Мария Гурова

Стальные посевы. Потерянный двор

Young Adult. Хиты молодежного фэнтези

Иллюстрации и художественные элементы – Veneden

© Гурова М., 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Книга V

Стальные посевы

Пролог

Эпохи, как и правители, умирают и рождаются в королевских спальнях. Колыбель новой вехи готовилась принять в свои перины наследника короля Оттава I. В такие дни в опочивальнях всегда людно и шумно. Самое потаенное и личное, что каждый человек вправе разделить только с семьей, монарх доверяет множеству зевак: роды, первую брачную ночь, тяжелую болезнь и, наконец, смерть. Многочисленных гостей нельзя выгнать, они привилегированы засвидетельствовать зачатие и рождение первенца, борьбу тела с болезнью, его победу или поражение. Столпившиеся люди молятся, причитают, изредка выдают советы, выглядывают из-за спин друг друга, шепчутся. Шепот… Иногда он так напоминает шелест протянувшегося шлейфа, что можно спутать. С младых лет принцы и принцессы носят многослойные пышные одежды, чтобы привыкнуть к постоянному шуршанию за спиной. И если они научатся не оборачиваться к преследующим звукам, то, может быть, не сойдут с ума, когда понесут на себе корону. Может быть, они не станут бояться предательства, заговоров, вечного шороха.

Вот и сейчас по устам придворных носится слух – главная повитуха проболталась, будто королева носит двойню. Сложно представить, как ей сейчас невыносимо – хрупкая болезненная леди, она еле ходила последние дни с раздавшимся животом. А теперь кричит так, будто готовится отдать Даме душу. Станется еще, что она не разродится, поговаривают в дальнем углу покоев. Или принесет двух наследников династии Лейтинов, предполагают лучший исход их собеседники.

– Ваше Величество, тужьтесь! – настаивает повитуха, наваливаясь всем весом на королевские ступни.

Она так крепко ухватилась за ее щиколотки, что того и гляди сломает. Королева ревет и пытается вытолкнуть дитя.

– Я не могу! – хнычет она. – Позовите короля!

– Тужьтесь! – не сдается повитуха.

– Я должна проститься! – требует она в неистовстве.

Страшные слова заводят хоровод из девушек вокруг постели. Они начинают носиться по кругу с тряпками, обтирая роженицу и откидывая ее светло-рыжие волосы за спину. Королева такая… эскалотка. Принцы получатся прекрасными, переговариваются фрейлины. Если появятся на свет.

– Что вы такое говорите?! – возмущенно восклицает повитуха. – Вы со всем справляетесь! Еще постарайтесь…

– Оттав! – воет королева в сторону дверей. – Оттав, прошу тебя!

Ее надрывный вопль разлетается по коридорам, и эхо доносит ее мольбу королю. Оттав I мается у входа в крыло. Он приходит сюда уже в третий раз за шесть часов. Услышав крик, король срывается с места и широким шагом несется к покоям. За ним поспевает советник и придворный чародей Руперт Ферроль.

– Ваше Величество, стойте! Вам нельзя входить!

– Гюста! – откликается Оттав и различает, как она заходится плачем, услышав о его приближении. – Она там одна!

– Она там не одна. – Ферроль не пускает его, обгоняя и вставая между королем и дверью.

– Значит, и я могу войти.

– Не можете, сир. – На этом Ферроль раскидывает руки, будто король вознамерится юркнуть мимо, а не повелеть ему отойти. – Если войдете до рождения детей, навлечете беду! Я утверждал и повторю: ваши первенцы родятся, они принесут династии славу, что воспоют в веках. Но проявите терпение…

– Оттав! – звучит новый крик из опочивальни.

Лицо короля омрачается мученическим выражением, он подносит кулак к губам, сдерживая рвущиеся из них слова. Победив эмоции, Оттав разворачивается на пятках и стремительно уходит прочь. Ферроль остается стоять у двери, как охранный пес. Он обещает вслед королю: «Я тотчас же за вами пошлю!»

В покоях охают и умиляются, но работы не оставляют: показалась голова младенца. Королева тужится так, что на ее лице можно увидеть кружево вспученных вен. Повитухи передают друг другу теплые полотенца и какие‑то слова. Опять этот шепот.

– Почему вы шепчетесь? – громко вопрошает Гюста. – Что там?! – из последних сил кричит она.

– Ребенок застрял, но я сейчас постараюсь его повернуть, – заверяет повитуха и исполняет обещание.

Но по ее растерянному лицу заметно, что все складывается худшим образом.

– Он сейчас задохнется! Он же там задохнется. – Королева плачет, не в силах больше стараться.

Повитуха отталкивается от кровати и бежит к толпе дам. Она беспардонно хватает леди за руки, поочередно перебирая их под удивленные возгласы. Наконец, она вытягивает вперед юную девушку и тащит за запястье к кровати.

– Сюда, быстрее! У вас маленькие руки, тонкие кисти. Вам нужно пролезть внутрь и достать дитя, – научает ее повитуха.

Леди – двенадцатилетняя девочка с огромными испуганными глазами – мотает головой и шарахается.

– Я не смогу!

– Сможете. Иначе королева умрет. Принцы умрут. Вы можете всех спасти.

Девочка с ужасом смотрит на окровавленные подолы камизы и багровую, почти фиолетовую головку под ними. Она переводит взгляд на лицо королевы, когда та еле слышно молит ее: «Пожалуйста». Девочку бьет крупная дрожь, она плачет, но опускается на колени у кровати, закатывает широкие расшитые манжеты и тянет руки к ребенку. Гюста кричит так, будто ее четвертуют или сжигают заживо. Девочку бьет дрожь до стука зубов, она хнычет, но делает все, что ей кричит на ухо повитуха. Охватывает, поворачивает, тянет. На подставленные ладони помощниц падает младенец. Или двое младенцев? Кровь и пуповина летят на пол и платье девочки. Она всматривается в новорожденного. И когда ей удается его рассмотреть, она разворачивается прочь, отползая от него на четвереньках. И маленькую леди тошнит на деревянный пол. К ней, не выдержав, бросается ее мать.

Повитухи поспешно отходят к окну и выстраиваются в плотный ряд, будто защищая дитя от присутствующих. И только главная пытается привести ребенка в чувство. Слышны шлепки. Гюста распласталась по кровати, не в силах что‑либо спросить.

– Это принц? – с восхищением спрашивает мать девочки, вытирая платком рвоту с ее лица и кровь с рук. – Нет? Принцесса? Я не понимаю… Ну, все закончилось, успокойся.

Мать прижимает девочку к корсажу и баюкает. Сквозь ее тихое хныканье прорывается громкий плач младенца и тут же множится эхом.

– О, благодарим тебя, милостивая Дама! Живой! – восклицают присутствующие и принимаются аплодировать.

Под эти звуки Гюста оживает и поворачивает голову к окну. Она требует у повитухи:

– Дай его мне! Покажи! – она тянется к ребенку, как может. – Это мальчик? У меня сын?

Но на лице повитухи не светится радость – только солнечный луч. Она отходит от окна, держа кричащего малыша в охапку. Повитуха громко приказывает:

– Пошлите за Его Величеством королем. И я прошу всех удалиться.

Общее недоумение сменяется упреками.

– Мы должны засвидетельствовать рождение наследника, – отвечают из толпы.

– Он родился, вы свидетели, – парирует повитуха и еще больше подтягивает край пеленки к головке.

– Назовите пол ребенка! – кричат дамы. – Покажите его! А как же второй ребенок?

– Первенец – мальчик! – прикрикивает на них повитуха, а потом указывает на маленькую леди. – Свидетельство о том имеется.

Но дамы без приказа монарших особ не желают покидать покои. Одна пожилая леди поднимает руку, призывая к тишине, и спрашивает у малышки, которая все еще дрожит в объятиях матери.

– Леди Восвелл, уточните, вы видели, что родился мальчик?

Малышка изнуряюще долго молчит, а потом признается:

– Простите, мадам, мне неизвестно, чем мальчики без одежды отличаются от девочек.

Поднимается гомон, но его пресекает появление короля. Оттав нетерпеливо спрашивает:

– У меня сын? Девочка? – В его глазах мерцают слезы радости, когда он задает оба вопроса и переводит взгляд, полный нежности и благодарности, на замученную Гюсту.

В комнате он единственный счастливый и безмятежный человек.

– У вас мальчик, сир, – отвечает повитуха. – Поздравляю!

Она семенит навстречу королю, но не отдает ему ребенка в руки, а что‑то едва слышно шепчет ему на ухо.

– Что опять? Почему никто не говорит мне? – не выдерживает Гюста, поднимаясь на локтях.

Рука короля в перчатке из овечьей выворотки тянется к свертку и отбрасывает край пеленки. Гюста замечает, как былая радость оставляет Оттава, и на смену ей приходит потерянность. Но король берет себя в руки и говорит:

– Сегодня родился принц. Оставьте королеву набираться сил.

Когда людской поток просачивается в обе двери, Оттав подносит кричащего младенца к жене. Гюста принимает к груди странное двуглавое существо. Оно дергает скрюченными ножками и ручкой. Другая конечность, больше похожая на куриное крылышко, странно загребает воздух. Правая голова, та, что больше, надрывно кричит. А маленькая – хнычет и причмокивает. Сморгнув слезы, Гюста поднимает глаза на супруга.

– Ты ведь не отречешься от него? Ты не убьешь его, Отто?..

Она странно ведет плечом, будто закрывая своим телом нелепое существо. Оттав гладит Гюсту по светлым волосам, целует в лоб и обещает:

– Конечно, нет.

– Тогда дай ему имя. Два имени. Им нужно два имени, Отто. – Она плачет над детьми.

– Я думал, если будет сын, назвать его Гийоммой, – растерянно произнес король.

– Тогда можно старший будет Ги, а младший Йоммой? – договаривается королева, словно без имен ее детей могут отобрать и казнить в любой момент.

– Да, – соглашается Оттав. – Нарекаю их Ги и Йоммой, принцами эскалотскими.

Он церемонно касается губами их лысых макушек, нисколько не выказывая отвращения. Жизнью первенцы обязаны доброте матери и милосердию отца. Он так сильно любит свою Гюсту, что и представить не может, как смел бы вырвать у нее детей. Оттав знает, этот жест – слабость. Но как любой человек, король может проявить ее и понадеяться, что Дама примет его гордость в жертву и призрит его семью. И может быть, однажды пошлет им еще детей.

