Анна Чудинова

Филькина круча

Редактор серии К. Буянова

Оформление серии Е. Петровой

© А. Чудинова, 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

* * *

Памяти папы

1. Доченька

Она вздрогнула. Сердце сжала невидимая костлявая лапа и тут же отпустила. В голове, точь-в-точь как в фильме про ее любимого Терминатора, включилась операционная система и, продравшись сквозь красную рябь помех, запустила режим бодрствования. Она приоткрыла веки. Яркие лучи лезли в глаза, застревали радужными искорками в ресницах. Она потрогала себя: ночная рубашка промокла насквозь. Высунув ногу из-под толстого одеяла, она посмотрела на источник света. Пластиковая рама евроокна была приотворена, в тонкую щель сочился густой запах весны, напитанный ароматами земляного пара и талой свежести. Птицы щебетали как потерпевшие. Какие странные ручки на окнах? Угольно-черные. Интересно, когда они поменяли рамы? Может, она что-то опять сломала, и Наташа отдала все накопления на новую фурнитуру? Но как же… А Бориске демисезонный костюмчик?..

Дальше в голове будто кто-то резко сорвал стоп-кран, и обрывки воспоминаний, летевшие друг на друга, стали с визгом и скрипом тормозить, обмякать от встречных ударов и разлетаться по дальним углам сознания. Очертания комнаты внезапно поплыли, словно акварельный рисунок, на который плеснули воды. Она машинально потянулась влево, рука нащупала тумбу. В кисть знакомо вложились очки. Через толстые стекла в элегантной металлической оправе она наконец увидела, что находится в совершенно не знакомой ей обстановке. Легкий, едва слышный выкрик сорвался с губ, она привстала, оглянулась – в глянце лакированной спинки дубовой кровати на нее смотрела взволнованная седая женщина в очках. Боже, что это? Она потянулась к кривому отражению, но тут же отдернула руку. Тронула волосы. Пушистые и короткие, они щекотали ладони. Когда она так коротко остриглась? В разметавшихся по памяти воспоминаниях она попыталась отыскать кадры, где под быстрое лязганье парикмахерских ножниц на пол летят пряди седых волос, и не смогла. Но вот Наташа… ее дочь… она же должна знать? И Бориска помнит наверняка, когда она подстриглась… Точно же! Бориска – внучок. Значит, она бабушка, баба… баба… кто? Она вспомнила, что ее зовут Алиса. Алиса Федоровна.

Она села на кровати и осмотрелась. Взгляд медленно ощупывал незнакомую комнату. От холодного бетона стен ее отделяли самые обычные кремовые обои с розами в ромбах, такие можно было встретить почти в каждой квартире. В углу, не стесняясь своей несовременности, монолитом возвышался светло-коричневый шифоньер от чешского гарнитура. Таким громадинам всегда не хватало места в основной комнате, за что их ссылали в другие, меньшие комнаты, как, например, в эту маленькую спаленку.

Добрую половину пола закрывал красно-зеленый ковер, на котором, скорее всего, вот уже много десятков лет цвели мохнатые цветы. В слежавшийся, заскорузлый ворс впивались четыре ножки кресла. Спинка его выцвела до грязно-бурого оттенка, а на подлокотниках облупился лак, обнажая мягкое нутро дерева. Уюта комнатушке добавляли картины с оленями и водопадами, небольшой тихий прямоугольник современного плоского телевизора и старенький комод с ручками-дракончиками, которые тянули черные металлические хвосты к своим раскрытым пастям.

Основания думать, что это чужая квартира, у нее не было. Здесь было для нее все таким знакомым и понятным. Да, у них были и такие же картины, и шифоньер, и комод, и, боже, да, такое же кресло, но чувство, что она не дома, и все, что она видит вокруг, не имеет к ней никакого отношения, проникало все глубже в грудь. Как же она тогда оказалась здесь? Да мало ли! Может, за то время, пока у нее был провал в памяти, а в ее возрасте это вполне вероятно, они с Наташей и Борей просто куда-то переехали. Стало быть, это не квартира чужая, а она сама оказалась здесь чужая? Она просто забыла, как сюда попала. Надо обязательно попросить Наташу отвести ее к доктору, чтобы тот выписал таблетки для памяти. Ведь есть же такие, и она даже вроде такие пила! И все исправится, починится, образуется, вспомнится.

Взгляд упал на фотографию на комоде. В позолоченной рамке с виноградными лозами стоял снимок двух женщин. Во взрослой Алиса Федоровна узнала себя. С красиво уложенным серебристым каре и в очках поверх немного уставших, но смеющихся голубых глаз. Ее спутница была моложе. Сколько же ей лет? Тридцать или тридцать пять? С длинными пегими волосами и задорной вьющейся челкой, она была невероятно притягательной и манящей. Про таких говорят: «В самом соку». И действительно, время будто сжаливается над женщинами в этом возрасте, уходит в загул, позволяя полностью раскрывшимся розам перед неотвратимым увяданием быть намного желаннее и красивее, чем их юные сестры. Глаза девушки были чуть раскосыми, а широкая улыбка, обнажающая десны и два ряда мелких зубов с щербинкой между верхними резцами, обескураживала. Нет, не отторгала, но немного смущала, как если бы человек увидел у собеседника выправившуюся бретельку нижнего белья или дырку на одежде на самом видном месте.

Алиса Федоровна тоже улыбалась и нежно придерживала за руку обнимающую ее со спины незнакомку. Словно мать и дочь. Но это точно была не Наташа. Кто же это тогда?

Алиса Федоровна спустила ноги с кровати, и ступни тут же проскользнули в остывшие за ночь домашние туфли, заняв привычно удобное положение внутри. Она глянула вниз – в клетчатых тапках со скругленными носами и оторочкой из грубой овечьей шерсти торчали ее худые, щедро усыпанные крошками пигментных пятен ноги. Эти куриные лапки показались Алисе Федоровне настолько чужими и страшными, что она тут же зажала рот ладонью, не давая громкому крику вырваться наружу. Пометавшись в голове, он не нашел другого выхода, кроме как скатиться крупными слезинками по впалым морщинистым щекам. Нужно было что-то делать, выяснить, в конце концов, куда она попала? Алиса Федоровна встала и, немного постояв в нерешительности у кровати, дошла до кресла и сняла с ручки ярко-желтый махровый халат. На нагрудном кармане золотыми буквами блестела вышитая надпись: «Мамуля».

Накинув халат, Алиса Федоровна подошла к окну: какой же очаровательный вид! Из оживающей от спячки охряной земли повылуплялись первые домики. Большие и маленькие, ровненькие и косонькие. Стоят, млеют, дышат весной. Скинули со своих крыш высокие снежные шапки, проветривают покатые и плоские головы. Между домами – деревья, набухшие, черные, готовые прорваться соком и зеленью. А дальше за жилым частным сектором – широкий рыжий мазок предозерной болотистой осоки, торчащей кудлатой щеткой. И все это обрамляет, словно белой пушистой шалью, полотно озера, которое еще не порвал по швам ледоход. С Наташей и Бориской они точно жили намного ниже, и такого чудесного вида за окном не было.

Дышалось легко и зябко. Она запахнула сильнее халат и подвязалась поясом. Оперлась на комод. Кожа ладоней радостно встретила шершавую поверхность. Странно, но это ощущение было знакомым, будто родным… Она закрыла глаза, подставляя лицо жарким солнечным языкам. Провела по комоду рукой.

В голове загалдели, захлопали крыльями, загоготали чайки. Парной морской воздух защекотал ноздри. Она крепче сжала руку Наташеньки, держащей розовое облако сахарной ваты, и поволокла ее вперед. Нужно было успеть до того, как прогулочный пароходик отправится на экскурсию, на которую они купили билеты.

– Мама, но куда же…

– Давай быстрее ешь свою вату! Не успеем ведь.

– Мама, а ослик? – девочка захныкала.

– Боже, ну что за ребенок!

Она задергала головой в разные стороны, чтобы отыскать загорелое и высохшее, словно изюмина, лицо хозяина ослика. Грустное животное подрабатывало на набережной моделью для фотокарточек. Она сунула в урну палку с остатками сладких сахарных нитей и махнула наконец отыскавшемуся мужчине. Подбежав к тантамареске с изображением двух пальм с кокосами на фоне моря, она быстро посадила девочку на спину ушастого копытного. Наташенька взвизгнула от удовольствия, вцепившись в жилистую теплую шею серого осла.

– Оп! – только и успела услышать она, как из затвора фотоаппарата вылетала птичка, унося в лазурные небеса Адлера робкую детскую улыбку.

Басом загудел отчаливающий пароходик.

– Боже, бежим! – заорала она, стянула с седла обмякшую дочку и побежала с ней на руках к пристани. Добравшись до причала, она встала как вкопанная. Белый кораблик с красными бубликами спасательных кругов на бортах плавно выворачивал к центру залива, чтобы выйти в море. Она глянула вниз, под ноги. Носки ее босоножек высунулись с края доски причала и смотрели, как мутная празелень воды с белыми пятнами прибрежного сора и мелкими клочками пены покачивала на своей поверхности битое солнце. Она вздохнула, подняла голову и поймала краем глаза укутавшиеся в плотные ватные облака верхушки гор. Теплый морской ветер развевал ее волосы, ласкал голые плечи, выдувал из нее разочарование и ярость. Она закрыла глаза и почувствовала маленькую потную ладошку дочери, крепко державшую ее за руку.

– Мамочка, не расстраивайся! – дернула ее Наташенька. – Давай поедем на следующем?

Ей нечего было сказать дочери или это было не так уж и важно, поэтому она мягко улыбнулась и повела ребенка обратно по набережной. В тот день они больше никуда не поехали, просто гуляли до вечера, болтали, лопали любимые Наташины морские камушки, купались и были счастливы, как никогда до и после.

Фотография с осликом всегда висела на трюмо у кровати. Алиса Федоровна резко открыла глаза и обернулась. Никакого трюмо с фотографией у кровати и в помине не было. Стильная низенькая тумба с двумя выдвижными ящиками, а сверху – маленькая настольная лампа и футляр для очков. Никому, даже Наташе, она не разрешала трогать эту фотографию.

– Ма-а-ам! – услышала она из-за двери совершенно незнакомый высокий женский голос. – Ты встала?

Она схватилась одной рукой за сердце, а второй за комод. Удары в висках оглушали ее. Что же делать? Почему эта женщина за дверью называет ее мамой? Она снова глубоко вдохнула и, развернувшись обратно к окну, взялась за гладкую черную ручку и с силой захлопнула форточку.

– Ага, прикрой окно и пошли завтракать! Все уже готово!

Алиса Федоровна шла по темному коридору, держась за стену. Липкое чувство ужаса оттого, что она не у себя дома, обострялось тем, что рука, наоборот, помнила поверхности, к которым она прикасалась. Дышать было тяжело, сердце гулко стучало, а на голову будто наползал студенистый шлем. Она то и дело останавливалась, крепче прижимая ладонь к стене. Оставался один шаг – и она уже будет на пороге кухни. В том, что в конце коридора будет кухня, она не сомневалась. Это была квартира типовой планировки, где кухня располагалась рядом с входной дверью. Вдобавок из той комнаты, к которой она направлялась, вкусно пахло поджаренными тостами. Последний шаг ей дался неимоверно трудно. Нога никак не отрывалась от пола, как бывает во сне. Вцепившись узловатыми пальцами в косяк двери и закрыв глаза, невероятным усилием воли Алиса Федоровна вытолкнула свое тело на яркий свет.

У столешницы спиной к ней стояла женщина с собранными на затылке волосами и что-то бодро рубила кухонным ножом. По радио пел какой-то современный исполнитель. Женщина приплясывала и подпевала ему. В коротком халатике и босая, она была ей абсолютно не знакома. Кто же это? Может, соседка? Какая глупость! Чего бы соседка хозяйничала тут на кухне? Может, просто попросить эту женщину о помощи? Например, отвезти ее домой… Алису Федоровну так воодушевила эта мысль, что она захотела скорее обозначить себя на кухне, но слова так сильно прилипли изнутри к горлу, что с порывом воздуха из ее рта вырвался не голос, а сдавленный кашель.

– Доброе утро! – Незнакомка обернулась. Это была она! Девушка с фотографии. – Мам, ты зачем опять спала с открытым окном? Теперь вот кашляешь. – Ее тон был совсем не строгим, скорее обеспокоенным за дорогого близкого человека. Девушка улыбнулась и пошла к ней. Незнакомка надвигалась, словно в замедленной съемке. Глыба, торчащая из толщи воды, аккуратно, но верно шла прямо на нее, и, как бы Алиса Федоровна ни убегала, ни поворачивала, ни уклонялась, она знала, что глыба ее настигнет, подомнет под себя, не оставив ей ни клочка свободного пространства. За миллиметр до столкновения с раскрытыми объятиями, готовыми принять ее заблудшую душу, Алиса Федоровна истошно заорала.

– Мам! – Молодая женщина отшатнулась от нее. – Ты что?

Алиса Федоровна не отвечала и не поднимала глаз.

– Мам, ты в порядке? Ты вся дрожишь!

Алиса Федоровна не могла пошевелить языком. Зажмурилась и яростно замотала головой.

– Что? Что? Ответь мне! Что такое? Мам!

Она не знала, не знала, не знала! Как сказать…

– Мам! – голос молодой женщины дрогнул звонкой ноткой. Она схватила Алису Федоровну за руки и крепко их сжала. – Мам, я тут, я держу тебя, я с тобой.

В груди словно кто-то вывернул наглухо закрытый вентиль, и Алиса Федоровна смогла вновь схватить ртом глоток воздуха. Ладони незнакомки были такими родными. Из глаз потекли слезы, Алиса Федоровна захныкала, затрясла плечами.

– Мама, посмотри на меня, ты дома, – абсолютно чужой голос перемешивался с чувством родного тепла сплетенных пальцев. К горлу подкатил распирающий ком. – Мам, все в порядке. Посмотри же на меня!

Алиса Федоровна не знала, чему довериться, зрению или ощущениям. Руки не обманывали ее, она чувствовала, что это ее… родной… человек. Девушка пальцами гладила ее ладони. Нежное тепло проникало куда-то в самую глубину. Глаза открылись сами собой. В широких зрачках незнакомки чернел ужас. Алиса Федоровна вскрикнула, но не могла отвести взгляд. Девушка смотрела на нее, словно на восставшего мертвеца, как если бы она нашла то, что давно похоронила в самых глубоких колодцах души и строго-настрого приказала не соваться туда ни под каким предлогом. Словно она была уверена, что больше никогда не увидит то, на что ей было невыносимо смотреть. Наконец во взгляде незнакомки вспыхнул огонек смирения, а уголки рта задрожали. Алиса Федоровна почувствовала холод. Ее узловатые старческие пальцы больше никто не держал. Молодая женщина резко сцепила кисти в замок и поднесла их к губам, будто она только что коснулась покойника и теперь хотела отогреться. Затем она снова отошла к столешнице и взялась за нож:

– Ма… – голос незнакомки запнулся и звучал теперь совсем скованно, закрыто, будто она выдавливала звуки сквозь пережатое горло. – Сади… садитесь, пожалуйста.

Но, как ни странно, эта поменявшаяся интонация, наложившаяся на образ незнакомой женщины и чужой голос, успокоила Алису Федоровну. Ей даже показалось, что теперь все встало на свои места и она дальше сможет выяснить, что же произошло и как она тут оказалась. Короткими резкими движениями она вытерла слезы.

– Кто я? – спросила она и удивилась, с какой бойкостью вырвался из ее рта этот вопрос, ведь буквально минуту назад она не могла вымолвить и слова.

Молодая женщина положила нож, схватила горсть укропа и разбросала зеленые клочки по тарелке с глазуньей.

– Ты моя мать! – ответила женщина, не поворачиваясь, строгим, почти ледяным тоном.

– Но как же… – она хотела запротестовать, но ей стало совсем душно и нехорошо. Она схватилась за ручку двери. Гладкий круглый пластик вернул ей знакомую опору. Ладонь знала, что держалась за эту ручку много раз. Дверь со скрипом стукнулась о стену. Молодая женщина обернулась и, увидев сползающую по двери мать, кинулась к ней:

– Господи, ну дай же помогу!

Незнакомка подхватила ее, усадила на стул и поставила перед ней тарелку с едой.

– Ты не помнишь меня, да? – тихо спросила девушка, опускаясь на соседний стул и подавая матери вилку.

Алиса Федоровна взяла вилку и воткнула четыре металлических зубца в яйцо. Разорвавшаяся белесая пленка закровоточила желтым. Обмакнув кусочек поджаренного хлеба в жидкую склизкую массу, Алиса Федоровна хотела было отправить его в рот, но остановилась. Она робко коснулась незнакомки взглядом и отрицательно мотнула головой.

Незнакомка зажмурилась на секунду, но тут же открыла глаза и выпалила:

– Я твоя дочь, мама! Ты просто забыла. У тебя такое бывает. В этом нет ничего страшного.

– Я не помню этой квартиры. Как я здесь оказалась?

– Мы живем тут давно, ты просто забыла, так бывает.

Незнакомка взяла полотенце и принялась вытирать со стола.

– Из окна чудесный вид, но я его не помню. Кажется… я жила на втором этаже в сталинке, а это новостройка…

– Ты жила в том доме раньше, а теперь живешь здесь, мама, и я твоя дочь. – Незнакомка отбросила полотенце и выбежала из кухни. Растерянная и запыхавшаяся, она вернулась через несколько секунд, держа в наманикюренных пальцах фотографию с комода. – Вот! Смотри! Это мы с тобой. Посмотри, как ты любишь меня здесь, как обнимаешь! Разве ты не помнишь?

– Как меня зовут? – Она резко отодвинула фоторамку от лица, пронзив глаза незнакомки холодным острым взглядом. Больше ничего ее в данную секунду не интересовало.

– Алиса.

– Алиса? – Она поежилась от своего имени, сорвавшегося с губ незнакомой женщины.

– Алиса Федоровна.

– Как часто у меня бывают провалы в памяти?

– Это первый, до этого момента ты узнавала меня всегда. Я – твоя дочь! – последнюю фразу незнакомка почти выкрикнула.

– А куда вы… ты тогда дела фотокарточку из Адлера?

– Какую карточку? – резко ответила незнакомка и тут же постаралась скрыть искреннее недоумение улыбкой. – А… карточка… наверное, мы с тобой ее куда-то заложили в книги или фотоальбомы.

– А что на ней?

– На чем?

– На фотокарточке… Напомни мне, пожалуйста.

– На ней… – молодая женщина запнулась. – Да то, что и у всех, кто ездил с детьми на юг в восьмидесятых. Море, солнце, горы!

Незнакомка присела к ее ногам и обхватила за колени. Какое же знакомое тепло рук! Ее опять затрясло от замешательства. Ком в горле разрастался. Она готова была разрыдаться от отчаяния и непонимания.

– Если ты моя дочь, тогда кто такая Наташа?

Незнакомка резко отпрянула.

– Нет, нет, нет никакой Наташи, слышишь! Нет! Я – Даша! Слышишь? – кричала незнакомка, губы ее тряслись, плечи дрожали.

– Мы с Наташей ездили в восемьдесят третьем на море, ей было четыре. Вы очень молодо выглядите, сколько вам лет?

– Тридцать семь, – машинально ответила Даша, не понимая к чему этот вопрос.

– А какой сейчас год? – Алиса Федоровна спокойно продолжила, ни на секунду не выпуская из рук вилку.

– Две тысячи двадцать первый… Да, мама, прекрати этот допрос, ты просто неважно себя чувствуешь!

– Наташе сейчас должно быть сорок два…

– Да что ты прицепилась со своей Наташей! – Даша так сильно стукнула кулаком по столу, что звонко дзинькнули пустые чайные чашки. – Твоя Наташа, может, уже кончилась давно.

– Что вы такое говорите? Как кончилась?

– Живет под забором…

– Неправда! – голос Алисы Федоровны сорвался на крик. – У нее ведь Бориска, она обещала больше не… – она запнулась, будто слово, вертевшееся на языке, не успело сорваться с него, а медленно поползло назад и ухнуло обратно в черные недра памяти.

– Не пить? – в голосе Даши засквозила злоба. – Не уверена, что такая женщина, как она, сумела справиться с этой проблемой.

– Ради Бориски же!

Даша угукнула.

– Но как же я? – тихо спросила Алиса Федоровна. – Я имею право видеть свою дочь и внука, вы же не будете меня силой удерживать?

– Да мама, ну что ты такое говоришь! Ну прекрати же!

Алиса Федоровна перестала терзать взглядом вилку и подняла глаза на Дашу. Выбившиеся пряди из прически прилипли ко лбу, вспаханному посередине глубокой морщиной. Уголки рта Даши подрагивали, карие глаза заволокла темная пелена боли. Голубая ленточка височной вены пульсировала, руки беспомощно висели, а грудь так впала, что казалось, будто молодая хрупкая женщина только что получила мощный удар под дых. Даша выглядела скверно, но Алиса Федоровна ничего не могла с собой поделать: женщина напротив нее была ей чужая. Взгляд Алисы Федоровны скользнул к острому плечу Даши. Она долго смотрела на него, в голове воспоминания о девушке не появлялись. В какой-то момент картинка в глазах стала расплываться, и добротный кухонный гарнитур вместе со всей посудой и техникой поплыл куда-то вправо. Ресницы Алисы Федоровны дрогнули, а улыбка некрасиво искривилась. Даша снова подскочила к матери и обвила руками ее колени. Алиса Федоровна напряглась, но высвобождаться не стала, она просто закрыла глаза.

Увидев, как из-под плотно сомкнутых век текут две блестящие капли, Даша отрывисто спросила:

– Чего ты хочешь, мам?

– Я хочу к Наташе, – сквозь слезы ответила Алиса Федоровна писклявым голосом.

Даша опустила голову на колени матери. Алиса Федоровна больше не могла выносить этой удушающей двойственности и непонимания, почему с закрытыми глазами она чувствует тепло родного человека, а с открытыми – только отчаяние и ужас от присутствия незнакомки. Липкий густой шлем снова стал наплывать на голову Алисы Федоровны. Пока эта субстанция полностью не заклеила ее рот, она должна сказать… произнести то, что ей дает еще силы оставаться тут и дышать, тот кусочек памяти, без которого она пропадет навсегда, исчезнет не только для мира, но и для самой себя. Она так испугалась, что это произойдет безотлагательно, что губы ее моментально разжались и она закричала:

– Я хочу домой!

Даша подняла голову. Лицо ее было мокрым и помятым. Она встала, подошла к подоконнику, сняла с зарядки телефон. Потом выключила радио и, найдя нужный номер, поднесла трубку к уху.

В телефоне долго не отвечали, но вскоре Даша поздоровалась с собеседником. Она говорила с тем, кто был на другом конце связи, долго и непонятно. Сначала тихо, вежливо и отстраненно, потом громко, отрывисто и отчаянно.

– Да, я привезу ее, – последнюю фразу Даша произнесла совсем спокойно, даже вяло, и сбросила звонок.

– Ты отвезешь меня домой? – Алиса Федоровна робко поинтересовалась у Даши.

– Да, сейчас будем собираться.

– Значит, ты все же не моя дочь?

Даша впервые не смогла поднять на мать глаз:

– Я нашла тебя три года назад в конце ноября. Было уже довольно холодно, начинался снегопад. Ты сидела в парке на скамье. Одна. И ты так пристально разглядывала что-то на земле у своих ботинок на тонкой подошве, что даже не сразу меня заметила. Твое пальто и шапка были уже запорошены снегом, а тебе будто бы было все равно. Ты смотрела на укрытую белым землю и улыбалась, словно ничего прекраснее до этого не видела. Я спросила, все ли у тебя в порядке, но ты не отвечала, что-то бормотала, непонятные имена, уверяла, что ты просто потерялась. Потом мы с полицией долго искали твоих родственников, пока не объявилась… Наташа. Твоя дочь, пьяница и забулдыга, она хотела забрать тебя домой, но ты так кричала! Я никогда не слышала, чтобы так громко кричали. Ты упиралась и не хотела идти с ней, ты не узнавала ее, говорила, что она не твоя дочь, и впивалась в меня молящим взглядом. Возможно, ты видела во мне того, кто поможет тебе. Я довела тебя до дома и… нет, я не забрала тебя. Да и как я могла? Это неправильно. Но потом я снова встретила тебя – ты опять сидела на скамейке. Одна. В свете бледно-желтого фонаря. Уже совсем стемнело. Последние прохожие выходили из парка. Я отвела тебя домой, и ты снова билась в отчаянии, когда Наташа тебя забирала, говорила, что не знаешь эту женщину. Позже она позвонила мне сама и попросила приехать… Я оставляла ей на всякий случай номер телефона… Она тогда была ужасно пьяна. Шатаясь, Наташа ходила из комнаты в комнату и собирала какие-то вещи в большую черную сумку. В коридоре, в котором я стояла, невозможно воняло. Всюду валялись бутылки, окурки, газеты и грязная посуда. Потом она закурила и спросила, не могла бы я взять тебя ненадолго, пока… Она тогда еще погладила свой живот, но я ничего там не увидела. Из-за твоей болезни ты больше не могла работать, а она, видимо, не могла заботиться сразу о двоих. Она говорила несвязно, ходила с опущенными глазами и постоянно цыкала или бубнила себе под нос: «Да на время, че», «Пока я того», «Ну эта». Я, конечно, отказалась, но тогда ты вышла из-за угла и посмотрела на меня этими молящими глазами. Твоего внука Бориса в тот вечер там не было. Уже на пороге Наташа подняла на меня растерянный взгляд и сказала: «Я заберу ее скоро…» Потом она захлопнула за нами дверь.

Алиса Федоровна молчала.

– Мам, ты понимаешь, за эти три года она ни разу не объявилась! – Даша посмотрела на мать. – Она же знала мой телефон…

– Она могла потерять его… – спокойно ответила Алиса Федоровна.

– И адрес она знала, – Даша продолжала говорить будто сама с собой. Она устало откинулась на спинку стула и сложила руки на коленях. – Ни прийти, ни позвонить… Ты понимаешь? Она бросила тебя. Ты была ей обузой!

Алиса Федоровна провалилась в последние слова Даши, как в глубокую холодную яму. Лежа на самом дне, она пыталась разглядеть в маленьком отверстии наверху зацепку, которая соединит ее с доченькой.

– Она заботилась о моем внуке. Наверное, ей было некогда.

– Ну что ты такое говоришь? А о матери не нужно заботиться?

Алиса Федоровна не знала, что еще сказать, одно она знала точно: она хочет к дочери, к ее любимой Наташеньке. Перед глазами закружилась четырехлетняя малышка в коротеньком открытом сарафанчике, на голове ее красовался венец из желтых пушистых одуванчиков. Она кружилась, напевая веселую детскую песенку про лето, а позади нее прозрачная занавеска время от времени дергалась и покачивала на своей облитой солнцем поверхности острые тени листьев.

– Я хочу домой, – Алиса Федоровна снова произнесла слова, казавшиеся ей последней соломинкой, за которую можно было удержаться, чтобы не провалиться в бездну беспамятства и отчаяния.

Даша, ничего не ответив, встала из-за стола и убрала тарелки с нетронутой едой. Через полчаса они уже шли к автобусной остановке. Две женщины, одна постарше – в сером драповом пальто с меховым воротником и теплой высокой шапке, другая помоложе – в стеганом фиолетовом плаще и красном берете, из-под которого выбивалась кудрявая челка.

Они доехали до района, где раньше жила Алиса Федоровна, и вышли на остановке «Филькина круча». Спустившись с подножки автобуса, Алиса Федоровна смотрела по сторонам, и ей казалось, что эти места были вроде знакомы, но щелчка, свойственного четкому осознанию, что воспоминание найдено, не происходило. Как если бы кусочки знакомых ощущений крутились у нужной ячейки памяти, но никак не могли в нее встроиться. Алиса Федоровна не помнила наверняка, но чувствовала, что бывала здесь много раз. Куда бы она ни повернула голову, взгляд ловил что-то до боли знакомое: двухэтажные домишки разных цветов, киоск с мороженым, кулинария, банк и да, вот тот цветочный магазин на углу перекрестка. Только все эти здания как будто раньше были больше, а сейчас уменьшились и казались выцветшими.

– А вот моя школа, смотрите же! – Алиса Федоровна указала на небольшое желтое здание с башенкой, на шпиле которой вяло трепыхался полосатый флаг.

Даша кивнула и, подхватив мать под локоть, сказала:

– Нам надо спуститься по улице ниже. Дом там.

Она позвонила Наташе и сказала, чтобы та вышла навстречу. Идти к ней домой она не хотела. Не могла.

– Зайдем на Филькину кручу? – Алиса Федоровна впервые подняла на Дашу теплый взгляд.

Губы Даши задрожали. Она не могла пошевелиться, только отвела глаза.

– Тут недалеко, там так хорошо, мы в детстве там часто гуляли с ребятами.

– Мам, давай поедем домой… И будем как раньше… вдвоем… – голос Даши прозвучал так тихо и так жалобно, что Алиса Федоровна от удивления сдвинула брови. Она совсем не понимала, отчего переживает эта хорошая девушка. Ее образ крутился полупрозрачным силуэтом в голове Алисы Федоровны, но никак не мог проявиться, обрести нужную форму, чтобы занять место в ее картине мира.

– Послушай, э-э-э… – она вдруг не смогла отыскать в памяти имя своей спутницы.

– Я Даша, мам! – она с силой схватила мать за руки и стала трясти ее. – Я создавала, строила… Три чертовых года!.. Чтобы вот так ты бросила меня?

Алиса Федоровна вырвалась, она наклонила голову набок и удивленно смотрела на стоящую рядом молодую женщину. Чего она от нее хотела, Алиса Федоровна никак не могла разобрать.

– А вот и Наташа! – Алиса Федоровна махнула рукой приближающейся к ним женщине в короткой грязно-розовой куртке и ботинках на стоптанных каблуках. Рядом с ней плелся мальчик лет пяти, который вел за руку девочку помладше. На руках женщина несла сверток. Только когда она подошла ближе, можно было разглядеть, что в свертке лежал младенец.

– Матюля, привет! – Наташа прильнула щекой к щеке матери, немного отстраняя сверток. От нее разило перегаром. Одутловатые верхние веки наплывали на глаза, отчего она казалась узкоглазой. – А у меня вот еще двое, пока тебя не было, на… – прыснула в кулак Наташа.

– Как славно! – Алиса Федоровна заглянула в сверток, цепляясь взглядом за розовый нос кнопкой, но тут же отвернулась и присела к мальчику. – Бориска, деточка, ты помнишь бабушку?

Мальчик подошел ближе к Алисе Федоровне и, постояв немного в нерешительности, кивнул.

– Сладкий мой! – Алиса Федоровна принялась обнимать и целовать спокойно стоящего рядом внука. Она не заметила, как к ним подошла девочка, которая до этого держалась у ног Наташи. – А ты? Как тебя зовут, детка?

Девочка ничего не отвечала, лишь держалась за край курточки и качалась из стороны в сторону. Она смотрела на Алису Федоровну серьезным взглядом и не улыбалась.

– Да не говорит она, мать! – ответила вместо девочки Наташа. – Я их только полгода как забрала из детдома, не обвыклись как-то еще.

– Детдома?

– Да забирали их у меня, че… Но я исправляюсь, мам… Ну как бы вот так вот… – она прижала к себе покрепче кулек с ребенком.

Алиса Федоровна охнула и притянула ближе Бориску. Она смотрела на дочь, лицо которой изменилось практически до неузнаваемости. Но сквозь эту страшную внешнюю маску она все еще видела свою маленькую Наташеньку. А вот Бориска стал совсем другой.

– Только не пей больше, прошу! Ведь детям же нужна мать, не калечь их, – совсем тихо произнесла Алиса Федоровна.

– Да, не переживай, мать! Я лейку больше не заливаю, на… Отвечаю тебе, – на последнем слове каблук ее ботинка подкосился, и Наташу повело.

Даша кинулась к ней, чтобы поддержать за руку, иначе она бы упала вместе с ребенком.

– А, Даша! – Наташа вскинула на нее бегающий взгляд. – Спасибо тебе за мать! Вот от души благодарю… Честно, на.

Даша сморщилась и отошла от нее.

– Мам, поехали домой, тебе будет здесь плохо. Ты посмотри на нее!

– А что на нее? – крикнула в ответ Наташа. – Ты давай иди! Привезла мать и проваливай. Говорю, все будет хорошо, ясно? – Наташа икнула и прожгла Дашу узкими глазенками. Не дожидаясь ответа, она развернулась и пошла с детьми в обратную сторону. Навстречу им топал бомжеватого вида мужик в замурзанной аляске с плешивым мехом на капюшоне. Наташа что-то неразборчиво крикнула ему, мужик принял с рук Наташи сверток, и они все вместе двинулись дальше по улице. Алиса Федоровна не признала в этом мужчине бывшего зятя, но все равно дернулась за ними.

– Мам! – почти проскулила Даша, хватая мать за рукав.

– Э-э-э… Прекратите! – строго ответила Алиса Федоровна, мягко высвобождаясь из рук Даши. – Спасибо вам!

– Мать, догоняй, дом знаешь где! – обернувшись, крикнула Наташа и потопала дальше, виляя задом.

Алиса Федоровна посмотрела Даше в глаза. Эти красивые карие глаза чужой для нее женщины были полны боли и усталости. Но ничего, ничего. Ну в самом же деле, так бывает. Она просто дала потерявшейся пожилой женщине кров на время, но ведь она не ее настоящая дочь. И дом тот чужой. Он не для нее. А ее дом здесь. Она это чувствует. Иначе бы неведомая сила не привела ее сюда. Она поможет Наташе с детьми, они заживут хорошо…

– Спасибо! – повторила Алиса Федоровна и натянуто улыбнулась. – Вы идите, иди… – Она похлопала по плечу женщину, которая привезла ее к дочери.

Алиса Федоровна специально выдерживала паузу, хотела, чтобы незнакомая ей Даша с карими влажными глазами ушла.

Даша стояла, кусая губы и шаря взглядом по крышам окружавших их домов и деревьев. Потом она еще раз глянула на мать. Алиса Федоровна спокойно смотрела в одну точку. Маску лица разбавляла легкая, ничего не выражающая улыбка. Тогда Даша, не зная, что еще делать, развернулась и быстро зашагала к остановке. Когда подошел нужный автобус, она обернулась: мать уже спешила по пешеходному переходу на другую сторону улицы.

Ступив на тротуар, Алиса Федоровна услышала свист закрывающихся дверей автобуса. Она тоже оглянулась, зеленая махина в русских народных узорах круто выворачивала на проезжую часть, на место у окошка усаживалась женщина в ярко-красном берете. Все, что успела зацепить из этой картинки Алиса Федоровна, лишь тонкие белые пальцы, поправляющие выбившуюся вьющуюся челку. Кто-то из спешащих прохожих случайно толкнул Алису Федоровну, она вновь глянула в сторону убегающей вниз улицы и внезапно поняла, что забыла, куда идет. Она повертела головой по сторонам в поисках чего-то, а чего – она и сама не могла понять. Ее спасли виднеющиеся впереди голые, по-весеннему исхудавшие стволы Филькиной кручи, небольшого островка с деревьями, где она любила играть в детстве. Их она помнила, к ним она и пошла.

Нечесанные космы лип, берез и осинок царапали еще не налитое лазурью весеннее небо. Городской шум смешивался с дробью дятла и треском набухшей древесной коры. Ей вдруг в голову пришло одно единственное слово. Доченька. Оно покачалось немного на краешке памяти, а потом полетело вниз, в черную пропасть, увлекая за собой розовую сладкую вату, ослика, морскую пену, красный берет, наманикюренные пальцы, сигарету во рту, демисезонный костюмчик, газеты, бутылки, одеялко-конверт, летний сарафанчик и занавески. Когда все это закончилось, задышалось легче.

– Здравствуйте! – тоненький детский голосок застал ее врасплох. Нерусский мальчик со здоровенным ранцем и шапкой набекрень улыбался ей. – Я здесь гуляю, меня зовут Исаак, а вас?

– А меня… – она хотела в ответ назвать мальчишке свое имя, но с ее губ сорвалась лишь легкая улыбка. Глаза излучали теплый блаженный свет, в воздухе разливалась свежесть таявшего снега.

2. Черепаха

Толик дернул калитку, но та оказалась заперта. «Вот это да! Времена меняются, замки появляются», – подумал он и повыше поднял меховой воротник своей кожаной куртки: все-таки март не май, вполне можно подхватить простуду на таком зябком ветру. Наконец Толик нашел кнопку домофона и позвонил. Калитка с задорным пиканьем отлепилась от стылых ворот, приглашая его в когда-то любимую школу.

Внутри практически ничего не изменилось. Лишь стены облачились в новый оттенок краски, отчего-то напомнивший Толику манную кашу, холл обзавелся пропускными турникетами, а окна принарядились в стильные вертикальные жалюзи.

Держась за покрашенные надцатый раз коричневой краской перила, Толик вбежал на второй этаж: на стене достижений висели два новых застекленных шкафа. В них теснились кубки, медали и другие трофеи, горделиво отбрасывающие отблески закатного солнца.

В приемной вечную, как ему раньше казалось, Ларису Павловну сменила шустрая фигуристая брюнетка. Увидев его, она вскочила с модного кожаного кресла и инстинктивно заправила выбившуюся из прически прядь за аккуратное ушко. Наверное, подумала, что он из администрации или комитета по делам образования.

Поздоровавшись, Толик справился о директоре, на что получил ответ, что та в отъезде, но должна вот-вот вернуться. Он поблагодарил брюнетку и уже собирался было сказать, что ничего страшного и он зайдет в другой раз, как в затылок прилетело такое знакомое: «Здравствуйте!» Толик обернулся.

Инна Карловна не сильно изменилась. Низенькая, все еще стройная, с прямой спиной и красиво уложенной копной соломенных волос. Взгляд ее был таким же ясным и чуть-чуть торжественным, однако под глазами залегли темные круги. И вообще, Инна Карловна вся стала будто бы меньше, чем раньше, и усохла, как яблоко для компота из сухофруктов.

Искорка радостного удивления наконец блеснула в ее светло-голубых, почти прозрачных глазах.

– Червоткин! Толя! Господи, да какой ты… – Инна Карловна закрыла рот рукой и покачала головой.

– Здравствуйте, Инна Карловна, я буквально на пять минуточек… Приехал вот сегодня из Америки.

– Да ты что! – Инна Карловна подошла ближе, подняла руку и уже хотела прикоснуться к нему, но, не решившись, опустила. – Анюта, мы буквально пять минут, пусть, если что, подождут… а потом я на собрание побегу, хорошо?

Анюта промычала что-то нечленораздельное, автоматически потянула руку к чайнику, стоявшему за ее спиной на тумбочке, и нажала на кнопку. Инна Карловна открыла дверь своего кабинета и жестом пригласила Толика войти.

За чашкой чая они немного поболтали о выпуске Червоткина, о новой школьной программе, о полученных грантах, о молодых учителях и о тех, кто все еще работает.

– А Алиса Федоровна как? Я к ней тоже хотел забежать. Все-таки где бы я сейчас был без ее литературы?

– Да, Толечка, ты молодец! Перевести свой роман, да еще и успешно его продать за рубежом, а потом и самому туда переехать… Я вот всегда привожу тебя в пример как одного из лучших учеников нашей школы. Читала твою книгу! И не раз… Ох, как же ты умеешь подать… Не то что сейчас… – Инна Карловна выразительно покачала головой.

Толик улыбнулся, пошарил взглядом по полкам шкафа Инны Карловны в поисках корешка своей книги, но так и не нашел ее среди миллиона разноцветных папок и словарей.

– Так в какую смену работает Алиса Федоровна? – Толик залпом допил последний глоток чая.

– Ты, похоже, не знаешь… – Инна Карловна опустила глаза. – Алиса Федоровна ушла из школы лет пять назад. Сначала стала путать имена учеников, потом забывать их. Могла не прийти к началу занятий или заявиться в школу в воскресенье и торчать у ворот, ругаясь с охранником, что ее не пускают. Мы, конечно, поначалу не подавали виду, жалели ее, да и, знаешь, все в какой-то момент нормализовалось вроде, а потом резко опять… А однажды она просто не пришла, и мы… взяли ей замену.

– Вот как… – Толик отодвинул чашку. – А я надеялся поговорить с ней…

– Да, Толя, – Инна Карловна перебила его, скрипя отодвигаемым от стола стулом. – Понимаю, понимаю… Но что же теперь… Мы же не могли по-другому.

Она встала и направилась к выходу. Толик последовал ее примеру.

– Была рада тебе! – Она все же приобняла его на пороге приемной, но тут же быстро отстранилась и, схватив стопку бумаг, заботливо приготовленных красоткой Анютой, выбежала из кабинета.

– А где хоть она сейчас? – крикнул вдогонку Толик удаляющейся в коридоре директрисе. Инна Карловна обернулась, состроила гримасу на манер сумасшедшей и покрутила пальцем у виска.

Когда Толик вышел из здания школы, город уже одевался в сиреневый сатин сумерек. Небо опустилось ниже, а окна двухэтажных домишек, стоявших по правую сторону от трамвайных путей, теперь блестели розово-оранжевой слюдой. Он решил пройтись до Филькиной кручи, чтобы избавиться от неприятного чувства незавершенности. Обойдя школу и прошмыгнув через узенький пешеходный переход, Толик оказался в до боли знакомой рощице.

Небольшой кусок леса посреди города. Деревья и кусты здесь росли густо, дорожек для прогулок не было. В сущности, сюда никто, кроме школьников, не наведывался, потому что в этом странном, оторванном от нормальной городской инфраструктуры месте не было ничего интересного, кроме небольшой деревянной постройки, которую для удобства называли так же, как и саму рощицу, – Филькиной кручей.

Постройку нельзя было увидеть с дороги: Филькина круча пряталась от посторонних глаз за частоколом осинника и стояла там, где не проходила труба теплотрассы, ближе к озеру, почти на самом краю обрыва, за которым начинался спуск к воде.

Домик этот был без углов, абсолютно круглое деревянное сооружение с конусообразной крышей, почерневшей от времени. Окон в домике тоже не было. Скругленную стену разбавляла лишь еле приметная, скособоченная дверца о пяти досках. Запиралась Филькина круча на тяжелый амбарный замок, украшенный проржавевшими железными клепками. Попасть внутрь было невозможно.

И хотя взрослые всегда смеялись над детьми, которые утверждали, что Филькина круча – это священное место, отчего-то они все равно провели теплотрассу аккурат в обход домика. Так, чтобы не сносить его и вообще никак не касаться.

Когда и кем была построена Филькина круча, никто точно не знал. Родители и другие взрослые нехотя отвечали на вопросы детей на этот счет, и мнения их всегда разнились. Кто-то говорил, что это просто какой-то горе-архитектор хотел увековечить свое имя в летах, кто-то – что это памятник культуры, настолько древний, что уже никто не мог с уверенностью сказать, когда он здесь появился и кем был создан. А кто-то говорил, что это просто времянка школьного сторожа, которого, впрочем, поблизости никогда не видели.

Как бы там ни было, он, Толик Червоткин, и его два закадычных друга, Санька Реутов и Паша Пахомов, частенько наведывались сюда. Три ботаника, лоха, задрота, им даже дали общее погоняло на троих, откусив по куску из их фамилий: Че-ре-паха. Черепашья кликуха так срослась с ними, что в какой-то момент ребята смирились и стали сами себя называть Черепахой.

Паха даже купил себе брелок в виде маленькой металлической черепашки. Когда Паха раскачивал брелочное кольцо на указательном пальце, черепашка с блестящими стеклянными глазками смешно болталась на никелированной цепочке, дрыгала подвижными лапками и вызывала в своем хозяине нескрываемые восторг и гордость. Паха частенько доставал ее из кармана и с важным видом заявлял, что это симпатичное мелкое пресмыкающееся и есть талисман их коалиции. Толик и Санька в такие моменты всегда тайком переглядывались, еле сдерживая улыбки, но никогда с ним не спорили.

Чтобы отбиваться от борзых пацанов, они всегда держались вместе. И если на улице вдруг резко раздавался крик: «Фу-у-у, сраная Черепаха прет!», они просто ускоряли шаг, чтобы быстрее свернуть за угол или нырнуть в подворотню, а там уже малыми перебежками – добраться до рощи.

Филькина круча была их убежищем. Они торчали тут, когда были окна в расписании и в любое другое не занятое домашними или учебными делами время. Здесь они любили болтать про фильмы, пройденные уровни на приставке или обсуждать одноклассниц.

Толик знал, что их всех связывает настоящая дружба и Паха с Реутовым до конца будут за него и друг за друга горой. Но все же, даже при всей честности, которая была между ними, Толику всегда казалось, что они и чепухой занимались с некоторой скованностью и отстраненностью, свойственной чересчур серьезным людям.

– И все-таки я думаю, что это место не простое. – Толик сидел на насыпи, которой заканчивался лесок кручи, и смотрел на неспокойное озеро.

– Ага. – Паха обреченно закатил глаза. – Еще скажи, здесь живет дух Фильки?

– Кстати, а почему мы раньше не обсуждали эту тему? Кто такая Филька? – Толик резко обернулся и смешно сдвинул брови.

– Не кто такая, а кто такой! – поправил его Реутов.

– Да, какая разница, ек-макарек! – Паха сплюнул. – Это все равно лажа полная, если ты о том, что это место – алтарь какого-то там чувака-знахаря из прошлого. Это все литераторша наша придумала. Кукуха у нее свистит, вот и все.

– Ну не скажи, – парировал Толик. – Моя прабабка говорила, что здесь и правда жил какой-то сильный колдун. И между прочим, на твоем месте я бы плохо о нем не отзывался, а то мало ли…

– Да че? Че мне будет? Фигня все это… – Паха снова сплюнул, но, увидев серьезные лица Толика и Реутова, переменил тему. – Кстати, Толян, а ты, что ли, на Катьку запал?

Толик поднял правую руку и жестом послал Паху куда подальше.

– Ну а че? Она крутая телка, нет?

– Нет, – отрезал Толик.

– Ну окей, окей, не хочешь – как хочешь. – Паха перевел взгляд на Реутова, колупающего ногтем кору березы. – Санек, а у тебя как?

Реутов поднял на него глаза и, улыбнувшись, кивнул.

– Че, правда? – Паха удивленно округлил глаза и тут же присвистнул. – Ну колись, ек-макарек!

Толик позабыл про обиду на бестактный вопрос Пахи и тоже обернулся на Реутова. Санек молчал, но светился от счастья.

– Вот так надо, Толян, девчонок кадрить! – Паха не унимался. – Саму дочку литераторши, Натаху! Ай да Реутов, ай да сучий ты потрох!

– Сукин сын, – поправил его Санек.

– И че, и че, и че? Вы уже встречаетесь? И как она?

– Да отвали, Паха, а! Не лезь к ней.

Санек достал из кармана складной нож, вытащил клинок и принялся острием лезвия ковырять дыру в коре. Через какое-то время он припал губами к стволу. Паха отвернулся от него и стал вышагивать туда-сюда, раскручивая на пальце связку ключей с позвякивающим брелоком-черепашкой.

– И че ты так из-за девчонки развонялся? Думаешь, все, урвал классную телку? Да эта Натаха бросит тебя через два дня, ек-макарек! Она ж шляется с…

– Завали, я сказал! – Санек отнял рот от ствола, с его влажных губ стекали крупные прозрачные капли березового сока. Взгляд его налился яростью. Паха нахмурил брови и замолчал, а через какое-то время просто стал болтать о чем-то совершенно другом, ни на кого не глядя.

Обычно Санек Реутов был самым спокойным не только в их компании, но и вообще во всей их параллели. Высокий, крупный, со светлым ежиком-площадкой, как у Шварценеггера в его лучшие годы. Руки Санька были длинными, словно у орангутана, и заканчивались здоровенными кулаками. За его монументальностью хотелось прятаться, там было безопасно, как у Христа за пазухой. Реутов редко злился, но, если выходил из себя, предпочитал проживать свой гнев внутри. Никто и никогда не видел, чтобы он лупил кого-то, не считая ковровых дорожек, которые он выносил каждую зиму во двор по заданию матери. Под богатырскими ударами хлопушки толстенные дорожки всегда болтались на перекладине, как легкие тряпицы, а гулкое эхо от их стонов ритмично отскакивало от окон панельного многоквартирного дома.

Реутов жил в первом подъезде их десятиэтажки, Паха и Толик – в шестом.

В отличие от рослого Санька, Паха был невысоким. Его комплекцию не отличала ни худоба, ни тучность, он был обыкновенным среднестатистическим подростком, ну разве что чуть-чуть смазливым. Обычно его все раздражало, он везде находил минусы и ждал от всего подвоха. Иногда казалось, что Паха вообще страдает от жизни и хочет только перетерпеть этот немного затянувшийся промежуток от рождения до смерти. Но Паха был очень артистичным и веселым. Заурядным, вышедшим с одного конвейера безликим курткам, штанам и шапкам, какие носили почти все пацаны-старшеклассники из их школы, Паха предпочитал что-то яркое и выразительное, например двубортное пальто в яркую клетку и широченные джинсы. И где он только доставал это шмотье? А еще он считал себя самым умным и знал все всегда лучше всех. От этой невыносимой самоуверенности Паха совершенно не умел держать язык за зубами.

Будучи рядом с Реутовым, он любил, как шавка, тявкать на проходящих мимо одиноких представителей из борзых компаний. Причем негромко, вполголоса, когда встречный пацан уже равнялся с ними и делал шаг дальше. Паха был уверен, что даже если миновавший их чувак и услышит оброненную им колкость, ему будет просто лень разворачиваться и вступать с ними в полемику, а тем более – в драку. Обычно так оно и было.

Когда Реутов и Наташа встречались уже около месяца, Толик давно позабыл про Катьку и был всецело поглощен учебой.

Было время сдачи выпускных экзаменов. Школа кишела учениками. У каждого кабинета волновалась броуновским движением какая-нибудь группка отстающих балбесов, не успевших сдать предмет вместе с основной массой класса.

В тот день, отстрелявшись с английским, Толик, Паха и Реутов проходили мимо кабинета по литературе. У окна, напротив закрытой двери с приклеенной надписью: «Тихо, идет экзамен!», терлись трое ребят из самого развязного класса.

– О, Черепаха! – Вихрастый верзила с зелеными глазами навыкат и худыми щеками, уже поросшими щетиной, припечатал розовый шарик жвачки к батарее и вышел на середину коридора, преграждая Толику, Реутову и Пахе путь. – Куда прем?

Санька Реутов покачал головой и хотел было просто обойти вихрастого, но тот сделал шаг в сторону и снова преградил ему путь. Санька медленно поднял на пацана большие коровьи глаза – мол, давай разойдемся мирно.

– Да ты че, попутал? – Вихрастый развел в стороны руки. – Я ж только спросить хотел.

Санька вопросительно кивнул, мол, че.

– Литру сдал? – Вихрастый достал из кармана зажигалку и принялся чиркать ей.

Реутов утвердительно кивнул.

– А ты че все киваешь? – вихрастый не унимался. – Язык устал?

Прихвостни вихрастого, стоявшие у батареи, заржали.

– Это вы, наверное, с дочкой литераторши хорошо позанимались, – продолжал вихрастый, почувствовав поддержку своих дружков.

– Пройти дай! – не отвечая на зубоскальство вихрастого, Реутов с силой отодвинул его здоровенной рукой в сторону и пошел дальше по коридору. Толик с Пахой не стали задерживаться у кабинета литературы и поскорее догнали Реутова.

– На улице договорим, – крикнул вдогонку вихрастый, обиженный толчком.

– Литру сначала сдай, даун, – ответил негромко, будто бы сам себе, Паха, ускоряя шаг.

– Че ты там сказал, щуплый? – визг вихрастого заполнил весь коридор. – Сюда иди!

Не успел Паха спрятаться за спинами Реутова и Толика, как почувствовал на шее крепкую удавку – вихрастый налетел на него сверху, хватая за горло правой рукой. Резким рывком на себя верзила повалил Паху на исчерканный полосками линолеум.

Паха не мог вдохнуть, горло пережало, из глаз брызнули слезы. Все, что он мог, – это мычать. Санька тут же скинул рюкзак и, подскочив к вихрастому, одним ударом пробил ему корпус. Вихрастый заскулил, отпуская Паху. В следующее мгновение кулак лупоглазого верзилы уже летел в лицо Саньки.

– Все, все, хватит! – заорал Толик, подбегая к сцепившимся парням.

Кое-как растащили их.

– Да ты че, Витян, хорош! – друзья держали под локти раскрасневшегося вихрастого, который все норовил вырваться. Паха лежал на полу и тер шею. По его виду было трудно понять, действительно ли ему все еще плохо или он уже просто исподтишка наблюдает за всей этой стычкой.

– Что здесь происходит? – Дверь кабинета литературы резко открылась – Алиса Федоровна строго оглядела столпившихся ребят. Пальцем она придерживала нужную страницу в томике Лермонтова. Наконец она произнесла: – А, Краснов, Малютин и Зотов? Давайте, быстро в класс и берите билеты! Устроили тут…

Вихрастый и компания похватали свои вещи и, все еще громко что-то выясняя друг у друга, прошли мимо учительницы в кабинет.

