое текстами непонимание не дифференцировано, оно относится ко всему случившемуся в целом. Эмоциональная реакция изумления или смятения – «Неужели такое мыслимо? Неужели это все всерьез?» у Гинзбург (Г 9) – не направлена ни на что конкретное. Беспомощность или растерянность этого вопроса не означает неспособности вникнуть в функционирование системы с ее внутренними нелепостями; скорее она касается свершившегося факта как такового. «К их полной неожиданности мир, в который они оказались ввергнутыми, был ужасен, но ужасен непостижимо, поскольку не подходил под известную модель», – говорит Леви (Л III 29); то был «иной мир», как назвал его Герлинг-Грудзинский, антимодель без четких очертаний.

Растерянность жертв нашла отзвук в полном непонимании со стороны тех, кто впервые столкнулся с чуждым миром лагерей. Семпрун пишет о взглядах солдат и трех британских офицеров в день освобождения Бухенвальда, о выражении их глаз, в которых, как ему кажется, «отражается» он сам; он распознает тотальную невозможность понимания, озадаченность при виде людей и условий, обнаруженных этими и другими освободителями в лагере. Знание о творившемся в лагерях Семпрун считает непередаваемым:

Но тот дым они все же не знают. И никогда по-настоящему не узнают. <…> Они никогда не узнают, они не смогут себе представить, как бы ни старались[576].

Эту описанную Семпруном сцену ужаса и замешательства, выказанных освободителями Бухенвальда при виде заключенных, невозможно повторить в случае с концентрационными лагерями ГУЛАГа. Ведь последние не освобождались (тем более военными другой страны), непостижимое осталось без внешней реакции, выжившим пришлось справляться самостоятельно, многим – молча.

«Непостижимость» ускользает не только от логики, но и прежде всего от языка, по-разному тревожа пострадавших и тех, кого это не коснулось. Предположение, что последние все равно ничего не поймут, сменяется намерением все-таки перехитрить непостижимое при помощи языковой репрезентации. Перед многими авторами встает вопрос: литература или не-литература. Четкий ответ здесь дает Синявский, который в написанном в лагере тексте «Голос из хора» выносит опыт за скобки (допуская лишь его обрывки), создавая поэтически-философское произведение в эпистолярной форме.

Само решение писать – эстетическое, даже если оно связано с намерением избегать «беллетристики» (Шаламов) и «литературы» вообще (Герлинг-Грудзинский). Имре Кертес пишет в «Галерном дневнике» (Gályanopló):

Концентрационный лагерь мыслим исключительно как литература, не как реальность. (Даже – и, пожалуй, менее всего – тогда, когда мы познаем его на собственном опыте.)[577]

Неоформленность и непостижимость опыта должны обрести проясняющую форму и смягчить деформации, пережитые телом и душой. Лишь при помощи формы можно совладать с опытом, включить его в повествовательный континуум, попытаться перекинуть мост между посвященными и непосвященными. Возможная терапия могла бы состоять в том, чтобы пронизывающий «я» опыт, его беспокойный потенциал, его бремя травмы обретали здесь «формальный» (внешний, считываемый) облик с началом и концом. То, что только теснится внутри в виде воспоминаний, форма позволяет вынести наружу и утвердить как свидетельство. Форма открывает возможность регуляции аффектов и диалога об аффектах между писателями и читателями, преодолевающего разрыв в понимании.

В поэтологиях разных авторов форма наделяется двойным показателем этического и эстетического. В случае Шаламова отказ от «эстетизации ужаса», его концепция фактологии и критика стилистического «обогащения» языка, которое, по его мнению, ограничивает подлинность, опять-таки отнюдь не означают отказа от формы. Напротив: форма – это то, чего достигает его сжатая проза, форма без «погремушк[и]», реализуемая в совершенном построении фразы, в синтаксическом ритме. Вместе с тем он категорично заявляет: «Я не верю в литературу. Не верю в ее возможности по исправлению человека. Опыт гуманистической русской литературы привел к кровавым казням XX столетия перед моими глазами» (Ш V 351), – то есть она этому не воспрепятствовала, не сумела ни предупредить первые шаги, ни обещать выход, способ всего этого избегнуть. С одной стороны, Шаламов исходит из этой безнадежности, какой отмечен лагерный опыт, с другой, однако, в его концепции есть возможность «преодолени[я] зла, торжеств[а] добра» (Ш V 148).

Удачно найденная форма означает еще и выполненную этическую задачу:

Современная новая проза может быть создана только людьми, знающими свой материал в совершенстве, для которых овладение материалом, его художественное преображение не являются чисто литературной задачей, а долгом, нравственным императивом (Ш V 150–151).

Таков этос его фактологии.

С этой позицией сопоставима кишевская концепция по-этики, где возможность придания формы предстает неким благотворным даром власти над вещами[578]. Этого пункта касается в уже процитированном месте Бродский:

«Гробница для Бориса Давидовича» достигает эстетического понимания там, где этика терпит крах, – вот самое меньшее, что можно сказать об этой книге. <…> Данило Киш попросту полагает литературу единственным доступным инструментом познания феноменов, чей размах в противном случае притуплял бы чувства и ускользал от человеческого разумения[579].

Для Семпруна форма заключает в себе то, что он называет сутью, подлинностью:

Трудность не в форме возможного рассказа, а в его сути. Не в связности повествования, а в его насыщенности. Эту суть, эту насыщенность сможет передать только тот, кто сумеет превратить свои свидетельские показания в предмет искусства, в пространство созидания[580].

Если Киш считает неумеренность (в смысле стилистической гиперболизации) до некоторой степени допустимой наряду с умеренностью, то для Семпруна перед лицом лагерного опыта актуален лишь раскрываемый посредством мастерства потенциал обуздания. Отчетливее, чем в других концепциях, произведение искусства выступает здесь инстанцией, которая может взять на себя функцию свидетельства. Насыщенность и прозрачность – вот ключевые понятия семпруновской поэтики. Вместе с тем придание формы – мощный трансформирующий процесс, осуществляемый авторами внутри себя, преобразование опыта в языковые образы-воспоминания.

В одном из писем Борису Пастернаку Шаламов лаконично формулирует своего рода метафизику искусства: «[Я] глубоко убежден, что искусство – это бессмертие жизни. Что то, чего не коснулось искусство, – умрет рано или поздно» (Ш VI 16). В противовес этой метафизике искусства можно привести категоричное высказывание Кертеса:

Говорят, будто произведение искусства побеждает смерть. Безусловно верно, по крайней мере, противоположное. Произведение искусства, если оно заслуживает таковым называться, исходит из лона смерти. Смерть – это просто мораль произведения искусства, а строго говоря, и жизни[581].

Речь не только о сублимации, но и о претворении в выносимую форму, об обуздании чрезвычайного опыта, о попытке вскрыть «обнаруженные» лагерным опытом знания о людях и передать шок от осознания того, что все считавшееся человеческим принадлежит к долагерной эпохе (или и вовсе никогда не соответствовало человеческой природе, которая в своем подлинном виде проявляется лишь теперь).

Опыт нечеловеческого – самый жестокий и радикальный в лагерной жизни. Перед лицом крайности переживается крушение гуманистического образа человека, безграничное изумление перед феноменом не-человека или изнанки человеческого. Гинзбург после шокирующего инцидента с людоедом говорит о двуногом волке, преступившем «грань людского». В другом месте она высказывается об уголовниках: «Это не люди». Образы уголовников у Солженицына и Шаламова лишены всего человеческого. Уголовники пребывают «за пределами человеческого»; «предел» означает границу, цель, но во множественном числе также область. Гинзбург подразумевает преступание границы, Шаламов – нахождение уже по другую ее сторону. «Яд блатного мира невероятно страшен. Отравленность этим ядом – растление всего человеческого в человеке» (Ш II 27). Его волнует вопрос: «Как человек перестает быть человеком? Как делаются блатарями?» (Ш II 11).

На таком уровне рефлексии подобные тексты могут рассматриваться как вклад в антропологию экстремального, где уже нет места «унаследованному» понятию гуманизма[582]. Автобиографии можно читать как «антропографии»: их темы – столкновение с доходягой, с одной стороны, и с уголовником – с другой, а также наблюдение за метаморфозой, которая затрагивает всех.

При таких оценках идея преступания границы человеческого уводит в сферу за пределами символического порядка, что влияет и на язык описания. Для обозначения нечеловека используется метафора (в качестве дефиниции слабоватая) «озверения», звериного начала, хотя утрату человечности нельзя выразить никакой метафорой, менее всего метафорой животного. Противоположное человеку понятие – не зверь, а именно нечеловек. Человек-нечеловек – последний из трех этапов предложенной Козеллеком истории «асимметричных противоположных понятий»: первый статичен (грек – варвар), второй динамичен (язычник – христианин), а третий он в разговоре с Кристианом Мейером называет «разрушительным» (человек – нечеловек)[583].

В книге «Человек ли это?» Примо Леви для всех лагерных текстов поставил вопрос так, что на него можно ответить: «Это не человек». Однако у него встречаются и персонажи, которые сохранили характер, «выстояли» благодаря силе, а не плутовской хитрости. Боровский от таких персонажей отказывается. Ему важно продемонстрировать искаженное страхом поведение оказавшихся в лагере людей, не проявляющих никаких порывов, которые можно было бы назвать человеческими, мужей, которые равнодушно смотрят, как увозят их взывающих о помощи жен, или матерей, которые отрекаются от своих детей, лишь бы спастись от газовой камеры.

Вызывающее письмо Боровского ставит под сомнение его роль нравственной инстанции. У Леви, напротив, поддерживается моральный авторитет рассказчика, даже тогда, когда он, сохраняя дистанцию, называет отвратительное по имени. Он прерывает поток повествования, чтобы фрагментарно сформулировать свою антропологию, выработанную при помощи этнологического наблюдения за поведением солагерников. Направлен его взгляд и на преступников, мучителей, на совершенно других (маркированных своей немецкостью). Он выявляет конкретные виды практик унижения и умышленно зверские методы пыток. Таким образом, наряду с типологией солагерников как общности жертв, сохраняющей окрашенные национальным разнообразием человеческие черты, возникает типология нелюдей, занятых расчеловечением своих жертв. Боровский же размывает границу между жертвами и палачами, безжалостно фиксируя готовность жертв к соучастию (капо).

У Леви, Марголина и Герлинг-Грудзинского вопрос о человеческой природе связан в первую очередь с феноменом мусульманина, доходяги. Наглядный образец исчезающего, исчезнувшего человеческого начала – доходяга, уступающий гибели без боя. Нередко сообщается, что люди отводят взгляд от мусульманина, – отворачиваться их побуждает стыд. Упадок человека, всего человеческого оказывается невыносимым и упраздняет аффект сострадания, который сменяется презрением, отвращением и страхом перед собственным распадом. В «Описании человека» Блюменберга утешительность, утешение и потребность в утешении описываются как anthropologicum[584] – что в мире экзистенциальных крайностей явно теряло всякую значимость.

Семпрун цитирует почерпнутую им из работы Шеллинга о свободе идею темного, проблематичного основания, которое определяет человека: «[Б]ез этой исходной тьмы человеческое существо не имело бы никакой реальности: мрак заложен в нем как неизбежная часть его природы». Эта мысль сопровождает его опыт:

По воскресеньям я стоял у нар, на которых умирал Морис Хальбвакс, мне действительно иногда казалось, что мрак заложен в нас как неизбежная часть. Таинственный мрак человеческой природы, обреченной на свободу выбора Добра так же, как и Зла, то есть преисполненной этой свободы[585].

В этих текстах ощутимо передана смена чувств и страстей, хотя непостижимость, о которой уже шла речь, означает также, что пишущие не ждут от реципиентов подлинной аффективной реакции. И тем не менее аффекты описываются, подробно или намеками, и выполняют несомненную апеллятивную функцию. (В данном случае аффекты, в психоанализе служащие предметом исследования, обретают осязаемость благодаря литературному изложению.)

Аффекты действуют как «стабилизаторы памяти»[586]. Таковыми выступают муки голода, боль обморожения, опыт тифа и пеллагры, «то, что въелось в плоть», – и такие обернувшиеся травмами аффекты, как горе, муки унижения, страх смерти, шоковые впечатления, боль при виде чужой смерти.

Своего рода лагерную теорию аффектов предлагает Шаламов, устами рассказчика от первого лица изображая их последовательность: горечь, равнодушие – ему безразлично, что с ним будет; затем страх, что его снова сошлют на тягчайшие работы, в шахту; далее зависть к умершим товарищам и живым соседям, «которые что-то жуют, которые что-то закуривают»; о любви он пишет, что из всех чувств она уходит первой и возвращается последней – или не возвращается. Но раньше нее – жалость, причем сначала к животным, а не к людям.

Кем ощущает себя голый, грязный, покрытый фурункулами и нарывами больной тифом? Штейнберг по прошествии пятидесяти лет невозмутимо повествует о разрушительных драмах плоти, нимало не заботясь о возможном чувстве смущения. Отчет Шаламова о тифозном бараке тоже мучительно подробен. Леви сокрушается «о нашем позорном страдании, о нашем постыдном недуге» ночного мочеиспускания. Солженицын, живописуя вонь, грязь, пропитанную нечистотами обувь, постоянную мучительную необходимость пользоваться парашей и полную физическую запущенность, преодолевает стыд и отвращение при помощи саркастического тона, создающего дистанцию по отношению к описываемому.

Мрачные картины отправления физиологических потребностей и прилюдных сексуальных актов допускают, помимо саркастического дистанцирования и фактографической фиксации, отвращение и страх со стороны наблюдателя. Отказ Гинзбург наблюдать за сценой сексуальной распущенности продиктован ее стыдом за уголовниц. Несколько иначе относятся к молодым заключенным, которых (еще не испорченных) принуждают к гомосексуальным действиям, причем покорность навлекает на них издевательское презрение эксплуататоров. Во многих текстах подобные наблюдения сопровождаются выражением жалости к обесчещенным подросткам.

Для многих заключенных эпизоды обязательного раздевания (сдача одежды на дезинфекцию) – первый опыт наготы среди других обнаженных людей. Некоторые описывают лихорадочный порыв прикрыться – естественный или продиктованный воспитанием рефлекс. О мучительном личном досмотре при первых допросах многие авторы вспоминают как о крайнем унижении, обезличении, ломке самовосприятия.

Так же говорится о стыде, который сочетается с презрением к себе, о таком стыде, который превращает стыдящегося в объект, вызывая раскол между «я» и Другим (внутри «я»), проявляющим слабость (страдающим от тифа), ворующим, заслуживающим порицания, – стыде телесных недостатков и нравственной небезупречности. Марголин стыдится своей неспособности справиться с работой на лесоповале; стыдится, когда впервые бьет другого человека и в этот момент чувствует себя расчеловеченным.

У Леви стыд связан с виной выжившего; об этой связи как о бремени, накладывающемся на чувство радости (при освобождении), сообщают ему и другие люди. Этому аффекту, от которого он не находит спасения, посвящена одна из глав его книги «Канувшие и спасенные».

Утрата самоуважения, вызванная унижениями и собственной морально-физической несостоятельностью, переживается как гложущая боль. Стыд бесчестья, затрагивающего все жизненные функции, оборачивается стыдом при виде недостойной смерти.

Случаются и внезапные перемены в экономике аффектов, чувств, эмоций; так происходит с Гинзбург, когда ее чувства радости и счастья по поводу написанного на латыни любовного письма от друга, а впоследствии супруга вдруг сменяются отвращением и ужасом при виде наполненного человеческим мясом котелка, содержимое которого она вынуждена идентифицировать. В гетеротопные моменты вспыхивает аффект надежды или восторга от чтения стихов – и переходит в аффект отчаяния.

Иное дело – случаи застоя, заморозки аффектов, не получающих ни смены, ни динамики, а носящих характер «мономании», как показывают трактат Марголина о ненависти или отрывки о жажде еды, муках голода, этом физиологическом и вместе с тем психическом аффекте, который как бы въедается в душу, подавляя все прочие чувства. Чувство голода перевешивает сострадание и любовь; Герлинг-Грудзинского это возобладавшее чувство наполняет стыдом, трансформируемым в аффект бурного негодования по отношению к виновникам происходящего.

Но случается наблюдать и отсутствие чувств, отмечаемое Шаламовым, когда он пишет о полном «равнодушии» всех ко всем, о постепенном отмирании любых чувств. Отмирание «душевных способностей», facultates animi, утрата аффектов, бесчувственность предстают в этих отчетах несомненным признаком расчеловечения.

Это отсутствие симпатии и эмпатии особенно характерно для доходяги. Доходяга пребывает в состоянии апатии, бесстрастия, включающем апраксию, «бездействие» (хотя явилось это состояние результатом не мистических упражнений, а выпавших на его долю колоссальных лишений).

Суждение о благотворном даре формы не пригодилось, как представляется, авторам тех текстов, которые преступают границу декорума и не предлагают никакой смягчающей эмпатии, скорее лишь повергая в смятение.

В некоторых случаях форма утрачивает терапевтическое действие, становясь «агрессивной». Происходит это потому, что натиск фактов препятствует регуляции аффектов, – и читатели остаются без очищения чувств, без катарсиса. Это касается «бесстыдного» текста Боровского о работе на погрузочной платформе и упомянутых в самом начале отчетов Мальсагова и Киселева-Громова о безмерной чекистской жестокости на Соловках, которые рождают эффект страшной сенсации.

Чтение лагерных текстов может воздействовать по-разному в зависимости от читательской позиции: можно либо смириться с тем, что они не гарантируют эмоционального катарсиса, либо признать, что удачно найденная форма восстанавливает человеческое начало. Ведь удавшиеся авторам описания, впечатляющие визуальные картины, поэтичные пейзажные зарисовки и сцены упоенной декламации стихов доставляют еще и эстетическое удовольствие. Моменты напряжения тоже позволяют читать эти тексты с эстетической точки зрения, узнавая о том, как авторам удалось выжить и как они в конце концов освободились из лагеря.

Таким образом, нельзя отрицать ни литературную, ни эстетическую сторону этих текстов. Однако верно и то, что, как неоднократно повторялось, речь здесь об особой разновидности литературного, к инаковости которой привыкаешь лишь в процессе чтения. Роль фиктивного очевидца, «отводимая» читателю этими способами письма, подразумевает аффективный обмен: неизбежность приобщения к этим текстам, в которых пишущие делятся своими воспоминаниями.

Но верно также и то, что написанные тексты содержат в себе ненаписанное, а невысказанное не могло быть высказано. В «Архипелаге ГУЛАГ» говорится: «Главного об этих лагерях уже никто никогда не расскажет».

БЛАГОДАРНОСТИ

Начать работу над этой книгой мне позволила стажировка в качестве научного сотрудника в Международном исследовательском центре культурологии (IFK) в Вене с его непревзойденными рабочими условиями. Но для завершения проекта требовалось постоянное ободрение. Его я нашла в первую очередь у Йоханны-Ренаты Дёринг, которая не только последовательно читала все главы по мере написания, но и обогащала их указаниями на упущения и недостаточную развернутость изложения. Ей я особенно признательна. За критическое прочтение текстов и многочисленные предложения я также благодарю Петера Лахманна. К этим способам поддержки присоединялись и другие виды помощи: предоставление материалов, отправка релевантных новых публикаций, обсуждение отдельных аспектов постановки вопроса. Здесь я благодарю Сюзанну Франк, Томаша Гланца, Надежду Григорьеву, Рудольфа Хельмштеттера, Маргариту Ивановну Лекомцеву, Метку Лукман, Сильвию Зассе, Шамму Шахадат, Франциску Тун-Хоэнштейн и Леону Токер. Создание оригинал-макета, как известно, процесс трудоемкий, в котором помимо устранения опечаток важно прежде всего правильно воспроизвести цитаты из источников и научной литературы, соблюсти формальности библиографии и именного указателя, – всем этим я обязана Хельке Шмаль, которая, кроме того, была неутомима в поиске ускользнувших цитат. Анну Лахманн я благодарю за советы в выборе наиболее выразительных отрывков из непростых текстов и проявленное к автору понимание. Благодарю также Александра Шмитца за внимательную, терпеливую, вдумчивую редактуру и Бернда Штиглера – за включение текста в издательскую программу Констанцского университета. За блестящий перевод книги на русский язык благодарю Нину Ставрогину.

СОКРАЩЕНИЯ

Г – Гинзбург Е. Крутой маршрут. Хроника времен культа личности. М., 2008.

ГГ – Герлинг-Грудзинский Г. Иной мир. Советские записки / Пер. с польск. Н. Горбаневской. Лондон, 1989.

К – Кёстлер А. Слепящая тьма: Политический роман / Пер. с англ. А. Кистяковского; Трагедия «стальных людей»: Рассказ / Пер. с англ. В. Алексеева. М., 1989.

КД – Киш Д. Гробница для Бориса Давидовича. Семь глав одной повести / Пер. с серб. Е. Сагалович. М., 2017.

Л I – Леви П. Человек ли это? / Пер. с ит. Е. Дмитриевой. М., 2001.

Л II – Леви П. Передышка / Пер. с ит. Е. Дмитриевой. М., 2011.

Л III – Леви П. Канувшие и спасенные / Пер. с ит. Е. Дмитриевой. М., 2010.

ЛД – Лихачев Д. Мысли о жизни: Воспоминания. СПб., 2014.

М I – Марголин Ю. Путешествие в страну зэ-ка. Нью-Йорк, 1952.

М II – Марголин Ю. Путешествие в страну Зе-Ка (https://royallib.com/book/margolin_yuliy/puteshestvie_v_stranu_ze_ka.html (дата обращения: 11.12.2023)).

С – Сорокин В. Роман. М., 1994.

СА I, II, III – Солженицын А. Архипелаг ГУЛАГ. 1918–1957. Опыт художественного исследования: В 3 т. Екатеринбург, 2006.

СД – Солженицын А. Один день Ивана Денисовича. М., 1963.

Ч – Чуковская Л. Опустелый дом. Париж, 1965.

ЧИ – Чистяков И. Сибирской дальней стороной. Дневник охранника БАМа, 1935–1936. М., 2014.

Ш I, II, III, IV, V, VI – Шаламов В. Собрание сочинений: В 6 т. / Сост., подгот. текста, вступ. ст., примеч. И. Сиротинской. М., 2013.

ШК – Штайнер К. 7000 дней в ГУЛАГе / Пер. с серб. В. Юнака. М., 2023.

BN – Buber-Neumann M. Als Gefangene bei Stalin und Hitler. München, 1962.

BP – Bronska-Pampuch W. Ohne Maß und Ende. München, 1963.

R – Rolin O. Der Meteorologe / Übers. von H. Fock, S. Müller. München, 2015.

ЛИТЕРАТУРА

Агамбен Дж. Homo sacer. Что остается после Освенцима: архив и свидетель / Пер. с ит. М., 2012.

Доклад Н. С. Хрущева о культе личности Сталина на XX съезде КПСС / Ред. К. Аймермахер. М., 2002.

Александров Ю. К. Табель о рангах в преступном обществе (деление на масти): Очерки криминальной субкультуры. Краткий словарь уголовного жаргона. М., 2002.

Арендт Х. Истоки тоталитаризма / Пер. с англ. М., 2003.

Ассман Я. Культурная память. Письмо, память о прошлом и политическая идентичность в высоких культурах древности / Пер. с нем. М. М. Сокольской. М., 2004.

Ашкеров А. Ю. Философия труда // Социологическое обозрение. 2003. № 3/2. С. 50–70.

Баберовски Й. Красный террор. История сталинизма / Пер. с нем. А. Г. Гаджикурбанова. М., 2007.

Бахтин М. Творчество Франсуа Рабле и народная культура средневековья и Ренессанса. М., 1990.

Бахтин М. Рабочие записи 60‑х – начала 70‑х годов // Бахтин М. Собрание сочинений. Т. 6. М., 2002. С. 371–439.

Бехтерев В. М. Бессмертие человеческой личности как научная проблема: Речь, сказанная на торжественном акте Психоневрологического института в феврале 1916 г. и первоначально напечатанная в «Вестнике знания». М., 2020.

Богданов А. Красная звезда. Роман-утопия. Пг., 1918.

Богданов А. Собирание человека // Богданов А. А. О пролетарской культуре. М.; Л.; 1924. С. 13–36.

Богданов А. Тектология борьбы со старостью // Гройс Б. Русский космизм: Антология. М., 2015. С. 262–304.

Боровский Т. У нас в Аушвице… / Пер. с польск. К. Старосельской, О. Смирновой и др. М., 1989.

Верфель Ф. Сорок дней Муса-Дага / Пер. с нем. Н. Гнединой и В. Розанова. СПб., 2010.

Визель Э. Ночь; Рассвет; День: Трилогия / Пер. с фр. О. Боровой. М., 1993.

Возвращение имени. Алексей Феодосьевич Вангенгейм / Сост. В. В. Потапов, Э. А. Вангенгейм. М., 2005.

Волошинов В. Марксизм и философия языка: Основные проблемы социологического метода в науке о языке. Изд. 2‑е. Л., 1930.

Вышинский А. Судебные речи. М., 2013.

Вяч. Иванов: Pro et contra. Личность и творчество Вячеслава Иванова в оценке русских и зарубежных мыслителей и исследователей: Антология / Сост. К. Г. Исупова, А. Б. Шишкина. Т. 2. СПб., 2016.

Гастев А. Поэзия рабочего удара. Пг., 1918.

Гастев А. Трудовые установки. М., 1924.

Герлинг-Грудзинский Г. Иной мир. Советские записки / Пер. с польск. Н. Горбаневской. Лондон, 1989.

Гинзбург Е. Крутой маршрут: хроника времен культа личности. М., 2008.

Гинзбург Л. Записки блокадного человека. М., 2021.

Гройс Б. Gesamtkunstwerk Сталин. М., 2013.

Гроссман В. Жизнь и судьба. Куйбышев, 1990.

Гуров А. Профессиональная преступность. Прошлое и современность. М., 1990.

Дельбо Ш. Никто из нас не вернется (сокр.) / Пер. с фр. Л. Новиковой // Тильон Ж., Морель М., Дельбо Ш. Голоса. Воспоминания узниц гитлеровских лагерей / Пер. с фр. М., 1994. С. 123–148.

Дмитриев Ю. Место расстрела Сандармох. Петрозаводск, 1999.

Дмитриев Ю. Поминальные списки Карелии. Петрозаводск, 2002.

Достоевский Ф. М. Записки из Мертвого дома // Достоевский Ф. М. Полное собрание сочинений: В 30 т. Т. 4. Л., 1972.

Достоевский Ф. М. М. М. Достоевскому. 30 января – 22 февраля 1854. Омск // Достоевский Ф. М. Полное собрание сочинений: В 30 т. Т. 28. Кн. 1. Письма 1832–1859. Л., 1985. С. 166–174.

Евреинов Н. Н. Шаги Немезиды: Драматическая хроника в 6-ти картинах из партийной жизни в СССР (1936–1938). Париж, 1956.

Зассе С. Яд в ухо. Исповедь и признание в русской литературе / Пер. с нем. Б. М. Скуратова, И. М. Чубарова. М., 2012.

Зиновьев А. Гомо советикус. Лозанна, 1982.

Иванов Вяч. Письмо к Дю Босу // Иванов Вяч. Собрание сочинений в 4 томах. Т. 3. Статьи. С. 417–432.

Иванов Вяч., Гершензон М. О. Переписка из двух углов. СПб., 1921.