Глава I

Урожайный год

Шестилетние Ги и Йомма не упускали возможности радоваться жизни и благодарили за нее родителей. Верно уточнить, что радость была по части старшего Ги, а благодарность и иные добродетели достались Йомме, как и многие обязанности. Так, например, лекарь, несколько раз их ощупав, заверил, что у принцев один позвоночник, две шеи и, возможно, три почки. В последнем он расписался неуверенно, но зато нисколько не сомневался, что все прочие внутренности у них общие. Потому, когда капризный Ги не желал лечиться, Йомма принимал горькие лекарства и самые невкусные, но полезные отвары. В ранние годы жизни малыш Йомма принимал на себя и вину за проступки брата, но воспитатели быстро приметили, что Ги повелевает большей частью тела, нежели Йомма. Ги владел десницей, на которой насчитывались все пять пальцев, и мог указывать обеим ногам, что делать. В то время как Йомме досталась возможность иногда шевелить левой ступней, и то если брат не противился, и владеть левой короткой рукою всего с тремя пальцами – большим, указательным и средним. Вдобавок природа одарила Йомму странным наростом, похожим на горб, который начинался из-под шеи. Ги и Йомма дожили до своего возраста благодаря усердиям лекарей и, конечно, своему статусу. Другой ребенок с подобным недугом скончался бы еще в младенчестве. Гюста, поначалу желавшая излечить сыновей, привечала кудесников, рассказывающих небылицы о своих чудодейственных навыках и снадобьях, но Оттав разогнал всех шарлатанов. Король был уверен – близнецы останутся такими до конца жизни, и лучше для них самих смириться с реальностью. Ведь тогда Ги научится пить горькие лекарства, а Йомма не будет потакать матери, нарочно выдумывая сны, в которых они с братом якобы разделились и жили, как прочие дети.

Прошлогодняя Покровица стала самым мерзким событием в жизни принцев. Их представили ко двору. Им пять лет, они впервые вышли из женского крыла, где до возраста воспитываются все дети. Поверх удобной сорочки на них надели множество непривычных одежд. Даже лучший портной Эскалота не справился с лекалами, и Ги постоянно возмущался, что ему то рукав тянет, то шов давит на шею. И повсюду ужасно колется: белошвейки расшили одежды жемчугом и бирюзой. Йомма не возмущался, но выразил протест иначе – попросту споткнулся о полы мантии, и оба рухнули на гранитные плиты. Ги больно ударился головой, и впервые Йомма почувствовал их общую боль, хотя только на лбу Ги появился маленький шрам, похожий на звездочку. Он ревел на весь зал, придворные вокруг галдели. Йомма, пятилетний мальчик, понял, что совершил непоправимую ошибку. Вовсе не потому, что Ги теперь обвинял его и дулся, а потому что их матушка королева снова плакала. И вот, спустя год, Йомма узнал от лекаря, что своим поступком разочаровал короля.

– Его Величество расстроен тем, как вы себя показали. Пятилетние дети должны ходить и сидеть ровно, не падая, – объяснял лекарь, разминая левую ногу принцев. – Вам следует делать все гимнастические упражнения, которые я прописал, милорд. Вам обоим.

Он поучительно посмотрел сначала на Йомму, а после – на Ги. Лекарь поджал губы и слегка вжал голову в плечи, отчего его второй подбородок показался еще толще. Он делал так же, когда убеждал королеву, что пудра из крыльев мотыля, мазь из волчьего жира и тазобедренная кость козы, положенная под подушку, ничем не помогут принцам. Йомма тогда смекнул, что никто им, кроме него, Йоммы, не поможет. А Ги все еще злился на брата за роковое падение, делая все назло, даже во время трапезы.

– Фу, опять картофель и яйца! – возмутился Ги и демонстративно отвернулся от тарелки.

И пока никто из свиты не принялся их отчитывать и уговаривать, а после жаловаться королю на плохой аппетит его сыновей, Йомма сказал: «Я все съем».

У них так было с едой: Ги съедал все сладости и выпечку, а Йомма был вынужден поглощать все самое невкусное – то, что оба они не любили, но что обязательно должно было попасть в их общий желудок. После обеда их привели к матери. Гюста к тому моменту раздалась и еле передвигалась, даже за принцами еле поспевала. Подходил срок ее вторых родов. На памяти близнецов она была беременна уже третий раз, но впервые плод дожил до семи месяцев. В ту пору дворцовые сплетни то возвышали Гюсту, которая все же принесет здорового наследника, то низводили ее. По словам повитухи, вновь ожидались близнецы.

– Братики будут, как мы? – спросил Йомма у матери, отчего та погрустнела.

– Никто не знает, каким будет ребенок, пока он не родится.

– Не хочу, чтобы они рождались, – хмурясь, заявил Ги.

Гюста отложила игрушку. Она теребила в руках деревянную расписную возницу.

– Что ты такое говоришь? Чем нас больше, тем мы сильнее. – Она старалась говорить мягче и спрятать страх в голосе за напевными нотами, какие тянут матери, успокаивая малышей.

– Если они будут простыми, ты будешь любить их больше. – Ги еще больше злился и бил кубом – кирпичиком башни – по голове конька. Краска на его ушах, лбу и гриве трескалась и отлетала в сторону вместе со щепками. Он не называл их с Йоммой состояние болезнью: львиную долю телесных страданий забирал себе младший брат, и оттого Ги видел в их положении больше сложностей, чем боли. Потому всех здоровых людей он называл простыми.

– Конечно же, нет, – Гюста погладила сына по светлым пушистым волосам.

– Врешь.

Ухо конька треснуло, и разлом пополз к морде. Йомма потребовал, чтобы Ги остановился. В тот же миг Гюста схватилась одной рукой за низ живота, а другой замахала служанкам. Ее лицо вытянулось. Она разинула рот, готовая исторгнуть крик, но не издала ни звука, чтобы не пугать детей. Лоб покрылся испариной, и вместе с тем послышался звук, с каким выливают прокисший напиток из кубка. Из-под ее подола растекалась лужица.

– Мама! – Йомма заплакал от страха.

Ее увели. Ги бросил лошадь на пол, ровно в мокрое место.

– Это он – наш брат, – сказал он, тыча себе под ноги.

Йомма не отвечал, а только громко плакал. Спустя время на принцев обратили внимание няньки и принялись укачивать. Гюста не навещала детей трое суток. Ее недоношенные младенцы умерли еще во чреве и вышли в мир уже бездыханными, успев заразить тело матери. Она билась в горячке. Тогда Оттав сам пришел к сыновьям. Он неловко возился с ними, без обычной отцовской бравады с подбрасыванием их в воздух и попытками раззадорить на шутливую драку.

– Братья не живые? – опечаленно спросил Йомма.

– Нет, – в тон ему ответил король и легонько потрепал его за затылок. – У вас должны были появиться сестры.

Он передернул плечами, и мокрый от осенней мороси соболиный мех сбросил мерцающие капли. Оттаву тяжело давался разговор, в котором он не находил смысла. Его сыновья молчали. Сам же Оттав хотел и не хотел к Гюсте. Лекари повинились перед ним на рассвете, сообщив, что плод пролежал мертвым в утробе больше суток и заразил тело Гюсты. Над ней кружили лучшие врачеватели, но она умирала. Горестная весть выпорхнула из темных покоев, в котором осел запах крови, ладана и лекарств, и разлетелась по всему дворцу щебетом о скорой смерти королевы. Сплетня летала из угла в угол, и даже тайный сыск не мог выйти на след первого, кто открыл для нее ставни. Да и запозднились королевские ищейки: в дело вступили сваты. Сводники уже начали подбирать королю партию, стыдясь для вида, но не испытывая даже смущения. Оттав только и пытался, что сберечь последние дни Гюсты в покое и любви. Он пришел к ней, чтобы сомнения, вскормленные одиночеством, не сожрали ее скорее заразы. А Гюста выглядела столь предсмертно, что Оттав поначалу не отличил ее лица от мокрой тряпицы на лбу. При виде мужа Гюста шумно выдохнула и тут же расплакалась навзрыд, словно до его появления не позволяла себе слез вовсе. Оттаву стало ее жаль, как и жаль себя. А спустя минуту еще и совесть цапнула его за руку, как оголодавшая собака, – Оттав совсем не подумал о детях. Гюста протянула к нему ладонь, и указательный палец так обвинительно целился в грудь Оттава, что он осел на колени, подхватил ладонь любимой и поцеловал. Ладонь была прохладной и пахла всем тем, чем пахнет комната больного человека, и еще каким‑то странным запахом терпких ягод, заваренных и настоянных. Гюста разлепила потрескавшиеся губы, и одна из ранок закровила. Королева произнесла:

– Отто.

– Я здесь, совсем рядом, – отозвался он.

– Отто, тебе должны были сказать… – Она силилась взглянуть ему в лицо и не отвести взгляд. – Я умираю.

Король подтвердил сдавленным всхлипом, что он знает.

– Отто, у меня есть просьба. Я хочу, чтобы ты поклялся мне на руке Дамы, что сдержишь клятву.

Король подобрался ближе к изголовью кровати. Гюста слабела и задыхалась во время речи. Он гладил ее волосы, успокаивая, а Гюста продолжала:

– Ты снова женишься… Отто, не перебивай меня! Ты женишься, и я тебя за это не сужу. Так верно, и я благословляю. – И тут королева зарыдала от обиды, совсем не сдержав ее в себе, оттого, что Гюсте во цвете лет суждено умирать, а другой – целовать ее Отто. – Не буду давать тебе предсмертных наставлений, ты все знаешь лучше меня. Но прошу… Нет, требую от тебя, Отто, поклянись, что к Ги и Йомме ты будешь всегда относиться как к сыновьям, не так – как к принцам! Отто, поклянись на руке Дамы!

Гюста зашлась не то кашлем, не то стенаниями, но тело ее запрыгало на подушке, как если бы невидимый дух тряс ее за плечи. Пальцы ее ослабли, и, чтобы хоть так выразить свою нужду, Гюста водила ногтями по манжетам и костяшкам Оттава.

– Поклянись! – не унималась она. – Как к принцам! Они твои первенцы!

Король не сомневался, что совершает ошибку, но разве думаешь о далеком будущем, пусть и всего королевства, когда рука Гюсты, его первой и единственной любви, отчаянно ищет, за что зацепиться. Когда и сама Гюста пытается найти способ остаться в жизни и памяти Отто самым верным напоминанием. Как ей отказать?

И Оттав встает, подходит к мраморной статуе Дамы в углу опочивальни. Их покровительница всем видом выражает мудрость и готовность принимать жалобы, дары и клятвы. Оттав преклоняет колено, кладет ладонь на холодное запястье и говорит:

– Я – Оттав, следующий пути твоего дитя – защитника всех добрых людей, клянусь, что буду заботиться о моих и жены Гюсты сыновьях – Ги и Йомме – и относиться к ним, – он тихо кашляет, как если бы у него запершило в горле, – как к принцам.

– К наследникам, – тихо добавляет Гюста, и сложно понять, явилось ли это новым условием или ей просто важно еще раз услышать заверения.

– Как к моим наследникам, – щедро добавляет Оттав и поднимается.

За спиной послышался шумный вздох. Оттав испугался, что вздох стал предсмертным, но Гюста промучилась еще ночь и отошла наутро, когда Оттав уснул рядом, изможденный ночным бдением. Успокаивая короля, Руперт Ферроль раскрыл ему последнюю тайну почившей супруги: она бы умирала медленнее, возможно – победила бы заразу, но вскорости скончалась бы от многих побочных болезней. Королева вовремя прознала, что ей ищут замену. И пока горе не превратилось в привычку, пока смирение не нагнало Оттава, остудив чувства, Гюста ускорила смерть горькими водами – отваром из перетертого остролиста и земляных ягод.