– Ребят, ну вы-то… – Алиса Федоровна бросила на черепашью троицу изумленный взгляд, но, не договорив, покачала головой и закрыла за собой дверь.

– А круто ты его отделал, Сань! – уже совсем придя в себя, хохотнул Паха.

– Да вставай уже, – недовольно пробурчал Толик.

Реутов молча собирал рассыпавшиеся из рюкзака тетради и ручки. Под его левым глазом наливался свежий фингал.

– Ну правда, Сань, за дело он получил. Нечего было фигню гнать, да?

– Да! – гаркнул Реутов. Он резко подскочил к Пахе, схватил его за грудки и с силой встряхнул. – Нечего было фигню гнать!

Паха с ужасом вытаращился на Саньку. Глаза здоровяка пылали гневом, на щеках играли желваки, губы напряженно растянулись. Рот Саньки было так близко к лицу Пахи, что он даже почувствовал присвистывающее сбитое дыхание друга.

– В следующий раз и тебя отделаю… – сквозь зубы прошипел Санька, но его голос прозвучал так по-чужому, что он, будто тоже поняв это, тут же отпустил воротник Пахиного пальто и вскочил на ноги. В глазах Реутова расплескалось неподдельное волнение.

Санька медленно отвел глаза от Пахи. Не зная, что делать, он переводил взгляд то на стены, то на пол, то на вид за окном. Его руки со все еще сжатыми кулаками висели вдоль тела, как две уставшие дубины. Толик и Паха неотрывно смотрели на Саньку.

– Ладно… – сказал Реутов, обращаясь к своим кулакам. По его потеплевшему голосу было слышно, что он успокоился и уже остыл. Потом он сгреб рюкзак и поплелся в сторону лестницы.

Толик проводил взглядом Реутова и подсел к Пахе, подавая ему руку.

– Ты совсем дебил, да?

– Да я-то че! – Паха удивленно поднял брови. Он отвел руку Толика и поднялся сам.

– Ниче, пошли.

Уже на улице всю дорогу что-то обдумывающий Паха наконец снова заговорил:

– Нет, ты понимаешь, Толян, это из-за своей любви он озверел.

– Не гони.

– Да из-за своей Наташи он теперь глотку перегрызет, ек-макарек, ты че не видишь, он конкретно на нее запал.

– Ну и че?

– А то, Толян… – Паха сделал многозначительную паузу и продолжил: – Санька сам говорил, что мы – задроты, ботаны и лохи – никому, кроме друг друга, не нужны. Что мы должны держаться вместе. В нашей маленькой тупой группке сила, понимаешь?

– Ну и будь в этой тупой группке сколько влезет, что не так-то?

– А все не так-то! – Паха вдруг остановился и замолчал.

Толик обернулся и вопросительно развел руки.

– Вот ты что из себя сам по себе представляешь?

Толик махнул и пошел дальше. Паха зашагал следом.

– А ведь Реутов прав! По одиночке нас жизнь сожрет и не поперхнется. Потому что мы никто, лузеры, никчемности. Единственное наше спасение – в том, чтобы прибиться к таким же, как мы, чтобы найти хоть какое-то утешение. Вместе хотя бы прикольно и не скучно.

– Да это тебе просто жить скучно!

– Да, ек-макарек! – взбеленился Паха. – Я же тебе объясняю, мы ему больше не нужны. Ему нужна Наташа.

– Так может, и тебе найти Наташу? – Толик резко развернулся и встал как вкопанный. Паха подошел совсем близко. Его карие глаза хитро блеснули, а губы изогнулись в странной ухмылке. Он сплюнул, а затем тихо и размеренно произнес:

– Я не верю в преданность женщин. Они так…

Толик покачал головой и зашагал дальше. Ему хотелось поскорее оказаться на Филькиной круче, спуститься по насыпи к озеру. Подышать.

Толик, прямо как в детстве, собирался усесться на насыпь, укрытую снегом, чтобы полюбоваться видом озера, но, хмуро оглядев свои недешевые вельветовые брюки, передумал. Он поправил кашне, достал из внутреннего кармана куртки телефон и посмотрел на время. В гостиницу возвращаться еще не хотелось. В животе заурчало. Голый чай из директорского кабинета уже давно покинул желудок. Надо бы забежать в магазин, взять чего-нибудь перекусить, а потом поехать в центр города: нормально поесть, купить сувениры и подарки перед завтрашним вылетом, да просто погулять.

За спиной просигналила машина, Толик обернулся: какой-то охламон на двенашке чуть не сбил переходящую по переходу Анюту. Точно! Рабочий день же закончен. Темноглазая брюнетка вдруг среди деревьев поймала его взгляд. Она немного замедлила шаг и помахала ему. Толик помахал ей в ответ. Анюта улыбнулась, поправила лямку сумки, но не увидев никакой дальнейшей заинтересованности в своей персоне, заторопилась дальше. Толик был уверен, что Анюта спешила домой, к семье, или по другим важным, нужным делам. «А все же красотка! – подумал он. – Преданна ли ты своему рыцарю?»

Толик поднял голову. Сквозь серую паутину ветвей он смотрел ввысь, на набирающее черничный оттенок небо, и ему казалось, что оно теперь совсем не такое, каким было прежде, но что оно, как и тогда, таило в себе что-то новое и ошеломляющее, для чего он все еще не мог подобрать слов.

После стычки в школе Толик, Санька и Паха собирались немного подготовиться к экзамену по русскому языку, а вечером прошвырнуться по району. О том, что некоторые конспекты Толик решил взять у Наташи, он никому не сказал. Реутов бы начал ревновать и злиться, а Паха вообще о ней слышать ничего не хотел. Сам же Толик не испытывал к Наташе негативных чувств и даже вполне хорошо общался как с ней, так и с ее мамой Алисой Федоровной. Толик без каких-либо проблем мог попросить у Наташи недостающие записи по темам, которые он пропустил по болезни. Он даже сам собрался к ней забежать за тетрадкой, но она наотрез отказалась, сославшись на то, что они с Реутовым все равно хотели вечером гулять. Так и порешили, что сначала она забежит к Толику и отдаст ему тетрадь, а потом зайдет за своим Санькой.

Толик прислонил руку к домику кручи. Закрыл глаза. Холодные доски были равнодушны к его прикосновению. С дороги донесся визг тормозов, а следом – злые голоса переругивающихся мужиков. В голове закрутилась картина того дня. Сирена скорой, мигалки полицейских машин и накрытое черным полиэтиленом тело. В тот день после перепалки в школе Саньку сбили насмерть.

Да, вечером Наташа зашла к Толику и принесла конспекты. А пока Толик по совету матери ставил чай на плиту, Наташа мышкой выскочила из квартиры, даже не попрощавшись и оставив открытой входную дверь.

Существуют ли творцы совпадений, которые заставили Паху в тот вечер выйти из их шестого подъезда чуть раньше, чем он собирался? Существует ли судьба, которая заставила Паху чуть дольше задержаться в магазине из-за балагурящего на кассе выпивохи? Ведь если бы он вернулся домой на две минуты раньше, чем вышла из лифта Наташа, он бы успел пешком подняться на второй этаж и спокойно вручить уставшей после работы матери пакет с молоком и буханкой хлеба.

Но Паха не торопился домой, он запрыгнул на ступеньки перед подъездом и обернулся, потому что ему показалось, что там на небе вдруг что-то сверкнуло. Какая-то звездочка. И Паха подумал, возможно, впервые в жизни, что все-таки тут, в этом мире, вроде не так уж и плохо, потому что и правда здесь… красиво! И слова в его голове подтвердил скрип тяжелой железной двери подъезда. И Паха увидел огромные глаза Наташи на прячущемся в тени козырька темном лице, в тот момент они враз показались ему двумя большими звездами, в которых заключалось все то красивое, что только есть на свете. И если бы Наташа в вечерней прохладе не почувствовала этот запах свежей булки и дурманящего «Олд Спайса», точно такого же, какой был у ее отца, и чего-то еще, что она не успела тогда себе объяснить… Если бы всего этого не было, то ее сердце бы не трепыхнулось от неожиданного твердого Пахиного «Привет!», и не было бы никакого тихого «Привет!» в ответ, и не было б внезапного притяжения губ и случайного свидетельства Саньки, подходившего к шестому подъезду. Но Санька все видел. Санька смотрел. На Наташины руки, долго обвивающие Пахину шею.

Толик согнулся дугой, его тошнило, грудь неприятно сдавило, на глазах навернулись теплые слезы. С гибелью Реутова пришел конец их дружбе, Черепаха умерла. И хотя Толик знал, что смерть Саньки была случайной и что, не переходи он в неположенном месте в тот вечер после встречи друзей, его бы не сбил лихой пьяный водила, тем не менее с тех пор Толик Червоткин больше не общался ни с Пахой, ни с Наташей. Червоткину было жалко всех: себя, родителей Реутова, маму Пахи, Алису Федоровну, Саньку, но только не Паху с Наташей. Невыносимое чувство злости горело в нем, он винил их обоих и никак не мог простить.

Что Санька чувствовал тогда? Как разрывалось его сердце? Куда он бежал от боли? Что видели его глаза? Или не видели, и их застилал туман горя и разочарования? Нет, Толик не желал Пахе и Наташе смерти, но он не мог избавиться от чувства несправедливости. Он желал им наказания. А какого – и сам не знал. Эти мысли так разъедали его изнутри, что сразу после школы он уехал из их маленького городка в столицу. Там он постепенно перестал обо всем этом думать. Он как будто бы начал жить новую спокойную жизнь, как и прежде, только свою.

Из подтаявшего сугроба Толик зачерпнул ладонью горсть снега. Холодной жижей с колкими хрустящими льдинками он вытер лицо и выпрямился. Небо уже совсем потемнело, горящая вывеска супермаркета подмигивала ему лампочками сквозь кривые стволы Филькиной кручи. Толик подумал, что сейчас с радостью бы выпил стакан водки, но возьмет лишь бутылку газировки и шоколадный батончик.

У магазина было людно: шумели подростки, что-то громко выясняли друг у друга влюбленные, опасливо озираясь, курил рабочий в оранжевом жилете. Посреди этой толпы, прямо у входа сидел бомж. Голова его была опущена, лицо скрывал накинутый капюшон. В свободно свисающих руках покоилась раскрытая книга. Прямо перед ним на земле лежала перевернутая шапка-ушанка. Если бы Толик не видел перед собой бомжа, он бы подумал, что в такой позе мог оказаться любой человек, который просто устал от долгого чтения, склонил голову и прикорнул. Толик прошел мимо.

В магазине он взял все, что было нужно, и пошел к кассе. Дородная тетка в зеленом фартуке и такой же зеленой шапочке медленно и вдумчиво пробивала гору товаров у впереди стоящего покупателя. От рассматривания акционных позиций в рекламной листовке у кассы Толика внезапно отвлекла невыносимая вонь: едкая смесь пота, грязи и мочи. Толик обернулся – за ним стоял тот самый бомж с улицы. Накинутый на голову капюшон с плешивой меховой оторочкой скрывал почти все его лицо. Толику был виден лишь острый подбородок с отросшей седой щетиной. Бомж шмыгнул носом, облизнул губы и положил на ленту батончик «Милкивея». Следом высыпал горсть монет и быстро стал их пересчитывать. Опухшие узловатые красные пальцы с темными полумесяцами грязи под ногтями быстро заплясали на черной прорезиненной дорожке ленты. Бомж что-то бубнил себе под нос.

Желая поскорее выйти на свежий воздух, Толик расплатился за покупки и уже было кинулся к выходу, как услышал хриплое:

– Пища богов, ек-макарек!

Толик обернулся – из-под капюшона показался скалящийся рот бомжа. Кассирша пробивала ему шоколадку. Толик застыл у стеклянных дверей, не давая раздвижным створкам закрыться обратно. Он не отрываясь следил за щербатой улыбкой.

– Паха! – обратился он к бомжу, когда тот поравнялся с ним. – Ты?

Бомж остановился напротив Толика и поднял на него карие глаза.

– Ну Толян же! Черепаха! Ну помнишь? – продолжал Толик. Он вдруг почувствовал, как все-все, что не давало ему простить Паху, куда-то делось, исчезло, ушло. Он почувствовал, как тяжелая ноша судьи наконец с него спала и терновые прутья, сжимающие его сердце, лопнули.

На секунду Толику показалось, что глаза Пахи вот-вот улыбнутся и в них зажжется искорка радости от встречи со старым другом, но этого не случилось. Паха просто смотрел на Толика. Губы его не шевелились. В какой-то момент Толику показалось, что он увидел блеснувшие слезы.

– Ек-макарек… – шмыгнул наконец Паха, и его взгляд безразлично соскользнул с лица Толика. Паха махнул рукой и вышел, шатаясь, из магазина.

Через стеклянные двери Толик сверлил глазами его спину. На улице к Пахе подошла бомжеватого вида женщина. В грязной оборванке с заплывшими глазами Толик узнал Наташу. Она принялась кричать пропитым голосом и ругаться матом на Паху. Паха отвечал ей так же матерно и громогласно. А потом они обнялись и поковыляли, изредка покачиваясь в стороны, подальше от магазина, в красивый вечер, подсвеченный огоньками фар и теплым светом фонарей. Наташа нежно склонила к Пахе голову, а Паха аккуратно придерживал Наташу за талию.

Стеклянные двери снова разъехались перед Толиком: он вышел из магазина. Справа на крыльце лежала шапка Пахи. Внутри, на дне, валялись три желтые монетки. На задубелом вышарканном краю мехового бортика сидела металлическая черепашка и сверкала в вечерней суете огней маленькими стеклянными глазками.

3. Почта

До заветных ступенек, с местами раскрошившейся серой облицовкой, оставалось несколько шагов. Дорожка превратилась в кашу из талого снега с бурыми овальными лужами-болотцами, оставленными разномастными ботинками прохожих. Чтобы не промочить ноги, она перескочила на скошенную наледь края тротуара и, балансируя руками, стала аккуратно продвигаться вперед на своих высоченных каблуках. В левой руке она держала пачку писем от директрисы, которой за каким-то чертом понадобилось отправить школьную корреспонденцию именно сегодня. Правой она то и дело подтягивала ремешок сумки, который так и норовил соскользнуть с покатого плеча.

Внезапный порыв ветра вздыбил волосы и заставил ее на пару секунд задержать дыхание. Она пошатнулась, но устояла на месте. Добравшись наконец до ровного, оттаявшего асфальта, она остановилась и повернулась спиной к крыльцу. Засунув руку в сумочку, достала оттуда карманное зеркальце. Щелкнула кнопкой-затвором, указательным и большим пальцами развела в стороны две зеркальные круглые поверхности, снаружи украшенные миниатюрными анютиными глазками из металла.

Прическа растрепалась. Темные глаза тускло поблескивали в желтом свете зажегшихся фонарей. Осыпавшаяся тушь придавала взгляду усталую отрешенность. «А может, и не надо все это?» – внезапно пронеслось у нее в голове. Этот человек не выказал ей тогда никакой симпатии и был просто вежлив. Не более. В конце концов, они виделись всего раз и даже не говорили толком. Просто пара соприкосновений взглядами. С чего она решила, что между ними могло что-то возникнуть? Но ведь она почувствовала! А она никогда прежде ничего подобного не чувствовала. Ни к кому. Неужели это все только плод ее воображения? Больные фантазии одинокой молодой женщины, отчаянно нуждающейся в любви? Нет, нет, это второе и последнее письмо! Больше она ничего ему не отправит. Прошел месяц после первого послания, и оно должно было уже дойти, но ответа нет. Да, это точно последнее…

В отражении зеркальца ее взгляд вдруг зацепился за большие проржавевшие от времени буквы: АТЧОП. Надо спешить – атчоп закроется через полчаса. Она бросила зеркало обратно в сумку. Вслепую поправила разлохмаченные волосы и вошла внутрь.

Он услышал знакомую быструю поступь и крепче обхватил коробку, которую только что отыскал для клиента. В операционном зале было тихо. Он чуть повернул голову в сторону проема двери, впился глазами в пустое кресло напротив своего рабочего места. Кресло откатилось от стола и теперь стояло, развернувшись к нему, будто безмолвно укоряло в медлительности. Кажется, с улицы вместе с ветром в помещение влетели знакомые нотки влажного от дождя липового цвета. Он сглотнул. Наверное, сейчас она от невозможности говорить с ним рассматривает широкие стеллажи с продуктовыми наборами. Он живо представил, как ее большие карие глаза скользят по круглым металлическим бокам тушенки, перескакивают на глянцевые пачки макарон, задерживаются на несколько мгновений на разноцветных дой-паках с ягодными джемами и наконец завершают маршрут на прозрачных пакетиках с карамельками.

Он знал, что на почте народу почти не было. Один человек ждал посылку, другой стоял у банкомата. Он крепче сжал коробку и шагнул в сторону операционного зала.

Наконец она увидела, как из зоны хранения отправлений вышел оператор. Мужчина средних лет в синем жилете поверх белой рубашки. В руках он нес увесистую коробку, стянутую по ребрам синим почтовым скотчем. Неожиданно для самой себя она обратила внимание на его кисти рук. При субтильном сгорбленном теле они казались ей чрезвычайно большими. Не крупными и кряжистыми, как у заводского работяги, а немного непропорциональными. Будто кто-то только на кисти навел увеличительное стекло. Странно, почему она не замечала раньше этой его особенности? Ведь она уже много раз отправляла школьную корреспонденцию именно через этого оператора. Работал он тут точно давно, еще до ее переезда в этот район.

Он держал посылку очень бережно, нежно прижимая к груди. Тонкие длинные пальцы, с заостренными, словно у пианиста, кончиками, обхватывали по бокам практически всю коробку.

Наконец он поставил ценный груз на стол выдачи и кивнул ожидающему клиенту. При этом он мотнул головой так активно, что из зализанных назад русых волос выбилась прядь и повисла тонким канатиком, блестящим то ли от геля, то ли от кожного сала.

– Телефон привязан? – она услышала высокий голос, больше подходящий женщине, чем мужчине.

Получив ПИН-код и сверив его с базой данных отправлений, оператор выдал коробку клиенту и наконец перевел взгляд на нее. Рот его тронула робкая улыбка.

– Давайте! – Он протянул вперед раскрытую ладонь и быстро опустил глаза.

Она вручила ему пачку писем, проштампованных школьной печатью, и просунула под прозрачный пластиковый экран две сторублевые бумажки.

Дверь хлопнула. Она оглянулась – на почте больше никого, кроме нее, не осталось. У банкомата тоже было пусто.

Она снова посмотрела на оператора. Он старательно выполнял свою работу: взвешивал письма, клеил штрих-коды и марки. Губы его при этом растянулись в напряженной полуулыбке, пальцы еле заметно подрагивали, а ноздри расширились так, будто он пытался втянуть весь окружающий воздух. В то же время он старательно избегал ее глаз. «Все же странный тип, – подумала она. – Интересно, о чем он думает?»

«О чем она думает?» – он на секунду задержался взглядом на клочке ее голой шеи, мелькнувшей, когда она ослабляла шелковый шарф, и тут же снова принялся старательно оклеивать конверт знаками почтовой оплаты. Ему хотелось сделать все красиво и ровно, чтобы зубчики марок аккуратно прилегали друг к другу, но руки предательски дрожали: аромат кареглазой брюнетки сводил с ума.

Он снова сглотнул, но слюна, видимо, попала не в то горло, и ему нестерпимо захотелось покашлять. Он сдавленно прохрипел в поднесенный ко рту кулак. И хотя на глаза навернулись слезы, усилием воли он подавил кашель. Все это время, чтобы не встречаться с ней взглядом, он смотрел прямо перед собой, на пенопластовую панель, прибитую к стенке его рабочего места. Там, среди разноцветных стикеров, продырявленная канцелярской булавкой висела фотография его жены с сыном.

– Ничего, – смущенно произнесла она, – все в порядке, я не тороплюсь.

Он кивнул, поднялся со своего места и скрылся в зоне хранения отправлений. Оттуда тут же донеслась пара очередей гулкого лающего кашля. Ее передернуло.

Позже, когда он вернулся и подтолкнул под экран сдачу и чеки, ее рука автоматически скользнула в сумку и нащупала там еще один конверт.

– Э-э… – она немного замешкалась с просьбой, но тут же выпалила: – Вот это еще можно?

Оператор потянул на себя маленький крафтовый конверт и, прочитав адрес получателя, наконец поднял на нее внимательный взгляд.

– Да. Конечно, можно. До Нью-Джерси будет идти около месяца.

Она кивнула и попросила сделать письмо заказным. Он натянуто улыбнулся и снова взялся за работу. Когда все было закончено, она ушла.

Он закрыл отделение на ключ и вернулся к рабочему столу. Рухнул в кресло, ноги ломило от напряжения. Он сидел, зажав ладони между колен. Голова устало свесилась. Идти домой не хотелось, но других вариантов не было.

Его взгляд упал на стопку отправлений, которые лежали в лотке на стеллаже. На самом верху покоился крафтовый конвертик.

Кому: Chervotkin Anatoly.

От: Хрустицкой Анны Степановны.

Он облизнул губы и нахмурился. Коллеги по смене уже ушли домой. Ночные операторы будут позже: приемка заказных отправлений начнется только в два ночи. Сердце его бешено заколотилось. Он вскочил со стула так резко, что ударился коленкой о стол. Сотрясенный ударом канцелярский нож в подставке у монитора компьютера сбил со стенки слабо закрепленную фотографию.

Он перевернул упавший на клавиатуру снимок и уставился на улыбающуюся жену и насупившегося сына-подростка. В голове не было ни единой мысли о них. Он думал только о ней и разгоравшемся внутри жаре.

Он снова глянул на часы и приколол обратно фотографию к пенопластовой панели. Потом взял из лотка верхний конверт и переложил его к себе на стол.

Не теряя ни секунды, он открыл свой блокнот на последней странице и, тщательно выводя каждую букву, переписал адреса отправителя и получателя. Затем он внимательно осмотрел конверт: на его обратной стороне еще были влажные следы от вспотевших пальцев. Он ухмыльнулся. Умница! Ты выбрала самый надежный клапан. Треугольный, смачиваемый. Он поднес письмо ближе к носу и втянул запах у самого края клапана – тот все еще пах намокшим от ее слюны декстрином. Волна возбуждения прокатилась по его позвоночнику. У него было еще несколько секунд до того, как разбухший декстрин намертво схватится с бумагой. И хотя он знал, что в их маленьком отделении никогда не было никакой слежки за сотрудниками, все же поднял голову и, будто вор, анализирующий помещение на предмет камер, провел глазами по периметру зала. Выдохнув и снова вдохнув, он взял канцелярский нож, вставил его в непроклеенное отверстие в уголке конверта и аккуратными ритмичными движениями прошелся по всей линии клапана. Внутри лежал сложенный вчетверо лист с напечатанным текстом.

Он вытащил послание Анны и спрятал его под свою синюю жилетку, в нагрудный карман рубашки. В конверт же он вложил точно такой же лист, сложенный вчетверо. Разница заключалась лишь в том, что подложенный лист был абсолютно чистым. После он тщательно заклеил конверт, на всякий случай проинспектировав его со всех сторон на пригодный к отправке вид. Работа была сделана идеально. Как всегда!

Спустя десять минут он оделся и, поприветствовав заступающих на ночную смену коллег, вышел на улицу. Колкий подмерзший воздух неприятно пробрался через неплотно прилегающие манжеты в рукава потертой кожаной куртки. Резкими движениями он поднял воротник, посильнее натянул рукава и засеменил домой.

Еще на улице, по включенному во всех комнатах свету он определил, что дома его ждут. В окне зала, который он делил с женой, шторы были неплотно задернуты, и в щель можно было видеть горящие лампочки двухъярусной люстры и верхний край шкафа. Тускло освещенный прямоугольник окна сына был расчерчен клеткой железных прутьев и единственный на всем восьмом этаже напоминал тюремное окно. После нескольких попыток суицида решетка была единственным вариантом уберечь не совсем здорового сына от несчастного случая. Кажется, мальчик даже не заметил, что его оградили от мира, но его матери точно стало спокойнее.

Уже у самого подъезда он замедлил шаг. Сколько раз за вечер они выглядывали в окна, смотрели в ночную тьму, пытаясь отыскать его сгорбленный силуэт? Он покривился. Семейная жизнь ему давно опостылела, да и хорошего отца из него не получилось. Но с ними было удобно. Его почти не трогали, не устраивали ему скандалов, не заставляли принимать трудные решения. В конце концов, у него всегда была тарелка еды, чистая одежда и крыша над головой. Все остальное можно было перетерпеть.

Когда он зашел в квартиру, тут же включился телевизор.

– Это я… – произнес он будто сам себе.

В обеих комнатах с его приходом вдруг началась активная деятельность. Он глянул в открытую дверь зала – жена, не поднимая на него глаз, дотянулась до пульта от телевизора и стала переключать каналы. В дальней комнате заиграло оглушительное техно из колонок сына.

Он по привычке поморщился, но на самом деле ему было все равно. Все эти звуки были ничем по сравнению с неистовыми ударами сердца, которые эхом отдавались в его голове. Он чувствовал тепло сложенного листка бумаги в своем нагрудном кармане. Оно его будоражило. Ему хотелось сбросить с себя всю одежду и тереть себя жесткой гладкой поверхностью этого листа. Хотелось взять его в рот и кусать, кусать, кусать, заставляя бумагу мокнуть и рваться под его зубами.

– Есть будешь? – Внезапно жена появилась в коридоре.

– Да, сейчас, – резко ответил он, чтобы подавить злобный крик. – Руки только помою.

Не глядя на жену, он поставил свою сумку на подставку, снял верхнюю одежду и поскорее скрылся в ванной.

Здравствуйте, Анатолий!

Вы, конечно, могли подумать обо мне что-нибудь плохое, например что я дура! Ведь куда это годится – писать человеку, которого видел всего один раз в жизни. И даже не говорил с ним. Так… одна улыбка, один взмах рукой.

Но вы ведь могли мне не отвечать там, у Филькиной кручи? Мне просто показалось, что я… вам понравилась… и вы… возможно… хотели бы увидеться…

В самом деле, вы ведь могли отвернуться, но вы улыбнулись мне в ответ. В ответ… И да, это могла быть простая вежливость, но я почувствовала… И так же почувствовала, что вы поняли все, что у меня всколыхнулось в душе. Вы не могли не понять. У вас это было написано на лице, видно во взгляде.

Вы знаете, вот я сижу сейчас и думаю: какую чушь я вам написала в прошлом письме! Вам нет никакого дела до книг, которые меня впечатлили, фильмов или музыки… Но… вы когда-нибудь смотрели ночью в окно, на огни фонарей вдали… а вокруг такая черная тьма, что хочется скукожиться до размера кончика иголки или вовсе исчезнуть… Но вы смотрите туда, в даль, и чувствуете, что где-то там есть человек, который поймет вас, полюбит вас таким, какой вы есть, и захочет быть рядом, потому что ему с вами хорошо… Было у вас такое?

И вот я недавно так же смотрела снова в окно и почувствовала, что больше там в темноте такого человека для меня нет. И не потому, что для меня никто не предназначен в этом мире, а потому, что я этого человека уже нашла… И это вы… Анатолий.

Господи, теперь мне хочется, чтобы это письмо никогда до вас не дошло и вы ничего не узнали. Пусть я буду вечно смотреть в черную пустоту ночи, ослепленная жестокими далекими фонарями, но не испытывать этой неловкости, стыда, что я поддалась собственным мечтам в голове, но не истинному отношению человека.

Я понимаю, глупо, но мы так похоже смотрим на мир. И это я уже не чувствую, это я знаю.

Я прочитала все ваши книги. И ту единственную, что хранила у себя в кабинете Инна Карловна, я втихую забрала себе. Я украла вас у нее:) Ваши мысли. Ваши миры. Они так созвучны мне. Я читаю вас и думаю, что это могла бы написать я сама. Это как будто мои слова, но написаны они мужчиной.

Я ведь тоже хотела связать свою жизнь с искусством, писать, фотографировать, может быть даже снять кино! Но прозябаю секретаршей директора школы. Нет, я люблю свою работу и людей рядом. У меня вроде бы все есть, но нет самого главного…

Скажите, вы счастливы? У вас, наверное, семья… жена и дети… Но вы счастливы? Вас слышат? Слушают? Чувствуют? Любят?

Хорошо, но скажите, мы же можем просто переписываться? Просто говорить друг с другом. Даже не быть друзьями. А просто быть друг у друга… Возможностью быть услышанным. Возможностью высказаться, поделиться… Как за ширмой у священника. Ведь можем?

А. Х.

P.S. Только прошу вас, не отвечайте из сочувствия и жалости.

P.P.S. Если удобно, можно писать на эл. почту: a.chrust1994@mail.ru

Сердце его трепетало, уголки губ подрагивали, он попытался выровнять сбитое дыхание размеренными глубокими вдохами. Наконец волны внизу живота успокоились. Он сжимал в кулаке смятый лист, вспоминая многие другие подсмотренные истории, которыми он любил забавляться время от времени.

Каждый раз, когда он воровал письмо, он сильно возбуждался. Это чувство так захлестывало его, что он забывал обо всем на свете и даже ощущал себя свободным, радостным и счастливым. Но сегодня он почувствовал, что что-то изменилось. Ему было мало. Теперь он хотел не просто слова Анны, а ее саму.

Будто возвратившись в реальность, он скорчил кривую ухмылку и покачал головой. Затем поднялся с коврика, отер руку о полотенце, забросил его в стиральную машину. Звонко вжикнул ширинкой брюк и, улыбнувшись, пошел на кухню, откуда уже чадило жареной рыбой с луком.

Следующие две недели Анна не появлялась на почте, и он даже подумал, не заболела ли она. Раньше школьную корреспонденцию она приносила гораздо чаще. Это слегка тревожило его, хотя он и гнал от себя слишком назойливые мысли о ней. Он даже несколько раз открывал свой блокнот на последней странице, где немного неровным, но убористым почерком был записан адрес ее электронной почты. Смотрел на красивое сочетание букв и цифр, гладил его, обрисовывал завитками, линиями и загогулинами. Он ждал ее каждый божий день, и наконец она появилась.

Запыхавшаяся, со съехавшим пучком на голове и в расстегнутом пальто, под полами которого виднелось легкое, совсем уже летнее платье в мелкий горошек, она подошла к его рабочему месту, где их отделял друг от друга только прозрачный защитный экран. Она была взволнованна, даже возбуждена, лицо озаряла широкая белозубая улыбка.

Анна Хрустицкая протянула ему пачку школьных писем.

На каждый свой уточняющий вопрос он слышал очень вежливый и спокойный ответ; и в каждом слове, сорвавшемся с ее губ, ему слышалась особая благодать. Анна лучилась счастьем. Он даже на какой-то миг поймал себя на мысли, что не узнает ее, но неизменный аромат мокрой от дождя цветущей липы подтверждал, что перед ним все еще она, а не другой человек.

«Значит, получила…» – скользнуло в его голове. Он хотел было ухмыльнуться, но тут же впился ногтями в ладони, чтобы подавить это желание.

Забрав сдачу, она пошла к выходу, но вдруг остановилась и обернулась:

– Все, больше не буду вам надоедать своими письмами.

Он удивленно вскинул брови.

– Ушла из школы. – Она пожала плечами.

Он понимающе кивнул.

– Приятно было с вами работать, – ответила она. – До свидания.

Он хотел открыть рот, чтобы тоже попрощаться, но следующий в очереди клиент уже нетерпеливо протягивал ему бланк извещения. Он резко выхватил бумажку, просканировал штрих-код и скрылся в зале хранения отправлений.

Минуты до окончания рабочего дня ползли медленно и мучительно. Больше всего на свете ему хотелось остаться в тишине и открыть созданную вчера новую электронную почту. Он был уверен, что она ответила на его письмо. Вернее, не его, а будто бы Анатолия, но разве есть в том хоть какая-то разница, если эти слова, его слова, сделали ее счастливой?

Взявшись в зале хранения за очередную посылку, он заметил, что указательный палец его левой руки замаран потекшей пастой шариковой ручки. Он засмотрелся на синее размазанное пятно. Оно было таким странным и притягательным, как будто с поверхности кожи оно проникало дальше, вглубь эпидермиса, и еще дальше, в дерму, а потом и вовсе в его нутро. Он прикрыл глаза, в голове, словно заученная молитва, побежали сто раз перечитанные строчки.

Ну почему же дура, Анюта? Вы… самое чудесное создание, какое я когда-либо видел. И да… я почувствовал… с самого… в тот самый первый день, когда вы пришли, я это уловил… что вы другая! Не такая, как остальные. У вас тонкая душа, и вы можете все-все увидеть, понять… Возможно, даже и меня, мои… мысли, мои чувства… слова…

Да, мы далеко друг от друга сейчас, но… возможно… хотя что я несу. На кой черт я вам сдался? Я почти на 15 лет вас старше (хотя я не знаю, сколько вам лет, но не больше двадцати семи… пяти!).

А вот вы очень точно угадали. Задали эти вопросы про счастье, про то, слышат ли меня, любят ли, чувствуют… Я не знаю, Анюта. Все так сложно и запутанно, а вы вдруг стали для меня светом в оконце, в моей черной темнице с решетками на окнах. Но я совершенно не имею права лишать вас чистого безгрешного пути. Вам нужно найти кого-то достойного вас, потому что вы прекрасная девушка! В какой-нибудь другой жизни я бы вас никому не отдал! Никогда!

А. Ch.

P.S. Но прошу, не лишайте меня хотя бы глупых разговоров о погоде с вами!

Когда коллеги по смене после окончания рабочего дня хлопнули входной дверью, он быстро, но аккуратно закончил все дела. Открыл на телефоне свернутую вкладку своей новой электронной почты. Во входящих письмах яркой сочной ягодой горела точка напротив нового непрочитанного сообщения от Анны Хрустицкой. Он облизнул губы.

Она писала, что была неимоверно счастлива получить его ответ, журила за излишнюю скромность и немного ругала за некоторую черствость по отношению к ней. Но в целом тон письма был легкий, свежий, игривый. Она устроила ему целый опросник: что он любит – мясо или рыбу, кофе или чай, клубнику или малину, и еще много всего, как будто она хваталась за последнюю соломинку, последний шанс быть кем-то услышанной.

Губы его растянулись в кривой улыбке, но он даже не подумал в сторону ответов на все эти вопросы. Ему это было неинтересно. Как и то, что любил на самом деле Анатолий Червоткин. Его возбуждало лишь то, что она хотела продолжения.

Наконец он дошел до нежного прощания и постскриптума.

…кажется, теперь навеки ваша,

А. Х.

P.S. Как хорошо, что вы поддержали идею онлайн-переписки! Теперь не придется таскаться на почту и общаться с этим странным, я бы даже сказала, немного жутким оператором.

Он резко нажал крестик в углу вкладки почтового сервиса. Щеки его пылали, белки глаз влажно блестели. Он сообразил, что, вдохнув несколько мгновений назад, так и сидит с полной воздуха грудью. Выдохнув, он медленно поднялся с кресла. Что же это получается… Если она больше не придет на почту, то он тоже больше никогда не почувствует ее аромат, не увидит ее лицо, глаза, губы, шею… Шею. Он вскочил и от осознаваемого ужаса ситуации зажал рот ладонью.

Наспех накинув куртку и даже не застегнувшись, он выбежал на улицу и поспешил домой. Холодный порывистый ветер пробирал до костей, но ему было все равно. С быстрого шага он перешел на бег и уже ничего не разбирал, не видел, он бежал, словно гонимый новым, еще незнакомым ему внутренним голосом. Голос этот был строг и властен. И лишь у подъездной двери удалось остановиться.

Он отдышался, вскинул голову к небу и вдруг с изумлением обнаружил, что беззвучно горько плачет. Утерев мокрые щеки, он зашел в дом.

Чем дольше они переписывались с Анной, тем откровеннее были их мысли. Но просто слов ему уже было мало. День ото дня в нем росла злость. Он и сам не мог точно понять, на что именно он злился, но больше всего на свете он хотел увидеть ее, отыскать в ее глазах подтверждение всему тому, что она говорила. Разве он не имеет на это право?

Спустя пару недель от начала их откровенной переписки он получил первый выговор на работе за халатность. Он стал путать отправления, совал письма не в те абонентские ящики, ошибался с цифрами на штемпельных оттисках, подолгу искал посылки в зале хранения. Да он и сам заметил, что все чаще погружался в липкие мысли об Анне. От них внутри все горело жаром, ему хотелось прикоснуться к ней хотя бы кончиками пальцев.

Когда она перестала заходить на почту, он старался больше времени проводить в зале хранения отправлений. Там, среди стеллажей, забитых коробками, пакетами и конвертами, ему легче дышалось.

Он взял канцелярский нож и вскрыл вновь поступивший мешок с корреспонденцией. До конца рабочего дня оставалось всего ничего, и он хотел скоротать время.

Хлопнула входная дверь. Он выглянул в операционный зал. Какая-то сухая старушка в легком пальто и косынке шла к его рабочему месту. Он хотел было сделать шаг вперед, но за пожилой женщиной увидел ее. Не поднимая глаз, Анна свернула к углу с банкоматом.

– Да, секунду, сейчас только деньги сниму – и к тебе! – от ее голоса, такого близкого и звенящего, внутри все заходило ходуном. Сердце подскочило к горлу и готово было выпрыгнуть. Он отступил назад, прячась за дверной проем. Что ж, старушку обслужит другой оператор.

Дверь снова хлопнула. Он снова выглянул – у банкомата крутился какой-то паренек.

Стараясь не шуметь, он забросил мешок с корреспонденцией на первый попавшийся стеллаж. Он знал, что второй оператор сейчас занят старушкой, а начальник смены торчит у себя в кабинете и еще не скоро высунется в зал. Его хватятся минут через пятнадцать, не раньше. Да и какая ему теперь разница? Ему нужна была только она, все остальное вдруг стало таким мелким, неважным.

Словно грабитель, он на цыпочках дошел до шкафа с верхней одеждой, достал куртку, нажал ручку служебного входа и неслышно выскользнул на улицу.

Снаружи уже смеркалось. Еще совсем по-весеннему голые кроны деревьев чернели углем в вечернем сиреневом небе. Она прошла мимо, кажется даже не заметив его. Та, которая ласкала его словами, ненасытно покрывала поцелуями все возвышенности и впадины его тела и, словно изголодавшись, отдавалась ему три последних письма подряд. А сейчас она увлеченно болтала с кем-то по телефону, вгрызаясь шпильками черных сапог-чулок в подтаявший наст дорожки. Она шла вниз по улице, к Филькиной круче. Его Анна, она удалялась от него, так и не приблизившись. Она ускользала.

Жгучая ярость вновь накрыла его с головой. Он не хотел разговоров, не хотел писем, разоблачений, он хотел лишь одного – обладать ею целиком. Нос словил знакомые нотки цветущей липы, скользнувшие мимо с порывом ветра. Уголки рта растянулись, обнажая острые желтые клыки. Из приоткрытых губ вывалился незнакомый ему до этого тихий хриплый звук. Он сунул кулаки в карманы и неспешно двинулся за ней.

Было хорошо. Прозрачные, уже совсем размытые в сизом небе закатные лучи и такой свежий, проветривающий голову весенний воздух! Хотелось поскорее избавиться от тисков новых сапог и опустить горящие, сбитые в кровь ступни в обжигающе холодную воду. А может, дойти до озера, прежде чем идти домой? Но лед еще не сошел, хотя прогулку до берега она вполне могла себе устроить. В телефоне продолжала трещать Светка.

Аня держала трубку у уха, но больше не слушала про то, что она должна поговорить с Толиком, заставить его приехать к ней из Америки сюда, в крохотный заводской городишко на Урале. Бросить все и приехать к ней! Боже, разве это возможно? Но без него она уже не могла. И не хотела. Без него все было как-то скучно, серо и бессмысленно. Он единственный был… светом в ее оконце…

Сзади покашляли, она обернулась – какой-то мужчина в кожаной крутке и шапке в облипку понуро шел за ней на довольно большом расстоянии. Потом он резко остановился и стал что-то искать в карманах.

Успокоившись, что он занят своими делами и до нее ему нет никакого дела, она пошла дальше. Впереди виднелись серо-бурые стволы Филькиной кручи.

Когда она скрылась за поворотом, где начиналась рощица, он ускорил шаг. Внезапно с ближайшего к нему дерева в воздух взмыло облако ворон и, базарно каркая, полетело обрывками жженой бумаги в небе. По улице через дорогу шли две смутно знакомые фигуры. Женщина под руку с подростком. Ровная твердая походка и подпрыгивающие рядом шаги. Он тут же узнал в этой паре жену и сына. Где-то в подворотне залаяла собака. Он быстро отвернулся и, поймав липовые нотки духов беглянки, поспешил к перекрестку.

Выйдя из-за угла дома в конце улицы, он увидел ее тонкие цыплячьи ножки в черных сапогах, мелькающие среди деревьев. Уверенным шагом он перешел дорогу и нырнул в рощу. Аня миновала уже круглую постройку и уходила все дальше, к озеру. Он добежал до домика и в тот момент, когда она вновь оглянулась, успел спрятаться за него. Он прижался плечами к деревянной стене. Из-под стрехи крыши вдруг выпорхнула маленькая серая птичка. В вечерней тишине рощи он слышал свое сдавленное сопение, в котором явно улавливались надсадные звериные нотки.

Не теряя времени, он вышел из засады и пошел прямо на Аню. Она уже поднялась на насыпь кручи, чтобы спуститься к берегу. В несколько больших прыжков он настиг ее, схватил за шею и повалил в колючие кусты шиповника, скрытые от дороги толстыми стволами берез и лип.

Она хотела закричать, но он прижал мощную лапу к ее губам.

– Ну куда же ты собралась, милая? – прошипел он сквозь зубы.

Аня мычала в его ладонь, барахтаясь, как жук, на талом снегу.

Он выхватил из правого кармана канцелярский нож и сунул самый кончик к ее лицу. Аня резко замерла, замолкла и часто заморгала.

– Ну вот он же я! Что же ты неласкова со мной? Ведь я же для тебя был всем… светом в твоем оконце, разве нет?

Аня вытаращилась на него. Из-под подвернутого края его шапки вылезла прядь сальных волос.

– Анечка Хрустицкая, как же так? Ты вмиг забыла, как больше всего на свете хотела слушать меня, слышать меня, чувствовать меня, отдаваться мне… Так я вот весь перед тобой. И мы должны быть друг у друга, прямо как ты хотела, разве нет?

Аня взвизгнула ему в ладонь и замотала головой. Из уголков ее глаз покатились крупные слезы.

– Ну что ты, детка? Делиться самым важным, быть ближе, чем священник за ширмой. Это ты да я. Вот и все, что нам нужно. Наша вечная близость. Наше слияние. Мы теперь как одно будем. И больше не нужны никакие переписки.

Аня стала брыкаться и мычать.

– Нет, нет, так не пойдет… – он ткнул лезвием в ее щеку, присмиряя. По нежной бархатистой коже правой щеки поползла капля, оставляя за собой тонкий алый след.

Аня замерла.

– Если не будешь рыпаться, я уберу руку, хорошо?

Аня кивнула.

Держа нож у шеи, он медленно отнял левую ладонь от ее рта и погладил ее по щеке. Пальцы прожгло током. Его Аня была как никогда близка, осталось совсем немного, чтобы соединиться полностью. Она отпрянула.

– Нам ведь и правда теперь незачем писать друг другу письма.

– Это ошибка, – трясущимися губами прошептала она. – Я ничего вам не писала.

– И не потому, что для меня никто не предназначен в этом мире… – передразнивая Аню, произнес он писклявым голосом. – А потому, что я этого человека уже нашла… И это вы, Анатолий!

Она сглотнула.

– Не нужно больше трахаться виртуально, Анечка! Твой Толик перед тобой…

Он навалился на нее всем корпусом, задрал юбку. Длинные пальцы впились в упругую теплую ляжку под тонким прозрачным капроном. Аня дрожала от ужаса. Он медленно потянулся ощерившимся ртом к ее бледным, почти бескровным пухлым губам. Ему так хотелось согреть ее страстью, вдохнуть в нее самого себя, стать одним целым. Не моргая он смотрел в ее глубокие, широко распахнутые карие глаза, не замечая, как по миллиметру она пытается отползти назад.

– Куда же ты? – Он бросил нож, стиснул ее шею обеими руками и рывком притянул Аню обратно к себе. Все это время он продолжал жадно впиваться взглядом в ее карие глаза. Он так хотел, чтобы в этих темных глубинах светилось обожание, вожделение, любовь. Даже оторопь от дикого всепоглощающего страха вполне сгодилась бы для первого свидания, но ничего, кроме брезгливого отвращения, он не видел. К его горлу вновь подкатила удушающая ярость и обида. Тело затрясло мелкой дрожью, он сильнее сжал Анину шею.

Дышать было тяжело. Она уже ничего не видела, глаза застилали слезы. В размытом изображении время от времени проявлялось лицо оператора. Перекошенная уродливая гримаса нависала над ней. Приглушенно, как в толще воды, слышались его сдавленные всхлипы.

– Я не хочу тебя терять, Анечка…

Пальцами левой руки она потянулась к канцелярскому ножу, который упал совсем рядом. На секунду ей захотелось, чтобы кости вышли из суставов, а мышцы натянулись так сильно, чтобы она смогла ухватиться за ребристую желтую ручку. Но ничего не получалось. Она пыталась еще и еще – и вот, схватила! Изо всех сил, что остались у нее, она пырнула почтальона в бок.

– Сука! – заорал он, отнимая от ее шеи свои огромные лапы и сгибаясь в дугу.

Она хотела подняться, но вдруг резкая боль пронзила ее запястье. Взвыв, она разжала пальцы и выпустила нож из руки. В следующий миг над ее головой зависла рука оператора с большим окровавленным булыжником.

– Эй, что вы делаете? – только и успела услышать она тонкий мальчишеский голосок где-то вдали, как тут же темное небо перевернулось и упало на нее. Голова завалилась на бок. Теплая струйка потекла из уха, пропитывая жаром снег под ее щекой. Где-то наверху хрипло закричала ворона. В сужающемся окошке мира, теряясь в деревьях, убегала вглубь Филькиной кручи сгорбленная фигура почтового оператора.

– Толик… – едва шевеля губами произнесла она и закрыла глаза.

4. Армен Делон

День выдался погожим. Под ногами шумели мелководные реки, собирающиеся на тротуаре от таящего снега. С крыш по алмазным сосулькам неудержимо стекали тонкоголосые ручьи. Лазурное небо прорезали черные треугольники крыш частного сектора да золотая луковка храма, ютившегося на конечной трамвайной остановке.

Инна Карловна спешила в школу с обеда. Как директор она могла себе позволить не есть в школьной столовой. Но при этом Инна Карловна редко выбиралась в перерыв куда-то в кафе, чаще всего отправлялась домой на трамвае, чтобы поесть горячую и идеально посоленную еду, какую редко можно было встретить в заведениях общепита. А еще дома можно было выпить из любимой кружки масалу. Обжигающий терпкий чай с восточными пряностями.

Кружечку Инна Карловна, к слову, не просто купила в магазине, а слепила сама на одном гончарном мастер-классе, на который ей предложила сходить Дарья Игоревна, ее психолог. Вернее, она предложила просто куда-то сходить для души, и Инна Карловна выбрала работу с глиной.

Инне Карловне хотелось сделать что-то такое, что напоминало бы о пленительном Париже, в котором она мечтала побывать. Пыхтя и сдувая прилипшие ко лбу пряди, она честно старалась вырезать штихель-уголком на пузатой глиняной заготовке Эйфелеву башню, но вышло что-то вроде вытянутой буквы «А».

И пусть кружка в итоге получилась немного кособокой, пить чай из нее всегда было гораздо вкуснее, чем из какой-либо другой посуды. Вдобавок Инна Карловна прочла в каком-то дизайнерском блоге, что сейчас в моде неидеальные вещи, с шероховатостями и мелкими творческими огрехами.

Попивая пряный чай из кружки, Инна Карловна любила смотреть на сквер, раскинувшийся под окном ее маленькой кухоньки. В такие моменты она почти забывала о разного рода глупостях вроде болезней, несправедливости в мире и личного одиночества и просто наслаждалась моментом.

Начиная с обеда, если мысли Инны Карловны, конечно, не вращались вокруг школьных дел, она мечтала о том, как выйдет вечерком в сквер на пробежку, к любимым рослым лиственницам и вальяжно раскинувшимся прелестницам-липам.

Пробежкой назвать этот вечерний моцион в небольшом парке возле футбольного стадиона, конечно, можно было с натяжкой. Скорее ходьбой. Иногда шла быстрее, иногда медленнее: все зависело от того, как она себя чувствовала. Но веселые крики разгоряченных юнцов и свистки тренера с футбольного поля ее всегда подбадривали и вдохновляли. И если пышущие здоровьем ребята даже и не думали о каком-то там телесном конце, Инна Карловна уже понимала, что он неизбежен, и старалась убежать от него настолько, насколько это возможно. Сгибая руки в локтях и уворачиваясь от гуляющих прохожих, она летела по дорожке вперед.

Вот уже несколько лет Инна Карловна вела ожесточенную схватку с ревматоидным артритом. Доктор прописал ей безмолочную диету, обезболивающие препараты и постоянную физическую активность. Пять дней в неделю она ежевечерне выходила вытаптывать подошвами своих кроссовок совсем небольшой периметр сквера. Остальные два вечера в неделе Инна Карловна посвящала психотерапии.

– За проезд уплачиваем. – От своих мыслей Инна Карловна очнулась уже в трамвае. До школы оставалось четыре остановки.

Она приложила проездную карточку к валидатору. 26-е число…

«Эх. – Инна Карловна зажмурилась от слепящих лучей, брызнувших в глаза на резком повороте. – Сегодня без пробежки, но зато поболтаем с Дашей».

Уж очень ей нравилась Дарья Игоревна. Еще совсем молодая, а уже какой толковый специалист! И главное, добрая. Хоть на какую тему говори, и даже поплакать можно, без стеснений и неловкости. С коллегами, а тем более с сыном и внуком Инна Карловна не позволяла себе раскисать, а мужа у нее никогда не было.

От своей подруги Галины Степановны, работницы МФЦ, у которой было миллион знакомых и которая с легкостью могла все про всех рассказать, Инна Карловна узнала, что, оказывается, это Дарья Игоревна подобрала их учительницу по русскому и литературе, страдающую деменцией. Алиса Федоровна прожила у нее несколько лет до помещения в психоневрологический интернат. Однако Инна Карловна совсем не хотела поднимать эту тему на сеансах. Во-первых, это было не ее дело, а во-вторых, ей казалось в высшей степени недостойным ковыряться в чужих ранах. В конце концов, время сеанса – для работы с ее собственными чувствами, а не с чувствами психолога.

Сойдя на остановке, Инна Карловна скорее перешла дорогу, привычно выцепила взглядом круглый домик в частоколе рощицы Филькиной кручи, жавшейся к маленькой школе, и, выкинув все ненужные мысли из головы, нырнула в школьные ворота. Вокруг сороками трещали дети всех возрастов, яркими пятнами скакали рюкзаки и мешки для сменной обуви. На перекрестке утробно гудели моторы стоящих в пробке автомобилей. В небе, словно выстиранные в белизне, проплывали нарядные кружевные облака.

«А все же хорошо, что у Даши офис в центре города!» – думала уже вечером Инна Карловна, поднимаясь по лестнице на шестнадцатый этаж. Лифт не работал.

Уф. Она остановилась. Только десятый! Сердце гулко булькало в области левой груди, в висках бешено пульсировало, дыхание сбилось.

Инна Карловна подошла к подоконнику и облокотилась на него. Из окна открывался чудесный вид на набережную. День догорал в малиновых всполохах в окнах высоток. Золотистый бисер огоньков моста соединял два берега вечерней антрацитовой реки. Машинки, словно жуки с горящими глазами, ползли по дорогам. На фоне сиреневого неба, подернутого длинными полосами темно-серых облаков, медленно прокручивалось огромное металлическое колесо с покачивающимися кабинками.

Оперный театр светился восьмиколонным портиком, поднятым рядами ступеней. Здание венчал красивый фронтон с подсвеченными аллегорическими скульптурами. Все это выглядело настолько величественно и торжественно, что Инна Карловна вполне могла бы поверить, что находится где-нибудь во Франции. И стоит только открыть окно, как из него польются звуки аккордеона и бурлящая, как ручеек, французская речь.

В реальность Инну Карловну вернули дымящие спички заводских труб. Она отвернулась от окна и пошла к выходу на этаж.

– Ну как вы сегодня? – Дарья Игоревна привычно направила на нее мягкий внимательный взгляд.

– В целом неплохо… – Инна Карловна пристально посмотрела на своего психолога, сцепляя в крепкий замок пальцы рук.

– О чем вы хотите поговорить сегодня? – Дарья Игоревна словно почувствовала, что ее пациентке нужно собраться с духом, чтобы рассказать то, что ее волновало. – Может, у вас есть что-то особенное?