Йерушалми Й. Х. Захор («Помни»): Еврейская история и еврейская память / Пер. с англ. Р. Нудельмана. М., 2004.

Каблуков Е. В. Практики конструирования культа личности Владимира Путина в современном русском медиадискурсе // Slavia. 2016. № 85. С. 166–181.

Кертес И. Без судьбы / Пер. с венг. Ю. Гусева. М., 2022.

Кёстлер А. Слепящая тьма: Политический роман / Пер. с англ. А. Кистяковского; Трагедия «стальных людей»: Рассказ / Пер. с англ. В. Алексеева. М., 1989.

Кизны Т. ГУЛАГ: Соловки. Беломорканал. Вайгач. Театр в ГУЛАГе. Колыма. Воркута. Мертвая дорога / Пер. с польск. М., 2007.

Киселев-Громов Н. Лагери смерти в СССР. Шанхай, 1936.

Киш Д. Гробница для Бориса Давидовича. Семь глав одной повести / Пер. с серб. Е. В. Сагалович. М., 2017.

Коллонтай А. М. Любовь трех поколений. Пг., 1923.

Конквест Р. Большой террор / Пер. с англ. Л. Владимирова. Флоренция, 1974.

Кржижановский С. Воспоминания о будущем // Кржижановский С. Клуб убийц букв: Собрание сочинений. Т. 2 / Сост. и комм. В. Перельмутера. СПб., 2001. С. 335–430.

Кривицкий В. Я был агентом Сталина. М., 1996.

Курциус Э. Р. Европейская литература и латинское Средневековье / Пер. с нем. Д. С. Колчигина. М., 2020.

Лафарг П. Право на лень // Лафарг П. Право на лень. Религия капитала / Пер. с фр. М., 2012. С. 3–29.

Лахманн Р. Демонтаж красноречия: Риторическая традиция и понятие поэтического / Пер. с нем. Е. Аккерман и Ф. Полякова. СПб., 2001.

Лахманн Р. Дискурсы фантастического / Пер. с нем. М., 2009.

Лахманн Р. Память и литература: Интертекстуальность в русской литературе XIX–XX веков / Пер. с нем. А. И. Жеребина. СПб., 2011.

Леви П. Человек ли это? / Пер. с ит. Е. Дмитриевой. М., 2001.

Леви П. Канувшие и спасенные / Пер. с ит. Е. Дмитриевой. М., 2010.

Леви П. Передышка / Пер. с ит. Е. Дмитриевой. М., 2011.

Ленин В. И. О международном и внутреннем положении Советской республики // Ленин В. И. Сочинения. Т. 33. М., 1950. С. 186–200.

Литература факта / Ред. Н. Ф. Чужак. М., 1929.

Лихачев Д. Картежные игры уголовников. Из работ криминологического кабинеты // Соловецкие острова. 1930. № 1. C. 32–35.

Лихачев Д. Черты первобытного примитивизма воровской речи // Язык и мышление. Т. 3–4. М.; Л., 1935. С. 47–100.

Лихачев Д. С. Мысли о жизни: Воспоминания. СПб., 2014.

Лихачев Д., Панченко А. Смех в Древней Руси. Л., 1976.

Лотман Ю. М. Память в культурологическом освещении // Лотман Ю. М. Избранные статьи: В 2 т. Т. 1. Таллинн, 1992. С. 200–202.

Лотман Ю. М., Успенский Б. А. Роль дуальных моделей в динамике русской культуры (до конца XVIII века) // https://www.ruthenia.ru/document/537293.html (дата обращения 26.02.2023).

Лукач Г. Рассказ или описание / Пер. с нем. Н. Волькенау // Литературный критик. 1936. № 8.

Мальсагов С. А. Адские острова. Советская тюрьма на Дальнем Севере / Пер. с англ. Ш. Яндиева. Нальчик, 1996.

Мандельштам Н. Я. Воспоминания // Мандельштам Н. Я. Собрание сочинений: В 2 т. Т. 1 / Ред.-сост. С. Василенко, П. Нерлер, Ю. Фрейдин. Екатеринбург, 2014. С. 79–582.

Мандельштам О. Э. Разговор о Данте. М., 1967.

Марголин Ю. Путешествие в страну зэ-ка. Нью-Йорк, 1952.

Марголин Ю. Путешествие в страну Зе-Ка (https://royallib.com/book/margolin_yuliy/puteshestvie_v_stranu_ze_ka.html (дата обращения 11.12.2023)).

Маркс К. Заметки по поводу книги Джемса Милля / Пер. с нем. // Вопросы философии. 1966. № 2. С. 113–127.

Медведев П. Формальный метод в литературоведении. Л., 1928.

Мейлах М., Топоров В. Ахматова и Данте // International Journal of Slavic Linguistics and Poetics. 1972. № 15. P. 29–75.

Морозова О. Роль цвета в политической истории России // Научно-политический журнал. 2010.

Нил Сорский, преподобный. Устав о скитской жизни (новый русский перевод). Екатеринбург, 2002.

Паке А. В коммунистической России. Письма из Москвы / Пер. с нем. Н. А. Власова. СПб., 2021.

Попов В. Г. Дмитрий Лихачев. М., 2013.

Пребывает вечно: Письма П. А. Флоренского, Р. Н. Литвинова, Н. Я. Брянцева и А. Ф. Вангенгейма из Соловецкого лагеря особого назначения. В 4 т. / Сост. П. В. Флоренский. М., 2011.

Процесс Промпартии (25 ноября – 7 декабря 1930): Стенограмма судебного процесса и материалы, приобщенные к делу. М., 1931.

Робинсон А. Н. Жизнеописания Аввакума и Епифания: Исследование и тексты. М., 1963.

Рогинский А. Память о сталинизме // 60 параллель. 2010. № 1. С. 30–35.

Росси Ж. Справочник по ГУЛагу: Исторический словарь советских пенитенциарных институций и терминов, связанных с принудительным трудом. Лондон, 1987.

Русский космизм / Сост. С. Г. Семенова, А. Г. Гачева. М., 1993.

Селищев А. Язык революционной эпохи: Из наблюдений над русским языком последних лет (1917–1926). М., 1928.

Семпрун Х. Писать или жить / Пер. с фр. Т. Поповой. М., 2002.

Синявский А. Голос из хора. Лондон, 1973.

Синявский А. Иван-дурак. Очерк русской народной веры. Париж, 1991.

Система исправительно-трудовых лагерей 1923–1960. Справочник / Сост. М. Б. Смирнов, под ред. Н. Г. Охотина, А. Б. Рогинского. М., 1998.

Смирнов В. П. Большой полутолковый словарь одесского языка. Б. м., 2002.

Снайдер Т. Кровавые земли / Пер. с англ. Л. Зурнаджи. Киев, 2015.

Солженицын А. Один день Ивана Денисовича. М., 1963.

Солженицын А. И. Раковый корпус. М., 1990.

Солженицын А. Архипелаг ГУЛАГ. 1918–1957: Опыт художественного исследования: В 3 т. Екатеринбург, 2006.

Сорокин В. Сердца четырех. М., 1991.

Сорокин В. Роман. М., 1994.

Сорокин В. Обелиск: Рассказы и повести. М., 2008.

Стенограмма Бухаринско-троцкистского процесса 2–12 марта 1938 г. Вечернее заседание 12 марта 1938 года (http://www.hrono.ru/dokum/1938buharin/vec12-5-38.php (дата обращения 20.07.2023)).

Тодоров Ц. Введение в фантастическую литературу / Пер. с фр. Б. Нарумова. М., 1997.

Толстой Л. Н. О голоде // Толстой Л. Н. Полное собрание сочинений: В 90 т. Т. 29. Произведения 1891–1894. М., 1954. С. 86–116.

Третьяков С. Биография вещи // Литература факта / Ред. Н. Ф. Чужак. М., 1929. С. 66–78.

Троцкий Л. Д. Литература и революция. М., 1921.

Тумаркин Н. Ленин жив! Культ Ленина в Советской России / Пер. с англ. С. Л. Сухарева. СПб., 1999.

Фасмер М. Этимологический словарь русского языка / Пер. с нем. и доп. О. Н. Трубачева. В 4 т. М., 1986.

Флиге И. Биография памятника жертвам советского террора // Научно-информационный центр «Мемориал». СПб., 2011. С. 1–18.

Флиге И. Визуальные образы ГУЛАГа и террора в музейных экспозициях // История сталинизма: Жизнь в терроре. Социальные аспекты репрессий: Материалы международной научной конференции (Санкт-Петербург, 18–20 октября 2012 г.). М., 2013. С. 94–101.

Флиге И. Палач и жертва в поисках исторического героя как парадигма музейных экспозиций: Рукопись.

Фуко М. Другие пространства // Фуко М. Интеллектуалы и власть: Избранные политические статьи, выступления и интервью / Пер. с франц. Б. М. Скуратова под общей ред. В. П. Большакова. Ч. 3. М., 2006. С. 191–204.

Ханзен-Лёве О. А. Русский формализм: Методологическая реконструкция развития на основе принципа остранения / Пер. с нем. С. А. Ромашко. М., 2001.

Хрущев Н. О культе личности и его последствиях // Известия ЦК КПСС. 1989. № 3. С. 128–170.

Чернавин В., Чернавина Т. Записки «вредителя». Побег из ГУЛАГа. СПб., 1999.

Чехов А. П. Остров Сахалин // Чехов А. П. Полное собрание сочинений и писем: В 30 т. Т. 14. М., 1987. С. 39–372.

Чирков Ю. И. А было все так… М., 1991.

Чистяков И. Сибирской дальней стороной. Дневник охранника БАМа, 1935–1936. М., 2014.

Чуковская Л. Опустелый дом. Париж, 1965.

Шаламов В. Собрание сочинений: В 6 т. / Сост., подгот. текста, вступ. ст., прим. И. Сиротинской. М., 2013.

Шахадат Ш. Искусство жизни. Жизнь как предмет эстетического отношения в русской культуре XVI–XX веков / Пер. с нем. А. И. Жеребина. М., 2017.

Шенталинский В. Рабы свободы: Документальные повести. М., 2009.

Шкловский В. Литература вне «сюжета» // Шкловский В. Теория прозы. М., 1925. С. 162–178.

Шлёгель К. Террор и мечта. Москва 1937 / Пер. с нем. В. А. Брун-Цехового. М., 2011.

Штайнер К. 7000 дней в ГУЛАГе / Пер. с серб. В. Юнака. М., 2023.

Щербакова И. Дневник охранника ГУЛАГа (http://pmem.ru/index.php?id=341 (дата обращения 19.09.2023)).

Эпплбаум Э. ГУЛАГ / Пер. с англ. Л. Мотылева. М., 2017.

Эткинд А. Эрос невозможного. История психоанализа в России. СПб., 1993.

Эткинд А. Кривое горе. Память о непогребенных / Авториз. пер. с англ. В. Макарова. М., 2016.

Эткинд Е. Записки незаговорщика. Лондон, 1977.

Янкелевич В. Ирония. Прощение / Пер. с фр. В. В. Большакова, Б. М. Скуратова. М., 2004.

Ясперс К. Истоки истории и ее цель // Ясперс К. Смысл и назначение истории / Пер. с нем. М.: Политиздат, 1991. С. 28–286.

1937 год и современность: Тезисы «Мемориала» // Индекс. 2007. № 26 (http://www.intelros.ru/readroom/index/26/1194-1937_god_i_sovremennost.html (дата обращения 04.03.2023)).

Ackeret M. In der Welt der Katorga. Die Zwangsarbeitsstrafe für politische Delinquenten im ausgehenden Zarenreich (Ostsibirien und Sachalin). Osteuropa-Institut München. 2007. Mitteilung № 56.

Aksjonow W. Gebrannt / Übers. von L. Ujvary, U. Spengler. Berlin u. a., 1986.

Antelme R. L’espèce humaine. Paris, 1957.

Aristoteles. Poetik / Übers. und hg. von M. Fuhrmann. Stuttgart, 1982.

Arnold S. R. «Das Beispiel der Heldenstadt wird ewig die Herzen der Völker erfüllen!» Gedanken zum sowjetischen Totenkult am Beispiel des Gedenkkomplexes in Volgograd // Der politische Totenkult. Kriegerdenkmäler in der Moderne / Hg. R. Koselleck, M. Jeismann. München, 1994. S. 351–374.

Assmann A. Stabilisatoren der Erinnerung – Affekt, Symbol, Trauma // Die dunkle Spur der Vergangenheit. Psychoanalytische Zugänge zum Geschichtsbewußtsein / Hg. J. Rüsen, J. Straub. Frankfurt a. M., 1998. S. 131–152.

Assmann A. Erinnerungsräume. Formen und Wandlungen des kulturellen Gedächtnisses. München, 1999.

Assmann A. Formen des Vergessens. Göttingen, 2016.

Baberowski J. Denunziation und Terror in der stalinistischen Sowjetunion // Denunziation und Justiz. Historische Dimensionen eines sozialen Phänomens / Hg. F. Ross. Tübingen, 2000. S. 165–198.

Baldajew D. Gulag-Zeichnungen. Frankfurt a. M., 1993.

Beer D. House of the Dead. Siberian Exile under the Tsars. New York, 2017.

Beganović D. Between the sun and stone – the naked body. Yugoslav «re-education» camps in literary representations // Narratives of Annihilation, Confinement, and Survival / Hg. A. Artwinska, A. Tippner. Berlin, 2019. S. 106–126.

Bessonov Ju. Mes vingt-six prisons et mon évasion de Solovki. Paris, 1928.

Blumenberg H. Beschreibung des Menschen, aus dem Nachlass / Hg. M. Sommer. Frankfurt a. M., 2006.

Bogumil Z. The Solovetski Islands and Butovo as two «Russian Golgothas». New Martyrdom as a Means to Understand Soviet Repression // (Hi-)Stories of the Gulag / Hg. F. Fischer von Weikersthal, K. Thaidigsmann. Heidelberg, 2016. P. 133–158.

Borowski T. Die steinerne Welt. Erzählungen / Übers. von V. Czerny, Nachwort von A. Wirth. München, 1970.

Bronska-Pampuch W. Ohne Maß und Ende. München, 1963.

Buber-Neumann M. Als Gefangene bei Stalin und Hitler. München, 1962.

Buber-Neumann M. Milena. Kafkas Freundin. München, 1977.

Burkhart D. Die Postmodernität von Danilo Kiš // Danilo Kiš im Spannungsfeld von Ethik, Literatur und Politik / Hg. A. Richter, T. Petzer. Die Welt der Slaven. 2001. № 10. S. 57–67.

Burkart D. Hautgedächtnis. Hildesheim, 2011.

Carola Neher – gefeiert auf der Bühne, gestorben im Gulag / Hg. B. Nir-Vered, R. Müller, I. Scherbakowa, O. Reznikova. Berlin, 2016.

Cehak M. Formen des Autobiographischen bei Andrej Sinjavskij (Abram Terc). München, 2004.

Chizhova E. Wider die Unfähigkeit zu trauern // NZZ. 27. Februar 2015.

Čistjakov I. Sibirien. Tagebuch eines Lageraufsehers / Hg. und mit einem Vorwort von I. Scherbakowa, übers. von R. Kühn. Berlin, 2014.

Coquio C. La biographie comme cénotaphe. Note sur Le Tombeau de Boris Davidovitch de Danilo Kis // Les Pierres de l’offrande. Paris, 2003.

Das System der Besserungsarbeitslager in der UdSSR 1923–1960. Ein Handbuch / Übers. von I. Raschendörfer, V. Ammer. Hg. M. Smirnow. Berlin, 2006.

Der politische Totenkult. Kriegerdenkmäler in der Moderne / Hg. R. Koselleck, M. Jeismann. München, 1994.

Derrida J. How to avoid speaking // Languages of the Unsayable / Eds. S. Budick, W. Iser. New York, 1989. P. 3–70.

Die Musen der Macht. Medien in der sowjetischen Kultur der 20er und 30er Jahre / Hg. Ju. Murašov, G. Witte. München, 2003.

Die Neue Menschheit. Biopolitische Utopien in Rußland zu Beginn des 20. Jahrhunderts / Hg. B. Groys, M. Hagemeister. Frankfurt a. M., 2005.

Dietrich P. Zwangsarbeit in der Sowjetunion? Moskau, 1931.

Duguet R. Un bagne en Russie rouge. Solovki, l’île de la faim, des supplices, de la mort. Paris, 1927.

Dunker A. Primo Levis »Der Gesang des Ulyss« // Dante-Jahrbuch. 1996. № 71. H. 1. S. 77–98.

Eichweide W. Archipel Samizdat // Samizdat: Alternative Kultur in Zentral- und Osteuropa. Die 60er bis 80er Jahre / Hg. W. Eichweide. Bremen, 2000. S. 8–19.

Emcke C. Weil es sagbar ist. Über Zeugenschaft und Gerechtigkeit. Frankfurt a. M., 2016.

Erschossen in Moskau. Die deutschen Opfer des Stalinismus auf dem Friedhof Donskoje 1950–1953 / Hg. F. Drauschke, A. Kaminsky, A. Roginskij. Berlin, 2008.

Ertz S. Zwangsarbeit in Noril’sk // Das Lager schreiben. Varlam Šalamov und die Aufarbeitung des Gulag. Osteuropa. 2007. № 6. S. 289–360.

Esterházy P. Antrittsrede // Literator 2011. Dozent für Weltliteratur / Hg. I. Barner, G. Blamberger. Péter Esterházy. München, 2013.

Etkind A. Warped Mourning. Stories of the Undead in the Land of the Unburied. Stanford, 2013.

Ethos und Pathos. Mediale Wirkungsästhetik im 20. Jahrhundert in Ost und West / Hg. R. Nicolosi, T. Zimmermann. Köln, 2017.

Figes O. Just Send Me Word. A True Story of Love and Survival in the Gulag. New York; London, 2012.

Figes O. Schick einen Gruß zuweilen durch die Sterne / Übers. von B. Rullkötter. Berlin, 2015.

Ivry B. Forgotten Witness to the Gulag // The Forward. 28.12.2010.

Fischer N. Das Schweigen und das Kind // Schweigen (Archäologie der literarischen Kommunikation XI) / Hg. A. Assmann, J. Assmann. München, 2013. S. 167–191.

Fischer von Weikersthal F. Appearance and Reality. Nazi Germany and Gulag-Memoirs // (Hi-)Stories of the Gulag. Fiction and Reality / Hg. F. Fischer von Weikersthal, K. Thaidigsmann. Heidelberg, 2016. P. 75–100.

Fitzpatrick Sh. Tear off the Masks! Identity and Imposture in Twentieth-Century Russia. Oxford; Princeton, 2005.

Frank S. Varlam Šalamovs Arbeit an einer Poetik der Operativität. Teil 2 // Wiener Slawistischer Almanach. 2012. № 69. S. 31–50.

Frank S. Solovki-Texte // Texte prägen. Festschrift für Walter Koschmal. Wiesbaden, 2017. S. 265–298.

Fuhrmann M. Dichtungstheorie der Antike. Aristoteles. Horaz. «Longin». Darmstadt, 1973.

Gessen M. Die Zukunft ist Geschichte. Wie Russland die Freiheit gewann und verlor. Frankfurt a. M., 2018.

Gessen M., Friedman M. Vergessen. Stalins Gulag in Putins Russland. München, 2019.

Ginsburg J. Marschroute eines Lebens / Übers. von S. Geier. Reinbek bei Hamburg, 1967.

Ginsburg J. Gratwanderung / Übers. von N. Schawina. München; Zürich, 1980.

Glanc T. Ruská ruleta. Dramata volného času a jejich reprezentace // Volný Čas. Spare Time / Ed. S. Michajlová. Prag, 2013. S. 142–180.

Gödde S. Unsagbares sagen. Ästhetische und rituelle Aspekte des Schweigens in der griechischen Tragödie: Ödipus und Orest // Poetica. 2005. № 37. S. 255–284.

Goldmann S. Zur Erfindung der Mnemotechnik durch Simonides von Keos // Poetica. 1989. № 21. S. 43–66.

Goldstücker E. Prozesse. Erfahrungen eines Mitteleuropäers. München; Hamburg, 1989.

Greber E. Textile Texte. Poetologische Metaphorik und Literaturtheorie. Köln; Weimar; Wien, 2002.

Groys B. Grausamer Karneval. Michail Bachtins «ästhetische Rechtfertigung» des Stalinismus // FAZ. 21. Juni 1989.

Grübel R. Russischer Konstruktivismus. Künstlerische Konzeption, literarische Theorie und kultureller Kontext. Wiesbaden, 1981.

Grübel R. Der Himmel voller Maden. Die Demontage des Erhabenen in der Rezeption russischer Literatur bei Heiner Müller // Grübel R. Literaturaxiologie. Zur Theorie und Geschichte des ästhetischen Wertes in slavischen Literaturen. Wiesbaden, 2001. S. 706–720.

GULAG. Spuren und Zeugnisse 1929–1956 / Hg. V. Knigge, I. Scherbakowa. Weimar, 2012.

Günther H. Proletarische und avantgardistische Kunst. Die Organisationsästhetik Bogdanovs und die LEF-Konzeption der »lebenbauenden« Kunst // Ästhetik und Kommunikation. 1973. № 12. S. 62–75.

Günther H. Der sozialistische Übermensch. Maksim Gor’kij und der sowjetische Heldenmythos. Stuttgart; Weimar, 1993.

Guterman S. Das gerettete Buch / Hg. und eingeleitet von N. Lapierre, übers. von R. und H. Soellner. München, 1993.

Hagemeister M. Nikolaj Fedorov. Studien zu Leben, Werk und Wirkung. München, 1989.

Hagemeister M. Russian Cosmism in the 1920s and Today // The Occult in Russian and Soviet Culture / Ed. B. G. Rosenthal. Ithaca, New York, 1997. P. 185–202.

Hagemeister M. Die Eroberung des Raums und die Beherrschung der Zeit // Die Musen der Macht. Medien in der sowjetischen Kultur der 20er und 30er Jahre / Hg. Ju. Murašov, G. Witte. München, 2003. S. 50–75.

Hahn A. Schweigen, Verschweigen, Wegschauen und Verhüllen // Schweigen (Archäologie der literarischen Kommunikation XI) / Hg. A. Assmann, J. Assmann. München, 2013. S. 29–50.

Hansen-Löve A. Über das Vorgestern ins Übermorgen. München, 2016.

Hartmann A. Ein Fenster in die Vergangenheit. Das Lager neu lesen // Das Lager schreiben. Varlam Šalamov und die Aufarbeitung des Gulag. Osteuropa. 2007. № 6. S. 55–80.

Hartmann A. «Perekovka». Chekists and Writers as «Engineers of the Human Soul» // Jahrbuch für Historische Kommunismusforschung. Berlin, 2012. S. 11–26.

Hartmann A. Erschöpft und usurpiert. Plädoyer für ein erweitertes Konzept von GULAG-Literatur // (Hi-)Stories of the Gulag / Eds. F. Fischer von Weikersthal, K. Thaidigsmann. Heidelberg, 2016. P. 159–174.

Hartmann A. Deutsche Schriftsteller und Künstler im sowjetischen Exil // Carola Neher – gefeiert auf der Bühne, gestorben im Gulag / Hg. B. Nir-Vered, R. Müller, I. Scherbakowa, O. Reznikova. Berlin, 2016. S. 146–180.

Hartmann A. Concepts of the Criminal in the Discourse of «Perekowka» // Born to be Criminal. The Discourse of Criminality and the Practice of Punishment in Late Imperial Russia and Early Soviet Union / Eds. R. Nicolosi, A. Hartmann. Bielefeld, 2017. P. 167–195.

Hedeler W. Widerstand im Gulag. Meuterei, Aufstand, Flucht // Das Lager schreiben. Varlam Šalamov und die Aufarbeitung des Gulag. Osteuropa. 2007. № 6. S. 353–368.

Heller L., Niqueux M. Histoire de l’utopie en Russie. Paris, 1995.

Helmstetter R. Austreibung der Faulheit. Regulierung des Müßiggangs. Arbeit und Freizeit seit der Industrialisierung // Anthropologie der Arbeit / Hg. U. Bröckling, E. Horn. Tübingen, 2002. S. 259–278.

Hemon A. The Question of Bruno. New York, 2000.

Herling-Grudziński H. A World Apart: A Memoir of the Gulag / Trans. by A. Ciołkosz, with pref. by B. Russell. London, 1951.

Herling-Grudziński G. Welt ohne Erbarmen / Übers. von H. Wille, revid. von N. Kozlowski. München, 2000.

Herling-Grudziński G. Mój Bildungsroman. Rozmowa o «Innym świecie» // Herling-Grudziński G. Inny Świat. Zapiski Sowieckie. Kraków, 2000.

Hesse Ch. Zeugenschaft der Toten. Über Claude Lanzmans Film Shoah // Historische und aktuelle Konstellationen / Hg. F. Schmieder. München, 2011. S. 61–76.

(Hi-)Stories of the Gulag. Fiction and Reality / Hg. F. Fischer von Weikersthal, K. Thaidigsmann. Heidelberg, 2016.

Istrati P. Żagiew i zgliszcza / Przekład K. Rychłowskiego. Lwów, 1931.

Ivanova G. Die Gulag-Statistiken im Spiegel von Archivmaterialien und Memoiren // (Hi-)Stories of the Gulag / Eds. F. Fischer von Weikersthal, K. Thaidigsmann. Heidelberg, 2016. P. 21–35.

Ivry B. Forgotten Witness to the Gulag // The Forward. 28.12.2010.

Jampolskij M. Der feuerfeste Körper. Skizze einer politischen Theologie // Die Musen der Macht. Medien in der sowjetischen Kultur der 20er und 30er Jahre / Hg. Ju. Murašov, G. Witte. München, 2003. S. 285–308.

Jukić T. Between Auschwitz and Siberia: James Joyce, Danilo Kiš and a Zoning of Totalitarianism // Ireland. West to East. Irish Cultural Connections with Central and Eastern Europe / Eds. A. O’Malley, E. Patten. New York, 2013. P. 135–158.

Junge M. Cesare Lombroso and the Social Engineering of Soviet Society // Born to be Criminal. The Discourse of Criminality and the Practice of Punishment in Late Imperial Russia and Early Soviet Union / Eds. R. Nicolosi, A. Hartmann. Bielefeld, 2017. P. 149–166.

Junge M., Binner R. Vom «sozial nahen» zum sozial feindlichen Element // Junge M., Binner R., Bonwetsch B. Stalinismus in der sowjetischen Provinz 1937–38. Berlin, 2010. S. 161–216.

Jureit U., Schneider Ch. Gefühlte Opfer. Illusionen der Vergangenheitsbewältigung. Stuttgart, 2010.

Jurgenson L. L’expérience concentrationnaire est-elle indicible? / Préface de J. Catteau. Paris, 2003.

Kämpfer F. Vom Massengrab zum Heroen-Hügel. Akkulturationsfunktionen sowjetischer Kriegsdenkmäler // Der politische Totenkult. Kriegerdenkmäler in der Moderne / Hg. R. Koselleck, M. Jeismann. München, 1994. S. 327–349.

Kaplan H. The Bibliography of the Gulag Today // Reflections on the Gulag / Eds. E. Dundovich, F. Gori, E. Gueretti. Milan, 2003. P. 225–246.

Kertész I. Galeerentagebuch / Übers. von K. Schwamm. Berlin, 1993.