– Так вот чем пахли ее пальцы, – пробормотал король.

Оттав сдержал клятву, Ги и Йомма воспитывались как наследники престола. Но навещал он сыновей редко. Однажды король проболтался Ферролю, что ненавидел их болезнь и уродство прежде всего за то, что природа так над Оттавом посмеялась. «Обыкновенно дети похожи на обоих родителей. И когда один из них умирает, второй любуется лицом ребенка, в нем узнавая и себя, и возлюбленного. Вот говорят, владыка может получить все, что захочет. А мне отказано в том, что достается даже самому нищему крестьянину. Мне отказано в живой памяти о союзе с Гюстой». Страдания Оттава упали на его лицо неподъемным забралом, сквозь которое не смогли пробиться никакие сваты. Он не брал новой жены, пока сам не избыл свой траур. Расплатившись сдержанным обещанием, Оттав перенес еще одну весну и женился на леди Ивонне из Горма.

Одна королева сменила другую, и в том бы не нашлось разницы, если бы не мелочи, которые любили обсуждать сплетники. Например, что король теперь холоден ко всем, что теперь он не ходит играть в крикет, что теперь при дворе дамам велено одеваться скромнее – на два пальца выше вырез декольте и на локоть короче шлейфы, даже на церемониальные празднества, а не только на сезонные пиры. С весенней свадьбы прошло всего ничего, а понесла Ивонна в дороге из Горма в Эскалот, потому по осени уже ходила на сносях и только изредка покидала женское крыло, которое олицетворяло собой жизненный цикл. Больше оно ничего не могло олицетворить: женщины всегда находились в трех состояниях – в ожидании беременности, смерти или детей. Все прочие увлечения и дела только занимали руки, но никак не заполняли жизнь. Покидать крыло не воспрещалось. Точнее, не стояло явного запрета, но праздные выходы в свет могли изрядно подпортить репутацию: чего доброго, леди могла прослыть бездельницей, непоседой или, того хуже, распутницей. Поэтому покидать девичьи стоило по делу или под благовидным предлогом, но ни в коем случае не признавать корысти. Парадоксально, ведь для того, чтобы заиметь что‑то более ценное – власть, влияние и впечатления, – нужно было выходить из женского крыла.

Королева все не могла взять в толк, почему ее, так скоро понесшую, все поздравляют безрадостно. Улыбки натянуты, а взгляды, брошенные на ее округлый живот, – подозрительны. Леди Ивонна носила двойню. И когда повитуха объявила сей прекрасный факт, даже Оттав изменился в лице. Он не просиял – напротив, померк. А когда королева раздобрела, то ей показалось, что супруг и вовсе ее избегает. На вопросы о выборе имен отвечает односложно. Однажды она попросила фрейлину, которая слыла самой болтливой, задержаться. Ивонна спросила:

– Ты не знаешь, в чем причина предвзятости, с которой ко мне относятся?

– Не понимаю вас, Ваше Величество, – ответила фрейлина, зарделась, и стало ясно, что ей до жути хочется разболтать причину.

– Это из-за прошлой королевы? – отважилась спросить Ивонна.

Фрейлина огляделась, с кротким скрипом затворила дверь и подошла ближе к своей леди.

– И да, и нет, – заговорщицки начала она. – Вам ведь еще не представили наследников?

– Нет, мы поженились в Горме. Король приезжал без принцев. А во дворец Эскалота я прибыла уже… – Она улыбнулась и указала на округлый живот. – Да, все так стремительно! Никто ничего мне не рассказывает.

– Нам запрещено, – виновато объяснила дама, но было заметно, что произнеси Ивонна заветные слова, и та тут же все выложит.

– Я никому не скажу, – пообещала Ивонна.

Все так: фрейлина довольно закивала, подхватила королеву под локоть и села с ней на близстоящий сундук.

– Моя дама, у короля Оттава всегда рождаются только близнецы. Лекари объясняют, что такое его семя… Простите, я болтаю лишнее!

– Ничего. Продолжай, я должна узнать больше о моем супруге. – Ивонна успокоила ее, погладив по рукаву.

– Его первенцы – не совсем обычные дети. Когда покойная королева Гюста, призри ее Дама, понесла второй раз, девочки родились мертвыми. И… это слухи, но они тоже вышли не совсем обычными.

– Ты совсем меня запутала. Как это «не совсем обычными»? – допытывалась Ивонна.

Фрейлина вытянула шею, словно пыталась взглянуть сквозь дверь, но, не имея такого дара, просто склонилась к уху Ивонны и прошептала:

– Они все рождаются с одним телом.

Ивонна посмотрела на нее с удивлением, а потом рассмеялась.

– Ты шутишь? Как можно родиться двум людям с одним телом?

Прежде чем фрейлина сумела дать ответ, послышались шаги, и их разговор прервался так неловко, как срывается тайное свидание любовников. Но в тот день речь фрейлины заронила зерно сомнений в голову Ивонны. Несколько дней оно росло, пускало корни, и этот сорняк вытеснял весь прочий цвет ее былой радости. От покоев принцев Ивонну отделяли пара коридоров и лестница – они жили в башне женского крыла, как и положено, пока не станут юношами. Ивонна желала сама все увидеть, вырвать тот сорняк и не мучиться. «В конце концов, никто не запрещал мне ходить по крылу и навещать принцев, – успокаивала она себя. – Я теперь их мачеха и королева, мы обязаны познакомиться». В один из дней, когда Оттав и добрая часть двора отбыли на охоту, Ивонна собралась. Она надела светлое платье, взяла несколько игрушек в подарок и у порога пробормотала себе под нос: «Я смогу заменить им мать. Я буду любить их, и принцы полюбят меня». Она улыбнулась и, влекомая любопытством, постучала в дверь. Никто не открыл. Потоптавшись у запертых дверей, Ивонна спустилась и на ступенях встретила прислугу. Та отскочила в сторону, несмотря на корзину чистого белья, и присела в поклоне.

– Принцы тоже уехали на охоту? – спросила ее Ивонна.

– Нет, Ваше Величество, прогуливаются по замку.

– Я бы хотела их навестить.

Прислуга виновато пожала плечами:

– Приказа не было, моя дама.

– Теперь есть, – уверенно произнесла Ивонна. – Приказываю я.

– Слушаюсь, – поклонилась прислужница. – Их привести к вам, моя дама?

– Не стоит, – отмахнулась королева, довольная полученным ответом. – Пошли за мной, когда вернутся, а я сама их навещу!

Ивонна сбежала вниз по лестнице, слишком резво для женщины в тягости и королевских платьях. По коридору навстречу ей шли няньки и двое детей. Или один? Леди Ивонна прищурилась и остановилась. Заметив королеву, прислужницы сгрудились вокруг детей и даже попытались увести их, но Ивонна окликнула:

– Подождите, я пришла к принцам!

Мгновения замешательства и неуместной, невнятной возни. Маленькие руки раздвинули юбки перед собой, как гардины, из-за них показалась голова.

– Добрый день, Ваше Высочество! – Королева говорила громко, чтобы докричаться до малыша.

Она улыбалась и шагала навстречу детям. Ивонна помахала рукой из стороны в сторону, словно разгоняла рой мошек:

– Девушки, разойдитесь! Дайте же нам познакомиться! – Она остановилась на почтительном расстоянии, чтобы не показаться детям настырной. – Вы, должно быть, Ги. Я угадала?

Мальчик молчал и разглядывал незнакомку.

– Меня зовут леди Ивонна. – Она сначала чуть наклонилась, чтобы разглядеть лицо мальчика, но живот мешался. Поэтому она вытянула вперед корзинку с игрушками.

– Кто вы? – недружелюбно спросил принц.

– Королева и, очевидно, ваша мачеха. Ну же, не бойтесь, я жажду с вами подружиться!

Няня что‑то бормотала, а из-за юбок послышался голосок второго принца. И тогда Ги сделал шаг. Вышли оба. Королева уронила корзину и всякую приветливость со своего лица. Игрушки с грохотом покатились по каменному полу. Королева закрыла рот ладонями, чтобы хоть немного скрыть очевидное удивление. Одна голова смотрела на нее растерянно и едва не плача. Вторая – посмеивалась. Ивонна шумно выдохнула и взяла себя в руки.

– Я говорил, Йомма, она нас испугается, – дерзнул Ги.

Йомма все же захныкал. Подоспевшая няня подхватила их на руки и поторопилась пройти мимо королевы, но та остановила ее, ухватив за локоть.

– Я вовсе не испугалась, – поправила Ги Ивонна. – Я все еще хочу познакомиться.

Ги посмотрел на нее зло и по-взрослому. Ивонне почудилось, что мальчик старше на много лет, будто он видел больше лишений и несчастий, чем она сама.

– Учитесь нас различать, мачеха: я – Ги, а Йомма вечно распускает сопли. Или извиняется. От меня вы такого не дождетесь.

Она оторопела от его слов, потому ее молчание няни сочли за окончание неловкой аудиенции. Принцев унесли. А вечером королева допросила фрейлину, и знание о прошлом короля стало для нее роковым. Теперь она очень боялась за своих еще не рожденных детей, но в то же время сердце Ивонны разрывалось от жалости к принцам – она дважды собиралась снова их навестить и исправить первое впечатление о себе. Но ее неуверенность в материнских умениях останавливала королеву на пороге ее покоев. На третий раз с этим справился Руперт Ферроль. Он сказал: «Повремените, Ваше Величество. В вашем положении не следует смотреть на… что‑то или кого‑то недостаточно пригожего. Иначе и ваши дети получатся изуродованными». Ивонна ужаснулась и спросила, не навредила ли ее близнецам встреча с принцами.

– Мы все будем молить Даму, чтобы не навредила, Ваше Величество, – ответил Ферроль, поклонился и покинул ее.

Потому, едва подошел родильный срок, королева повелела закрыть ее покои, впустить внутрь только самых красивых девушек, а вокруг поставить горшки с розами. До того она несколько месяцев проходила под вуалью и поднимала ее, только когда фрейлина заверяла, что мир вокруг достаточно прекрасен, чтобы предстать взору Ивонны. В своих поисках причины очевидной закономерности – рождения у Оттава близнецов – она написала в Горм фее-покровительнице, какие бывали у знатных леди. И та поведала, что ее народ проклял династию Эскалота за то, что король Гутти I, отец Оттава, изгнал фей из страны и те вынуждены были бежать в Гормовы земли. «Королевский род обречен двоиться, а короли, плодя наследников, будут плодить и смуту. Междоусобицы прекратятся, когда один из королей смирит гордыню и не станет продолжать свою ветвь», – написала фея-покровительница. И теперь Ивонна полнилась не только детьми во чреве, но и дурными приметами в помыслах.

– Ты!.. – королева ткнула пальцем в худую прислужницу, у которой верхний ряд желтых зубов выпирал настолько, что она почти не закрывала рот. – Выйди! Не стой здесь!

– Ваше Величество, прошу, оставьте ее, – уговаривала повитуха, растирая роженице поясницу. – У нее узкие руки и запястья. Если потребуется повернуть детей…

– Я велела выйти! – прикрикнула Ивонна, уже красная от потуг.