– Да! – Инна Карловна ухватилась за вопрос и тут же выпалила: – На Анюту, мою помощницу из школы, напал маньяк! Представляете, работник почты порезал ее на Филькиной круче. Э-э-э, это в рощице рядом с нашей школой. А перед тем как сбежать, размозжил ей голову. Она чудом осталась жива! А он… Я бы его, гада, тоже пырнула.

– Тоже? – Дарья Игоревна завела за ухо выбившуюся из прически кудряшку.

– Ну она ведь защищалась. – Инна Карловна подалась вперед и заговорила чуть тише, будто испугалась собственных слов: – Ну и пырнула его поэтому ножом. Ума не приложу, где она его взяла. Не с собой же носила?

Дарья Игоревна кивнула.

– Психованный почтальон тоже остался жив, – совсем спокойно, почти как диктор теленовостей, произнесла Инна Карловна. – А лучше б нет. Зачем такие ужасные люди вообще нужны?

Инна Карловна замотала головой, разметывая по плечам прямые соломенные пряди ровно отрезанного каре. Даша продолжала внимательно смотреть на нее.

– Почему эта ситуация так взволновала вас?

– Ну как же! Это ж не просто так… Это же человек, который вот со мной работал бок о бок, а потом на него взял и напал маньяк. А если б это я шла по той дороге вечером?

– Что вы чувствуете, представляя себя на месте вашей помощницы?

– Не знаю… – Инна Карловна откинулась на спинку кресла и прикрыла глаза. Не открывая их, она продолжила: – Наверное… дикое отчаяние и ужас, что жизнь может вот так закончиться.

– И чего вам хочется при этих мыслях?

– Хочется горько плакать и идти все крушить.

– Угу. – Дарья Игоревна что-то записала в блокнот, лежащий на ее острых коленках. – Нарисуйте дома ваши чувства и в следующий раз принесите мне.

Инна Карловна вновь подняла голубые глаза на психолога. Уловив искреннее внимание в глазах Дарьи Игоревны, она почувствовала, что может оголиться перед ней еще сильнее.

– И знаете, что мне показалось в этой ситуации страшнее всего, от чего у меня даже на миг перехватило дыхание?

– Что же?

– Что в ситуации, когда мы не понимаем, зачем нам сейчас умирать, мы лишены всякой возможности принять то, как уйдем.

– Это было для вас словно удар под дых?

– Точно! Мне показалось, что страшнее самой смерти в этой ситуации была абсолютная изоляция жертвы от мира.

– Что жертва могла бы чувствовать в тот момент?

– Одиночество… – Глаза Инны Карловны налились слезами. – Холодное, липкое, непрекращающееся одиночество под хищным взглядом нависающего зверя…

Она вышла из такси на перекрестке, напротив футбольного стадиона. Несмотря на то что уже совсем стемнело, Инна Карловна решила дойти до дома пешком. Там всего-то было десять минут ходьбы быстрым шагом. Да и хотелось немного подышать. После встреч с Дарьей Игоревной у нее всегда было чувство, как будто часть души, забитой всяким хламом, освобождалась и с этим чистым свежим пространством нужно было немного пожить, почувствовать его и так и эдак, свыкнуться с ним, принять.

Да и вечер был превосходным. Тихо-тихо. Скамейки сквера уже совсем опустели, родители с детьми разошлись по домам и лишь деревья неизменно оставались на своих местах, грациозно чернея разномастными стволами в свете фонарей.

Инна Карловна даже остановилась на минуту посреди этого безлюдного пространства, настолько ей было хорошо и спокойно. Подняла к небу голову, расставила в стороны руки. Наверное, она сейчас была похожа на статую Иисуса Христа-Искупителя на вершине горы Корковаду, но ей было все равно. Что-то еле уловимое и благодатное входило в нее через темечко. Она широко улыбалась.

– Belle![1] – внезапно Инна Карловна услышала мужской бас.

Инна Карловна застыла на месте, плавно опустила руки и голову и приоткрыла глаза – впереди, в нескольких метрах от нее, на скамье у соседней аллейки темнел силуэт мужской фигуры. Возле лица незнакомца вспыхнул алый огонек – мужчина шумно выпустил серую струю дыма. Его подбородок белел в темноте сединой отросшей щетины.

Инна Карловна, словно очнувшись, поскорее отвела взгляд и пошла по своей аллее дальше. Чтобы выйти из сквера, ей в любом случае нужно было пройти мимо мужчины. Благо их дорожки разделяла широкая длинная клумба с вязкой, оттаявшей после зимы землей, через которую вряд ли кинется нарушитель ее спокойствия.

– Добрый вечер, красавица! – вдруг сказал мужчина, когда она поравнялась с ним, и постучал ладонью по сиденью скамьи, приглашая ее.

В голосе его она различила едва заметный нерусский акцент.

– Добрый! – машинально бросила в ответ Инна Карловна и не узнала себя. То ли от страха, то ли от нежелания связываться с чужаком обычно звонкий и серьезный голос Инны Карловны сделался писклявым и совсем тихим.

– Давай провожу, красавица! – Мужчина стал медленно подниматься со скамьи, опираясь на кованую ручку.

– Нет, спасибо! – не останавливаясь и не поворачивая головы в сторону незнакомца громко выпалила Инна Карловна.

Мужчина досадливо забубнил что-то не по-русски, издавая булькающие гортанные звуки.

«Неужто француз?» – хмыкнула про себя Инна Карловна и, не сбавляя скорости, зашагала к концу аллеи, где в решетке ограды черной дыркой зиял выход.

Инна Карловна миновала скверик, крытый продуктовый рынок и магазин с горящими круглыми лампочками и веселой молодежью у крыльца. Оживленная улица и яркий свет успокоили ее. Она замедлила шаг и уже совсем перестала думать о странном человеке из сквера. Мысли снова перескочили на сеанс с Дашей. В голове крутились слова «жертва», «одиночество», «страх», «смерть». И ей нужно было как-то все это соединить, но она пока не понимала, как именно.

До дома оставалось пройти один проулок. Инна Карловна шагнула в тьму между двумя обшарпанными сталинками с деревянными балкончиками. Сзади послышались шаги, но Инна Карловна не придала им значения. Мало ли кто шел домой из магазина. Что же теперь из-за какого-то престарелого бабника ей бояться всех подряд?

Инна Карловна слушала шаги. Свои и те, что гулким эхом стучали следом. То, что кто-то намеренно шел за ней, сомнений у нее не оставалось.

Инна Карловна жадно хваталась взглядом за лица выплывающих из темноты прохожих, но они все были так далеко и слишком заняты, чтобы смотреть в ее сторону. Пять шагов – и она будет у подъездной двери. А что дальше? Закричать? Но вдруг человек, преследующий ее, прямо сейчас тянет руку к ее лицу, чтобы зажать ей рот?

«Стоп, хватит!» – Инна Карловна разозлилась на саму себя за излишнюю и совсем уж глупую тревожность. Она встала как вкопанная у подъезда, а потом резко развернулась: в паре метрах от нее, на дороге, как истукан, стоял мужчина из сквера. Подошвы его ботинок утопли в луже. Незнакомец был коренастым. Полы модного длинного тренча, подвязанного на талии поясом, доходили до середины икры.

– Зараза! – Мужчина сделал шаг вперед, выходя из лужи и задирая голову к умирающей искорке фонарной лампы. – Хоть бы освещение сделали, ироды!

– Да что же это такое! – возмутилась Инна Карловна. – Что вам от меня надо?

– Tu es trop belle pour marcher seule dans le noir[2]. – Навязчивый стиляга не рискнул продолжить движение и растерянно развел руками. Его кепи была надвинута на самые глаза, а из уголка рта торчала горящая сигарета.

– Не понимаю вас! – выпалила Инна Карловна. Тут же она почувствовала, как краска прилила к ее щекам. Ей было досадно, что она, всю жизнь мечтавшая о Франции, о Париже и Елисейских полях, так и не выучила французского языка.

– Проводить хотел… – уже тише ответил мужчина, убирая изо рта сигарету. – Опасно одной ходить такой красавице… Мало ли…

– Извините, но я как-нибудь сама разберусь, – ответила Инна Карловна, подтягивая сумку на плече.

– Смотри какая! – фыркнул мужчина.

– Идите, идите. – Инна Карловна приложила таблетку домофонного ключа к цифровой панели замка.

Дверь с пиликаньем приоткрылась. Инна Карловна еще раз посмотрела на чужака в пальто и кивнула ему, мол, хватит стоять, проваливай.

– À bientôt![3] – мужчина крутанулся на пятках и пошел вдоль дома по дороге, чертыхаясь и матюгаясь на плохой свет, неубранный снег и разбросанный у подъездов мусор.

Инна Карловна зашла в подъезд, аккуратно придерживая дверь, чтобы оставалась небольшая щель. Когда ругань незнакомца совсем стихла, Инна Карловна тихонько притянула на себя тяжелый металлический прямоугольник.

«Сам ты абьян… то!» – улыбнулась Инна Карловна и с легкой припрыжкой пошла к себе домой.

Сам собой в голове откуда-то зазвучал мотивчик ее любимой песни про Алена Делона, который говорит по-французски.

– Ну да! – весело рассказывала Инна Карловна. – Заговорил со мной прямо на французском! Но голос, конечно, приятный, ни дать ни взять Ален Делон. Хотя с его орлиным носом, я бы сказала, что он больше похож на южанина с базара.

– Почему же он вас, как вы выразились, так беспокоит?

– Ну как почему? Он теперь за мной следит!

– Как вы это поняли?

– Каждый раз, когда я выхожу в сквер на пробежку, он уже там, сидит неизменно на своей лавочке.

– Он может просто гулять.

– Именно когда я выхожу?

– Возможно, это просто совпадение.

– Да, но уж очень явное! Я даже пробовала выходить в другое время. И знаете что? – вопрос Инны Карловны прозвучал так, будто она вот-вот отобьется последним козырем и выиграет всю партию.

– Что же? – Дарья Игоревна аккуратно, стараясь не сводить глаз с пациентки, открыла блокнот и приготовила ручку.

– Он исчез на несколько дней. Но вскоре вновь появился уже в новое мое время для пробежек и стал сидеть ровно на той же лавке и следить за мной.

– Он смотрит на вас?

– Нет.

Дарья Игоревна наклонила голову набок и вопросительно вскинула брови.

– Ну, – продолжила Инна Карловна, – может, и смотрит, но только когда я резко поворачивала голову в его сторону, чтобы поймать на слежке, он всегда чем-то активно занят: то поправляет кепи, то протирает очки, висящие на шее на цепочке, то подносит сигарету ко рту. А когда я далеко от него, шагаю в другой части сквера, он сидит неподвижно.

– Так кто за кем следит? – Даша мягко улыбнулась. В глазах ее блестела задорная искринка.

– Я не… – Инна Карловна хотела было запротестовать, но тут же осторожно добавила: – Просто мне нужно быть начеку! А вдруг он маньяк и ждет удобного момента, чтобы напасть?

– Вам показалось, он похож на маньяка?

– Вы знаете, внешне нет. Я бы даже сказала, что для маньяка он староват.

– Вот как!

– Но все равно, эта его навязчивость мне неприятна… Он пугает меня…

– Вы говорили с ним?

– Ну да… когда он догнал меня в самую первую встречу у подъезда…

– О чем?

– Да как о чем… – Инна Карловна хотела что-то сказать в свою защиту, но не могла толком вспомнить ни одной фразы из того разговора. – Ну, может, я была немного груба с ним… Ну а вы разве не испугались бы?

Дарья Игоревна пожала плечами.

– Днем в парке, когда вокруг много народу, вы смогли бы подойти к нему и поговорить?

– Ну вот еще! Я просто хочу, чтобы он не таскался за мной! Что ему, своих бабок мало?

Две следующие недели он буквально преследовал ее. Сидел в сквере по вечерам, случайно сталкивался с ней у магазина или у ее дома. Он приходил даже к школе и выхаживал туда-сюда вдоль решетки ворот, покуривая вечную сигаретку.

Обычно он следовал за ней на расстоянии, затерявшись в толпе, но Инна Карловна, как будто бы случайно глянув в стеклянную витрину газетного киоска или аптеки, всегда выхватывала взглядом не только свою все еще стройную фигурку, но и спешащего за ней кряжистого коротышку в длинном черном плаще.

Да и не услышать старика было невозможно. Он костерил случайно задевавших его мальчишек, ругал на чем свет стоит резко переключившийся светофор или неожиданно вывернувший из-за поворота истошно звенящий трамвай.

И каждый раз, когда она встречалась с ним взглядом, он приподнимал кепи. Если же они сталкивались нос к носу, он приветствовал ее по-французски, неизменно добавляя в конце «красавица».

– Слушайте! – Однажды, подходя к школе после обеденного перерыва, она внезапно обернулась. – Э-э… как вас хоть зовут?

– Армен я, красавица, – ответил дед и кротко опустил угольно-черные глаза.

– Хорошо, Армен, ну прекратите, а! Это уже совсем не забавно. Перестаньте таскаться за мной. Я вполне могу защитить себя сама… без сопровождающих…

– Ишь ты, какая, о-о-о! – впился в нее глазами дед Армен.

– У вас что, нет семьи?

– Да ты дальше носа своего не видишь, Инна Карловна?

– Что?! – Инна Карловна вспыхнула, коленки ее задрожали. – Откуда вам известно мое имя?

Дед Армен широко заулыбался:

– Ну совсем глупая Инна Карловна! Кольцову Инну Карловну, директора 34-й школы, любая собака здесь знает. А Армен знает любую собаку.

– Хам! – ярость подкатила к самому горлу. Инна Карловна развернулась и скорее побежала к школьным воротам.

– Что придираешься-то, красавица? – вдогонку убегающей директрисе кинул дед Армен.

Инна Карловна обернулась и отрицательно помотала головой.

– Да понравилась ты мне, дура! – еще громче крикнул дед Армен, но Инна Карловна его уже не услышала: все вокруг накрыла извергнувшаяся лавина дребезжащего школьного звонка.

После работы приятно парило. Розово-золотое небо будто медленно погружалось в серую с фиолетовыми разводами перину облаков. Деревья в сквере стояли неподвижно, словно обидевшись, что ветер сегодня не играет с их листьями.

Инна Карловна перепрыгнула с последней белой полосы пешеходного перехода на край тротуара из серой брусчатки. Она спешила к самой широкой аллее сквера, разрезающей его пополам. Именно в этом месте она могла тайком кинуть взгляд вправо и через брешь в кроне старой липы посмотреть, сидит дед Армен на скамейке или нет. Ноги несли ее так быстро, что ей даже в какой-то момент показалось, что она летит. Еще секунда – и уже можно делать притворный мах головой вправо и подглядывать…

– Берегись! – только и успела услышать Инна Карловна, как ей в голову прилетел футбольный мяч.

Инна Карловна ойкнула и схватилась ладонью за лоб, чувствуя, что он мокрый и, видимо, грязный. Потерев пальцами ушибленное место, она убрала ото лба руку и хотела было пожурить хулигана, но все, что смогла увидеть, – так это сверкающие салатовыми шипами бутсы мальчишки и цифру «5» на его узкой спине.

«Черт! – пронеслось в голове Инны Карловны. – Как стыдно, он, наверное, видел…» Она глянула в форточку среди листвы, чтобы проверить, сидит ли на скамейке дед, но она была пустой.

Инна Карловна была озадачена, куда это он делся. Поправив прическу и отряхнув на всякий случай юбку, она двинулась дальше. Всю дорогу к дому она выглядывала и смотрела, нет ли где Армена, но его нигде не было. Ну и прекрасно! Сейчас она поужинает, наденет любимые кроссовки и в кои-то веки выйдет на пробежку без сопровождения, как в старые добрые времена. Разве не этого она хотела все эти недели?

Подъезд ее встретил неприятным полумраком: опять перегорела лампочка. Лифт тоже решил поддержать рушившийся порядок вещей и отказывался куда-либо ехать, смыкая и тут же размыкая обратно раздвижные двери. Инна Карловна отступила от взбесившегося монстра и пошла пешком.

Второй этаж встретил ее едким запахом мочи; на третьем этаже за выкрашенной в синий цвет дверью отчаянно старались перекричать друг друга мужчина и женщина; на четвертом Инна Карловна врезалась в оставленную кем-то детскую машинку-каталку; на пятом она на ощупь вставила ключ в замок и наконец устало ввалилась в свою прихожую.

Сумрак коридора еще блекло подсвечивало кухонное окно. Инна Карловна машинально глянула на полку с иконами и перекрестилась.

Отдышавшись, она подошла к окну. В сквере гуляли семьи с колясками, парочки, резвились подростки. На скамейке деда Армена грузно расположилась какая-то бабка и лузгала семечки.

Инна Карловна отошла от окна, села за обеденный стол. Невыносимая тишина давила на голову. Даже холодильник молчал и будто вовсе не собирался нарушать ее покой мерным гудением.

Чистенькие вышитые салфетки на божнице, аккуратно составленные в баночке церковные свечи, ровный ряд цветочных горшков на подоконнике, без единого пятна глянцевые дверцы кухонного гарнитура – Инна Карловна обвела взглядом свою кухню и вдруг поняла, что она настолько стерильная, что вполне могла бы сойти за палату лазарета, куда приходят только временно перекантоваться, но не жить.

Горло неприятно засаднило. Инна Карловна сглотнула и уронила голову на согнутый локоть. В ушах звенело, глаза чесались, будто в них насыпали песка, в висках стучало. Она стала хватать ртом воздух, еще и еще, пока наконец не разрешилась громким и всесокрушающим:

– Апч-хе-э!

– Нет, Дарья Игоревна, сегодня не приду, заболела… Нет, нет, надеюсь, не ковид… Ну… обычная простуда… Поваляюсь денек, больше мне нельзя… Школа же… Да, спасибо… Ну, надеюсь, до скорой встречи, Дашенька!

Инна Карловна положила трубку и прикрыла глаза.

«Ну ладно, может, и не денек», – Инна Карловна шмыгнула забитым носом и перевернулась в постели на другой бок. Печать и ее подпись есть в электронном виде. Отчеты она сделает дома и вышлет по почте, педсовет и собрания можно провести по зуму, не зря же с этой китайской хворью создали возможность работать и учиться дистанционно. Новое нужно принимать, а не отвергать. Оставаться на месте и не меняться – это нестись на всех парусах к смерти.

Единственное, что действительно огорчало Инну Карловну, так это то, что из-за болезни она не сможет выходить на пробежки. Хотя кто знает… Может, это и к лучшему?.. По крайней мере, старый ловелас Армен наконец отвяжется от нее, и жизнь снова станет тихой, спокойной и беззаботной.

Инна Карловна поднялась и дошла до окна кухни, будто бы воочию хотела убедиться, что там, в любимом скверике, и кроется то самое важное, что есть в ее жизни: она сама, деревья и бесконечный пружинящий бег по кругу в любимых кроссовках.

Она одернула тюль с вышитыми гладью цветочками. Снаружи действительно было приятно. Деревья уже подернулись светло-зеленой дымкой, небо нарядилось в платье особенного нежного василькового цвета, солнце взбодрилось после сонной зимы и сияло с небывалой неистовостью. Выметенные в субботник дорожки аллей радовали блеском и строгостью, только вот от девственно пустых скамеек на душе отчего-то скребло.

Инна Карловна резко отпустила занавеску и нажала кнопку чайника – полезный шиповник сам себя не заварит.

Два дня она вливала в себя бледно-бурый отвар и бубнеж из телевизора. Обнаруженных сверхновых вирусов не было, зато были санкции, забастовки и вооруженные нападения. А еще постоянно звонили из школы, заходили сын и внук, оживились соседи, которым всем разом вдруг от нее что-то понадобилось.

Инна Карловна подписывала бумажки, отвечала на вопросы, слушала душеизлияния страждущих – внешний мир не давал ей ни малейшего шанса на уединение.

И все бы ничего, Инне Карловне даже нравилось бегать по квартире, разговаривать по телефону, решать дела и краем уха слушать программы про здоровье, но ее то и дело тянуло подойти к кухонному окну. В одной руке она держала свою французскую кружку с горячим питьем, в другой – шоколадный эклер из очередной коробки, которыми был забит холодильник.

Вид за окном не менялся, и от этого Инна Карловна еще острее ощущала, как что-то менялось в ней самой. И только Дарья Игоревна смогла бы вытащить ее из этого состояния. Задать такой вопрос, что она бы вмиг поняла, почему больше всего на свете ее сейчас интересует пустая скамейка деда Армена. А может, это просто так действует смертельный вирус и перед смертью к ней в голову лезет не благостная мысль, а самая банальная чушь?

Устав под конец второго дня от внешнего шума и роя мыслей в голове, Инна Карловна выпроводила из дома родственников, заткнула телевизор кнопкой пульта и села на диван в абсолютной тишине. Обвела взглядом скромную комнатку, поправила задравшийся край простыни и тихонько легла, отвернувшись к стене. На подушку полились крупные горячие слезы. Застыдившись своей слабости, Инна Карловна вскочила и снова села на диване. Быстрыми болючими хлопками она стала смахивать бегущие по щекам ручьи, но, не в силах справиться с чувствами, безвольно свесила руки и зарыдала во весь голос.

Утробный рев внезапно перерезала трель дверного звонка.

– Пропадите вы все! – сквозь зубы прошипела Инна Карловна. – Хрен открою вам!

Звонок не унимался. Инна Карловна сидела неподвижно и смотрела в темный коридор. По двери стали громко стучать. Бамс, бамс, бамс!

– Не выбьют и уйдут с миром, правда же? – промямлила сама себе Инна Карловна, шмыгая носом.

– Инна Карловна, э-эй, ты там, а-а? – вдруг между грохотом от ударов она услышала голос деда Армена.

– Черт! – соскочила с дивана Инна Карловна.

Она порскнула в прихожую, включила свет, поднесла руку к поворотной ручке замка и замерла.

В дверь продолжали тарабанить.

– Черт! Черт! Черт! – шептала Инна Карловна, но увидев строгие образы в красном углу кухни, тут же перекрестилась: – Прости, Господи, дуру грешную!

– Инна Карловна, открой, это Армен! Как ты там?

Инна Карловна схватила висевший на крючке шарф и, как сумела, вытерла слезы и сопли. Сделав глубокий вдох и надев серьезное лицо, она повернула ручку и распахнула дверь.

– Перестаньте дебоширить… – строго начала Инна Карловна, но тут же зажмурилась. В закутке, который она делила с соседями, горела яркая лампочка, и в этом столбе света, словно ангел, стоял дед Армен в черном плаще и кепи. Очки деловито болтались на цепочке посреди груди.

– А, ну слава богу, я уж думал, померла! – сказал дед Армен, поднося очки к глазам, будто хотел соединить желаемую картинку в голове с действительной.

Инна Карловна вспыхнула от возмущения.

– Что вы такое говорите? Меня не было всего два дня!

– Извини, да, вчера не стал заходить, не хотел беспокоить. Подошел, слышу – телевизор работает, значит, все в порядке. Ну… я тогда лампочку вкрутил. Тут… и там…

Инна Карловна глянула за плечо деда Армена – на лестничной клетке тоже горел яркий свет.

– Негоже, когда такие красавицы по темноте ходят. Ушибиться можно!

– А-а? – Инна Карловна вскинула брови, смотря на кряжистого низкого деда Армена.

– А стремянку внизу оставил. Надеюсь, гаденыши малолетние не стащат…

– А… а сегодня…

– А сегодня вот! – Дед Армен зашуршал белым матовым пакетом. На его широченной ладони вдруг оказались два ярко-желтых лимона. – Je t’ai apporté des citrons[4].

– А-а-а… – Инна Карловна продолжала смотреть на него во все глаза.

Дед Армен положил лимоны обратно в пакет.

– Услышал сегодня, что тихо, дай, думаю, проверю.

– Сп… спасибо вам… мне уже лучше.

– Je vais mieux maintenant[5], Инна Карловна!

– Э-э… ладно… – выпалила в ответ Инна Карловна, на автомате выхватила из его теплых рук пакет и закрыла дверь.

– Au revoir[6], – послышался приглушенный голос деда Армена вслед.

– Оревуар, оревуар. – Вся в поту Инна Карловна сползла по двери на пол. Глаза ее оживленно блестели. Уголки рта подрагивали, оголяя маленькие ровные зубы.

Она открыла пакет – на дне покоились четыре лимона и маленькая баночка с малиновым вареньем.

Тонкие пальцы Инны Карловны грациозно скакали перед ее осунувшимся лицом, словно хотели придать словам форму, какую не мог придать дрожащий голос.

– И вы представляете, его нет! – выпалила она. Голубые ее глаза широко распахнулись.

Дарья Игоревна смотрела на пациентку серьезным внимательным взглядом.

– Я болела еще три дня, и все это время он приходил. Заставил работников управляющей компании поменять лампу на фонаре и починить лифт. Во дворе даже провели субботник! А потом… – Инна Карловна сглотнула, немного помолчала, а затем продолжила: – Потом, когда я вышла на работу… Вы понимаете, я думала, что вечером он будет…

Голос Инны Карловны сорвался. Она сцепила кисти в замок и поджала губы.

– Вы ждали его? – Дарья Игоревна подалась вперед, но, заметив свой порыв, тут же села прямо и поправила край юбки.

– Да, я ждала! – всхлипывая, вновь заговорила Инна Карловна. – Но его не было! Ни у школы, ни в сквере, нигде… Он пропал!

– До того как он пропал, вам удалось с ним поговорить?

Инна Карловна помотала головой.

– Ну… когда Армен приходил к вам, например.

– Да он не заходил же… Тогда только с лимонами… Да это ж разве разговор?

– А хотели бы поговорить?

Улыбка Инны Карловны скривилась, она уронила лицо в ладони и зарыдала.

Дарья Игоревна дала ей время, чтобы прожить первую волну нахлынувшего горя, но потом деловито, будто следователь, спросила:

– И как долго его нет?

– Сегодня уже восьмой день!

– Что вы чувствуете?

– Мне словно перекрыли кислород…

– Раньше вы думали, что он маньяк…

– Ох, Дашенька! – Инне Карловне уже было все равно, что она нарушила субординацию и сама вторглась в личное пространство психолога. Чувства внутри клокотали. – Он так прекрасно говорил на моем любимом языке. Языке Парижа и Франции.

– Тогда вам очень повезло. – Дарья Игоревна улыбнулась. – Маньяки-французы сегодня редкость!

Инна Карловна теребила в руках мокрую бумажную салфетку. Она продолжила, будто не слышала слов Дарьи Игоревны.

– Зачем ему такая дура, как я, которая и простой фразы на французском не понимает? Он просто сбежал…

Свежий воздух путался в волосах и пытался забраться за шиворот. Уже совсем стемнело. Над головой сияла краюха луны, в черное небо тут и там кто-то навтыкал одиноких звездочек. Инна Карловна, выставив в сторону руку и касаясь мокрых от прошедшего дождя веток, брела домой.

Она варилась в своих мыслях и совсем не замечала, что происходит вокруг. Реальность словно булькала где-то далеко-далеко, неотчетливо, фоном. И лишь иногда Инна Карловна вздрагивала от внезапного гогота прохожих, лая собак да гулких, проникающих вибрацией под кожу басов из проезжающих мимо низкобрюхих машин.

Инна Карловна шла домой и повторяла про себя вопросы и фразы с прошедшей встречи, которые полоснули ее лезвием своей очевидности.

– И что вы собираетесь со всем этим делать? – пробубнила Инна Карловна слова Дарьи Игоревны, подходя к своему подъезду. – Не имею никакого понятия, Даша! – ответила Инна Карловна самой себе так громко, что ей показалось, будто ко всем окнам двора вмиг прильнули тени любопытных лиц. – Абсолютно никакого понятия…

В подъезде было светло и тихо. Инна Карловна доехала в лифте до своего этажа. Когда двери разъехались в стороны, она вздрогнула от неожиданности. На лестничной клетке и в закутке, где была ее квартира, отчего-то не горел свет.

Инна Карловна постояла немного в нерешительности и хотела было сделать шаг вперед, но вдруг в темноте кто-то зашуршал.

– Эй! – Инна Карловна хотела грозно крикнуть, но из горла вырвался сдавленный шепот. – Кто здесь?

В темноте снова зашуршали. Инна Карловна вспомнила, что она директор школы и уже давно не маленькая девочка, которую можно запугать.

– У меня баллончик перцовый! Выходи! – отчаянно блефуя, она схватилась за сумку, чтобы, в случае чего, долбануть негодяя тяжелой пряжкой по голове.

Глаза привыкали к темноте. Наконец она разглядела силуэт человеческой фигуры. Через миг кто-то резко шагнул к ней и схватил за запястье. Инна Карловна, не сдерживая себя, заорала.

– Тише, Инна Карловна, зачем кричишь, дорогая? – она услышала в темноте ласковый шепот деда Армена.

– А… – Она глубоко и часто задышала. – А вы зачем лампочку выкрутили?

– Я не выкрутил, я просто свет выключил. Когда Инны Карловны нет, экономить электричество надо. – Он отпустил ее руку и злобно прошипел: – Дармоеды проклятые счетами конскими завалят потом.

Инна Карловна потерла запястье.

– А… где… где же вы были все это время? – неловкий вопрос сам собой выскочил из ее рта. Она закусила губу.

– J’étais un peu malade, mais je vais mieux maintenant[7].

– …мэ жювэ мью… – на автомате повторила Инна Карловна, словно за школьным учителем.

Дед Армен вновь взял ее за руку. Теперь он был так близко, что она могла разглядеть его большие черные глаза, в которых отражался свет уличного фонаря. Его белесая щетина почти пришвартовалась к ее подбородку.

– На кровати с температурой мухайдокался, – спокойно произнес он. – Подцепил хворь от Инны Карловны, а ее снова ведь никак нельзя заражать. У Инны Карловны же школа!

Она зажмурила глаза, подставляя темноте приоткрытые губы.

Дед Армен снова чем-то зашуршал и отпрянул, проходя мимо нее к подъездному окну.

– Куда вы? – Инна Карловна горячо шепнула в темноту.

На подоконник что-то с шумом плюхнулось. Зашелестела оберточная бумага.

И только Инна Карловна обернулась посмотреть, что же там, как губы ее утонули в горячем поцелуе.

– Дашенька, простите, что поздно… – Она теребила телефонную трубку и сверлила газами полоски на обоях. – Но вы должны это узнать прямо сейчас!

Голос Дарьи Игоревны был спокойным и расслабленным, будто для нее было в порядке вещей болтать с пациентами не на сеансах, а по телефону, да еще и в такое позднее время.

– Да-а… – было слышно, что она подавила зевок. – Что случилось?

– Он нашелся. Приходил сегодня.

– Кто?

– Ну Армен.

– А! Ваш французский маньяк.

– Да… и он… и мы…

Дарья Игоревна мягко угукнула.

– Даша, и знаете, что он принес?

– Что же?

– Французский словарь!

Из трубки донесся сдавленный смешок Даши. Инна Карловна улыбнулась.

– Так теперь у вас есть личный Армен Делон? – спросила Даша.

Инна Карловна помолчала, а через секунду, словно наконец после долгих мучений войдя в прохладную живительную воду, тихонько запела в трубку:

– Армен Делон, Армен Делон не пьет одеколо-о-он! Армен Делон, Армен Делон пьет двойной бурбо-о-он…

– Армен Делон говорит по-францу-у-зски! – допела строчку припева Даша, и они обе разразились неудержимым хохотом.

5. Филькина круча

Сквозь маленькое оконце избы на толстую серую стлань, лежащую на полу рядом с колченогим столом, спускались косые солнечные лучи. Филимон не спал, он лежал на полатях полностью одетый: теплые порты, тулуп, шапка, на ногах меховые чуни.

Филимон подготовился, так что суетиться не было никакой необходимости, внутренние часы работали четко. Он знал, что выйдет на крыльцо за мгновение до скрежета в дверь и просто начнется новый день. А пока можно было последить за мерным танцем пылинок во взвеси света, заполнившей всю горницу.

У окна что-то зажужжало. Филимон перевел взгляд на узкий деревянный подоконник, бесшумным прыжком спустился с полатей и медленно подошел к окошку.

– Эка сцепились… – тихо, почти шепотом, проговорил он.

Две черные мухи, неизвестно откуда взявшиеся зимой, звонко бзыкая, передвигались скачками. Сцепленные лапками, они то взлетали вверх по стеклу, то скатывались вниз на подоконник. Мухи в отчаянии трепетали тончайшими крылышками, но ни одна из них никак не могла оторваться от другой, чтобы улететь.

Филимон так засмотрелся на черных плясуний, что чуть не прозевал время. Охнув, он метнулся к полке с коробочками и склянками. Сграбастал большую прозрачную банку с вялеными кроличьими лапками, наскоро отвинтил железную крышку, достал вытянутый, словно палка, кусок твердого мяса и кинулся в сени.

И только Филимон занес руку, чтобы коснуться ручки двери, как услышал тихий скрежет когтей. Филимон сглотнул, но его тонкие длинные пальцы все равно потянулись вперед. Не успел. От вышибленной снаружи двери Филимон отлетел назад. Сверху его придавили могутные лапы зверя. Смрадное влажное дыхание обдавало лицо. Зверь утробно рычал, оголяя громадные челюсти с желтыми клыками, и опускал щерившуюся морду все ниже и ниже. Шерсть на холке вздыбилась. Филимон не мог вдохнуть, но и не отводил взгляд. Он смотрел прямо в налитые кровью глаза.

Да, Филимон знал, сейчас его магия бессильна, ведь перед ним не человек. Но именно к человеческому в звере взывал Филимон. Уголки губ его еле заметно тряслись. Глаза старика широко распахнулись, словно принимая неизбежное.

Наконец кончики ушей зверя дрогнули, а широкие ноздри дернулись. В нос твари забрался тонкий запах вяленого мяса. Филимон уловил замешательство зверя и медленно и аккуратно стал приближать лакомство ближе к раскрытой пасти. Голова зверя вывернулась. Исполинские челюсти быстро клацнули, вырывая добычу. Тугая черная щетка хвоста мелькнула в дверях, и зверь исчез.

Филимон, кряхтя и отряхиваясь от въедливой мокрой волчьей вони, поднялся. Доковылял до двери и вышел в новый день.

На крыльце Филимону полегчало. Он распрямился и закурил самокрутку. День разжигался. Холодное белое солнце слепило глаза. На высокой кривой сосне сидело черное воронье. В оглушающей тишине хрипатое карканье птиц, казалось, разлеталось на сотни верст окрест. Между стволами деревьев просвечивал горизонт, где крепко сцеплялись голубая и белая ленты. Небо и снежное озеро.

Филимон левой рукой скользнул под полу тулупа, миновал легкий зипун и раздвинул ворот исподней рубашки. Кончики пальцев нащупали на груди, чуть ближе к шее, выпуклые и гладкие рубцы. Это был след от первой промашки Филимона. Но тогда они еще узнавали друг друга со зверем и каждый проверял другого на прочность. А сегодня… Филимон почесал затылок и хмыкнул.

* * *

В тот год, когда волколак впервые пришел к нему, декабрь лютовал. Да и засушливое лето поскупилось на травы и коренья. Филимон фыркал, что наготовил снадобий «шиш да обчелся», а прошлогодние запасы самых ценных лекарств подходили к концу. О том, чтобы обмениваться с другими знахарями сырьем для порошков и мазей Филимон даже не помышлял, не к лицу ему это было. Что лес послал, тем и тешился.

Дружб ни с кем Филимон не водил, да и жил вдали ото всех – на озерной круче. Избушка его терялась в маленькой, но густой осиновой рощице. Дальше кольцом шел непролазный темный урман, острой щетиной отделявший его дом от ближайшей деревни и всего остального мира. В лес, где по ночам слышался волчий вой, никто никогда не совался. Приезжали к Филимону только днем, на телегах, с ружьями, и только в редких случаях: на грани жизни и смерти.

Старый знахарь Филимон принимал больных редко и с неохотой, но не отказывал.

Осмотрев в тот день хворого мальчика, Филимон велел его отцу молиться Всевышнему о выздоровлении, а сам пошел к полкам со снадобьями. Внутри одной скляночки белела густая мазь. Филимон схватил пузырек и хотел было уже отдать все рослому мужику в сапогах и богатом кафтане с меховой оторочкой, но, немного подумав, откупорил склянку и отложил половину в другую посудинку.

– Вот… – Филимон обернулся, протягивая лекарство отцу ребенка. – Будешь язвы смазывать раз в день. А это… – Филимон виновато глянул на длиннолицые образы святых в красном углу, но тут же отвернулся и приложил к пузырьку свернутую квадратиком бумажку. – Положишь под лавку, где малец спит. Станет хуже – приходи еще. Но не должно…

Мужик кивнул и звякнул увесистым холщовым мешочком по столу. После натянул тонкую нижнюю рубашку на исхудавшее, покрытое красными пятнами тело мальчика, завернул сына в тулуп и вышел из горницы. Старик поспешил следом, чтобы открыть ворота и выпустить тройку богача. Белый коренник беспокойно переступал с ноги на ногу. Бурые пристяжные лошади дергали головами и фыркали. Глаза животных были закрыты шорами, но Филимон и так знал, что они вытаращены от страха.

Проводив уезжающих и заперев ворота, Филимон вернулся в избу, зажег лучину от углей в печи, поставил горящую щепу в светец. И только он хотел присесть, как раздался выстрел.

Старик метнулся на улицу. На дороге он увидел удаляющуюся телегу и ошалевшую тройку, которая несла галопом. Далекие черные пики елей упирались в сизое небо. На желтый серп луны наплывала туманная дымка.

– Еще должон успеть отстреляться… – мрачно буркнул под нос Филимон, начертил носком чуни на снегу линию и юркнул к себе за ворота.

Волки не трогали знахаря, но на тех, кто оказывался в лесу, нападали.

В тот вечер, после отъезда мужика с мальчонкой Филимон даже не успел почувствовать зверя. Как только старик задвинул железный засов ворот, его тотчас же подкинуло вверх. Через мгновение Филимон упал навзничь на снег. Огромная черная морда нависала над ним и скалила клыки. Это был не обычный волк. Зверь оказался вдвое больше. Это был волколак. Под тяжелыми лапами существа Филимон чувствовал, как вот-вот затрещат его ребра. В черных хищных глазах старик увидел не просто инстинктивный звериный голод, а жажду мести. Филимон знал, что ни одно его слово не подействует на зверя, и уже был готов принять смерть, но внезапно почувствовал, как в ладонь, лежащую на рыхлом снегу, закапали жгучие капли. Филимон услышал сладковатый запах крови. Дыхание зверя отяжелело, он скульнул и тут же снова оскалился. Сердце Филимона холонуло, но дух врачевателя отозвался. А это значило, что сегодня Филимону не умирать, а лечить.

– Господи Иисусе, Сын Божий, помилуй мя грешного, – прошелестели губы старика.

Зрачки волкоподобного существа сузились, зверь соскочил с Филимона и в один прыжок оказался за стеной жертвенника в углу двора.

Филимон поднялся и, не отряхиваясь от снега, побежал в избу.

Лучина почти догорела, но Филимон и в потемках отыскал нужную склянку с белой густой мазью.

Выйдя во двор, Филимон поспешил к круглой деревянной постройке без окон, внутри которой он прятал от любопытных глаз жертвенник. Люди давно уже отошли от языческих обрядов и верили в Бога. Филимон тоже верил, но вера его была шире, она допускала тайну не только божественную, но и других сил, из которых мир складывался. А потому мелкую птицу да других зверенышей иногда использовал для обрядов.

Зверь все время рычал и скалился, дергался и пытался вывернуть шею, чтобы клацнуть зубами у самого лица Филимона. Филимон ловко уворачивался. Как мог он обработал прострелянную насквозь заднюю лапу. Вытащил из-за пазухи вяленую кроличью ножку и положил на снег рядом с волколаком.

Четыре дня приходил Филимон к зверю, а на пятый день хищник исчез. Волколак не тронул его и дал ему вылечить себя. Но Филимон знал, что зверь всегда остается зверем и он еще вернется.

Однажды утром Филимон услышал легкий скрежет в дверь избы. Он медленно спустился с полатей и вышел из горницы. Не успел старик схватиться за ручку, как дверь вышиб волколак и в один прыжок сбил Филимона с ног. Зверь проскочил в горницу и стал остервенело метаться из угла в угол и все крушить. Хищник что-то искал. Добравшись до полок со склянками Филимона, зверь встал на задние лапы, совсем как человек. Голова его упиралась в потолок. Передними лапами зверь расшвыривал в стороны банки и пузырьки. В избе стоял звон бьющегося стекла. Наконец, тварь довольно взвизгнула.

– Ты что творишь, волчье отребье! – не выдержав, взревел Филимон, вскочил с пола и понесся прямо на зверя. Через мгновение старик был снова пригвожден к полу мощными лапами. Грудь пронзило острой болью. Филимон закряхтел, вытаращившись на волколака.

Зверь смотрел на него сверху вниз. Черные, будто угли, глаза горели яростью. В тисках челюстей торчали вяленые кроличьи лапки. Филимон понял, что зверь хотел лакомство и что ради еды он чуть не вспорол ему грудь.

Филимон залечил рану от когтей и с тех пор стал подкармливать зверя. Главное – успевать выносить лакомство до скрежета когтей в дверь. Тогда волколак выхватывал аккуратно еду из рук и убегал. Такие набеги случались раз месяц.

Филимон знал, что зверь его не тронет. Каждая тварь, которой дали шанс выжить, будет благодарна своему спасителю. Стал ли волколак ему другом? Навряд ли. Звери не люди. Более того, хищные звери всегда остаются хищниками, которые будут повиноваться внутреннему инстинкту – убивать. Как ни всматривался своим видящим глазом Филимон в монстра, он не мог увидеть его намерения. Не видел старик также ни разу, как волколак обращается в человека. Зверь всегда приходил только в образе зверя.

* * *

Филимон все еще стоял на крыльце. День выдался погожим. Лучи ласково поглаживали лицо. Воронье улетело, и теперь на ветках задорно щебетали воробьи. Справа небо на горизонте подернулось серым. Филимон принюхался, потер занывшее плечо, цыкнул. С севера шла метель. Но на сердце у Филимона было неспокойно не из-за этого. Мухи и нарушенный зверем ход вещей. Два знака за утро… Это к худому. А может, зверь хотел его предупредить о чем-то?

Старик помотал головой и вернулся в дом.

Ближе к вечеру завьюжило. В еще теплой трубе завыл ветер. Пламя лучины отчаянно плясало. Перекрестившись перед образами, Филимон встал с колен и сел за стол. Ужин его был скромным: печеная картошка да ржаная лепешка. Из глиняной крынки пахло хлебным квасом.

Филимон оторвал от лепешки щедрую гомзулю и хотел было макнуть ее в соль, как в наружную дверь кто-то заскребся. Филимон обернулся, но не встал. Скрежет повторился. Это не мог быть зверь. Волколак никогда не приходил к ночи.

За дверью послышались мужские голоса. Раздалась очередь гулких ударов.

Старик схватил ухват, стоявший у печи, и пошел к выходу.

– Эй, хозяин, отворяй! – за дверью раздался грубый бас, а следом снова затарабанили.

– Уходите! – крикнул в ответ Филимон. – У меня ничего нет.

– Это мы посмотрим! – за дверью загоготали. – Отворяй, не то палить начнем, Филька!

Филимон сглотнул. Только деревенские его так называли, а значит, кому-то нужна его помощь. Скрепя сердце он подчинился.

В избу ввалились два мужика. Один высокий и широкий, как гора, в длинном черном бушлате с двумя рядами золоченых пуговиц, военной фуражке и высоких кирзовых сапогах; другой такой же высокий, но щуплый, в тоненьком полушубке, репсовых шароварах и суконном шлеме с красной звездой. Снег припорошил их макушки и плечи. Мужики казались растрепанными, будто откуда-то бежали.

– Ты Филька? – из-под заиндевелой рыжей бороды загремел басом человек-гора. Его широкий нос напоминал красную картофелину. На переносице белел полумесяцем шрам.

– Ну я, – ответил Филимон, – чего надо?

– Да ты не гоношись, дед, мы за помощью твоей, – продолжил верзила. – Говорят про тебя в деревне всякое… маг… знахарь… Да мы-то знаем, что это все пустое, да, Лексей Игнатьич? – Рыжий подмигнул щуплому, но тот никак не отреагировал. – Не верю я в эту чепуху, дед, но схорониться бы нам от белых. Обогрей путников, Филька, а? Накорми, напои, а утром мы уйдем.

Филимон смотрел на гостей во все глаза.

– Будьте добры, – пролепетал щуплый высоким голосом. Он был совсем еще зелен. Глаза – два светлых, почти прозрачных озера. – Нам действительно нужно переночевать где-то. Кругом лес.

Отодвигая в сторону направленный на него ухват, громила прошел в горницу. Его спутник последовал за ним. Оба уселись за стол.

– До утра вам нельзя тут… – Старик замотал головой. – Это опасно для вас.

– С этим… – Бородатый верзила откинул полу бушлата, обнажая черный ствол нагана. – Нам с товарищем Котковым ничего не страшно. Верно, Лексей Игнатьич?

– Так точно, комиссар, – с нажимом, будто пересиливая себя, ответил щуплый.

– Расчехляй остатки ужина, Филька, жрать хотим как волки!

«К худому», – вновь подумал Филимон, но все равно пошел к печи. Отодвинул заслонку и достал ухватом горшок с едой. Из подпола старик достал плошку с солеными грибами и маленькую кадку с кислой капустой.

– Бать, а покрепче есть чего? – Бородач понюхал крынку с квасом.

– Митрий Макарыч, служба ж ведь… – попытался запротестовать Котков.

– Оставить, сержант Котков, – взревел бородач, – ты мне еще будешь указывать! – Он сплюнул на пол, потер бороду и продолжил, уже смягчая голос: – Может, нас завтра колчаковцы схватят, так хоть последний раз дурнуть.

Сержант Котков потупил взгляд. Чуть погодя расстегнул ворот тулупа и снял шлем, обнажая коротко стриженную русую голову и оттопыренные уши.

– Да ты не дрейфь, Алеша! – Бородач придвинулся ближе к товарищу и притянул его к себе за плечо. – Комиссар Рябов научит тебя, как после хорошей свары расслабляться. Без этого можно хоть сразу на погост. Так что там с самогоном, Филька? – Рябов оглянулся на Филимона.

– Ничего нет. – Филимон покачал головой.

– А это что? – Громила Рябов вдруг вскочил с лавки. Он подпрыгнул к полкам со снадобьями, выхватил наган из кобуры и выстрелил в одну из склянок. Пузырьки попадали. С полки что-то закапало. – Думаешь, я такой дурак? Из чего настойки-то делаешь, как не на спирту! Тащи, говорю!

Комиссар Рябов перевел дуло пистолета на Филимона.

Филимон видел комиссара насквозь. Милосердия было в нем мало. Он давно перестал во что-либо верить, кроме счастливого случая. Сильное тело здоровяка съедала тихая смертельная болезнь, вызванная стенаниями души, но дух бородача был все еще крепок.

– Товарищ комиссар! – Алешка Котков вскочил из-за стола. Уши его пылали. – Простой ведь человек, не враг! Простого мужика – грех убивать…

Мальчишка был совсем из другого теста. Оказался не на своем месте, суровая лапа войны затащила его не в то логово. Сердцем он был мягок. Вся жизнь его – мучительный урок отделения зерен от плевел, поиск истины и разговор с совестью. Но и не подчиниться он не мог. Комиссар был для него всем.

– Препятствуешь командованию, сержант? – рявкнул Рябов Коткову.

– Никак нет, товарищ комиссар! – громко отчеканил сержант, но все еще продолжал стоять между стариком и Дмитрием Макаровичем. – Старик-то знахарь, а вам же надо было…

– Ну нет спиртяги так нет, – чуть мягче произнес комиссар Рябов, опуская руку с наганом.

– Я только хвори лечу, – тихо, но строго ответил Филимон.

– А я и есть хворый, – со смехом сказал Рябов.

– Вижу, – продолжил спокойно Филимон, – с бабьем туго.

Комиссар Рябов остолбенел. Он не знал, как дальше обозначиться, ведь проблема была деликатная, а Котков разболтает всему гарнизону. Все будут смеяться над ним. Но он все же пересилил себя, вспомнил короткие периоды мучительной боли внизу брюха, косые струи с кровью и глухо выдавил:

– Слушай, дед, помоги! – Он приблизился к Филимону почти вплотную. – Как без баб жить, не знаю. А в этом деле слаб стал… Да, я отблагодарю.

На этих словах Филимон почувствовал, как ему в грудь уткнулся металлический ствол.

Рябов злобно ощерился.

– Бери колбу нужную! – Комиссар толкнул знахаря.

Филимон засеменил к полкам. Взял первую попавшуюся с красной жидкостью и, оглянувшись на божницу, тихо вымолвил:

– Нельзя в избе лечить. Магия не действует тут. Место намоленное.

– Да чтоб ты околел, дед! – вскипел комиссар. – Ты и за тех, и за этих, что ли, ирод? И молишься, и колдуешь. Лечи, говорю!

– Не гневи Бога, комиссар! – снова встрял Котков. – Раз нельзя в доме, так нельзя. Иди, я с тылу прикрою.

Алешка достал из-под полушубка свой наган.

– У, шельма! – цыкнул комиссар. – Ладно, пошли.

Рябов резким движением развернул Филимона лицом к выходу и приставил дуло к спине старика.

– Пшел, говорю! – Комиссар пинком привел в движение Филимона. – Котков, на стреме!

Метель стихла. Небо нарядилось в черное бархатное платье, усыпанное сверкающими блестками звезд. С ветки кривой сосны, три раза ухнув, слетел филин. Если бы не забредшие к Филимону прилипчивые, как мошкара, путники, это была бы чудесная ночь.

Филимон хотел было зашевелить губами магическое заклинание, чтобы навести на путников туманящую разум хмарь, но его мысли все время перескакивали на утреннюю схватку с волколаком. Что же все же он хотел сказать ему? Было ли это предупреждение о приближающейся беде? Смерти? А может, зверь хотел убить его, чтобы избавить от более страшной гибели, той, что происходит от рук человека?

– Это лекарство не спасет тебя, комиссар… – Филимон развернулся и посмотрел прямо в круглые темные глаза человека, державшего его на мушке. Позади Рябова, на крыльце, стоял сержант Котков. – Ты обречен, смерть уже изгрызла тебя. Боли в животе, кровь в том, что выходит, бессонные ночи под храп сотоварищей. Нет, Митрий Макарыч, нет тебе спасения в этом мире.

Филимон достал пузырек, откупорил его и вылил красную жидкость перед комиссаром на снег.

Рябов вытаращился на старика. Челюсть застигнутого врасплох комиссара отвисла.

– Да… да… – Рябов словно набирал больше воздуха в грудь. – Да сдохни тогда, колдовская морда!

Комиссар поднял руку с наганом. В следующую секунду раздался оглушительный рык. Рябов успел ухватить взглядом огромную скалящуюся волчью морду, летящую на него откуда-то сверху. Он перевел наган на исполинского зверя, но не успел выстрелить, волк-монстр сбил его с ног. Комиссар почувствовал, как туго вошли в плоть его руки острые клыки твари.

Филимон не мог пошевелиться. Он смотрел и смотрел на живой клубок, крутившийся прямо перед ним. Вдруг жуткую какофонию из остервенелого рыка зверя и хрипа бьющегося в схватке человека нарушила очередь из шесть выстрелов. Котков разрядил всю обойму оружия в волколака. И только на последнем выстреле зверь взвизгнул и обмяк, ослабляя хватку челюстей. Из-под здоровенной черной туши торчали руки и ноги комиссара.

Филимон бухнулся коленями в свежий снег. Он смотрел на зверя, а зверь смотрел на него. Пасть его была приоткрыта, желтые зубы багровели кровью. От морды волколака скользнул еле заметный парок и тут же растворился в сверкающем морозном воздухе. Филимону показалось, что все вокруг задергалось, как в мареве жаркого июльского полдня, и над ним заплясали волчьи лапы и уши, а где-то послышался еле слышный скулеж и скрежет когтей, такой тихий, что он не мог разобрать, откуда же доносится вынимающий душу звук. Филимон обернулся к жертвеннику, но ничего там не увидел. Забрел ли зверь случайно или пришел спасти его? Отплатить долг и освободиться? Сердце Филимона неприятно сжалось, руки затряслись, голова свесилась на грудь. Но он не чувствовал боли или сожаления, он ощущал оглушающую пустоту.

– Митрий Макарыч! – голос Коткова заставил Филимона снова повернуть голову в сторону волколака. Щуплый сержантик подскочил к трупам и принялся сталкивать с тела комиссара мохнатую черную тушу. – Да как же так, товарищ… – шептал Алешка. – Как же так?..

Котков перевел взгляд на зверя, а затем на Филимона. Губы сержанта плотно сжались, ноздри раздулись. В свете луны его маленькая коротко стриженная голова светилась, словно у святого. В глазах стояли слезы.