Kissel W. S. Pluto nicht Orpheus: Der Tod des Dichters in Varlam Šalamovs Erzählungen aus Kolyma // Wiener Slawistischer Almanach. 2007. № 60. S. 397–419.

Kissel W. S. Überlebenswissen in Varlam Šalamovs Erzählungen aus Kolyma. Zur Epistemologie der Vita minima // Poetica. 2009. № 41. S. 169–187.

Kissel W. S. Gulag und Autofiktion. Der Fall Šalamov // Autobiographisches Schreiben in der deutschsprachigen Gegenwartsliteratur / Hg. M. Grote, B. Sandberg. Bd. 3. München, 2009. S. 49–70.

Kissel W. S. Gegenkanon und kulturelles Gedächtnis: Zur Rolle des Samizdat bei der Erosion des sozialistischen Realismus // Blickwechsel. Perspektiven der slawischen Moderne. Wiener Slawistischer Almanach. 2010. Sonderband 78. S. 239–251.

Kissel W. S. Die Sowjetunion als Zivilisation: Eine begriffshistorische Studie // Anzeiger für slavische Philologie. 2018. Bd. XLVI. S. 125–156.

Kissel W. S. Lachmann, Renate (2019): Lager und Literatur. Zeugnisse des GULAG (Rezension) // Wiener Slawistischer Almanach. 2022. № 89. S. 385–416.

Kissel W. S., Thun-Hohenstein F. Trajekte subversiver Texte. Die Zirkulationsströme des russischen Samizdat // Trajekte 2. Newsletter des Zentrums für Literaturforschung. 2000. S. 23–26.

Kisselev-Gromov N. Les camps de la mort en URSS (Shanghai, 1936) // Malsagov S., Kisselev-Gromov N. Aux origines du Goulag. Récits des îles Solovki / Trad. par G. Ackerman, N. Rutkevich. Paris, 2011. P. 191–392.

Kiš D. A Tomb for Boris Davidovich / Trans. by D. Mikić-Mitchell. New York, 1980.

Kiš D. Homo poeticus. Gespräche und Essays / Hg. und übers. von I. Rakusa. München, 1990.

Kiš D. Anatomiestunde / Übers. von K. Wolf-Grießhaber. München, 1998. S. 71.

Kizny T. Gulag / Übers. von M. Tillmann, Vorworte von N. Davies, J. Semprún, S. Kowaljow. Hamburg, 2004.

Klein J. Lagerprosa: Evgenija Ginzburgs »Gratwanderung« // Zeitschrift für Slawistik. 1992. № 37/3. S. 378–389.

Klein J. Belomorkanal: Literatur und Propaganda in der Stalinzeit // Zeitschrift für Slavische Philologie. 1995/96. № 55/1. S. 53–98.

Knigge V. Zur Zukunft der Erinnerung // Aus Politik und Zeitgeschichte. 2010. № 25/2. S. 10–16.

Koenen G. Utopie der Säuberung. Was war der Kommunismus? Berlin, 1989.

Koenen G. Die großen Gesänge. Lenin, Stalin, Mao Tse-tung, Führerkulte und Heldenmythen des 20. Jahrhunderts. Frankfurt a. M., 1992.

Koenen G. Die Farbe Rot. München, 2017.

Koestler A. Darkness at Noon / Trans. by D. Hardy. London, 1940.

Koestler A. Die Geheimschrift. Bericht eines Lebens 1932 bis 1940. Wien u. a., 1955.

Koestler A. Sonnenfinsternis / Rückübersetzung von A. Koestler. Coesfeld, 2011.

Konradova N. Suche nach der Form. Gulag-Denkmäler in Rußland // Das Lager schreiben. Varlam Šalamov und die Aufarbeitung des Gulag. Osteuropa. 2007. № 6. S. 421–439.

Koppenfels von M. Dante in- und auswendig. Primo Levis Gedächtnisfuge // Poetica. 2000. № 32. S. 203–225.

Kosmismus / Hg. B. Groys, A. Vidokle. Berlin, 2018.

Kossmann S. Die Stimme des Souveräns und die Schrift des Gesetzes. München, 2012.

Krakowiecki K. Książka o Kolymie (1947). Łomianki, 2014.

Krivitsky W. Ich war in Stalins Dienst! / Übers. von F. Heymann. Amsterdam, 1940.

Krusenstjern v. B. Selbstzeugnisse der Zeit des Dreißigjährigen Krieges. Berlin, 1997.

Lachmann P. Dwie opozycje Wojdowskiego // Opcje. 2016. S. 22–27.

Lachmann R. Thesen zu einer weiblichen Ästhetik // Weiblichkeit oder Feminismus? / Hg. C. Opitz. Weingarten, 1984. S. 181–194.

Lachmann R. Der unabschließbare Dialog mit der Kultur: Mandel’štam und Achmatova als Gedächtnisschreiber // Lachmann R. Gedächtnis und Literatur. Frankfurt a. M., 1990. S. 372–393.

Lachmann R. Die Zerstörung der schönen Rede. Rhetorische Tradition und Konzepte des Poetischen. München, 1994.

Lachmann R. Erzählte Phantastik: Zu Phantasiegeschichte und Semantik phantastischer Texte. Frankfurt a. M., 2002.

Lachmann R. Die Gabe der Tradition, Tradition als Gabe // Gabe und Opfer in der russischen Literatur und Kultur der Moderne / Hg. R. Grübel, G.‑B. Kohler. Oldenburg, 2006. S. 101–126.

Langbein H. Menschen in Auschwitz. Frankfurt a. M. u. a., 1980.

Lausberg H. Handbuch der literarischen Rhetorik. 3 Bde. München, 1973.

Leociak J. Text in the Face of Destruction. Accounts from the Warsaw Ghetto Reconsidered / Trans. by E. Harris. Warsaw, 2004.

Leonhard W. Die Revolution entläßt ihre Kinder. Köln; Berlin, 1955.

Leonhard W. 7000 Tage in Sibirien. Gefangene schaffen die Grundlage der sowjetischen Wirtschaft // Die Zeit. 17. September 1976.

Leonhard S. Gestohlenes Leben: Schicksal einer politischen Emigrantin. Frankfurt a. M., 1956.

Lethen H. Versionen des Authentischen // Literatur und Kulturwissenschaften: Positionen, Theorien, Modelle / Hg. H. Böhme, K. Scherpe. Reinbek bei Hamburg, 1996. S. 205–231.

Leupold G. Anatomie einer Zurückhaltung // Das Lager schreiben. Varlam Šalamov und die Aufarbeitung des Gulag. Osteuropa. 2007. № 6. S. 195–294.

Lipper E. Elf Jahre meines Lebens. Zürich, 1950.

Lipski L. Dzień i noc. Paris, 1957.

Macho Th. Todesmetaphern. Frankfurt a. M., 1987.

Malsagov S. L’île de l’enfer. Un bagne soviétique dans le Grand Nord (Riga, 1925) // Malsagov S., Kisselev-Gromov N. Aux origines du Goulag. Récits des îles Solovki / Trad. par G. Ackerman, N. Rutkevich. Paris, 2011. P. 29–186.

Malsagov S., Kisselev-Gromov N. Aux origines du Goulag. Récits des îles Solovki / Trad. par G. Ackerman, N. Rutkevich. Paris, 2011.

Margolin J. Reise in das Land der Lager / Übers. von O. Radetzkaja. Frankfurt a. M., 2013.

Marszałek M. Traum / Albtraum, Phantasma und Zeugnis in der posttestemonialen Literatur // Wiener Slawistischer Almanach. 2012. № 69. S. 51–64.

Masing-Delic I. Abolishing Death. A Salvation Myth of Russian Twentieth-Century Literature. Stanford, 1992.

Meier Ch. Nachruf auf Reinhart Koselleck // Die Zeit. 9. Februar 2006.

Meier Ch. Das Gebot zu vergessen und die Unabweisbarkeit des Erinnerns. Vom öffentlichen Umgang mit schlimmer Vergangenheit. München, 2010.

Merleau-Ponty M. Humanismus und Terror. Ein Versuch über den Kommunismus / Übers. von E. Moldenhauer. Frankfurt a. M., 1966.

Mitscherlich A., Mitscherlich M. Die Unfähigkeit zu trauern. Grundlagen kollektiven Verhaltens. München, 1967.

Murašov Ju. Schrift unter Verdacht. Zur inszenierten Mündlichkeit der sowjetischen Schauprozesse in den 30er Jahre // Politische Inszenierung im 20. Jahrhundert. Zur Sinnlichkeit der Macht / Hg. S. R. Arnold, Ch. Fuhrmeister, D. Schiller. Köln, 1998. S. 83–94.

Neca Ł. Fiktive Wirklichkeiten – wirkliche Fiktionen. Gustaw Herling-Grudzińskis Inny świat und Włodzimierz Odojewskis Zabezpieczanie śladów // (Hi-)Stories of the Gulag / Eds. F. Fischer von Weikersthal, K. Thaidigsmann. Heidelberg, 2016. P. 219–235.

Nelken H. Pamiętnik z getta w Krakowie. Toronto, 1999.

Nicolosi R. Narratives of Inborn Criminality and Atavism in Late Imperial Russia (1880–1900) // Born to be Criminal. The Discourse of Criminality and the Practice of Punishment in Late Imperial Russia and Early Soviet Union / Eds. R. Nicolosi, A. Hartmann. Bielefeld, 2017. P. 85–116.

Nivat G. Soljénitsine. London, 1984.

Olszewski W. Budujemy kanał. Wspomnenia kierownika Biura Planowania. Łomianki, 2014.

Pampuch Th. Reisebericht über Magadan-Besuch // TAZ. 28.11.2016.

Panikarov I. Kolyma. Daten und Fakten // Das Lager schreiben. Varlam Šalamov und die Aufarbeitung des Gulag. Osteuropa. 2007. № 6. S. 267–285.

Petzer T. Der Olymp der Diebe. Spurensicherung bei Varlam Šalamov und Danilo Kiš // Das Lager schreiben. Varlam Šalamov und die Aufarbeitung des Gulag. Osteuropa. 2007. № 6. S. 205–219.

Petzer T. Geschichte als Palimpsest. Erinnerungsstrukturen in der Poetik von Danilo Kiš. Frankfurt a. M.; Berlin u. a., 2008.

Pilecki W. Freiwillig nach Auschwitz. Die geheimen Aufzeichnungen des Häftlings Witold Pilecki / Übers. von D. Mallett. Zürich, 2013.

Pipet L. La notion d’indicible dans la littérature des camps de la mort. Paris, 2000.

Pohl D. Nationalsozialistische und stalinistische Massenverbrechen: Überlegungen zum wissenschaftlichen Vergleich // Stalin und die Deutschen. Schriftenreihe der Vierteljahreshefte für Zeitgeschichte / Hg. J. Zaruski. München, 2006. S. 253–263.

Putz M. Die Herren des Lagers. Berufsverbrecher im Gulag // Das Lager schreiben. Varlam Šalamov und die Aufarbeitung des Gulag. Osteuropa. 2007. № 6. S. 341–352.

Putz M. «Auf dem Weg nach vorne. Politikhäftlinge sind wir!» Politische Gefangenschaft, transnationale Netzwerke und Identitätskonstruktion Andersdenkender in der Sowjetunion der 1960er bis 1980er Jahre // (Hi-)Stories of the Gulag / Eds. F. Fischer von Weikersthal, K. Thaidigsmann. Heidelberg, 2016. P. 101–131.

Riegel K.‑G. Öffentliche Schuldbekenntnisse im Marxismus-Leninismus. Die Moskauer Schauprozesse (1936–1938) // Selbstthematisierung und Selbstzeugnis: Bekenntnis und Geständnis / Hg. A. Hahn, V. Kapp. Frankfurt a. M., 1987. S. 136–148.

Rinn M. Les récits du génocide. Sémiotique de l’indicible. Lausanne; Paris, 1998.

Roginski A. Vorwort // GULAG. Spuren und Zeugnisse 1929–1956 / Hg. V. Knigge, I. Scherbakowa. Weimar, 2012. S. 8–11.

Rolin O. Der Meteorologe / Übers. von H. Fock, S. Müller. München, 2015.

Rothberg M. Traumatic Realism. The Demands of Holocaust Representation. Minneapolis; London, 2000.

Rousset D. L’Univers concentrationnaire. Paris, 1989.

Ryklin M. Ekstasis des Terrors // Lettre international. 1992. № 19. S. 35–40.

Ryklin M. Lager und Krieg. Die Geschichte der Besiegten nach Warlam Schalamow // Schalamow W. Künstler der Schaufel. Erzählungen aus Kolyma. Bd. 3 / Hg. F. Thun-Hohenstein. Berlin, 2010. S. 535–549.

Ryn Zdz., Klodziński S. Die Auschwitz-Hefte. Bd. 1 (Texte der polnischen Zeitschrift «Przegląd Lekarski») / Hg. vom Hamburger Institut für Sozialforschung. Hamburg, 1987.

Sasse S. Texte in Aktion. Sprech- und Sprachakte im Moskauer Konzeptualismus. München, 2003.

Sasse S. Michail Bachtin zur Einführung. Hamburg, 2010.

Schalamow W. Erzählungen aus Kolyma. Werke in Einzelbänden. Bd. 1–4 / Hg. von F. Thun-Hohenstein, übers. von G. Leupold. Berlin, 2007–2016.

Scherbakowa I. Zerrissene Erinnerung. Der Umgang mit Stalinismus und Zweitem Weltkrieg im heutigen Russland. Göttingen, 2010.

Scherbakowa I. Die Hände meines Vaters. Eine russische Familiengeschichte / Übers. von S. Scholl. Göttingen, 2017.

Schlie H. Bemerkungen zur juridischen, epistemologischen und medialen Wertigkeit des Zeugnisses // Zeugnis und Zeugenschaft / Hg. W. Drews, H. Schlie. München, 2011. S. 23–29.

Schlögel K. St. Petersburg – Die Stadt am Weißmeer-Ostsee-Kanal // Berliner Osteuropa Info. 2004. № 20. S. 5–13.

Schmid U. Nicht-Literatur ohne Moral // Das Lager schreiben. Varlam Šalamov und die Aufarbeitung des Gulag. Osteuropa. 2007. № 6. S. 87–106.

Schmid U. Das letzte Epos // NZZ. 12. Januar 2008.

Schweigen (Archäologie der literarischen Kommunikation XI) / Hg. A. Assmann, J. Assmann. München, 2013.

Schwelling B. Der Abschied vom Paradigma der Erinnerung? // Schweigen (Archäologie der literarischen Kommunikation XI) / Hg. A. Assmann, J. Assmann. München, 2013. S. 119–135.

Segler-Meßner S. Une connaissance inutile – Zum Paradox literarischer Zeugenschaft // Vom Zeugnis zur Fiktion. Repräsentation von Lagerwirklichkeit und Shoah in der französischen Literatur nach 1945 / Hg. S. Segler-Meßner, M. Neuhofer, P. Kuon. Frankfurt a. M.; Berlin, 2006. S. 21–36.

Semprún J. Was für ein schöner Sonntag! / Übers. von J. Piron. Frankfurt a. M., 1984.

Shearer D. Recidivism, Social Atavism, and State Security in Early Soviet Policing // Born to be Criminal. The Discourse of Criminality and the Practice of Punishment in Late Imperial Russia and Early Soviet Union / Eds. R. Nicolosi, A. Hartmann. Bielefeld, 2017. P. 119–147.

Siguan M. Schreiben an den Grenzen der Sprache. Studien zu Améry, Kertész, Semprún, Schalamow, Herta Müller und Aub. Berlin; Boston, 2014.

Smirnow I. Der unbehauste Garten // Lichatschow D. Hunger und Terror / Hg. und mit Vorwort von I. Smirnow, übers. von Th. Wiedling. Ostfildern vor Stuttgart, 1997. S. 7–25.

Solomon M. Magadan. Princeton, 1971.

Sołoniewicz I. Rosja w obozie koncentracyjnym. Lwów, 1938.

Sorokin V. Roman / Übers. von Th. Wiedling. Zürich, 1995.

Städtke K. Sturz der Idole – Ende des Humanismus? Literaturmodelle der Tauwetterzeit. Solženicyn und Šalamov // Das Lager schreiben. Varlam Šalamov und die Aufarbeitung des Gulag. Osteuropa. 2007. № 6. S. 137–156.

Štajner K. Seven Thousand Days in Siberia / Trans. by J. Agee. New York, 1988.

Steinberg P. Chronik aus einer dunklen Welt / Übers. von M. Kahn. München, 1998.

Steiner K. 7000 Tage in Sibirien. Wien, 1975.

Stettner R. Archipel GULag: Stalins Zwangslager. Terrorinstrument und Wirtschaftsgigant. Entstehung, Organisation und Funktion des sowjetischen Lagersystems 1928–1956. Paderborn, 1996.

Strätling S. Word-Work. Poetics of the Tool and the Language Laboratories of the Russian Avantgarde (Aleksei Gastev) / Eds. J. Holland, S. Strätling // Aesthetics of the Tool. Special Issue of Configurations. A Journal of Literature, Science, and Technology. 2010. № 18/3. P. 309–325.

Sucharski T. Literatura Holocaustu i literatura Gulagu? Literatura doświadczenia totalitarnego // Słupskie Prace Filologiczne. Seria Filologia Polska. 2007. № 5. S. 93–117.

Tchernavin T. Escape form the Soviets. New York, 1934.

Tchernavin V. I Speak for the Silent Prisoners of the Soviets. Boston; New York, 1935.

Tschukowskaja L. Ein leeres Haus / Übers. von E. Mathay. Zürich, 1967.

Tschukowskaja L. Sofja Petrowna / Übers. von E. Mathay. Zürich, 2003.

Thaidigsmann K. Lagererfahrung und Identität. Literarische Spiegelungen sowjetischer Lagerhaft in Texten von Varlam Šalamov, Lev Konson, Naum Nim und Andrej Sinjavskij. Heidelberg, 2009.

Theologisches Wörterbuch. Bd. 4. Stuttgart, 1966.

Thiele G. 1945. Nach dem Untergang. Gefangenschaft in der Sowjetunion. Norderstedt, 2016.

Thun-Hohenstein F. Thesaurus oder tabula rasa. Zur europäischen Rezeption eines russischen Kulturstreits von 1920 // Trajekte. 2001. № 4. S. 35–42.

Thun-Hohenstein F. Bleistift und Schreibmaschine. Schreibszenen in der russischen Lagerliteratur // Schreibkugel ist ein Ding gleich mir: von Eisen / Hg. D. Giuriato, M. Stingelin, S. Zanetti. München, 2005. S. 279–299.

Thun-Hohenstein F. Liebe im GULAG. Zwangsnähe und Intimität als Thema der russischen Lagerprosa // Wiener Slawistischer Almanach. 2005. Sond. 62: Nähe Schaffen, Abstand Halten / Hg. S. Schahadat, N. Grigoreva, I. P. Smirnov.. S. 419–438.

Thun-Hohenstein F. Gebrochene Linien. Autobiographisches Schreiben und Lagerzivilisation. Berlin, 2007.

Thun-Hohenstein F. Überleben und Schreiben. Varlam Šalamov, Aleksandr Solženicyn, Jorge Semprún // Überleben. Historische und aktuelle Konstellationen / Hg. F. Schmieder. München, 2011. S. 123–145.

Thun-Hohenstein F. Die Kraft der Authentizität. Nachwort // Schalamow W. Auferweckung der Lärche. Erzählungen aus Kolyma. Bd. 4 / Hg. von F. Thun-Hohenstein, übers. von G. Leupold. Berlin, 2011. S. 571–591.

Thun-Hohenstein F. Varlam Šalamovs Arbeit an einer Poetik der Operativität. Teil I // Wiener Slawistischer Almanach. 2012. № 69. S. 15–29.

Toker L. Return from the Archipelago: Narratives of Gulag Survivors. Bloomington, 2000.

Toker L. Varlam Shalamov’s Sketches of the Criminal World // Born to be Criminal. The Discourse of Criminality and the Practice of Punishment in Late Imperial Russia and Early Soviet Union / Eds. R. Nicolosi, A. Hartmann. Bielefeld, 2017. P. 233–245.

Tumarkin M. Traumascapes. The Power and Fate of Places Transformed by Tragedy. Melbourne, 2005.

Wachsmann N. KL. Die Geschichte der nationalsozialistischen Konzentrationslager. Bonn, 2016.

Walser M. Unser Auschwitz // Kursbuch. 1965. S. 189–200.

Warning R. Heterotopien als Räume ästhetischer Erfahrung. München, 2009.

Weinrich H. Lethe. Kunst und Kritik des Vergessens. München, 1997.

Werth N. Die Insel der Kannibalen. Stalins vergessener Gulag. München, 2006.

Werth N. Der Gulag im Prisma der Archive. Zugänge, Erkenntnisse, Ergebnisse // Das Lager schreiben. Varlam Šalamov und die Aufarbeitung des Gulag. Osteuropa. 2007. № 6. S. 9–30.

Werth N. Ein kurzer historischer Abriss über den Gulag // GULAG. Spuren und Zeugnisse 1929–1956 / Hg. V. Knigge, I. Scherbakowa. Weimar, 2012. S. 102–123.

Wiemers G. Der Aufstand. Zur Chronik des Generalstreiks 1953 in Workuta, Lager 10, Schacht 29. Leipzig, 2013.

Windfuhr M. Zukunftsvisionen. Von christlichen, grünen und sozialistischen Paradigmen und Apokalypsen. Bielefeld, 2018.

Wojdowski B. Brot für die Toten / Übers. von H. Bereska. Berlin, 1971.

Wolf-Grießhaber K. Des Iltisses Kern. Zur Sinnproduktion in Danilo Kiš’ «Ein Grabmal für Boris Davidović». Münster, 2001.

Wyka K. Pograniczne powieści. Warszawa, 1974.

Zivilisationsbruch: Denken nach Auschwitz / Hg. D. Diner, S. Benhabib. Frankfurt a. M., 1988.

Zorin L. Soviet Prisons and Concentration Camps. An Annotated Bibliography 1917–1980. Newtonville, 1980.

Ренате Лахманн

ЛАГЕРЬ И ЛИТЕРАТУРА

Свидетельства о ГУЛАГе

Дизайнер обложки С. Тихонов

Редактор Т. Тимакова

Корректор И. Крохин

Верстка Д. Макаровский

Адрес издательства:

123104, Москва, Тверской бульвар, 13, стр. 1

тел./факс: (495) 229-91-03

e-mail: real@nlobooks.ru

сайт: nlobooks.ru

Примечания

1

См.: Werth N. Ein kurzer historischer Abriss über den Gulag // GULAG. Spuren und Zeugnisse 1929–1956 / Hg. V. Knigge, I. Scherbakowa. Weimar, 2012. S. 103.

2

Русские оригиналы вышли в Санкт-Петербурге в 1999 году одной книгой под названием «Записки „вредителя“. Побег из ГУЛАГа».

3

О проблеме достоверности см. предисловие Николя Верта к французскому изданию воспоминаний Созерко Мальсагова и Николая Киселева-Громова: Malsagov S., Kisselev-Gromov N. Aux origines du Goulag. Récits des îles Solovki / Trad. par G. Ackerman, N. Rutkevich. Paris, 2011.

4

В «Архипелаге ГУЛАГ» Солженицын посвящает этой начальной фазе развития ГУЛАГа исторический экскурс. Основанный на архивных и позднесоветских съемках документальный фильм Марины Голдовской «Власть Соловецкая. Свидетельства и документы» (1988) содержит информацию об истории лагерей и рассказы бывших заключенных о пережитом.

5

Этот вопрос подробно рассматривает и интерпретирует Фелицитас Фишер фон Вейкерсталь: Fischer von Weikersthal F. Appearance and Reality. Nazi Germany and Gulag-Memoirs // (Hi-)Stories of the Gulag. Fiction and Reality / Eds. F. Fischer von Weikersthal, K. Thaidigsmann. Heidelberg, 2016. P. 75–100. В статье приводится список немецких публикаций о лагерях за 1934–1940 и 1941–1945 годы.

6

Обширную библиографию см. в: Zorin L. Soviet Prisons and Concentration Camps. An Annotated Bibliography 1917–1980. Newtonville, 1980; а также: Kaplan H. The Bibliography of the Gulag Today // Reflections on the Gulag / Eds. E. Dundovich, F. Gori, E. Gueretti. Milan, 2003. P. 225–246. Вторая часть библиографии охватывает тексты, написанные в постсоветской России.

7

Акроним СЛОН располагал к различного рода игре слов.

8

Лихачев находился в заключении на Соловецких островах с 1928 по 1931 год. Еще год он провел на материке как узник Белбалтлага – принадлежавшего к соловецкому лагерному комплексу лагеря на Беломорско-Балтийском канале.

9

Лихачев Д. С. Мысли о жизни: Воспоминания. СПб., 2014.

10

Хотя в 1920‑е годы ЧК, созданная Феликсом Дзержинским в 1918 году по приказу Ленина для «борьбы с контрреволюцией», была преобразована в ГПУ, а в 1934‑м – в НКВД и затем в КГБ (1954–1991), сотрудников лагерей продолжали называть «чекистами».

11

Показанный в Каннах в 1992 году фильм Александра Рогожкина «Чекист» содержит шокирующие сцены чекистской жестокости.

12

Malsagov S. L’île de l’enfer. Un bagne soviétique dans le Grand Nord. Riga, 1925; и Kisselev-Gromov N. Les camps de la mort en URSS. Shanghai, 1936 в: Malsagov, Kisselev-Gromov. Aux origines du Goulag. Récits des îles Solovki. Верт приводит биографические сведения об обоих авторах. Киселев-Громов, который, как и Мальсагов, был офицером Белой армии, после ареста перешел на сторону ЧК, а впоследствии спасся бегством.

13

См. предисловие Ирины Щербаковой к книге: Чистяков И. Сибирской дальней стороной: Дневник охранника БАМа, 1935–1936. М., 2014. С. 7–40.

14

Эткинд А. Кривое горе: Память о непогребенных / Авториз. пер. с англ. В. Макарова. М., 2016. С. 15.

15

Stettner R. Archipel GULag: Stalins Zwangslager. Terrorinstrument und Wirtschaftsgigant. Entstehung, Organisation und Funktion des sowjetischen Lagersystems 1928–1956. Paderborn, 1996. Пространная статья о ГУЛАГе в немецкоязычной «Википедии» по большей части опирается на работу Штетнера.

16

Росси Ж. Справочник по ГУЛагу: Исторический словарь советских пенитенциарных институций и терминов, связанных с принудительным трудом. Лондон, 1987.

17

Выделяются два основных типа лагерей: исправительно-трудовой лагерь (ИТЛ) и исправительно-трудовая колония (ИТК).

18

Внесена Минюстом РФ в реестр иностранных агентов.

19

Das System der Besserungsarbeitslager in der UdSSR 1923–1960. Ein Handbuch / Hg. M. Smirnow. Übers. von I. Raschendörfer, V. Ammer. Berlin, 2006; Система исправительно-трудовых лагерей 1923–1960 / Ред. Н. Г. Охотин, А. Б. Рогинский. М., 1998.

20

Вишневский А. Вспоминая 37‑й: Демографические потери от репрессий // Демоскоп Weekly: Эл. версия бюллетеня «Население и общество». 10–31 декабря 2007. № 313–314. Автор – Анатолий Вишневский (http://www.demoscope.ru/weekly/2007/0313/tema06.php (дата обращения 16.02.2023)).