Повитуха кивнула головой в сторону коридора, но прошептала: «Стой у входа»; прислужница выбежала, не прикрыв дверь. Переживания королевы оказались напрасными: еще солнце не клонилось к закату, а она уже держала на руках двух кричащих младенцев – здоровых и теплых. Оттав воспринял новость как весть о чуде и поторопился сам в нем увериться.

– Можно мне взять их? – не веря увиденному, спросил король у повитухи.

– Ваше Величество, придержите головку, вот, – она поправила уголок пеленки. – Ваша прелестная дочь!

– Красавица! – восхищался и сдерживал слезы Оттав.

– И очень смелая, – гордилась повитуха. – Вышла первой!

– Второй, – поправила королева. – Ты все напутала. Девочка родилась второй.

На миг повитуха растерялась, но тут же закивала и подтвердила: «Все верно говорите, моя дама. Старая моя голова виной теперешней путанице!» Она забрала малышку, и король потянулся ко второму свертку.

– Мой сын! – воскликнул король, приняв его из объятий супруги.

– А я могу посмотреть? – послышался голос позади, и все разом обернулись к стоящим в центре комнаты Ги и Йомме.

Ивонна прекратила улыбаться. А Оттав присел на край кровати, баюкая младенца, и ответил: «Конечно. Идите сюда». Принцы поторопились к новорожденному. Три головы – отцовская в широкополом берете с пером и две поменьше – склонились над ребенком. И тогда он зарыдал так истошно, что королева не выдержала.

– Стоит ли пугать их?

– Мы напугали брата? – спросил Йомма.

Прислужницы отвели принцев за руку подальше, но из покоев не выпроводили.

– Мы назовем их Озанна, – нарек король и поцеловал сына в лоб, а потом снова обменялся младенцами с повитухой, – и Ода.

Девочка вела себя спокойнее, но проявляла изрядное любопытство: ее ноздри шевелились, принцесса силилась унюхать окружающие запахи и высвободить ручонку, чтобы ухватить отца за бороду. Когда Оттав вдоволь нарадовался, он попрощался и на выходе потрепал Ги по волосам.

– А можно еще посмотреть? – снова спросил Ги.

Ивонна замялась, не находя ответа. Чувство более чистое победило страхи, и она ответила: «Да, только не шумите, и я вас познакомлю». Стоило ей смириться с мыслью, что теперь она мать четырех детей, таких разных, что глаза ее разбегаются по их лицам, как в дверях кто‑то прокашлялся. Она подняла взгляд на Ферроля.

– Ваше Величество, примите мои поздравления! Но не стоит… – Он растянул губы в кривой, виноватой улыбке. – Ваше молоко может испортиться. Да и другие последствия… страшат не меньше.

Руки ее невольно прижали принцессу к груди.

– Ваши Высочества, я бы хотела отдохнуть. Мы позже еще увидимся.

Принцы попрощались, но маленький Ги уже знал и в том заверял брата: королева никогда не будет с ними играть.

Глава II

Младшая ветвь

Четверо детей короля Оттава I окружили его постель. От балдахина и простыней дурно пахло не только по той причине, что отец мучился от тяжелых ран, но и потому что на подушках с ним лежала леди-собака короля – черная борзая, тощая, поджарая, с длинными лапами и густой шерстью. Оттав любил ее больше прочих псов и премногих людей, даже даровал ей статус придворной. Король умирал, и каждый во дворце знал об этом. Неудачное падение в медвежью яму на охоте и последующее промедление с оказанием помощи уложили его на смертном одре. По скорбной причине королева Ивонна все чаще проводила время с двором и все реже с супругом. Вот Оттав сипит и шлепает ладонью по перинам, призывая секретаря зачитать его волю наследникам.

– Ваши Высочества наследный принц Ги, принц Йомма, принц Озанна и принцесса Ода, с позволения Его Величества декларирую! – Секретарь говорил, а Оттав хрипел от боли, отчего леди-собака короля лаяла, но повелеть ей молчать в присутствии хозяина не нашлось смельчаков. Секретарь повысил тон. – Принимая во внимание хартию о престолонаследии и клятву, данную Его Величеством Оттавом I, право наследования трона священного королевства Эскалот было и сохраняется за принцем Ги. Ввиду непреодолимых обстоятельств принц Йомма сохраняет за собой титул герцога Норлендского с правом управления феодом из столицы или же иных земель, в которых будет находиться его старший брат, а также неотчуждаемый статус камергера Его Величества.

После этих слов Ги и Йомма единодушно поклонились отцу. Тот выдавил горестную улыбку и повелел продолжать читать завещание.

– Принц Озанна сохраняет за собой титул графа Валейского с правом владения после становления рыцарем. По предписанию Его Величества и предварительной договоренности принцу Озанне надлежит пройти службу у короля Годелева. До акколады принцу Озанне назначается содержание из подохода его земель в Вале.

Секретарь звучно перевернул лист, – плотный провощенный пергамент хрустел, как старческие кости. Озанна смиренно кивнул, повел уголком губ и взглянул на сестру. Все четверо знали свою участь давно, но протокол предписывал им стоять над отцом, которого терзал «сердечный» кашель, и вместо слов прощания слушать гласную речь секретаря. Озанна не сомневался, что умудренный отец многое предусмотрел. Ги не любил всех членов семьи, и чем дальше они будут от него, когда корона опустится на голову первенца, тем спокойнее им проживется. Посочувствовать можно только Йомме, которому и деться некуда от братца. Озанна же не жалел, что уедет в Горм с сестрой и матушкой. Судьба Оды тоже предрешилась еще в ее младенчестве. Когда принцесса лежала в колыбели, в Эскалот прибыл Годелев, слишком молодой для короля, потому Оттав договаривался о браке с регентом. Годелеву тогда едва ли исполнилось восемь лет, он был немногим старше Ги и Йоммы.

– Принцесса Ода, обещанная королю Годелеву в жены, в качестве приданого получает все оговоренные в брачном контракте земли и имущество.

– Ода, – через силу позвал Оттав.

Не дожидаясь распоряжений, которые тяжело давались отцу, Ода приблизилась. Оттав потянулся к ее ладони и переплел пальцы.

– Рука самой Дамы! – восхищенно выдохнул он.

Глядя на то, как отец силится произнести важные для него слова, Ода расплакалась. Она всегда плакала так стеснительно, впрочем, как и смеялась или иначе выражала эмоции. Она прикрывалась рукавами, веерами или попросту отворачивалась. У принцессы не выросли брови, а на лбу и висках было так мало тонких светлых волос, что ее лоб казался неестественно высоким. Ода стеснялась своей особенности, потому Ивонна ввела в моду энены – каркасные колпаки, похожие на башни, которые иные модницы стали покрывать тонким платком. Она надеялась так спрятать скудость волос у лица Оды, но едва принцесса вышла ко двору в семь лет, как придворные дамы стали выбривать свои брови и виски в попытках походить на принцессу. Однако даже всеобщий восторг не добавил Оде уверенности, она все еще прятала лицо, когда на нем оживали эмоции. Сейчас отец просил ее повернуться и взглянуть на него. Ивонна одарила детей пронзительными голубыми глазами, Оттав любил этот цвет.

– И такое светлое лицо! – произнес он и онемел.

Дух вышел из его тела, а рука отяжелела и упала на кровать. Ода тихонько завыла, Озанна бросился к ней. Леди-собака короля, почуяв перемену в теле хозяина, завертелась на кровати, сминая простыни, и принялась лизать нос и щеки Оттава.

– Фу, фу, – осторожно попытался отогнать ее секретарь.

– Прочь, – рявкнул Озанна, отпихнув одной рукой борзую.

Другой он обнимал сестру, содрогающуюся от плача.

Пока секретарь суетился, кланяясь не то покойнику, не то неделимым близнецам, Ода, Озанна и преданная борзая скорбели о потере. За дверями послышался секретарский крик о том, что король умер. Ги и Йомма подошли к ложу, Ги потянулся к руке, которую совсем недавно сжимала их сестра. Он не без возни снял перстень.

– Когда король стоит, прочим сидеть не положено.

Озанна поднял на него глаза, полные удивления, а Ода зашлась новыми стенаниями. Однако Озанна знал, что в голову Ги может взбрести любая глупость и что царство его будет ужасным. За мгновение Озанна смирил гнев и мысленно проложил дорогу от нынешнего места до гормова двора. Потому он встал сам и осторожно потянул за собой сестру. Они оба поклонились, замерли так, подобно статуям, и ожили, только когда Ги и Йомма вышли из покоев и в коридорах послышались возгласы преклоняющихся поданных.

– Я таковою кротостью предаю самого себя, – отрешенно произнес Озанна.

И Ода чувствовала, как хватка его слабеет, он отпускает ее, чтобы броситься вслед братьям и совершить поступок, который всех погубит. Принцесса вцепилась в буфы на его рукавах и запричитала:

– Нет, нет, нет, не вздумай потакать дурным мыслям! Надо найти матушку и поскорее отправиться в дорогу. Наша судьба не здесь – в Горме!

– Я сдержан только обещанием доставить тебя Годелеву, а в остальном отец ошибся и сам ошибку сознавал, оттого и мучился перед смертью.

– Почти его память, исполнив предсмертную волю, – прошептала Ода, когда в дверь беспардонно ворвался Руперт Ферроль.

Он второпях поклонился и сообщил, что их высочеств ждут в тронном зале на оглашении.

– Мы слышали завещание отца первыми.

– Их Величество ждут присяги, – настоятельно сказал Ферроль.

– Вы запутались в числах, Руперт, – безрадостно пошутил Озанна.

Когда они шли по коридорам, Озанна дознавался, где их мать.

– Вдовствующая королева горюет, ее не видели с утра, – не очень уверенно ответил Ферроль.

От башен их отделяло сопровождение из двух стражников, присоединившихся к ним на выходе в галерею. Озанна сжал руку Оды, они шагали слишком торопливо.

– Почему знамена не приспущены? – заметил Озанна.

– Приказ может отдать лишь король, – бросил Ферроль, даже не повернув головы.

Именно он шел впереди и задавал темп. Озанна притянул к себе Оду и прошипел:

– Падай, будто тебе дурно.

Ода безмолвно подняла на него широко распахнутые глаза. Озанна подхватил ее под локоть и повел, словно сестра хромала. Когда они немного отстали от Ферроля, а конвой их не нагнал, Озанна объяснил:

– Едва зайдем в зал, назад дороги не будет. Сама уверена, что и Ги почтителен к воле отца?

Без возражений Ода стала охать и оседать на пол.

– Руперт! Принцесса…

Ферроль обернулся и увидел, как Озанна подхватывает сестру на руки. К ним сбежались зеваки со своими веерами, платками и советами. Суматоха вокруг забурлила, и Ферролю ничего не осталось, как проявить заботу о принцессе и отправиться за лекарем.

– Озанна, не оставляй меня! – доигрывала Ода, пока брат нес ее в покои, сопровождаемый половиной двора, которую чуть ли не силой выгнали обратно к тронной зале.