– Твое колдовское создание? – рыкнул Котков Филимону.

– Не мое, сержант, – ответил ему Филимон не поднимая головы.

– Эта тварь убила комиссара! – закричал Котков, но голос его сорвался.

– Пока что убийца здесь один. – Филимон наконец поднял глаза на сержантика и впился в него тяжелым взглядом. – И это ты!

– Что? – ошалел Котков. – Да я тебя!

Алешка кинулся к старику.

– Отставить, сержант! – услышал Котков знакомый бас и обернулся.

Комиссар мощными движениями высвобождался из-под оккупации мертвого монстра. Левой рукой он держался за рану.

– Помоги, Лексей! – Рябов скривился, усаживаясь на снег. – Надо перевязать. Найди какое-нибудь тряпье. – Комиссар кивнул в сторону дома знахаря.

Котков, улыбаясь, как дурачок, вскочил на ноги и, запинаясь, полетел в избу.

– Что же ты, колдун чертов, на честных людей отродье свое колдовское напускаешь?

– Толку нет напускать на того, кто скоро и так умрет. Зверь и сам чует злой дух.

– Ох, сатрап старый, договоришься! – прошипел комиссар, стискивая зубы от боли. – Котков!

В избе слышался грохот мебели, звон посуды и матюги сержанта.

– А мальца не чести ты учишь, а малодушию. Вот где грех-то, комиссар! А не отмолишься, так воздастся.

– Не тебе меня праведности учить, знахарь! – Рябов плюнул, переложил в левую руку наган, молниеносно вскинул ствол и выстрелил.

Острая боль пронзила грудь Филимона. Старик вскинул рукой и повалился на бок. Голова его больно ударилась о примятый снег. В горле словно что-то оторвалось и стало расплываться по всему телу. Он ухватил взглядом глаза волколака, голова которого лежала напротив него. Глаза зверя были открыты, и они смотрели прямо на него, будто живые, утягивая внутрь себя еще не угасший до конца дух Филимона.

«Так вот они к чему, мухи-то, – успел подумать Филимон, – все мы сцеплены тем, что под одним Богом ходим. И у каждого своя дорожка наверх. Кто умрет от пули, не умрет от зверя. Всем нам изводиться поиском правды, да не каждому находить… А умирать в маяте – это ж место маятным делать. Господи Иисусе, Сын Божий, помилуй мя грешного. Господи Иисусе, Сын Божий, на тебя уповаю…»

Филимон закрыл глаза. Колкие снежинки перестали плавиться под его щекой.

* * *

Белесая облачная пелена снова наползла на месяц. Опять пошел снег. То тут, то там к пылающим щекам Алешки прилипали снежные хлопья и тут же таяли, образуя на лице сержанта неприятную мокроту.

– Лучину взял?

– Так точно, товарищ комиссар.

– Спички?

– Есть.

– Если поторопимся, успеем до того, как метель совсем разойдется. – Комиссар Рябов остановился, давая Коткову выдохнуть. Он понимал, что худосочному сержанту тяжело тащить его, раненого, поддерживая под плечо.

– Митрий Макарыч! – Котков снова шагнул вперед, аккуратно подтягивая здоровенного комиссара за собой.

Рябов не ответил, но Алешка услышал, как скрипнули его зубы, стиснутые от боли.

– Митрий Макарыч, ну, может, вернемся, а? Ну чего в ночь, да еще и через лес идти в деревню? С утра бы выдвинулись…

– Отставить бунт, сержант! – прошипел комиссар. – Утром нагрянут на избу знахаря белые, а там труп простого мужика и какого-то бесового отродья. Не расстреляют на месте, так под трибунал. Пусть сами разбираются, что за дед и кого он в своей избе прикормил. Не наше это дело.

– В лесу волчье. – Котков снова остановился, давая Рябову отдохнуть. Среди деревьев как будто бы мелькнула черная тень. Котков помотал головой, словно стряхивая с себя морок. – До деревни далеко. Надо пройти вдоль всей кручи и еще по лесу сколько! Опасно, товарищ комиссар.

– Опасно сейчас здесь стоять и трындеть! – Рябов попытался ответить как можно строже, но у него не получилось.

– А может, в той деревне и фельдшера-то нет?

– Зато там есть бабье и самогон, а это все хвори лечит, дурья твоя башка! Пошли уже, хотя нет, стой, Лешка!

Рябов замер на месте. Казалось, он смотрел куда-то в пустоту. Рыжая борода его снова зашевелилась, будто он что-то неслышно зашептал себе под нос.

– Возьми-ка, сержант! – деловито проговорил комиссар. Он убрал руку с шеи Коткова и достал из кобуры свой наган. – В моем еще остались пули. Держи!

– Товарищ комиссар…

– Держи, я сказал! – захрипел Рябов. – Только ты у нас остался дюжий.

– Но Митрий Макарыч!

– Сержант Котков, приказываю доставить командира в госпиталь.

– Так точно, товарищ комиссар! – Алешка взял оружие и снова подхватил командира. Они двинулись дальше.

Снег пошел сплошной стеной. Деревьев практически не было видно. Сержант с комиссаром натыкались на колючие ветки, делали отступление, шаг вправо или влево и снова шли вперед. Сапоги тонули в рыхлом снегу. Дорогу до деревни было уже не разобрать.

Больше всего на свете Алешка хотел доставить комиссара к врачу, хотел, чтобы Рябов выжил. Он много раз вытаскивал Алешку за шкирку от лап смерти на поле боя. Ему же за два года войны с колчаковцами даже не пришлось никого убить. Ни единого врага. Единственным мертвым на его счету был зверь, которого он пристрелил у дома знахаря. Алешка пытался отыскать хоть какое-то чувство в душе по этому поводу. Хотя бы гордость за то, что он наконец спас своего командира, но не чувствовал ничего, кроме как усталости и ноющей боли в плече.

Среди деревьев снова мелькнула какая-то тень. Потом еще одна, и еще. Вдалеке послышался протяжный хищный вой.

– Алешка, свет! – услышал Котков рядом. Болтающаяся все это время, как у куклы, голова комиссара Рябова вскинулась. Его безумные глаза таращились куда-то между стволами осин.

Сквозь расступившуюся снежную стену Котков наконец увидел круглую крышу, а дальше два темных, словно глазницы черепа, оконца избы знахаря. Чтобы не закричать от ужаса, он стиснул зубы, отчего из рта его вырвалось лишь сдавленное мычание.

– Котков, дошли? – голос комиссара совсем ослаб, а тело, напротив, стало невыносимо тяжелым. Алешка устало прикрыл глаза. Он не мог сказать Рябову, что все это время они кружили по лесу и вновь оказались у избы знахаря. Сейчас они стояли посреди той дороги, по которой деревенские приезжали к дому Фильки.

– Дошли, Митрий Макарыч! – прорычал Котков и резким рывком подкинул вверх Рябова, чтобы он окончательно не сполз с его плеча. – Дошли, миленький!

Среди деревьев замелькали черные тени. Как будто кто-то шнырял туда-сюда. Котков никак не мог уловить ни одно существо взглядом. В уши стал заливаться приглушенный рык, повизгивание, скрежетание когтей, клацанье челюстей.

– Митрий Макарыч… – Котков дернулся влево, потом вправо, ему показалось, кто-то пробежал совсем рядом. И вот, снова. И снова.

– Зажги лучину, Лексей! – сказал Рябов. Его хватка на шее Коткова ослабла. Комиссар осел на землю.

Алешка чиркнул спичкой: они с комиссаром были в самой середине шевелящегося звериного кольца.

Волки всех возрастов и мастей скалились и рычали. Они подходили все ближе и ближе. Одна серая тварь с куцым хвостом кинулась к сидящему на дороге комиссару. Котков пальнул, волк взвизгнул и, поджав хвост, убежал обратно, смешиваясь с сородичами.

Раздался знакомый мощный рык. Звери немного расступились.

Котков и Рябов одновременно подняли головы. Прямо перед ними стоял волколак. Был ли он тем же самым, которого они встретили у знахаря, или другим, но с виду точно таким же, понять было сложно, да и неважно уже. Уголки скалившейся пасти подрагивали. Остальные волки прижимали уши, крутились возле исполинской твари и поскуливали, словно не решались кинуться на жертв без разрешения вожака.

– Хочешь еще пулю получить? – закричал Алешка срывающимся голосом, тыча в волколака наганом. Рука его тряслась.

– Не трать патроны, Котков! – прохрипел Рябов. – Все кончено. Меня он возьмет первым. Тебя потом. Успей выстрелить в голову.

– Митрий Макарыч, миленький… – Губы Алешки дрожали.

Справа снова мелькнула какая-то тень. Котков перевел взгляд: тень, похожая на старика Филимона, скользнула мимо ворот. Алешка заметил, что они были не заперты и находились всего в паре шагов от него: он успеет отстреляться, добежать и спрятаться. Но комиссар… Оставить его здесь как жертву? Чтобы его глодали заживо? Отрывали от него кусками мясо? Да как же потом жить с таким грехом?!

Котков часто заморгал, чтобы избавится от мокрой пелены, застлавшей глаза.

– Давай, тварина, иди ко мне! – заорал он волколаку.

– С Богом, товарищ сержант… – ответил Рябов, с трудом выдавливая изо рта каждое слово.

«Успеть выстрелить в голову, – как молитву повторял про себя Котков, когда зверь медленно подходил к ним. – Успеть выстрелить в голову…»

– А-а-а! – зарычал сидевший на снегу комиссар. – Не сдамся тебе, бесово отродье!

Он попытался встать, но упал на четвереньки, заваливаясь на правую, раненую сторону. Фуражка слетела с его головы, обнажая вздыбленные редкие волосенки. Зверь уже подошел к комиссару почти вплотную. Пронзительный рык оглушил все вокруг.

– Не сдамся… – повторил Рябов, поднял голову и протянул вперед раскрытую ладонь, словно заслоняясь от мучительной смерти и одновременно взывая к Господу.

Зверь приготовился для финального прыжка и тут же взмыл вверх.

«Успеть выстрелить в голову».

Раздался выстрел. Волки взвизгнули.

Котков упал на колени рядом с Рябовым. Комиссар лежал на снегу, голова его была неестественно вывернута в противоположную от тела сторону, из круглой дырки во лбу ползла вниз черная тонкая струйка.

– Прости, комиссар! – прошептал Котков. – Теперь не будет больно.

Алешка уронил голову на колени и закрыл глаза. Молиться он не умел, но знал, что ему осталось совсем недолго. Рядом раздавалось чавканье вперемежку с сопением и хруст перемалываемых, словно в жерновах, костей комиссара.

«Не мог я иначе, Митрий Макарыч, не мог! Отдать тебя живым этим тварям на растерзание? Пришлось грех на душу взять. Да не серчай на меня! Совсем скоро свидимся. Совсем скоро. И не придется мне жить грехом, каждый день по кусочку душу теряя. Прямо сейчас-то за грех и расплачусь перед Богом. Жизнь свою за грех волкам отдам».

В нос Алешке пробрался едкий волчий дух. Рядом с ухом раздался утробный рык. Казалось, он проникает под кожу, в самое нутро.

– Коли время мое пришло, принимаю то, – прошептал губами Котков и сильнее зажмурился.

Клацнули челюсти, но тут же все стихло. Через какое-то время, опомнившись, Алешка поднял голову и открыл глаза: вокруг никого не было, ни зверья, ни трупа комиссара, ни даже кровавого места расправы. Метель закончилась. Среди укрытых снегом голых осинок и высоченных темных сосен виднелся домик знахаря Филимона. Ворота так же были приоткрыты. В крохотных оконцах избушки маняще теплился свет.

– Не дрейфь, сержант! – Алешка вдруг услышал знакомый бас.

Он обернулся. Комиссар Рябов выходил к нему из-за деревьев. Рослый бородатый офицер шел, пошатываясь и держась за раненую руку. На голове его парадно возвышалась фуражка. Откуда-то с озера донесся далекий волчий вой. Рябов глухо, но довольно бодро кинул Коткову:

– Вставай давай, лучше бы и правда поторопиться. Волки могут достать, чего не хотелось бы…

– Но Митрий Макарыч, а как же… – Котков смотрел на комиссара вытаращенными глазами.

– Что как же? Я тебя должен был с собой отлить взять?

Котков пожал плечами. Губы сами собой расползлись в широкой смущенной улыбке.

– Оставил тебя здесь подождать. Достал ты со своим бубнежом про волков. Тьфу, накликаешь ведь! – Рябов сплюнул.

– Готов выдвигаться, товарищ комиссар! – Котков подскочил к командиру и подхватил его под плечо. Кирзовые сапоги захрустели по свежему снегу. Желтый рог луны плыл между деревьев, еле поспевая за ними. Котков и Рябов миновали Филькину кручу и вошли в урман, через пару километров их ждала деревня.

Комиссар был на редкость молчаливым, но его рука обхватывала Алешкину шею крепко и уверенно, словно Рябов помогал ему тащить самого себя. Коткову вдруг показалось, что все теперь будет хорошо и он непременно выполнит свою задачу и доставит командира к врачу. От этой мысли ему стало так тепло и радостно, что в легкие сам собой набрался глубокий вдох. Котков с шумом выдохнул. Но где же облачко морозного пара? Сердце Алешки подскочило, разорвавшись от ужаса. Он сделал еще несколько выдохов ртом, но пара от дыхания так и не было. В испуге Алешка глянул на комиссара: из-под фуражки Рябова, рядом с белесым месяцем шрама виднелась тонкая черная струйка.

6. Исаак Багратион

Больше всего на свете Исаак Багратион ненавидел новую школу. Что там делать, кроме как смотреть в окно на пролетающих птиц, он не понимал. Особого рвения к учебе Исаак не проявлял, а друзья с начала учебного года у него так и не появились. Более того, почти каждую перемену его задирали свои же одноклассники.

– Ися-пися! Брысь, Багрыся! – орали ему вслед мальчишки в коридоре, не стесняясь ни девочек, ни учителей.

– А ну, иди сюда! – орал в ответ коротышка Исаак и бросался с кулаками на обидчиков, но они, как цыплята, кидались врассыпную и гоготали как сумасшедшие.

Нет, он не ненавидел свое имя, а даже гордился им. Так назвала его мама, а маму он любил больше всего на свете.

Он не уставал спрашивать ее про то, как она выбрала ему имя. Услышав вопрос Исаака, мама всегда мечтательно произносила: «М-м», садилась рядышком и в тысячный, а может, и в миллионный раз рассказывала, как он толкнул ее в живот ровно в тот самый момент, когда она подняла голову на сверкающий на солнце золотой купол Исаакиевского собора и ахнула от поразившей ее красоты. Большой живот, натянувший мамину футболку, торчал острым огурцом вверх и, будто за компанию со своей хозяйкой, любовался роскошным видом.

Мама обернулась тогда на папу и сказала ему, жмурясь из-под козырька ладони, что это знак. Папа рассмеялся, но мама настаивала, что грех отказывать сыну, когда он сам выбрал себе имя. Папа был не против, Исаак так Исаак, ведь, в конце концов, как он ответил маме, фамилия сыну достанется все же от него. К слову, это было единственным, что досталось Исааку от отца. Почти сразу после рождения крикливого узкоглазого мальчика Яков Багратион оставил свою жену Мадину и больше никогда не появлялся.

Мама говорила, что при рождении Исаак так сильно мучил ее, что она была готова поверить, что дает жизнь не ангелочку, пришедшему с небес, а самому настоящему чертенку. Но как только он закричал, мама услышала самую красивую в мире песню и в ту же секунду его навсегда полюбила. Она знала, что его голос будет спасать людей, а иногда и поселять в их души мир и благодать.

В новую школу Исаак ходил всего несколько месяцев. Они переехали в этот серый, продуваемый всеми ветрами уральский городок из теплого Шымкента около года назад.

Мадина не была из той категории женщин, которые после ухода мужа падают духом. Она верила, что все у них будет хорошо. Энергичная и смелая, она хваталась за любую работу. Исаака она сначала отдавала своей матери, а потом пристроила в детский сад. Вечерами они вдвоем слушали кассеты Стинга, «Ред Хот Чили Пепперз» и «Аэросмит». А еще Мадина часто сидела в наушниках и повторяла вслух за диктором непонятные Исааку фразы, например: «Йес, ай хэв гот сам мани. Энд ю?»

Под это монотонное говорение Исаак спокойно засыпал в своей кроватке.

Когда ему стукнуло десять, на день рождения мама принесла большой торт с двумя желтыми пухлыми курочками из белкового крема. Они не стали марать посуду и кусали торт прямо из коробки. А потом хохотали, вытирая друг у друга кремовые усы.

Тот день рождения Исаак мог бы назвать самым лучшим в жизни. Они с мамой вдвоем. Открытая дверь балкона. Колыхающиеся игривым ветерком занавески впускают бархатную прохладу в раскаленный на дневном солнцепеке дом. Заливается встревоженный самкой соловей. Сухая усталая степь делает глубокий выдох. Гулко отскакивает от пыльной земли во дворе тугой баскетбольный мяч. От соседей сверху тянет терпким табачным дымом, который, забираясь под кожу, выталкивает наружу мурашки. Да, это был бы идеальный день рождения, если бы в самом конце вечера, когда он уже лежал в постели, мама бы не присела к нему на кровать и не произнесла, печально вздохнув:

– Тэйк ит изи, Ися…

– Что такое, мам? – ответил ей Исаак. На его лице все еще сияла улыбка. Так бывает, когда человек настолько погружен в свое счастье, что не сразу понимает, что что-то случилось, и по инерции продолжает светиться радостью. Мама теребила пуговицы на своей блузке. Исаак вдруг почувствовал, как его медленно накрывает тревогой. Наконец жуткий страх выбил из него счастье таким увесистым подзатыльником, что улыбка буквально слетела с его лица.

– Исаак… – начала мама. Он напрягся: мама называла его полным именем только однажды, когда осмелилась рассказать в его пять лет, что папа не погиб, а просто сбежал от них. Неужели что-то случилось? Ну пожалуйста, только не сегодня.

Мама потупила взгляд.

– У тебя этой осенью родится сестренка.

– Что?! – Исаак резко сел на кровати. Сердце подскочило куда-то вверх и заколотило так, что, казалось, разорвет сейчас ему горло. На глазах навернулись слезы. – Я не хочу!

– Она будет славная, ты полюбишь ее! – Мама притянула к себе Исаака, но он оттолкнул ее.

– Нет!

– А вот и да!

– Ты снова с папой?

– Нет, у малышки другой отец.

Он упал назад на подушку и закрыл лицо ладонями. Грудь его содрогалась от рыданий. Чуть погодя, немного успокоившись, Исаак тихо прошептал:

– Я не хочу никакого другого отца.

– Его и не будет, – спокойно произнесла мама, как будто говорила о чем-то совершенно обыденном.

– Почему?

– Так бывает, Ися, главное, у нас будет новая девочка. Уверена, она будет чудесненькой!

– Откуда ты знаешь… – спросил Исаак. – Что это девочка, а не мальчик?

– Мамы всегда это чувствуют.

– Ты будешь больше любить ее! – голос Исаака сорвался, и он вновь заплакал.

– Ну конечно же нет, Ися!

– Да! Да! Да! – Он брыкнул ногой под одеялом, старясь столкнуть маму с кровати.

– Ладно. – Мама встала с постели. Она пошла к двери, но на пороге обернулась. – Ись, тут еще кое-что.

Исаак прервал свои рыдания.

– Мы уезжаем из Шымкента в Россию. Через две недели.

Исаака словно прибило чем-то тяжелым по голове. Ничего не отвечая маме, он тихонько заскулил.

Когда они погрузили чемоданы в багажное отделение и сели в салон автобуса, Исаак почувствовал, как его кто-то зовет. Слабый приглушенный голосок звал его по имени. И Исаак узнал его. Это был голос бабушки Камили.

Мадина почувствовала, что потеряла близость со своей матерью, Камилей, ровно в тот момент, когда та, узнав, что Яков Багратион не собирается жениться на ее обрюхаченной дочери, огрела будущего зятя чугунным казаном по голове. Яков Багратион выжил и даже женился на Мадине, а вот отношения между ней и родственниками окончательно разладились. Один лишь отец Мадины продолжал с ней общаться. Игнат Тулиев был русским и оказался совсем не тем мужчиной мечты, которого в нем сначала видела Камиля. Ей хотелось сильного и властного мужа, который бы смог защитить ее от разъяренных братьев, узнавших, что она вышла одним днем за русского работягу, приехавшего в Шымкент из маленького сибирского поселка. Но скромный и добрый Игнат не оправдал надежд молодой жены, и потому от грозных казахских джигитов себя, а заодно и мужа Камиля защищала сама. Возможно, поэтому она взбеленилась, когда узнала, что дочь один в один повторяет ее судьбу, и решительно была против второй интернациональной семьи. Но ни семьи, ни разговора с дочерью не случилось. Даже о появлении внука Камиля узнала не от Мадины, а от Игната, который души не чаял в дочери и тайком виделся с ней вплоть до рождения ребенка. Когда Исааку исполнилось полгода, Яков Багратион сбежал, а у Мадины пропало молоко. Ей некуда было деваться, и она, чтобы прокормить свою маленькую семью, пошла на холодную мировую с матерью и познакомила Исаака с ажекой[8].

Мадина с неохотой отдавала Исаака матери, несмотря на то что та его просто обожала и баловала, как только могла. Ведь Исаак совсем не был похож на русоволосого, голубоглазого Якова Багратиона. Напротив, он был смуглый, с кривенькими саблевидными ногами и твердыми, как щетка, черными волосами. А еще у маленького степного джигита были узкие карие глаза. Совсем как у бабушки Камили. Во внуке бабушка видела себя. Она хотела продолжаться в нем, и чтобы в нем продолжался ее род. Но Мадине было наплевать на планы бабушки. Она хотела оторваться от всего, что ее связывало с Шымкентом, нелюбимыми традициями и родней, в глазах которой она была белой вороной, позорящей семью. Мадина мечтала повидать мир и познакомиться с другими культурами. И папа Исаака представился ей идеальным шансом вырваться из клетки, который она не могла упустить.

Когда же Яков бросил Мадину, на нее посыпались упреки матери с двойной силой. Бабушка Камиля не упускала возможности оскорбить дочь, и желательно при других родственниках или соседях. Поэтому Мадина, закончив работу, стремглав мчалась обратно в отчий дом за сыном. Больше всего на свете Мадина боялась, что мать настроит сына против нее и он перестанет ее любить.

О том, что они постыдно сбегают из родного Шымкента в неизвестный уральский город, да еще и к матери Якова, Мадина, конечно, никому не сказала.

«Как же тогда бабушка Камиля, – думал Исаак, ерзая в неудобном кресле с высокой изогнутой спинкой, – могла сейчас стоять напротив автобуса и смотреть на него так, как смотрят на дорогих родственников, уезжающих навсегда?» Исаак все смотрел и смотрел в окно, а бабушка Камиля все стояла и прижимала к груди руки, сцепленные в замок. На лице ее светилась легкая улыбка.

– Мам! – наконец сказал Исаак.

– М-м?

– А как же бабушка?

– Что бабушка? – мама глянула в окно, ровно туда, куда смотрел Исаак, и зевнула.

– Ну, может, мы хоть попрощаемся с ней?

– Ися, дорогой, мы уже не успеем, автобус вот-вот поедет.

– Она зовет меня.

Мама притянула Исаака к себе, его макушка все еще пахла кумысом. Глаза заволокла пелена, Мадина быстро смахнула накатившие слезинки.

– Может быть… когда-нибудь ты к ней приедешь погостить.

– А сейчас-то что?

– Уважаемые пассажиры, автобус отправляется! – перебил их голос из динамиков. Водитель отложил микрофон. Огромная махина медленно покатила вперед, приводя в движение автовокзал, киоски, деревья и сидящих на скамейках провожающих. Бабушка Камиля тоже начала удаляться.

Исаак резко отодвинул бархатную малиновую занавеску и глянул на бабушку. Она по-прежнему улыбалась и одновременно звала его в голове.

«Исаак, Исаак, помоги!»

Он так испугался тому, что бабушка говорила, но при этом рот ее не двигался, что чуть не вскрикнул. В ушах его зазвенело, перед глазами заскакали белые шары, дыхание перехватило. Исаак поскорее задвинул занавеску и схватил маму за руку. Почувствовав ее крепкое пожатие, он наконец-то смог сделать глубокий вдох.

Позже, когда они уже были далеко-далеко от родной степи, Исаак спросил маму:

– Мам, бабушка приходила нас провожать?

– Не думаю, – мама натянуто улыбнулась.

– Когда ты посмотрела в окно, разве ты не видела ее?

Мама помотала головой.

– Многих других видела, а бабушку нет. А ты?

– И я нет, – тихо ответил Исаак и приклонился к ее плечу, чувствуя, что ему не хочется сейчас огорчать маму и расстраиваться самому. Может, ему и правда это все показалось? И он видел лишь то, что хотел увидеть. Неразгаданным оставался лишь голос в его голове, но это он решил оставить на потом.

Мама погладила Исаака по волосам и снова взяла его за руку. А потом они уснули.

Всю дорогу до нового места мама держала одной рукой живот, а второй – ладонь Исаака. Когда они не спали и смотрели за несущимися за окном редкими деревцами, черными точками коров, а потом уже и серебристыми пшеничными полями, мама твердила, что на новом месте им будет лучше, что она найдет отличную работу и сможет купить все, что он захочет. А еще – что он полюбит бабушку Зину, папину маму, и найдет много новых друзей в школе.

Но как только они приехали, первая же новость ударила их с мамой по головам, как стотонная сосулька, упавшая с крыши. Бабушка Камиля умерла. Мама с каменным лицом держала у уха телефон, а Исаак слышал, как дедушка Игнат всхлипывал в трубку, рассказывая подробности произошедшего.

Оказывается, бабушка Камиля услышала от кого-то на рынке, что они уезжают, и отправилась пешком на вокзал, раскачивая из стороны в стороны свое большое крепкое тело. Дойти до пункта назначения бабушка не успела, на одном из перекрестков ее сбила несущаяся фура с изображением красивой зеленой страны, сделанной из брокколи, горошка и стручковой фасоли.

– Мам? – Исаак таращился на маму, плечи ее тряслись, а по щекам текли слезы, но при этом она не издавала ни звука. Она сидела на сереньком диванчике в комнате, которую им определила баба Зина. – Мам, мы поедем обратно?

Мама зажала рот ладонью и затрясла головой так сильно, что Исааку показалось, что она сейчас просто оторвется.

– Но почему, мам?

В этот момент в комнату вошла совсем крошечная бабушка Зина в бархатном халате и принесла с собой до ужаса приятный и вышибающий всю душу аромат жареных блинчиков. Запыхавшаяся, с большим орлиным носом и висящей на одном плече тонюсенькой белой косичкой, бабушка костлявой рукой обмахивала себя цветастым полотенцем. Над ее головой на часах, висевших на стене, плавно ползла минутная стрелка.

– Мадина, на тебе лица нет, что случилось?

– Мам, – не обращая внимания на бабушку Зину, закричал Исаак так громко, что ему показалось, будто завибрировали стены. – Почему мы не едем обратно?

– Зинаида Григорьевна… – Мама зажмурилась и странно выгнула спину. Одной рукой она схватилась за живот, а второй сжала руку Исаака, обхватившего ее за коленки. Через какое-то время, которое Исааку показалось вечностью, она кинула ошалелый взгляд на окаменевшую бабушку. – Вызовите, пожалуйста, скорую! Я рожаю…

Когда маму увезли, Исаака так сковало страхом, что он долго не мог пошевелиться. Он почти не дышал. Ему казалось, что если он начнет дышать хоть чуточку глубже, то это новое место с каждым вдохом будет проникать в него все сильнее и сильнее. И в конце концов изгрызет его изнутри так, что от него ничего не останется. А когда придет мама, ей скажут, что никакого казахского мальчика здесь нет и не было. Мама уйдет, а он останется навсегда заточен в этой квартире с чужой для него седой женщиной с большим носом.

За окном уже совсем стемнело и зажглись вечерние фонари. Исаак сидел на деревянном стуле в полумраке и смотрел в одну точку на стене, пока его веки не опустились сами собой. В эту секунду он почувствовал еле уловимое теплое дыхание позади затылка, а на плечо как будто очень нежно опустилась рука. Точно так же клала на него свою шершавую ладонь бабушка Камиля.

«Не бойся, И-и-ся!» – в голове тихо-тихо прошелестел голос бабушки Камили.

– Не-е-ет! – истошно заорал Исаак. Подоспевшая бабушка Зина открыла дверь. Исаак вскочил со стула и, сиганув мимо нее, побежал до освещенной кухни. Там он как очумелый стал молотить один блин за другим. Насытившись и окончательно обессилев, он свесил голову и тут же заснул.

На похороны мама, конечно, не поехала, но зато в ту ночь она родила нового человека. Это действительно оказалась девочка. Сестренку Исаака назвали Диной. А так как малышка родилась на пару месяцев раньше, ее оставили на время в больнице. Мама все время ездила к ней, а в перерывах искала работу и бегала в школу, чтобы оформить в новый класс Исаака. Жить все время с Зинаидой Григорьевной она не планировала и хотела как можно скорее накопить достаточно денег, чтобы снять свое жилье.

Спустя месяц, после того как в комнате у бабушки Зины появился кружевной кулек с красным скукоженным личиком Дины, мама нашла подработку. Три раза в неделю она вставала ни свет ни заря и до самого вечера мыла полы: в районной поликлинике, в психоневрологическом интернате, в доме престарелых. Остальные дни она посвящала малышке или, как она говорила Исааку, важным встречам, после которых она возвращалась домой безумно доброй, всепрощающей и с каким-то особо виноватым взглядом.

Голос бабушки Камили Исаак теперь слышал довольно часто. Она могла нашептывать ему странные для него вещи, которые он не всегда понимал. Позже стали появляться и другие голоса. Высокие детские и низкие стариковские. Они всегда о чем-то просили. Кто-то просил принести на кладбище водки, кто-то поесть, а кто-то просто молчал, но Исаак кожей чувствовал это тихое присутствие, расплывающееся по спине липким холодом. Иногда ему казалось, что он сходит с ума. А иногда он так хотел рассказать обо всем маме, но боялся, что она отправит его в психбольницу. И поэтому Исаак молчал.

Чтобы не слышать постоянно крик младшей сестры, оставленной на попечение бабушки Зины, Исаак старался больше времени проводить на улице. Целыми днями он слонялся по дворам. Потом он стал ходить до большого перекрестка, через парк до его будущей школы и дальше, до самого озера.

Больше всего Исааку нравилось гулять на Филькиной круче. Среди тонких серых осинок, толстых лип и высоченных сосен невыносимый словесный шорох в голове прекращался, и Исаак мог просто слушать скрип качающихся на ветру деревьев. Он задирал голову и следил, как плывут по синему небу слепяще-белые облака, то и дело цепляясь своими ватными боками за колючие верхушки почти черных сосен.

Исаак смотрел на круглый домик и видел в нем юрту, дрожащую в раскаленном воздухе степи. Исаак скучал по Шымкенту, скучал по той маме, которая была только его, по тем вечерам, когда они слушали музыку и пели. Но мама стала совсем другой. Каждый вечер она приходила с работы все более уставшей, а взгляд ее становился все более потухшим. Она швыряла сумку на пол, быстро обнимала его и спешила к малышке. Когда же Исаак пошел в сентябре в четвертый класс, все мамино участие в его жизни и вовсе сузилось до единственного вопроса: «Ну как там в школе?» Казалось, ей вполне было достаточно ответа: «Нормально». Она кивала, расслабленно выдыхала и, даже не заглянув ему в глаза, снова бежала заниматься делами.

Исаак втайне желал, чтобы он мог гулять с мамой в скверике. Не с коляской, в которой спала сестренка Дина, не в компании бабы Зины или неизвестного дяди, рядом с которым мама особенно звонко смеялась, а только с ним одним! Именно так гуляла одна женщина со своим сыном. Он часто видел их во время своих шатаний по району. Мальчик чуть старше него с висящими вдоль тела руками. Его взгляд всегда был направлен прямо, даже когда мама что-то спрашивала, он отвечал ей легким кивком и плавно шел дальше. Исааку было любопытно, как мальчик вообще мог слышать вопрос матери, если из ушей его всегда торчали белоснежные кончики наушников. Мама при этом мягко придерживала сына за руку. В том, что эта женщина была его мамой, у Исаака не было никакого сомнения. Она часто что-то поправляла в его одежде или заправляла за ухо выбившуюся прядь волос. А еще ее глаза были всегда измученно-печальными, несмотря на неизменно легкую улыбку, светившуюся на лице. Между женщиной и мальчиком была какая-то неведомая ему связь. Исаак ощущал ее кожей. И это была связь не безусловной любви, а чего-то гораздо большего, чего он пока не понимал, но страстно жаждал постигнуть. Жаль, что в последнее время он совсем перестал видеть их. Мама с сыном больше не появлялись ни в сквере, ни возле школы, ни где-либо еще.

– Ися-пися, брысь, Багрыся! – услышал как-то Исаак, гуляя после уроков возле школы. Тут же ему в затылок прилетела коробочка из-под сока. За шиворот неприятно покатились холодные капли. Исаак заорал. Он намотал на кулак мешок со сменкой и, размахивая им, как ковбой лассо, хотел было побежать на своих обидчиков, но моментально остолбенел, а потом и вовсе рухнул на колени прямо на асфальт. В голове его зазвенело.

– Вовчик, ты убил Исю! – хохотал, срываясь на визг, Ромка Краснов. Его друг Вовка стоял рядом с ним, как истукан, в глазах его полыхала смесь страха и озорного любопытства. Он во все глаза таращился на Исаака. Багратион сидел, склонив голову к коленям, и тяжело дышал.

– Убийца! – продолжать покатываться со смеху Ромка Краснов и пихать локтем одноклассника в бок. Но улыбка с лица того ползла все ниже и ниже, пока физиономию Вовки не перекосило от ужаса:

– Валим, Ромыч!

Мальчишки схватили свои рюкзаки и с диким ором понеслись в сторону перекрестка.

Исаак прижал ладони к ушам. Звон перешел в скребущее по барабанным перепонкам шипение, словно в голове у него кто-то пытался настроить радиоволну. Исаак застонал. Он подумал, еще чуть-чуть – и голова его лопнет, как яйцо, но шум внутри постепенно стал угасать. Вскоре он услышал тихий детский плач и еле слышное: «Помогите!»

Исаак приподнял голову – вокруг никого не было, но плач продолжался. Исаак быстро поднялся и пошел вниз по улице. Впервые он не только слышал голос, но и чувствовал непреодолимую тягу идти на этот зов. Ноги сами несли его вперед. Затылок кололо от мурашек. Волоски на руках торчали, как наэлектризованные. Сердце гулко бухало, нос втягивал огромные порции воздуха, перебирая все оттенки встречающихся запахов. В такт шагам Исаак мычал простенькую мелодию, напоминающую детскую колыбельную, которая сама собой появилась у него в голове.

Исаак миновал Филькину кручу, пивнушку, почту и наконец оказался в совершенно незнакомом ему дворе с двухэтажными домишками, выкрашенными в ярко-зеленый и мышино-серый цвета. Но его тянуло дальше, за дома, к деревянным сарайкам, прятавшимся за высоким бурьяном. Исаак обошел весь пустырь вдоль и поперек, но никого там не нашел. Но в голове его снова и невыносимо отчетливо раздалось: «Помогите!» Он развернулся. За большой трубой, обшитой бледно-желтой стекловатой, у ржавой решетки, отделявшей пустырь от улицы, чернела дыра старого канализационного люка. Исаак подошел к нему и заглянул внутрь.

– Эй! Ты чего тут делаешь? – спросил он у лежащего в горе мусора мальчика в синей ветровке и коричневой шапочке.

Если бы мальчонка лет трех был в сознании, он бы точно увидел в голубоватом кружке выходного отверстия из канализации лучащуюся благостью голову Исаака Багратиона.

Вечером Исаак рассказал маме о пьяных родителях мальчика, забывших запереть входную дверь, о крутых, как Рэмбо, эмчеэсовцах, о скорой помощи с мигалками и о великой радости, которую он испытал, когда кто-то из врачей крикнул, словно самому себе: «Фух, есть пульс».

Мама слушала Исаака с немного отрешенным видом, но все же улыбалась. О том, как он нашел мальчика, Исаак сказать не осмелился. Теперь к голосам мертвых присоединились голоса живых. И это пугало его еще больше. Он не хотел пугать еще и маму, но она, подозрительно зыркнув на него исподлобья своими зелеными глазами, вдруг спросила:

– Слушай, Ись, а как же ты нашел этого мальчика, если он не звал на помощь?

Исаак почувствовал, что время откровения настало. Он зевнул и, будто сдаваясь, ответил:

– Он звал, мама, и я услышал его зов о помощи еще у школы.

Мама вытаращилась на него. Брови взметнулись наверх.

– Я услышал его голос в своей голове, – спокойно продолжил Исаак.

– Ох, Ися! – мама цокнула, помотала головой и, потрепав его по волосам, пошла к раскапризничавшейся в другой комнате Дине.

Сначала голоса живых появлялись редко, потом чаще. Исаак стал слышать голоса всегда, когда кто-то поблизости был в опасности или кому-то было больно. Дома, в школе, на улице. Он слышал их и, как заведенная каким-то жестоким мастером кукла, беспрекословно шел на зов. И он не мог с этим ничего поделать. Одно лишь давало успокоение Исааку: как только он что-то произносил рядом с человеком, которого находил в беде, плохое в тот же миг улетучивалось, и Исаак знал, что теперь этот человек будет в безопасности.

Но иногда шелест мертвых и живых в голове Исаака переплетался и набирал такую силу, что ему хотелось рыдать от боли. Он хотел, чтобы это все прекратилось, и однажды, ранним воскресным утром, когда мама, обняв Дину, все еще сладко спала на сереньком диванчике, он сказал бабе Зине, собиравшейся на утреннюю службу:

– Возьмите меня с собой!

Скрюченная, в платке и с клюкой, как у бабы-яги, Зинаида Григорьевна долго смотрела на Исаака, а потом без слов подала ему с крючка куртку.

Под сентябрьским накрапывающим дождиком бабье лето совсем растаяло. Тоску нагоняли мокнущие на земле грязно-желтые и коричневые листья. Вдалеке, у трамвайной остановки, в сером мутном небе тускло поблескивал купол храма.

Перед калиткой бабушка Зина три раза размашисто перекрестилась, низко поклонилась и вошла внутрь дворика. Догадавшись, что он должен сделать то же самое, Исаак, как запомнил, соединил пальцы правой руки и торопливо прочертил две воображаемые линии: ото лба к груди и с правого плеча на левое. В ту же секунду Исаак почувствовал себя нестерпимо неловко. Жгучий стыд залил его щеки, ему хотелось провалиться сквозь землю. Однако, когда Исаак оказался внутри храма, ему стало гораздо лучше. С белых стен на него смотрели серьезные и печальные лица, обрамленные золотыми полукругами. Повсюду празднично горели желтые головки свечей и было очень тихо. Служба еще не началась, но Исаак слышал легкий шелест. И это были не голоса в голове, а будто что-то легкое и невидимое витало среди всех этих людей. Он посмотрел по сторонам. Мужчины и женщины спокойно ждали. Бабушка Зина стояла у большой иконы, висевшей самой первой при входе в храм, и держалась за ножку младенца Иисуса, сидящего на руках Богородицы. Губы ее при этом неслышно двигались.

В груди Исаака стало так спокойно, он почувствовал, будто его сердце кто-то заботливо умыл и отер нежным шелковым полотенчиком. Рука Исаака сама поднялась к голове и стянула шапку.

– Ты на службу? – вдруг услышал Исаак. Он обернулся. У входа в храм, почти за самой дверью, сидел седой мужичок. На его толстом сером свитере с высоким воротом висел бейдж с надписью: «Охрана».

Исаак пожал плечами.

– Я хотел найти святого отца.

– Батюшку Алексия-то? Сейчас на службе будет. Но ждать долго-то придется.

Исаак заметил, как в светлых добрых глазах охранника сверкнула лукавая смешинка. В ту же секунду он почувствовал, что можно совсем расслабиться. Плечи его опустились. Совершенно не стесняясь охранника, Исаак присел рядом с ним на лавку.

Когда началась служба и запел хор, Исаак вздрогнул, но продолжал как завороженный слушать вливающееся в уши медом песнопение и смотреть на происходящее. Позже откуда-то из-за красивых золотых ворот показались несколько священников. Все они были в расшитых золотыми крестами белых облачениях, сверкающих в свете горящих свечей. Один размахивал дымящей чашечкой на цепочках, а потом высоко держал ленту, спускающуюся с левого плеча его накидки, и громко и напевно молился. Другой выносил большую золотую книгу и покрытую белой салфеткой чашу. Самый главный, как подумал Исаак, был в одеждах, расшитых богаче других. На голове его высилась фиолетовая бархатная шапочка. Наверное, это и был отец Алексий. Лицо его казалось строгим, но смиренным. Когда он читал молитвы, Исаак видел, как на лбу и щеках его блестела еле заметная испарина. Вот кто, наверное, сильнее всех любит здесь Бога. Исааку стало страшно делиться своей тайной. Ему показалось, что, если он расскажет отцу Алексию о своей беде, земля тотчас же под ним разверзнется, как под самым страшным грешником. Глаза Исаака тут же отчего-то стали мокрыми. Он быстро утерся.

– А как вы думаете… – вдруг спросил Исаак у сидящего рядом старика. Руками он обхватил коленки. – Бог может помочь во всем-во всем?

– Конечно! – ответил дядечка охранник.

– И даже от совсем плохого?

– Смотря что есть плохое. Не все то плохо, что нам так кажется.

– Ну вот самое-самое плохое, от чего волосы на голове шевелятся.

Охранник пристально посмотрел на Исаака, потом почесал голову и серьезно ответил:

– От совсем плохого Бог нас постоянно защищает. Только надо не забывать молиться.

– Я хотел бы помолиться. – Исаак с надеждой глянул на охранника.

– Молись, сынок.

– Но я не умею.

– Так это немудрено. – Седой мужичок улыбнулся. – Проси своими словами, главное, искренне и от самого сердца.

Мимо Исаака со старичком, спешно поправив платок, скользнула знакомая женщина. Исаак узнал в ней маму того мальчика из парка. Она встала в самом последнем ряду и принялась молиться вместе со всеми. Исаак сполз со скамеечки, подошел к ней и стал повторять все, что делали остальные вокруг. Получалось у него не совсем ловко, но это было и неважно. Он хотел от всего сердца попросить Бога, чтобы тот избавил его от голосов в голове. Но сейчас, глядя на ту, что дарит своему сыну бесконечную любовь, он совсем забыл о своем горе, и сама собой в сердце сложилась совсем другая молитва – с губ не переставая и с огненным жаром лились слова: «Мама, вернись!»

Когда они с бабушкой Зиной вернулись со службы домой, мама, красиво одетая, держала на коленях Дину, дула ей в личико, и тут же они вместе заливались смехом.

– Ну как тебе служба, Исаак? – спросила мама, продолжая сюсюкать с дочкой.

– А ты куда, мам? – не отвечая на вопрос, спросил Исаак. – Сегодня же воскресенье, и мы хотели погулять в парке.

Мама перестала качать Дину на коленях, напеваемая потешка где-то наполовину застряла у нее в горле.

– Слушай, Ись… – Мама посадила Дину в манеж. – Я хотела попросить тебя посидеть с Диной. Видишь ли… Зинаиде Григорьевне тоже надо уйти. Это ненадолго. Только до вечера, ну?

Мама подошла к Исааку ближе и села перед ним на колени. Ее светлые зеленые глаза были так близко, как уже давно не были. У Исаака перехватило дыхание. Больше всего на свете он хотел сейчас утонуть в ее объятиях, но мама только потрепала его по голове.

– Давай перенесем, сегодня у меня важная встреча, Ись… – сказала спокойно она, поднимаясь с колен. Правой рукой она стянула сумку со спинки стула.

– А я… – Исаак замотал головой. – Я неважный?

– Ну что ты, милый! – Мама виновато вскинула брови. – Давай я приду раньше и погуляем?

– Ничего ты не придешь!

– Я постараюсь.

– Ты всегда так говоришь. Врунья! – заорал Исаак. – Ты любишь всех, кроме меня! Дину, работу, бабу Зину, даже тех… тех, с кем шляешься где-то!

Щеку Исаака хлестко обожгло. Он схватился рукой за пылающую кожу и посмотрел на мать. Глаза ее пылали яростью, подбородок трясся, рука, отвесившая пощечину, медленно опускалась.

– Не смей! – крикнула мама. – Слышишь? Да я…

Но она так ничего и не смогла добавить и вышла из комнаты. В коридоре Исаак услышал сдавленное перешептывание мамы и бабы Зины, а потом хлопнула входная дверь. Под ладонью все еще горела щека, Дина стучала погремушкой по кроватке, в окно солнечным золотом вливался новый день.

Позже бабушка Зина покормила и уложила Дину спать. Когда через десять минут она вернулась из своей комнаты, Исаак даже не узнал ее. Белоснежная выглаженная блузка, темная юбка в голубую полосу и собранные волнами волосы! От бабы-яги с тонкой белой косичкой не осталось и следа. Баба Зина надела строгий бежевый плащ, взяла с тумбочки приготовленную коробочку конфет и, потянувшись к клюке, заговорщически зашептала:

– Я буквально ненадолго к приятельнице. Поздравлю ее с днем рождения и тут же вернусь. Динуся спит, тебе нужно просто приглядывать за ней. Все будет хорошо, не волнуйся, Ися!

– Я все знаю, – хмуро ответил Исаак, зыркнув на сопящую сестру в кроватке. – Дам бутылочку, переодену, если что… Я все это уже сто раз делал.

– Мужчина! – гордо резюмировала довольная баба Зина и шмыгнула за дверь.

Когда минутная стрелка прошла ровно половину циферблата настенных часов, Исаак снова посмотрел на Дину. Пухлые щечки светились мягким матовым румянцем. Темные упругие колечки волос игриво кудрявились у нежного, почти фарфорового лобика. Розовые губы посасывали, словно сахарный леденец, крохотный пальчик.

Исаак силился откопать в себе хоть какое-то подобие радости и наслаждения от наблюдаемой им картины, но у него ничего не получалось. Ребенок как ребенок, и что мама в ней такого нашла сверхъестественного? Скучно!

Он отвернулся к окну. Лучи солнца, процеженные сквозь бутоны и листья тюля, скакали у него на лице. Исааку почудилось, что жар от пощечины перешел с щеки на грудь и просочился дальше, в самое нутро. А что, если… Сердце так сильно забилось, что он вдруг схватился за него. А что, если Дины больше не будет и останется только он? Мама ведь тогда будет любить только его? Как раньше!

Исаак вскочил и стал нарезать круги по комнате. Время от времени он останавливался и смотрел на спящего в кроватке ребенка. Нет, нет, нет, о чем он думает? Исаак схватился за волосы. Чтобы не закричать, он стиснул зубы и выбежал в коридор. Там он постоял немного, опершись обеими руками о стену. Он хотел немного успокоиться и отдышаться от ужасной, отвратительной мысли, пришедшей ему в голову, но не мог. Мерзкое чувство заполняло его с ног до головы.

«Как раньше!» – пульсировало в висках.

Он надел куртку и шапку, обулся и вышел на лестничную клетку. Медленно, вспотевшими пальцами провернул ключ в замке. Через две минуты он уже был на улице. Ноги сами его несли к роще у школы. Ему хотелось дышать. В конце концов, Исаак успокаивал сам себя, если Дина будет в опасности, он услышит в голове ее плач. Ведь так всегда было до этого. С другими. И он успеет вернуться.

Исаак шел по тротуару, не замечая луж. Его тряпичные кроссовки совсем промокли, брюки заляпались серыми грязными точками. Ямы, кочки, разломы вздутого асфальта – он ничего не замечал. Запинаясь и подскакивая на бордюрах, Исаак спешил вниз по улице, не сводя взгляда с разнозубой щетки деревьев Филькиной кручи.

Когда оказался среди осин и сосен, он выдохнул. Ладони прикоснулись к шершавой круглой стене домика, и она показалась Исааку теплой. Он вскинул голову – на кривой ветке сосны неподвижно сидела черная птица и смотрела на него светлыми, будто пораженными бельмом, глазами. Исаак замотал головой и попятился. Хруст ветки испугал птицу. Она вспорхнула черным пятном в синюю высь и исчезла. Исаак поспешил убраться из рощи.

Уже почти у школы его нога, занесенная над пешеходным переходом, ведущим к школе, замерла, а затем медленно опустилась на тротуар. Так что же это получается? Чтобы вернуть маму, он готов убить сестру? Исаак зажмурился, по спине заскребли ледяные когти. Он ужасен, ужасен! Как такое ему могло только в голову прийти?!

Когда Исаак снова открыл глаза, со столба светофора, строго подбоченившись, на него смотрел красный человечек. В горящей фигурке Исааку виделся справедливый огонь Божественного суда, который он был готов принять за свой непростительный поступок. И он шагнул на дорогу, прямо навстречу человечку. Истошный женский вопль слился с протяжным ревом клаксона и визгом тормозов.

Исаак очнулся. Он добежал до края проезжей части, доковылял до столба и, обхватив его руками, прислонился к нему лбом. Снова и снова он бился о холодный металл. Мама не заслуживает такого сына, сестра – брата, а миру и вовсе не нужен такой человек…

– Ися! – вдруг он услышал надтреснутый знакомый голос. Исаак оглянулся. К нему спешила растрепанная мама. Ее глаза сверкали ужасом.

Добежав до него, она сграбастала его в объятия:

– Ну что же ты, сынок!

– Мама, прости, я… – Исаак хотел еще что-то добавить, но у него не получилось.

– Это ты меня прости, Ися! – мама сжимала его так крепко, что ему было сложно дышать. – Я совсем забросила тебя.

– Мама, я оставил Дину одну…

Мама закусила губу и замотала головой.

– Я никуда не пошла… Я вернулась… И баба Зина тоже вернулась.

– Нет, ты не понимаешь, я оставил ее одну… специально.

Исаак наконец поднял на маму свои огромные раскосые глаза. Мамин нос раскраснелся, губы по-дурацки скривились, обнажая нижний ряд зубов, но ее лицо все равно было самым прекрасным на свете.

– Я очень скучал по тебе, по нам, по тому, как ты любила только меня…

Мама отчаянно закивала. Слезы хлынули по острым восточным скулам тонкими хрустальными речушками.

– Мама, но если бы Дина проснулась, ее голос появился бы у меня в голове. Я бы вернулся и спас ее, мама. Ты веришь мне?

Мама прижала Исаака к себе еще сильнее.

– Мама, Бог не стал забирать у меня голоса, хотя я так сильно молился… Он оставил мне бабушку Камилю… И всех, всех, всех других. Ты веришь?

– Верю, сынок… – мама стала раскачиваться и гладить Исаака по голове.

По дороге с громыхающим лязгом проехал груженный щебнем грузовик. Проходящий мимо них мужчина случайно задел их табачным шлейфом.

– Но, мамочка, пойдем домой, там же Дина! – вдруг всполошился Исаак.

– Тэйк ит изи, Ися! Тэйк ит изи! – Мама сильнее прижала его к себе и стала что-то напевать, зарывшись мокрым носом в густую щетку черных волос. Солнце с любопытством выглянуло из-за серой шерсти облаков и уставилось на сидящую на асфальте обнявшуюся парочку, а по всей улице неожиданно разлился причудливый и терпкий аромат вечерней южной степи.

7. Свободное звучание

Марина стояла перед узкой больничной койкой. На плоской подушке, приваленной к железной дуге спинки, покоилась голова ее мужа. Ванечка смотрел куда-то сквозь нее, бледное лицо его ничего не выражало. Марина несколько раз спросила, как он себя чувствует, но он ничего не ответил. Потом она подтолкнула вперед Антошу. Ваня лишь скользнул уставшим взглядом по висящим вдоль туловища рукам сына и смежил глаза. Чтобы не разрыдаться, Марина прижала платок ко рту.

– Да вы не переживайте так! – Конопатая медсестричка со вздернутым носиком и острыми скулами суетилась возле капельницы. Когда она заменила пустой флакон на полный, по пластиковой трубке медленно поползла прозрачная жидкость. – Сейчас уже опасности никакой нет. Хотя… теперь-то его допрашивать станут… Вы же понимаете, что он просто не полежит.

Марина кивнула в платок.

– Идите домой, ведь столько сидели! А придете… – Медсестра глянула на дверь и сказала чуть тише, будто выдавала какую-то тайну: – В вечернее посещение. Там и… менты… может, уйдут уже…

В коридоре Марина проводила взглядом быстро удаляющуюся рыжую медсестру. Всюду шныряли какие-то люди в халатах и масках, тарахтели тележки, дребезжали контейнеры с инструментами, на фоне оголтело трепыхавшихся за окном деревьев мягко горела кварцевая лампа. Вместе с этим сине-зеленым светом Марине под кожу проникал мерный шум больничной жизни. В горле запершило, Марина закашлялась.