21

В зависимости от размеров лагерного комплекса число заключенных варьировалось от 40 000 до 180 000.

22

Статья 58 УК СССР была принята ЦИК СССР 25 февраля 1927 года и вступила в силу незамедлительно.

23

Ср. главу «„Гулаговское население“ – люди как массовый расходный материал» в: Stettner. Archipel GULag. S. 180–187. В научной литературе отмечается, что основную массу заключенных составляли не политические, а обычные граждане, приговоренные к многолетним лагерным срокам за провинности наподобие саботажа, прогулов, спекуляции, то есть за нарушения социального поведения.

24

Российская газета. 6 апреля 2016. В одной своей статье Сюзанна Франк (Frank S. Solovki-Texte // Texte prägen. Festschrift für Walter Koschmal. Wiesbaden, 2017. S. 265–298) рисует как историческую, так и – после посещения – современную картину этого островного мира с его монастырской культурой и представляет написанные в лагерную эпоху тексты, а во второй части интерпретирует современные тексты о Соловках, принадлежащие перу Юрия Нагибина, Юрия Бродского, Захара Прилепина, Евгения Водолазкина. См. также илл. на с. 78–81 настоящей книги.

25

О чекистах см. выше, примеч. 2 на с. 11.

26

Кизны Т. ГУЛАГ: Соловки. Беломорканал. Вайгач. Театр в ГУЛАГе. Колыма. Воркута. Мертвая дорога / Пер. с польск. М., 2007. С. 278. Солтеатр уже некоторое время выступает предметом историко-театроведческого изучения.

27

См. также илл. на с. 186–187 настоящей книги.

28

В исследованиях холокоста считается, что культурная деятельность на Соловках послужила образцом для Терезиенштадта.

29

См.: Bogumil Z. The Solovetski Islands and Butovo as two «Russian Golgothas». New Martyrdom as a Means to Understand Soviet Repression // (Hi-)Stories of the Gulag / Eds. Fischer von Weikersthal, Thaidigsmann. P. 133–158. О проблеме статистики жертв см. анализ российского историка Галины Ивановой: Ivanova G. Die Gulag-Statistiken im Spiegel von Archivmaterialien und Memoiren // Ibid. P. 21–35.

30

Основанная на личном опыте книга Гунтера Тиле «1945 год. После краха. Советский плен» (1945. Nach dem Untergang. Gefangenschaft in der Sowjetunion) вышла лишь в 2016 году в Нордерштедте.

31

Rousset D. L’Univers concentrationnaire. Paris, 1946.

32

В Германии тоже высказывалась такая антипозиция, сторонники которой говорили о клевете на Советский Союз и категорически отрицали существование лагерей: Dietrich P. Zwangsarbeit in der Sowjetunion? Moskau, 1931. Ср.: Fischer von Weikersthal. Appearance and Reality. P. 75–100.

33

Марголин Ю. Путешествие в страну зэ-ка. Нью-Йорк, 1952.

34

Lipper E. Elf Jahre meines Lebens. Zürich, 1950. О лагерных записках Липпер см.: Toker L. Return from the Archipelago: Narratives of Gulag Survivors. Bloomington, 2000. P. 42–43.

35

Среди них Юзеф Чапский, Ежи Гликсман, Казимеж Заморский.

36

Об этом секретном докладе см. главу 7.

37

Немецкий перевод: Krivitsky W. Ich war in Stalins Dienst! / Übers. von F. Heymann. Amsterdam, 1940. Особенно познавательна глава «Сталин обезглавливает партию большевиков» (в русском варианте «ОГПУ»).

38

Бронская-Пампух была ребенком первого впавшего в сталинскую немилость поколения коммунистов (в данном случае видных польских). Вместе с родителями она ехала в поезде, который вез Ленина в Россию через Германию (с политически мотивированного прямого разрешения). 4 декабря 1963 года журнал «Шпигель» напечатал рецензию на ее книгу.

39

Первое русское издание вышло в Париже в 1973 году; в Советском Союзе – лишь в 1989 году. Немецкий перевод появился в 1973–1976 годах (в трех частях).

40

Leonhard W. 7000 Tage in Sibirien. Gefangene schaffen die Grundlage der sowjetischen Wirtschaft // Die Zeit. 1976. 17 September.

41

Сергей Ковалев, один из авторов российской Декларации прав человека и гражданина (1991), бывший председатель «Мемориала» и один из самых резких критиков Путина, после ареста в 1974 году провел семь лет в Перми и три года в ссылке в Магаданской области.

42

В своем предисловии к немецкому изданию (Smirnow I. Der unbehauste Garten // Lichatschow D. Hunger und Terror / Hg. und mit Vorwort von I. Smirnow, übers. von Th. Wiedling. Ostfildern vor Stuttgart, 1997. S. 7–20) литературовед Игорь Смирнов, ученик Лихачева, не только воздает должное личности автора, но и очерчивает актуальный для лагерного опыта исторический контекст. Последнее происходит с позиции представителя непострадавшего поколения, то есть с дистанции, позволяющей подвести под события убедительный философский фундамент. Уже упомянутый мною Эткинд причисляет Лихачева к ведущим интеллектуалам, внесшим вклад в перестройку (Эткинд. Кривое горе. С. 91).

43

Отклики появились во «Франкфуртер альгемайне цайтунг», где 2 мая 2012 года вышла статья Регины Мёнх, объяснявшая цели и задачи выставки и содержавшая очерк событий, о которых призваны были свидетельствовать экспонаты, и в подробном репортаже «Тагесшау» (одной из информационных программ ARD – Рабочего сообщества государственных вещательных организаций ФРГ) 29 апреля 2012 года.

44

В семи томах с обширным комментарием Франциски Тун-Хоэнштейн в переводе Габриэле Лойпольд.

45

См. рецензию Андреаса Брейтенштейна в «Нойе цюрхер цайтунг» от 18 марта 2014 года.

46

Чистяков. Сибирской дальней стороной; нем. пер.: Čistjakov I. Sibirien. Tagebuch eines Lageraufsehers / Hg. und mit einem Vorwort von I. Scherbakowa, übers. von R. Kühn. Berlin, 2014.

47

Обсуждение понятия «лагерная литература» см. в: Thun-Hohenstein F. Gebrochene Linien: Autobiographisches Schreiben und Lagerzivilisation. Berlin, 2007. S. 37–46.

48

https://shalamov.ru/research/61/3.html (дата обращения 21.06.2023). Оригинал: Hartmann A. Ein Fenster in die Vergangenheit. Das Lager neu lesen // Das Lager schreiben. Varlam Šalamov und die Aufarbeitung des Gulag. Osteuropa. 2007. № 6. S. 55–80. S. 55. При впечатляющей компактности это – фундаментальный вклад в проблематику понимания происходившего в ГУЛАГе, раскрывающий исторические обстоятельства (препятствия для осмысления в России, слабый интерес на Западе) и опирающийся на интерпретацию литературных текстов о личном опыте.

49

Тодоров Ц. Введение в фантастическую литературу / Пер. с фр. Б. Нарумова. М., 1997.

50

Вопрос о вине Тодоров обсуждает с привлечением цитат из текстов, написанных выжившими узниками концлагерей (в частности, Жерменой Тильон, Примо Леви), отвергающими концепцию коллективной вины: он разделяет эту позицию. Сформулированный с предельной резкостью отрицательный ответ на вопрос о прощении, «Pardonner?», Владимира Янкелевича им не рассматривается (Янкелевич В. Прощение // Янкелевич В. Ирония. Прощение / Пер. с фр. В. В. Большакова, Б. М. Скуратова. М., 2004. С. 145–298).

51

Тодоров подчеркивает, что Болгарии удалось в значительной степени предотвратить преследования еврейского населения.

52

Титовскому лагерю для политических заключенных на острове Голи-Оток Киш посвятил фильм («Goli Život»).

53

Kiš D. Anatomiestunde / Übers. von K. Wolf-Grießhaber. München, 1998. S. 71.

54

Об интерпретации этого двойного фокуса см.: Jukić T. Between Auschwitz and Siberia: James Joyce, Danilo Kiš and a Zoning of Totalitarianism // Ireland. West to East. Irish Cultural Connections with Central and Eastern Europe / Eds. A. O’Malley, E. Patten. New York, 2013. P. 135–158.

55

См.: Coquio C. La biographie comme cénotaphe. Note sur Le Tombeau de Boris Davidovitch de Danilo Kis // Les Pierres de l’offrande. Paris, 2003.

56

В посвященной лагерному пути Карла Штайнера главе книги «Homo poeticus. Беседы и эссе» – «Свидетель обвинения Карло Штайнер» (Kiš D. Homo poeticus. Gespräche und Essays / Hg. und übers. von I. Rakusa. München, 1990. S. 79–88) – Данило Киш выражает восхищение Соней Штайнер, которая ждала мужа двадцать лет (S. 82).

57

См. его монографию: Эткинд А. Эрос невозможного: История психоанализа в России. СПб., 1993. В 2010–2013 годах он возглавлял международный исследовательский проект Memory at War: Cultural Dynamics in Poland, Russia, and Ukraine.

58

Эткинд. Кривое горе. С. 10–11.

59

Там же. С. 32.

60

Эткинд. Кривое горе. С. 56.

61

Йорг Баберовски отмечает в главе «Террор», что Хрущев рекомендовал «расстрелять 8500 чел., а более 32 000 чел. отправить в лагеря»: Баберовски Й. Красный террор. История сталинизма / Пер. с нем. А. Г. Гаджикурбанова. М., 2007. С. 178–179.

62

О культе личности Хрущев еще раз и более подробно высказался в статье «О культе личности и его последствиях».

63

Подробнее о докладе см. гл. 7.

64

Фильм завоевал несколько наград на международных кинофестивалях, в 1988 году – премию «Ника».

65

Понятие «враг народа» впервые появляется в августе 1917 года в листовках Комитета народной борьбы с контрреволюцией. Выражение «враг народа», представляющее собой перевод ennemi du peuple, в конечном счете восходит к термину римского права hostis publicus, hostis populi romani. В контексте заимствования лексикона Французской революции русские революционеры переняли его для обозначения так называемых контрреволюционеров, вредителей, шпионов, диверсантов, врачей-убийц.

66

Внесен Минюстом РФ в реестр иностранных агентов.

67

В «Метеорологе» Оливье Ролена (Rolin O. Der Meteorologe / Übers. von H. Fock, S. Müller. München, 2015) прослеживается предыстория этого массового захоронения и высоко оценивается открытие, сделанное тремя упомянутыми людьми, в сопровождении которых и посетил это место Ролен. (См. гл. 31.)

68

В главе о кинематографе советского и постсоветского времени Эткинд выявляет пласт постановок, в символико-аллегорической форме «показывающих» террор, его главного виновника и страх перед возвращением покойников, чья гибель осталась безнаказанной.

69

Ясперс К. Истоки истории и ее цель // Ясперс К. Смысл и назначение истории / Пер. с нем. М., 1991. С. 162–163.

70

Внесен Минюстом РФ в реестр иностранных агентов.

71

Roginski A. Vorwort // GULAG. Spuren und Zeugnisse 1929–1956 / Hg. V. Knigge, I. Scherbakowa. Weimar, 2012. S. 9.

72

Semprún J. Was für ein schöner Sonntag! / Übers. von J. Piron. Frankfurt a. M., 1984. S. 118. Об этой концепции см.: Thun-Hohenstein F. Überleben und Schreiben. Varlam Šalamov, Aleksandr Solženicyn, Jorge Semprún // Überleben. Historische und aktuelle Konstellationen / Hg. F. Schmieder. München, 2011. S. 123–145. S. 124. (В оригинале [Quel beau dimanche. Paris, 1980] это звучит как la même mémoire, une mémoire dédoublée.)

73

Попытку сравнения двух систем предпринимает в статье «Литература Холокоста и литература ГУЛАГа? Литература тоталитарного опыта» польский литературовед Тадеуш Сухарский (Sucharski T. Literatura Holocaustu i literatura Gulagu? Literatura doświadczenia totalitarnego // Słupskie Prace Filologiczne. Seria Filologia Polska. 2007. № 5. S. 93–117). В рамках мероприятия на тему «Мартирология годов Второй мировой войны в литературе. Холокост и ГУЛАГ» (Martyrologia lat II wojny światowej w literaturze. Holocaust i Gulag, 1990) эту литературу предложено было называть «литературой страдания» (literatura cierpienia).

74

В обширной рецензии Ульриха Шмида под названием «Последний эпос» в «Нойе цюрхер цайтунг» подчеркивается уместность сравнения и затрагивается проблема жанра: Schmid U. Das letzte Epos // NZZ. 12. Januar 2008. В Советском Союзе роман удалось опубликовать лишь в 1988 году.

75

Виталий Шенталинский в «Рабах свободы» цитирует пока еще мало известного автора, узника Колымы Георгия Демидова: «Даже совершенно неспособный к наблюдению и сопоставлению человек не может не постигнуть трагедийности этого „Освенцима без печей“, – выражение, за которое, среди прочего, я получил в 1946‑м второй срок» (Шенталинский В. Рабы свободы: Документальные повести. М., 2009. С. 363).

76

Соловецкие камни «Мемориала» также установлены в Архангельске и в Музее русской истории при Свято-Троицком монастыре в Джорданвилле (США) в память о погибших в Соловецком лагере особого назначения новомучениках.

77

Кроме того, подобные ритуалы введены в Магадане, Красноярске, Петербурге.

78

Камень, установленный в Москве, стал местом протестных акций, посвященных современным политическим заключенным и жертвам убийств: за свободу для Михаила Ходорковского (ныне освобожденного) и Платона Лебедева, в память об Анне Политковской, Наталье Эстемировой, Станиславе Маркелове, Анастасии Бабуровой.

79

NZZ. 28 Februar 2015.

80

NZZ. 28 Februar 2015.

81

Как пишет Нина Фишер, молчание после холокоста «нередко было стратегией, избранной пережившими холокост семьями» (Fischer N. Das Schweigen und das Kind // Schweigen (Archäologie der literarischen Kommunikation XI) / Hg. A. Assmann, J. Assmann. München, 2013. S. 171).

82

Используемое Эткиндом и Чижовой понятие «неспособность скорбеть» отсылает к книге Маргариты и Александра Митшерлих «Неспособность скорбеть», в которой говорится об игнорировании немцами нацистского прошлого. То (фрагментарное) осмысление, которому это прошлое подверглось впоследствии, в контексте постсоветских попыток часто преподносится как образцовое.

83

См. уже упомянутую библиографию Каплан The Bibliography of the Gulag Today. Характерный для 1990‑х дух подъема тоже не допускал, чтобы послание лагерных текстов было услышано. Лагерная литература принадлежит прошлому. Об этом забвении истории см. статью Хартман: «Лагерная литература попала на периферию: Общество в России занято исключительно современностью, а для Запада сенсационная ценность разоблачений ГУЛАГа давно уже исчерпана» (Hartmann. Ein Fenster in die Vergangenheit. S. 60; рус. пер.: https://shalamov.ru/research/61/3.html (дата обращения 28.06.2023)).

84

Я имею в виду танец перед Освенцимом 89-летнего бывшего узника этого лагеря смерти Адама Кона с внуками под песню I Will Survive. Само событие и его резкая критика нашли отклик в мировой прессе. Этот танец не единственный: в 2017 году 92-летняя Ева Фахиди, потерявшая всю семью, совместно с молодой танцовщицей Эмеше Цухоркой исполнила на сцене небольшого будапештского театра (а также в берлинском театре «Фольксбюне» в том же году) поставленный Рекой Сабо танец о пережитом в Освенциме.

85

Телепередачами об их тайном местонахождении развлекают и немецкую публику.

86

Флиге И. Биография памятника жертвам советского террора // Научно-информационный центр «Мемориал». СПб., 2011. С. 1–18.

87

Об эстетической стороне оформления памятных мест см.: Konradova N. Suche nach der Form. Gulag-Denkmäler in Rußland // Das Lager schreiben. S. 421–439.

88

См. статьи в сборнике: Der politische Totenkult. Kriegerdenkmäler in der Moderne / Hg. R. Koselleck, M. Jeismann. München, 1994. В частности: Kämpfer F. Vom Massengrab zum Heroen-Hügel. Akkulturationsfunktionen sowjetischer Kriegsdenkmäler. S. 327–349; Arnold S. R. «Das Beispiel der Heldenstadt wird ewig die Herzen der Völker erfüllen!» Gedanken zum sowjetischen Totenkult am Beispiel des Gedenkkomplexes in Volgograd. S. 351–374. Тезис Козеллека, что мертвые (павшие на войне) оказываются «достойны публичной памяти» лишь тогда, когда становятся «пригодны для того, чтобы ставить им памятники» (c. 19), справедлив и в отношении жертв репрессий.

89

Погибшие в лагере умерли не за отечество. Они в буквальном смысле боролись лишь за собственное выживание. В некоторых лагерных текстах подчеркивается героизм заключенных, который проявляли силу духа, сопротивлялись, отказывались подписывать признания и героически погибали: за правду, иные – за веру, за свою честь. Об амбивалентности понятия героя см.: Флиге И. Палач и жертва в поисках исторического героя как парадигма музейных экспозиций. (Рукопись.) Флиге проанализировала 400 музеев – государственных, муниципальных и частных – с точки зрения способа репрезентации жертв ГУЛАГа: «Визуальные образы ГУЛАГа и террора в музейных экспозициях».

90

Устанавливались и памятники или бюсты национальным поэтам, прежде всего Пушкину, художникам и композиторам. Ежегодное собрание в память о кончине смертельно раненного на дуэли Пушкина, когда люди терпеливо толпятся на морозе перед его петербургским домом на Мойке, принадлежит к этим мемориальным ритуалам наряду с посещением квартир, домов, усадеб поэтов, композиторов и художников.

91

О культе личности в случае с Путиным см. анализ Евгения Каблукова: Практики конструирования культа личности Владимира Путина в современном русском медиадискурсе // Slavia. 2016. № 85. С. 166–181. Каблуков выделяет две «номинации»: Путин как «национальный лидер» и «Путин как Россия», т. е. Путин отождествляется со страной: «Есть Путин – есть Россия»; обе номинации используются в качестве формул.

92

Такие памятники выдающимся жертвам снабжены надписями с именами и датами жизни, лишь в редких случаях также указана их судьба (расстрел или лагеря).

93

Флиге. Палач и жертва. С. 50.

94

Флиге. Палач и жертва. С. 15.

95

Цитата из альбома текстов и фотографий Маши Гессен и Миши Фридмана «Забвение» с емким подзаголовком «Сталинский ГУЛАГ в путинской России», за который Гессен получила премию Лейпцигской книжной ярмарки того же года (Gessen M., Friedman M. Vergessen. Stalins Gulag in Putins Russland. München, 2019. S. 106).

96

Между «Памятью» или организациями-последователями и неонацистами действительно существуют контакты.

97

Рогинский А. Память о сталинизме // 60 параллель. 2010. № 1. С. 30–35. С. 31; ср.: Scherbakowa I. Zerrissene Erinnerung. Der Umgang mit Stalinismus und Zweitem Weltkrieg im heutigen Russland. Göttingen, 2010. Об отдельных этапах десталинизации и ее окончательном провале говорят сторонники «Мемориала» и историки в показанном в 2013 году фильме (Томаса Джонсона и Мари Брюне-Дебен) «По следам Сталина». Как говорит в этом фильме Сергей Ковалев, Сталин предстает культовой фигурой, реанимировать которую можно в любой момент.

98

Лотман Ю. М., Успенский Б. А. Роль дуальных моделей в динамике русской культуры (до конца XVIII века) // Труды по русской и славянской филологии. XXVIII: Литературоведение. К 50-летию профессора Бориса Федоровича Егорова. Тарту, 1977. С. 3–36. https://www.ruthenia.ru/document/537293.html (дата обращения 26.02.2023).

99

Лотман Ю. М. Память в культурологическом освещении // Лотман Ю. М. Избранные статьи: В 2 т. Т. 1. Таллинн, 1992. С. 200–201.

100

Ассман Я. Культурная память: Письмо, память о прошлом и политическая идентичность в высоких культурах древности / Пер. с нем. М. М. Сокольской. М., 2004. С. 50–69.

101

Упоминание его имени заставляет вспомнить рассказ Семпруна о гибели Хальбвакса в концлагере Бухенвальд.

102

См.: Der politische Totenkult / Hg. R. Koselleck, M. Jeismann. S. 10.

103

Meier Ch. Nachruf auf Reinhart Koselleck // Die Zeit. 9. Februar 2006.

104

Wyka K. Pograniczne powieści. Warszawa, 1974. S. 146.

105

Информацию о писательской деятельности в гетто предоставляет архив Рингельблюма.

106

В античной риторике обосновывается, что искусство (ars) преобразовывает memoria naturalis в memoria artificialis, однако ни одна из них не может обойтись без другой.

107

Альтернативная работа памяти медиально и материально осуществляется еще и путем распространения неподцензурных текстов в самиздате.

108

Однако подобного рода попытки терпят неудачу в случае с такими инцидентами, как людоедство на острове Назино посреди Оби. См.: Werth N. Die Insel der Kannibalen. Stalins vergessener Gulag. München, 2006.

109

Цит. по: Флиге. Биография памятника. С. 9. «Светлая память» – общепринятая формула поминовения усопших.

110

О расстрелянных немцах см. рассказ Арсения Рогинского в книге: Erschossen in Moskau. Die deutschen Opfer des Stalinismus auf dem Friedhof Donskoje 1950–1953 / Hg. F. Drauschke, A. Kaminsky, A. Roginskij. Berlin, 2008.

111

Etkind A. Warped Mourning. Stories of the Undead in the Land of the Unburied. Stanford, 2013. P. 173. На этом месте казней и мемориальном участке установлены многочисленные памятники и памятные таблички.

112

О Сандармохе см. также у Оливье Ролена: Rolin. Der Meteorologe. S. 185–186.

113

Йорг Баберовски отмечает, что с августа 1937‑го по октябрь 1938 года в Бутове «было убито 20 000 чел. – с этой задачей справились всего 12 исполнителей» (Баберовски. Красный террор. С. 182). О критике статистики см.: Ivanova. Die Gulag-Statistiken. О Бутове см. также: Bogumil. The Solovetski Islands.

114

Шлёгель К. Террор и мечта. Москва 1937 / Пер. с нем. В. А. Брун-Цехового. М., 2011. С. 583–584. (На месте Бутовского полигона ныне создан и освящен мемориал. – Примеч. ред.)

115

Tumarkin M. Traumascapes. The Power and Fate of Places Transformed by Tragedy. Melbourne, 2005.

116

Среди называемых ею мест – Москва, Бали, Берлин, Нью-Йорк, Сараево, Порт-Артур.

117

О тематике смерти см.: Macho Th. Todesmetaphern. Frankfurt a. M., 1987.

118

Тумаркин цитирует выживших Хирото Кубоуру и Садако Курихару (Traumascapes. P. 160–161), последняя – известный борец за мир.

119

См. упоминавшийся выше альбом Томаша Кизны «ГУЛАГ», где рассказывается об этом.

120

Это выражение принадлежит французскому философу Полю Вирильо.

121

О невозможности похоронить мертвых см.: Hemon A. The Question of Bruno. New York, 2000; жуткая подробность о непогребенных Сараева: P. 163–164.

122

Assmann A. Erinnerungsräume. Formen und Wandlungen des kulturellen Gedächtnisses. München, 1999. S. 333.

123

В телепередачах о посещении бывших концлагерей выжившими узниками последние заметно удивляются тому, что лагерная территория изменилась до неузнаваемости. Отважившиеся на такую экскурсию прибегают к указующим, отсылающим жестам, пытаясь таким образом объяснить непосвященным, как местность и постройки выглядели раньше. От некоторых концлагерей, впрочем, осталось достаточно, чтобы составить картину былого положения дел. Иная ситуация сложилась в России, где многие лагеря были разрушены не столько в результате целенаправленных действий, сколько в силу естественных причин. Некоторые бывшие лагерники называют места пережитых страданий своей второй родиной, а себя – «колымчанами», «воркутинцами».

124

В «Политическом культе мертвых» Рейнхарт Козеллек пишет об «изобразительным искусстве» применительно к сооружению памятников: «Только оно [искусство] может чувственно воплотить то, чего уже нельзя высказать» (Koselleck, Jeismann (Hg.). Der politische Totenkult. S. 22). Пожалуй, это справедливо и в отношении созданного Григорием Салтупом массивного памятника в Сандармохе.

125

О привлекательности таких мест свидетельствует популярный российский телесериал «Зона. Тюремный роман». В сериале «зона» – это тюрьма.

126

См. разбор этих позиций у Биргит Швеллинг: Schwelling B. Der Abschied vom Paradigma der Erinnerung? // Schweigen / Hg. Assmann, Assmann. S. 119–135. Швеллинг указывает на тот факт, что в 1990‑е годы, когда Мейер впервые высказал свои тезисы, подобное отнюдь не пользовалось популярностью, поскольку важнее всего было как раз памятование (гамбургская выставка «Война на уничтожение», Дэниел Голдхаген и реакция на речь Мартина Вальзера). Спустя 15 лет, по ее мнению, «положение изменилось» (S. 128). В немецких работах говорится о «политике памяти» и «коллективном подсознании».

127

Цит. по: Weinrich H. Lethe. Kunst und Kritik des Vergessens. München, 1997. S. 229. «Никогда мне не забыть эту ночь, первую ночь в лагере, превратившую всю мою жизнь в одну долгую ночь, запечатанную семью печатями. Никогда мне не забыть этот дым… Никогда мне не забыть эти лица детей, чьи тела на моих глазах превращались в кольца дыма на фоне безмолвного неба. Никогда мне не забыть это пламя, навсегда испепелившее мою веру. Никогда мне не забыть эту ночную тишину, навсегда лишившую меня воли к жизни. Никогда мне не забыть эти мгновения, убившие моего Бога и мою душу; эти сны, ставшие жаркой пустыней. Никогда мне не забыть этого, даже если бы я был приговорен жить вечно, как Сам Бог. Никогда» (Визель Э. Ночь; Рассвет; День: Трилогия / Пер. с фр. О. Боровой. М., 1993. С. 33).

128

Assmann A. Formen des Vergessens. Göttingen, 2016.

129

Об ars oblivionalis в противоположность отрицанию Умберто Эко такого искусства см. главу «Мнемофантастика: иное знание – „Фунес“ Борхеса» книги: Lachmann R. Erzählte Phantastik. Frankfurt a. M., 2002. S. 375–435. (Рус. пер.: Лахманн Р. Дискурсы фантастического / Пер. с нем. М., 2009. С. 306–338.)

130

Кроме того, в принижении так называемой парадигмы памяти проявляется разница между дискурсивными культурами Востока и Запада. Против забвения направлен упомянутый том Гессен и Фридмана с текстами и изображениями гулаговских мест.