Когда лекарь покидал их, конвой осматривал все оставленные им сосуды и мешочки, не больно дотошно. Только стражники вышли, принцесса приоткрыла глаза.

– Озанна, – тихо, как шелест ветра, позвала она.

Ода что‑то достала изо рта, и брат разглядел сверток пергамента. Принцесса развернула его и воскликнула: «От матушки!» Они оба прочли: «Озанна, Ода, мужайтесь! Еще с ночи меня заперли в башне Ветра и не выпускают. Мне даже отказано в последней встрече с супругом. Ферроль задумал ужасное – он долго настаивал на статусе регента для себя, но Оттав заявил, что Ги в нем не нуждается. И все же каждый из нас знает: ГиЙомма бесплодны, а век их краток. Они уже прожили дольше, чем обещали им лекари. Ферролю не нужен законный наследник, ему нужна смута. В ней нет места браку Оды с Годелевом и живому Озанне. Ниже малый список верных нам людей. Как улучите шанс, бегите и в нужде обращайтесь к ним! Призри вас Дама, я люблю вас всем сердцем и надеюсь на встречу!

Лекарь Джошуа, конюх Фред, брат Джонат из Белого Сердца».

Сложив бумагу, Озанна сунул ее себе в кошель.

– Не опасно ли ее хранить? – спросила Ода.

– Отныне все для нас опасно, родная. Но я не сожгу письмо матери, которую могу и не увидеть…

– Что ты такое говоришь? – ужаснулась она, прикрыв рот ладонями.

Озанна указал на сундук с лекарствами, которые оставил Джошуа. «Что там?» И пока Ода перебирала содержимое и нюхала склянки, Озанна поспешно стал собираться.

– Это все разные средства… – протянула Ода, изучая мешочек с травами и редкие подписи. – От ожогов какая‑то мазь, от отравлений толченый уголь, чтобы стошнило, от бессонницы травы…

– Собрал нам в дорогу, благослови его Дама, – оценил Озанна. – Давай, Ода, не сиди, бери свои драгоценности, какие найдешь. У тебя есть платья попроще? И потеплее?

Пока Ода пыталась сама переодеться, что давалось ей с трудом, Озанна сворачивал все нужное, что они отыскали в девичьей, в узлы из простыней.

– Что это? Мы не возьмем его с собой! – возмутился Озанна и забрал свадебное платье из рук сестры.

Ода покорно отпустила ткань облачного цвета и только грустно проводила ее взглядом.

– Какой он меня встретит? – Она печально отряхнула складки дорожного платья, простого и теплого, как велел Озанна.

– Красивой и очень смелой, если мы доберемся, – приободрил ее брат.

Судя по крикам и всеобщей сумятице, Ги учудил в тронном зале что‑то непотребное, оттого Озанна вывел сестру в конюшни без препятствий. Фред встретил их возле телеги с мулом, которую смог вывести из замка, и снабдил едой на один завтрак. Светало, и от утреннего холода Ода стучала зубами. Наконец телега тронулась. Озанна осторожно откинул край мешковины.

– Не пугайтесь, Ваше Высочество! – послышался мужской голос, и человек, погонявший мула, обернулся к телеге. – Я – брат Джонат. Я здесь затем, чтобы доставить вас к храму.

Добрались быстро. Собор строили на окраине, но дорогу к нему уже вымостили. Солнце взошло, и принц мог разглядеть стены, строительные леса и множество камней вокруг. Он помог Оде спуститься с телеги.

– Поторопитесь, Ваши Высочества, пока рабочие не пришли. Нам нужно укрыть вас в достроенной часовне. Туда никому, окромя меня, хода нет!

В часовне было холодно, поэтому близнецы грелись друг о друга, накинув на головы плащ и согревая дыханием воздух под ним. Брат Джонат объяснил, что их высочеств уже хватились и ищут по всей столице.

– Не успокоятся, пока не найдут, но после коронации ослабят хватку. Сейчас весь город в оцеплении, – сокрушался Джонат, разливая похлебку по тарелкам. – Потом, глядишь, поутихнут, и мы вас справим подальше. Отправитесь в Шевальон, а там до Вале пару недель пути. В ваших землях найдутся вассалы, которые сопроводят вас в Горм.

Озанна молча ел, но Оде кусок в горло не лез, в такое смятение она впала. Священник выглядел старше своих лет, потому казался ей знающим человеком.

– Брат Джонат, кем нам представляться? Как идти или ехать? Как скрыть нашу схожесть и мою особенность? Мы ведь…

«Ничего не знаем», – хотела сказать она.

– Не тревожьтесь, моя дама, я все предусмотрел. – Он довольно помахал пальцем. – Вы представитесь послушницей, которая готовится встать на путь служения Даме. Для такого обычно велят отправиться в паломничество.

– В Горм? – предположила Ода.

– Слишком заметно, – отверг ее идею Озанна. – Как и Вале. Есть какой‑то храм, близкий к границе?

– Такой имеется, я вам напишу письмо от Ордена Белого Сердца тамошней настоятельнице. Оно послужит вам дорожной грамотой, однако в сам храм не ходите.

– А Озанна? – спросила Ода.

– Принц представится братом Ордена, обремененным оружием, – научал Джонат. – До коронации всего ничего, мне надо вас посвятить, скажем так, во все тонкости…

– Чтобы никто не узнал истинную суть? – уточнила Ода.

– Никогда не упоминайте истину, моя дама. Сие ересь.

За те дни, что близнецы провели в часовне, их дважды пытались в ней искать, но первый раз брат Джонат прогнал людей Ферроля. На второй раз явились гвардейцы. Священник возмущенно кряхтел, поднимаясь впереди них по лестнице, потому Озанна успел спрятать Оду в тайник под крышей и залезть следом. Брат Джонат усердно обучал их и настоял, чтобы в дни до побега Озанна помогал рабочим таскать камни.

– Не сочтите за дерзость, мой принц, но ваши руки нежнее и белее, чем у молодой белошвейки. Никто вам не поверит, если представитесь братом-защитником. Уж не хористом же вы были, право слово! Ступайте-ка на каменоломню. Там все работают в масках – белый камень до обжига крошится и пылит так, что задохнуться можно. Беды не случится, никто вас не узнает. А вы хоть немного мозолей заимеете – не все ж вам в перчатки прятаться.

Вечерами он приходил в часовню, где Ода неустанно изучала принесенные часословы и жития. В один из дней Озанна припозднился, вошел в часовню, размотал маску и бурлет, откашлялся и умылся. Ночной ветер обдал мокрую кожу, и он, ежась, сунулся под плащ. Ода запротестовала.

– Да в чем дело?

– Ты воняешь, как конь! Даже хуже! Коней моют и вычесывают! – Ода зажала нос пальцами.

Озанна смешливо закатил глаза:

– Не могу же я пойти к реке помыться? Проще сразу к Ги с повинной. Но так и знай, моим предсмертным желанием станет горячая ванна и добрый кусок говядины. У меня на злосчастные камни уходит больше сил, чем способна дать местная жижа.

– Я не прошу… Ладно. Не обнимай меня!

Озанна возмущался, но понимал, почему их порции становились все меньше и безвкуснее, и был благодарен священнику за науку – тот учил изнеженных сытостью близнецов голодать. Сосущее чувство теперь всегда сидело под ложечкой. Вот и Озанна ослаб, сдал в весе. Сила в его руках и лишнее мясо на костях тоже выдавали в нем дворянина. За половину месяца он осунулся и наконец стал походить на того, кем условился представляться.

Ода показала себя не менее прилежной в подготовке. Когда брат Джонат экзаменовал ее, Озанна слушал – ему тоже следовало знать священное слово.

– Дама, которой не нужно иного определения, кроме звания ее, почитается великой святой, – наизусть пересказывала принцесса. – Дама произвела на свет первых людей: первенца-защитника, и искателя, и убийцу, и мученика. С тех пор каждый человек для себя сам решает, кому из Ее отроков будет служить своими поступками. Однако же все молитвы первого канона обращены к Даме, которая всяко рассудит и направит.

Ода умолкла, вспоминая, что следует говорить дальше.

– Жены, – подсказал Джонат.

– Да, – кивнула Ода. – Дама родила сыновьям сестер. И только когда появились в мире жены, каждый из братьев проявил себя тем, кем задуман был. Убийца напал на мученика, которого дважды защитил первенец, но на третий раз свершилось злодеяние.

– А искатель? – направил священник.

– А искатель оказался сестрою, по силе равной Даме…

– Нет, ересь, – прервал ее Джонат. – Вы все перепутали, принцесса. Глагольте по канону.

Ода смутилась от совершенной ошибки, ее глаза бегали по стенам в поисках подсказок. Она вообще не предполагала, откуда в ее памяти нашлось место еретическим учениям.

– Искатель отказался от жены и ушел, тем самым приняв аскезу и обет безбрачия, чтобы служить только родительнице своей, – договорил за нее Джонат почти по слогам, чтобы она иногда могла в унисон с ним произносить то, что вспоминала. – Правильно, моя дама. У вас превосходно получается. Будьте в себе уверены.

Скромный ужин Озанны уже рухнул в его желудок, который все еще требовательно урчал, не насытившись. Сам же принц тихонько скреб ложкой по дну пустой тарелки и наконец спросил:

– А какова история в ереси?

– Почто вам это знать, Ваше Высочество? – буркнул Джонат.

– Мы так долго готовимся и учим легенду о новых нас, но священнослужителю должно знать ересь, чтобы отличить ее от канона.

Брат Джонат взглянул на него с нескрываемым осуждением.

– Вот ведь, – он выдохнул и начал рассказ. – Всякая ересь губительна для неокрепшего ума, а то, что я сейчас, побоясь, поведаю, вовсе исток всякой ереси. Но так и быть, пусть то буду я, а не какой‑то попутный пустомеля или, того хуже, гормовы дворяне… Ладно. Ваш дед слыл верным защитником Дамы, он изгнал из Эскалота народ, который насаждал противоканонное знание.

– Фей, – подсказал Озанна, за что получил в ответ строгий взгляд Джоната.

– Все так, мой принц. Они плодят эту ересь, потому что ею оправдывают деяния противоестественные.

– Магию? – тут уже вмешалась Ода.

– Моя дама, вот вам к чему сии глупости? Что ж, раз я уже взялся… Согласно их учению, искатель изначально родился дочерью, и по женской ветви она унаследовала от Дамы все ее чудесные умения, которые теперь феи называют дарами, а себя одаренными. Чушь! Кхм. Но так как жен, кроме нее, еще в мире не было, братья не различили в ней иную природу. Дама породила еще двух младших сестер, ибо зрила она, что ровно столько пригодится. С их появлением стало понятно, что искатель больше похож на них, чем на братьев. Однако первая женщина, повторюсь, согласно кощунственной ереси, была во многом сильнее и прекраснее, потому каждый брат пожелал взять ее в жены. Из-за нее свершилось первое убийство – каждый из трех братьев выбрал путь. И только после ее побега убийца и защитник примирились и взяли в жены младших сестер, которые ее невзлюбили, ведь она поселила в их душах зависть. Говорят, что род фей происходит от нее, потому они вечно и желанны, и гонимы, и вынуждены скрывать свою натуру.