– Давай и правда придем вечером, Антош? – Она дернула сына за рукав черной толстовки.

Антон насупился.

– Я устала. Пойдем поедим?

– Дослушать! – выкрикнул Антон и выдернул руку. Глаза его горели яростью.

– Ладно, ладно, давай дослушаем, – осторожно ответила Марина, удобнее устраиваясь на скамейке напротив палаты, где лежал Ваня. – Но только одну песню, хорошо?

Антон ничего не ответил и бухнулся на гладкую деревянную поверхность.

Мимо проскрипела колесами уборочная тележка. Все, что успела ухватить взглядом Марина, были тонкие, совсем как у курицы, лапки уборщицы, болтающиеся в массивных кроксах. Дырчатые широкие носки резиновых тапочек шлепали в такт бултыханию темно-серой воды в ведрах. Приятно-округлая фигурка в голубом рабочем костюме, виляя задом, довезла тележку до дальнего конца коридора, отжала тряпку и начала боевито шуровать шваброй по полу.

Марина не могла оторваться от крепкого зада, распирающего голубую ткань брюк. Покачиваясь, он надвигался на нее. Крепче сжав в руке ладонь сына, Марина отвела глаза от тревожащей ее картины и снова посмотрела на дверь палаты, где лежал ее муж. Марина закусила губу, она хотела на что-то отвлечься, но мысли снова приводили ее к образу Ванечки. Он лежал там в палате такой больной и практически высохший, с голубоватой кожей, обтянувшей кости. Этот человек совсем не был похож на ее прежнего Ванечку, ладненького, подтянутого, с ее любимыми атлантовскими руками. Мощные ладони мужа вдруг заелозили по чужой женской белой шее, стали спускаться ниже, на голую вздыбленную грудь с двумя малинами-сосками. Марину передернуло. Нет, ее Ванечка не мог так поступить с той женщиной… И с ней… и с их сыном. Марина стала раскачиваться на скамеечке. Если бы она уделяла Ване больше внимания… Ах, если бы лучше кормила его, чаще разговаривала, чаще… Боже, но ведь на ней всегда был, есть и будет Антоша. Как бы она его бросила, когда он так болеет? Нет, это невозможно. Это та женщина… Это она. Если бы она не охмурила Ванечку, он бы не захотел касаться ее белой кожи, вдыхать ее липкий дурманящий аромат.

Марина незаметно для сына прижала нос к своему плечу и сделала два глубоких вдоха. Она ничего не учуяла. Неужели она никак не пахнет? Разве такое может быть? На автомате она дернулась к сыну и хотела толкнуть его, чтобы попросить понюхать ее, но остановилась. Антоша с закрытыми глазами качал головой в такт музыке, играющей в его наушниках. Да и что сын может сказать о ее запахе? Дурость какая!

В конце больничного коридора показались двое полицейских. Один круглый, как мячик, и низкий. Кончики его оттопыренных ушей раскраснелись. Но форма на нем сидела заметно ладно, будто огроменную куртку и короткие широченные брюки шили для него по спецзаказу. Другой был высоким и худым. Чернявый, красивый. Куртка была ему коротковата, да и край брюк едва прикрывал щиколотки. Казалось, он обрядился в форму с чужого плеча.

Первый активно жестикулировал и размахивал клипбордом. Лицо его колыхалось. Видимо, от того интересного, что он рассказывал напарнику. Физиономия второго была скукожена сосредоточенностью: он нес перед собой два стаканчика с кофе и сторожил качающуюся у самых краев черную жидкость.

– Так, ну что, Петров, – громко сказал круглый, словно обозначаясь у палаты. – Недомокрушник наш в целом в поряде. Давай-ка допроси его, а я пока кофе попью.

Круглый забрал у Петрова стаканчик и вручил ему клипборд с листами и ручкой, зажатой металлической прищепкой. Высокий кивнул и уже было пошел в палату, но круглый его остановил:

– И ты тоже попей, Петров! – в голосе его звенел задор, но лицо оставалось совершенно серьезным.

Петров закатил глаза:

– Достал, Кольцов… – Петров залпом осушил свой стаканчик и вошел в белую дверь под номером «5».

Кольцов пошарил глазами в поисках свободного посадочного места. Единственный незанятый клочок лавки желтел справа от гражданки Тюшняковой. С ней они уже проводили беседу, как только выяснилось, что Иван Тюшняков напал на гражданку Хрустицкую. Рядом с Тюшняковой сидел ее сын. Уши его были заткнуты эйрподсами, голова легонько покачивалась в такт неслышной музыке.

Марина, взяв Антона под руку, аккуратно подвинулась вместе с ним.

– Здравствуйте, капитан Кольцов. – Она кивнула на освободившееся место рядом.

– Приветствую, – скомканно ответил Кольцов. – Главврач дал добро на допрос. Потерпевшая написала заявление.

– Что теперь с ним будет? – осторожно спросила Марина.

– Как решит суд. – Кольцов дернулся от сделанного глотка. От стаканчика все еще шел пар.

– Вы поймите, мой муж не мог ни на кого напасть. Он ни разу и пальцем меня не тронул, не посмотрел косым взглядом. А та девушка… я просто уверена, она его спровоцировала!

– Мальчик, гражданка Тюшнякова!

– Что мальчик?

– Он видел, как ваш муж склонился над гражданкой Хрустицкой и занес над ней окровавленный камень.

– Мальчику могло показаться!

Об пол звонко стукнулась пластиковая швабра.

Кольцов и Марина одновременно повернули головы в сторону источника шума. Фигуристая уборщица-казашка, уже докатившая со своей тележкой до них, возмущенно сверлила взглядом Марину.

– Здравствуйте, гражданка Тулиева, – поприветствовал ее Кольцов и снова сделал глоток.

– Вы хотите сказать, что мой сын врет? – Уборщица с раскосыми зелеными глазами подняла брови.

– Я не говорю, что он врет, – спокойно ответила Марина, – но ему могло показаться…

– Естественно, вы защищаете мужа.

– А вы сына.

– Как защищали бы и вы!

– Гражданки, показалось или нет, – встрял Кольцов, – решит следствие. Судмедэксперты уже работают с образцами материалов, взятых из-под ногтей жертвы. И скорее всего, там осталась кровь гражданина Тюшнякова.

Марина зыркнула на капитана, схватила сына за рукав и потащила за собой по коридору.

– Далеко не убегайте из города, вы еще можете нам понадобиться, – крикнул им вдогонку Кольцов и привалился спиной к стене, устало откинув голову назад. Из-под приоткрытых век он следил за удаляющимся упругим задом Тулиевой, которая катила свою тележку в противоположный конец коридора.

* * *

Во рту еще было горько от кофе. Петров сглотнул, взял стул и присел к кровати подозреваемого. Тот лежал совсем спокойно, как умирающий, готовящийся преставиться. Тяжелые веки нависали над воспаленными белками глаз со светло-коричневыми радужками. Лапищи Тюшнякова лежали поверх белой простыни, укрывавшей его сухое туловище. В голове Петрова проскочила мысль о бестолковости природы, что дала этому человеку такое непропорциональное тело. Но следом всплыла картинка, где могучие лапы беспощадно сжимают шею жертвы. Надо же, насколько внутренняя одержимость может придавать силы и, более того, вкладывать ее в ту часть тела, которая единственная сможет справиться с поставленной задачей – убить. Петров выдохнул суетно залетевшую в его голову мысль. Он опять сглотнул, представился, вытащил ручку из-под прищепки папки и уже был готов начать заполнять протокол допроса, как бесцветные губы Ивана Тюшнякова зашевелились:

– Слышь, капитан. Петров или как там тебя… Ты шибко не переживай, я все признаю и подпишу. Но это… Дай мне минутку просто поговорить о ней?

Петров посмотрел внимательно на Тюшнякова. Отчего-то ему захотелось дать карт-бланш этому моральному уроду, как осужденному перед казнью; послушать его, дать мучившейся душе высказаться. Мучившейся? Петров услышал разговор сидящего в коридоре Кольцова с какой-то дамочкой. Голоса их были приглушены. Дамочка иногда посмеивалась. Петров поджал губы и укоризненно помотал головой. Ему показалось, что даже лежащий перед ним недомокрушник может сказать вещи намного более глубокие по смыслу, чем его напарник в коридоре.

– Отложи ручку пока, капитан. По-человечески поговорим, а потом уже по-вашему, как там вам надо, по протоколу… Все запишем, как скажешь. Я-то уж никуда не денусь от тебя. Да и некуда мне.

– Ну окей. Чем вы хотели поделиться?

– Ты понимаешь, Петров, она была от меня без ума. Писала мне такие откровения в письмах. Мне такое никто никогда не писал. Она была особенная, понимаешь, капитан.

– Разве особенных хотят задушить, а потом бьют камнем по голове?

Взгляд Тюшнякова замер, будто он вновь вернулся в тот день. Он неотрывно смотрел в одну точку, куда-то на плечо капитана. Петров даже незаметно скосил глаза в ту сторону, но, так ничего и не заметив, вернулся взглядом к кровати подозреваемого.

– Она оказалась лгуньей! – вдруг крикнул Тюшняков. – Вся ее любовь ко мне вмиг улетучилась, как только она узнала, что писала письма не эмигрировавшему на запад Анатолию Червоткину, а мне, простому работнику почты в уральском захолустье, на которого она в реальности даже никогда бы не посмотрела. Вся ее любовь оказалась пустышкой, понимаешь, капитан? Наверняка она уже воображала, как переезжает в Америку, живет на берегу океана, попивает кенийскую арабику на террасе со звездно-полосатым флагом, развевающимся над ее чертовой, охерительно красивой головкой. А потом бац – и вот тебе, вместо выгодной партии жалкий почтальон в лоснящейся синей жилетке. Какая на хер тут любовь?

– И опять же – это не повод нападать…

– А ты прав, капитан. – Тюшняков зыркнул на Петрова. Взгляд его оживился. – Это и не было поводом. Думаешь, я не понимаю, что к отторгающей внешности можно привыкнуть? Легко! Я на своей шкуре испытал это. Но она так быстро отказалась от своих слов, от своих чувств, от своей любви… ко мне.

– Она писала не вам.

– Она даже не попыталась понять, приложить все те слова, что она читала, к моему рту. Представить, что это я их говорил. Это я проникал своим языком в ее чертов рот и трахал ее в каждом письме, я, понимаешь, капитан?

– Имела полное право не представлять.

– Да ей просто не хватило ее куриного мозга понять, какое счастье ее могло ждать со мной. Наши души соединялись и сплетались, они были созданы друг для друга. А она, сука, все взяла и испортила!

– Наверное, можно было просто вернуться домой. Она же не лишила вас семьи?

– Ты думаешь, я нужен вот им? – Тюшняков кивнул в сторону двери палаты.

– Думаю, вашим жене и сыну не все равно.

– Херня. Им всем на меня плевать. И всегда было. Вся жизнь Марины – это Антоша. Больной и несчастный. Сама того не подозревая, она заперла его в клетку своей заботы. Для меня там не осталось места, да мне и не надо оно было.

– А его? – Петров отчего-то сжал ручку так сильно, что кончики его розовых пальцев побелели. – Сына вы любите?

Тюшняков ничего не ответил, но через время добавил:

– А ее… я ведь так любил ее, капитан! Как никого и никогда раньше. Она внушила мне, что я чего-то стою. А потом взяла и забрала это ощущение. – Тюшняков вскочил с подушки и приблизился к самому лицу капитана. Казалось, еще мгновение, и Тюшняков схватит его за грудки. Сухие губы растянулись, оголив желтые зубы подозреваемого, глаза его смотрели, словно в самое нутро Петрова. – Взяла и забрала, капитан! Одним своим видом. До сих пор перед глазами это ее перекошенное лицо, которое выплескивает… нет, не океан страха, капитан, а бездну мерзкого отвращения. В ту же секунду мне захотелось сдавить ее тонкую шею так, чтобы она хрустела под моими пальцами! И этим сладким хрустом провозглашала на всю рощу, что она сожалеет о моей боли и принимает достойное наказание. Да, капитан, так и запишите, и это самое главное: я хотел наказать ее за то, что она лишила меня самого дорогого в моей жизни. Моей любви!

Петров смотрел Тюшнякову в глаза, но ничего к нему не чувствовал. А потом сам собой вырвался вопрос:

– Вы сожалеете о чем-нибудь?

– Только об одном, – шепотом прохрипел Тюшняков, отсаживаясь обратно к спинке кровати. – О том, что пацан в тот день пошел именно через Филькину кручу.

Лицо Тюшнякова исказилось горем. Он безвольно повесил голову и затрясся.

* * *

От хирургического отделения к соседнему радиологическому корпусу тянулась серая асфальтовая дорожка. Вдоль нее по обеим сторонам росли высокие стройные сосны. Рядом с лавочками ютились урны, выкрашенные свежей красной краской, глянцевато поблескивающей на солнце. Где-то вдали орала сирена скорой помощи.

– Курите? – услышала Марина знакомый голос за спиной. Она обернулась: на нее снизу вверх смотрела низкорослая казахская уборщица, мать мальчишки, который оказался свидетелем преступления. Марина перестала рыться в сумке.

– Не могу найти сигареты.

– Держите! – Уборщица протянула Марине открытую пачку.

Марина постояла в нерешительности, а затем, кивнув, медленно вытащила одну сигарету. Марина глянула мельком на стоящего рядом сына. Антон, раскачиваясь, смотрел в одну точку. Из его наушников доносился тихий стрекот музыки. Марина чуть отвернулась от него и чиркнула зажигалкой.

– А вы? – Марина выпустила густую струю дыма.

– Я не курю.

Марина зыркнула на уборщицу и сделала новую затяжку.

– Я еще кормлю ребенка. Пачка так и валяется в рюкзаке. На всякий случай.

Уголки губ Марины тронула еле заметная улыбка.

– Мадина. – Уборщица вытянула перед собой худую лапку с тонким запястьем.

– А мое имя вам, наверное, уже сказали следователи. – Марина пожала плечами.

Мадина кивнула и тут же добавила:

– Удивительно, насколько вы близки с сыном, Марина. Я иногда вижу вас… как вы гуляете в парке… Все время вместе… Даже чувствую себя виноватой, что не могу так много проводить времени с Исааком.

– Мой сын болен.

– А что с ним?

Марина ничего не ответила и снова затянулась.

– Простите, что лезу с расспросами, – замялась Мадина.

– Если без подробностей, расстройство психического характера. Он спокоен, когда слушает музыку. Без нее его накроет припадок. Антоше всегда нужно чувствовать ритм. Мелодии, шагов, повторяющихся действий.

– Вас, наверное, это изматывает?

– Что вы! – Марина выбросила недокуренную сигарету, достала из сумки влажные салфетки и тщательно отерла пальцы. – Я люблю сына, он не может меня выматывать!

– Простите, но это нормально – раздражаться…

– Не понимаю, о чем вы.

– Испытывать ярость и злость даже к самому родному и близкому человеку можно. От этого никто не станет плохим.

– Не несите чушь! Дети – наш крест. И мы должны нести его до конца дней наших. Вам просто повезло больше…

– Никто не ваш крест. Ни дети, ни муж, только вы сами себе крест.

– Да вы эгоистка! Думаете только о себе!

– По крайней мере, у меня есть выбор…

– Извините, нам с сыном пора. – Марина отвернулась от Мадины и схватила под локоть Антошу.

– Мне жаль, что с вами все это произошло… – где-то за спиной ответила Мадина.

Марина стояла под руку с сыном на крыльце и не двигалась. Закрыла глаза. Подсвеченные слепящим солнцем, веки изнутри полыхали воспаленно-красными пятнами. В уши заливались птичьи трели и галдеж ближайшего перекрестка. Кончики пальцев перебирали гладкую шелестящую ткань куртки сына. Марина мягко потянула на себя Антона. Он отдернул руку. Марина открыла глаза: Антоша как ни в чем ни бывало качал головой в такт музыке. Марина тяжело задышала, в голове запульсировало, глотка будто медленно сужалась, перекрывая доступ к кислороду. Глаза Марины вытаращились. Она обернулась, но на крыльце уже никого не было.

– Антон, пора! – Марина сглотнула, снова взяла сына под руку и аккуратно повела его к выходу с территории больницы. Из открытого окна на втором этаже вслед удаляющейся паре троекратно пропищала отработавшая микроволновка.

Когда они вышли из трамвая, зарядила колкая морось. От остановки до дома нужно было идти не меньше пятнадцати минут. Антон даже и не пытался ускориться, он шел ровно так, как и всегда, короткими шагами и медленно. Холодные капли сыпались копьями на непокрытую голову Марины, мочили щеки и голые кисти рук. Порывистый ветер лапал ее под курткой.

– Пойдем же скорее! – она толкнула сына вперед.

Марина пыталась обходить лужи, но ей это едва удавалось. Тряпичные кроссовки с каждым шагом набирали все больше воды. Через сотню метров набряклые найки стали мерзко хлюпать. Холодная влага поднималась все выше по ступням, растекалась реками по телу и, казалось, вот-вот затопит Марину изнутри. Она уже ничего не видела вокруг, все ее существо превратилось в одно сплошное чавканье. Стиснув зубы, Марина крепко держала Антона под руку и считала шаги. Через сквер, мимо магазина, дальше по узкой грунтовке между сгоревшими бараками бомжей и стройкой – до самого их дома, торчавшего белой свечкой на фоне темного хмурого неба. Капли били по голове. Били, били, били. Марина все никак не могла отделаться от чувства, что она тает под этой водой, исчезает, как затертый шагами прохожих рисунок, начерченный мелом на асфальте. Марина глянула на сына: Антон довольно улыбался. Из наушников его доносилась бойкая трескотня громкой музыки.

Почти у самого дома Антон дернул Марину так сильно, что она, чтобы не свалиться в огромную лужу, прыгнула в сторону и вляпалась ступнями в вязкий, еще не поросший травой газон. Выбираясь из бурой трясины, Марина набрала на кроссовки липкие комья земли.

В лифте Марина все смотрела и смотрела на свои старенькие найки. Мокрые, с ободками налипшей коричневой грязи, такие убитые и жалкие. И ее вдруг заколотило крупной дрожью. Подбородок трясся, зубы стучали. Она подняла глаза. Антон впервые за время похода в больницу и обратно домой посмотрел на мать. Марина безотрывно сверлила сына взглядом. Кажется, она увидела в нем что-то такое, что показалось ей проявлением самого дьявола, и оттого, что она заметила это, дьявол ужаснулся сам. Марина откинула назад голову и громко, трясясь всем телом, загоготала.

Когда лифт, дзинькнув, объявил восьмой этаж и раскрылся, Марина вытащила руку из-под локтя сына и понеслась к двери их квартиры.

– Мам! – промычал Антон. – Мама!

Не обращая на него никакого внимания, Марина нащупала ключом скважину, отперла замок и ввалилась внутрь. Не разуваясь, отставляя мокрые грязные следы на чистейшем светлом паркете, она прошла в кухню. Через несколько секунд она вышла оттуда с самым большим кухонным ножом. Она стояла в коридоре и улыбалась Антону. Улыбка ее была безумная, растянутая, дрожащая. Рука сжимала толстую рукоятку ножа. Второй рукой она судорожно искала что-то в сумке. Антон смотрел на нее не шелохнувшись. Марина наконец нашла сотовый телефон, быстро пальцами набрала что-то на экране, пробежала глазами по выскочившему тексту и тут же поднесла трубку к уху.

– Алло, – прохрипела она. – Демонтаж оконных решеток? Да… да… одно окно… демонтаж… Хорошо… Адрес… Так, Солнечный переулок, тридцать два, квартира двадцать четыре… Можно завтра… Сейчас? Хорошо, давайте сейчас… я пока все подготовлю…

Марина нажала отбой. Она все еще не могла отдышаться.

– Мама, зачем? – спросил Антон. Глаза его испуганно бегали.

– Хватит! – крикнула Марина. – Тебе ясно? Хватит!

Она побежала в комнату к сыну. Антон все еще стоял в коридоре и не решался пойти за ней. Он никак не мог отвести взгляд от грязных следов на полу. Из детской раздался грохот. Антон аккуратно снял свои ботинки и потихоньку подошел к своей комнате.

– Хватит! – орала Марина. – Хватит! Хватит!

С каждым выкриком она всаживала нож в круглый динамик музыкальной колонки сына. Тонкое острое лезвие входило в упругую поверхность с присвистом. На выходе же оно оставляло после себя все новые и новые рваные черные лохмотья. Марина кричала и кричала, а ее голос, наконец-то вырвавшийся из глотки, не мог вылететь сквозь закрытое окно и тихонько просачивался в поры стен.

– Мама! – В глазах Антона стояли слезы.

Прикончив одну колонку, Марина принялась за вторую. Она кромсала мягкие динамики и долбила деревянный остов основы. Тонкие щепки отлетали на красный ковролин и усыпали густой ворс белыми иглами.

– Это все ты! – Марина зашипела, подскочила к Антону и двумя резкими движениями вытащила из его ушей наушники. – И твой похотливый папаша! Сколько я молилась за вас! Хотела, чтобы вам было хорошо и приятно. Жила вами… Тобой… Антоша…

– Отдай! – бессильно вымолвил Антон, но Марина выставила вперед руку с ножом. Лицо ее расплылось в дикой улыбке.

Антон замотал головой и попятился назад, а Марина упала на пол и продолжила втыкать нож во все, что попадалось ей под руку.

– Это ты… ты… ты… ты…

И только когда в коридоре хлопнула входная дверь, Марина вдруг остановилась. Она опустила руку. Пальцы разжались сами собой, нож выскользнул и упал на пол, на слой деревянных щепок. Дождь устал, и по подоконнику закапали редкие капли. Сквозь квадраты решетки окна Марина увидела на сером бархате неба радугу.

– Черт. – Марина поднялась с колен и выскочила за сыном на улицу.

Марина бежала той дорогой, что они шли к дому. Ни во дворе, ни у магазина, ни между бараками и стройкой, ни даже в сквере – Антоши нигде не было. Марина рыскала глазами между парковых лип и лиственниц и не находила знакомой фигуры. Каждый, у кого она спрашивала о долговязом мальчике в черной куртке, пожимал плечами, мотал головой, а то и вовсе молча пробегал мимо, притворившись, что ничего не расслышал. Марина понимала, что у нее совсем нет времени. Без музыки у Антона начнется припадок, а в ушах у него сейчас нет ни единой мелодии. Боже, Боже, что же она натворила? Марина остановилась между деревьями. Она отчаянно дергала головой по сторонам, но ее взгляд ловил лишь пустые пейзажи. Ногти впились в ладони. Никого.

Марина подняла голову. В клубах серых туч показалась форточка в лазурное небо. Мимо Марины порскнула маленькая птичка. Глаза ухватились за нее: пичужка взмыла над мокрой от дождя сторожкой автостоянки и скрылась за маленьким домиком.

Марина обошла автостоянку, дошагала до небольшого железного мостика над трубой теплотрассы. За ним на заброшенном пустыре, в высокой жухлой траве что-то зашевелилось.

– Ися, зачем мы здесь пошли? – из-за травы Марина услышала голос уборщицы.

– Мам, он меня зовет! – тут же послышался голос мальчика.

– Да кто он? – спросила показавшаяся из-за бурьяна Мадина. Заметив Марину, она остановилась. На лице ее было выражение, как будто она увидела призрак. Она заслонила собой черноволосого сына.

Высокие, все еще тугие стебли травы в середине пустыря снова зашевелились. Из бурьяна послышался стон Антона.

– Сынок! – Марина ринулась в траву.

Отводя руками колючие, усыпанные каплями стебли бодяка, Марина пробиралась вперед. Ноги подворачивались на осколках кирпича, в руки впивались обломанные веточки сухостоя. Наконец Марина увидела дергающиеся подошвы ботинок Антона. Он лежал на боку и хрипел. Голова его была запрокинута, глаза закатились, веки подрагивали.

– Помогите! – инстинктивно заорала она.

Марина взяла сына под руки и потянула на себя. Его обмякшее тело было невыносимо тяжелым.

– Давай же! – Марина стиснула зубы и сделала еще рывок.

Сзади послышались тяжелые шуршащие шаги. Марина обернулась.

– Взял! – капитан Петров подхватил Антона на руки. – Идем!

Марина повиновалась. Спотыкаясь, она торопилась за Петровым, ни на секунду не сводя глаз с болтающихся ног Антона.

– Еш твою… дивизию! – Круглый напарник капитана Петрова, стоявший рядом с уборщицей Тулиевой и ее сыном на краю пустыря, поднял руку и почесал затылок. – Эка его…

– Заткнись, Кольцов, звони медикам!

– Надо сейчас! – крикнула Марина. Петров с Антошей на руках развернулся и на фоне вышедшего солнца он показался ей светящимся крестом. – Они могут не успеть. Нужен ритм, прямо сейчас. Музыка. Сейчас же!

– Кладите его! – крикнула Мадина Кольцову. – Аккуратно… Вот так, прямо на дорожку.

Антона трусило, глаза закатились еще сильнее. Петров медленно опустил его на старый растрескавшийся асфальт.

– С телефона, может? – Кольцов включил блатняк на телефоне, но Антону становилось только хуже.

Марина осела на землю к сыну.

– Антоша! – Она трясла его за руки и плакала. – Антоша!

– Что он любит? – Мадина кинулась к ней. – Ну, говори!

Марина замотала головой и зарыдала еще сильнее.

– К черту! Думаю, Джексон ему точно понравится.

Мадина два раза стукнула ногой по дорожке и два раза хлопнула в ладоши. Еще и еще. Она начала отбивать ритм песни земли. Снова и снова.

«Та-та-та-та, та-та-та-та, вот эбаут ас?»

– Ися, вступай! – Мадина кивнула сыну. Исаак дождался момента и вошел в ритм своими хлопками.

– Быстрее! – заорала Мадина Кольцову с Петровым. – Подхватывайте ритм! Ноги и руки! Та-та-та-та, та-та-та-та, вот эбаут ас?

Петров ничего не мог с собой поделать, его ноги сами начали двигаться в такт музыке. Ритм соединялся с ударами сердца и, пройдя сквозь него, выходил наружу четким звуком. Стук каблуков форменных ботинок усиливал ритм, заданный Мадиной и Исааком. Петров посмотрел на опешившего Кольцова, но продолжил топать с особым усердием, отдавая всего себя каждому удару.

Кольцов хотел было что-то сказать вышедшему за рамки уставного поведения напарнику, но, может, случай был особой важности, а может, из-за чего-то еще, но он захлопнул отвисшую челюсть и принялся топать вместе со всеми.

Марина наклонилась к Антону. На новом витке ритма, попав ровно в такт, она тихонько замычала сыну в самое ухо напеваемую всеми мелодию. На его щеки капали ее слезы.

Вдруг в храме на остановке зазвучал сухой громкий благовест ко всенощной.

Медный отрывистый гул большого колокола подхватил общий ритм, отбиваемый кучкой людей на пустыре.

Марина почувствовала невероятное облегчение. Вместе со слезами из нее будто выходила черная мутная слизь, в которой, как в формальдегиде, много лет плавало ее сердце. Ей больше не нужна была никакая отдельно взятая свобода, ни фальшивая привязанность к человеку, который казался ей родным, а на деле оказался дьяволом, ни мнимое служение во имя собственной гордыни. А ей нужно было вот это! Контакт. Встреча со всем тем, что сейчас смотрело на нее через траву, деревья, камни в трещине асфальта, на ее некрасиво раскинутые по земле ноги в грязных кроссовках, разномастные ботинки этих странных людей, отбивающих ритм, и Антошины щиколотки, худые, тоскливые, со светлыми завитками волос. Это все рождало в ней что-то такое светлое и чистое, что не помещалось ни в сердце, ни в голову и чему она пока не могла найти слов.

«Если бы только Антоша сейчас услышал ритм… – внезапно пронеслось в голове у Марины. – Только бы он его услышал…»

И тело Антона ослабло. Он снова смог сделать глубокий вдох. Откинутая назад голова стала постепенно подниматься. Марина подхватила ее и положила к себе на колени. Глаза Антона закрылись, а потом снова распахнулись. Он смотрел наверх, и Марине казалось, что в его голубых крапчатых радужках плещется небо.

Когда Антон отдышался и пришел в себя, колокольный звон и отбиваемый всеми ритм уже закончились. Мадина, Исаак, Кольцов, Петров и куча повылезавших на балконы зевак смотрели на него.

Антон блуждал взглядом по всему, что его окружало, и улыбался, а затем резко повернулся к Марине и посмотрел ей прямо в глаза.

– Мама, от тебя так вкусно пахнет! – Антон продолжал улыбаться – он впервые произнес целое длинное предложение. Голос его звучал тихо, уверенно и нежно, как никогда прежде до этого.

– Чем?

– Цветущим садом сразу после дождя.

Марина улыбнулась в ответ. Антон медленно поднялся на локтях, а потом сел рядом с матерью на мокрую траву. Марина смотрела на сына, на умытые водой черные стволы деревьев и мягкого золота листву, на влажную волну шиферных крыш окруживших их домиков, на вздыбленные волосы, тянущиеся антеннами к небу, уставившихся людей – и вдруг засомневалась в четкой грани между жизнью и смертью. Она ясно поняла, что все есть одно и что делить эти две возможности пребывания невероятно глупо.

Марина придвинулась ближе к Антону и положила руку ему на плечо.

– Я видел его! – Антон взял ее за руку.

– Кого, сынок?

– Джексона, мама! Представляешь, он готовился там на сцене к концерту, и это было чертовски зажигательно!

8. Контакт

Мысль позвонить ей пришла ему из влажного мрака ночи, опутавшей черные стволы Филькиной кручи. Он сидел в своем стареньком «ситроене» на окраине рощицы и скользил взглядом за стекающими каплями на лобовом стекле. От каждой дождинки отражался желтый свет фонарей, и казалось, что какой-то божественный шутник швырнул на машину горсть бриллиантов. Здесь, в узком свороте за школой, не было слышно шума большой дороги. Да и не ходил тут никто. Единственными свидетелями безобразного одиночества любого существа, забредшего в этот тупичок мира, были кривые сосны с осинами да сама Филькина круча – круглый несуразный домик, бог знает для чего тут торчащий. Может, как раз для этого? Выслушивать болтающиеся, как старые гайки в жестяном ведре, навязчивые мысли в головах тех, кто оказался здесь и кто хотел поскорее от них избавиться.

А с другой стороны, если ей не звонить, то все останется как есть. Ему этого, в принципе, было достаточно. Он не переходил грань дружеского общения, да и до дружеского, честно говоря, оно мало дотягивало. Ему было просто приятно с ней разговаривать. Причем не на ее сеансах – она как-то обмолвилась, что работает психологом, – а так, как говорят два совершенно незнакомых человека, которых свел необычный случай и которым от нервного перевозбуждения хочется рассказать другому самое сокровенное, что не осмеливаешься вытащить при родных или друзьях. Может, как раз это отсутствие социальных связей и вытекающих из них ожиданий от собеседника рождало в них подлинную близость? Близость, которая не подвергнется ничему болезненно-удушающему в будущем, а потому приобретает особый, наиболее глубокий характер. С таким человеком можно говорить совсем как со священником. И поскольку ты не сблизишься с ним в реальной жизни, то сильнее обнажаешься перед ним в моменте, ибо ваша близость здесь и сейчас свята, и вы образуете одно на двоих.

Ему до безумия хотелось, чтобы рядом сейчас оказался кто-то, с кем не нужно было притворяться, и она подходила. Случайная знакомая. Несколько лет назад она нашла на улице женщину, страдающую деменцией, и привела ее к ним в отделение полиции, чтобы отыскать родственников потеряшки. Ничего особенного тогда не произошло, это была обычная встреча, как и со многими другими. Но отчего-то он с одного раза запомнил номер ее телефона, который она дала ему так, на всякий случай. Одиннадцать цифр свободно перекатывались в голове. Его могли разбудить среди ночи, и он бы без запинки произнес их. Но он никогда не набирал эти цифры на телефоне. Касался кончиками пальцев клавиш, но не нажимал.

Они с ней иногда… нет, не встречались, это неверное слово. Пересекались. В кино, пока пробирались к своим местам на разных рядах, на рынке, на почте или в поликлинике. И всегда им удавалось в эти несколько мгновений не просто перекинуться парой фраз, а сказать что-то очень важное и глубоко волнующее.

Он всегда начинал невзначай с самой глубокой мысли, которая у него только отыскивалась в закромах мозга, а она отвечала так легко и просто, как будто с каждым встречным говорила о снах, космосе или переселении душ.

Эти разговоры были похожи на внезапный ливень, заставший прохожих прямо посреди улицы в июльскую жару. Когда от крупных разящих капель хочется не прятаться, а, наоборот, подставлять им лицо и каждой клеточкой кожи впитывать желанную живительную свежесть. Но это безумство всегда быстро проходит. Спустя секунды после последней капли никто уже не вспоминает о дожде и шагает дальше по своим делам, лихо огибая лужи и подставляя лицо теперь уже вышедшему из-за туч солнышку.

Так было и с ними. На прощание они неловко кивали друг другу и расходились. Он – к семье, жене и дочке. А она исчезала в своей жизни, о которой он ничего не знал и знать не хотел.

Петров выкрутил ключ вправо, машина завелась, осветив фарами щербинки и узлы на коре ближайших сосен. Надо поспать. До утра оставалось несколько часов.

На парковке возле дома мест не было, и он, в надежде смотаться раньше, чем проснутся соседи, заехал левой стороной своего хетчбэка на тротуар. Ему не хотелось мешаться. Он ненавидел это гадкое чувство стыда от совершенного им неблаговидного поступка.

По стеклу снова заморосило. Петров уже собирался выходить из машины, открыл дверь, взял полицейскую фуражку, ключи от дома и телефон. Но потом… Совершенно непонятно, как такое произошло, возможно, это вышло спонтанно, а может, Всевышний как-то неуклюже повернулся там на своих небесах и Петрова невольно зацепило это божественное движение, приведшее к тому, что его большой палец за несколько коротких секунд совершил красивый танец по выпуклым клавишам. Раздались гудки. Один. Два. Три. Четыре. Стук сердца оглушал автомобильный салон, и Петров уже готов был нажать отбой, но в трубке раздалось сонное:

– Алло.

– Даша, прости, но мне очень надо поговорить… Вот выслушай меня как… э-м-м… священник, я буду просто говорить… тебе даже не надо отвечать, если не хочешь…

– Блин, Олег… – ответила она сонно, с еле заметным раздражением. Потом замолчала, а в трубке что-то зашуршало.

– Даш?

– Сейчас, погоди…

Петров потянул дверь обратно на себя и откинулся на сиденье. Вдруг ему показалось, что какая-то тень прошмыгнула у подъезда. Сквозь капли на лобовом стекле он попытался всмотреться: может, кто-то из соседей спешил домой в столь поздний час, – но так никого и не увидел. Лишь темный дом с парой горящих, будто у кошки, янтарных глаз-окон уныло глядел на него. Вскоре в трубке Петров услышал уже более свежий голос, продирающийся сквозь ночную тьму:

– Да я… чайник ставила… Говори… Что случилось?

* * *

Стараясь не хлопнуть дверью, она осторожно вошла в дом. Свекровь и дочь наверняка уже спали, она не хотела их тревожить. Липкая тяжесть усталости давила на все тело. Работа, работа, работа, в голове под конец дня вздулась такая пустота, что она толком не могла вспомнить, что же такого она сегодня делала, что высосало из нее все соки. На полу в прихожей не было ботинок Олега – видимо, он сегодня снова задержался. Снова? Какое противно-шершавое слово. Она скомкала его и прошла в комнату. На широком диване слева, ближе к окну, спала Катя. От возможного падения на пол ее защищал широкий подлокотник и стенка из спинок стульев. Место у шкафа, где спал обычно Олег, пустовало. Осторожно, чтобы не разбудить дочь, она присела на краешек дивана.

Слабая, брезжащая на задворках ее сознания мысль о том, что у них с Олегом совсем ослаб контакт, вдруг отчетливо вырисовалась и, казалось, стала заполнять все пространство не только ее головы, но и комнаты, всего дома и даже мира. Ей стало грустно от осознания того, что связь между ней и мужем таяла. А любовь? Осталось ли хоть что-нибудь от нее между ними?

Полоска белого луча пробежала по потолку и исчезла где-то в темном углу за шкафом. На его глянцевой дверце вытянулся светлый прямоугольник от заглядывающего в окно фонаря. Посреди этой геометрической фигуры качалась темная, похожая на лапу чудовища, тень дерева. Лапа махала ей и будто куда-то звала. Она отвернулась от нелепой картинки, покорно принимая то, что этот образ будет ей мерещиться и в следующих жизнях.

В коридоре послышались шаги, а следом и негромкий женский голос:

– Олежа, ты?

В груди что-то заволновалось, а воздух вокруг как будто бы сделался густым и вязким. Она все же разбудила свекровь. Дверь в спальню открылась. Свекровь кинула быстрый взгляд на тихую комнату и, немного постояв, со вздохом притворила за собой дверь, оставляя маленькую щелку. Их отношения никогда не были идеальными. А точнее, были вежливо-холодными. Они просто сосуществовали с этой женщиной в одном доме, в одной семье, в одной жизни, не выказывая друг другу ни любви, ни ненависти.

Она легла на постель рядом с дочерью и закрыла глаза, но сон не шел. Чувство томительного ожидания тревожило ее и отпечатывалось на внутренней стороне век сиренево-золотистыми пятнами. Тогда она вновь открыла глаза и посмотрела на дочь – Катя лежала на ее месте, подтянув к себе худые ножки и согнутые в локтях руки. Из скрюченных кулачков торчали пальчики, рот был приоткрыт. Катя посапывала. Казалось, даже во сне из каждой клеточки малышки сочились боль и напряжение, которыми она старалась оправдать свое существование в этом мире, старалась быть лучше каждый новый день.

Катя лежала так, как будто ее держали в каком-то узком ящике настолько долго, что, высвободившись из заточения, она все еще хранила то положение, в котором была, и не могла расправить свое тело.

Она потянулась к дочери и нежно провела ладонью по ее спине: Катя тихонько застонала.

В коридоре хлопнула входная дверь, звякнули ключи, послышался голос Олега. Что-то опять стало волноваться внутри нее, расползаться и заполнять все ее существо. Она улыбнулась.

Убавленные до минимума голоса переговаривающихся мужа и свекрови наконец полностью стихли. Свекровь прошаркала по полу в свою комнату, а в ванной полилась вода. Она попыталась представить себе, как Олег подставляет свои красивые руки под кран и резко отдергивает их от ледяной воды, потом сильнее выкручивает рычаг смесителя в сторону красного кружка на заляпанном налетом металле и снова подставляет руки. Чувствует, как кожа становится теплее и теплее, и это тепло размораживает его, распаривает покровы и расслабляет сердце. Потом он смотрит на себя в зеркало и видит усталое, заросшее щетиной, но все еще красивое лицо. Мокрой рукой убирает назад взъерошенные черные волосы. Улыбается, нет, странно скалит рот, при этом глаза остаются пустыми и непроницаемыми.

Внезапно она услышала женский голос. Он шелестел мягко, почти как вода из крана или как листва на ветру перед грозой. Но голос был ей незнаком. Разве Олег мог кого-то привести к ним домой так поздно? Да еще и женщину. Узкий прямой угол света обрамлял черную дверь спальни.

– Это чувство словно пожирает меня, понимаешь? – донесся голос Олега из кухни. – Алло, Даш? Ты опять пошла чайник ставить?

Она услышала, как хлопнула дверца шкафчика и звякнули стаканы. Потом что-то гулко забулькало о стекло, и вдруг все стало заметно тише. Дверь на кухню прикрыли, но слова все равно можно было разобрать.

– И вот я постоянно в этом страхе, что больше ничего не изменится, что все так и будет и это самый настоящий конец. Конец, который я отчего-то заслужил.

– Это как перманентное чувство трясины?

– Да, наверное… Слушай, а хорошее определение ты придумала. – Олег отхлебнул из стакана.

– Брось.

– Это постоянно во мне. Варится, варится… Ведь ты же тоже не можешь прийти к своим родным и вывалить на них весь ушат мыслей о них?

– Да, наверное… не могу.

– Никто не приходит к опостылевшей жене и не говорит: «Я все время мучаюсь из-за нашей ситуации». – Олег снова отхлебнул.

– Ну кто-то так и говорит.

– Нет, я не об этом. А о том, что никто не говорит о своих чувствах. Ну да, ты права, кто-то и говорит, но какой процент этих людей?

– Не знаю.

– А я знаю. Он ничтожный. Все же в основном начинают обвинять другого в своих бедах вместо того, чтобы просто признаться, что им плохо.

– Это действительно трудно… Признаться.

– Катастрофически. Особенно когда больше всего боишься облажаться, предстать перед другим обгадившимся чмом.

– Тебе плохо?

– Да… И даже не из-за жены. И не из-за Кати.

– А из-за чего же?

– Тут даже вот этого гадкое из-за не совсем правильно.

– А как?

– Когда ты понимаешь, что они, вот это вот все, что там за пределами этой чертовой кухни, они ни хренашеньки не виноваты в том, что мне плохо. Но легче мне от этого не становится.

– Как будто осознания того, что они не виноваты, тебе недостаточно?

– Нет. Скорее, оно мне вовсе не нужно. Для чего? Чтобы начать обвинять кого-то еще? Они, как объекты, мне вовсе не нужны, чтобы прожить то, что у меня с ними происходит. Мне нужен кто-то, кто…

– Побудет рядом?

– Да, мне до чертиков иногда нужна живая душа, которая может просто побыть рядом.

– Посочувствовать?

– Не жалеть. – Олег допил янтарную жидкость и плеснул еще из бутылки.

– А сочувствовать – это и не жалеть. Это проживать вместе с тобой твои чувства. Как бы быть на подстраховке.

– Наверное, ты права… А у тебя?

В трубке снова что-то зашуршало и затрескало. Даша молчала какое-то время. Наверное, в это время Олег медленно блуждал рассеянным взглядом по узорам на обоях. Влага от ладони осела на пластике телефона. Возможно, он переложил трубку в другую руку и снова поднес ее к уху. Наконец, после шипения и щелчка Даша вернулась:

– Что у меня?

– Есть такое, что ты чувствуешь, как будто во всем мире нет такого человека, с кем можно было бы поделиться сокровенным и чтобы он не обвинил тебя ни в чем после признания?

– Есть… – ответила Даша и замолчала.

Она спустила ноги с дивана, неслышно встала и подошла к самой двери спальни. Выглянула в коридор. Мягко ступая босыми ногами, добралась до кухни. Голос мужа стал звучать четче, но все равно глухо. Он явно старался говорить тише. За матовым волнистым стеклом кухонной двери чернел, словно бесформенный призрак, силуэт Олега.

– Ну вот представь, Дашка, я сейчас не хочу затащить тебя в постель или получить бесплатную психологическую помощь, наоборот, ничего не ожидаю. Как холодная стенка.

– Забавная картинка, – в голосе Даши послышались веселые нотки.

– Не будем о картинке, будем о тебе! У тебя есть что-то, о чем ты никому не можешь сказать?

– Предположим…

– Говори сейчас! Как на духу, я тебя ни в чем не обвиню и не упрекну.

– Обычно так говорят как раз те, кто потом обвинит и упрекнет.

Олег усмехнулся.

– Ну ладно… есть тут кое-что…

– Весь внимание!

– Я… сначала хотела сказать о маме…

– Алисе Федоровне?

– Да… Ну… что мне тяжело дается то, что сейчас она в этом интернате для душевнобольных. Но потом подумала, что в целом я сама с этим справлюсь. Я… могу ходить к ней, навещать. Жаль, что я больше не смогу забрать ее домой… Болезнь прогрессирует, добавились маниакально-суицидальные наклонности. И… она всегда должна быть под наблюдением. В общем, я смирилась с тем, что теперь у меня остались только те три года, когда она жила у меня и думала, что я ее настоящая дочь… И, наверное, уже этого достаточно, чтобы в сердце оставалась любовь и благодарность.

– Она тебе была нужна, чтобы любить кого-то?

– Олег! Я же сказала, что хотела поделиться с тобой совсем не этим.

– Прости, слушаю.

– Иногда я настолько сильно чувствую кое-что, что не могу объяснить… прямо на физическом уровне. И мне… так не с кем этим поделиться… было… В общем, недавно я была с подругой на прокате фигуристочек маленьких. И все выступления девочек я не могла сдержать слез.

– Ну выступления детей всегда очень трогательные.

– Дело не в этом, Олег… Я чувствовала ощущения каждой из них. Все их волнения и переживания, драйв и страсть, все это накрывало меня с головой, проникало в меня и потом уже исходило из меня, и я не могла с этим ничего поделать. Я как будто становилась ими в том самом моменте, когда они ничего не видели вокруг и были максимально сосредоточены на программе. Я чувствовала движение их рук и ног в своем теле, а мои мышцы на лице напрягались вместе с мышцами конкурсанток, понимаешь? Я как будто была в них, а меня на трибуне не было. И я испугалась тогда, что я вот так могу взять и исчезнуть, раствориться в ком-то.

– Дашка!

– Ну что? Дура какая-то, да?

– Нет. Но, как бы ты ни была сейчас открыта, тебе кажется, что я тебя все равно не понял, верно?

Она больше не могла слушать разговор мужа с этой женщиной. В ней вертелись и скручивались в клубок горячая грусть и холодная храбрость. Ей так хотелось увидеть мужа и поговорить с ним. Опустив голову, она медленно подошла к кухонной двери. Силуэт за стеклом дернулся, со звонким хрустом раскололся сбитый со стола стакан.

– Черт, Дашка, пока!

Олег подошел к двери, приложил ладонь к стеклу и оперся о него головой.

– Нина, ты? – тихо прошептал он.

Ей показалось, что дымные нотки виски пробрались ей в нос. Она приложила руку к ручке. Олег аккуратно выкрутил круглый позолоченный набалдашник и отворил дверь. Густые черные брови поползли наверх, будто он ожидал увидеть жену где угодно, только не в этом темном холодном коридоре в столь поздний час.

Олег попятился и, споткнувшись о кривоногую табуретку, приземлился задом на кухонный диванчик. Он уронил голову в ладони.

– Нет, нет, Нина, ты не должна…

– Думать о тебе ничего плохого? – мягко спросила она. – А я и не думаю.

Олег осторожно раздвинул ладони. Он смотрел на нее исподлобья, недоверчиво, как смотрят дети на что-то, что навлекает ужас, но от чего совершенно невозможно отвести взгляд.

– Как ты? – вдруг из него вырвался неимоверно глупый вопрос.

– Мне страшно, Олежа. Страшно, что мы теряем контакт друг с другом. Скажи, ты чувствуешь этот жуткий холод между нами?

Он опустил руки и кивнул. Голова его болталась на груди, он не мог смотреть на жену, ведь он только что говорил с другой женщиной.

– А она хорошая. Эта Даша.

Он хмыкнул. Взял бутылку со стола и хотел было плеснуть себе еще, но взгляд упал на осколки на полу.

– Ты извини меня, Нин, ну правда… Мне просто нужна была родна… ну человек, в общем, с которым можно поговорить. Жаль… что у нас с тобой так не… получается?

– Олежа, ты не волнуйся так! И потише, а то Катю разбудишь… И поменьше налегай… Не нужно тебе это… Совсем не нужно.

– Нина, молиться мне нужно… А я не умею… И церкви обхожу стороной, стыдно мне.

– Это хорошо, Олежа, это хорошо…

– А насчет контакта, Нин! Даже если он скоро совсем растает, ты это… думай хоть иногда хорошее обо мне, о нас. Ведь не бывает так, что все навсегда заканчивается, такого не может быть, что-то всегда остается.

– Остается, Олежа, остается.

– А я тебя люблю?

– Любишь, конечно.

– А как же холод?

– Может, любви, той, которая больше физического, и не нужен контакт? Она просто есть.

– Я не знаю, Нина. – Плечи Олега вдруг дернулись. Он всхлипнул, закрыл рот рукой и затрясся от рыданий.

– Олежа… – Она хотела подойти к нему ближе, но почувствовала, как ее потянуло в комнату к дочери. Катя тихонько застонала. – Я пойду к Катюше. И ты иди спать, Олежа, завтра рано вставать.

Когда она заглянула в комнату, где спала их с Олегом дочь, то увидела сгорбленную спину свекрови. Та сидела на диване и медленными движениями гладила Катю, пытаясь не дать ей окончательно проснуться посреди ночи.

Отчего-то Нине стало совсем трудно дышать. Противная маета разрасталась под ребрами клейким сгустком. Давящее томление распирало кости, напрягало мышцы, подкатывало к горлу тошнотой. Нине захотелось, чтобы ее насквозь продул ветер. Ей захотелось спуститься во двор и посмотреть на окна их квартиры с улицы. Хотелось запомнить эту картинку.

Когда она очутилась в подъезде, все стало чувствоваться в разы ярче и острее. Мигающие лампы, подпаленные чьей-то зажигалкой, плавились на стенах и роняли на бетонные ступени капли жидкой огненной массы. Незакрытые подъездные окна оголтело громыхали беспощадными ударами. Она глянула в колодец лестничного пролета: изломанная поворотами спираль этажей уходила в бесконечность. Ей показалось, что у их дома отвалилось дно, и вместо площадки первого этажа под ее ногами чернеет стылая бездна. Нина отпрянула к стене и закрылась руками. Вдруг на затылке зашевелились волосы: она ощущала, что сейчас кто-то тайком следит за ней.

Эти быстрые, словно острые искры бенгальского огня, взгляды вонзались в кожу и оставляли на ней подпаленные отметины с запахом жженого волоса. Она знала, что грядет что-то страшное и, возможно, она скоро умрет, это таинственное нечто изловит ее, чтобы выбить из нее душу.

Но она справится. Ради Олега, ради Кати. Хватаясь за стертые до гладкости перила, она зашагала вниз, ступень за ступенью. Всего-то нужно было пройти пять лестничных пролетов.

Когда она миновала один этаж, звякнула пряжка ремня. Олег разделся, лег на свое место рядом с Катей и, задержавшись на мгновение взглядом на вытянутом светлом прямоугольнике на дверце шкафа, криво ухмыльнулся, будто осуждая себя за безрассудство, а потом сомкнул глаза и тут же раскатисто захрапел.

Почти не дыша, она выскочила на улицу и согнулась пополам, опершись руками о колени. В неровной, похожей на Крабовидную туманность луже она увидела его. Точнее, в луже отражалась только его голова. Голова того самого таинственного пожирателя душ, что охотился за ней в подъезде. Она не видела его лица – лишь широкое поле черной шляпы, из-под которого торчал квадратный подбородок. Было в этом подбородке что-то до боли ей знакомое и в то же время неведомое, леденящее сердце. Сквозь шум ветра послышался стук каблуков об асфальт. Гулкий тупой топот толпы по пустому двору. В отражении лужи появилась еще одна шляпа, и еще одна, и еще. Они все окружили ее и безмолвно ждали.

Она выпрямилась и обернулась на дом. Мрачно-серые стены ее пятиэтажки вдруг стали трястись и идти трещинами. Балконы с протяжным скрипом гнулись, сминая металл и отрывая от основания дома целые куски бетона. Стекла остервенело звенели, каркасы окон лопались хлопками, пыль поднималась густыми серыми клубами. Дом рассыпался, будто неумело построенный песочный замок. Она хотела кинуться к подъезду, но ее мягко придержали за запястье. Нина собрала все силы, какие у нее остались, чтобы суметь вырваться.

– Олежа! – закричала она. – Олежа, выходи!

– Нина! – в бесконечном мраке раздавшегося грохота она услышала голос Олега и бессильно повисла на руках охотников. Последнее, что выхватили ее глаза, были нежные оранжевые всполохи рассвета в безумном графитном небе, которые намалевал какой-то бездарный художник-самоучка.

* * *

– Нина! – снова прокричал Олег и вскочил на диване. Катя мирно спала. Он сглотнул и стал дышать глубже, пытаясь унять частое сердцебиение. Трясущимися руками он схватил телефон. Часы показывали без пяти минут шесть. Скоро прозвенит будильник.

Чтобы не будить Катю так рано, он поднялся, тихо сгреб форму со стула и вышел в коридор.

В ванной открыл воду и подставил под холодную струю ладони. Набрав полную лодку, срубленную наспех из длинных тонких пальцев, он немного раздвинул клиновидное дно и выпустил через узкую пробоину воду. Он не мог понять, действительно ли Нина вчера приходила к нему на кухню или это ему привиделось? Олег все набирал и выливал воду, наверное, он простоял так целых полчаса, наконец в дверь ванной постучали.

Олег открыл. В коридоре растрепанная и в ночной сорочке стояла его мать.

– Олежа, я слышала, ты кричал. Опять она снилась?

– Мама!

– Да я что… вчера просто день памяти Ниночки был, а ты забыл… Я там блинов напекла и вино открыла. Помянуть бы надо…

– Поменьше налегать мне надо… Да и не нужно мне это… Совсем не нужно.

– Но как же помянуть-то?

– Лучше в церковь зайду сегодня, помолюсь.