131

См.: Thun-Hohenstein F. Thesaurus oder tabula rasa. Zur europäischen Rezeption eines russischen Kulturstreits von 1920 // Trajekte. 2001. № 4. S. 35–42. Тун-Хоэнштейн комментирует: «26 февраля 1932 года Эрнст Роберт Курциус пишет Вячеславу Иванову, который в это время живет в итальянской эмиграции и работает над переводом „Божественной комедии“ Данте („Чистилища“): „Диалог Ваш с Гершензоном стал для меня чем-то большим, нежели точкой кристаллизации моих мыслей, – он вошел у меня в самую субстанцию моих глубочайших верований. Он стал для меня словом разрешающим и отпирающим – я ждал его, не ведая о том. <…> Я обязан Вам в подлинном смысле посвящением“. В тот же год выходит работа Курциуса „Немецкий дух в опасности“, чья последняя глава „Культура как инициатива“ показывает, какое дальнейшее влияние могли получать в 1930‑е годы культурные дебаты времен Октябрьской революции» (письмо Курциуса цит. по: Вяч. Иванов: Pro et contra. Личность и творчество Вячеслава Иванова в оценке русских и зарубежных мыслителей и исследователей. Антология / Сост. К. Г. Исупова, А. Б. Шишкина. Т. 2. СПб., 2016. С. 655).

132

Иванов Вяч., Гершензон М. О. Переписка из двух углов. СПб., 1921. С. 29.

133

Иванов Вяч. Письмо к Дю Босу // Иванов Вяч. Собрание сочинений: В 4 т. Т. 3. Статьи. С. 417–432. С. 419.

134

Языковая концепция авангарда (например, заумь – освобожденное от смысла «самовитое слово» футуристов) внушала не меньшую тревогу, чем диалогическая концепция литературоведа и философа Михаила Бахтина. О теории и практике в литературе и искусстве см. монографии: Ханзен-Лёве О. А. Русский формализм: Методологическая реконструкция развития на основе принципа остранения / Пер. с нем. С. А. Ромашко. М., 2001; Hansen Löve A. A. Über das Vorgestern ins Übermorgen. München, 2016, особ. гл. V–XIII; и Grübel R. Russischer Konstruktivismus. Künstlerische Konzeption, literarische Theorie und kultureller Kontext. Wiesbaden, 1981.

135

Lachmann R. Der unabschließbare Dialog mit der Kultur: Mandel’štam und Achmatova als Gedächtnisschreiber // Lachmann R. Gedächtnis und Literatur. Frankfurt a. M., 1990. S. 372–393. (Рус. пер.: Лахманн Р. Незавершимый диалог с культурой: Мандельштам и Ахматова как хранители памяти // Лахманн Р. Память и литература: Интертекстуальность в русской литературе XIX–XX веков / Пер. с нем. А. И. Жеребина. СПб., 2011. С. 261–282.) О значении Бахтина см.: Sasse S. Michail Bachtin zur Einführung. Hamburg, 2010.

136

Об этих процессах см.: Werth. Ein kurzer historischer Abriss über den Gulag.

137

Die Neue Menschheit. Biopolitische Utopien in Rußland zu Beginn des 20. Jahrhunderts / Hg. B. Groys, M. Hagemeister. Frankfurt a. M., 2005. Редакторы сопроводили эти тексты исчерпывающими интерпретациями, см.: Groys B. Unsterbliche Körper. S. 8–19; Hagemeister M. «Unser Körper muss unser Werk sein». Beherrschung der Natur und Überwindung des Todes in russischen Projekten des frühen 20. Jahrhunderts. S. 19–67.

138

См. фундаментальную монографию Айрин Мейсинг-Делик: Masing-Delic I. Abolishing Death. A Salvation Myth of Russian Twentieth-Century Literature. Stanford, 1992.

139

Святогор А. Биокосмизм // Литературные манифесты от символизма до наших дней / Сост. C. Джимбинов. М., 2000. http://www.el-history.ru/node/405 (дата обращения: 01.03.2023).

140

О Федорове см.: Masing-Delic I. Nikolai Fyodorov. The Philosophy of the Common Task // Masing-Delic. Abolishing Death. S. 76–104; и монографию Михаэля Хагемейстера: Hagemeister M. Nikolaj Fedorov. Studien zu Leben, Werk und Wirkung. München, 1989.

141

О теории и реализации соответствующей программы см.: Günther H. Der sozialistische Übermensch. Maksim Gor’kij und der sowjetische Heldenmythos. Stuttgart; Weimar, 1993.

142

В 1921 году учреждаются Русское евгеническое общество и Бюро евгеники при Российской академии наук. Россия становится членом Международного евгенического объединения со штаб-квартирой в Лондоне. О генетических экспериментах см. написанную в традиции «Острова доктора Моро» Г. Дж. Уэллса повесть Михаила Булгакова «Собачье сердце» (1925; новый нем. пер. Александра Нитцберга вышел в 2013 году), где в пародирующем маниакальное увлечение генетикой и трансплантацией ключе рассказывается о пересадке семенников и гипофиза недавно погибшего пьяницы бездомному псу (взамен удаленных соответствующих органов).

143

Помимо «естественно-научной» коннотации у понятия «энергия» есть и другая: понятие энергии в трактовке византийского богослова XIV века Григория Паламы имело (имеет) центральное значение для русской мистической традиции, особенно практики исихазма.

144

Впервые опубликовано в «Вестнике знания» («Речь, сказанная на торжественном акте Психоневрологического Института в феврале 1916 г.»). Благодарю слависта Константина Каминского, обратившего мое внимание на этот текст.

145

См., например: Богданов А. Собирание человека // Богданов А. О пролетарской культуре. М.; Л.; 1924. С. 13–36; Богданов А. Тектология борьбы со старостью // Гройс Б. Русский космизм: Антология. М., 2015. С. 262–304. После некоторых достигнутых успехов он умер от инфекции, поставив опыт с переливанием крови на самом себе.

146

Троцкий Л. Д. Литература и революция. М., 1921. С. 197. Об обсуждении понятия см.: Günther. Der sozialistische Übermensch (гл. «Идеальные аллегорические герои», S. 31–44). Писатель-диссидент Александр Зиновьев своим неологизмом «Гомо советикус» противопоставил «сверхчеловеку» фигуру отрицательную, чьи свойства саркастически изобразил в одноименной книге.

147

О значении Сабины Шпильрейн как теоретика и аналитика см.: Эткинд. Эрос невозможного (гл. «Чистая игра с русской девушкой: Сабина Шпильрейн»). В 1941 году Шпильрейн вместе с обеими дочерями расстреляли в Ростове-на-Дону эсэсовцы.

148

Маша Гессен в книге «Будущее – это история. Как Россия завоевала свободу и как она ее потеряла» (Gessen M. Die Zukunft ist Geschichte. Wie Russland die Freiheit gewann und verlor. Frankfurt a. M., 2018) описала догматически ограниченное состояние гуманитарных и социальных наук (в частности, психологии) в советскую эпоху и поведала о судьбе страдавших от этого молодых студентов, которые пытались завоевать право на свободное, просвещенное знание.

149

Gessen M. Die Zukunft ist Geschichte. S. 250.

150

Об этом понятии и его применении см. подкрепленный источниками рассказ Иоахима Клейна: Klein J. Belomorkanal: Literatur und Propaganda in der Stalinzeit // Zeitschrift für Slavische Philologie. 1995/96. № 55/1. S. 53–98.

151

См.: Heller L., Niqueux M. Histoire de l’utopie en Russie. Paris, 1995; и Hagemeister M. Die Eroberung des Raums und die Beherrschung der Zeit // Die Musen der Macht. Medien in der sowjetischen Kultur der 20er und 30er Jahre / Hg. Ju. Murašov, G. Witte. München, 2003. S. 50–75. Тексты см. в антологии: Русский космизм / Сост. С. Г. Семенова, А. Г. Гачева. М., 1993. Название «Космизм» носит и одна недавняя публикация на эту тему: Kosmismus / Hg. B. Groys, A. Vidokle. Berlin, 2018.

152

Были и многообещающие эксперименты, например полет в стратосферу и статистические результаты в метеорологии (см. гл. 31).

153

Hagemeister M. Russian Cosmism in the 1920s and Today // The Occult in Russian and Soviet Culture / Ed. B. G. Rosenthal. Ithaca, New York, 1997. P. 185–202.

154

Кржижановский С. Воспоминания о будущем // Кржижановский С. Клуб убийц букв: Собрание сочинений. Т. 2 / Сост. и комм. В. Перельмутера. СПб., 2001. С. 335–430.

155

Первый немецкий перевод, вышедший в Берлине в 1923 году, выполнен Герминией Цур-Мюлен.

156

Утопизм этих смелых и не имевших достаточного научного обоснования тезисов пережил погибших в лагере, не утратив потенциала реализации. Среди областей знания, которые, пережив лагерный период, вернулись в науку на новых этапах развития или в виде новых дисциплин, можно назвать космонавтику, экологию, генетику, искусство трансплантации, исследования мозга. Российская космонавтика восходит не только к Константину Циолковскому, но и к Федорову. Природоохранители опять-таки цитируют федоровские принципы. Его связанная с музеем, сбором данных и памятью идея возвращения домой всех усопших впоследствии найдет отклик в деятельности «Мемориала».

157

О культе мертвого Ленина см.: Jampolskij M. Der feuerfeste Körper. Skizze einer politischen Theologie // Die Musen der Macht / Hg. Murašov, Witte. S. 285–308; Тумаркин Н. Ленин жив! Культ Ленина в Советской России / Пер. с англ. С. Л. Сухарева. СПб., 1999. О критике культа Ленина в 1920‑е годы см.: Гройс Б. Gesamtkunstwerk Сталин. М., 2013. С. 97.

158

В интернете можно найти иронически (пожалуй, даже воодушевленно) комментируемую сцену оживания Ленина, чье тело поднимается из саркофага в Мавзолее.

159

Ольга Морозова в статье «Роль цвета в политической истории России» (Научно-политический журнал. 2010. С. 13) указывает, что выражение «красный террор», по-видимому, впервые употребила эсерка Зинаида Коноплянникова на суде в 1906 году: «Партия решила на белый, но кровавый террор правительства ответить красным террором». La grande terreur и концепция террора русских анархистов XIX века сыграли здесь свою языковую и идеологическую роль. Красный был цветом революции, армия тоже Красная; к этой же эпохе красного принадлежат красные знамена, Красная звезда. О (революционной) семантике этого цвета см.: Koenen G. Die Farbe Rot. München, 2017.

160

Арендт Х. Истоки тоталитаризма / Пер. с англ. М., 2003. С. 606. Один из первых немецких отчетов об этих процессах представил Альфонс Паке (который в 1918 году пять месяцев служил пресс-атташе германского посольства в Москве) в книге: Paquet A. Im kommunistischen Rußland: Briefe aus Moskau. Jena, 1919; рус. пер.: Паке А. В коммунистической России: Письма из Москвы / Пер. с нем. Н. А. Власова. СПб., 2021 (о красном терроре см. с. 158–169). Подсказкой я обязана Манфреду Виндфуру, который пишет о Паке в: Windfuhr M. Zukunftsvisionen. Von christlichen, grünen und sozialistischen Paradigmen und Apokalypsen. Bielefeld, 2018. S. 713.

161

Речь на пленуме ЦК ВКП(б) 5 марта 1937 года.

162

Язык русской революции испытал влияние языка французской революции 1789 года (через посредство русских анархистов XIX века). Была заимствована вся революционная лексика времен la grande terreur. Многие понятия приходилось пояснять, для чего выпускались особые словари. Русификация (добавление к французским словам русских окончаний) привела к их включению в словарный состав русского языка. См.: Селищев А. Язык революционной эпохи: Из наблюдений над русским языком последних лет (1917–1926). М., 1928.

163

См.: Koenen G. Utopie der Säuberung. Was war der Kommunismus? Berlin, 1989. Этот гигиенический аспект поддержания чистоты народного тела, также вновь проявляющийся в ethnic cleansing (Балканские войны), играл свою роль уже в той идеологии, которая привела к геноциду армян, и был частью идеологического вокабуляра Третьего рейха.

164

Чтобы подчеркнуть этот взрыв террора, Тимоти Снайдер (Снайдер Т. Кровавые земли / Пер. с англ. Л. Зурнаджи. Киев, 2015; раздел «Классовый террор», с. 90–126) для сравнения приводит незначительное число жертв функционирующего еще не в полную силу немецкого аппарата уничтожения в 1937–1938 годы: «Ничто в гитлеровской Германии даже отдаленно не напоминало расстрел почти четырехсот тысяч человек за восемнадцать месяцев, как это произошло по Приказу № 00447 в Советском Союзе» (с. 125).

165

Этот термин специально поясняется отсылкой к латинскому repressio в значении «подавление», что на фоне приговоров к тюрьмам и лагерям, ссылкам и расстрелам звучит как эвфемизм.

166

Главу НКВД Николая Ежова, ответственного за этот подписанный Сталиным приказ, расстреляли в 1940 году.

167

Баберовски. Красный террор. С. 188.

168

1937 год и современность // Интелрос. 2007. № 26. http://www.intelros.ru/readroom/index/26/1194-1937_god_i_sovremennost.html (дата обращения 04.03.2023).

169

Баберовски. Красный террор. С. 164.

170

Сцену задержания в «Люксе» и ситуацию допроса реконструирует на примере немецкой актрисы Каролы Неер Анна Хартман: Hartmann A. Deutsche Schriftsteller und Künstler im sowjetischen Exil // Carola Neher – gefeiert auf der Bühne, gestorben im Gulag / Hg. B. Nir-Vered, R. Müller, I. Scherbakowa, O. Reznikova. Berlin, 2016. S. 146–180.

171

Riegel K.‑G. Öffentliche Schuldbekenntnisse im Marxismus-Leninismus. Die Moskauer Schauprozesse (1936–1938) // Selbstthematisierung und Selbstzeugnis: Bekenntnis und Geständnis / Hg. A. Hahn, V. Kapp. Frankfurt a. M., 1987. S. 136–148. S. 143. Впервые критика показательных процессов была высказана уже в 1937 году в отчете комиссии Дьюи (которая занималась прежде всего международной реабилитацией Троцкого): «<…> московские процессы проводились таким образом, что любой непредвзятый человек может убедиться: никаких попыток установить истину предпринято не было». И далее: «Поэтому мы считаем московские процессы сфабрикованными». Этот отчет был опубликован в виде 422-страничной книги под названием «Not Guilty» – «Невиновен».

172

См. об этом: Baberowski J. Denunziation und Terror in der stalinistischen Sowjetunion // Denunziation und Justiz. Historische Dimensionen eines sozialen Phänomens / Hg. F. Ross. Tübingen, 2000. S. 165–198.

173

Мандельштам Н. Я. Воспоминания // Мандельштам Н. Я. Собрание сочинений: В 2 т. Т. 1 / Ред.-сост. С. Василенко, П. Нерлер, Ю. Фрейдин. Екатеринбург, 2014. С. 79–582.

174

В издательстве «Пять континентов» (1965). Издания на немецком языке: Tschukowskaja L. Ein leeres Haus / Übers. von E. Mathay. Zürich, 1967; переиздание: Sofja Petrowna / Übers. von E. Mathay. Zürich, 2003.

175

В 1997 году на петербургском доме, где жили Чуковская и Матвей Бронштейн, появилась мемориальная табличка: «Здесь в 1939–40 была написана „Софья Петровна“ – повесть о большом терроре»; «Матвей Петрович Бронштейн (1906–1938, расстрелян)».

176

Зиновьев был высокопоставленным функционером партийного аппарата, после смерти Ленина – его возможный преемник, затем составивший правящую верхушку вместе с Каменевым и Сталиным. Сталин устранил обоих при помощи обвинения в троцкизме и инициировал показательный процесс – впервые против политических деятелей из собственных рядов. Приговор (ликвидация) был вынесен заранее. См.: Fitzpatrick Sh. Tear off the Masks! Identity and Imposture in Twentieth-Century Russia. Oxford; Princeton, 2005.

177

Шлёгель. Террор и мечта. С. 88. Глава «Как создавали врагов: уголовное дело троцкистско-зиновьевского террористического центра (19–24 августа 1936 г.)».

178

Там же. С. 92.

179

Шлёгель. Террор и мечта. С. 97.

180

Murašov J. Schrift unter Verdacht. Zur inszenierten Mündlichkeit der sowjetischen Schauprozesse in den 30er Jahre // Politische Inszenierung im 20. Jahrhundert. Zur Sinnlichkeit der Macht / Hg. S. R. Arnold, Ch. Fuhrmeister, D. Schiller. Köln, 1998. S. 83–94. Мурашов ссылается на материалы судебного процесса и работу Вышинского «Советская прокуратура и ее задачи».

181

Мурашов проанализировал соответствующие публикации в «Известиях».

182

Ср. развиваемый Мурашовым тезис об «инсценированной устности» процесса: Murašov. Schrift unter Verdacht. S. 83–94.

183

Вышинский А. Судебные речи. М., 2013. С. 400.

184

Здесь вспоминается парадокс «Все критяне лжецы».

185

В мире за пределами зала суда двурушничество стало позицией, на которую обрекались все те, кто «шагал в ногу» вопреки собственным убеждениям. Притворство, как показала Надежда Мандельштам, выступало стратегией самозащиты в условиях неусыпного повседневного контроля со стороны других людей, а общение всех со всеми было проникнуто подозрительностью.

186

Шлёгель. Террор и мечта. С. 99.

187

Солженицын подразумевает процессы над Бухариным, Зиновьевым, Каменевым, Пятаковым, И. Н. Смирновым.

188

Шлёгель. Террор и мечта. С. 100–101.

189

Первая, написанная по-немецки – частично в тюрьме – рукопись под названием Sonnenfinsternis («Солнечное затмение») утрачена; сделанный к тому времени английский перевод сохранился и вышел в Англии под названием Darkness at Noon («Тьма в полдень», 1940). Выполненный самим Кёстлером обратный перевод на немецкий увидел свет в Германии в 1940 году.

190

О литературной продуктивности Бухарина в тюрьме во время следствия и в ожидании смертного приговора см.: Шлёгель. Террор и мечта. С. 647–659.

191

Сравнение со сценой у Пилата отсылает к роману Михаила Булгакова «Мастер и Маргарита».

192

Соответствующие параллели встречаются у Карла Штайнера и в повествовательном цикле Киша.

193

Кривицкого подозревали в выдаче иностранным разведкам известных ему агентов, о чем Кёстлер, по-видимому, не знал.

194

Кривицкий В. Я был агентом Сталина. М., 1996. С. 169.

195

Эдуард Гольдштюкер в мемуарах «Процессы. Опыт жителя Центральной Европы» (Goldstücker E. Prozesse. Erfahrungen eines Mitteleuropäers. München; Hamburg, 1989) рассказывает о практиках ареста, обвинения, ведения допроса, вынесения приговора, жертвой которых он стал после подавления «пражской весны» (в которой сыграл видную роль). Налицо существование общего для всех процессов такого типа подхода со стороны властей, призванного спровоцировать соответствующую реакцию у заключенных.

196

В книге «Незримые письмена» (Koestler A. Die Geheimschrift. Bericht eines Lebens 1932 bis 1940. Wien u. a., 1955) Кёстлер с негодованием комментирует французскую рецепцию своей книги, особенно неприятие ее левыми интеллектуалами, в частности оправдание подобных процессов философом Морисом Мерло-Понти. «Это почти классический пример характерной для закрытой системы „контролируемой шизофрении“, которую демонстрируют самые выдающиеся академические представители французской марксистско-экзистенциальной школы» (S. 237). Мерло-Понти отвечает в сочинении «Гуманизм и террор» (Merleau-Ponty M. Humanismus und Terror. Ein Versuch über den Kommunismus / Übers. von E. Moldenhauer. Frankfurt a. M., 1966), в главе «Дилемма Кёстлера». Его философская интерпретация насилия в марксистском ключе и оправдание этого насилия в случае процесса над Бухариным следуют двум его феноменологически обоснованным ключевым концепциям: двусмысленности и двойственности, – в свете которых позиция, противоположная кёстлеровской, предстает одновременно критической и одобрительной, а процесс над Бухариным – необходимым и вместе с тем предосудительным. Из его аргументации следует, что так называемое отклонение от линии партии, состоящее во внесении альтернативных предложений и критике определенных решений, в критические периоды он считает неоправданным и, соответственно, одобряет наказание отклонившихся. Во всяком случае, так это понял Кёстлер.

197

Riegel. Öffentliche Schuldbekenntnisse im Marxismus-Leninismus. S. 139–141.

198

Немецкий перевод выполнен Региной Кюн. Подробную интерпретацию пьесы см. в: Зассе С. Признание инсценировки // Зассе С. Яд в ухо. Исповедь и признание в русской литературе / Пер. с нем. Б. М. Скуратова, И. М. Чубарова. М., 2012. С. 339–345.

199

Евреинов Н. Н. Шаги Немезиды: Драматическая хроника в 6-ти картинах из партийной жизни в СССР (1936–1938). Париж, 1956. С. 18–19.

200

Полный текст стенографического отчета, изданного «Юристишер ферлаг». – Примеч. Сильвии Зассе, редактора немецкого перевода пьесы.

201

Это письмо к «Кобе» цит. по: Шлёгель. Террор и мечта. С. 650–653.

202

«<…> стою коленопреклоненным перед страной, перед партией, перед всем народом». Так в стенограмме процесса (http://www.hrono.ru/dokum/1938buharin/vec12-5-38.php (дата обращения 20.07.2023)).

203

Шлёгель. Террор и мечта. С. 642.

204

http://www.hrono.ru/dokum/1938buharin/vec12-5-38.php (дата обращения: 20.07.2023).

205

Там же.

206

Это подробно интерпретируется в главке «Фиктивные признания на показательных московских процессах»: Зассе. Яд в ухо. С. 304–311.

207

Приведшие к этому механизмы теперь становятся понятнее, если взглянуть на трамповскую идеологию альтернативных фактов.

208

См.: Kossmann S. Die Stimme des Souveräns und die Schrift des Gesetzes. München, 2012 (III, 2.1: Die Rechtslehre Andrej Vysinskijs; 2.3: Der Kampf mit der Schrift – Rechtswissenschaft als Säuberungsarbeit).

209

Доклад Н. С. Хрущева о культе личности Сталина на XX съезде КПСС / Ред. К. Аймермахер. М., 2002.

210

Здесь и далее речь Н. С. Хрущева о культе личности Сталина на XX съезде КПСС цитируется по вышеуказанному источнику.

211

См. об этом: Putz M. «Auf dem Weg nach vorne. Politikhäftlinge sind wir!» Politische Gefangenschaft, transnationale Netzwerke und Identitätskonstruktion Andersdenkender in der Sowjetunion der 1960er bis 1980er Jahre // (Hi-)Stories of the Gulag / Eds. Fischer von Weikersthal, Thaidigsmann. P. 101–131.

212

О цензуре и деятельности самиздата см.: Eichweide W. Archipel Samizdat // Samizdat: Alternative Kultur in Zentral- und Osteuropa. Die 60er bis 80er Jahre / Hg. W. Eichweide. Bremen, 2000. S. 8–19; Kissel W. S., Thun-Hohenstein F. Trajekte subversiver Texte. Die Zirkulationsströme des russischen Samizdat // Trajekte 2. Newsletter des Zentrums für Literaturforschung. 2000. S. 23–26.

213

См.: Kissel W. S. Die Sowjetunion als Zivilisation: Eine begriffshistorische Studie // Anzeiger für slavische Philologie. 2018. Bd. XLVI. S. 125–156.

214

Эткинд Е. Записки незаговорщика. Лондон, 1977. С. 74.

215

Мне посчастливилось познакомиться с ним в Берлине, где он в 1996–1997 годах был стипендиатом Берлинского института перспективных исследований (Wissenschaftskolleg). Скончался Эткинд в 1999 году в Потсдаме.

216

В заключении он также написал вызвавшие сенсацию работы о Пушкине и Гоголе («Прогулки с Пушкиным» и «В тени Гоголя», нем. пер. соотв. 1977 и 1979). О Синявском и приведенных на процессе аргументах см.: Cehak M. Formen des Autobiographischen bei Andrej Sinjavskij (Abram Terc). München, 2004. В своем исследовании Цехак рассматривает те пункты обвинения, что касаются нарушения эстетических норм. Ср. поэтологически-философскую интерпретацию текста у Тун-Хоэнштейн (глава «„Я“ и его голос в хоре»): Thun-Hohenstein. Gebrochene Linien. S. 225–262.

217

Как отмечает со ссылкой на историка нацизма Николауса Ваксмана Вольфганг Киссель, официально использовался акроним KL, а не KZ: Wachsmann N. KL. Die Geschichte der nationalsozialistischen Konzentrationslager. Bonn, 2016.

218

До ГУЛАГа уже существовали УСЛОН (акроним от «Управление Соловецкого лагеря особого назначения», также СЛОН; 1923–1929), НКВД, ЧК, «зэк» от «заключенный». Лингвист А. М. Селищев возводит прием аббревиатуры к польским революционерам, особенно выходцам из еврейской среды (библейские акронимы), которым он служил сначала для конспирации, а затем для практических целей, например создания кратких названий для новых учреждений. Многие аббревиатуры лексикализировались: комсомол, колхоз, КГБ и т. д. Подобными сокращениями пестрит дневник вохровца Ивана Чистякова: они обозначают разные чины надзирателей и охраны, относясь как к лагерному жаргону, так и к официальному языку администрации.

219

Roginski. Vorwort. S. 8.

220

Итальянское слово arcipelago (от греч. archipelagos – буквально «главное море») означало группу островов и воду между ними. «Архипелаг» в значении «группа островов» – результат позднейшего семантического развития.

221

Наряду с «Ломаными линиями» Тун-Хоэнштейн к этому семантическому полю принадлежит «Разорванная память» Щербаковой.

222

См. главу «Сохранение языка как автобиографическое самоутверждение: Олег Волков» в: Thun-Hohenstein. Gebrochene Linien. S. 139–180.

223

Йерушалми Й. Х. Захор («Помни»): Еврейская история и еврейская память / Пер. с англ. Р. Нудельмана. М., 2004. С. 118.

224

Термин «цивилизационный разлом», используемый и в исследовании Тун-Хоэнштейн, был предложен в книге: Zivilisationsbruch: Denken nach Auschwitz / Hg. D. Diner, S. Benhabib. Frankfurt a. M., 1988. См.: Kissel W. S. Lachmann, Renate (2019): Lager und Literatur: Zeugnisse des GULAG (Rezension) // Wiener Slawistischer Almanach. 2022. № 89. S. 385–416.

225

Тун-Хоэнштейн ссылается (Gebrochene Linien. S. 105–106) на этимологию Макса Фасмера (этимолога русского языка): «изумиться» значит «лишиться разума» (диал.), «изумление» в XVII–XVIII вв. означало «обморок».

226

Таков один из вариантов остранения, о котором пишет Виктор Шкловский. Если обе женщины сообщают о чувстве отстраненного удивления, Имре Кертес в романе «Без судьбы» показывает странность Освенцима при помощи приема, вытесняющего ее другой странностью: использованием наивной точки зрения любопытного ребенка.

227

Слово «сломить» также возникает в процессе над Бухариным и используется Данило Кишем в «Гробнице для Бориса Давидовича» (Grobnica za Borisa Davidoviča, 1976).

228

Росси также приводит слова «доходиловка» и «фитиль» (Росси. Справочник по ГУЛагу. С. 105; 433).

229

Штайнер пишет: «В лагерях были бригады, называемые „индусами“, состоявшие из людей слабых и истощенных. От непосильной работы и голода люди в них стали походить на тощие скелеты» (ШК 117).

230

Агамбен Дж. Homo sacer. Что остается после Освенцима: архив и свидетель / Пер. с ит. М., 2012. С. 67; 54.