– Так вот кого Ферроль называл «Первая после Дамы», – задумчиво протянул Озанна.

– Ох, а я и не удивлен, что этот подлец Ферроль – еретик! Простите, мой принц.

Озанна подал знак, что не оскорблен выпадом и полностью согласен.

– Если род фей идет от старшей сестры, то как она смогла произвести на свет дитя? Младенца разве возможно сделать, ну, без мужчины? – наивно расспрашивала Ода.

Брат Джонат замер и даже забыл дышать. Он выбирал между непристойным и кощунственным ответом, а потом и вовсе отказался:

– Нет! Нет. Довольно, моя дама! Я не посмею с вами обсуждать эдакое надругательство над природой человеческой.

– Вопрос‑то резонный, – заметил Озанна, почесав подбородок. – Мне тоже интересно. Не осуждайте нас, брат Джонат. В Горме множество фей, и все как один не любят нашего дедушку. Может, дадите нам знание, которое авось пригодится?

Поторговавшись с собою, священник ответил:

– По легенде, она родила не одно дитя, а разрослась буйной кроной, подобно древу, – и каждой ветви передала по одному дару. А понесла она своих детей от мученика.

– Так его же убили, – не понял Озанна.

Брату Джонату, судя по выражению лица, с превеликим трудом давалась эта нелегкая беседа:

– Она его оживила.

– Что?! – хором спросили близнецы.

– Это был первый дар, который она использовала после побега. До того ей все давалось легко под взором Дамы, но вдали от матери ей, как говорят, пришлось искать магию в себе и в мире.

– Она поэтому зовется искателем? – спросила Ода.

– И как же ей это удалось? – вмешался Озанна.

– Хватит! Мой принц, моя дама, поберегите чистоту душ, она вам пригодится в походе. Наша добрая Матерь мира всея призрит кротких. На что вам сие лжеучение? Полно, говорю, полно.

Тот бурный вечер стал последним в часовне. Брат Джонат принес их дорожную одежду – новую личину – и большие ржавые ножницы. Ода все переживала, что ее особенность выдаст их обоих, но священник заверил принцессу в том, что девицы по всему королевству подражают ее образу.

– Что, конечно, греховно. Ведь Дама для того и задумала нас различными, чтобы мы не уподоблялись, – проповедовал он напоследок. – Но ваша красота воспета поэтами в трех королевствах, и веяние, я сам видел, дошло уж до купеческих дочерей. Представьте себе: выщипывают брови подчистую, волосы так высветлят, чтобы лоб казался, что ваш, столь же высоким. Мы сейчас накроем вас платом послушницы, а к бровям, а точнее их полному отсутствию, все привыкли.

– Чуднó как‑то, – пробормотала Ода. – Мне так неловко быть собою и себя таковую показывать.

– Вы любимы Эскалотом, моя дама, – тепло говорил Джонат. – И если бы не страх заговора, могли бы открыто обратиться за помощью. Вас зовут Восторгающей Принцессой.

– Она знает, – сказал Озанна. – Тот странствующий жонглер на состязании поэтов клялся, что баллада «Моя дама, приводящая в восторг» посвящена Оде. Она тогда сидела красная, будто ее свеклой натерли.

– Надо мной все смеялись…

– Над тобой никто не смеялся, – возразил Озанна. – Твои хохотушки подтрунивали над жонглером. Бедняга ждал одобрения, а ты его и словом не одарила.

– Я не подумала.

– Да пес с ним. Не прячь в дороге лицо с особым рвением, иначе будет подозрительно.

Ножницы предназначались для шевелюры принца. В детстве оба они, Ода и Озанна, ходили золотоволосыми. С возрастом локоны Оды стали еще светлее и тоньше, как пух, а Озанна потемнел и по придворной моде отрастил вьющиеся кудри ниже плеч. Теперь его густой русый волос уменьшал их сходство, что было хорошо, но делал его почти отражением молодого Оттава I, отчеканенного на монетах и написанного на множестве портретов. И вот это было плохо.

Священник лязгнул ножницами.

– Мой принц, вас надобно сделать братом-защитником, извольте подставить ваше высокородное чело, – весело позвал Джонат, похлопав по табурету.

– Ох, настала моя пора капризничать и сокрушаться о внешности, да, Ода? – Озанна задорно ей подмигнул и проследовал к табурету. – Потрудитесь постричь меня пристойно.

– Я не цирюльник, но простому ремеслу обучен, мой принц, – хохотнул брат Джонат и, чтобы сделать линию среза ровной, надел на голову Озанны горшок.

На следующий день ожидалась коронация Ги. Лучшее время для побега близнецов, пока столица будет куролесить в гуляниях. Засветло люди начали собираться близ центральной площади, а к обеду там уже шумела толпа. В часовню ворвался переполошенный брат Джонат. Он прикрикнул:

– Резво, резво, собирайтесь!

– Что стряслось? Я полагал, мы не выступим до темноты, – растерянно ответил Озанна.

– Ваш брат пожелал короноваться в соборе! – бушевал священник.

– Без крыши? Разве позволено? – спросила Ода.

– А кто ему запретит? – с сожалением произнес Джонат. – Моя дама, поторопитесь, прошу! Вот-вот могут явиться гвардейцы.

– Нам сейчас не покинуть город. – Уже и Озанна стал заметно переживать. – Покуда ГиЙомма не окажутся во дворце в безопасности, на каждом углу найдется по стражнику.

– Верно, верно говорите, – согласился Джонат и нервно закивал. – Переждете в толпе, а потом с нею же покинете город. Не уходите первыми, но и не задерживайтесь.

– Озанна, я боюсь, – сказала Ода.

– Не стоит, Ода. – Он отложил сборы и поспешил обнять сестру. – Брат Джонат мудро рассудил. Среди ротозеев легче потеряться и улизнуть.

Ода подняла глаза, от страха ее зрачки расширились, почти скрывая черным зевом синеву глаз. Но Озанна держал ее за руку, выводя из часовни, и всю дорогу не отпускал. Ги не заставил себя долго ждать. За ним верхом и пешком следовал весь двор. Озанна тянул шею, выглядывая мать.

– Спрячься, не усердствуй! – одернула его Ода.

Они цеплялись друг за друга, словно были неделимыми близнецами, как Ги и Йомма. Когда те проходили мимо, Озанна и Ода склонились. Церемония длилась долго, но простолюдинов и близко к собору не пустили. В недостроенной арке на ступенях показался Ги в короне, и все вновь опустили головы, даже Йомма. Ги что‑то говорил, но Озанна и Ода его не слышали, так далеко стояли. Впрочем, весть не задержалась на пороге собора, крикливые глашатаи понесли ее в народ. Наконец один из них дошел до переулка, где стояли, потупив взор, принц с принцессой.

– Именем короля Ги I, Дама его охрани! Слушайте, все слушайте волю Его Величества Ги! – горланил глашатай. – В ночь смерти покойного короля Оттава I пропала без вести принцесса Ода, любимая сестра нашего государя. По словам свидетелей, ее вероломно похитил изменник Озанна, ныне лишенный всех титулов и доходов. Сей предатель, пожелавший учинить смуту во время траура, объявлен врагом короны, и за него, живого или мертвого, назначена награда, исчислимая его бывшими землями в Вале.

Озанна даже среди ропота и общего негодования услышал, как шумно всхлипнула Ода. Она уткнулась носом в его плечо, а он попросил ее:

– Тише, тише.

Но глашатай продолжил с большим старанием, чтобы пересилить гвалт:

– В честь коронации Его Величество Ги I дарует помилование каждому осужденному, который поклянется, что не будет знать другого дела, кроме поисков изменника Озанны! А с благородных людей в отношении сего предателя сняты оковы рыцарства!

– Слышишь? – тихо хныкнула Ода, вцепившись в его балахон.

Но Озанна только крепче сжал ее ладонь. Он вытянулся, как тетива, которая вот-вот сорвется и выпустит остроту:

– Как же он меня боится.

– Ги?

– Ферроль, – шепотом ответил Озанна.

Народ полнился пересудами, и зычная речь глашатая все глубже утопала в них. Но напоследок он объявил:

– Отныне же никак иначе не именуется сей презренный человек, кроме как Озанна Ужасный!

Последние строки послания Ги эскалотцы встретили хохотом и тычками глашатая.

– Да уж покраше с личика будет, чем наш король! – громко выкрикнула какая‑то старушка в паре шагов от Озанны, отчего тот еще больше напрягся.

– Ты его, что ль, видала? – спросил мужик.

– Видать не видала, но даже твоя рожа милее королевской!

Их площадная перепалка встретила новую волну смеха, и оскорбленный, но напуганный глашатай шустро удрал. Озанна и Ода еще какое‑то время бесцельно бродили по округе, а как начало смеркаться, двинулись к воротам. Окраины Эскалота не ограждали крепостные стены, в которые был заключен его центр, но искусственный канал, вырытый вокруг два столетия назад, оставил только три выхода – по двум мостам и переправе. Близнецы медленно двигались в очереди, но внезапно Озанна как бы невзначай развернулся и потянул за собой сестру.

– Что такое?

– На посту дворцовая стража. Специально их поставили, чтобы могли нас распознать.

– О Дама, к другому выходу?

– Да.

Пока они шли и ждали своего череда, на улицах совсем стемнело. Ода потянулась к уху Озанны и прошептала:

– Если придется спешно решать, ты меня оставь, ладно?

– Глупости не городи, – бросил Озанна, даже не повернувшись к сестре.

– Он меня не убьет, – настаивала Ода, и тогда Озанна встретился с ней глазами. – А тебе нельзя попадаться.

– Пустой и противный разговор.

– Нет, пообещай. – Она дернула его за рукав и еще приблизилась, чтобы понизить голос. – Ты единственный сможешь добраться к Годелеву и просить помощи.

– Посмотрим, – смазанно ответил Озанна, не желая обсуждать то, от чего у него сжималось сердце.

Очередь у дальних ворот продвигалась медленнее: на востоке пролегла развязка торговых дорог, и большинство купцов прибывало и отбывало отсюда. Озанна тешил себя надеждой, что дворцовую стражу поставили к западному мосту, потому что знали, что беглецы сразу пойдут в Горм. Издали завидев незнакомые лица под мерцающими в свете факелов шапелями, Озанна выдохнул. Когда пришла пора, он стиснул пальцы Оды и уверено двинулся к воротам, но стражник остановил их. У Озанны дух зашелся, но солдат лениво сказал:

– Сюда с телегами и скотиной. Пешие в левую очередь! – Он махнул рукой, отгоняя принца.

Озанна безропотно повиновался и повел Оду. Пропустив вперед семью с выводком детей разного возраста – от младенцев до юнцов, – Озанна взглянул на стражника. И узнал его. Ода поняла это по глазам брата и постаралась отойти, но он сквозь зубы процедил:

– Не суетись.