– Ох, сынок!

– И с Катькой больше времени проводить буду, хватит уже страдать. Жизнь одна.

Олег закрыл перед носом матери дверь, выдавил из высокого синего баллона на ладонь загогулину белой пены и принялся поспешно бриться.

До начала рабочего дня оставалось двадцать минут. Петров все никак не мог отделаться от навязчивых мыслей, преследующих его с ночи. Ко входу в отделение спешил Кольцов. Яркий, нарядный, ему не хватало только букета цветов, чтобы любая красотка, сверкая пятками, бежала к нему на свидание. Но в руках у него был бумажный пакет с жирными пятнами разного калибра: наверняка пирожки или бутерброды. Олег поспешил отвернуться, чтобы коллега невзначай не заметил его. Успеет еще наболтаться с ним за весь день.

Петров взял телефон. Зашел в исходящие звонки: да, он правда звонил вчера ночью Даше. К щекам прилила кровь. Она, наверное, подумала, что он совсем дебил. Нет, так маяться в неведении он не собирался. Олег нажал кнопку вызова.

– Да, слушаю, – в трубке послышался совсем не по-утреннему звонкий голос Даши.

– Это я.

– Я знаю.

– Я хотел спросить насчет вчерашнего…

– А что насчет вчерашнего?

– Ну… все норм? Родственная душа… поделиться сокровенным…

Даша промолчала, но он почувствовал, как она улыбнулась на том конце провода.

– Мне понравилось, как ты рассказывала про фигуристочек.

– Что-о? – голос Даши резко изменил тональность.

– Ну про то, что ты как будто исчезаешь на трибуне и становишься ими во время их выступлений.

– Э-э-э, Олег… но я тебе ничего такого не говорила…

– А что ты ходишь навещать Алису Федоровну и что рада за те три года?

– Олег, прекрати! – Олег впервые услышал, как Даша закричала. Она тяжело дышала в трубку. – Ты не можешь ничего этого знать, я не говорила тебе этого. Вчера ты отключился на середине разговора, и я… не захоте… не стала тебе перезванивать и пошла спать.

– Откуда же я могу это знать?

– Может, ты меня с кем-то спутал?

– Я не спутаю твой голос с ничьим другим… Но…

– Что?

– Может… мне дали услышать твои мысли?

По невидимому глазу проводу от одного телефона до другого пробежала сверкающая пауза.

– Ты вообще ходишь на прокаты фигуристок?

– Эм, да я была недавно с подругой.

– А то, что я сказал тебе… Разве у тебя нет таких мыслей?

– Олег, это что-то странное, но есть, да! Но мне не нравится, что кто-то залезает мне в голову.

– Это она…

– Кто она?

– Нина.

– Твоя быв… жена?

– Как только мы с тобой поговорили, она пришла ко мне. Я думаю, это она мне показала твои мысли.

– Но зачем?

– Не знаю… Может, она так прощалась? Все это время я так часто видел ее во снах. Так часто думал о ней. Представлял ее живой. Я даже в Кате видел ее. Постоянно.

– Думаешь…

– Не знаю. Но вчера в какой-то момент, когда я лежал на диване и смотрел на отсвет фонаря на дверце шкафа, я почувствовал, что она видела то же самое, но только с другой стороны реальности.

– Боже, это так ужасно! – прошептала Даша. – Возможно, она даже сама не поняла, что умерла и теперь может быть только твоим, Катиным или чьим-то еще сном.

– Сегодня мне снилось, как наш дом рушится и, когда происходит последнее падение остова, она успевает лишь выкрикнуть мое имя, а потом растворяется в дымке рассвета. О чем это, Даш, ну… на психологическом?

– Ты и сам все понимаешь, Олеж…

Из-за широкой белой чаши с красно-оранжевыми кудрявыми цветами, украшающей крыльцо полицейского отделения, показалась голова Кольцова. Капитан расставил в стороны руки и кивнул Олегу, мол, что там сидишь в своем старом корыте – пошли давай.

– Слушай, Даш, мне пора идти… – промямлил Олег. Мысль, которую он хотел сказать, куда-то улетучилась. Но потом его взгляд перескочил с напарника на иконку, прилепленную к приборной панели. Неожиданно для самого себя он добавил: – А ты ходила когда-нибудь в церковь?

– Э-э-э… Ну когда была маленькой.

– А пойдешь со мной?

– Ой, Петров! – отрезала строго Даша, но все же не смогла скрыть тоном голоса колкие смешинки. – Давай ты как-нибудь сам, а? А меня пригласи на марвеловскую киношку лучше, лады? Если, конечно, у тебя будет время…

– Хорошо, – улыбнулся Олег и отключился.

В небе, как воздушный шар, поднималось большое слепящее солнце.

9. Метаморфозы

Ребро ступеньки даже через капюшон куртки остро впивалось в щеку. Веки то расклеивались, впуская осколки солнца в узкие щелки и показывая размытый мир, то обратно смыкались. Разодрать окончательно дряблые усталые складки кожи не было сил. А вот рот открывался хорошо, и Пахе даже приходилось время от времени подбирать нижнюю челюсть и сглатывать накопившуюся слюну, чтобы не поперхнуться. Переворачиваться, а уж тем более подниматься было выше его физических возможностей. В голове кружили вертолеты.

Шаркающие, топающие и стучащие каблуками прохожие обходили его тело, скрюченное в позе эмбриона, и с недовольным цоканием, визгливым подростковым хохотом или тяжким стариковским «ой-е-ей» скрывались за вжикающими раздвижными дверями магазина. Наконец кто-то остановился. И хотя у Пахи не было моральных и физических сил на контакт, тело инстинктивно напряглось. Глаза при этом все еще оставались закрытыми.

– Эй, – где-то совсем близко послышался молодой голос. – Мужик, ты жив?

Паха приоткрыл глаза и до момента, как они закрылись обратно, ухватил взглядом очкастого паренька со светлой челкой на пол-лица. Видимо, студентик.

Паха хотел было ответить, чтобы тот шел, куда шел, но у него вышло только:

– Му-у-у-ы-ы.

– Давай помогу! – руки паренька врезались под мышки Пахи. Студентик попытался его поднять, но, не справившись с настойчивой силой притяжения, бросил обратно замызганный пуховик, из отверстий которого болтались части тела пьяного Пахи. – Черт, тяжелый какой!

Паха нечеловеческим усилием отлепил слово от глотки и выплюнул его:

– Отвали!

– Мужик, замерзнешь ведь, сегодня обещали похолодание. На семь градусов ниже, чем вчера. Вставай, дурак!

– Да-б ну на… – Паха с кряхтением перевернулся на спину. Скрещенные на груди руки Пахи расползлись в стороны. Он оперся на ступеньки. Стылый бетон жегся. От непонятного цвета куртки и заскорузлых штанов пахнуло мочой. Паха хотел было поднять голову, но она с гулким стуком откинулась назад, прямехонько в вонючее гнездо капюшона со свалявшимся в колтуны мехом.

Студентик скрылся в магазине. В не застегнутую снизу куртку пробиралась стужа и кусала Паху за грязный выпуклый живот. Было мерзко, холодно, но хотя бы так Паха понимал, что еще не помер.

– Сейчас, погоди! – надоедливый студентик вернулся.

Паха так и лежал с закрытыми глазами и не видел его, но слышал, как он шебуршится где-то рядом на крыльце магазина. Запахло кофе. Шестеренки мозга Пахи закрутились живее. Живот уныло заскулил.

– Давай, мужик! – Руки паренька теперь протиснулись под него со стороны спины. Пыхтя и отдуваясь, студент приподнял Паху в сидячее положение.

Паха хотел поблагодарить паренька, но вышло лишь хриплое сипение.

– На, попей! – Тонкий круглый бортик пластикового стаканчика ткнулся в Пахины губы. – Не бойся, это кофе, мужик.

Паха цокнул. Потом прижался к краю стаканчика и сербнул. Сладкий кофе обжег губы. Паха усилием воли попытался оставить глаза закрытыми, но у него не получилось и веки сами собой разлепились. Студент сидел перед ним на корточках. Белый воротничок его рубашки слепил глаза. От свежевыбритого подбородка с мелкими, уже подзатянувшимися порезами густо разило нивеевским лосьоном. За выпуклыми линзами очков голубые глаза паренька выглядели чересчур обеспокоенными.

Наконец, устав чувствовать себя экспонатом на выставке, Паха прокашлялся и прохрипел:

– С… с… спасиб.

– Может, в больницу тебе надо?

Паха помотал головой и снова отхлебнул.

– Вот мое лекарство, паря. – Паха наконец протянул трясущуюся руку и взял теплый стакан у студента.

– Главное, чтоб не бухло.

– Ты что-о-о, паря.

– А идти есть куда?

– Да.

– Точно? Дом где твой?

– Да во-он. – Паха махнул головой куда-то вперед.

Паренек обернулся, но так и не сообразив, на какой из домов указывал Паха, сказал:

– Ладно, смотри… Не замерзни. Похолодает к вечеру. На семь градусов.

Он поднялся, подтянул лямку рюкзака и, тряхнув челкой, пошел к автобусной остановке.

– Эй, пацан! – крикнул Паха. – Стой, пацан!

Студент развернулся и кивнул, мол, что?

– Я тя выручу, пацан!

Паренек помотал головой, словно не поверил Пахе, и улыбнулся благодушной Иисусовой улыбкой.

– И сотыгу верну за к-кофе, слышь?

Студент развернулся и двинулся дальше.

– К-к-клянусь! Отблагодарю, на! – Паха все продолжал и продолжал хрипло кричать в след удаляющемуся студенту, но тот больше не оборачивался. Шаги его были быстрые и твердые. И чем меньше становилась фигурка паренька, тем яснее Паха понимал, что черта с два его отблагодарит и выручит, но от мысли, что он хотя бы почувствовал потребность в этом, становилось немного легче и спокойнее.

Паха допил кофе и обернулся. Обшарил глазами все крыльцо магазина, но так и не увидел свою шапку с накиданными монетками. У дверей валялся только задолбленный бессердечными ботинками покупателей томик Фромма. На темно-синюю поверхность обложки мягко ложились крупные вихрастые снежинки, укрывая тонким сизоватым одеялом золотую надпись: «Душа человека».

«Стырили, гады», – подумал Паха. Кряхтя, поднялся и поковылял в сторону дома. Подмоклые, вставшие колом штаны неприятно долбили по ляжкам, и Паха ускорил шаг.

* * *

В комнате было уже темно. В прямоугольники облезлой деревянной рамы лезла синюшная мазня неба, но кое-где облака все еще светились золотыми оборками. Наташа отвинтила крышку, задрала бутылку дном вверх и постучала горлышком по стянутым сухостью губам. Пара теплых горьковатых капель упала на язык. Пиво закончилось. Наташа опустила руку с бутылкой.

«Так даже лучше», – подумала Наташа. Если она прекратит пить, вернутся из детского дома Боря и Лиза. Ведь она старалась. Очень старалась – и убрала всю квартиру, сварила макароны с картошкой, раздобыла игрушки. И строгие люди с непроницаемыми лицами разрешили забрать домой Настю. А потом, вымученно покивав и походив по квартире, пообещали отдать и старших.

Голова все больше прояснялась. Наташа обвела глазами детскую. От синеватости стен в вечернем свете ей стало холодно. А потом страшно. Казалось, все вокруг теряет краски, становится серым и плоским. Будто неудачная фотография. Наташа хотела встать с дивана, но рука случайно коснулась лежащей рядом пустой полторашки. Пластиковая бутылка упала и с тупым тарахтящим бряканьем покатилась по голому полу к ножке детской кроватки.

За деревянными рейками зашевелилась Настя. Наташа спокойно подождала, пока дочь снова затихнет. Рядом с кроваткой молчаливо грустила лошадка Бори. Белые яблоки на ее коричневой шерсти светились так ярко, что Наташа скорее отвела от них взгляд. Задние ноги лошади просели от перевозимой ежедневно детской тяжести, и казалось, что бедное животное готовится сесть, но никак не может. Меховой глаз с пластмассовыми черными ресницами уставился на Наташу. Она подумала, что это, наверное, тяжело вот так – не иметь возможности хоть когда-то закрыть глаза и не смотреть на то, что происходит вокруг.

У кроватки валялись кубики с прокусанными углами, голые куклы-инвалиды и ворох конфетных оберток.

Настя снова завозилась в кроватке. Потом она перевернулась на спинку, а Наташа уставилась на дочь. Подходить не было сил. Как же хотелось, чтобы она не заплакала. Но Настя и так редко плакала. Даже когда просыпалась ночью, она просто открывала глаза и смотрела перед собой, обычно ее взгляд утыкался в потолок. Наташа, стараясь не шуметь, прилегла на диван и нащупала взглядом то место, куда смотрела дочь. Два коричневых растекшихся пятна на пожелтевших потолочных обоях. Может, это когда-то кто-то бахнул шампанским на праздник, выпуская наружу задорный фонтан пузырьков? Хотя какое, на хрен, шампанское, кроме забродившего пиваса в этой квартире уже давно ничего не бывало.

Маленькие пальчики, выглядывающие из розового рукавчика, потянулись к пятну. Наташа повторила за дочкой движение, точно синхронистка, но рука ее, не продержавшись и нескольких секунд, грузно шмякнулась о диван. Наташа прикрыла глаза. Как хорошо, что дети мало что выносят из детства. Большинство их воспоминаний всегда можно объявить выдумкой, фантазией, игрой воображения, не более. Да, голову можно обмануть, а тело?

Наташа не вспомнит ни единой фразы, услышанной в детстве во время скандала родителей, но ощущения – да. Как и нечеловеческий отчаянный визг в ванной, вырвавшийся из ее рта под шум льющейся из крана воды, чтобы заглушить крик отца на мать. А потом уже в спальне, у зеркала. Она не помнит ни одежды, ни лиц, ни глаз – ни своих, ни материных, но до сих пор чувствует, как от резких движений рук дергается ее голова и кожа саднит от слишком жесткой расчески и рвущихся непослушных волосинок в косичке, потому что их никто не желает лелеять, беречь, распутывать.

Или щеки. Они помнят жжение от мороза и противную пленку гусиного жира, которым их грубыми, раздраженными движениями смазывала мама. Или вот кисти рук. Они помнят скрежет шпателя, которым снимали корки от дерматита. А нос – запах вареной требухи и примешанный к нему потный дух отца, вернувшегося с работы.

Лелеять, беречь, распутывать. После ухода отца мать стала холодной, отстраненной, требовательной. Наташа не помнила конкретных ругательств, которые мать каждый день обрушивала на ее отца, но до сих пор она чувствовала, как по спине бегут колкие мурашки, а тело с ног до головы облепляется вязкими вонючими кусками грязи, от которой невозможно отмыться даже если тереть, тереть, тереть до боли, до красноты, до разрыва покровов.

Если бы отец увидел ее тогда, он свернул бы матери шею. Но Наташа не видела его с того самого момента, когда он пришел ее забирать из больницы в ее четыре года. В какое платье, какие трусы и колготки он переодевал ее тогда, найти в памяти было невозможно, но волоски на спине и сейчас отзывались на то далекое скольжение теплой ладони.

Настя наконец заплакала. Наташа встала с дивана. Голова гудела, кости ломило так, будто ее держали часами связанной и только потом, сжалившись, освобождали. И так несколько дней подряд. А может, это был пыточный стол?

Наташа сделала неровный шаг, потом второй, сердце зашлось, в глазах побелело. Наташа вытянула руки вперед и, шаря в пустоте, поковыляла к спасительному бортику кроватки. Когда она уже была готова упасть, пальцы крепко ухватились за твердую деревянную опору. Немного отдышавшись, Наташа подняла голову: дочь отчаянно молотила ручками и ножками по воздуху и истошно орала.

Наташа улыбнулась, погладила дочь по головке, нащупала в кармане толстовки сухой пряник и всучила его Насте. Хриплый крик наконец сменился тишиной и торопливым причмокиванием.

* * *

Паха принес с улицы свежесть с длинным шлейфом перегара. Наташа вышла в коридор. Рот ее ощерился в язвительной улыбке:

– Явился, на!

Паха, немного пошатываясь и кряхтя, стянул сначала один ботинок, потом другой.

– Опять где-то без меня жрал, на?

Паха молча снял пуховик, поднял глаза на вешалку, но, в очередной раз вспомнив, что там не было крючков, аккуратно пристроил его на обувную тумбу, на которой уже валялась куча грязного шмотья, бутылок и скомканных газет.

– Че молчишь, а? – Наташа, прихрамывая, подковыляла к нему. Паха понуро стоял перед ней. Руки его висели вдоль тела. В одной из них лежала книга. – Я тебя спрашиваю, чухон! – Наташа принялась колотить мужа в грудь.

– Э-э-э, женщина, че творишь? – Паха выставил вперед руки, укрываясь от ударов за тяжелым фолиантом.

– Гони мне пивас тогда!

– Сама шкандыбай!

– Сколько сегодня было?

– Нисколько.

– Паха, че, на? А Настюху на че кормить, а?

– Встань с дивана и свари еды нормальной. Хотя бы макарон. Ведь есть же. Ты женщина или бомжара какая-то?

– Да ты совсем попутал, что ли, Пах? Куда мне встать, я еле хожу.

– Тогда надо и ее отдать. Так лучше будет. Для всех.

– Да ты что? Отец хренов, как отдать? Она ж наша!

– Дура, так ей же самой лучше будет. Подумай о дочери, на!

Губы Наташи затряслись. Одутловатое лицо искривилось так, что глаза стали совсем щелками. Наташа по-детски захныкала.

– Совсем долбанулся… Настюху отдать. Дитяко родное… Изверг ты, а не отец. Это тебя надо отдать! Сделать тебе… как его… харакири, на! И в лес. Земле тебя отдать, изверг, а!

Паха прыснул.

– Предать!

– Чего?

– Не отдать земле, а предать, дурында.

– Ах ты чухон! – Наташа снова кинулась на Паху, но била его теперь слабо. Кулаки поднимались и шлепались хилым камнепадом на старый коричневый свитер. Вдруг Паха поймал руки жены и со всей силы затряс ее:

– Я сказал, тебе… что так будет лучше, на!

Настя заверещала из детской комнаты. Наташа вырвалась из жгущего запястья захвата и, плюнув Пахе в лицо, поковыляла к дочери.

Когда через время она вернулась, Паха уже перешел из коридора в зал, где они обычно отмечали какой-нибудь праздник с бездомными друзьями. Большую часть комнаты занимал огромный раскладной стол. На нем грудились тарелки, усыпанные пеплом и окурками, пустые бутылки, кружки с коричневым налетом и сколотыми краями и куча других непонятных и ненужных Наташе вещей. На подоконнике маячил пластмассовый горшок с засохшей веткой. Помимо этого, в комнате были диван, телевизор, который никогда не включался, две табуретки и шкаф с книгами Наташиной матери.

Наташе стало настолько безразлично ее окружение, что вся эта обстановка давно превратилась для нее в одно сплошное серое пятно, которое и было ее реальностью. В комнате иногда что-то появлялось, но Наташу это особо не удивляло. Даже если это что-то ходило, гоготало, опрокидывало в себя стакан с чем-то пахучим, а потом, кряхтя, утирало рот и порой, пока не видит Паха, щипало ее за задницу.

Сейчас дверцы книжного шкафа были открыты. Паха больше не выглядел пьяным, он стоял на ногах уверенно и казался даже чем-то чересчур озабоченным. Указательный палец его правой руки медленно плыл вдоль цветных корешков, потом резко останавливался. Тогда Паха хватал заинтересовавший его томик и, пролистав пару страниц, либо возвращал книгу на место, либо швырял ее на пол. По всему залу валялись обрывки страниц, куски переплетов и пустые корки обложек.

– А все же твоя мамаша была хорошей училкой и знала толк в литературе, – сказал Паха, не оборачиваясь, будто почувствовал Наташу спиной.

– Ты че, Пах! Где ты и где книги, а?

– Обижаешь, на! Я любил читать. До того, как мы… ну эта…

– Завалили Санька?

Паха обернулся и прожег ее взглядом:

– Че мелешь, дура!

– А че не так?

Паха покачал головой.

– Я не убивал Санька. И ты не убивала.

Наташа откинула назад голову и затряслась от хохота.

– Да ну, на! А че он тогда под машину кинулся, а, на?

– Это была случайность. Ну бывает так, Натах!

– Он увидел нас вместе и побежал на дорогу. Это мы его убили, Пашуня! Да-да-да! И я, и ты. Мы убийцы.

– Заткнись! – крикнул Паха. Его трясло, он медленно вернул на полку книгу, которую держал в руках. Повернулся к Наташе и произнес, выделяя каждое слово: – Мы. Не. Убийцы.

– И это все моя мать, твоя любимая учителка по литературе, виновата. Это она меня сделала такой.

– Какой – такой?

– А ты не знаешь, Пашуня, не? Такой, которая кидается на каждого, кто проявит хоть чуточку тепла. Моя мамаша лишила меня отца, сдвинутая на всю голову психопатка… Если бы не она, я бы не бросила Саньку и не посмотрела бы на тебя в тот вечер.

– Да ну на!

– Да!

– Какого хрена ты вообще вытаращился на меня тогда?

– Я… я… ты мне нравилась…

– Да ну на!

– Я серьезно, Наташ, ты ведь знаешь это…

– А Саньке я не нравилась, он любил меня, понимаешь, Паха?

– Ах ты ж, тварина!

Паха подскочил к ней, схватил за плечи и стал отчаянно трясти. Комната заметалась в глазах Наташи.

– На меня! – заорал Паха. – На меня смотри!

Лицо его было заросшим, изрубленным морщинами. На всклокоченных волнах темных волос белели седые нити. И без того черные глаза сверлили ее гневом и отчаяньем. Внутри Наташи вдруг что-то щелкнуло, вскрылось, как давно ноющий нарыв или никак не желающий лопаться старый вялый воздушный шарик.

– Если бы он только остался жив тогда, Паша… – Из глаз Наташи полились быстрые крупные капли. – Если бы только не умер…

– Если бы он не умер… умер бы я…

Наташа опять зашлась в громком хохоте. Хватка Пахи ослабла на плечах жены. Он брезгливо откинул ее и снова пошел к шкафу.

Отдышавшись, Наташа подняла на мужа голову:

– Отчего бы умер-то, а?

Паха молча листал первую попавшуюся книгу, даже не задерживаясь глазами на строчках.

– Может, от любви, а? – Наташа продолжала. Голос ее резал комнату на лохмотья. – Да хрена с два! Ты меня никогда не любил. Тебе просто захотелось обыграть его. Стать лучше. Тебя раздражало его преимущество, его превосходство. Во всем. В мускулах, в уме, в силе духа, на! Да! Во всем и всегда Санька был лучше тебя! А тут на-те, Наташенька появилась. Тихоня такая, дочка литераторши, влюбилась в твоего лучшего друга. И как же это не в тебя, а? И здесь Пашуту обскакал Санек.

Паха замер. Он поднял взгляд и сверлил им забитые книгами полки.

– А знаешь… Да… Ты права во всем. Во всем, кроме одного.

– Не, не, не… Нет.

– Да, Натусечка! Да, я любил тебя с самого первого дня, как ты появилась в нашей школе. С самого первого, на хрен, взгляда.

Наташа по стене осела на пол. Она свесила голову на грудь и заплакала еще сильнее:

– Зачем? Зачем? Ведь он был твоим другом. Почему ты не оставил нас в покое, не перетерпел?

– Он умер не из-за моей любви к тебе.

– Но он умер.

– Но не мы!

– Я не знаю.

– Посмотри, на какого ты стала похожа! А дети. Как ты можешь так с ними?

– Это все из-за него.

– Ты готова кого угодно обвинить… Мать свою, меня, даже Санька, но только не себя. Ты одна у нас страдаешь вот уже двадцать лет. Ты одна бедная и несчастная, на.

– Ты не лучше, на.

– Зря ты так, Натулечка.

– Это я зря? – Наташа подняла мокрое помятое лицо, и в нем Паха увидел подступающую к осени зиму.

Паха еще немного посверлил взглядом жену, потом махнул рукой и вышел в коридор.

– Давай-давай! – захрипела заплаканным голосом Наташа. – Иди давай! Никому ты не нужен.

Паха натянул пуховик, скользнул в стоптанные ботинки и, громко хлопнув входной дверью, пропал в подъезде.

– Давай-давай! – еще раз, уже тише, почти шепотом произнесла сама себе Наташа. – Никому ты не ну…

На плечи упала мертвая тишина. Тело сковывало холодом и неподвижностью. Из кухни доносилось лишь тиканье часов, из детской – покряхтывание Насти.

Щеки Наташи вдруг обожгло морозом, а руки зачесались так, что, казалось, стоит к ним прикоснуться, и раскаленная кожа тут же начнет слезать кусками.

Наташа глянула на угол комнаты и увидела, что прежде ровная линия стыка стен разорвалась и поехала вправо. Будто кто-то отсек острым лезвием часть комнаты, и она, как мягкий торт-мороженое, стала медленно плыть в сторону и оседать. Внутри Наташи жгло так, как если бы гигантское лезвие вместе с комнатой случайно зацепило и ее, и теперь стоит ей неосторожно шевельнуться, как верхняя часть тела вместе с костями, мышцами и внутренними органами так же начнет по ровному срезу сползать в сторону.

Она умирает? Наташа поднялась под потолок и увидела, как все поменяло форму, преобразовалось. От этого закололо в подушечках пальцев и засосало под ложечкой. Если бы она сейчас распалась на атомы, они бы смешались с атомами стен, и никто ничего бы не заметил. Вокруг были бы лишь руины, гора бетонных кусков с остатками рисунков прошлого, которые примутся изучать и исследовать уже другие, кто-то на порядок выше.

Наташа глянула вниз, посмотрела на себя сидящую на полу в коридоре, такую маленькую, жалкую, больную и старую, и ей стало себя невыносимо жалко. Она поняла, что поменялась не тогда, когда ушел папа, и не тогда, когда умер Санька Реутов, и не тогда, когда она влюбилась в Паху, и даже не тогда, когда мама променяла ее, Наташеньку, на другую дочь, а сейчас, когда оказалась один на один с черной морозной пустыней своей души. И там, под потолком, ей отчего-то так сильно захотелось согреть саму себя, обнять, пожалеть и плакать. Плакать много-много дней, чтобы затопить пол, чтобы вода поднималась выше, до середины комнаты, и еще выше, до потолка, и еще выше, чтобы ее скукоженное тело вытолкнуло потоком наверх, к небу, к чистому, светлому, ясному. Где есть все, кого она когда-то любила. И да, пусть там даже будет Паха, Пашута, Пашенька, пусть приходит. Пусть любит, и она будет его любить. Только бы не мешал этот шум. Почему он все нарастает и нарастает, как при начинающемся камнепаде? Сначала Наташа пыталась увернуться от мелких камушков, сыплющихся с горы с гулким шорохом, потом камни покрупнее стали врезаться в тело. Вот один остро кольнул в плечо, потом другой саданул по щеке, а третий ударил так сильно, что развернул Наташу спиной к горе. Камни все летели, свистели, плакали Настиным голосом, сильнее и сильнее, пока не подогнали Наташу к пропасти и не заставили держаться на самом краю на кончиках пальцев. А потом Настин голос в горах затих. И Наташа хотела выдохнуть, но маленькая круглая галька вдруг оторвалась от скалы и, срикошетив от большого валуна, выстрелила Наташе в спину, мягко подталкивая ее в бездну.

– Паха, Пашута, Пашенька. – Наташа махала руками, как птица крыльями, в бесконечной черной яме, считая секунды до столкновения с неизбежным дном.

* * *

Снег продолжал сыпать. Одевал деревья, скамейки и провода в белые пушистые шубы. Казалось, виновником снежного безумства был фонарь. Он стоял на одной ноге и плевался, плевался из своей оранжевой воронки света, как из пушки, взбесившимися снежинками.

Резкие порывы ветра вздыбливали волосы. Голова и шея быстро отдавали тепло. Паха плотнее закутался в куртку и накинул капюшон.

Выстроившиеся в шеренгу фонари улицы звали его прогуляться. Паха спустился со ступенек подъезда и поковылял в сторону дороги.

Свежий снег хрустко поскрипывал под ногами. В носу щипало. Глаза резало, и их все время хотелось закрыть.

Шум вечерней улицы смешивался с гулом проводов и уносился куда-то в смоляное небо. Возвращающиеся домой автомобили шаркали шинами, кашляли выхлопными трубами и скулили клаксонами. Губы пробегающих мимо Пахи прохожих выпускали грубый шепот вперемешку с клубами табачного или другого приторно-сладкого дыма. Паха шел, уворачиваясь от дергающих толчков, сальных выкриков, взрывающегося хохота. Шел и подставлял потокам людей то один бок, то второй. Со стороны, наверное, могло показаться, что он танцует. Па-да-да-там-та, па-да-да-там-та. Но Паха не танцевал, он просто не хотел ни с кем соприкасаться. Он думал о Саньке. Натаха права, он всегда и во всем завидовал Реутову. По спине будто провели холодной когтистой рукой. Да, он сделал это намеренно. Использовал Наташу, захотел влюбить ее в себя, чтобы хоть в чем-то превзойти Санька. Но знал ли он, придумывая в голове этот коварный план, что одного взгляда, того чертового поблескивающего в свете фонарей взгляда, будет так непростительно достаточно, чтобы действительно влюбиться в девчонку-замухрышку?

Искупление, на! Паха поскользнулся, заскакал на припорошенном снегом льду, коряво выбрасывая в стороны руки. Со стороны взмывающие в воздух фалды расстегнутого пуховика на доли секунд могли показаться хлопающими крыльями готовящейся взлететь птицы. Но Паха не взлетел. Не удержавшись, он распластался посреди дороги. Рядом, у горящего огоньками магазина кто-то ругался. Время от времени слышались плотные хлопки кулаков по телу.

Он должен все искупить. Переписать историю, ведь тогда на дороге лучше было бы оказаться не Саньке, а ему. Трусливому, никчемному, никому не нужному, гнусному псу, влезшему не в свою конуру, увязавшемуся за чужой сучкой.

От толпы гомонящих ребят отделились двое. Один, выскользнув из рукавов крутки, за которую его держали, побежал к дороге, другой, самый высокий из галдящей своры, заметил побег и, выругавшись, припустил за жертвой.

Пахе было плевать на них всех. Ругаясь, он поднялся с земли, отряхнулся и поплелся к дороге. Скользя в своем туннеле, он почти ничего не видел вокруг, лишь изредка приоткрывал веки, чтобы сфокусироваться на перекрестке, где, как в кадрах со смещенной резкостью, вместо фар и задних фонарей машин плыли красные и желтые круглые огоньки.

До проезжей части и Пахиного искупления оставалось несколько шагов, когда вдруг он услышал такое тихое, как будто откуда-то издалека, и такое знакомое:

«Паша, Пашута, Пашенька…»

Паха остановился и заозирался. У дороги, в кустах рощицы, скорчившись, лежал паренек в белой рубашке. За ним высились кривые сосны и осинки, а среди стволов чернел круглый домик Филькиной кручи.

– Дядя, дядя, дядечка, родненький, помоги! – голос Пахе показался знакомым.

Паха всмотрелся в лицо паренька.

– Студент, ты, что ль, на?

– Куртку отобрали, рюкзак, ноут там был… и телефон.

– Тю-ю. А сам-то как? Че ноги поджал, пырнули?

– Да нет вроде.

– Ну и вставай тогда. Похолодало. Поди ж то больше чем на семь градусов.

Паренек сел и попытался улыбнуться, но вышла лишь натянутая болью ухмылка.

– Э-э-э, дак если так сидеть будешь, паря, замерзнешь совсем. На мой пухан.

Студент замотал головой.

– Да не смотри, что грязный, внутри всяко чище, чем снаружи. Да и в нем тебя точно больше никто не тронет. Духан не позволит подойти близко.

Паха засмеялся, но смех его больше был похож на кашель с неотхаркивающейся мокротой.

– Ну правда, не надо, мужик.

Паха цыкнул, молча снял с себя пуховик и накинул его на плечи студенту.

– Ну вот, не замерзнешь теперь. Только эта… Если в полицию заяву пойдешь катать, курточку все же сними… А то эти бесы с бомжарами не любят связываться… А дома уж отмоешься от моего духана, паря. Ну давай… Не обессудь…

На миг улыбка студента округлилась, но потом его лицо снова стало озабоченным.

– А сам-то как? – Студент поднялся с земли, скинул куртку и протянул ее Пахе. – Замерзнешь. Не, я не возьму!

– Домой мне срочно надо. К жене и дочке. Не успею замерзнуть.

Студент ничего не ответил. Паха махнул рукой и пошел по дороге назад. Но не пройдя и пары шагов, он внезапно развернулся и крикнул:

– А звать-то тебя как, студент?

– Саня, – крикнул тот в ответ.

Паха ухмыльнулся и опустил голову. Он еще немного постоял так, а потом снова посмотрел на студента:

– В кармане сотыга, Санек.

– Да ну зачем, мужик?

– Говорил же, верну! На кофе, конечно, не хватит, но до дома доехать вполне. Это все, что есть, паря. Уж прости, на… Прости… – последнее слово Паха произнес уже шепотом. Потом он повернулся к студенту спиной и, взмахнув еще раз рукой в вязаном рукаве свитера, поспешил домой.

Санек еще что-то ему говорил, но Паха уже мало что разбирал. Гул неба перемешивался с гудением проводов. Щеки покалывало морозцем. Нужно было скорее вернуться домой. К Натахе, Наташке, Натулечке. Паха вдруг понял, что он нужен ей и она его правда любила, может, и не с того самого дня, когда он втрескался в нее, но любила! И сейчас без него она просто погибнет. Он не может оставить ее и детей, они все были его сложной, но любимой жизнью. От этих мыслей Паха почувствовал себя настолько легким и наполненным, что совсем не заметил, как к гулу ночного неба примешался рев несущейся на него громыхающей фуры.

Он повернул голову влево. Шеньк. Острое лезвие снесло ровным срезом половину ночной улицы. Дома с теплыми желтыми окнами, деревья, фонарные столбы, спешащие домой прохожие и даже сам Паха выдохнули что-то похожее на тихое «а-а-ах» и большой ровной раной поплыли, как срезанный торт-мороженое, в сторону. Выбитые из глаз Пахи слезы взметнулись вверх и, не успев упасть на безразличную землю, превратились с тихим потрескиванием в свежие колкие снежинки.

10. Игровая комната

Маленькая комната утопала в солнечном свете. Шторы на окне были задернуты не до конца. В полоску вымытого до блеска стекла подглядывали пышные кусты неизвестных ей растений, усыпанные розовой пеной мелких соцветий. По стенам комнаты в каком-то витиеватом порядке располагались полки, на каждой – игрушечные домики самых разных форм. В углах возвышались резные деревянные этажерки, покрытые темным лаком. Каждая секция была занята прозрачной пластиковой коробкой, в которой вперемешку лежали детальки конструкторов, карандаши, бусины, деревянные фрукты и овощи, металлические солдатики, резиновые животные и много другой, непонятного происхождения, всячины. На полу тут и там стояли фигурки деревьев размером не больше тюбика клея, миниатюрные качели, фонтаны, заборы на подставках, которые издалека казались решетками из зубочисток, и даже линии электропередач. В открытой и, видимо, только что доставленной коробке, от которой пахло чем-то чужим, лежали новенькие игрушечные фонари. Рядом с коробкой на ковре, довольно скромном по сравнению с остальными предметами обстановки, сидел мальчик и увлеченно рассматривал один из фонарей. Тоненькая металлическая палочка с головой-лампой на изогнутой шее крепилась на круглую платформу с присоской.

– Годится! – сам себе сказал мальчик, встал с пола и подошел к полке, где в окружении тонких и толстых коричневых деревьев стоял круглый домик. Это была его самая любимая игрушка. Иногда ему даже казалось, что круглый домик по-настоящему отвечает ему в игре, а иногда даже не слушается его и начинает играть по своим правилам.

Мальчик приставлял фонарик и так и эдак. И за осинкой, и рядом с сосной – все было не то. Наконец, сдавшись, мальчик выбрал другую полку и раздраженно прилепил фонарь на гладкую деревянную поверхность. Теперь одноногий красавец замыкал линию фонарей, стоящих вдоль улицы, которая начиналась от здания, похожего на школу, и заканчивалась у пластмассового магазинчика с маленькими круглыми лампочками. Сейчас, при свете дня, крохотные шарики были выключены.

Она водила глазами по полкам мальчика, но никак не могла найти ничего похожего на игрушечную больницу, да и фигурок в белых колпаках с красным крестиком тоже не наблюдалось.

Когда она подумала о колпаках, мальчик вдруг застыл на месте. Ей даже показалось, что он еле заметно пошевелил плечами, словно пытался таким образом нащупать постороннее присутствие в комнате. А ей ой как не хотелось, чтобы ее обнаружили. Она даже перестала дышать в надежде остаться незамеченной. И мальчик не обернулся, но отчего-то быстро вскочил на стул, дотянулся до дальней верхней полки и достал белую коробку, которая была не видна из-за шторы.

Он смотрел на находку с восхищением, как бывает, когда случайно обнаруживают давно позабытую вещь.

Мальчик медленно спустил со стула одну, а потом вторую ногу, сел лицом к свету, льющемуся из окна, пристроил коробку на коленки. Сверху, на крышке, толстым слоем лежала мохнатая пыль. Мальчик набрал побольше воздуха, сложил губы в трубочку и…

Еще до того, как он выпустил струю воздуха на пыльную крышку, у нее жутко зачесался нос, и она а-а-ап…

– Кто здесь? – Он повернул голову в ее сторону.

Перед тем как чихнуть, она успела спрятать лицо в ладони и отвернуться, но все же краешком периферического зрения успела ухватить цвет его глаз – бесконечный небесный ультрамарин.

– Чхе-е-е-е! – выдохнула она. Рука дернулась, а очки слетели с носа. Кое-как она нацепила толстую оправу обратно и, вглядевшись в изображение за линзами, вздрогнула. На нее смотрела медсестра в голубой униформе.

– Будьте здоровы, Алиса Федоровна! Да это я… Решила тут протереть вам окно. Больно пыльное. А вам ведь надо чистым воздухом дышать. А еще лучше на улице посидеть. Сегодня погода – благодать. Солнышко, птички, все цветет. Вот домою и отвезу вас на прогулку, хорошо?

Алиса Федоровна кивнула, но, видимо, у нее плохо получилось. Медсестра сочувственно улыбнулась и как ни в чем не бывало продолжила елозить мокрой тряпкой по стеклу.

* * *

День и правда был божественно прекрасным. Зинаида Григорьевна шла по прогретому солнцем асфальту и напевала себе под нос. Ей не хотелось, чтобы прохожие подумали, что она ку-ку, и поэтому старалась петь как можно тише, но иногда, увлекшись полнотой охватившего ее момента, забывалась и выпускала изо рта звонкую, искрящуюся энергией и жизнью ноту.

В такт напеваемой мелодии Зинаида Григорьевна цокала широкими подбитыми каблуками и постукивала тонкой тростью. Подол ее легкого синего платья в мелкий горошек трепыхался между ног, а терракотовый жакет из тафты деловито поскрипывал при каждом взмахе рук: шеньк-шеньк, шеньк-шеньк.

Вдоль узкого тротуара росли старые тополя, почти готовые укутаться в облака пуха. За деревьями мелькала непроницаемая белая бетонная стена в красивый ровный ромбик. Над забором разливалась утренняя лазурь и гоняли писклявые стрижи. Вскоре белые плиты забора закончились, и Зинаида Григорьевна оказалась у сторожки с автоматическим шлагбаумом. За ним, в глубине огороженной территории, высилось современное двухэтажное кирпичное здание с покатой крышей. На фасаде крупные объемные буквы соединялись в слово «Спасение», а ниже, на стене у крыльца, к которому вел пологий пандус, висела табличка, гласившая, что в здании находился психоневрологический интернат.

Сюда Зинаида Григорьевна приходила раз в неделю, чтобы навестить давнюю приятельницу, лишившуюся не только всех родственников, но и части рассудка.

Пациентов обычно выводили на прогулку два раза в день: утром после завтрака и вечером перед ужином. Тех, кто не мог передвигаться сам, выкатывали на колясках. Подруга Зинаиды Григорьевны была из числа последних.

Зинаида Григорьевна не любила гулять на общей площадке дворика вместе с другими обитателями интерната. За пару приятных комплиментов, теплое полуобъятие отводящего глаза главврача и увесистый картонный пакет с позвякивающим содержимым, надежно припрятанным за пачкой бумажных салфеток, Зинаиде Григорьевне разрешили увозить подругу в глубь сада, где кусты розовой гортензии скрывали их от посторонних глаз. Там Зинаида Григорьевна подкатывала коляску к скамейке так, чтобы они с подругой могли в уединении смотреть на живописный уголок, который отгораживал их от всего остального мира стеной кустов с одной стороны и белыми ромбами забора с другой. Но на заведенный порядок никто не жаловался. Зинаида Григорьевна не видела в этом смысла, а ее подруга не имела для этого возможности. Все, что она могла, это молчать и водить глазами по облакам, игриво цепляющимся за колючие шпили больничных елей или застилающим небо плотным покровом в особо пасмурные дни.

Обычно Зинаида Григорьевна находила подругу уже на улице. Способные ходить пациенты болтались у скамеек, бродили по дорожкам и что-то разглядывали под ногами или просто стояли на одном месте и внимательно изучали вновь прибывших посетителей. Колясочников же свозили в шеренгу у входа в основной корпус интерната. Рядом с подругой Зинаиды Григорьевны всегда сидела женщина в красном вязаном берете. Ее белые волосы, видимо когда-то совсем короткие, теперь выбивались из-под берета неаккуратными отросшими прядями. Возможно, ее ловили санитары за самостоятельной стрижкой (но как она достала ножницы?), а может, так небрежно ее стригли медсестры? Несмотря на неряшливость прически, одета эта женщина была всегда подчеркнуто опрятно и даже, в сравнении с другими постояльцами интерната, дорого и изящно. Может, у нее был покровитель? Но зачем тогда было помещать ее вместе с остальными, а не выделить, например, отдельную палату? Узнать ответы на эти вопросы было не у кого. Приятельница мало что могла произнести, а допытываться о деталях жизни совершенно посторонней женщины у персонала виделось Зинаиде Григорьевне дурным тоном.

Устыдившись этих мыслей, Зинаида Григорьевна смущенно оправила подол платья и вернулась в реальность. Незаданные же вопросы с беззвучными хлопками крыльев унеслись куда-то ввысь и затерялись среди дырявых крон деревьев.

Где-то во дворе интерната раздавался странный ритмичный стук. Зинаида Григорьевна шмыгнула через поднятый шлагбаум и завернула за лиловый куст сирени. Прогулка уже началась. Зинаида Григорьевна поискала глазами источник звука. Мужчина за семьдесят сидел на деревянной скамейке и барабанил по ней булыжником. Тонкие редкие волосинки на голове развевались порывами теплого ветерка. Впалые щеки поросли серебристой щетиной. Все остальные как будто были встревожены его поведением, нарушающим ежедневный порядок. Кто-то, нахмурившись, следил за движением его руки, кто-то хихикал в сторонке, а одна женщина подошла к дебоширу и принялась гладить его по голове. Мужчина всхлипывал. По его щекам текли слезы.

– Да блин, оставить нельзя! – Из здания интерната выскочила разрумянившаяся крупная медсестра и, застегивая на ходу пуговицы халата, поспешила к собравшимся на прогулочной площадке.

Мужчина увидел ее и завыл еще сильнее. Зыркая на медсестру исподлобья, он медленно встал со скамейки. Поднял руку с камнем и замахнулся. Зинаида Григорьевна аж присела от страха, но медсестра даже бровью не повела.

– Тише, тише, Пирогов, тише! – совершенно будничным тоном сказала она, как будто в нее ни при каких обстоятельствах не мог прилететь камень. – Все в порядке.

Медсестра подняла широкие, чуть красноватые ладони, словно уверяя пациента, что не тронет его.

Пирогов недоверчиво посмотрел на нее, выкатил нижнюю губу и помотал головой. В поисках поддержки он время от времени поглядывал на своих товарищей, но те либо отворачивались, либо нарочито активно принимались теребить то рукава, то воротники, то пуговицы.

Оставшись один на один со своим горем, Пирогов всхлипнул и безвольно опустил руку. Из его разжавшихся вялых пальцев в мягкую траву глухо упал камень.

Из главного входа друг за другом выбежали два санитара.

Пирогов кинулся в кусты гортензии.

– Ребят, давайте! – Медсестра кивнула санитарам, достала из кармана халата конфетку и, пошелестев фантиком, закинула ее в рот.

И хотя Пирогов достаточно бодро нарезал петли возле двух кустов гортензии, его поймали быстро. Не прошло и минуты, как из нежно-салатовой листвы показались участники догонялок. Сначала первый санитар. Довольный и лоснящийся от пота, он активно хлопал себя широченными ладонями, отряхиваясь от травы и грязи. А следом, как главный герой фильма, вышел второй. На его громадных предплечьях, рельефно обтянутых тугими рукавами медицинской формы, лежала хрупкая фигурка Пирогова. Его руки и ноги болтались, словно у неживого. Веки были сомкнуты. И лишь тихий скулеж давал понять, что в теле Пирогова все еще теплится жизнь. Участники устроенного представления прошагали мимо всех остальных и скрылись в темном проеме главного входа.

«Как тряпка!» – вдруг ни с того ни с сего прозвучало в голове у Зинаиды Григорьевны, и она даже устыдилась самой себя за такую дикую примитивность. На автомате Зинаида Григорьевна закусила губу и отвернулась.

Взгляд уткнулся в шеренгу колясочников. Только сейчас Зинаида Григорьевна заметила, что ее приятельница отсутствует, а на коляске, рядом с женщиной в красном берете, теперь сидит улыбчивый грузный мужчина с густыми черными бровями.

Зинаида Григорьевна еще раз пробежалась глазами по всем коляскам – подруги нигде не было.

– А-а-а… – сорвалось у нее с губ.

– Сомова-то? – ответила тут же медсестра, будто прочитала мысли Зинаиды Григорьевны. – Умерла в прошлую пятницу.

Зинаида Григорьевна быстро заморгала.

– Да, да, помню. Вы же к ней ходили, да?

Зинаида Григорьевна кивнула и, не в силах вынести шокирующую новость, закрыла рот ладонью.

– Да-а-а… – Медсестра кивнула. – Так неожиданно. Разрыв аневризмы. К сожалению, от этого никто не застрахован.

– Да, п… понимаю, – наконец смогла произнести Зинаида Григорьевна и, чуть подумав, добавила: – Но где же сейчас она?

– Она… э-э-э… ее тело из морга забирали родственники. Думаю, уже и похоронили даже.

– Я думала, у нее никого не было.

– Нарисовался внучатый племянник. Предоставил документы. Мы проверили, не переживайте.

– Все равно как-то это…

– Да… Мне жаль… Вы в порядке? Вам точно не нужна помощь?

Медсестра пристально посмотрела на Зинаиду Григорьевну.

– Да, да… просто и правда неожиданно…

– Да.

– Немного посижу тут на скамейке и пойду, можно так сделать?

– Да, конечно. Но только до окончания времени посещений. Потом территория интерната закрывается. И вам нужно будет уйти.

– Да, да… я чуть-чуть. Мне бы перевести дух…

Медсестра еще немного постояла рядом, а потом в кармане ее халата что-то завибрировало.

– Мне пора, – сказала она и зашагала широкими шагами к корпусу интерната. На половине пути медсестра обернулась, приставила одну руку к другой и постучала по запястью, показывая Зинаиде Григорьевне, чтобы не забывала о времени.

Зинаида Григорьевна подошла к скамейке, стоящей напротив шеренги с колясками, и села, чтобы немного успокоиться. Новость о смерти пусть и не близкой, но подруги, человека, которому она отдавала частичку своего тепла, разбила ее. Зинаиду Григорьевну накрыло странное чувство, будто от нее оторвали кусок и теперь в теле зияет дыра, которая, нет, не болит, но мешает ощущать себя как раньше. Словно после смерти этого человека ее собственная смерть приблизилась к ней. Это и тревожило, и радовало одновременно. Не то чтобы Зинаида Григорьевна хотела скорее умереть, совсем наоборот. Но чем больше знакомых уходили в иной мир, тем крепче становилась ее уверенность, что, попади она туда следующая, ее хотя бы кто-нибудь там встретит и она не будет одинока.

Зинаида Григорьевна опустила глаза. На коленях покоились сцепленные в замок руки. Потом она подняла голову и обвела взглядом буйно цветущий сад. «Как удивительно, – подумала она. – Смерть и жизнь не антагонисты в этом мире, они есть суть одного чего-то большего и друг без друга не существуют. Так чего же тогда бояться смерти и того, что будет за ней? Не честнее было бы проживать жизнь с достоинством, не в страхе, но в уважительном благоговении перед самым последним днем?»

Зинаида Григорьевна снисходительно улыбнулась. Она знала: что бы она сейчас ни думала, если ей завтра скажут, что через пять минут она умрет, она все равно будет сломлена страхом и забудет обо всех мудрых мыслях, пришедших ей только что в голову. Все-таки резко и неподготовленно закончиться, вот совсем-совсем перестать быть – это, кто бы что ни говорил, довольно страшно. А разве к смерти возможно подготовиться? На этот вопрос у Зинаиды Григорьевны тоже не было ответа. Оставалось уповать на Всевышнего и верить, что за гранью жизни он не оставит детей своих.

«Смышленая бабуля», – Зинаида Григорьевна услышала женский голос в своей голове.

Она посмотрела по сторонам: гуляющие не обращали на нее внимания, новых участников прогулки не появилось.

Солнце палило. От духоты голова пошла кругом. Зинаида Григорьевна расстегнула жакет. Достала из сумки маленькую бутылочку воды, отвинтила крышку и сделала глоток.

«А вот бутылку надо бы убрать, сейчас накинутся», – голос раздался совсем близко, как будто говорящая женщина сидела в кустах.

Зинаида Григорьевна чуть не поперхнулась. Она медленно засунула бутылку обратно в сумку, оглянулась на кусты, пробежалась глазами еще раз по пациентам женского пола и даже зачем-то заглянула под скамейку.

«Не там», – в голосе говорящей зазвучали колкие нотки сарказма.

Глаза Зинаиды Григорьевны отчего-то поднялись на женщину в красном берете, но та совсем на нее не смотрела. Наоборот, пациентка в кресле-каталке потупила взгляд. Уголки ее рта при этом подрагивали в еле заметной улыбке.

Зинаида Григорьевна встала и поскорее направилась к выходу.

«Слабачка!» – раздосадованно ответил голос.

Внутри Зинаиды Григорьевны взорвалась банка с гневом. Щеки запылали яростью, в глотке разрасталась пустыня. Она развернулась и, нарочито громко стуча тростью, зашагала к женщине в красном берете. Дойдя до нее, Зинаида Григорьевна нагнулась к уху пациентки и спросила:

– Это вы со мной говорите?

Женщина в красном берете подняла на нее усталые светло-голубые глаза. В них Зинаида Григорьевна не увидела ни малейшего проблеска понимания происходящего. Скорее женщина просто подняла голову на объект, закрывший от нее солнце, чем действительно обратила на Зинаиду Григорьевну внимание. Широкие зрачки ни на чем не фокусировались. Женщина смотрела словно сквозь Зинаиду Григорьевну и одновременно куда-то вглубь себя. Худая рука, усыпанная бурыми веснушками, в одном ритме постукивала по ручке коляски. Печальная картина вызвала у Зинаиды Григорьевны новый приступ самобичевания и смущения.

Она ругала себя за глупую вспышку злости. Естественно, никто из этих людей не мог говорить с ней. И тем более внутри ее головы, если, конечно, она не сошла с ума.

«Нет, нет, прочь отсюда», – подумала Зинаида Григорьевна.

Она выпрямилась и поскорее покинула территорию интерната. Лишь когда она уже миновала белые плиты забора и ступила на дорогу, ведущую к трамвайной остановке, в голове тот же женский голос четко шепнул: «Еще увидимся…»

Зинаида Григорьевна замотала головой и припустила, насколько позволяли силы. Впереди, приветственно потренькивая, приближался ее трамвай.

* * *

Дома Зинаида Григорьевна успокоилась. Чтобы отвлечься, она заняла себя готовкой, уборкой, стиркой и заботой о внуках. И это действительно удалось. Никаких голосов она больше не слышала.

Вечером, помолившись перед сном, она легла в постель, но сон не шел. Зинаида Григорьевна крутилась на жестком матрасе. В каждом скрипе за стеной, стуке где-то над головой и даже в отзвуках гремящего вдалеке трамвая она пыталась разобрать слова, но их не было.

Наконец, тихо выдохнув, Зинаида Григорьевна сомкнула глаза и погрузилась в полную тьму.