231

Аргументацию см. в: Kissel W. S. Überlebenswissen in Varlam Šalamovs Erzählungen aus Kolyma. Zur Epistemologie der Vita minima // Poetica. 2009. № 41. S. 169–187.

232

Согласно словарному определению, «крайне ослабленный, близкий к смерти человек или животное». См. также: Росси. Справочник по ГУЛагу. С. 105.

233

По-видимому, в Освенциме обозначение «мусульманин» ввели надзиратели, а не заключенные. В записках (1945) узника Освенцима Витольда Пилецкого о «мусульманине» сказано: «Весной 1941 года среди обитателей лагеря распространилось слово „мусульманин“. Так немецкие надзиратели называли заключенного, который был до того истощен и от всего отрешен, что едва мог ходить; слово это прижилось. В одной лагерной песне поется: „Мусульмане <…> дрожат на ветру <…>“ Быть мусульманином означало находиться на грани между жизнью и <…> крематорием» (Pilecki W. Freiwillig nach Auschwitz. Die geheimen Aufzeichnungen des Häftlings Witold Pilecki / Übers. von D. Mallett. Zürich, 2013. S. 110). Герман Лангбейн рассказывает: «Людей конченных в Аушвице называли „мусульманами“. Впоследствии выражение стали использовать и в других лагерях. До попадания в Аушвиц, еще в Дахау, я его не слышал. Там погибающих называли „кретинами“ (Kretiner) на баварский лад» (Langbein H. Menschen in Auschwitz. Frankfurt a. M. u. a., 1980. S. 113).

234

Ryn Zdz., Klodziński S. Die Auschwitz-Hefte. Bd. 1 (Texte der polnischen Zeitschrift «Przegląd Lekarski») / Hg. vom Hamburger Institut für Sozialforschung. Hamburg, 1987.

235

Buber-Neumann M. Milena. Kafkas Freundin. München, 1977.

236

Боровский Т. Каменный мир // Боровский Т. Прощание с Марией / Пер. с польск. К. Старосельской, О. Смирновой и др. М., 1989. С. 332–388.

237

Синявский А. Иван-дурак. Очерк русской народной веры. Париж, 1991. В главке «Вместо заключения» он рассказывает о солагерниках-сектантах, которые вопреки любым препятствиям поддерживали свою веру при помощи молитв и чтения наизусть известных им библейских текстов.

238

Однако Тодоров учитывает и феномен расщепленности, шизоидную мораль, особенно заметную на примере ответственных за концлагеря, когда эстетически одаренные, пишущие стихи, ценящие красоту, заботливые отцы и мужья рассматривают свои объективные преступления как субъективное исполнение долга и нередко переживают это как внутренний раскол.

239

Эткинд. Кривое горе. С. 67–68. Андрей Битов, обсуждающий один такой случай в «Пушкинском доме», утверждает, что основывался на реальных судьбах.

240

Понятие revenant играет определяющую роль во французских текстах о холокосте; Шарлотта Дельбо также использует слово «призрак», spectre. Она пишет: «Aucun de nous aurait du revenir» («Никто из нас не должен был вернуться»; Дельбо Ш. Никто из нас не вернется (сокр.) / Пер. с фр. Л. Новиковой // Тильон Ж., Морель М., Дельбо Ш. Голоса. Воспоминания узниц гитлеровских лагерей. М., 1994. С. 123–148. С. 148). См. об этом: Segler-Meßner S. Une connaissance inutile – Zum Paradox literarischer Zeugenschaft // Segler-Meßner S., Neuhofer M., Kuon P. (Hg.) Vom Zeugnis zur Fiktion. Repräsentation von Lagerwirklichkeit und Shoah in der französischen Literatur nach 1945. Frankfurt a. M.; Berlin, 2006. S. 35.

241

Опричниной называется учрежденный Иваном IV альтернативный режим с собственной структурой, который переворачивал существующий порядок и обладал неограниченным правом на любое насилие.

242

См.: Бахтин М. Творчество Франсуа Рабле и народная культура средневековья и Ренессанса. М., 1990.

243

Об этой традиции см. гл. II («Формы пространства. Смеховые сообщества, царства лжи») книги: Шахадат Ш. Искусство жизни. Жизнь как предмет эстетического отношения в русской культуре XVI–XX веков / Пер. с нем. А. И. Жеребина. М., 2017. С. 121–243.

244

Сподвижники Бахтина сделали карьеру в Ленинграде или Москве; некоторые из них пали жертвами чисток. В 1938 году был расстрелян Павел Медведев, автор «Формального метода в литературоведении». Принадлежавший, как и Медведев, к бахтинскому кружку Валентин Волошинов, автор труда «Марксизм и философия языка. Основные проблемы социологического метода в науке о языке», скончался в туберкулезном санатории в 1936 году.

245

Ryklin M. Ekstasis des Terrors // Lettre international. 1992. № 19. S. 35–40.

246

См. противоположную концепцию Бориса Гройса: Groys B. Grausamer Karneval. Michail Bachtins «ästhetische Rechtfertigung» des Stalinismus» // FAZ. 21. Juni 1989.

247

Дмитрий Лихачев и Михаил Бахтин считаются самыми известными из русских литературоведов и культурологов. См. также: Эткинд. Кривое горе. С. 91–94. Рецепция работ Бахтина, за рубежом начавшаяся в 1960‑е годы, продолжается по сей день.

248

Киселев-Громов Н. Лагери смерти в СССР. Шанхай, 1936. С. 84.

249

Имеется в виду литература ОБЭРИУ – объединения поэтов-авангардистов. О поэтике этой группы см.: Hansen-Löve. Über das Vorgestern ins Übermorgen. S. 395–403.

250

Достоевский Ф. М. Записки из Мертвого дома // Достоевский Ф. М. Полное собрание сочинений: В 30 т. Т. 4. Л., 1972. С. 9.

251

Острог – название тюрьмы-крепости. В «Архипелаге ГУЛАГ» Солженицын делает его предметом ассоциативной игры с созвучными словами «острота» и «осторожность».

252

О (новых) формах жизни в Сибири, возникших в результате ссылки декабристов и последовавших за ними жен, см.: Beer D. House of the Dead. Siberian Exile under the Tsars. New York, 2017.

253

Чехов А. П. Остров Сахалин // Чехов А. П. Полное собрание сочинений и писем: В 30 т. Т. 14. М., 1987. С. 39–372.

254

По структуре и замыслу этот текст сопоставим со статьей Льва Толстого «О голоде» (Толстой Л. Н. Полное собрание сочинений: В 90 т. Т. 29. Произведения 1891–1894. М., 1954. С. 86–116). Толстой тоже предпринимал такого рода инспекции (в данном случае посетил области в Тульской губернии, пострадавшие от неурожая).

255

Робинсон А. Н. Жизнеописания Аввакума и Епифания: Исследование и тексты. М., 1963.

256

GULAG / Hg. Knigge, Scherbakowa. S. 30.

257

См. статью Франциски Тун-Хоэнштейн, где Шаламов, Солженицын и Семпрун представлены как писатели, следующие той или иной стратегии выживания: Thun-Hohenstein F. Bleistift und Schreibmaschine. Schreibszenen in der russischen Lagerliteratur // Schreibkugel ist ein Ding gleich mir: von Eisen / Hg. D. Giuriato, M. Stingelin, S. Zanetti. München, 2005. S. 279–299.

258

См. главу 14 книги: Эпплбаум Э. ГУЛАГ / Пер. с англ. Л. Мотылева. М., 2017. С. 297–298.

259

В случае Олега Волкова, как показывает в своем анализе Франциска Тун-Хоэнштейн, актуален более старый, консервативный вариант русского языка, еще не затронутый языком революционным и успешно оберегаемый Волковым в автобиографии. Тун-Хоэнштейн цитирует одно высказывание Битова, в котором подчеркивается это незапятнанное достоинство утраченного литературного языка у Волкова: Thun-Hohenstein. Gebrochene Linien. S. 139–180.

260

Koppenfels von M. Dante in- und auswendig. Primo Levis Gedächtnisfuge // Poetica. 2000. № 32. S. 203–225.

261

Подробнее об уголовниках в ГУЛАГе см.: Эпплбаум. ГУЛАГ. С. 292–316; Petzer T. Der Olymp der Diebe. Spurensicherung bei Varlam Šalamov und Danilo Kiš // Das Lager schreiben. S. 205–219.

262

О «перековке» см.: Hartmann A. Concepts of the Criminal in the Discourse of «Perekowka» // Born to be Criminal. The Discourse of Criminality and the Practice of Punishment in Late Imperial Russia and Early Soviet Union / Eds. R. Nicolosi, A. Hartmann. Bielefeld, 2017. P. 167–195.

263

Ryklin M. Lager und Krieg. Die Geschichte der Besiegten nach Warlam Schalamow // Schalamow W. Künstler der Schaufel. Erzählungen aus Kolyma. Bd. 3 / Hg. F. Thun-Hohenstein. Berlin, 2010. S. 542.

264

О строительстве Беломорканала и его освещении пропагандой см.: Klein. Belomorkanal: Literatur und Propaganda in der Stalinzeit.

265

Иначе оценивает эту книгу Анна Хартман: Hartmann A. Erschöpft und usurpiert. Plädoyer für ein erweitertes Konzept von GULAG-Literatur // (Hi-)Stories of the Gulag / Eds. Fischer von Weikersthal, Thaidigsmann. P. 159–174. P. 169–170. Хартман стремится дать тексту дифференцированную оценку, избегая повторения определенных суждений без дополнительной проверки.

266

Шлёгель, впрочем, указывает на огромную пользу, принесенную Беломорско-Балтийским каналом блокадному Ленинграду. Его статья (Schlögel K. St. Petersburg – Die Stadt am Weißmeer-Ostsee-Kanal // Berliner Osteuropa Info. 2004. № 20. S. 5–13) ясно показывает: обеспеченное этим каналом водоснабжение внесло свой вклад в выживание города.

267

Зона Фимы Жиганца: Личный сайт Александра Сидорова.

268

О «фене» см.: Смирнов В. П. Большой полутолковый словарь одесского языка. Б. м., 2002.

269

В 1933 году по решению Михаила Калинина и Авеля Енукидзе за отличную работу и исправление были освобождены тысячи уголовников. С них сняли судимость и восстановили их в правах.

270

Подробный стилистический и литературно-исторический анализ «Аристократов» см. в: Klein. Belomorkanal. Literatur und Propaganda in der Stalinzeit. Мальсагов в своем соловецком отчете с горькой иронией именует уголовников лагерной «аристократи[ей]». См.: Мальсагов С. А. Адские острова. Советская тюрьма на Дальнем Севере / Пер. с англ. Ш. Яндиева. Нальчик, 1996.

271

Гуров А. Профессиональная преступность. Прошлое и современность. М., 1990. Гуров изображает подчиняющуюся собственным законам криминальную субкультуру, где элитарное положение занимает «вор в законе». «Вор в законе» – высшая ступень уголовной кастовой системы, возникшей в 1930‑е годы, но корнями уходящей в культуру царских тюрем. Соблюдение кодекса чести, высокий уровень секретности и конспирации, непризнание государственных законов, отказ от сотрудничества с органами – вот некоторые черты этой системы. Те, кто в годы Второй мировой войны ушел в Красную армию, по возвращении в лагерь стали жертвами расправы, которую называют «сучьей войной».

272

В наиболее заметном из переводов этой пьесы на немецкий язык, выполненном Хайнером Мюллером, теряется идеологический пафос прощальной речи политрука, примиряющей уголовников, контрреволюционеров и чекистов: «Да, товарищи, наши судьбы переплелись, и в этом сплетении тысяч жизней много трогательного, высокого, истинно человеческого. Почему будет славен Беломорский канал? Здесь с невиданной смелостью, с большевистской суровостью, со сталинской широтой действуют силы приобщения к социалистическому труду таких людей, как Дорохов или Садовский [соответственно уголовник и инженер. – Р. Л.]. Отщепенцы, отверженные, потерявшие себя и даже прямые враги – сегодня они признанные люди на своей родине. Никто, может быть, не поймет этого с таким волнением, как мы, прошедшие славный путь Беломорстроя. Всем, с кем я дрался, кого я брал в работу, как мог, с кем побеждал и соединен глубокой дружбой, – привет и крепкое рукопожатие. Все! (Занавес)». О Хайнере Мюллере как переводчике русской литературы см.: Grübel R. Der Himmel voller Maden. Die Demontage des Erhabenen in der Rezeption russischer Literatur bei Heiner Müller // Grübel R. Literaturaxiologie. Zur Theorie und Geschichte des ästhetischen Wertes in slavischen Literaturen. Wiesbaden, 2001. S. 706–720. S. 706–708.

273

Шаламов В. Очерки преступного мира // Ш II 7–102.

274

Ф. М. Достоевский – М. М. Достоевскому. 30 января – 22 февраля 1854. Омск // Достоевский Ф. М. Полное собрание сочинений: В 30 т. Т. 28. Кн. 1. Письма 1832–1859. Л., 1985. С. 169–170.

275

Shearer D. Recidivism, Social Atavism, and State Security in Early Soviet Policing // Born to be Criminal / Eds. Nicolosi, Hartmann. P. 119–147.

276

Подтвержденных случаев расстрела несовершеннолетних всего два (несовершеннолетние маньяки) и пять под вопросом. — Примеч. ред.

277

См.: Junge M., Binner R. Vom «sozial nahen» zum sozial feindlichen Element // Junge M., Binner R., Bonwetsch B. Stalinismus in der sowjetischen Provinz 1937–38. Berlin, 2010. S. 161–216. Оба историка называют лагерных уголовников «забытыми жертвами». Деклассированными, поясняют они, помимо преступников считались проститутки, хулиганы, пьяницы. Авторы также отмечают, что строгость карательных мер варьировалась: первое место на шкале наказаний занимали кулаки, далее шли (подразделенные на три категории) уголовники, затем политические. О пересмотре «стереотипа» см. также более новую статью Марка Юнге: Junge M. Cesare Lombroso and the Social Engineering of Soviet Society // Born to be Criminal / Eds. Nicolosi, Hartmann. P. 149–166.

278

О привилегированном властном статусе уголовников см.: Putz M. Die Herren des Lagers. Berufsverbrecher im Gulag // Das Lager schreiben. S. 341–352.

279

Цит. по: Эпплбаум. ГУЛАГ. С. 295.

280

Цит. по: Эпплбаум. ГУЛАГ. С. 293.

281

Они используются в энциклопедических статьях на тему «Уголовники в лагере». См.: Тюремные касты в странах бывшего СССР. В социологических исследованиях советского, до- и постсоветского времени «порядок», заведенный уголовниками в лагерях и тюрьмах, именуется «кастами» или «мастями». См.: Александров Ю. К. Табель о рангах в преступном обществе (деление на масти): Очерки криминальной субкультуры. Краткий словарь уголовного жаргона. М., 2002. Правда, кастовость здесь следует понимать метафорически, поскольку криминальные ранги не наследуются, однако ранжирование от «блатных» – высшего из существующих рангов – до «неприкасаемых» (со множеством промежуточных ступеней) делает сравнение с индийской кастовой системой вполне оправданным.

282

Лихачев Д. Черты первобытного примитивизма воровской речи // Язык и мышление. Т. 3–4. М.; Л., 1935. С. 47–100.

283

Марризм – созданное Николаем Марром (1865–1934) учение о языке, господствовавшее в советском языкознании вплоть до 1950‑х годов. Язык рассматривался как явление надстройки, важную роль играли гипотеза языковых групп (яфетизм) и тезисы о происхождении языка. Сталин отверг эту теорию в работе «Марксизм и вопросы языкознания» (1950), что не осталось без последствий для ее приверженцев.

284

Лихачев Д. Картежные игры уголовников: Из работ криминологического кабинета // Соловецкие острова. 1930. № 1. C. 32–35.

285

В других местах преступники также называют себя «бродяги», «босяки», «путёвые», что придает их криминальным профессиям другую окраску.

286

В конце своей статьи Лихачев перечисляет ключевые понятия уголовного жаргона, относящиеся к карточной игре.

287

Мандельштам. Воспоминания. С. 486.

288

В книге «Вишера. Антироман» Шаламов рисует более мягкий портрет уголовников, подчеркивая творческий аспект самостоятельного сочинения и устного исполнения таких текстов.

289

Цит. по: Эпплбаум. ГУЛАГ. С. 293.

290

О Марголине и уголовниках см.: Toker. Return. P. 80–96.

291

См.: Nicolosi R. Narratives of Inborn Criminality and Atavism in Late Imperial Russia (1880–1900) // Born to be Criminal / Eds. Nicolosi, Hartmann. P. 85–116.

292

На рецепцию романа повлияли, в частности, рецензии Николая Добролюбова (также предложившего термин «обломовщина») и Петра Кропоткина.

293

Ленин В. И. О международном и внутреннем положении Советской республики // Ленин В. И. Сочинения. Т. 33. М., 1950. С. 197.

294

О понятии «жизнестроения» см.: Günther H. Proletarische und avantgardistische Kunst. Die Organisationsästhetik Bogdanovs und die LEF-Konzeption der »lebenbauenden« Kunst // Ästhetik und Kommunikation. 1973. № 12. S. 62–75. Ленин, правда, отвергал эту концепцию по идеологическим причинам, однако этот позитивный аспект ориентированного на производство планирования присутствует и в его общественной теории.

295

Маркс К. Заметки по поводу книги Джемса Милля / Пер. с нем. // Вопросы философии. 1966. № 2. С. 113–127. О более современном обсуждении понятия труда у Маркса см.: Ашкеров А. Ю. Философия труда // Социологическое обозрение. 2003. № 3/2. С. 50–70.

296

Маркс. Заметки. С. 127. С анархическим пылом отказ от работы отстаивается в другом тексте, который появляется спустя двадцать лет после романа Гончарова. Это трактат Поля Лафарга 1880 года «Право на лень» (Лафарг П. Право на лень // Лафарг П. Право на лень. Религия капитала / Пер. с фр. М., 2012. С. 3–29), посвященный одной упускаемой фанатиками труда импликации социалистической утопии – полному избавлению от трудовой повинности. См.: Helmstetter R. Austreibung der Faulheit. Regulierung des Müßiggangs. Arbeit und Freizeit seit der Industrialisierung // Anthropologie der Arbeit / Hg. U. Bröckling, E. Horn. Tübingen, 2002. S. 259–278.

297

Цит. по: http://az.lib.ru/k/kirillow_w_t/text_1922_messiya.shtml (дата обращения: 29.03.2023).

298

Гастев А. Поэзия рабочего удара. Пг., 1918. С. 7. В 1920 году Гастев с согласия Ленина основал Центральный институт труда (ЦИТ).

299

О взаимосвязи орудий труда и поэтического слова см.: Strätling S. Word-Work. Poetics of the Tool and the Language Laboratories of the Russian Avantgarde (Aleksei Gastev) / Eds. J. Holland, S. Strätling // Aesthetics of the Tool. Special Issue of Configurations. A Journal of Literature, Science, and Technology. 2010. № 18/3. P. 30–325.

300

Поэтическое прославление труда не спасло Кириллова и Гастева от расстрела за контрреволюционную деятельность соответственно в 1937 и 1939 годах.

301

Владимир Сорокин, о котором пойдет речь в гл. 23, в своем квазиромане «Норма» довел эту концепцию до абсурда. («Норма» и «роман» – анаграммы.)

302

См.: Мальсагов. Адские острова. С. 68.

303

Там же. С. 42.

304

Там же. С. 55. Четвертой группой выступают в его изложении чекисты.

305

Эпплбаум тоже цитирует этот рассказ: ГУЛАГ. С. 59.

306

Росси (Справочник) проводит соответствующее сравнение между условиями на каторге и в ГУЛАГе.

307

До 1850 года полезные ископаемые добывались в Нерчинском горном округе, затем – в долине (пади) реки Кары. Подробнее о каторжной системе см.: Ackeret M. In der Welt der Katorga. Die Zwangsarbeitsstrafe für politische Delinquenten im ausgehenden Zarenreich (Ostsibirien und Sachalin). Osteuropa-Institut München. 2007. Mitteilung № 56.

308

Слово «каторжане» означает политических заключенных, в основном дворян, «каторжники» – уголовников. Ножные кандалы и цепи применялись к обеим категориям, равно как и арестантская одежда и обривание головы. Особым видом наказания на сибирской каторге наряду с поркой и избиением батогами было приковывание на несколько дней к рабочей тачке (существуют соответствующие фотографии). См. часть 5 книги Солженицына под названием «Каторга» (СА III 7–296).

309

Лагеря на Колыме (Магаданская область, часть Якутии, Чукотка) внушали наибольший страх ввиду чрезвычайной суровости условий заключения и расположения на крайнем северо-востоке малонаселенной области России. Промышленный трест «Дальстрой», основанный в 1930‑е годы для разработки россыпных месторождений золота в бассейнах Индигирки и Колымы, зависел от использования труда заключенных Северо-Восточного исправительно-трудового лагеря (Севвостлага). В административных, хозяйственных и финансовых вопросах лагерь подчинялся директору «Дальстроя», который, как уполномоченный представитель партии, исполнительной власти и органов госбезопасности, был главным лицом на Колыме. Стиль сменявших друг друга директоров имел решающее влияние на лагерный режим: трудовую норму, продолжительность рабочего дня (иногда достигавшую 16 часов), повышение производительности, питание. Я опираюсь на: Panikarov I. Kolyma. Daten und Fakten // Das Lager schreiben. S. 267–285. Паникаров, ссылаясь на статистику, приводит следующую численность заключенных: на 1941 год – 176 685 человек (распределенных между восемью лагерями), общее число с 1930‑х по 1950‑е годы – около 870 000.

310

См. главу «Трудовой порядок и организация труда на рабочих местах лагпункта» в: Stettner. Archipel GULag. S. 285–292; см. также главу 11 («Труд в лагерях») в: Эпплбаум. ГУЛАГ. С. 234–256.

311

Норильский лагерный комплекс, состоявший из исправительно-трудового и особого лагерей, был одним из крупнейших в системе ГУЛАГа. К началу 1950‑х годов число заключенных выросло с 1250 (1935–1936) до 90 000. Эту промышленную площадку построили для разработки месторождений цветных металлов, особенно никеля, в малоосвоенной местности на северо-востоке Сибири, где решающее значение для рабочих процессов имели климатические условия (низкие температуры, снежные бури, двухмесячная полярная ночь). См.: Ertz S. Zwangsarbeit in Noril’sk // Das Lager schreiben. S. 289–360.

312

Ср. созданные Данцигом Балдаевым жуткие изображения изуродованных женских тел: Baldajew D. Gulag-Zeichnungen. Frankfurt a. M., 1993.

313

Эпплбаум. ГУЛАГ. С 354–355.

314

См. также: Thun-Hohenstein F. Varlam Šalamovs Arbeit an einer Poetik der Operativität. Teil I // Wiener Slawistischer Almanach. 2012. № 69. S. 15–29; Frank S. Varlam Šalamovs Arbeit an einer Poetik der Operativität, Teil II // Ibid. S. 31–50.

315

В своей интерпретации хозяйственно-трудовых понятий Франк ссылается на написанное Гастевым руководство «Трудовые установки» (Ibid. S. 35).

316

Список видов деятельности приводит в книге «ГУЛАГ» Эпплбаум, похожий перечень см. в: Stettner. Archipel GULag.

317

Ср. рецензию Вольфганга Леонгарда: Leonhard W. 7000 Tage in Sibirien. Gefangene schafften die Grundlage der sowjetischen Wirtschaft // Die Zeit. 17. September 1976, где экономический анализ Штайнера назван «необычным выводом». О ГУЛАГе как экономической системе см.: Werth N. Der Gulag im Prisma der Archive. Zugänge, Erkenntnisse, Ergebnisse // Das Lager schreiben. S. 9–30, особ. 22–23. О ГУЛАГе как экономической силе см.: Stettner. Archipel GULag.

318

Виртуальный музей ГУЛАГа предлагает изображения некоторых сохранившихся работ.

319

Попов В. Г. Дмитрий Лихачев. М., 2013. С. 28.

320

См.: Эпплбаум. ГУЛАГ. С. 257.

321

Это также видно из рассказов немецких военнопленных, занимавшихся в ГУЛАГе принудительным трудом: примечательна точность сообщаемого. Впечатляющим примером может послужить: Thiele. 1945. Nach dem Untergang, особ. S. 43–100.

322

Как отмечается в другом месте, ситуация с питьевой водой во время этапирования в лагеря была катастрофической. Мы читаем о том, что кормили заключенных бросаемой в вагоны соленой рыбой, к которой не давали воды.

323

Изначально – жидкий холодный суп из овощей и зелени. Согласно «Этимологическому словарю русского языка» Макса Фасмера, слово «баланда» родственно слову «лебеда», означающему растение с белым ядрышком (корень «лебед-» родствен albus, «белый»), по-литовски лебеду называли «баландой». Зелень лебеды также добавляли в салаты. Из статьи Толстого «О голоде» можно узнать, что в голодающих областях ели хлеб из лебеды, т. е. из лебедовой муки. Толстой описывает его как «черный, чернильной черноты, тяжелый и горький», отмечая его вредность для здоровья: «Если наесться натощак одного хлеба, то вырвет. От кваса же, сделанного на муке с лебедой, люди шалеют» (Толстой. О голоде. С. 89; 91). Таков извилистый этимологический путь, создающий связь между баландой, хлебом и безумием.

324

Росси. Справочник. С. 21.

325

Слово «паек» (суточный рацион) встречается уже у Чехова в «Острове Сахалин».

326

Kissel W. S. Pluto nicht Orpheus: Der Tod des Dichters in Varlam Šalamovs Erzählungen aus Kolyma // Wiener Slawistischer Almanach. 2007. № 60. S. 397–419. Обращение к строкам мандельштамовского стихотворения «Шерри-бренди» делает эту работу самой, на мой взгляд, впечатляющей интерпретацией шаламовского рассказа. Мариса Сигуан рассматривает его как «надгробную речь» в память о Мандельштаме (Siguan M. Schreiben an den Grenzen der Sprache. Studien zu Améry, Kertész, Semprún, Schalamow, Herta Müller und Aub. Berlin; Boston, 2014. S. 228).

327

Иудушка Головлев – персонаж романа Михаила Салтыкова-Щедрина «Господа Головлевы» (1875–1880), воплощение алчности.

328

Главный литературный текст о блокаде – «Записки блокадного человека» Лидии Гинзбург.

329

См.: Lachmann P. Dwie opozycje Wojdowskiego // Opcje. 2016. S. 22–27.

330

Wojdowski B. Brot für die Toten / Übers. von H. Bereska. Berlin, 1971. S. 258–259. То, что Войдовский вложил в уста врача, поэтесса Халина Нелькен, выжившая после восьми концлагерей (в числе которых Плашов, Освенцим и Равенсбрюк), выразила в стихотворении «Знаешь ли ты, что такое ГОЛОД?» («Czy ty wiesz co to jest GŁÓD?»). См.: Nelken H. Pamiętnik z getta w Krakowie. Toronto, 1987. S. 37–38.

331

В монографии «Гетеротопии как пространства эстетического опыта» (Warning R. Heterotopien als Räume ästhetischer Erfahrung. München, 2009) Райнер Варнинг развивает предложенное Мишелем Фуко понятие гетеротопии, тем самым открывая возможности его «применения». См.: Фуко М. Другие пространства // Фуко М. Интеллектуалы и власть: Избранные политические статьи, выступления и интервью / Пер. с франц. Б. М. Скуратова под общей ред. В. П. Большакова. М., 2006. Ч. 3. С. 191–204.