Он сделал уверенный шаг вперед, солдат поднес факел так, чтобы рассмотреть его: видимо, у них имелся приказ пропускать молодые пары с особым вниманием. По его изменившемуся лицу Озанна все понял. Но сам стоял, непоколебимый, будто принцу совсем ничего не стоило спокойствие. Ода прижалась к нему всем телом, безмолвно заверяя, что уходит с братом по доброй воле. Озанна не знал, что видит перед собой стражник: человека или его феод в Вале. Он знал лицо гвардейца, но не знал натуры – ни разу с ним словом не обмолвился. Солдат отступил, пропуская принца.

– Что у тебя? – спросил еще один дежурный, заметив заминку.

– Да ничего! Сил уже нет! Подмени, пока я в штаны не обмочился.

– Вали давай! – гоготнул второй. – Не хватало до смены еще…

Конец шутки близнецы не услышали, так второпях покидали город. По земле ползли теплые точки горящих факелов и словно отражались в небе холодными мушками. Звезд в ту ночь светило немерено, словно все они пришли поглазеть, какие дела творились в старом Эскалоте. И Озанна не сомневался, их это изрядно забавляло.

Глава III

Всходы на западной меже

Первые дни пути оказались самыми несносными. Потом на телах близнецов нарос слой грязи, которая не отмылась бы и в реке. Да и желания нырять в ледяные водоемы никто из них не имел. В самом начале пути Ода заболела. Озанна перепугался, что зараза серьезная, но на поверку та оказалась простудой. Принцесса постоянно сокрушалась о том, как ей холодно. Больше всего мерзли ноги, а утеплить их никак не получалось. В конце концов Ода пожаловалась на саднящую боль в горле и груди, и близнецам пришлось чаще останавливаться в придорожных заведениях на ночлег, чтобы согреться, отоспаться в тепле и заварить травы, собранные лекарем в дорогу. Денег для них брат Джонат нашел мало, а продавать драгоценности Оды виделось опасным. Откуда у парочки молодых путешественников взялись бы такие ценности? Вопрос очевидный, а доверять первым встречным после случая на воротах стало бы непозволительной безалаберностью. Только спустя две недели дороги и пять дней жара, которым промучилась Ода, Озанна пришел к домику на окраине, где они поселились вместе с мулом и телегой.

– Бедная кляча, – разжалобилась Ода при взгляде на ушастого зверя с грустными глазами, в уголках которых скопилось много слизи. – Она выглядит хуже меня.

– Перестань обижать скотину, – возмутился Озанна, потрепав животное по холке. – Не слушай эту вредную женщину! Ты почти рыцарский жеребец!

– А я почти принцесса, – отшутилась Ода и зашлась кашлем.

Озанна приложил тыльную сторону ладони к ее теплому лбу:

– Как ты?

– Иду на поправку.

– Незаметно.

– Возможно, но мне лучше. Завтра надо выходить. Тем более теперь идти будет легче и можно закупить с собой еды и дров.

– Мне за тебя страшно, – мягко настаивал Озанна.

– А мне за нас обоих нужно в Горм, – твердо заявила его сестра.

Принц недовольно покачал головой и отошел к мулу, который безучастно жевал жухлое сено из торбы.

– Во сколько он нам обошелся? – спросила Ода, кивнув на «рыцарского жеребца».

– Не переживай, я не тратил монеты. Я обменял наши пояса с бляхами на дрова, плащи, телегу, новые тканые пояса и, собственно, Принца.

Ода скептично оглядела их обоих, которых можно было так назвать, и уточнила:

– Этого осла зовут Принцем?

– Он – мул! – защитил его Озанна.

– А, ясно.

– И мне еще дали сдачу.

Ода какое‑то время трунила над обоими принцами, а Озанна радовался ее заметному выздоровлению. Засомневавшись, Ода все же уточнила, не выдадут ли их богато украшенные пояса. Озанна успокоил ее: из всех стоящих вещей эти оказались самыми неприметными и заурядными. Да и незнакомец, который сторговался с Озанной, представился неместным и шел торговать на север. Соответствующий говор убедил в правдивости его слов, хотя Озанна и не сомневался, что мужик его обсчитал. Принцев совсем не учили торговаться по таким мелочам. Но даже несмотря на щедрость Озанны, он не мог увериться, что незнакомый делец не сдаст их за бо`льшую выгоду, потому согласился, что нужно скорее покинуть место, в котором они слишком задержались.

После того как они оставили южные земли позади, дорога давалась морально легче, пусть под ногами квасились последствия дождей и глинистая почва, в которой то и дело увязала телега.

– Невозможно! – сокрушалась Ода. – Так недолго и надорваться. У меня чувство, что половину пути эту злосчастную телегу тащишь ты. Озанна!

Он в очередной раз выталкивал грузные колеса из грязи.

– Легче забрать вещи и Принца, а телегу бросить здесь. Понадобится – купим новую. Озанна, осторожно!

Колесо сорвалось, и ось едва не придавила принца, но он отпрыгнул и рухнул в лужу неподалеку.

– Сплошное месиво, – с отвращением сказал он, вставая.

– Вам помочь?

Близнецы обернулись на голос. Незнакомец стоял на обочине, согнувшись в три погибели.

– Спасибо, друг, – осторожно ответил Озанна, но выставил руку перед Одой, чтобы в случае необходимости мгновенно закрыть сестру собой. – Ты сам выглядишь так, будто нуждаешься в помощи. Я справлюсь.

Человек не уходил. Он все так же рассматривал путешественников. Сам он выглядел усталым и потрепанным, как и его балахон – еще более простецкий, чем тот, в который оделся Озанна, чтобы сойти за брата-защитника. Принца изрядно беспокоила назойливость прохожего, поэтому он поторопил:

– Правду тебе говорю, дело для меня заурядное. Ты иди…

– Ваши Высочества, – внезапно обратился человек и неуклюже опустился на колени.

От неожиданности Озанна выхватил меч, а Ода шарахнулась назад к телеге и схватила полено, озираясь. Убедившись, что вместе с настырным встречным не пришла засада из гвардейцев или кого похуже, Ода постаралась выкрутиться:

– Не понимаю, почему вы…

– Не трудись, милая, – остановил ее Озанна. – Я его заприметил еще в «Толстой гусыне», он за нами идет четыре дня. Значит, не показалось.

Озанна подошел к нему с обнаженным мечом, но человек не дрогнул. Принц повелел:

– Покажи лицо и представься.

Тот повиновался: откинул капюшон с макушки и поднял голову.

– Мы не знакомы, – вынес вердикт Озанна.

Перед ним на коленях стоял юноша – его ровесник или немного старше. Лицо его, приметное и выразительное, отличалось бледностью и глубоко посаженными крупными глазами, вокруг которых бурой дымкой разливались синяки, точно в тон веснушкам на его носу. Волосы блеклые, русые, едва доставали до мочки уха. И больше прочего в глаза бросалась его самая явная особенность – горб.

– Меня зовут Бланш, Ваше Высочество, – сказал он и склонился.

– Не надо ко мне так сейчас обращаться, – прошипел Озанна, озабоченный тем, что их могут услышать внезапные прохожие.

– Как прикажете, – смиренно согласился Бланш.

– Кто ты? Как нас выследил и, главное, зачем? – напирал принц.

– История долгая, и прошу у вас позволения рассказать ее в ином месте. Нас ненароком заметят. – Он от волнения то запинался, то тараторил.

Сцена вправду выглядела подозрительно, и реакция прохожих на дороге зависела бы от того, кем бы они оказались. Чего доброго, вооруженные люди спросят, почто брат-защитник со спутницей прицепился к одинокому горбуну.

– Но вы можете мне доверять.

– Боюсь, Бланш, в нашем положении одними заверениями не насытишься, – заметил Озанна. – Почему ты искал именно нас и кто подсказал тебе, где искать?

Бланш осторожно поднял руки, развязал шнурок на балахоне и скинул его с плеч. Под ним оказались одежды комедианта: разноцветные шоссы и пулены с бубенчиками да лоскутный дублет, сшитый из синих, серых и оранжевых ромбов. Бланш потянулся к суме на поясе и достал оттуда перчатку, украшенную гербовым узором.

– Мамина! – вскрикнула Ода и выхватила ее, как воришка кошель у раззявы.

– Ода, – усмирил ее Озанна, хотя и сам жадно разглядывал вещицу. – Откуда у тебя эта перчатка?

– От Ее Величества вдовствующей королевы.

– Говорю же, ее! – радовалась Ода.

– Это меня ни в чем не уверяет, – строго призвал ее к рассудительности брат. – Наша мать в плену во дворце. Забрать у нее перчатку тайком или силой не составит труда.

– Я безоружен, можете досмотреть, – взывал к нему Бланш. – Я сам сбежал из дворца и отыскал вас только благодаря советам королевы! Мне столько нужно вам рассказать, прошу!

Вдалеке послышались звуки ругани, хлюпанье нескольких пар ног и копыт. «Кажется, чья‑то колымага увязла в предыдущей луже», – подумал Озанна.

– Мой принц, вы вольны меня связать, чтобы быть спокойным. – В подтверждение своих слов Бланш протянул к нему сложенные вместе руки.

Звуки приближались, троица озиралась в их сторону. Озанне пришлось решать быстро.

– Пес с тобой! Не буду я тебя связывать, но так и знай, если что‑то пойдет не так, тебя я убью первым.

Бланш безропотно кивнул и спросил:

– Как мне вас называть?

Из низины поднялась компания – несколько мужчин с еще более старой, но груженной доверху телегой. Рыхлая земля замедляла их шаг.

– Поль, – быстро бросил ему Озанна. – А она – Жанна.

Когда Бланш поднялся с колен, близнецы заметили, как странно природа распорядилась, распределяя его достоинства и недостатки. Хотя парень оказался горбат, всей прочей фигурой вышел складно: стройные ноги, крепкие и жилистые руки, плоская грудь и длинная шея. Ода разглядывала его с интересом не из-за горба, Бланш притягивал взоры неповторимой, уникальной привлекательностью, которую ничто в его облике не портило. С дотошностью перечисляя его изъяны, невозможно было заключить что‑то иное, кроме того, что Бланш – красив.

Опасения потревожили их понапрасну: компания прошла мимо, мельком одарив взглядами разношерстную троицу ребят. Сам же Бланш в действительности оказался безобиден и учтив. И только когда они пришли к месту, где условились переночевать, Озанна одолел Бланша расспросами.

– Мой принц…

– Если ты сейчас обращался не к мулу, то тебе стоит запомнить на время нашего путешествия, сколько бы ты нас ни сопровождал: меня называй по имени, а на людях – так братом Полем, и никак иначе.

– Я вас понял, брат Поль, – улыбнулся Бланш. – Вы позвольте мне рассказать все сначала, а если у вас найдутся ко мне вопросы, вы тут же их задавайте.

– На том и условимся, – согласился Озанна. – Начни с того, как ты очутился во дворце и познакомился с вдовствующей королевой.

– Как и все прочие артисты балагана – по приглашению Ферроля. Он пришел к нам с небольшой армией гвардейцев – так боялся трущоб – и, дыша через платок, уверял, что королю требуются такие, как мы. У нас не совсем обычная труппа: балаганщик набирал людей с явными уродствами.