Под ногами плескалась черная холодная вода. Впереди, примерно в двадцати метрах от нее, стояли два стула. Один из них был не занят. На втором сидела женщина в красном берете. Зина поняла, что второй стул предназначен для нее, но ей не хотелось к нему подходить. Она посмотрела на свои ноги. Ступни колыхались в воде и, казалось, теряли свои очертания и цвет. Они будто уходили под воду, утягивая за собой голени, колени, бедра… Зина до смерти боялась воды. Сердце ее гулко застучало. Раздвигая руками воду, она, как могла быстро, стала плыть к стульям, которые не тонули, а стояли, словно на мелководье.

Доплыв до своего стула, Зина схватилась руками за бархатное сиденье цвета спелых гранатовых зерен и подтянулась. Забраться наверх не составило труда. Зинаида Григорьевна была полна сил. Женщина в красном берете снисходительно улыбнулась своей соседке, с которой ручьями стекала вода.

– Здравствуй, Зина!

– Вы кто?

– Меня зовут Алиса. – Она мягко улыбнулась Зине. – Ты все правильно поняла про меня. Раскусила на раз-два.

– Как вы пробрались в мой… это же мой сон?

– Я сразу поняла, что ты неглупа.

– Но это невозможно. Тут все как наяву – без этого туннельного видения и нечетких контуров.

– Сны можно видеть по-всякому. Мы сейчас смотрим сон на двоих, поэтому он более функционален.

Зина не нашлась что ответить.

– Я долго искала кого-то, кто услышит меня. Моя дочь услышала, но она мне не подошла.

– Почему?

– Она не верит в такие штуки. Случившиеся с ней голоса она записала в звуковые аберрации при тревожно-депрессивном расстройстве.

Заметив, что Зина не понимает ее, Алиса поджала губы, немного помолчала, а потом сказала:

– В общем, она полагается на науку, доказательные методы анализа и познания. В необъяснимое она не верит.

– С чего ты… вы решили, что верю я? Я, например, тоже совсем ни во что такое не верю. Я в Бога верю. А он говорит, что все необъяснимое от лукавого.

Алиса мягко улыбнулась.

– А что вам от меня нужно? – недоверчиво спросила Зина.

– Ничего.

– Тогда зачем вы позвали меня в свой сон?

– Я не звала. Просто мы сонастроились.

– Я не хочу ни с кем сонастраиваться. У меня дом, хозяйство, внуки, в конце концов. Дина – кроха еще совсем!

– Твои способности никак не навредят твоим внукам.

– Способности?

– Ну да. Кто-нибудь из твоих подруг сидит во снах на стульях на воде и разговаривает с людьми, встреченными днем ранее в психоневрологическом интернате?

– Я… не… слушайте, я не интересуюсь у подруг такими вещами. Я что, дура?

– Э-э-э… ну вообще, вроде нет.

– Спасибо! – Зина обиженно отвернулась.

Алиса спокойно пережидала, пока ее собеседница справится с эмоциями. Наконец Зина, отыскав нужный вопрос, спросила:

– Но почему все же я?

Алиса пожала плечами.

– Лучше бы влезли в голову какому-нибудь ученому, помогли бы ему научно доказать все эти эзотерические финтифлюшки.

– Им нужны доказательства в реальном мире. А меня уже там нет. Только мое медленно умирающее тело. Ученые не используют в качестве доказательной базы сны.

– А Менделеев?

– Зина, не пытайся подловить меня, не получится.

– Хорошо, но вы же не стали наседать на свою дочь, дали ей возможность отказаться!

Алиса медленно наклонила голову и отвела в сторону глаза.

– В общем, нет! Дудки! Не хочу! Я верю только в Бога и ни во что больше. А он меня точно защитит.

– Зина…

– Нет! – закричала Зина и спрыгнула со стула.

Ее тело с головой тут же погрузилось в черную толщу воды.

Задержав дыхание, она посмотрела наверх: в прозрачной ряби виднелся колыхающийся круг солнца и восемь черных ножек стульев.

Зина помотала головой, посмотрела вниз – там простиралась темная бесконечная бездна, на фоне которой ее бледные тонкие ноги казались такими маленькими и жалкими. Вдруг большая шипастая рыба бурого цвета проплыла под ней и коснулась острым плавником ее стопы.

Зина заорала, выпуская изо рта белую пену пузырьков. Отчаянно замолотив руками и ногами, Зина поплыла наверх, к озаренной солнечным светом поверхности воды, но та все никак не приближалась, а наоборот, с каждым гребком, с каждым отчаянным отталкиванием отдалялась и становилась меньше и меньше. А потом и вовсе исчезла, и Зина поняла, что она не всплывает, а падает. Кислород закончился, пора было делать новый вдох, но тело окутывал черный бесконечный океан. Зина приняла неизбежное и впустила в себя воду.

– Ба! Ба!

Зинаида Григорьевна вскочила на кровати. Сердце ее бешено колотилось. Она ощупала себя и осмотрелась. На нее таращились черные раскосые глазенки внука Исаака.

– Ба! Ты так тяжело дышала, я испугался.

– Ничего, Ися, ничего, приснился страшный несуразный сон.

– Хочешь пить?

Зинаида Григорьевна поперхнулась и резко закашлялась. Исаак заскочил к ней на кровать и принялся аккуратно похлопывать по спине. Наконец кашель прекратился.

– Принеси, милый, принеси. – Она ласково приобняла внука и потрепала его по голове. Он спрыгнул с постели и вприпрыжку выбежал из комнаты.

Пока Исаака не было, Зинаида Григорьевна тонкими пальцами причесала волосы и заплела их в косу. Все это время она думала про внука. Ведь он тоже слышал какие-то голоса. Сколько раз они вместе с его матерью Мадиной отмахивались от разговоров на эту тему. Высмеивали, не верили, ругали. А теперь Зинаиде Григорьевне так захотелось ему рассказать о случае в интернате, а потом и о сегодняшнем сне, но она не могла. Ей было неловко. Во-первых, Исаак мог испугаться, во-вторых, разозлиться и, что еще хуже, отдалиться от нее. А ведь ей стоило такого большого труда стать ему настоящей бабушкой, несмотря на то что они познакомились, когда ему было уже десять и беременная Мадина приволоклась с ним из Шымкента. Но больше всего Зинаиду Григорьевну расстраивало то, что простой сон так растревожил ее.

Все, что она видела, было лишь результатом работы ее мозга. Он сгенерировал сон из событий прошедшего дня. Ну еще бы: интернат, буйный пациент, санитары, новость о смерти подруги и странная женщина в красном берете. Вдобавок ко всему прочему в городе стояла совсем не свойственная маю дикая жара. И в итоге – галлюцинации наяву и репрезентация навязчивых образов в сновидении. Чтобы понимать это, не нужно быть ученым. А Зинаида Григорьевна им как раз и была.

Активные годы, отданные научно-исследовательскому институту, значительно повлияли на ее мышление и видение мира. И лишь выйдя на пенсию, Зинаида Григорьевна дала своему строгому аскетичному мировоззрению некоторое послабление и позволила себе иногда ходить в церковь. Почему произошла такая перемена, она сама не могла понять до конца. Может, из-за того, что сменилось ее окружение, а может, все дело было как раз в приближении конца, перед которым все же нужно было хоть как-то подготовиться. Она была уверена: даже самый ярый атеист хоть раз в жизни видел себя перед вратами в Царство Божие.

– Держи, ба! – Исаак протянул ей высокий стакан, усыпанный мелкими прозрачными каплями.

Она приставила край стакана к губам и осторожно, точно боясь нового столкновения с могучей стихией, пусть и ограниченной сейчас малым пространством, пощупала гладкую подвижную субстанцию языком. Вода приятно смочила высушенный за ночь рот. Зинаида Григорьевна без колебаний вновь поверила в ее доброту и благосклонность. За четыре звучных гулких глотка она осушила стакан и, как заправский работяга, громко охнула. От недавней необъяснимой тревоги не осталось и следа. Зинаида Григорьевна заметила в глазах внука искорки неподдельного восхищения и безумного восторга. Тогда она откинула одеяло:

– А пойдем-ка, дружочек, в церковь! Хочешь со мной, а?

– Конечно, хочу, ба! Только я это… не умею молиться. Научишь меня как правильно?

– Научу. Хотя как правильно ты и сам знаешь! Вот… – Она приложила ладонь к груди Исаака. – Проси отсюда с таким страстным отчаянием, каким только можешь, и Господь услышит тебя.

* * *

За красивой резной дверью цвета слоновой кости послышались приглушенные голоса и непонятная возня. Сначала, казалось, кто-то тихо шептался, но потом прятавшиеся за дверью перешли на спор, отчего шепот превратился в вызывающее шипение. Мальчик мягко спрыгнул со стула, подошел к двери и приставил ухо к узкому зазору между двумя створками.

– Ты слишком с ним возишься! – наконец мальчик разобрал голос отца. – И потакаешь ему. Давно пора собрать весь этот хлам у него в комнате и вынести все на помойку.

– Ты чересчур строг с ним, дорогой, – ответила мама. – Может, эти игрушки действительно важны для него?

– Вот я и говорю, что потакаешь ему. Сюсюкаешь с ним. Так он до старости с ними не расстанется.

– И что же в этом плохого?

– А то! Ты видела, что он им позволяет?

За дверью раздался хохот мамы мальчика. Ее голос зазвенел хрустальным колокольчиком в горной долине.

– Неужели ты и в правду думаешь, что эти игрушки могут навредить ему?

– Он позволяет им проявлять… э-э-э…

– Самостоятельность?

– Именно! И ты, как никто другой, знаешь, что этого быть не должно.

– Ну перестань. Кому, как не тебе, знать, что ты в любой момент можешь взять все его игрушки и уничтожить? Но ты же выше этого, да?

Мальчик сильнее прижался ухом к тонкому дереву, но так и не услышал ответа отца. Он почувствовал короткие вибрации, проходящие волнами по его телу. Волоски на руках и затылке приподнялись. Отец думал.

– В конце концов, он может забрать несколько любимых игрушек в новую большую комнату, – наконец ответил отец. Голос его звучал спокойно и даже как-то равнодушно, будто дело уже было решено. – А весь старый, поломанный и убитый пылью хлам надо все же выбросить.

Мальчик посмотрел на игрушки в своих руках. В левой лежал большой резиновый волк, а в правой – два железных солдатика.

– Поверь, дорогая, он даже не заметит, что все старье исчезло! А в качестве утешения подарим ему что-нибудь новое. Ты же знаешь, как дети быстро переключаются на новые игрушки.

– Тш-ш, – прошипела мама.

Голоса за дверью стихли.

Руки мальчика затряслись. Он вдруг представил, что все его игрушки действительно будут уничтожены. В один миг строгой отцовской рукой. И их больше никогда не будет. Никогда и нигде. Совсем. Нижняя губа мальчика затряслась. Дрожь перешла от головы на все тело. Грудь вздымалась от всхлипываний, но в то же время внутри все протестовало. Он резко открыл дверь, но за ней никого не было. Темный бесконечный коридор заканчивался закрытой дверью в родительскую спальню. В воздухе, нежно подсвеченном голубоватым сиянием, медленно и хаотично плавали маленькие круглые шарики, похожие на планеты и одновременно на пылинки.

– Только попробуй, слышишь? – крикнул в темный коридор мальчик. – Я никому их не отдам! Они мои и только мои. И я… я люблю их, папа! Больше себя люблю, слышишь? Если хочешь их уничтожить, то… то тебе придется сначала убить меня! Потому что дороже этих игрушек у меня никого нет, и, если надо будет переехать в большую комнату, они все поедут со мной. Я ни за что не расстанусь с ними, отец!

За дверью спальни опять послышалась возня и приглушенные голоса, и вдруг все стихло. Тотчас ручка двери опустилась вниз. Мальчик смотрел на нее во все глаза. Он действительно был готов принять наказание за ослушание. Ради них, ради тех, кого любил больше себя. Мальчик стиснул челюсти и посильнее сжал в кулаках волка и солдатиков. Ручка двери еще какое-то время побыла опущенной вниз, а потом медленно вернулась в исходное положение.

– Поговорим об этом позже, сынок… – сказал из-за двери отец. – У тебя есть еще время… играй сколько хочешь…

Мальчик улыбнулся. В его глазах стояли горячие слезы.

* * *

Поход на службу и горячие молитвы об избавлении от лукавого немного успокоили Зинаиду Григорьевну. Тонкие голоса детей из церковного хора, исповедь и таинство евхаристии так укутали ее благодатью и радостью, что она совсем забыла о неприятном сне и странных событиях предыдущих дней. Да еще и Исаак. Ему все больше и больше нравилось ходить в церковь. Он повторял за всеми прихожанами священные слова, без стеснения крестился и низко кланялся перед иконостасом, а в конце богослужения со смиренным видом причащался, принимая святые дары. Это искреннее раскрепощение (Зинаида Григорьевна не побоялась этого слова) внука в любви перед Господом вызывало в ней благоговейный трепет. Может быть, теперь Исаак не будет мучить их с Мадиной россказнями о голосах?

После службы они прошлись по парку, говорить не хотелось, только смотреть, как у цветов жужжат пчелы, а в просветах липовых крон синеет полуденное небо. Зинаида Григорьевна как никогда раньше чувствовала себя счастливой. Не было необходимости ни о чем беспокоиться. Казалось, здесь и сейчас она находится под невидимым куполом ладошки Бога, который никогда и ни при каких обстоятельствах не сделает ее жизнь хуже. Потому что все, что Он дарует, всегда преисполнено Его великой любви.

Когда они вернулись домой, мама Исаака с малышкой Диной на руках собиралась на работу. Вскоре Мадина ушла, Исаак остался возиться с младшей сестрой, а Зинаиде Григорьевне пришлось быстро сообразить обед, потом она пошла заниматься с внучкой. И хотя Дина была неродная ей, ни одной в мире девочке Зинаида Григорьевна не уделяла столько внимания. Даже своего сына Якова Зинаида Григорьевна воспитывала с гораздо меньшим трепетом и любовью. А честнее сказать, в спартанской строгости. Откуда у нее взялась эта нежность к чужой… ну хорошо, отчасти чужой девочке, она не знала. Но стоило малютке в их первую встречу пристально посмотреть на нее черными блестящими глазенками, как Зинаида Григорьевна почувствовала, что что-то изменилось в ней навсегда. Внезапно, как наяву, она увидела нежный бутон мака, распустившийся в выжженной степи. И этот мак, весь покрытый росой, был не чем иным, как самой настоящей любовью, которая могла вытворять с Зинаидой Григорьевной все что захочет.

Только к ночи она смогла присесть. Руки и ноги гудели от бесчисленных забот и дел. Мадина вернулась с работы, дети давно спали в своих кроватках, пора бы и Зинаиде Григорьевне пойти отдыхать.

Она выключила кран, натерла полотенцем чистую посуду и убрала ее в шкаф. Потом посмотрела на настенные часы в коридоре и пошла к себе в комнату. Разделась, разобрала кровать и расплела косу.

Зинаида Григорьевна уже собралась было лечь в постель, но ей так хотелось еще немного побыть в этом замечательном дне, подарившем настоящее счастье, что она просто села в угловатое кресло, стоявшее рядом с кроватью, и положила руки на подлокотники. Зинаида Григорьевна посмотрела на свои кисти. Извилистые реки набухших вен, тонкие запястья, одетые в дряблую пятнистую кожу, скрюченные узловатые пальцы – казалось, это все, что от нее осталось, остальное высохло с течением жизни.

Вдруг форточка окна открылась порывом ветра. Прозрачная занавеска вздыбилась и нарочито медленно, будто наплевав на силу притяжения, опустилась. Свежая плотная влажность обдала вспотевшее лицо Зинаиды Григорьевны. В эту же самую секунду она поняла, что сегодня снова увидит во сне Алису. С каким-то непонятным и пугающим ее равнодушием Зинаида Григорьевна спокойно встала с кресла, забралась под одеяло и закрыла глаза, чтобы поскорее уснуть.

* * *

Вдалеке не было никаких стульев. Зина шлепала босыми ногами по черной водной глади. Каждый раз, погружаясь в волнующуюся прохладную жидкость, ступни почти сразу упирались в твердую плоскую поверхность, хотя Зина знала, что под ней нет никакого дна.

Зине стало холодно. Кожа покрылась мурашками, а волоски инстинктивно приподнялись, как если бы температура резко упала на несколько градусов. Где-то вдалеке раздался щелчок, и тут же следом – оглушающий звук на высокой частоте. Зина заозиралась. Она совершенно точно почувствовала, что сейчас сюда явится что-то ужасное, губительное для нее, а черных стульев с бордовыми бархатными сиденьями, на которых она чувствовала себя в безопасности, не было. Не было и Алисы, которая могла бы (Зина была уверена в этом!) защитить ее от того необъяснимого, что сейчас через волны вибраций на воде предупреждало о своем скором появлении.

Зина сощурила глаза, пытаясь вглядеться в пустоту впереди, но потом резко вытаращилась. В нескольких метрах от нее в луче вспыхнувшего света показалось уродливое существо, похожее на ящера и карлика одновременно. Оно стояло к Зине боком и, дергая острой мордой с бурыми, похожими на бородавки выростами, пыталось унюхать чужое присутствие. Внезапно существо повернуло голову в ее сторону. Зина замерла. Она заметила, что на вытянутой бугристой морде не было глаз, но это мало ее успокоило.

Зина медленно попятилась назад, но нога неожиданно провалилась вглубь, как бывает, когда мель заканчивается и начинается большая вода.

Зина невольно ахнула и взмахнула руками, чтобы удержать равновесие, но, не справившись, бултыхнулась спиной в воду.

Существо оскалилось и понеслось на Зину. Зина перевернулась на живот и что было силы замолотила руками в противоположную от монстра сторону.

– Руку, дура! – Краем глаза сквозь поток создаваемых ею самой же брызг Зина увидела, что проплывает мимо сидящей на стуле Алисы. – Ой, твою ж… ну куда ты, мать?

Зина обогнула стулья, подплыв к пустому, выкинула из толщи воды свою руку и вцепилась в протянутые пальцы Алисы. Могучим рывком тоненькая старушка в вязаном красном берете втащила Зину на сиденье. Существо в этот момент клацнуло пастью с рядами острых зубов недалеко от ног Зины.

– Все, все, не тронет, не бойся! – спокойно сказала Алиса. – Он тебя уже не чувствует. Мы в безопасности.

Существо еще немного потыкало мордой воздух, попринюхивалось и, шумно выдохнув, пошлепало обратно к лучу света, из которого появилось.

– Это локниры… Выискивают тех, кто забрался туда, куда не нужно… А на стульях не видят нас, странная ошибка системы, видимо… а может быть, так задумано…

– Но ведь стульев не было. Я смотрела везде. Откуда вы…

– Если мы чего-то не видим, это не значит, что этого нет.

– А… я теперь всегда буду оказываться в этом месте, когда буду засыпать?

Алиса неловко улыбнулась.

– Или… вы меня сюда специально как-то?

– Послушай, Зина, если бы у тебя не было этого дара, ты бы не приняла мой сигнал, но ты приняла. Это ж ведь неспроста, подумай!

– Я не хочу думать, я хочу нормально спать, а не плескаться в этой черной воде, по которой за мной бегают кровожадные твари! Он мог меня сейчас слопать вообще-то… этот ваш лак… лик…

– Локнир.

– У вас вообще какая конечная цель? Чего вы добиваетесь этими вызовами?

– Я хочу, чтобы ты помогла мне, потому что я уже в нашем мире, вернее в том, где ты живешь, не имею контакта со своим телом. Моя память сломалась, мое осознание себя выключилось. Ты разве не видела никогда, как у твоего внука игрушка зависала? И чтобы ее перезагрузить, он просто выключал ее и включал заново?

Зина мотнула головой.

– Так вот, меня выключили, но так как тело мое функционирует, я еще… ну то есть моя операционка еще работает, и поэтому я здесь.

– Вы такая прогрессивная?

– Ой, да перестань, ты прекрасно все понимаешь, ты же бывший научный работник, в конце концов, хоть и притворяешься бабулей с клюкой.

– Тростью!

– Ну я ж говорила, притворяешься!

– Ну хорошо, хорошо, я-то чем могу вам помочь? Я еще в здравом уме, и тело, слава богу, пока не подводит.

– А вот это и есть дар. Оставаться работающей частицей своего мира и при этом выходить на контакт с этим…

– Алиса, я верю в Бога!

– Да Господи, одно другому не мешает!

– После смерти мы все отправимся к Нему. Кстати! Раз вы такая продвинутая, может, вы поделитесь, что там дальше? После конца…

– Ну я же еще не умерла, откуда мне знать… Но…

Лицо Алисы вдруг стало озадаченным. Она закусила губу, в глазах плескалась тревога.

– Я видела его… в маленькой игровой комнате.

– Кого? – Зина недоуменно приподняла бровь.

– Мальчика с большими синими глазами… и всех нас…

– Что? – Зина сморщила лоб.

– Я видела у него на полках многие места нашего города, типа миниатюрные версии, ну знаешь, такие макеты. Круглый домик Филькиной кручи помнишь? Так там она маленькая, деревья не больше тюбика клея. Это одна из любимых его игрушек. А недавно я увидела там квадратную коробку, точь-в-точь наш психоневрологический интернат, а внутри – фигурки. Пациенты, медперсонал. Даже маленькие инвалидные колясочки!

Зина таращилась на Алису и все больше убеждалась, что та окончательно сошла с ума.

– И я там увидела себя! – Алиса зажала рот рукой. В глазах слезами разливался ужас. – Моя голова… Вернее, голова той фигурки в красном беретике – она была залеплена пластырем!

– О Господи!

– Вот и я так подумала. Он лишил меня памяти намеренно.

– Это жестоко!

– Это уже неважно.

– Но ведь его можно попросить отклеить, ну, пластырь?

– Кажется, это мне больше не нужно. Когда я нахожусь в его комнате, я испытываю такой трепет и благоговение, что не могу даже пошевелиться, не то что говорить. Мне кажется, там все пропитано любовью. И нет у него ни одной игрушки или вещицы, с которой бы он обращался грубо или плохо. А с внезапно найденными фигурками играет как с самыми дорогими.

– А вас он не видит?

– Я не знаю, мне кажется, он видит все, но позволяет нам… ну мне, конечно, в данном случае, быть там, потому что сила его любви безгранична. Хотя отец мальчика против его контакта с кем-либо.

– У него еще и отец есть?

– И мать… Их фигурки, включая фигурку самого мальчика, я тоже видела в комнате.

– Бред!

– Пусть так, но Зина, Зиночка, ты должна мне помочь! Вернее, не мне, а моей доченьке – Наташе!

Зина подняла глаза на Алису.

– Я ей уже ничего не смогу сама сказать, а ей нужно мое тепло, без него она не справится.

– Но как вы это себе представляете?

– Найди ее, Зина! Скажи, что я прошу у нее прощения. За отца, за свою холодность и отстраненность, за трусость подойти и признать свою вину еще тогда, когда мы развелись и когда ей это было больше всего нужно.

– Но я не понимаю как… Как вы себе представляете, что я приду и все это вывалю ей?

– Она все поймет. Ты скажи ей про пароходик летом восемьдесят третьего, и про осла, и про розовую вату, и про морские камушки! Обязательно скажи, что она облопалась ими, а потом у нее болел живот, Наташа все поймет. И скажи, чтоб не пила больше, и чтоб о Борьке, Насте и Лизе заботилась, и что она самая лучшая мама на свете. Лучше меня! И про Паху! В смерти Саньки он не виноват и ее любит, как никогда никого не любил!

Алиса как-то странно улыбнулась, но потом снова стала задумчивой.

– Вот еще что… Найди Дашу и скажи ей спасибо… и что это были прекрасные три года рядом с ней…

– Да Господи, как же все это запомнить-то?!

– Запомнишь. Говорят, люди запоминают все в экстремальных ситуациях…

– Что ты имеешь… – Но Зина не успела договорить, как руки Алисы коснулись ее груди сильным опрокидывающим толчком. Зина свалилась со стула в черную воду, и ее снова потянуло в бездну. К ножкам стульев, волнующимся в воде, поднимались белые столпы пузырей с кислородом.

С криком Зинаида Григорьевна подпрыгнула на кровати и открыла глаза. Увидев привычную обстановку своей комнаты, она шумно выдохнула, провела рукой по влажному лбу. Надо же такому присниться! Зинаида Григорьевна решила, что больше не будет думать об этой чепухе. Ее просто сильно впечатлила смерть подруги из интерната. Вот и все. И теперь, чтобы она проще с этой травмирующей информацией справилась, мозг по кусочкам подкидывает ей подобные сны. Зинаида Григорьевна была уверена, что скоро все пройдет. Всего-то нужно почаще ходить в церковь, усерднее молиться Господу Богу и больше времени проводить с внуками.

Несколько дней подряд Зинаида Григорьевна строго придерживалась намеченного плана. Всякий раз, когда мысль об Алисе пыталась завладеть ее вниманием, Зинаида Григорьевна начинала горячо молиться. И Алиса действительно исчезла. Сюжеты снов Зинаиды Григорьевны стали незатейливыми и спокойными. К концу пятого дня она уже совсем успокоилась и забыла о женщине в берете, стульях и черных водах с монстрами.

На шестой день Зинаида Григорьевна гуляла в парке. Она ходила по дорожкам и наслаждалась прекрасной погодой. Может быть, в тот день сильно припекало солнце, а может, она просто о чем-то крепко задумалась, но неожиданно Зинаида Григорьевна обнаружила, что идет вдоль белой бетонной стены с ромбами. И зачем она в это ввязалась? От ужаса происходящего Зинаида Григорьевна даже пощипала себя, чтобы убедиться, что это не сон. Ну хорошо, она просто зайдет и посмотрит на женщину в берете. Просто посмотрит. Ведь говорить с ней не обязательно. В конце концов, она спасла ее от… Тьфу ты! Да что ж это с ней происходит? Зинаида Григорьевна остановилась у сторожки со шлагбаумом. Потом повернула голову в ту сторону, откуда пришла. Может, просто развернуться и уйти? Пальцы на автомате нырнули в карман жакета и вынули что-то в зажатом кулаке. Зинаида Григорьевна медленно раскрыла пальцы – на ладони лежала горсть разноцветных драже.

«Да откуда?» – спросила себя Зинаида Григорьевна, глаза ее горели недоумением и одновременно возмущением. Она кинула конфетки обратно в карман и прошла на территорию интерната.

– Умерла? – переспросила Зинаида Григорьевна уже знакомую ей полную медсестру. Они сидели на скамейке за зданием. Медсестра шумно выдохнула дым из накрашенных розовым губ и стряхнула кончиком пальца пепел с сигареты.

– Да, несколько дней назад. Ее дочь… вернее, Дарья, ну женщина, которая ухаживала за Игнатовой перед тем, как ее определили сюда, забрала тело… Думаю, уже похоронили… А почему вы спрашиваете? Она же вам никто.

– Да, я знаю… – Зинаида Григорьевна смутилась. Она не знала, куда себя деть от этого неловкого вопроса, и поэтому поскорее поднялась со скамейки. – Она… ну Игнатова… обычно сидела на прогулке рядом с Галей Сомовой… моей приятельницей… поэтому я ее запомнила. Извините, я пойду.

Зинаида Григорьевна заторопилась к шлагбауму.

– Эй, погодите! – крикнула медсестра. – А вы знакомы с Дарьей этой?

Зинаида Григорьевна зачем-то кивнула.

– Вот, передайте! – Медсестра подошла к Зинаиде Григорьевна и протянула ей клочок бумаги. – Нашли у нее под подушкой, когда снимали белье.

Зинаида Григорьевна развернула бумажку. На клетчатом клочке были криво написаны одиннадцать цифр и еле как выведенная буква Н.

– Не пойму, она это написала или нет. Вроде не должна была. Ведь уже совсем не соображала ничего. Но на всякий случай передайте. Вдруг важное что…

– Да, да, обязательно…

Зинаида Григорьевна положила записку в карман, снова кивнула и пошла к выходу. На трамвайную остановку она бежала не оглядываясь. Рука в кармане все время теребила то морские камушки, то шершавый клочок, а над головой в чистом небе, казалось, лукаво щурились большие синие глаза.

11. Стрекоза

Кольцов с довольной ухмылкой наблюдал, как Мишка собирался на утреннюю пробежку. Новенькие найки кислотно-салатового цвета, добротная спортивная толстовка и штаны: сын отражал Кольцову его собственную значимость. В том, что Мишка рос таким спокойным, неотсвечивающим и в целом уважающим отца малым, была полностью его заслуга. После ухода жены Кольцов не сплоховал, а сдюжил сам, без чьей-либо помощи поднял сына. Пахал на работе не просто так, а ради того чтобы Мишка ни в чем не нуждался, вкладывался не просто так, а ради высшей цели – вырастить достойную себе замену.

Ровно в тот момент, когда Кольцов уже успел присвоить самому себе титул хорошего отца, Мишка наклонился завязать шнурки и из узкого кармана его толстовки выпала электронная сигарета.

Боль от падения с небес на землю вырвалась изо рта капитана Кольцова матерным словцом. Он в два шага подлетел к Мишке, схватил его за грудки и с силой поднял к стене. На фоне голубых обоев в бежевый цветочек перекошенная мина сына показалась ему ужасно жалкой. Мишка беспомощно дрожал, но его взгляд был абсолютно непроницаемым.

– Сучонок такой, жабры травить вздумал, да? – крикнул Кольцов. В нос Мишки ударил запах нечищенных зубов отца.

– Отвали! – Мишка постарался выплюнуть слово сквозь плотно сжатые зубы, но это не помогло ему скрыть приторно-дымный запах изо рта.

– Да я щас отвалю тебе! – Кольцов сдавил воротник сына сильнее, но Мишка не сдавался и еще пристальнее уставился Кольцову в глаза. Губы его стали синеть, из уголков обоих глаз синхронно выкатились две крупных слезы. Кольцов наконец ослабил хватку. – Еще не дорос, гаденыш, понял? Нюни сначала свои подотри, а потом уже смоли, ясно?

– Отвали! – раздраженно повторил Мишка и, резко откинув руки отца, добежал до двери своей комнаты и скрылся за ней. Щелчок замка поставил точку в этом разговоре. Но Кольцова это не устроило. Он бросился вслед за сыном.

– Да что б твоя мать сказала, а, гаденыш? – Он стал шарашить по двери короткопалой ладонью.

– Что ты псих! – прозвучал глухо голос Мишки.

– Кто ты, сосунок, и кто я? – крикнул в щель между дверью и косяком Кольцов, как будто так его должно было быть лучше слышно. – Разницу улавливаешь? Ты в этом доме живешь за счет меня, и вообще ты еще жив, а не сгнил на улице с нариками благодаря мне, ясно?

За дверью стояла гробовая тишина.

– Открывай, говорю! – Кольцов так сильно ударил кулаком по косяку, что обои над дверью немного надорвались, образуя некрасивую трещину в рисунке. С кухни донеслось шипение убегающего из кастрюльки молока, а следом по коридору разлились сладковатые нотки горелой молочной пенки.

Кольцов побежал на кухню. Он решил оставить выяснение отношений с сыном на вечер. Задержись он еще на какое-то время дома, он бы точно опоздал на работу. Четвертый раз за эту неделю. Не хотелось получить выговор и в довесок в наказание разгребать самые позорные дела.

– Вот сучонок… А я ему псих, оказывается… – буркнул себе под нос Кольцов и чуть-чуть громче добавил: – Чтоб к обеду макарон сварил! И в комнате убери. А заначку твою конфисковываю, ясно?

Ответила ему все та же оглушающая тишина.

– Чертово ж ты семя! И в кого такой…

Кольцов схватил лежавшую на столе ложку с засохшей кашей и принялся готовить себе новый завтрак.

* * *

Июнь пушился пухом. Небо сочилось белым золотом. Воздух над раскаленным асфальтом дрожал, а в нем волновались дома, скамейки и киоск с сигаретами.

Мишка повадился заглядывать к хозяину табачного киоска, он угощал его новыми модными дудками с самыми разными вкусами. Если бы не эта забава, Мишка вряд ли бы приходил в этот скучный двор дома № 45, где, кроме деревьев, пары лазалок и баскетбольного кольца с оторванной корзиной, казавшегося издалека нимбом, прикрученным болтами к деревянному щиту, не было ничего интересного. Более того, в доме № 45 жил напарник его отца, капитан Петров. А еще здесь жила подруга его бабушки – Галина Степановна, которая вечно ошивалась у окна и считала своим долгом следить за всем, что происходит во дворе. Они запросто могли бы рассказать отцу, что видели Мишку здесь, и ему бы тогда не поздоровилось. А если бы его заметили с дудкой, не поздоровилось бы вдвойне.

Хамид, продавец из киоска, напротив, был добр к нему. У него всегда находилось для Мишки пара слов и пара новых вкусов.

Чтобы его никто не увидел из окон, Мишка забирался в укромный уголок между железным забором детского сада, через прутья которого виднелась глухая зеленая стена веранды, и двумя старыми тополями, укрывавшими его от посторонних глаз темной прохладной тенью.

Вот и сейчас он сидел тут, прислонившись спиной к одному из стволов, и думал о том, что дудок теперь у него нет и что придется ждать, когда Хамид сменит Васька. К Ваську было бессмысленно подходить, он Мишку гонял, называл малолеткой, которому еще не позволены никакие радости жизни. Но пока тощий загорелый Хамид не появился, а значит, можно было просто прикрыть глаза и расслабиться.

Вокруг чирикали воробьи, где-то в открытом окне бубнил телевизор, а совсем рядом, хотя это могло Мишке только лишь казаться, потрескивали, раскрываясь, сухие коробочки сережек тополя, выпуская наружу свое пушистое семя.

В нос прокрадывались запахи каких-то цветов, свежих булок и отчего-то никак не высыхавшей даже в такую жару забродившей лужи.

– Привет! – Мишка вдруг услышал незнакомый мальчишеский голос.

Мишка нарочно сделал вид, что спит, и ничего не ответил. Кто-то рядом прошуршал по земле подошвами и шумно бухнулся рядом.

– А жарко сегодня, да?

Мишка кивнул и тут же закусил губу, понимая, что выдал себя неспящего.

– Хочешь? – Мишка почувствовал, как его плеча что-то легонько коснулось. Он резко открыл глаза. Сначала он увидел открытую бутылку с водой, потом скользнул взглядом по смуглой руке и наконец посмотрел на лицо соседа по укрытию. Сидевший рядом с ним мальчишка ему не понравился. Не понравились его узкие черные глаза, не понравились и густые, как щетка, стоящие торчком волосы. И даже смешная родинка в ямочке на щеке абсолютно не понравилась.

– Ты кто? – буркнул Мишка.

– Исаак, – ответил пацан.

– Дудка есть?

Исаак пожал плечами.

– А… щегол еще.

– Газировка вкуснее. Будешь?

– А че сам не пьешь?

– Я уже.

– Не, после тебя не буду.

Исаак притянул к себе бутылку, вытащил из кармана сложенный вчетверо платок и протер им горлышко.

– Платок чистый. Мама только сегодня дала.

Мишка дернул головой и отвернулся. Он смотрел на трепыхающиеся на ветках листья. Со лба скатилась капля пота. Мишка снова повернулся к пацану.

– Ладно, давай! – Он вырвал бутылку из рук и, приложившись к горлышку, сделал несколько жадных глотков. С подбородка потекли капли воды.

– Спасибо. – Мишка вернул бутылку, в которой осталось еще довольно много воды.

– Сколько тебе лет? – спросил Исаак.

– Тебе-то что?

– Мне двенадцать.

– Говорю ж – щегол.

Исаак по-доброму улыбнулся:

– А тебе?

– Пятнадцать, – фыркнул Мишка, зачем-то накинув себе два лишних года.

– Я так и подумал, что ты выглядишь старше.

– Что? – Мишка не понял своего соседа по укрытию.

Но Исаак ничего не ответил. Он смотрел на стрекозу, присевшую на носок его резинового сланца. Крылышки ее красиво переливались на солнце, а их сетчатый рисунок походил на растрескавшуюся в пустыне землю. Исаак дернул ногой, и стрекоза улетела.

Все это время Мишка подглядывал за Исааком. Наконец он выпалил.

– Я знаю одну девчонку, которая обожает стрекоз.

Исаак отпил воды из бутылки.

– Вон там, смотри. – Мишка выглянул из-за ствола и кивнул головой в сторону дома. – На пятом этаже. Смотри, смотри, она и сейчас там! Вечно торчит у окошка.

– Кто? – любопытство Исаака пересилило смущение. Он тоже выглянул из-за ствола. Прямо перед собой в окне на пятом этаже он увидел девочку. Вернее было видно только ее русую головку с широким пухлым ободком, удерживающим копну беспокойных кудрявых волос. На окне сидели приклеенные скотчем бумажные стрекозы.

Девочка смотрела куда-то вниз и в сторону. Голова ее была неестественно вывернута, как будто ее удерживал в таком положении беспощадный кукловод, не давая ей выпрямиться.

– Это Катька Петрова. Вот сколько ей дашь?

– Не знаю. Четырнадцать.

– Да черт, откуда ты знаешь?

Исаак снова пожал плечами. Но на этот раз на его лице не было улыбки, а лишь обеспокоенность, смешанная с сочувствием.

– Что с ней?

– ДЦП и что-то там еще. Как сказал отец, целый букет болезней, которые, как бы ты ни лечился, все равно медленно, но верно сведут в могилу.

– Откуда он знает?

– Дядя Олег… ну Катькин отец сказал. Они с моим отцом напарники. Следаки. Расследуют разбои, нападения, мокруху, в общем всякое такое.

Исаак понимающе кивнул.

– А вот и дядя Олег!

У третьего подъезда дома № 45 остановился старенький синий «ситроен». Из машины вышел капитан Петров. Исаак узнал его. А следом с пассажирской стороны вылез круглый низкорослый капитан Кольцов. Он гулко хлопнул дверью, снял фуражку и вытер рукавом лоб. Ровно в тот момент, когда Мишка выругался, он поймал его взглядом.

– А ну иди сюда, твикс без палочки!

– Ладно, мне пора! – Мишка схватил рюкзак, перемахнул через забор садика и исчез в его недрах.

– Домой беги, холера! – Крикнул вдогонку Мишке добежавший до забора Кольцов. Короткими тупыми пальцами он схватился за металлические прутья, тяжело наклонился вперед и шумно выдохнул. Покрытые пушком оттопыренные уши стали малиновыми. От частого дыхания грудь ритмично вздымалась, а под мышками на голубой рубашке ширились потные круги.

– А ты че тут забыл? – наконец отдышавшись, спросил Кольцов.

Исаак ничего не ответил, но уголки его губ почти незаметно дернулись. Он часто захлопал ресницами, как будто собирался вот-вот заплакать. Во взгляде Кольцова мелькнуло сначала недоумение, потом быстрое узнавание и, наконец, сердитое разочарование.

– А, Багратион! – Он махнул рукой на Исаака и уже медленно, почти совсем успокоившись, поплелся к подъезду Петровых, из которого крупная женщина с короткой стрижкой и напомаженными губами вытаскивала инвалидную коляску с девочкой. По русой головке с кудряшками и игрушечной стрекозе, висевшей на ручке коляски, Исаак сразу понял, что это была Катя.

– Мам, ну ты что таскаешь! – Капитан Петров подбежал к женщине и стал помогать спустить коляску со ступенек. Пандуса у подъезда не было. Мышцы на его сильных руках напряглись и округлились. – Ну подождала бы меня, знаешь же, что на обед буду.

– Ничего, ничего, Олежа, нагрузки мне полезны. И я совсем не устала.

– Но Катя… А вдруг уронишь…

– Типун тебе на язык. Сам уронишь! – Женщина строго зыркнула на капитана Петрова.

– Э-э-э, Виолетта Михална, как дела, милейшая? – уперев руки в бока, спросил Кольцов. Издалека он напоминал пузатую сахарницу.

– Васенька, привет, дорогой! Как хорошо, что заскочил. Олежа один почти не обедает. Так… поклюет только. Может, хоть с тобой нормально поест.

– Мам!

– Так, капитан Петров, разговорчики! – быстро встрял в диалог Кольцов. – Не срывай нам обед. Чем угощать будете, Виолетта Михална?

– Да как чем… суп, котлеты… и эта еще… наливочка…

– Не, не, эт нельзя… служба, а котлетки вот с удовольствием!

– Олежа, вы идите, идите, я сама с Катюшей погуляю, – сказала Виолетта Михайловна сыну и чуть тише добавила: – Покорми нормально Васю, не жидься!

– Так, все, хватит. Пошли, Кольцов! – Петров открыл подъездную дверь, впуская напарника.

Виолетта Михайловна развернула коляску с Катей в сторону тротуара.

– Мама, аккуратнее только… – крикнул ей вдогонку Олег, когда Кольцов уже скрылся в подъезде.

– Я что, в первый раз, что ли, Олеж, иди уже давай! – не оборачиваясь, крикнула Виолетта Михайловна.

Олег покачал головой, еще немного посмотрел на удаляющуюся коляску с дочкой и скрылся в темноте подъезда.

– М-да, – протянул Кольцов, рассматривая потрескавшиеся стены подъезда Петрова. – Че ремонт не забабахаешь с соседями? Живете как в бараке каком-то…

– Кольцов, не начинай, а!

– А что я? Ты же тут живешь.

– Вот именно, и я знаю, что кроме меня это никому не нужно будет.

– Ты просто слабохарактерный, Олеж, – тяжело выдохнул Кольцов, когда ступил на лестничную клетку третьего этажа. Он остановился, чтобы отдышаться.

– Вот приди и сделай, заодно характер свой покажешь!

– Ох и дерзкий ты, Олежа. – Кольцов продолжил свое восхождение. – Лучше б с Дашкой своей был таким смелым.

– Че ты к ней прицепился?

– Хорошая девка, а ты ее динамишь.

– Да мы просто общаемся.

– Угу, видел твое лицо, когда ты просто с ней общаешься.

– Да черт, знаю, знаю… Но… мне все время кажется, что Нина подумает, что я предатель.

– Нины больше нет и уже не будет, ты же знаешь, а у тебя Катька и мать твоя не вечная, тебе надо снова жениться, ты еще ого-го у нас!

– А сам-то че не женишься снова?

– А я больше не верю в любовь. Любовь – это зло, а женщины – его приспешницы. А Тонька моя – самая главная из них. Это ж надо было бросить сына! Ладно от меня сбежала, шельма, но от Мишки! Холера драная. Я и без нее Мишку воспитаю, хоть мужиком сделаю. А то сосунки маменькины сплошные вокруг… еще одного такого делать – себе дороже.

– Бедный Мишка.

– Чего? – Кольцов удивленно глянул на Петрова.

– Ничего, – весело проговорил Олег и вставил ключ в замок двери. – Есть пошли, знаток человеческих душ.

* * *

Спустившийся вечер не принес долгожданную прохладу. Мишка шатался по району, бездумно сворачивая то на одну, то на другую улицу. Воздух был влажным и таким плотным, что Мишке казалось, будто он разрезал собой эту липкую субстанцию, а она оставалась на его одежде и голых участках тела мельчайшими частичками. На эти частички налипали новые частички, и тело его тяжелело все больше и больше. В какой-то момент ноги сами повели Мишку дорогой до Филькиной кручи, потом до сквера и наконец остановились у киоска двора дома № 45.

В маленьком окошке желтого киоска его встретила щербатая улыбка Хамида. Хамид кивал и поддакивал на любое желание Мишки. Малина, апельсин, кока-кола, а вот этот новый вкус «блю краш» он еще не пробовал. Мишка протянул влажную скомканную купюру в окошко. Хамид забрал деньги, положил что-то на ладонь и бережно согнул Мишкины пальцы, будто в его руке теперь хранилось настоящее сокровище, с которым нужно обходиться очень бережно. Мишка вытащил сжатый кулак из окошка и, не раскрывая его, засунул в карман спортивных штанов.

Мишка пошел в свое убежище между тополями и садиком. На полдороге он обернулся и посмотрел на киоск, и в этот момент он представил Хамида. Даже сейчас в его голове загорелый худой таджик смотрел на него и вежливо улыбался. И в этой улыбке, казалось, разливался океан тепла.

Когда Мишка уселся у ствола, чтобы завязать болтающийся шнурок на кроссовке, он не сразу заметил торчащие из-за второго тополя ноги. Сердце резко подскочило к горлу и гулко плюхнулось назад. Мишка наконец разглядел знакомые сланцы.

– Ё-ка-лэ-мэ-нэ, ты че тут делаешь, пацан?

– Исаак.

– Исаак-Масаак, напугал, говорю. Фух! Подумал, может, трупак бомжа какого лежит. У нас такое часто можно встретить.

– Ты так и не сказал, как тебя зовут.

– Да, точно… – Он достал дудку. – Мишка я. Ты же не против, Исаак?

Исаак пожал плечами:

– Это вредно.

– Не вреднее, чем жить с моим папашей. – Мишка поднес дудку к сухим губам.

Исаак уставился на него. Глаза его горели одновременно любопытством и осуждением.

– Ой, Господи, ладно, буду в другую от тебя сторону выдыхать.

Через какое-то время Исаак спросил:

– Отец же не просто так ругает тебя, он заботится о тебе и твоем здоровье.

– Да хрена с два. Ему плевать на меня. Думаешь, он весь такой правильный? Да он больше думает о себе, что о нем скажут другие, кого он воспитал да какой у него вырос сын и бла-бла-бла. Дети – это проект, понимаешь, который нужно защитить. А не защитишь, значит ты лузероид, тьфук, говно на палочке, а отстоищем в обществе никому быть не хочется. И моему отцу в первую очередь. Он лучше меня сгнобит, чем признает, что профакапился. Так что не мое здоровье его заботит, а своя собственная репутация.

– А ты?

– Что я?

– Разве не любишь его?

– Нет. – Мишка выпустил облако дыма, как будто хотел за ним спрятать свое лицо. – Была б возможность, я бы сбежал от него. Как мама.

– Ты хочешь уйти к ней?

Мишка опустил глаза.

– Ей я тоже не нужен, иначе она бы убежала вместе со мной.

– А может, все же надо поговорить с отцом?

– Да хорош! Че пристал? Сам-то сюда опять че приперся? Небось, самого родаки достали?

– Нет, у нас с мамой все нормально… в целом. Я… из-за Кати… – Исаак замялся, опустил глаза и отвернулся.

– Чего? – голос Мишки вдруг оживился. – Давай колись! Тебе че, Катька понравилась?

– Дело не в этом…

Мишка удивленно выпучил глаза. В одно мгновение он почувствовал себя лишним, и это чувство ему не понравилось.

– Забудь о ней, дурак! Она больная, понял?

– Ты сам дурак!

– Что? – Мишка подскочил к Исааку и схватил его за хлипкую застиранную футболку, что та аж затрещала под его крепкими пальцами. – Забудь о ней, говорю!

– Да она сама меня позвала! – Исаак с силой оттолкнул Мишку.

Мишка отлетел к забору, в его спину впились жесткие металлические прутья. Он хотел было кинуться снова на Исаака, но был настолько обескуражен, что так и остался стоять на месте с поднятой в замахе рукой. Все, до чего додумался Мишка в тот момент, – это почесать голову и спросить:

– Как позвала? Она ж не говорит.

Исаак постучал пальцем себя по голове.

– Че думаешь, я совсем дебил? – фыркнул Мишка.

– Нет, она позвала меня голосом в моей голове.

– Бред! Так не бывает. По ходу дебил из нас не я, а ты!

– Я слышу голоса людей, которые находятся в опасности. Помнишь почтальона, который напал на секретаршу директора школы?

– Директор школы – моя бабушка, так-то. Конечно, помню урода.

– Это я его спугнул.

Мишка снова вытаращился на Исаака.

– Но, черт, как?

– Я услышал голос девушки, она звала на помощь, и я побежал… Потом был мальчик в колодце…

– И его тоже ты того… ну, этого?

Исаак кивнул.

– Блин, так-то крипово! Ты че спасатель, что ли, получается?

– Я хотел избавиться от этого… но не получилось…

– А… что Катя-то сказала… погоди, погоди… нет, скажи лучше, какой у нее голос… ну там… в голове этой твоей…

– Красивый.

Мишка закатил глаза.

– Пф! Кто бы сомневался! Да ты просто дуришь меня! Втрескался в Катьку сам, да и все. Придумал какую-то хрень про голоса. А с теми людьми… да ну просто так совпало, что ты мимо проходил… Всего делов!

– Катя красивая, да, но я не влюбился.

– А где пруфы?

– Ты часто бываешь здесь по вечерам, как сейчас?

– Нет.

– А она любит смотреть на вечернюю улицу, темные силуэты домов, подсвеченные фонарями, и сиреневое небо! Сколько разных вариантов красок, разлитых в небе, она замечает, ты даже не представляешь. И ты даже не представляешь, каких усилий ей стоит повернуть в сторону окна голову, но она это делает каждый день! И даже сейчас, посмотри сам, дурак…

Мишка смотрел на Исаака во все глаза, а потом медленно, будто боясь столкнуться с действительностью, перевел взгляд на окно пятого этажа: Катя сидела, как обычно, с опущенной вниз головой.

– Все ты врешь, пацан! Никуда она не смотрит.

– Дальше смотри!

Мишка повиновался, хотя ему хотелось поскорее закончить этот глупый разговор, ему давно пора было домой. Мишкины глаза сверлили Катину кудрявую головку. Вдруг голова девочки качнулась, потом дернулась сильнее и наконец Катя подняла опущенное лицо и посмотрела прямо на него. И ему даже показалось, что уголки ее рта тронула легкая улыбка.

Мишка замотал головой и попятился. Он пятился и пятился и все мотал и мотал головой, пока не уперся в старый, треснувший надвое пень тополя, а потом развернулся и со всей силы припустил домой.

Свет в окнах их квартиры горел. Мишка цыкнул. Не успеть домой до прихода отца – это очередной скандал. Он сунул руку в карман, вынул дудку и выбросил ее в урну у подъезда. Наверху, у входной двери, Мишка достал ключ, как всегда надеясь, что отец хотя бы оставил ему возможность зайти самому, но дверь была предательски закрыта на верхний замок, который открывался только изнутри.

Мишка поднял сжатый кулак, чтобы постучать, но тут дверь сама распахнулась.

– Телефон! – рыкнул Кольцов, и Мишка сразу учуял легкие нотки алкоголя.

Он застыл на пороге, не зная, что сказать отцу. Губы его снова стали дрожать.

– Ты глухой, что ли? Телефон сюда дай!

Мишка медленно достал из рюкзака телефон. Кольцов выхватил мобильник из рук сына и, нажав кнопку включения подсветки, развернул слепящий в темноте подъезда экран на сына:

– Время видел?

– Па! Ну я задержался! Я встретил друга.

– Я сказал тебе приходить до одиннадцати. Сказал?

– Сказал.

– Значит, тебе плевать на мои слова, так?

– Нет.

– Пока ты еще сосунок, ты все делаешь так, как я сказал! А если для тебя мое слово ничего…

– Нет! – перебил его трясущимся голосом Мишка, отводя руку отца с телефоном в сторону. Подбородок его дрожал, глаза горели яростью. – Нет! Нет! Нет! Ничего. Твое долбаное слово. Для меня. Не значит!

Кольцов не понял, как огонь прошел сквозь него, оставляя в нем огромную дыру, но в тот же миг от обжигающей боли он замахнулся и выбросил разящий кулак вперед. Мишка успел увернуться, уводя тело в сторону. Не дожидаясь нового замаха, он рванул вниз по лестнице.

– Давай! Давай беги, щенок! Только потом не возвращайся к папочке, раз такой умный! Ясно?!

Но Кольцову ответило лишь свое собственное эхо да пара хлопков закрывшихся на других этажах дверей. Соседи были явно разочарованы, что концерт так быстро закончился.

Из открытой двери квартиры Кольцовых доносилось бормотание телевизора. Один только голос ведущего уже наводил страх. Казалось, мужчине действительно доставляет удовольствие рассказывать о теле мальчика, найденного мертвым в морозильном ларе. По предварительным данным, мальчик забрался в неработающий ларь в надежде найти ночлег после того, как его выгнал отчим из дома. О том, что в ларе кто-то мог быть, включивший его в сеть уроженец Таджикистана не знал. Следствие ведет дальнейшую проверку до выяснения новых подробностей происшествия.

– Вернешься еще, гаденыш! – процедил сквозь зубы Кольцов и с силой ударил кулаком по внутренней обивке своей двери. Дверь отскочила и почти с колокольным звоном громыхнулась о стену лестничной клетки, вызывая снегопад штукатурки.

– В милицию, в милицию надо звонить, – послышался из-за двери напротив тоненький голосок престарелой соседки.

– Да я сам милиция, поняла? – крикнул в ответ ей Кольцов, ввалился обратно домой и с шумом закрыл железную дверь.