332

Цит. по: Warning. Heterotopien. S. 13.

333

Ibid.

334

Ibid.

335

Warning. Heterotopien. S. 13.

336

О семантике сновидений в текстах об Освенциме см.: Marszałek M. Traum / Albtraum, Phantasma und Zeugnis in der posttestemonialen Literatur // Wiener Slawistischer Almanach. 2012. № 69. S. 51–64.

337

Фуко. Другие пространства. С. 204.

338

Некоторым, возможно, знакомо было написанное в 1933 году эссе Осипа Мандельштама «Разговор о Данте» с эпиграфом «Così gridai colla faccia levata…» (Inf. XVI, 76), равно как и его опирающаяся на литературу, прямо-таки насыщенная литературой концепция культуры.

339

В книге Виталия Шенталинского «Рабы свободы» реконструируются этапы доноса, ареста, высылки, приговора к лагерям на Колыме вплоть до голодной смерти Мандельштама во Владивостоке: Шенталинский. Рабы свободы. С. 291–342.

340

О ситуации письма см.: Thun-Hohenstein. Bleistift und Schreibmaschine.

341

Эта сцена реконструируется и интерпретируется в: Thun-Hohenstein. Gebrochene Linien. S. 116–127.

342

В данном случае воспроизведение по памяти требовало точной передачи специфической строфики и рифмовки – так называемой онегинской строфы. Пушкин строит ее из четырнадцати строк четырехстопного ямба, строго соблюдая следующую последовательность рифмовки: перекрестная рифма, парная, опоясывающая, парная. Две последние строки каждой строфы определяются эпиграмматической структурой пуанты, все строки связаны сложными анжамбеманами. См.: Greber E. Textile Texte. Poetologische Metaphorik und Literaturtheorie. Köln; Weimar; Wien, 2002. S. 554–702.

343

См.: Dunker A. Primo Levis »Der Gesang des Ulyss« // Dante-Jahrbuch. 1996. № 71. H. 1. S. 77–98.

344

О Шаламове, Солженицыне и Семпруне как писателях, придерживающихся той или иной стратегии выживания, см.: Thun-Hohenstein. Überleben und Schreiben.

345

Актировать – термин лагерной администрации, приводимый в «Справочнике» Росси («актированн/ый, -ая, -ое»). «Актировка» означает постановление специальной комиссии, согласно которому какой-либо предмет, животное, человек признаются непригодными к использованию. Предметы и животные уничтожаются. Заключенный остается в лагере как «актированный».

346

Об этом комплексе см. «Санчасть: больницы и врачи» в: Эпплбаум. ГУЛАГ. С. 375–385.

347

Herling-Grudziński G. Mój Bildungsroman. Rozmowa o «Innym świecie». Предисловие к польскому изданию (Краков, 2000).

348

Там же. С. 6.

349

См. об этом послесловие Тун-Хоэнштейн к: Schalamow W. Die Auferweckung der Lärche. Erzählungen aus Kolyma. Werke in Einzelbänden / Übers. von G. Leupold, hg. von F. Thun-Hohenstein. Berlin, 2007–2013. Bd. 4. S. 571–591.

350

См. главу 17 книги: Эпплбаум. ГУЛАГ. С. 352–394.

351

Steinberg P. Chronik aus einer dunklen Welt / Übers. von M. Kahn. München, 1998. S. 133.

352

Не имея соответствующего образования, он из (случайно взятой с собой) книги по химии почерпнул знания, позволившие ему выдать себя за химика.

353

Steinberg. Chronik aus einer dunklen Welt. S. 135.

354

См. опять-таки: Hansen-Löve. Über das Vorgestern ins Übermorgen.

355

Как показывает своим тревожащим читателя отказом от пафоса Имре Кертес в романе «Без судьбы» (М., 2022), описывать лагерный опыт можно и без оглядки на традиционные литературные схемы. Из его текста следует, что в этом отказе и состоит aptum таких произведений.

356

Теорию аффектов в том виде, в каком она с древности проявляется в разных жанрах, можно рассматривать как комментарий к созданию и восприятию текстов о событиях «сенсационных», ужасающих. Осведомленность авторов, пользующихся той или иной аффективной стилистикой, об этом учении предполагать не обязательно.

357

О различии и близости этих понятий см.: Ethos und Pathos. Mediale Wirkungsästhetik im 20. Jahrhundert in Ost und West / Hg. R. Nicolosi, T. Zimmermann. Köln, 2017, особенно вступление составителей, S. 1–31.

358

Семантику этих терминов объясняет Манфред Фурман: Fuhrmann M. Dichtungstheorie der Antike. Aristoteles. Horaz. «Longin». Darmstadt, 1973.

359

В романтических текстах описание неслыханных злодеяний и невероятных событий тоже сочетается с точностью деталей.

360

См.: Lausberg H. Handbuch der literarischen Rhetorik. 3 Bde. München, 1973. § 810. Манфред Фурман перевел enargeia как Vergegenwärtigung (наглядное представление, визуализация), см.: Fuhrmann. Dichtungstheorie der Antike.

361

Третьяков С. Биография вещи // Литература факта / Ред. Н. Чужак. М., 1929. С. 66–78.

362

Шкловский В. Литература вне «сюжета» // Шкловский В. Теория прозы. М., 1925. С. 162–178.

363

Вопросом документальности также определяются споры о реализме в журнале «Линкскурве» (1929–1932) и обсуждение позиции Георга (Дьёрдя) Лукача (Лукач Г. Рассказ или описание / Пер. с нем. Н. Волькенау // Литературный критик. 1936. № 8).

364

Достоевский. Записки из Мертвого дома. С. 220.

365

Jurgenson L. L’expérience concentrationnaire est-elle indicible? / Préface de J. Catteau. Paris, 2003. Эта тема играет важную роль во французских исследованиях лагерной литературы. См.: Rinn M. Les récits du génocide. Sémiotique de l’indicible. Lausanne; Paris, 1998; Pipet L. La notion d’indicible dans la littérature des camps de la mort. Paris, 2000.

366

Корни этого топоса уходят в Античность. Эрнст Роберт Курциус описывает его как «акцент на невозможности справиться с материалом»: Курциус Э. Р. Европейская литература и латинское Средневековье / Пер. с нем. Д. С. Колчигина. М., 2020. С. 268.

367

Агамбен. Homo sacer. С. 32. Это требование подчеркивает в своей книге, которую открывает в дальнейшем служащая лейтмотивом цитата из «Реквиема» Анны Ахматовой, Каролин Эмке: Emcke C. Weil es sagbar ist. Über Zeugenschaft und Gerechtigkeit. Frankfurt a. M., 2016.

368

Нил Сорский, преподобный. Устав о скитской жизни (новый русский перевод). Екатеринбург, 2002. С. 28.

369

Derrida J. How to avoid speaking // Languages of the Unsayable / Eds. S. Budick, W. Iser. New York, 1989. P. 24.

370

В немецком переводе – «Welt ohne Erbarmen» («Мир без жалости», «Беспощадный мир»).

371

Rousset D. L’univers concentrationnaire (1945/46). Paris, 1989. «L’univers c’est un univers a part, totalement clos, étrange royaume d’une fatalité singuliere. L’univers concentrationnaire se réferme sur lui-meme. Il continue maintenant a vivre dans le monde comme un aster mort chargé de cadavres» (цит. по: Jurgenson. L’expérience concentrationnaire. P. 167; Pipet. La notion d’indicible dans la littérature des camps de la mort. P. 75).

372

Steinberg. Chronik aus einer dunklen Welt. S. 68.

373

См.: Leociak J. Text in the Face of Destruction. Accounts from the Warsaw Ghetto Reconsidered / Trans. by E. Harris. Warsaw, 2004.

374

Солженицын А. И. Раковый корпус. М., 1990. С. 67. На несоизмеримость опыта и повествования сетует Робер Антельм: Antelme R. L’espèce humaine. Paris, 1957. P. 9: «Эта диспропорция между нашим опытом и возможным рассказом о нем подтвердилась лишь впоследствии. Таким образом, перед нами одна из тех реальностей, которые заставляют констатировать, что они превосходят воображение».

375

О частотности и семантике метафоры ада в контексте освенцимских процессов пишет Мартин Вальзер, считающий ее направленной на снятие вины: Walser M. Unser Auschwitz // Kursbuch. 1965. S. 189–200. С текстами о ГУЛАГе дело обстоит иначе. (Метафора ада стала «обыденной» для описаний боев, мест разрушений и катастроф: «ад под Верденом», «ад в Алеппо».)

376

Чехов. Остров Сахалин. С. 131.

377

Боровский. Прощание с Марией. Еще одно высказывание Боровского цитирует Анджей Вирт: «<…> я мог бы и солгать, воспользоваться старинными средствами, к которым прибегает литература, когда, по-видимости, говорит правду; но мне на это недостает фантазии» (Borowski T. Die steinerne Welt. Erzählungen / Übers. von V. Czerny, Nachwort von A. Wirth. München, 1970. S. 203).

378

Об аде, l’enfer, см.: Jurgenson. L’expérience concentrationnaire (часть II, La métaphore de l’enfer). О шаламовских отсылках к Данте см.: там же, p. 196–198.

379

Krakowiecki K. Książka o Kolymie (1947). Łomianki, 2014 («Мир, который не побывавший в этом аду человек может вообразить лишь с трудом», S. 153).

380

«В поисках ориентиров текст, замкнутый в самом себе, будет разворачиваться, отталкиваясь от многочисленных связей с другими текстами. Эти связи будут возникать в промежутках между элементами повествования. Метафора ада – одно из окон, через которые устанавливается отношение между текстом и другими литературными текстами» (Jurgenson. L’expérience concentrationnaire. P. 156–157).

381

Мейлах М., Топоров В. Ахматова и Данте // International Journal of Slavic Linguistics and Poetics. 1972. № 15. P. 43.

382

Jurgenson. L’expérience concentrationnaire. P. 200–203.

383

Derrida. How to avoid speaking. P. 4.

384

Агамбен. Homo sacer. С. 33.

385

Семпрун Х. Писать или жить / Пер. с фр. Т. Поповой. М., 2002. С. 26.

386

Там же. Интерпретацию этого произведения см. также в гл. 16.

387

Измученное тело предстает неким traumascape.

388

В статье Алоиза Хана различаются «молчание, умалчивание, незамечание и сокрытие»: Hahn A. Schweigen, Verschweigen, Wegschauen und Verhüllen // Schweigen / Hg. Assmann, Assmann. S. 44.

389

Бахтин М. Рабочие записи 60‑х – начала 70‑х годов // Бахтин М. Собрание сочинений. Т. 6. М., 2002. С. 371–439. С. 412–413.

390

Сюзанна Гёдде исследует молчание героев античной трагедии, которые в чем-либо провинились: Gödde S. Unsagbares sagen. Ästhetische und rituelle Aspekte des Schweigens in der griechischen Tragödie: Ödipus und Orest // Poetica. 2005. № 37. S. 255–284. Отце- и матереубийцам, кровосмесителям не дозволяется говорить о своих преступлениях.

391

Боровский. Прощание с Марией. С. 192–193.

392

Свидетелем этих событий Киш стал в детско-подростковом возрасте.

393

И снова см.: Hahn. Schweigen, Verschweigen, Wegschauen und Verhüllen. S. 33–35.

394

О концепции damnatio memoriae см.: Weinrich. Lethe. S. 51.

395

В статье «Прощание с парадигмой памятования?» Швеллинг доказывает, что «молчание и воспоминание» не противоположны друг другу и следует, скорее, «исходить из того, что оба варианта поведения переплетаются сложным, а часто также амбивалентным, тесным и многоликим образом» (Schwelling. Der Abschied vom Paradigma der Erinnerung? S. 126).

396

Segler-Meßner. Une connaissance inutile – Zum Paradox literarischer Zeugenschaft. S. 22.

397

Ульрих Шмид (Schmid U. Nicht-Literatur ohne Moral // Das Lager schreiben. S. 87–106) рассматривает читателя как эксплуататора по отношению к страдающему автору, поскольку опыт последнего первым «воспроизводится в благополучных условиях литературно сублимированной действительности». Роль фиктивного очевидца тоже имеет этот аспект избавленности, невредимости. Впрочем, читатель может оказаться и «затронут». См. заключительное замечание об аффектах.

398

Этому вопросу посвящен уже цитированный сборник: (Hi-)Stories of the Gulag / Eds. Fischer von Weikersthal, Thaidigsmann.

399

Солженицын сообщает, что на момент начала работы над книгой в 1958 году не знал никаких других текстов о лагерном опыте, однако в 1967‑м, перед ее завершением, познакомился с рассказами Шаламова и воспоминаниями Дмитрия Витковского, Евгении Гинзбург, Ольги Адамовой-Слиозберг, на которые тоже будет ссылаться.

400

Herling-Grudziński G. Mój Bildungsroman. Rozmowa o «Innym świecie» // Herling-Grudziński G. Inny Świat. Zapiski Sowieckie. Kraków, 2000. Предисловие б. с.

401

Немецкая версия подзаголовка Versuch einer künstlerischen Bewältigung («Опыт художественного преодоления») не вполне передает этот аспект.

402

Так называется одна из глав книги: Thun-Hohenstein. Gebrochene Linien. S. 96.

403

Thun-Hohenstein. Gebrochene Linien. S. 137.

404

Ibid. S. 109.

405

О проблеме установления истины в контексте свидетельских показаний на освенцимских процессах см.: Schlie H. Bemerkungen zur juridischen, epistemologischen und medialen Wertigkeit des Zeugnisses // Zeugnis und Zeugenschaft / Hg. W. Drews, H. Schlie. München, 2011. S. 23–29.

406

Сомнения в мнемонических возможностях современников основаны на нейрофизиологических исследованиях, которые показывают, как возникают ложные воспоминания и как они могут создаваться путем манипуляций.

407

См.: Meier. Nachruf auf Reinhart Koselleck, где цитируются некоторые высказывания Козеллека.

408

На уровне сравнительного анализа лагерных условий в обеих системах можно констатировать «общность» опыта. См.: Pohl D. Nationalsozialistische und stalinistische Massenverbrechen: Überlegungen zum wissenschaftlichen Vergleich // Stalin und die Deutschen. Schriftenreihe der Vierteljahreshefte für Zeitgeschichte / Hg. J. Zaruski. München, 2006. S. 253–263. Дитер Поль призывает к микроисследованиям, направленным на выяснение «однородности» двух лагерных структур.

409

Агамбен. Homo sacer. С. 35.

410

Там же. С. 40.

411

См.: Burkhart D. Hautgedächtnis. Hildesheim, 2011. S. 93: «Террор и лагеря оставили глубокий след в памяти XX столетия. Элементарным медиумом сохранения опыта и событий оказалось при этом тело, особенно интегумент, т. е. кожа во всей совокупности слоев и придатков. Она проявила себя мнемоническим инструментом, который самим своим физическом состоянием, например, через голодные отеки, рытвины, раны, шрамы, татуировки и другие видимые „письмена“, обосновывал материальность коммуникации».

412

Боровский. Прощание с Марией. С. 98.

413

«Спасенная книга» и ее история, включая обнаружение, пересылку, расшифровку и перевод, – совершенно особенная история одного текста, установившая связь между Польшей, Израилем и Францией, между выжившими или их потомками в разных странах, между жертвами холокоста и погибшими в Ливанской войне. Сын автора этой спасенной книги оплакивает гибель не только отца, но и собственного сына, павшего в первый день Ливанской войны.

414

Боровский. Прощание с Марией. С. 104.

415

См.: Glanc T. Ruská ruleta. Dramata volného času a jejich reprezentace («Русская рулетка. Драмы досуга и их репрезентации») // Volný Čas. Spare Time / Ed. S. Michajlová. Prag, 2013. S. 142–180.

416

В риторике представлены стратегии, способствующие «непосредственному переживанию» изображаемого как чего-то реального, так чтобы читатель переживал излагаемые события как фактические и становился своего рода «фиктивным очевидцем».

417

Об этой проблематике см.: Hesse Ch. Zeugenschaft der Toten. Über Claude Lanzmans Film Shoah // Überleben. Historische und aktuelle Konstellationen/ Hg. F. Schmieder. München, 2011. S. 61–76.

418

Основанный Натальей Горбаневской бюллетень «Хроника текущих событий», это первое независимое, апеллирующее к свободе печати и правам человека новостное издание, распространялся в самиздате, за сотрудничество с ним могли арестовать и дать срок (как в случае Сергея Ковалева).

419

См.: Thun-Hohenstein. Gebrochene Linien. S. 87.

420

О лагере на острове Голи-Оток см.: Beganović D. Between the sun and stone – the naked body. Yugoslav «re-education» camps in literary representations // Narratives of Annihilation, Confinement, and Survival / Hg. A. Artwinska, A. Tippner. Berlin, 2019. S. 106–126.

421

По-немецки встречаются варианты Čistjakov и Tschistjakow.

422

Я пересказываю основные аргументы Твардовского, сформулированные в предисловии к книжному изданию.

423

Сказ – одна из повествовательных техник русской прозы, состоящая в своеобразной стилизации речи, характерной для определенной среды, с упором на «устность»; общепринятый нарратологический термин.

424

Figes O. Just Send Me Word: A True Story of Love and Survival in the Gulag. New York; London, 2012. Нем. пер.: Schick einen Gruß zuweilen durch die Sterne / Übers. von B. Rullkötter. Berlin, 2015. (Оригинальное название представляет собой предпоследнюю строку из стихотворения Анны Ахматовой «Во сне» [1946] в переводе Дональда Майкла Томаса, где строфа «Мне с тобою как горе с горою… / Мне с тобой на свете встречи нет. / Только б ты полночною порою / Через звезды мне прислал привет» имеет вид «You and I are like high / Mountains and we can’t move closer. / Just send me word / At midnight sometime through the stars». – Примеч. пер.)

425

Так пишет Роберт К. Мэсси, автор книги о Екатерине Великой (Мэсси Р. Екатерина Великая / Пер. с англ. Н. К. Нестеровой. М., 2018).

426

Сокращенное обозначение лагерей вдоль Байкало-Амурской магистрали.

427

Щербакова И. Дневник охранника ГУЛАГа (http://pmem.ru/index.php?id=341 (дата обращения 19.09.2023)).

428

«Свое руководство Бамлагом Френкель начал с радикального переустройства лагерных подразделений. Он создал фаланги – специализированные бригады по 250–300 человек, где все заключенные были связаны круговой порукой выполнения плана и соревнованием за пайки», – пишет Щербакова (ЧИ 13).

429

В немецком издании воспроизводятся три его рисунка, выполненных, судя по всему, непосредственно в окружении дневниковых записей (карандашом?). Один представляет собой небрежный набросок небольшого отрезка магистрали, здесь имеющей идиллический вид; второй, с напоминающим поставленные на ребро железнодорожные пути заборчиком, выглядит еще более идиллическим благодаря включению элементов пейзажа (дерева и луга). Ни малейшего намека на принудительные работы, путеармейцев. На третьем изображена какая-то (по-видимому, лагерная) постройка позади невысокой песчаной насыпи. Здесь тоже нет никаких отголосков непосильного труда.

430

В немецком книжном издании воспроизводятся страницы из оригинальной рукописи, включая страницы с рисунками Чистякова, а также фотография, запечатлевшая Чистякова за работой над портретом офицера НКВД.

431

Щербакова пишет: «Свое руководство Бамлагом Френкель начал с радикального переустройства лагерных подразделений. Он создал фаланги – специализированные бригады по 250–300 человек, где все заключенные были связаны круговой порукой выполнения плана и соревнованием за пайки. <…> С другой стороны, на него [т. е. на Чистякова. – Р. Л.] давит чекистское начальство, переведенное на БАМ с Соловков и прошедшее там школу власти „соловецкой, а не советской“ (поговорка, которая родилась в Соловецком лагере и на долгие годы его пережила) – школу, методы которой теперь распространились на всю гулаговскую систему» (ЧИ 13–22).

432

Щербакова (которая помимо обсуждаемого дневника обнаружила еще один текст Чистякова) отмечает в предисловии: «К сожалению, о самом авторе нам известно очень мало. Вместе с тетрадками сохранился лишь один мутный любительский снимок, на оборотной стороне которого есть надпись: „Чистяков Иван Петрович, репрессирован в 1937–1938 годах. Погиб в 1941 году на фронте в Тульской области“» (ЧИ 8).

433

В этнологии дискуссия об аутентичности касается подлинности, беспримесности, изначальности – или же того «открытия», что эти «ценности» могут быть преданы, даже теми, кто перенял их у наблюдателей.

434

См. статью Хельмута Летена «Версии аутентичного», которая вращается вокруг понятия аутентичного в контексте дискуссии об аутентичности 1990‑х годов. Он утверждает: «Аутентичность, очевидно, не является надежно ориентирующим критерием. Ее формулы беспокойно блуждают из одного места в другое» (Lethen H. Versionen des Authentischen // Literatur und Kulturwissenschaften: Positionen, Theorien, Modelle / Hg. H. Böhme, K. Scherpe. Reinbek bei Hamburg, 1996. S. 227). Летен цитирует аподиктическое высказывание Спенсера Р. Крю / Джеймса Э. Симса: «Аутентичность не является вопросом фактичности или реальности. Это вопрос авторитета» (Там же), – и (иронически) добавляет: «лишь печать авторитета делает что-либо аутентичным». «Авторитет наделяет вещи аутентичностью, которую, пока авторитет этот не оспаривается, и принимает признающая его публика» (S. 227–228). В случае с гулаговской литературой авторитет, дающий право удостоверять аутентичность, будет принадлежать организации «Мемориал», ср. используемый Щербаковой эпитет «достоверный».

435

См. работу Меты Цехак «Формы автобиографического у Андрея Синявского»; в одной из теоретических глав рассматривается исследование автобиографий: Cehak. Formen des Autobiographischen.

436

См.: Kissel W. S. Gulag und Autofiktion. Der Fall Šalamov // Autobiographisches Schreiben in der deutschsprachigen Gegenwartsliteratur / Hg. M. Grote, B. Sandberg. Bd. 3. München, 2009. S. 49–70. Возникновение этих жанров подтверждает предположения формалистов о превращении периферийного жанра в «литературный факт».

437

Серж Дубровский (1928–2017) реализовал сформулированную им концепцию (фр. ego-fiction) в собственных литературных произведениях.

438

Ср. предложенное Бениньей фон Крузенштерн понятие «эго-документ»: Krusenstjern v. B. Selbstzeugnisse der Zeit des Dreißigjährigen Krieges. Berlin, 1997. Признак самосвидетельства – тематизация собственной личности при помощи эксплицитного «я».

439

Steinberg. Chronik. S. 106–109 (глава «В скобках II»).

440

Это различие между spontaneous memory и imagination Токер проводит в главе «От фактографии к фикционализации»: Toker. Return from the Archipelago. P. 123–140.

441

Steinberg. Chronik aus einer dunklen Welt. S. 66.

442

См.: Sucharski. Literatura Holocaustu. S. 11–12.

443

О возможности совершенно иного обращения с опытом ГУЛАГа свидетельствует проза неоавангардиста Андрея Синявского: Синявский А. Голос из хора. Лондон, 1973; см. об этом: Cehak. Formen des Autobiographischen.

444

Rothberg M. Traumatic Realism. The Demands of Holocaust Representation. Minneapolis; London, 2000.

445

Ротберг цитирует разные высказывания, которые отражают эти несовпадающие позиции. О предельной ситуации и нормальности см.: Агамбен. Homo sacer. С. 50–51.

446

Kiš. Homo poeticus. S. 79. Киш способствовал рецепции книги Штайнера, написав предисловия к французскому (1983) и американскому (1988) изданиям. Поскольку Штайнер не подписал ни одного признательного протокола, то и не фигурировал ни в каких актах, оставаясь, по сути, безымянным, что затруднило его поиски.

447

«7000 дней в ГУЛАГе» (7000 dana u Sibiru, 1972) Штайнера и «Магадан» Майкла Соломона (Solomon M. Magadan. Princeton, 1971) она оценивает так: «их историческая ценность оказалась первостепенной, чего нельзя сказать об их литературных достоинствах» (Toker. Return from the Archipelago. P. 60).

448

Об этом аспекте см. гл. 29, в которой рассматривается аффективная стилистика Штайнера и Данило Киша.

449

Эррио поддался обману до такой степени, что не заметил свирепствующего голода, а по возвращении расхвалил экономические успехи Советского Союза.

450

Ср. концовку «Гробницы для Бориса Давидовича» Данило Киша (здесь гл. 29).

451

Подоплеку этого погрома среди прочего составило широко распространявшееся сочинение «Протоколы сионских мудрецов», чья подложность была хоть и доказана, однако не принята как факт.

452

Находившиеся в то же время в том же месте Вильгельм Пик, Вальтер Ульбрихт, Герберт Венер, однако, арестованы не были.

453

В процессе работы он познакомился с другими текстами на эту тему, вышедшими в самиздате: «Когда я начинал эту книгу в 1958 году, мне не известны были ничьи мемуары или художественные произведения о лагерях. За годы работы до 1967 мне постепенно стали известны „Колымские рассказы“ Варлама Шаламова и воспоминания Д. Витковского, Е. Гинзбург, О. Адамовой-Слиозберг, на которые я и ссылаюсь по ходу изложения как на литературные факты, известные всем (так и будет же в конце концов)» (СА I 10–11).

454

Jurgenson. L’expérience concentrationnaire. P. 64.

455

Nivat G. Soljénitsine. London, 1984. P. 141.

456

В одном месте Солженицын упоминает, что о процессах узнал еще подростком, поскольку был внимательным читателем «Известий», где печатались подробные отчеты.

457

О восстании в Кенгире и других лагерях, а также о попытках бегства см.: Hedeler W. Widerstand im Gulag. Meuterei, Aufstand, Flucht // Das Lager schreiben. S. 353–368. См. также: Wiemers G. Der Aufstand. Zur Chronik des Generalstreiks 1953 in Workuta, Lager 10, Schacht 29. Leipzig, 2013. Благодарю констанцского историка Вольфганга Шуллера, обратившего мое внимание на эти работы.

458

Возможно, с отсылкой к «Сорока дням Муса-Дага» Франца Верфеля: Верфель Ф. Сорок дней Муса-Дага / Пер. с нем. Н. Гнединой и В. Розанова. СПб., 2010.

459

Из интервью Влодзимежу Болецкому, открывающего польское издание 2016 года.

460

Речь о книгах «К другому огню» (Vers l’autre flamme) Панаита Истрати (Istrati P. Żagiew i zgliszcza / Przekład K. Rychłowskiego. Lwów, 1931) и «Россия в концентрационном лагере» Ивана Солоневича (Sołoniewicz I. Rosja w obozie koncentracyjnym. Lwów, 1938).

461

Ср. упомянутый разговор из: Herling-Grudziński. Mój Bildungsroman.

462

Записки Герлинг-Грудзинского, над которыми он работал в 1949–1950 годах, увидели свет в 1951 году в Лондоне, в переводе на английский язык c предисловием Бертрана Рассела: Herling-Grudziński H. A World Apart: A Memoir of the Gulag / Trans. by A. Ciołkosz. London, 1951. В 1953 году там же вышел польский оригинал книги, в 1985‑м – выполненный Уильямом Дермондом французский перевод с английского под названием Un monde à part с предисловием Хорхе Семпруна. Публикация в Польше состоялась лишь в 1989 году.

463

Эта беседа вышла небольшой книжкой в гданьском ежеквартальнике Przegląd Polityczny (№ 42, 1999) с отсылкой к его книге «Призраки революции» (Upiory rewolucji).

464

См. опять-таки: Herling-Grudziński. Mój Bildungsroman. S. 25.

465

В заключении он провел полтора года, тогда как сроки других обсуждаемых здесь авторов составляли от пяти до двадцати лет.

466

Поскольку в наблюдаемых Герлинг-Грудзинским случаях речь явно не о ссылке, к которой приговаривали многих освобожденных (Солженицына, Шаламова, Гинзбург, Штайнера), то упомянутые им примеры подразумевают добровольное решение не покидать места перенесенных страданий.

467

Эту книгу он уже получал в больнице от одной из сестер, однако не прочитал.

468

Интертекстуальные связи между текстами Достоевского и Герлинг-Грудзинского выявляет Лукаш Неца: Neca Ł. Fiktive Wirklichkeiten – wirkliche Fiktionen. Gustaw Herling-Grudzińskis Inny świat und Włodzimierz Odojewskis Zabezpieczanie śladów // (Hi)-Stories of the Gulag / Eds. Fischer von Weikersthal, Thaidigsmann. P. 219–235.

469

Выполненный Ольгой Радецкой перевод на немецкий язык с ее же послесловием был опубликован во Франкфурте-на-Майне в 2013 году. В 1952 году в Нью-Йорке вышла неполная русская редакция; немецкая, тоже неполная, – в 1965‑м; первая полная версия – правда, во французском переводе – увидела свет в 2010 году; немецкое издание 2013 года тоже выполнено с русского подлинника, который в России не вышел до сих пор. Подробнее об этом см. в сопроводительном тексте Радецкой, где упомянуты драматические перипетии истории этого текста.

470

Ср.: Ivry B. Forgotten Witness to the Gulag // The Forward. 28.12.2010. Ален Финкелькрот посвятил Марголину радиопередачу, а парижский Музей искусства и истории иудаизма провел вечер его памяти.

471

Марголин также высказывает статистические оценки, предполагая, как и Солженицын, что в ГУЛАГе погибли миллионы людей. Правда, на достоверную статистику он не ссылается. Галина Иванова в статье «Статистика ГУЛАГа» убедительно указала на проблему сведений, почерпнутых из отчетов о ГУЛАГе.

472

Юродивые – феномен внецерковной набожности, принимающей формы умерщвления плоти, нищенства. Причиной их ареста и отправки в лагеря была, по-видимому, демонстративность их поведения (но также и «общественная бесполезность»).

473

О роли медиа см.: Die Musen der Macht / Hg. Murašov, Witte.

474

По его мнению, именно такой лагерный невроз поразил Достоевского, определив его дальнейшее творчество.

475

Об официальной процедуре «актирования» см.: Росси. Справочник.

476

О композиции см. разбор «циклической структуры» отдельных томов в: Siguan. Schreiben an den Grenzen der Sprache. S. 219.

477

«О прозе» (Ш V 144–157).

478

См. ее послесловие «Сила аутентичности» в: Schalamow W. Erzählungen aus Kolyma. Werke in Einzelbänden / Hg. von F. Thun-Hohenstein, übers. von G. Leupold. Bd. 4. Berlin, 2016. S. 571–591.

479

https://shalamov.ru/research/355/ (дата обращения: 11.05.2023). Иное дело, по Тун-Хоэнштейн, те из «Колымских рассказов», где свою роль играет «вещь» – центральное понятие поэтики фактографов; его описания человека суть описания вещи.

480

https://shalamov.ru/research/355/.

481

Именно отказ от словесной «погремушки» делает возможной стилистику, которую переводчик Шаламова на немецкий язык Габриэле Лойпольд назвала «поэтикой сдержанности» (см.: Leupold G. Anatomie einer Zurückhaltung // Das Lager schreiben. S. 195–294).

482

Внесено Минюстом РФ в реестр иностранных агентов.

483

Внесен Минюстом РФ в реестр иностранных агентов.

484

Siguan. Schreiben an den Grenzen der Sprache. S. 242.

485

Есть несколько интерпретаций этого рассказа, см.: Siguan. Schreiben an den Grenzen der Sprache. S. 228–229; Thun-Hohenstein. Überleben oder Schreiben. S. 141–142.

486

Каролина Тайдигсман сравнивает этот процесс с ветхозаветным рассказом о творении: Thaidigsmann K. Lagererfahrung und Identität. Literarische Spiegelungen sowjetischer Lagerhaft in Texten von Varlam Šalamov, Lev Konson, Naum Nim und Andrej Sinjavskij. Heidelberg, 2009. S. 79.

487

Ibid. S. 71.

488

В интерпретации Сигуан делается акцент на техническом аспекте уборки трупов: «Управляемый убийцей бульдозер и сам убийца становятся пособниками репрессивного аппарата». Она говорит о «слиянии государственного аппарата и уголовной среды» (Siguan. Schreiben an den Grenzen der Sprache. S. 240).

489

В период написания этих текстов Шаламов не мог, по-видимому, и представить себе будущую деятельность «Мемориала» с его громкими находками в виде массовых захоронений.

490

Сигуан подчеркивает метапоэтическую сторону этого рассказа: Ibid. S. 228–229.

491

По поводу Серпантинки Сигуан поясняет: «Так называлась следственная тюрьма близ золотого прииска и поселка Хатыннах на Колыме; в 1937–1938 годах здесь происходили массовые расстрелы». Ibid. S. 202.

492

Thun-Hohenstein. Überleben und Schreiben. S. 144.

493

Вольфганг Киссель выявил структуры повтора и приемы перечисления: Kissel. Überlebenswissen. S. 166.

494

Städtke K. Sturz der Idole – Ende des Humanismus? Literaturmodelle der Tauwetterzeit. Solženicyn und Šalamov // Das Lager schreiben. S. 137–156.

495

Städtke K. Sturz der Idole – Ende des Humanismus? S. 16.

496

См.: Frank. Varlam Šalamovs Arbeit an einer Poetik der Operativität. Teil 2. Имеется в виду испытавшая влияние тейлоризма концепция научной организации труда (НОТ).

497

В тезисах о женском письме, которые обсуждались в 1970‑е годы с подачи представительниц французского постструктурализма, подобного рода тексты не рассматривались. См.: Lachmann R. Thesen zu einer weiblichen Ästhetik // Weiblichkeit oder Feminismus? / Hg. C. Opitz. Weingarten, 1984. S. 181–194.

498

Полное название: Крутой маршрут. Хроника времен культа личности. М., 1991.

499

Ginsburg J. Marschroute eines Lebens / Übers. von S. Geier. Reinbek bei Hamburg, 1967.

500

Ginsburg J. Gratwanderung / Übers. von N. Schawina. München; Zürich, 1980.

501

Использованная в английском переводе заглавия метафора whirlwind («вихрь») передает беспокойный, рискованный оттенок слова «крутой».

502

Об интерпретации обеих частей воспоминаний Гинзбург и проблемах их рецепции см. главу 2 («Нарративные жесты близости: Евгения Гинзбург») книги: Thun-Hohenstein. Gebrochene Linien. S. 87–137.

503

Анализ этого антимифа см. в: Klein J. Lagerprosa: Evgenija Ginzburgs »Gratwanderung« // Zeitschrift für Slawistik. 1992. № 37/3. S. 378–389. Среди прочего рассматривается и указанная лексика.

504

Thun-Hohenstein. Gebrochene Linien. S. 126.

505

Тун-Хоэнштейн отмечает, что не встреча с верующим католиком Антоном Вальтером явилась первопричиной этого переворота (Thun-Hohenstein. Gebrochene Linien. S. 134–135.)

506

Цитата из статьи, которую приводит в рассказе о матери Томас Пампух: Reise in die Stadt des Gulag // TAZ. 28.11.2016.

507

Thun-Hohenstein. Gebrochene Linien. S. 123.

508

Thun-Hohenstein. Gebrochene Linien. S. 87.

509

Ср. главку о гетеротопиях в настоящей книге.

510

Тун-Хоэнштейн определяет два эти типа повествовательной речи как «отстраненный» и «вовлеченный»: Thun-Hohenstein. Gebrochene Linien. S. 127–137.

511

См.: Thun-Hohenstein F. Liebe im GULAG. Zwangsnähe und Intimität als Thema der russischen Lagerprosa // Wiener Slawistischer Almanach. 2005. Sond. 62: Nähe Schaffen, Abstand Halten / Hg. S. Schahadat, N. Grigoreva, I. P. Smirnov. S. 419–438.

512

Иоахим Клейн указывает на то, что «посреди перевернутого мира» она продолжает придерживаться норм, которые действовали в жизни до ареста, говорит о «связ[и] времен», о «нит[и] моей жизни». По мнению исследователя, целостность ее «я» заключается в «той живой связи прошлого и настоящего, которую гарантирует и актуализирует память» (Klein. Lagerprosa: Evgenija Ginzburgs »Gratwanderung«. S. 384).

513

Впоследствии ее просьбу об удочерении удовлетворяют.

514

Фильм Марлен Горрис «Внутри вихря» (Within the Whirlwind, 2009) с Эмили Уотсон и Ульрихом Тукуром.

515

Имеется в виду так называемое дело врачей: группа врачей, в основном евреев, предстала перед судом по обвинению в подготовке отравления Сталина и ряда лиц из партийно-государственного аппарата. Вскоре после смерти Сталина было официально признано, что эта теория заговора была дезинформацией, пущенной из стратегических соображений в ходе антисемитской кампании.

516

Антисемитизм, который в то же самое время распространялся в советской стране за пределами лагерей, описывает Ирина Щербакова в книге «Руки моего отца» (Scherbakowa I. Die Hände meines Vaters. Göttingen, 2017). В «Жизни и судьбе» (1980) Василия Гроссмана сталинский антисемитизм определяет историю еврейской семьи – одной из двух образцовых семей в его романе.

517

Речь о пражском показательном процессе 1952 года над членами Коммунистической партии Чехословакии, генсеком которой был Рудольф Сланский. Группа обвинялась в «троцкистско-титоистско-сионистском» заговоре.

518

В книге «Ожог» (1975) Василий Аксенов пишет и о своей жизни в Магадане. Нем. пер.: Aksjonow W. Gebrannt / Übers. von L. Ujvary, U. Spengler. Berlin u. a., 1986.

519

Томас Пампух не упоминает здесь книгу Гинзбург и не ссылается на ее описание Магадана.

520

Путевые заметки Пампуха похожи на отчеты о путешествиях на Соловки, в которых тоже всегда учитывается прошлое, но и настоящее изображается так ярко, что люди начинают задумываться о поездке (этот «туристический жанр» путешествий по местам катастроф называют dark-tourism). Однако его отчет все-таки определяется знанием о восьмилетнем заключении матери и ее тексте, чью фактографическую основу он вкратце пересказывает для читателей «Тагесцайтунг», тем самым резюмируя невымышленную составляющую книги.

521

Мать Ванды Бронской Хелена (еще в варшавский период попавшая под наблюдение охранки) в двадцатые годы занимала руководящую должность в советском торговом представительстве в Берлине, а впоследствии отвечала за работу химического комбината в Свердловске, где в 1937 году была, невзирая на достигнутые успехи, арестована. Отец Мечислав Бронский, высокопоставленный старый большевик, в 1917 году сопровождавший вождя своей партии на поезде через воюющую Германскую империю до самого революционного Петербурга, сначала становится заместителем наркома торговли и промышленности, в 1920–1922 годах – советским полпредом в Вене, где женится на Сюзанне Леонгард, матери Вольфганга Леонгарда, затем – старшим научным сотрудником Института экономики Академии наук СССР; в 1937 году арестован, в 1938‑м осужден за участие в террористической организации и расстрелян на Коммунарке (расстрельном полигоне, где в годы политических репрессий были казнены и захоронены тысячи человек). Сосланная в Воркуту Сюзанна Леонгард описала свой опыт в книге «Украденная жизнь: судьба политэмигрантки»: Leonhard S. Gestohlenes Leben: Schicksal einer politischen Emigrantin. Frankfurt a. M., 1956. Подробностей расстрела матери – Хелены Бронской – выяснить не удалось.

522

Ср.: Коллонтай А. М. Любовь трех поколений. Пг., 1923, – текст, явных отсылок к которому у Бронской-Пампух нет.

523

Ванда Бронская-Пампух, с которой я познакомилась в Мюнхене в 1960‑е годы, рассказывала о спасительной роли этой связи.

524

О беременности в лагере, детях, детских комбинатах см.: Росси. Справочник; и главу «Женщины и дети» в: Эпплбаум. ГУЛАГ. С. 317–341.

525

Ее дочь Майка, родившаяся в Москве в 1934 году, на время ее заключения была помещена в детский дом НКВД. Возможно, информацию о детдомовской жизни мать получила от дочери.

526

В 1930‑е годы было ужесточено законодательство в отношении малолетних преступников: постановлением Политбюро от 20 апреля 1935 года одной из мер «борьбы с несовершеннолетними преступниками» стала высшая мера в виде расстрела.

527

Некоторые места повествования Бронской-Пампух демонстрируют заметные параллели с солженицынским. Это, в частности, совпадения в описании обстоятельств скорее второстепенных. Так, она упоминает, что в лагере была патефонная музыка и что проигрывали песню «Ходит по полю девчонка, / Та, в чьи косы я влюблен» (BP 432); у Солженицына тоже говорится о пластинках и цитируется та же песня (СА III 283).

528

Казахский лагерь Кенгир Бронская-Пампух называет «Кингир», а Норильск, где тоже было восстание, – «Нарильск», что соответствует русскому произношению безударного «о». Редакторы, очевидно, не заметили этих ошибок.

529

Капитон Иванович (а не Николай Алексеевич) Кузнецов сыграл в восстании решающую роль как предводитель и переговорщик. И. И. Долгих был тогда начальником ГУЛАГа. Кузнецова не расстреляли, а приговорили к 25 годам в Карлаге и в 1960 году освободили.

530

По всей видимости, ни Бронская-Пампух, ни Гинзбург не были знакомы с ее книгой – в случае Бронской-Пампух это удивительно, однако какие-либо отсылки к этому тексту у нее отсутствуют.

531

Она вступила в компартию в 1921 году; вместе с мужем, выдающимся представителем немецкой КП, они неоднократными поездками укрепляли контакты с Советским Союзом. Ее мужа арестовали в 1937 году из‑за отказа выступить с осуждением Коминтерна за его борьбу с национал-социализмом. Вскоре его расстреляли. В 1938 году ее арестовали и отправили в один из крупнейших в 1930–1959 годы лагерей системы – Карагандинский исправительно-трудовой лагерь, сокращенно Карлаг.

532

См.: Carola Neher – gefeiert auf der Bühne, gestorben im Gulag / Hg. B. Nir-Vered, R. Müller, I. Scherbakowa, O. Reznikova. Berlin, 2016.

533

Buber-Neumann M. Milena. Kafkas Freundin. München, 1977.

534

Жермена Тильон, командир первой группы Résistance, была депортирована вместе с матерью, которая в 1945 году погибла в газовой камере. Саму ее спас Шведский Красный Крест накануне прихода союзников. В лагере ее называли Кури.

535

Лагерь частично расформировали еще до капитуляции. Бубер-Нойман «освобождает» не Красная армия, как она боялась.

536

Toker. Return from the Archipelago. P. 210.

537

В главе «Свидетель обвинения Карло Штайнер» книги «Homo poeticus. Беседы и эссе» Киш описывает свою встречу с этим прошедшим через ГУЛАГ человеком и приводит его комментарий об идеологических энтузиастах; в его изображении бывший лагерник Штайнер предстает отрицающим идеологию «реалистом». Созданный Кишем портрет Штайнера отмечен чертами восхищения.

538

Киш использует разные сообщения из хроники Штайнера, например эпизод с Гоулдом Верскойлсом, историю об Эдуаре Эррио, историю убийства любимого заключенными врача Георга Билецкого уголовником с топором.

539

Штайнер. 7000 дней в ГУЛАГе.

540

Киш. Гробница для Бориса Давидовича.

541

Киш разработал ориентированную на этические представления поэтику, которую назвал «по-этикой».

542

Цитата из текста на обложке американского издания с предисловием Данило Киша: Štajner K. Seven Thousand Days in Siberia / Trans. by J. Agee. New York, 1988.

543

Kiš. Anatomiestunde. München, 1998. S. 120.

544

Kiš. Homo poeticus. S. 208. Подход Киша к фактическому согласуется как со словами из «Лолиты» Набокова: «Назвать историю правдивой – значит погрешить и против вымысла, и против правды», – так и с высказыванием Гофмансталя: «Кто постигнет высшую нереальность, тот сотворит высшую реальность».

545

Ibid. S. 20.

546

Ibid. S. 45.

547

Из предисловия к книге: Kiš D. A Tomb for Boris Davidovich. New York, 1980. P. XVII.

548

Kiš D. A Tomb for Boris Davidovich. P. XVII.

549

Kiš. Anatomiestunde. S. 69.

550

Этот рассказ посвящен Карлу Штайнеру.

551

Здесь он выбрал фамилию, придуманную Гинзбург.

552

Об обращении с документами см.: Wolf-Grießhaber K. Des Iltisses Kern. Zur Sinnproduktion in Danilo Kiš’ »Ein Grabmal für Boris Davidović«. Münster, 2001. S. 153–186. Дагмар Буркхарт называет это «лудистическим обращением с т. н. „правдой“»: Burkhart D. Die Postmodernität von Danilo Kiš // Danilo Kiš im Spannungsfeld von Ethik, Literatur und Politik / Hg. A. Richter, T. Petzer. Die Welt der Slaven. 2001. № 10. S. 57–67.

553

О семантике признания см.: Зассе С. Фиктивные признания. Признание и историография у Данило Киша // Зассе. Яд в ухо. С. 287–323.

554

Таков вербальный жест покорности в заключительном слове Рубашова (Кёстлер. Слепящая тьма. С. 186), которое обнаруживает параллели с самооговором Бухарина, ср.: Шлёгель. Террор и мечта. С. 642.

555

Kiš. Homo poeticus. S. 194.

556

См. обсуждение этой концепции в главе «Этика и эстетика» книги: Petzer T. Geschichte als Palimpsest. Erinnerungsstrukturen in der Poetik von Danilo Kiš. Frankfurt a. München; Berlin u. a., 2008. S. 28–48.

557

Coquio. La biographie comme cénotaphe.

558

Соц-арт – сплав разобранного на цитаты социалистического реализма с поп-артом.

559

См. об этом: Sasse S. Texte in Aktion. Sprech- und Sprachakte im Moskauer Konzeptualismus. München, 2003.

560

Нем. пер.: Sorokin V. Roman / Übers. von Th. Wiedling. Zürich, 1995.

561

Языковая манера Сорокина кажется эксплуатацией стилистических приемов барокко, доведенной до крайности. См.: Lachmann R. Barockrhetorik in Russland und ihre Kritiker: Simeon Polockij, Lomonosov, Sumarokov // Lachmann R. Die Zerstörung der schönen Rede. Rhetorische Tradition und Konzepte des Poetischen. München, 1994. S. 148–172. (Рус. пер.: Лахманн Р. Риторика русского барокко и ее критики: Симеон Полоцкий, Ломоносов, Сумароков // Лахманн Р. Демонтаж красноречия: Риторическая традиция и понятие поэтического / Пер. с нем. Е. Аккерман и Ф. Полякова. СПб., 2001. С. 128–144.)

562

О лагерных условиях опять-таки см.: Bogumil. The Solovetski Islands.

563

Вангенгейма обвинили в контрреволюционной деятельности, шпионаже и вредительстве, прежде всего посредством вредящих сельскому хозяйству заведомо ложных прогнозов погоды и дезорганизации метеорологических станций, где он работал. Вангенгейм активно участвовал в подготовке первого успешного полета в стратосферу.

564

Статья 58 Уголовного кодекса СССР была принята ЦИК СССР 25 февраля 1927 года и сразу же вступила в силу. В статье десять пунктов. К Вангенгейму были применены пп. 6 и 7.

565

Чирков Ю. И. А было все так… М., 1991.

566

Его богословские и научные публикации снискали ему славу одного из важнейших русских мыслителей XX века. В 1934 году сослан на Соловки, где среди прочего проводил эксперименты по добыче йода из водорослей. Расстрелян в 1937 году. Об эпистолярной лагерной литературе см. раздел «Интимность и самоутверждение: письма к жене и детям – Павел Флоренский, Алексей Лосев» статьи: Hartmann. Ein Fenster in die Vergangenheit. Другие письма Вангенгейма см. в сборнике: Пребывает вечно. Письма П. А. Флоренского, Р. Н. Литвинова, Н. Я. Брянцева и А. Ф. Вангенгейма из Соловецкого лагеря особого назначения / Сост. П. В. Флоренский: В 4 т. М., 2011. Все дошедшие до нас письма Вангенгейма собраны в: Возвращение имени: Алексей Феодосьевич Вангенгейм / Сост. В. В. Потапов, Э. А. Вангенгейм. М., 2005.

567

В книге Александра Эткинда «Кривое горе» тоже говорится об этих трех активистах и посещении ими братской могилы в Сандармохе. О деятельности Юрия Дмитриева Эткинд рассказывает подробно и с большим восхищением (см. гл. 1).

568

Юрий Дмитриев, этот человек, который явно не стал бы отступаться от своих изысканий, был арестован в 2016 году. Дмитриев выпустил книги «Место расстрела Сандармох» (Петрозаводск, 1999) и «Поминальные списки Карелии» (Петрозаводск, 2002). После ареста другие его тексты были представлены в Санкт-Петербурге и Москве. 29 июня 2017 года «Мемориал» подал жалобу на арест Дмитриева в Европейский суд по правам человека, а 24 июля 2017 года объявил его политзаключенным.

569

Ирина Флиге также упоминается в гл. 2, 3 и 4 роленовского «Метеоролога» как автор работы о пробелах в осмыслении преступлений.

570

Одним из разделов палеонтологии является палеопатология, которая важна и в археологии при исследовании найденных человеческих костей, например черепов со следами смертельных травм (в частности, в египтологии).

571

Приговор вынесен особой тройкой НКВД в составе начальника УНКВД по Ленинградской области Леонида Заковского, его заместителя Владимира Гарина и прокурора Бориса Позерна. Ролену важно назвать их имена.

572

В каталоге «Мемориала» это письмо описывается так: «Письмо на линованной бумаге, с обеих сторон листа. Написано печатными буквами, чернила фиолетового цвета. В центре листа, под обращением находится рисунок (черно-серебристая лиса), выполненный акварелью». Размеры письма 16,8 × 10,2 см.

573

Письма воспроизводятся в: Возвращение имени / Сост. Потапов, Вангенгейм. С 27 октября 2017 года по 16 февраля 2018 года во Фрайбургском университете на посвященном Цветаевой форуме под руководством Элизабет Шоре прошла выставка писем под названием «Последние весточки. Письма отцов из ГУЛАГа», включавшая и письма Вангенгейма.

574

Steinberg. Chronik aus einer dunklen Welt. S. 50.

575

Antelme. L’espèce humaine. P. 9.

576

Семпрун. Писать или жить. С. 24.

577

Kertész I. Galeerentagebuch / Übers. von K. Schwamm. Berlin, 2016. S. 253.

578

Петер Эстерхази цитирует последние парижские беседы со смертельно больным Кишем. По словам Эстерхази, Киша (до самого конца) занимала форма, «благотворный дар формы в ее умеренности и неумеренности»: Esterházy P. Antrittsrede // Literator 2011. Dozent für Weltliteratur. Péter Esterházy / Hg. I. Barner, G. Blamberger. München, 2013. S. 28.

579

Из введения Бродского к: Kiš. A Tomb for Boris Davidovich. P. XVII.

580

Семпрун. Писать или жить. С. 26.

581

Kertész. Galeerentagebuch. S. 72.

582

Ср. тезисы Штедтке: Städtke. Sturz der Idole.

583

Meier. Nachruf auf Reinhart Koselleck.

584

См. гл. IX книги: Blumenberg H. Beschreibung des Menschen, aus dem Nachlass / Hg. M. Sommer. Frankfurt a. M., 2006.

585

Семпрун. Писать или жить. С. 69. Помимо прочего, это одна из проблем, философски осмысленных Достоевским.

586

Assmann A. Stabilisatoren der Erinnerung – Affekt, Symbol, Trauma // Die dunkle Spur der Vergangenheit. Psychoanalytische Zugänge zum Geschichtsbewußtsein / Hg. J. Rüsen, J. Straub. Frankfurt a. M., 1998. S. 131–152.

Content

Ренате Лахманн
Лагерь и литература. Свидетельства о ГУЛАГе

ВВЕДЕНИЕ: ЧТО БЫЛО ИЗВЕСТНО?

I. КАК ОБРАЩАЮТСЯ СО ЗНАНИЕМ?

1. Подходы: Цветан Тодоров, Данило Киш, Александр Эткинд

2. Сложилась ли мемориальная культура?

3. Места памяти и находок

4. Забвение как выбор?

II. КАЗНЬ ИЛИ ЛАГЕРЬ

5. Утопические проекты и расстрельные кампании

6. Подозрение и арест: Лидия Чуковская

7. Театр процесса и желание признаться: Артур Кёстлер

8. Дальнейшая история. Бескровная казнь: Ефим Эткинд, Иосиф Бродский

III. В ЛАГЕРЕ

9. Опыт разлома

10. Метаморфозы и изумление

11. Мир заключенных как «альтернативный мир»

12. Бич лагерей: уголовники

13. Работа: бессилие и наказание

14. Одержимость хлебом и муки голода

15. Гетеротопии: сны, природа и поэзия как прибежища

16. Проблема спасшихся: «придурки» – «salvati»

IV. ПИСЬМО ВЫЖИВШИХ

17. Реальность и реализм

18. Невыразимость/выразимость и молчание

19. Свидетельство – рассказ

20. Степени аутентичности? – Александр Солженицын, Лев Мищенко и Светлана Иванова, Иван Чистяков (повесть, переписка, дневник)

V. МЕЖДУ АВТОБИОГРАФИЕЙ И АВТОФИКШЕНОМ

21. Голые факты: Карл (Карло) Штайнер

22. Исследование: Александр Солженицын

23. Возможность письма: Густав Герлинг-Грудзинский

24. Тщетность: Юлий Марголин

25. Текст как событие: Варлам Шаламов

26. Женское письмо? Евгения Гинзбург

27. Неправильный жанр: Ванда Бронская-Пампух

28. Текст о двух лагерях: Маргарита Бубер-Нойман

VI. ТЕКСТЫ РОДИВШИХСЯ ПОЗЖЕ

29. Факт и вымысел: Карл Штайнер и Данило Киш

30. Ужас как аллегория: Владимир Сорокин

31. Язык меланхолии: Оливье Ролен

ЗАКЛЮЧИТЕЛЬНЫЕ ЗАМЕЧАНИЯ ОБ ЭТИКЕ ПИСЬМА, РОЛИ АФФЕКТОВ И ПРОБЛЕМЕ ГУМАНИЗМА

БЛАГОДАРНОСТИ

СОКРАЩЕНИЯ

ЛИТЕРАТУРА

Примечания