Сначала Кольцов вернулся на диван. Он щелкал каналы, но куда бы он ни попадал, везде было одно и то же: либо страшный вирус, уносящий жизни людей, либо чрезвычайные происшествия. У дивана стоял столик с толстым журналом сканвордов. Открытым на нужном развороте его удерживал широкий низкий бокал. На дне бокала поблескивала янтарная полоска. Кольцов хотел было немного подлить, но тут же отбросил эту идею. Он посмотрел на колышущуюся занавеску открытой балконной двери. Было слышно, как на улице стрекочут сверчки и жужжат фонари. Кольцов вышел на балкон. Обвел глазами двор – никого. Побегает и вернется. Никуда не денется. В конце концов он же не дурак залезать в ларь. Да, даже если свора собак… или гопники встретятся… Не, это бред… Мишка не дурак… Кольцов оглянулся и посмотрел в комнату, глаза быстро отыскали форму на стуле. Взгляд метнулся на квадратные часы над стулом. Скоро полночь. Трамваи ходят до двух, а рядом круглосуточная пивнушка. Всегда можно туда забежать. Тревожная кнопка. Приедут. Ничего страшного. Совершенно нет ничего страшного. Позвонить. Кольцов перевел взгляд на Мишкин телефон, лежащий тут же на журнальном столике. Как же ему позвонить, если он сам забрал его телефон. Черт! Отсутствие сына дома становилось все навязчивее и навязчивее, как нарастающая острая боль.

Кольцов стал ходить кругами по комнате. Потом прошел на кухню, включил газ, набрал в чайник воды, но так и не поставил его на голубой венец из пламени.

Он сел или даже скорее упал на кухонный стул и посмотрел на огонь. Стройный хоровод голубых огоньков одинаково подрагивал, то влево, то вправо, а то и подпрыгивал еле заметно, но всегда эти огоньки делали все одинаково, послушно повинуясь своей важной миссии – гореть.

Олег! Кольцов вырвал шнур зарядки из своего телефона, лежащего рядом с солонкой на кухонном столе, нашел в исходящих номер напарника и хотел было нажать вызов, но в последний момент убрал палец от экрана. Нет, он и сам справится. Не без мозгов же, да и нечего в такое время будить людей…

Выключив плиту, Кольцов снова вернулся в комнату, схватил форменные брюки и стал просовывать в них короткие волосатые ноги, но вдруг остановился. Нет, нет, нет, пусть сам справляется. Он взрослый и большой уже. Как Мишка станет мужиком, если он будет за ним бегать? Ничего не случится. Ничего не случится. Ничего страшного не случится.

Он стянул с себя брюки, осушил до дна бокал и, завалившись на диван, с головой укрыл себя одеялом.

* * *

Исаак ворочался в кровати. Он никак не мог уснуть. Снова и снова Катя появлялась у него в голове и звала его. «Мальчик! Мальчик!» Много, много раз. Но как ему сейчас выйти? Все услышат, как он поворачивает скрипучий замок и открывает дверь. Обязательно кто-нибудь проснется.

Исаак посмотрел на треснутый экран своего старенького телефона. 3:15. Выбраться потихоньку. Тайком. Он постарается, чтобы никто не услышал. Исаак стянул со стула штаны, но тут снова в голове появилась Катя. Она улыбалась ему.

«Ты в опасности?»

Катя кивнула.

«Я постараюсь выбраться из дома тихо. Сейчас, сейчас… У-у, чертовы штаны запутались! Ты подождешь меня, Катя?»

Катя качнула головой. Улыбка сползла с ее лица, глаза девочки стали печальными.

«Но ты же звала меня вчера вечером и сегодня. Я просто никак не пойму, в какой ты опасности, ведь все же хорошо. Да? Катя, ответь!»

«Сама не знаю, почему мне хочется звать тебя, мальчик. Но чувствую приближение страшного…»

«Я сейчас, Катя! Я сейчас! Да застегивайтесь уже!»

«Знаешь, оно скоро произойдет, но я не чувствую горя… Оно будто принесет с собой освобождение…»

«Катя, какое освобождение? Я не пойму… Объясни!»

«Не могу, но чувствую… оно уже рядом… вот-вот появится. Слышу, как будто отщелкивает… Пять… четыре… три… два…»

Одетый, Исаак кинулся к двери комнаты, но тут громыхнуло так, будто в нескольких дворах от их дома упал самолет. Исаак обернулся на окно: в небе над крышей дальней серой пятиэтажки висело оранжевое сияние и расползалось щупальцами по небу. Это был дом Кати.

«Катя! Катя!» Исаак не понимал, кричал он у себя в голове или вслух. В квартире заскрипели кровати, заворочались, стали вставать, бормоча что-то под нос, захныкала младшая сестренка в кроватке, но Катя больше не отзывалась.

Кольцов проснулся от жуткого грохота. Он соскочил с дивана и первым делом кинулся в комнату сына: Мишки не было. Кольцов чертыхнулся, но стал быстро собираться. Пока Кольцов одевался, в рабочий чат сослуживцы стали кидать сообщения, что в доме № 45 по улице Коммунистической произошел взрыв бытового газа. Черт, Олег! Тут позвонила мать.

– Алло, Вася, алло! Там ужас… Дом Петрова… О Господи!

– Да, мам, я знаю уже. Я вылетаю туда…

– Стой, стой, Вася! Галя мне только что звонила! – голос матери дрогнул на том конце. Но Кольцов отмахнулся от плохого предчувствия, как от надоедливой мухи.

– Мама, сейчас некогда…

– Вася, Миша там! – прошептала она.

– Что? Что ты такое говоришь, мам!

– Галя его в окно видела. Он стоял напротив подъезда Петровых и смотрел в окна зачем-то… Не знаю… А потом, она говорит, как все подпрыгнуло и зазвенело… Галю аж откинуло… А когда она снова добралась до окна и выглянула в него, на месте подъезда была стена пыли, в которой можно было разглядеть лишь обломки какие-то и груды камней… И…

Тут мать Кольцова зарыдала в трубку.

– Что? Что? Говори же!

Справившись с рыданиями, она тихо проговорила:

– Пожалуйста, найди Мишеньку!

– С ним все в порядке, слышишь! С ним все в порядке!

Кольцов сбросил звонок, накинул куртку и выбежал из дома.

Он еще никогда ничего подобного не видел. Бетонные плиты и межэтажные перекрытия сложились, как легкий карточный домик. Оставался лишь остов среднего подъезда, на его задней стене еще колыхались шторы на окнах, хотя самих комнат уже не было. Словно какой-то огромный монстр вгрызся в дом и вырвал из него все нутро вместе с жильцами, оставляя лишь разномастные обои на каждом этаже да одинаковые голубые волны краски на стенах лестничных пролетов.

Средний… Олежкин подъезд. Вокруг уже все было уже оцеплено. Спасатели, врачи, волонтеры – все бегали, как муравьи, и делали свое дело.

Кольцов натянул сильнее фуражку, пощупал в кармане удостоверение, поправил кобуру на ремне и шмыгнул за оградительную ленту. Не успел дойти до обломков, как его остановили и выпроводили. Никакие крики, уговоры, обещания жаловаться вышестоящим органам не помогли. Оставалось лишь ждать. Чертово холодное, выкручивающее сердце, словно тряпку, ожидание!

Кольцов снова оказался с внешней стороны оградительной ленты, только теперь в толпе воющих и шелестящих губами горожан, которые с ужасом шарили глазами по обломкам, с надеждой и страхом встретить что-то до боли знакомое.

Все вокруг для Кольцова превратилось в одно сплошное густое людское месиво, в котором то и дело он натыкался на отчаянные и острые, как гвозди, взгляды. Олег, Катя, Виолетта Михайловна, они все были там. Кольцов присел на перекладину лазалки, опустил в пыль земли свой помутневший взгляд. И Мишка… Нет, Мишки там точно не было. Не могло там быть. Он убежал. Да, он точно это знает. Мишка успел убежать.

Он увидел ее сразу. Мечущуюся из стороны в сторону голову со взъерошенными черными волосами. Петров бежал к своему разрушенному дому. Кольцов, прорываясь сквозь толпу, бросился другу наперерез. Когда Кольцов добежал до Олега, тот уже пытался прорваться к месту трагедии.

– Это мой! – орал Петров на держащего его эмчеэсовца. – Это мой дом! Там мои, мои, понимаешь?!

– Тише, тише. – Кольцов подлетел к Петрову и вырвал его из рук спасателя. – Все! Все! Все! Я здесь!

Кольцов оттащил подальше Олега от толпы.

– Я здесь! Я с тобой, Олежа, ты сейчас там не поможешь! Надо ждать, слышишь? Будем ждать. Они справятся сами. Спасут их. Спасут, слышишь? Они могут быть живы.

– А если нет? О господи, это все я! Я ведь мог бы быть с ними! Я должен был быть там… Укрыть собой Катюшу… А я… был не там… а с Дашей…

Олег поднял на Кольцова виноватые глаза.

– Это ни при чем, Олег. Совсем ни при чем. Чем бы ты им помог? Ничем! И себе ничем, понимаешь? С чего ты уверен, что тебя бы не размозжило плитой?

– Заткнись! – заорал Петров. – Тебе легко говорить…

– Не легко, твою мать! – не выдержал Кольцов. – Не легко. Мишка, возможно, тоже там! Вместе с твоими.

Петров опешил и поднял на Кольцова непонимающий взгляд.

– Видели его во дворе… – рассказал Кольцов, и слова ему давались с трудом. – Ровно перед взрывом… он стоял у твоего подъезда.

Ближе к рассвету из-под обломков достали более тридцати тел погибших. Каждый раз, когда Кольцов видел, что это не Мишка, не Катя и не мать Олега, пальцы в его кулаке на секунду разжимались и он чувствовал, как места в ладонях, куда впивались недавно ногти, жгло.

Кольцов смотрел на суетящегося Петрова и каждый раз присоединялся взглядом к взгляду напарника. Непонятная смесь из жалости, страха и злости наполняла Кольцова, когда он видел обездвиженные, покрытые бетонной пылью тела. Многие из них, казалось, все еще просто спали. Не было Мишки, Кати и матери Олега и среди выживших. Это терзало Кольцова еще больше.

Рассветное небо зарделось розово-оранжевым, людей во дворе окутал аромат только что сваренной гречневой каши на полевой кухне. Многие ушли по домам, кого-то увезли на скорой в больницу, откуда-то доносились непрерывные всхлипывания.

В небо взметнули квадрокоптеры, разбивая своими крыльями скорбную горечь ночи. Кольцов и Петров одновременно подняли головы, провожая взглядом юркие дроны. А потом у обломков кто-то отчаянно пробасил: «Коляска!»

Олега больше не смогли остановить. Пока прижатые ноги освобождали из-под плиты, пока тело накрывали, доставляли носилки, несли к карете скорой помощи, все это время Петров был с Катей, держал ее за руку, смотрел на ее худое серое личико, обрамленное, словно венком, серыми кудряшками. Второй рукой Катя продолжала сжимать свою игрушечную стрекозу.

Кольцов смотрел на друга и его мертвую дочь и никак не мог пошевелиться. Ему все время казалось, что это какое-то страшное кино, в которое ему угораздило попасть актером массовки, а все вокруг напичкано фальшью и притворством.

Но «Стоп, снято!» так никто и не прокричал. Кольцов проводил взглядом машину скорой помощи, в которой тряслись водитель, врач и семейство Петровых. Тело матери Олега нашли почти сразу же после Кати.

Начальник поисковой группы предположил, что больше никого под обломками не осталось. Шансы найти хоть кого-то еще были ничтожно малы, список жильцов, находящихся в квартирах на момент взрыва, был весь вычеркнут.

– Не сдавайтесь! – вдруг услышал Кольцов со спины. Он обернулся: сзади стоял черноглазый мальчик двенадцати лет в куртке, накинутой на пижаму. – Он там!

– Что? – Кольцов подскочил к нему. – И… и… Исаак, да?

Исаак кивнул.

– О чем ты, Исаак? Кто там?

– Мишка.

– Но как? – Кольцов схватил Исаака за плечи и стал трясти. – Как? Как ты узнал?

Мальчик кивнул куда-то за плечо Кольцову. Между двумя обломками, будто из норы, грязно-зеленой мордой торчал носок одинокого кроссовка Мишки. Кольцов открыл рот, но вместо крика с губ сорвался лишь еле слышный выдох.

Мишка. Мишенька. Как же так. Ну зачем же? Зачем же? Неожиданно он совершенно ясно увидел себя со стороны. Маленький, растерянный, словно букашка с самомнением Бога, которой трудно признаться, что она оплошала, ошиблась. Почему ему надо было воспитывать, взращивать, делать мужиком сына вместо того, чтобы просто его любить? Хотя бы раз искренне поинтересоваться, а как он там? Заглянуть в него, открыть себя… Да какой там… Страх обделаться перед другими, проиграть, окарать[9] в жизни выскоблил его до самой кожи, не оставив ничего человеческого. Кольцов почувствовал себя никчемным, жалким и теперь еще вдобавок никому не нужным. И себе не нужным. Столько людей там… А лучше бы он… Почему так случилось?

– Не сдавайтесь! – Кольцов снова услышал голос Исаака. Слова мальчика были громкими и настойчивыми. – У него мало времени.

– Но… – Кольцов поднял глаза на мальчика. Голос совсем не слушался его, все слова вылетали слабым шепотом. – Где он? Помоги, Исаак!

– Вы должны сами. Зовите его! Он услышит.

Кольцов ничего не ответил и, чуть помедлив, как будто набирая в грудь побольше воздуха перед финальной битвой, резко нырнул за ограждение и полетел к груде обломков.

– Эй, сюда нельзя! – Эмчеэсовец оттянул Кольцова за рукав.

– Отвали! – Кольцов отпихнул крепкого спасателя и, выхватив табельное оружие, обвел стволом пистолета вокруг себя. – Мой сын! Еще остался мой сын, ясно вам! Не подходи!

Кольцов взобрался на высокий ровный обломок и закричал:

– Сынуля! Сынулечка! Я здесь! Папа здесь! Слышишь меня, Миш?! Слышишь? Ответь!

– Сойди вниз, завалит! – Эмчеэсовец попытался полезть вслед за Кольцовым.

– Уйди, сука! – заорал на него Кольцов и продолжил свой зов: – Миша! Миша! Сынок! Сынуля! Ты меня слышишь? Ответь! Ми-и-и-ш-а-а!

Эхо от последнего, неистово выкрикнутого слова Кольцова взмыло вверх стрекозой вместе с квадрокоптером и исчезло. На какое-то мгновение руины окутала тишина, и в этом сжатом, стиснутом до невыносимого отчаяния воздухе, в недрах металла и бетона вдруг послышался стон.

– Живой! – крикнул один из спасателей. – Еще один живой! Быстро сюда! Достаем.

Кольцов опустил руку с пистолетом, сошел с обломка стены и осел по нему спиной. Это был стон Мишки. Это был голос его сына.

Какие-то люди в разной форме, с носилками и с чемоданчиками бежали к завалу, а какие-то бежали к нему самому, вызывая подкрепление и рябь по мутной влажной пленке, застилавшей его глаза. Но Кольцову уже было все равно, он уже ничего не различал вокруг, что-то новое проникало бурным потоком в его надтреснутую, несуразную внешне оболочку и заполняло все клеточки изнутри.

12. Сад

Отец Алексий, придерживаясь одной рукой за спинку впереди стоящего сиденья, мерно раскачивался из стороны в сторону и подпрыгивал вместе с остальными пассажирами микроавтобуса. Воротник подрясника всю дорогу неприятно покусывал затылок, и отец Алексий, чтобы не ругать себя за раздражение и досаду от невозможности хорошенько почесаться, усердно молился.

Утром он отслужил панихиду по жертвам обрушившегося год назад дома, а потом, он и сам не понял, как так произошло, но отчего-то, несмотря на сильную занятость, согласился, по горячей просьбе Олега Петрова, съездить с ним на кладбище и прочитать там литию, а потом присоединиться к небольшим поминкам, которые хотели устроить на даче, любезно предоставленной сослуживцем Петрова – Василием Кольцовым.

День был ясным и погожим. Самая середина июня. Время, когда все дышит полной жизнью, кичливо, отчаянно, с яркими всполохами пылкого задора – так, как будто осень никогда не наступит. Может, это теплое солнце подпекло в нем строгость, или ласточки, носящиеся туда-сюда в синем небе, натолкнули на детские воспоминания о беспечных прогулках и приключениях, а может, случился такой момент, когда по рассеянности упускаешь возможность сослаться на дела и слова согласия сами собой слетают с губ, но отец Алексий все же покорился этому внезапному порыву и уселся в микроавтобус.

Почти все собравшиеся в машине были ему знакомы. Лицом к нему расположился Олег Петров, потерявший при крушении дома дочь и мать, рядом с ним сидел его друг и коллега, следователь Кольцов. В ногах у одного стояла пухлая сумка, из которой торчали пучки подвядшей зелени, поджаристый багет в бумажном пакете и металлическая крышка термоса. Второй держал на коленях, будто младенца, укутанный в ежедневную газету с объявлениями букет вихрастых розовых гвоздик. Рядом с Кольцовым долговязый отрок уткнулся головой в стекло и, прикрыв глаза, слушал музыку в наушниках. Его колено прижалось к колену соседа. По почти одинаковым носам-картофелинам и острым скулам можно было догадаться, что перед ним сидят отец и сын и паренек был тем самым Мишкой, чудом спасшимся при обрушении дома.

На впереди стоящем сиденье, за спинку которого держался отец Алексий, ехала девушка. Ему не было видно ее лица. Лишь иногда порыв ветра, залетавший в открытый люк на крыше микроавтобуса, резво вздыбливал пряди ее пегих кудряшек. Отец погибшей девочки всю дорогу проверял глазами, на месте ли кудрявая девушка, а она все время поправляла спадающий с плеча ремешок сумки, на которой висела игрушечная стрекоза с обломанным крылом.

В просвет между двумя передними сиденьями было видно плечо мальчишки с густыми черными волосами, похожими на щетку. Он часто видел его на службах, и отчего-то отца Алексия радовали эти случайные встречи глазами. В душе при этом всегда разливалась тихая спокойная радость. Иногда ему даже казалось, что вокруг мальчика во время всеобщего чтения молитв мерцало едва различимое золотистое свечение.

– Отец Алексий, спасибо вам! – вдруг подала голос знакомая ему прихожанка Зинаида Григорьевна, сидевшая слева от него. – Ведь, наверное, столько забот у вас…

– Забот много, сестра. Но нет важнее заботы, чем поминовение души невинно погибшего дитяти. Я делаю это с радостью да с Божьей помощью.

– Отец, как же так происходит? Отчего же Бог не спас малышку? Почему Его не было там в тот день?

– Когда мы думаем, что Бог покинул нас, именно в те моменты Он к нам ближе всего. С каждой душой Он был рядом в тот момент. С каждой проживал боль.

– Но невинное дитя…

– Я был на похоронах матери и дочери капитана… Вы знали Катю до смерти?

Зинаида Григорьевна помотала головой.

– А я часто бывал у нее. Девочка страдала тяжелой болезнью. Не могла ни говорить, ни стоять, ни ходить. Только сидела скрюченная в кресле, еле-еле поднимая голову. Так вот, в день похорон, когда посмотрел на нее в гробу, я вдруг осознал, что не видел ничего прекраснее в жизни…

Отец Алексий хотел было сдержаться, но чувства его оказались сильнее, и он продолжил говорить с влажными глазами.

– Ее тело распрямилось… Вы можете себе такое представить? Человек, всю жизнь не имеющий возможности почувствовать всю силу своего тела, только и мог, что переживать боль, а тут каждая его клеточка освобождается! Больше нет ни боли, ни давления, ни спазмов, есть только свобода. У меня до сих перед глазами ее лицо. Чистое, нежное, полное любви и покоя. Как будто все черты встали на свои места. Борозды на переносице разгладились, рот закрылся, губы сложились в легкую улыбку. А пальчики! Прежде скованные и скрюченные болезнью, теперь они лежали ровненькие, полные света и нежности, словно у куколки! Видеть такое освобождение… Это ли не любовь Господа нашего к человеку? Все мое сердце переполнялось любовью, когда я читал заупокойную. Я не мог остановить слез, но то были слезы не горя, а радости. Я даже предался греху и в какие-то моменты читал молитву, не отдаваясь душой слову, настолько ее нежность и красота переполняли мое сердце.

В храме при кладбище поставили свечи и помолились. У могилы прочитали литию. Еще немного потряслись в микроавтобусе, а потом высыпали на просторную лужайку перед небольшим загородным домиком в садоводческом товариществе «Изумруд». Стол решили накрыть прямо в саду. Сидеть в задохнувшемся затхлостью доме не хотелось.

Армен Оганесян нашел где-то на чердаке самовар и теперь чистил его на крыльце дома. Прилетевший из-за границы Анатолий Червоткин напросился отвезти всю компанию вместо внезапно заболевшего водителя микроавтобуса и теперь с одноклассником Павлом Пахомовым тащил неповоротливый складной стол из дома. Инна Карловна и Зинаида Григорьевна несли следом стулья, а худой высокий мальчик в черной толстовке, сын Марины Тюшняковой Антон, сидел у старого магнитофона и пытался поймать радиоволну. Марина Тюшнякова и Мадина Тулиева смахивали тряпками серую пыль с дерматиновой обивки старых табуреток. Анна Хрустицкая уже накрыла расправивший плечи стол пожелтевшей кружевной скатертью и теперь расставляла тарелки. Кажется, Анна была еще слаба, так как быстро устала и вскоре присела на выставленное в тень под липой кресло-качалку. Анатолий Червоткин заботливо укрыл девушку пледом.

На лужайке перед домом Василий Кольцов с сыном рубили для самовара щепу, то и дело один поглядывал на другого, тот отвечал улыбкой, и оба они, потупив взгляд, возвращались к работе.

Чуть подальше, ближе к беседке, увитой зелеными листьями винограда, все еще незнакомая отцу Алексию кудрявая девушка вместе с Натальей Пахомовой, отчего-то похожей на ее старшую сестру, на разложенных прямо на траве подушках играли с детьми Пахомовых и малышкой Мадины Тулиевой – Диной.

Кудрявая девушка все время поглядывала на бегающего туда-сюда Олега Петрова, который в сотый раз интересовался у остальных, нужна ли им его помощь. Но никто не хотел утруждать человека, в котором еще живо было горе. Отцу Алексию виделся в груди Петрова пульсирующий синий шар, из которого во все стороны расползались голубоватые ветки-щупальца, опутывающие все внутренности капитана.

– А вам, батюшка, я могу чем-то помочь? – Петров остановился и посмотрел на отца Алексия своими темными глазами, будто заметил на себе взгляд священника. Отец Алексий улыбнулся и качнул головой.

Не найдя дополнительной работы, Петров лязгнул ручкой ведра и пошел за водой к колонке в конце улицы. Мальчик с волосами-щеткой увязался за ним. Отец Алексий медленно побрел между вишневыми деревьями и яблонями.

Воздух был тяжел от ароматов разнотравья и подпекшейся на солнце садовой земляники. В густой высокой траве, залитой мягкими медовыми лучами, стрекотали кузнечики, в кронах деревьев щебетали птицы, где-то рядом стучали молотком и жужжали пилой, а вдали, словно стонущий от тоски великан, зычно гудел поезд. В деловитую какофонию жизни время от времени врывался взрыв детского смеха или плача.

Отец Алексий дошел до бака с водой. С гладкой поверхности на него смотрело его же собственное сосредоточенное лицо, рябое от насыпавшихся в воду соринок. Над разлохмаченной головой высилось стальное небо с серыми облаками, а если поменять фокус зрения – прямо перед глазами мутнела празелень воды, перемешанная с запекшейся ржавчиной металла. Может, так легла тень и отцу Алексию все показалось, а может быть, и правда, но вдруг в толще воды он увидел, как от одного края бака к другому квело проползла большая рыбина.

– Господи Иисусе, Сын Божий, помилуй мя грешного!

Уставившись во внутреннюю красноту закрытых век, отец Алексий с жаром помолился и попросил Бога избавить его от лукавого. Образ рыбины еще какое-то время всплывал у него в голове, но потом исчез. Вместо этого ему опять привиделся знахарь Филимон.

Видения со стариком мучили его на протяжении нескольких лет, но он упорно молился и взывал к Господу об успокоении души убиенного в Гражданскую войну Филимона Жарова. Приходящая к отцу Алексию душа Филимона рассказала, что его убили два красноармейца. Видения были настолько яркими и явственными, что отец Алексий даже нашел время в своем насыщенном графике и тщательно просмотрел всевозможные архивы и метрические книги. Информации о том, что Филимона убили, он не нашел, зато выяснил, что 20 января 1918 года в лесу, рядом с избой врачевателя Филимона, были найдены тела двух красноармейцев: комиссара Рябова и сержанта Коткова. Сам же знахарь пропал, и никто с тех пор его никогда не видел. Жертвенный алтарь на Филькиной круче сносить побоялись, так как никто не хотел накликать на себя беду, касаясь места, где когда-то делались заговоры и другие безбожные вещи.

Старик обычно являлся отцу Алексию в минуты особенной тишины его души и вновь и вновь убеждал его полюбить свой дар. Дар лечить хвори у братьев и сестер не только молитвами и упованием на милость Божию, но и собственными руками. Энергии, тепло, вибрации и, главное, сами явления в его голове образа Филимона Жарова – все это было для отца Алексия от лукавого, он хотел стать лучшим, любимым сыном Господа через святую молитву и любовь к Богу, но никак не посредством непонятных ему, нечистых дел. Отец отмахнулся от видения, как от назойливой мухи, и снова помолился Господу об успокоении души убиенного, старательно оставаясь в добром расположении духа и не скатываясь в раздражение.

Когда самовар вскипел, сели за стол. Помянули невинно погибших при взрыве бытового газа в доме на Коммунистической улице скромной пищей, без изысков и спиртных напитков, но с теплыми, полными любви воспоминаниями. А потом все как-то разом замолчали, и не было ни одного среди собравшихся, в чьих глазах бы не плескалось изменение, не был бы виден переворот, новый объем понимания сложности мира и хрупкости человеческой жизни.

Отец Алексий отхлебнул горячего травяного чая, заботливо заваренного Инной Карловной, матерью Кольцова и директрисой школы, где почти все из присутствующих учились, и подумал, как же это, однако, непросто вышло, что великая беда объединила таких разных людей. Смерть дает понять и осознать ценность жизни. Смерть дает толчок, импульс для зарождения нового. Смерть освобождает место новому, но новое рано или поздно приходит к смерти. Но пока она не наступила, нужно со всею возможною неистовостью выбирать жизнь. Что и сделали чуть не погибшие от алкогольного змия чета Пахомовых, и Бог был с ними. Не управлял ими, как кукловод, а бережно указывал на то, как может быть, и давал возможность выбрать. Или отец и сын, которые, побывав в лапах смерти, наконец увидели друг друга. А Анна Хрустицкая, чудом спасшаяся от рук изверга Тюшнякова с почты? Разве это не милость Господня, что ее сердце после пережитого не очерствело и вновь открыто для любви? И прости его Господи, что он по-детски желает, чтобы те любовные письма, о которых она рассказывала на исповеди, наконец дошли до того, кому они истинно предназначались, – Анатолия Червоткина. И даже с женой Тюшнякова Бог был всегда рядом. Разве было бы лучше, если бы она так и продолжала жить в своем пузыре, не видя ни себя, ни сына, подвергаясь ежедневно опасности? Все всегда к лучшему и по воле Божьей.

«Каждый из них, – думал отец Алексий, обводя глазами собравшихся за столом под сенью лип и яблонь, – выбрал жизнь и любовь. Каждый отмел гордыню, уныние, себялюбие, зависть и отважился, несмотря на дикий страх, возлюбить не себя и свое мнимое превосходство над ближними, а самих ближних. И в этом было чудо любви Господней».

– Я все равно не понимаю, зачем наказывать одновременно столько людей? – звонко спросила отца Алексия Зинаида Григорьевна, будто прочитала его мысли. – Почему Господь порой бывает так жесток?

– Не Бог нас наказывает, но мы сами. Все, что с нами случается, всегда по воле Божьей. То, чего мы не хотим замечать, Он нам подсвечивает разными способами, разными событиями и открывает так нам глаза. Иногда нам от этого больно. Но только через боль приходит осознание и исцеление. Иисус страдал на кресте и взывал к Отцу Своему: Господи, почему Ты оставил Меня? Ему, как никому другому, ясно, что вы чувствуете в самые тяжелые моменты жизни. Но иногда люди не хотят ни видеть, ни слышать, держат свое сердце закрытым от Бога и любви, и тогда наступает разящее пробуждение.

– Батюшка, а отдать за кого-то жизнь – это грех? – Отец Алексий развернулся на раздавшийся мальчишеский голос за спиной. Рядом с ним стоял мальчик с волосами-щеткой. Глаза его светились лукавством, но одновременно пробирающей до костей добротой. – Ведь тогда человек, которому сейчас не суждено умирать, идет против воли Господней?

– Отдать жизнь за кого-то – это не грех, это любовь. Отец наш небесный отдал Свою жизнь за всех нас, потому что любил нас больше всего.

– Катя спасла Мишку, сына капитана Кольцова, – сказал Исаак, не поднимая глаз.

– Мишу спасла вера. Скорее всего, под обломками он уповал на милость Господню.

– Нет! Мишку спасла Катя!

Отец Алексий настолько был обескуражен горячностью паренька, что не нашелся сразу, что ответить.

– Она мне сказала это.

– Кто?

– Катя. В моей голове. Я мог ее слышать. Она сказала, что под завалами просила Бога отдать ее жизнь тому, кому она важнее.

Отцу Алексию стало не по себе, он схватился за ствол яблони и утер выступившие капли пота на высоком круглом лбу.

– Батюшка, я и других людей слышу, они как будто настраиваются с моей головой и зовут, когда находятся в беде, а я ничего не могу с собой поделать и иду к ним.

Отец смотрел на мальчишку внимательно, но без лишней заинтересованности. Пальцы его переплелись в замок под свисающим с шеи крестом.

– Плохо ли это – видеть и слышать больше других, батюшка? – Исаак не унимался. Но отец Алексий все еще молчал. – Я столько приходил в храм и просил Бога забрать у меня эту способность, вы ведь видели меня, видели?

Отец Алексий кивнул.

– Но он не забрал! И тогда я подумал, что ведь и эта способность, этот дар… его же не я сам себе придумал, он во мне от Бога, раз все по воле Божьей, ведь так, батюшка?

– А может, это какой-то сбой в голове, а, батюшка Алексий? – в разговор вступила Зинаида Григорьевна, прежде тихонько стоявшая у забора участка и высматривавшая на дороге опять куда-то убежавшего Олега Петрова. – Со мной тоже такое было. Ко мне вдруг во снах стала приходить женщина из психоневрологического интерната. Не мертвая, понимаете, живая! Если бы мертвая, то, конечно, было б от лукавого, но тут… Может, я просто уже на старости лет схожу с ума?

Отец Алексий расцепил пальцы – на ладонях остались розовые ямки от впившихся ногтей. В клонившемся к закату солнце мальчик и Зинаида Григорьевна светились золотистыми ореолами, причем по ее телу то тут, то там рассыпались синие шарики с мелкими щупальцами. Отец хотел застонать, но закусил губу и через несколько секунд сказал:

– Молитесь, сестра, молитесь Господу об успокоении души своей и направлении на путь истинный. И я не оставлю вас в своей молитве.

Отец Алексий зашагал в глубину сада, к хозяйственным постройкам. Дальше за ними виднелась задняя калитка участка, через которую наверняка можно было выбраться на дорогу, там дойти пешком до остановки и сесть на автобус до города.

– А как же я, батюшка? – Исаак кинулся за ним, а когда добежал до святого отца, схватил его грязной от земли рукой за полу подрясника. Отец Алексий преисполнился недоумением, но не стал убирать руку мальчика. – Что мне делать с моим даром, а?

– Приходи в храм, будем вместе молиться, Господь услышит нас.

– Но вам нужна моя помощь сейчас.

– Что?

– Вы этого не слышите, но ваша душа зовет меня.

– Мальчик! – Отец Алексий наконец высвободился из рук паренька. – Исаак, так?

Исаак кивнул, но не отвел взгляд.

– Послушай, тебя ждет твоя бабушка! Иди, пожалуйста, я помолюсь за тебя…

Свет в глазах мальчонки потух. Он опустил голову, развернулся и побрел назад к дому, перед которым все еще стоял стол, а люди, сидевшие за ним, что-то громко обсуждали.

«Вот и славно», – подумал отец Алексий, прибавляя шаг.

– Осторожнее с вилами! – донесся до него снова голос Исаака. – Не напоритесь!

– Спасибо, Исаак! – не оборачиваясь крикнул отец Алексий. Он хотел поскорее скрыться от мальчика и всех остальных, чтобы пережить всплеск душившей его тревоги в спокойной молитве.

Углубившись в соединение с Господом, отец Алексий не заметил, как очутился у зарослей малинника, граничащего с почерневшим сараем с двумя щелястыми дверками. Дальняя дверь была распахнута, из темного нутра сарая выглядывали старые резиновые сапоги, садовая тачка, смотанные в зеленые клубки змей шланги и другой хлам. У ближней стенки стояли грабли, вилы и совковая лопата. Возле уха кто-то прожужжал и тут же скользнул перед лицом. Отец Алексий испуганно взмахнул рукой, отгоняя насекомое, потом огляделся. В верхнем углу открытой части сарая, под самой крышей торчало ветхое осиное гнездо. Оно было явно покинуто семьей, и лишь одна жирная оса ползала по полуразрушенному белесому гигантскому кокону, когда-то служившему ее сородичам домом.

«Какие вилы! – отец Алексий вспомнил предостережение мальчика. – Что я, совсем, что ли, дурак на них напарываться. Тут бы не оказаться ужаленным…»

Он тут же устыдился своих мыслей, но продолжал следить за нарушительницей его спокойствия. Теперь оса перестала ползать и просто сидела на шершавой стенке гнезда. В какой-то момент отцу Алексию даже почудилось, что оса внимательно смотрит на него, и в этом взгляде было что-то неестественное, будто сам дьявол играл с ним в гляделки через эти блестящие, черные, казавшиеся зловеще сердитыми глаза.

Наконец отец Алексий собрался духом и уже поднял ногу, чтобы сделать шаг в сторону калитки, как оса сорвалась с места и полетела прямо на него.

Отец Алексий дернулся в сторону и в тот момент, когда кто-то сзади крикнул: «Осторожнее!», обернулся и, запнувшись обо что-то на земле, полетел со вскинутыми вверх руками прямо к сараю.

– Там колышек! – договорил Олег Петров, когда подбежал к распластавшемуся на земле священнику. В его голубых глазах, казалось, плескалось само небо. – Васька все не уберет его! Сколько раз говорил, что убьется кто-нибудь…

Отец Алексий смотрел на Петрова и улыбался. Со стороны, думал он про себя, это, наверное, глупо выглядит, но перестать улыбаться он не мог. Голова болела, видимо, посадил шишку. Левая ладонь саднила. Отец поднес руку к лицу и, увидев глубокую кровоточащую посреди ладони рану, устало выдохнул.

К Петрову на помощь уже спешили Зинаида Григорьевна и Исаак Багратион.

– Господи, Боже мой, как же вы так? – причитала Зинаида Григорьевна. Отец Алексий мысленно поморщился оттого, что имя Господа упоминают всуе. – Давайте же руку! Товарищ следователь, у батюшки кровь! Перевязать же надо!

– Ба, вот держи перекись! – Исаак достал из кармана старенький бутылек с перекисью водорода. – Нашел ее в аптечке на веранде, не знаю, подойдет ли…

Зинаида Григорьевна многозначительно посверлила внука глазами и, тихо с досадой прошептав: «Ися, если знал, что ж раньше не предупредил?», схватила флакон и тут же обильно обмыла рану батюшки.

– Он предупреждал… – отозвался отец Алексий. – Это я не поверил…

Все трое: Исаак, его бабушка и Петров – молча посмотрели на святого отца. Он снова улыбнулся в ответ, не кому-то отдельно, а как будто бы внутрь самого себя.

Олег Петров отыскал в сарайской ветоши более-менее чистую тряпку и перевязал отцу Алексию ладонь.

* * *

Анюта попросила еще чаю, и Анатолий пошел к столу. Когда он проходил у старой липы, его кто-то окликнул: Паха смолил за деревом, кольца дыма вылетали из-за шершавого угольного ствола и растворялись в тягучем, уже вечернем воздухе.

– Ты из-за нее вернулся? – вполголоса спросил Паха, едва заметно кивая в сторону Анны Хрустицкой, отдыхающей под пледом в кресле-качалке.

– Слушай… – Анатолий хотел было на ходу кинуть какую-то остроту, но передумал и отчего-то остановился: – Я это… хотел извиниться перед тобой и… Наташей… В общем, вы ни в чем не виноваты… ну… что Санька погиб… Я просто, понимаешь, был так зол на то, что его больше не будет с нами, на эту дурацкую нелепую смерть, на весь мир… и на вас – с вашей неожиданно вспыхнувшей любовью… Но потом понял, не сразу, конечно, нет, но, пока влачил свое бездарное существование все эти тридцать лет, постепенно пришел к тому, что только сам себя наказываю этой злостью, этим непрощением и отчаянным желанием увидеть, как вы мучаетесь и принимаете возмездие.

– Увидел?

Анатолий помолчал со стиснутыми зубами.

– Самое ужасное было даже не то, в каком состоянии ты был там, у магазина, хотя кого-кого, но модника и стилягу Паху Пахомова я в последнюю очередь представил бы бомжом. А другое, Паш! То, что ты не узнал меня… Или сделал вид, что не узнал… Да это и неважно теперь. В тот момент в магазине я понял, что именно я сломал нашу дружбу, а не ты или Наташа, я! Я не поддержал тебя, когда погиб наш общий друг, и принял тупое решение винить во всем только вас двоих.

– Да ек-макарек, Толян, тебя тоже можно понять. Ты хотел нас наказать. А кто бы не хотел? Но… все же наказал нас не ты. А мы сами себя… Вернее, я. Я не мог себя простить и потащил Наташу за собой, в эту синюю яму.

– Именно за этим я и приехал… Поговорить… Мы же так и не говорили с самой смерти Санька.

– Черепаху уже не вернуть, Толян.

– Знаю. Но когда что-то умирает, оно же не рушит все остальное на корню, а лишь освобождает место для нового.

Паха выглянул из-за ствола. Его чисто выбритые щеки в закатном солнце светились сиреневым. Волны черных волос были вымыты и красиво уложены. Одет он был в чистые штаны-бананы и свежий бежевый свитер с косами, мягко облегавший его аккуратный пивной живот. Паха ухмыльнулся.

– Ну Толян! Завернешь так завернешь! Руку лучше подай, писатель хренов, затекло все тело, сам не поднимусь.

Две ладони вложились друг в друга под свисающей болотной кроной липы, а пальцы сцепились чуть крепче, чем обычно нужно, чтобы поднять с земли человека.

Мимо стола пронеслись галопом Пахины дети и скрылись в глубине сада. Следом проплыли Мадина с малышкой на руках и сопровождавший ее капитан Кольцов. Сидевшая за столом Даша успела ухватить его смягчившийся и преисполненный искренним интересом взгляд. Она повернулась к разморенной горячим чаем и свежим воздухом Инне Карловне и спросила:

– Интересно, дети сближают?

– Кого-то да, а кого-то наоборот, – небрежно выдохнула Инна Карловна и взглянула на молодую кудрявую собеседницу. – Главное не это.

– А что? – Даша устыдилась вдруг взвизгнувшего голоса и потупила глаза.

В этот момент из дома вышел Армен Оганесян. В руках он нес кувшин со свежим лимонадом. За пупырчатым стеклом бултыхались кубики льда, листики мяты и кружки лимона. Инна Карловна приняла дар от своего мужчины, легонько коснувшись руками его ладоней.

– Плед потом накинь! Холодает. – Он улыбнулся ей, потом кивнул Даше и ретировался, чтобы не мешать женщинам вести беседу.

– Да хоть без детей! – Инна Карловна проводила глазами любимого, а потом снова посмотрела на Дашу. – Главное, чтобы человек от тебя не отступался. Что бы ты ни сделала, какими бы ругательствами его ни обсыпала. Тебе не нужно за ним бегать. Никогда!

– Да? – Даша озадаченно уставилась на Инну Карловну.

– Угу, – спокойно ответила Инна Карловна. – Но как только он завоюет тебя, отдай ему всю свою любовь.

Даша поискала глазами Олега: кажется, его голос доносился от хозяйственных построек. Она хотела встать из-за стола. Инна Карловна придержала ее за колено.

– Не волнуйся. Отпусти ситуацию.

– Да я и не волнуюсь. Мы просто общаемся, не более.

– Именно это тебя и выматывает! Кто из нас психолог, в конце концов, ты или я?

Инна Карловна сердито сдвинула брови, а потом произнесла певучей, медитативной интонацией:

– Ситуация – река… Так дай же реке самой вынести вас туда, куда нужно…

Даше стало так смешно и так захотелось расхохотаться во весь голос, но она сдержалась и только широко улыбнулась.

Марина Тюшнякова с чашкой горячего чая скользнула мимо стола и кивнула улыбающимся женщинам. Подошвы ее туфлей шаркали по гравию дорожки. Марина остановилась за шаг до кресла-качалки. Анюта повернула голову и открыла глаза:

– А, это вы?

– Кажется, вы замерзли… Я принесла вам чай.

– Да не стоило… – Анюта приподнялась на кресле, не зная куда себя деть. – Анатолий тоже хотел принести…

– Я знаю, вам неприятно… говорить со мной…

– Перестаньте, конечно, нет!

– Я… я просто не знала, как подступиться к вам, чтобы поговорить.

Анюта приняла протянутую чашку.

– Наверное, мне нужно извиниться, но… я не знаю за что…

– Марина, не стоит! – Анюта подняла глаза, щеки ее горели румянцем и в оранжево-розовых лучах казались почти пунцовыми. – Я все прекрасно понимаю. Вы ведь тоже жертва в этой ситуации. Так что не надо мучиться. Это не ваша вина, а…

Анюта подавилась чаем. Она не смогла выговорить имя человека, который пытался ее убить, но в ее глазах читался невысказанный вопрос, беспокоивший ее все это время, что она находилась на реабилитации после нападения, и Марина вполне четко его считала.

– Вы его больше не увидите… Никто не увидит.

Анюта смотрела на Марину не мигая.

– У него нашли психические отклонения… признали невменяемым. И, Аня… Вы все же меня простите!

– За что? Это вина только вашего мужа. А с вами, так же как и со мной, случилась беда. Вы тоже жертва, и нечего тут извиняться.

– Я думала, что люблю его, а оказалось, что я его совсем не знала. Наверное, это и есть самое верное: не любить иллюзию, не создавать мыльный пузырь, а долго узнавать человека, прежде чем сделать насчет него выводы.

От старой липы к женщинам приближался Анатолий. Марина взглянула на него и ей отчего-то захотелось добавить:

– Дай Бог бы всем к этому прийти! Но вы, Аня, на правильном пути. Уверена, что у вас все будет хорошо.

Анюта улыбнулась кончиками рта. Марина опустила голову, посильнее закуталась в ажурную шаль и пошла к Антону и Мишке, без конца перематывающим на крыльце дома старую кассету с хитами девяностых.

– Прости, я не успел с чаем… Ты как с ней?

– Нормально. Она ни в чем не виновата. Послушай!

Анатолий присел на корточки у кресла и внимательно посмотрел на нее. Анюта нырнула пальцами под пиджак и достала из внутреннего кармана свернутый вчетверо лист с каким-то напечатанным текстом. То самое письмо, которое она отправила ему и которое попало в руки мужу Марины, жестокому маньяку с почты.

– Что это?

Она и сама не знала, что это было. Внезапно вспыхнувшая любовь, порыв чувств? Или помешательство? А может, дикий страх остаться одной и отчаянное желание быть хоть с кем-нибудь? Совпадает ли с действительностью теперь все, что там написано? Анюта не была уверена.

– Ничего, – ответила Анюта и принялась рвать лист. – Старые почеркушки.

– Можно взглянуть?

– Нет, лучше брось это в угли самовара, справишься?

– Да легко! – Анатолий встал и направился к столу у дома. Сейчас за ним никто не сидел, и он выглядел до жалости одиноким. Но на полпути Анатолий развернулся:

– Тебя заберет кто-то с дачи?

– Не-а. – Анюта улыбнулась и глотнула еще чаю. – Сегодня вечером я совершенно свободна.

Даша встала из-за стола. Она хотела пойти поискать Олега, но у бака с водой ее остановила собирающая в букет ромашки Наташа.

– Дарья… – Ее имя из уст родной дочери Алисы Федоровны прозвучало так по-чужому. Даша поежилась и сцепила руки на груди. – Я хотела сказать вам… Тебе… Спасибо.

Даша резко мотнула кудрявой головой, мол, не стоит. Но Наташа все равно продолжила:

– За мать спасибо тебе, Даш! Ну честно, если бы не ты…

Наташа протянула Даше букет.

– Не стоит, Наташ, – ответила Даша, но цветы все же взяла. – Я просто хотела, чтобы ей было хорошо… Я знаю, что ты всегда была ее дочерью.

– И ты! Если бы не ты, она бы, может, и не была счастлива, как с тобой все те три года. Об одном я только жалею.

Наташа схватилась рукой за край бака, ногами она топтала травинки на земле.

– О чем же? – спросила Даша.

– Что она не увидела, как я вышла из синьки и стала такой, как сейчас.

Наташа действительно выглядела намного лучше, чем в прошлый раз, когда Даша ее видела на остановке у Филькиной кручи. Опрятная одежда, свежая голова и даже немного макияжа, добавляющего ее лицу строгой женственности.

– Она видит, Наташ! Я думаю, она теперь все видит о нас.

Бориска и Лиза с заливистым хохотом выбежали откуда-то из-за деревьев и понеслись на них. Даша присела и, весело эгегейкнув, раскрыла объятия. Дети упали в ее руки.

– Мама, мама, иди к нам! – закричала светленькая Лиза и протянула ручку матери. Наташа шагнула к ним и, чуть помедлив, опустилась на корточки и положила руки на детей и теплое Дашино плечо.

* * *

Птицы умолкли. Закат выплеснул на сад остатки красного золота. Колко запищали комары. Где-то на реке заквакали лягушки. После происшествия с вилами все как-то стихли, сникли и стали потихоньку собираться домой. Отец Алексий все еще стоял в отдалении, у бака, и наблюдал через отверстия в штакетнике, обрамлявшем дачу, как народ рассаживался по местам в микроавтобусе. Ему отчего-то меньше всего хотелось сейчас выслушивать слова сопереживания и жалости, а тем более – причитания или советы, как теперь с этой рукой быть. В молитве он на время забылся, но рука все еще саднила и время от времени давала о себе знать.

Закрыв дверь дома массивным ключом, Олег Петров соскочил с крыльца и еще раз окинул взглядом лужайку, сад и дальний край дачи на предмет забытых вещей. У бака он встретился взглядом со святым отцом.

– Пора! – сказал Олег, подходя к отцу Алексию.

– Пора, – эхом повторил отец Алексий.

Олег развернулся и пошел по дорожке к воротам. Отец Алексий прищурился: по спине Петрова все еще расползался синий шар.

– Э-э-э… – сказали они одновременно. Олег остановился и снова развернулся к батюшке.

– Я хотел спросить… – начал он. – Если браки заключаются перед лицом Господа нашего, значит, они навсегда?

– Значит, так, – отец Алексий попытался улыбнуться и посмотреть в глаза Олегу, но шар, волнуясь своей светящейся голубой поверхностью, не отпускал его взгляд.

– Мне очень нравится Даша, но я все думаю, как же мне смотреть Нине в глаза потом… ну, когда я умру и мы встретимся там… А Катюше? Ведь я предам ее мать.

Отец Алексий не думая выпалил:

– Там уже ничего не будет от прежней жизни, только любовь и соединение с Господом, отцом нашим. Я думаю, вам все же стоит впустить любовь в свое сердце. И молиться, молиться, молиться. – Шар, будто следуя за словами святого отца, поплыл в сторону сердца. – Сомнениями же и страхами вы только отравляете себя.

– Иногда, вот как сейчас, мне становится совсем не по себе…

Отец Алексий перевел взгляд на Дашу, залезающую в микроавтобус. Она немного замешкалась, глядя на них обоих, но потом, опустив голову, нырнула в нутро машины.

– … и очень болит в груди. – Олег стоял на месте и, казалось, он сильнее и сильнее сгибается в дугу.

Отец Алексий зашевелил губами и подошел к Олегу совсем вплотную. Ему даже почудилось, что его обдало холодом синего шара. Отец закрыл глаза.

– Господи помилуй, – стал он беспрестанно повторять, – Господи помилуй!

Он обнял Олега. Здоровую, не замотанную тряпкой руку он прижал к тому месту, где переливался шар. В этот момент он почувствовал, как через руку выходит тоска и боль Петрова, а шар сдувается, как резиновый, блекнет и исчезает совсем. Олег громко выдохнул. Крепко похлопал отца Алексия в ответ по плечу и молча побрел к микроавтобусу.

Когда тряслись обратной дорогой, отец Алексий, сидя в самом заднем ряду между Исааком и его бабушкой Зинаидой Григорьевной, не переставал молиться Господу Богу, чтобы тот направил его на путь истинный, но одновременно с этим он как никогда раньше и совершенно четко ощущал себя живым и на своем месте.

Отец Алексий выглянул в проход: впереди, лицом к нему сидели Даша и Олег, их пальцы не были переплетены, глаза не смотрели друг на друга, а головы не соприкасались, но в груди у обоих появились красные маленькие шары, переливающиеся огненными искрами. Шары набухали и ширились, а по их пульсирующей поверхности пробегал электрический заряд.

Святой отец глянул в окно: серые, словно только что с пепелища, облака плыли по оранжево-красному небу. Отчего-то отцу Алексию показалось, что они были похожи на ручки мальчишки, играющего с маленькими человеческими фигурками.

– Спасибо, Господи! – прошептал отец и улыбнулся. Даже через рукава подрясника он чувствовал тепло соседей. Мальчонка слева, старушка справа, он сам – их всех объединял дар. И на то была воля Божья.

Отец Алексий прикрыл глаза и увидел спину Филимона. Старик уходил в лес. Холодная тьма, укутавшая стволы деревьев, встречала его утробным волчьим воем. Старик уходил в лес и уводил с собой комиссара Рябова и сержанта Коткова. В Филькиной избушке постепенно, словно уходящий день, гас свет. Он становился тусклее и тусклее, пока совсем не исчез.

Конец

Благодарности

Я бесконечно благодарна всем тем, без кого эта книга не увидела бы свет.

Спасибо школе Band и Елене Помазан – за возможность надкусить этот чудесный фрукт под названием «тексты».

Особая благодарность преподавателю школы, моему первому редактору – Елене Курочкиной, которая поверила в мой талант и велела никогда, никогда, никогда не сдаваться.

Спасибо моим бета-ридерам, которые помогли сделать текст логичнее, понятнее и чище.

Мои уважение, благодарность и безмерная любовь Юлии Гусевой (теперь уже не только редактору, но и близкому другу), которая помогала мне отточить слово и сделать книгу цельной и глубокой.

Спасибо Юлии Селивановой, которая из огромного потока рукописей остановила свой взгляд на моей. В такие моменты где-то на небесах точно что-то щелкает и приводит механизм судьбы в действие.

Огромная благодарность редактору серии Карине Буяновой за то, что полюбила мой текст, отстояла его перед редколлегией и отнеслась к нему чутко и бережно. А еще за теплый прием в издательстве и безмерную доброту.

Спасибо моим дорогим друзьям и коллегам по перу, которые поддерживали меня на протяжении всего пути и верили, что мой текст стоит того, чтобы быть прочитанным. Спасибо, спасибо, спасибо!

Благодарю мою семью, которая всегда была рядом, и есть, и будет, в каком бы составе мы ни продолжали идти вперед. Вы – моя опора и любовь.

Особая благодарность моим героям – простым людям, которых я каждый день встречаю в парке, на остановке, в магазине, в трамвае – они никогда не узнают, что я их «утащила» в роман, но зато о них теперь будут говорить многие.

Спасибо «Филькиной круче» – тому самому домику, который действительно находится возле школы моей дочери, – за вдохновение. Однажды я увидела его и подумала: Боже, что за интересная конструкция, любопытно, какая у него история?

И конечно, спасибо дорогим будущим читателям. Надеюсь, вы прекрасно проведете время в компании с неизведанным, которым я щедро сдобрила страницы этой книги. Если вы верите в чудо – этот роман для вас!

Примечания

1

Красивая (фр.).

2

Ты слишком красива, чтобы разгуливать в темноте в одиночку (фр).

3

До скорого! (фр.).

4

Я принес лимоны (фр.).

5

Мне уже лучше (фр.).

6

До свидания (фр.).

7

Я болел, но сейчас мне уже лучше (фр.).

8

Ажека (казахск.) – разговорная форма слова әже (бабушка).

9

Окарать (уральск.) – диалектное слово, используется в значении «совершать ошибку».

Content

Анна Чудинова
Филькина круча

1. Доченька

2. Черепаха

3. Почта

4. Армен Делон

5. Филькина круча

6. Исаак Багратион

7. Свободное звучание

8. Контакт

9. Метаморфозы

10. Игровая комната

11. Стрекоза

12. Сад

Благодарности

Примечания