Услышав начало истории, Озанна засмеялся, разочарованно и очаровательно одновременно. Ода чувствовала, как в нем заболела насмешка над их семьей, и в подтверждение догадки принц изрек:

– Бедный, бедный Ги! Заполучил на голову корону, а покоя не нашел. Да знаю я, Ода, что ему больно, но разве я в том виноват? Что ты смотришь на меня, как овдовевший лебедь? Мне его не жаль – никогда не было жаль. Он готов меня убить не за мои деяния и даже не за суть, а за то, кем сам является. Вот, погляди. – Он ткнул в горб Бланша. – Слушай-ка! Может, мне стоит себя порядком изуродовать, и тогда мы сможем жить единой семьей? Как думаешь, выбитых зубов и раскроенного лица ему будет достаточно? Или имеет смысл отрезать еще, скажем, ногу?

Ода смотрела на него, всем видом осуждая.

– Он тебя ненавидит за двоих: за себя, несчастного, и за тебя, бесстыдника. Ему обидно, а ты не стеснялся его обиду бередить, – буркнула принцесса.

Бланш наблюдал за их перепалкой и, только когда Озанна насмешливо мотнул головой и промолчал, продолжил:

– Ферроль сказал, что король желает доверять только людям, которые могут его понять. Во дворце нас отмыли, переодели и наспех обучили обращениям. А потом король просто раздал всем должности и титулы… Это было так неестественно и даже страшно.

Озанна ради душевного спокойствия Оды сдерживал смешки, но вопрос вырвался сам:

– И кем же он назначил Йомму?

В ответ Бланш тяжко вздохнул и поделился:

– Вот над кем смеяться не стоит, так над вашим братом-герцогом. Всем сейчас несладко, а ему больше прочих. Он пытался вразумить короля, но тот постоянно затыкал его и прилюдно шпынял и, исполнившись к нему злобы, назначил главным придворным шутом. Повелел сделать для герцога стальной колпак, похожий на корону, но кривой и с бубенцами, и заставил носить денно и нощно. Он так на него обозлился… Я сам видел, что у того колпака с изнанки торчат неотесанные заклепки, что шипы, а у герцога кровь на висках…

Он остановился, потому что Ода рыдала, громко сморкаясь в подол. От улыбки Озанны не осталось и тени, он с горечью смотрел на сестру и тянул к ней руку, от которой та отмахивалась. Безмолвие затягивалось, и Бланш уже жалел, что насыпал подробностей. Когда Ода уняла плач, то сама попросила его продолжить.

– Кому и какие должности раздавать, решал король, но нередко по наушничеству Ферроля. Отчего‑то сей человек вцепился в меня с самого прибытия, выбил у короля назначение его помощником. Проварившись в дворцовой клоаке, я понял, что места хуже не сыскать, – на окраинах даже в голодный год не так сволочно жилось. Но Ферроль скоро мне доверился и допустил ко многим делам. Так я имел знакомство и с вдовствующей королевой. Ваша матушка в порядке, насколько таковой может держаться женщина в ее положении. Она всеми силами пытается вам помочь. Потому отправила меня: сначала я отыскал брата Джоната, а потом вышел на ваш след.

– Для комедианта ты оказался неплохим следопытом. – Озанна оценивающе оглядел Бланша.

– Благодарю. Я путешествую с детства – сначала с матерью, потом с балаганом.

Сегодня они нашли хлев с полноценным очагом, сложенным из камней и обмазанным глиной. Хозяин, взвесив монету, выдал им с лихвой дров и щедрое разрешение взять яиц и молока сколько нужно. Курица-несушка нарезала круги вокруг их троицы, не догадываясь, что яичницей они обязаны ей. Место тихое, хлев стоял на отшибе от рыбацких коттеджей, но даже здесь слышалось журчание бурного речного потока. Озанна намеренно не останавливался в постоялых дворах, где всегда толпилось множество посторонних глаз и ушей. Они с сестрой, и без того приметные, теперь с Бланшем походили на самый настоящий балаган. Хотя казалось обидным ютиться в худших условиях, когда теперь им бы хватило звонкого добра и на чистую постель, и на завтрак, приготовленный чужими руками. Помимо вырученной принцем сдачи с поясов, набитый кошель принес еще Бланш: брат Джонат продал те украшения, которые для нужд детей заботливая Ивонна отдала посыльному, пусть и видела его всего пару раз.

– Скажи мне, Бланш, – начал Озанна. – Есть ли у тебя предположение, зачем ты понадобился Ферролю?

В ответ тот замялся, но покачал головой, выражая, что имеет догадку. Озанна выжидающе смотрел на него, и Бланш признался:

– В моем ответе кроется причина, по которой я отправляюсь в Горм: в Эскалоте таким, как я, места нет.

– Ты – из рода фей? – воскликнула Ода.

– Простите, мадам, не могу быть уверен, но судя по тому, как тщательно скрывалась и укрывала меня мать, и по тому, что я о себе знаю…

– А что ты о себе знаешь? – тут же спросил Озанна.

– Мне трудно дается объяснение.

– Попробуй начать с описания, – настаивал Озанна, который хотел понять, с кем они имеют дело.

– Время меня щадит, – туманно ответил Бланш, передернув плечами.

– Хочешь сказать, ты старше, чем выглядишь? – уточнила Ода.

– Нет, мадам, не в этом смысле. Мне где‑то восемнадцать лет, я в точности не знаю и думаю, что выгляжу старше из-за своих недугов. Время благосклонно ко мне иначе: ночи, когда я засыпал с пустым желудком, пролетали за пару минут, а когда моя мать слегла с лихорадкой и очередь лекаря до нее дошла бы не скоро, три дня пролетели за три часа. Но все это происходило только в тех местах, где я тогда находился: в кибитке, в сарае или в нашей норе.

– В норе?

– Да, мадам, трущобы таковы, что самые теплые места находятся под землей. Для того, кто не всегда может разжиться дровами, идеальное место обитания.

– Хочешь сказать, время вокруг тебя то замедлялось, то ускорялось, пока остальной мир жил в естественном темпе? – Озанну больше волновали подробности чудесного умения Бланша, нежели беды нищих людей.

Озанна не рос черствым, напротив, он знал, как живется обездоленным, и печалился тем, что не мог ничего поделать ни ранее, ни теперь уж точно. За вторым или, точнее, третьим принцем меньше присматривают, потому сбежать от надзора несколько раз удавалось вместе с его заправской шайкой молодых дворян. Горькая мысль пробежала в голове юркой мышкой – едва заметная, но ее хлесткий хвост сбил прочие убеждения: и где теперь эти друзья, так скоро решающиеся на безрассудства?

– Да, брат Поль, именно это я и хочу сказать, – подтвердил Бланш.

– И как Ферроль о том узнал?

– В балагане мое умение не осталось потаенным. Там вообще сложно что‑либо сохранить, будь то тайны или сбережения. Он купил у карлика Бубна мой секрет, а я вот унес его секрет с собой.

– И какой же у Ферроля секрет? – не унимался Озанна.

– Он тоже фея, Поль, – так просто поделился с ним Бланш.

– Нет, он чародей – он изучает чудеса и применяет их, как человек, – поправила его Ода.

– Простите, мадам, но не совсем так, – не согласился Бланш. – Он действует, как вы и сказали, но только от немощи. Он из рода фей, но дара своего так и не раскрыл. Я от него узнал, что всем нам присущ природный талант, который крепнет в нас на протяжении жизни.

– Твой связан со временем, – произнес Озанна, пытаясь нащупать, замечал ли он за Ферролем явные особенности.

– Да. А Ферроль все тайком пытался понять себя, но в Горм к родичам так и не ушел. Ведь он и там окажется чужаком, самым слабым из всего народа.

– Его даже можно пожалеть, – сказала Ода.

– Нашла на кого расточать сожаления! – возмущенно упрекнул ее Озанна. – По его милости мы бежим и скрываемся. При худших раскладах тебя не отпустят к Годелеву и закроют вместе с матерью в башне, а меня казнят самым унизительным и болезненным способом, чтобы потешить Ги.

– А за что он на вас так взъелся? – беззастенчиво спросил Бланш. – Ну, кроме очевидных причин.

– Очевидных причин таким людям, как Ги, достаточно.

– Все из-за Поля, – выпалила Ода.

– Из-за вас? – не понял Бланш и вопросительно посмотрел на Озанну.

– Нет, из-за настоящего Поля, – продолжила принцесса.

– Помолчи ты, Ода! – одернул ее брат, а потом, когда обстановка в хлеву накалилась, хотя в очаг никто не подкидывал новых головешек, смягчил: – Ги таков, каков есть. И теперь его безумие – проблема всего Эскалота. А я пока не понял, чего именно добивается Ферроль, кроме понятных всем вещей. Его план захвата власти слишком прост, оттого я не верю, будто все то, чем кажется.

– Он уже добился, – с сожалением подытожил Бланш. – Он – неназванный регент.

Озанна помотал головой и отчего‑то доверился парню, который выглядел подозрительно и беседы вел самые странные:

– Пока что его план выглядит гладко: меня нужно убить до того, как я доберусь до Горма или Вале, где могу собрать сторонников. Ги вскорости умрет, а с ним и Йомма. Мне тоже жаль его, Ода, но это неизбежно. Наследницей остается одна принцесса, которую сейчас, конечно, никак нельзя отпустить к жениху, способному отстоять ее право на престол. Заметь, помолвку с Годелевом не расторгли, чтобы ты не стала поводом к войне. Но обставили все, словно ты похищена. А когда иных претендентов не останется, Ферроль женится на единственной принцессе. Ой, Ода, умоляю, тебя там никто не спросит.

– Звучит сказочно, – без смеха оценил Бланш.

– Да, то‑то и подозрительно. Ферроль никогда не был прост, с чего бы ему стать таковым сейчас? Ты, Бланш, не успел понять, что у Руперта на уме?

Бланш всерьез задумался, даже нахмурил брови, – искал в памяти мелочи, которые раньше не учел.

– Я думаю, – протянул он, – Ферроль тоже отправится в Горм в скором времени. Мне показалось, он планирует поездку тайно. Я однажды спросил его – тогда‑то у меня и появилась мысль, что я хочу найти свой народ, – а он, считайте, ничего и не ответил.

– А это уже что‑то, – одобрительно закивал Озанна. – Меня порядком утомили наши беседы. Я бы удалился ко сну. Ода?

– Я тоже скоро пойду.

– Если желаете, я могу поспать снаружи, – предложил Бланш.

– Можешь остаться, я сплю чутко. – Озанна улыбнулся, не без угрозы пробежавшись пальцам по ножнам меча. – Мне так даже спокойнее: если надумаешь дать деру и привести к нам облаву, я хотя бы услышу, что ты встал и направился к выходу.

От его шутки Бланш печально скривился, и Озанна хлопнул его по предплечью, подальше от холки, – он не был уверен, что для горбуна безболезненны подобные прикосновения к спине.

– Выдохни, Бланш. Если ты добрый человек и ни в чем не соврал, тебе нечего опасаться.

Их путь втроем давался ловчее и даже отраднее. Будто побег неожиданно превратился в гуляние, иногда они забывали о своих невзгодах и проводили время как обычная молодежь. Принц, принцесса и комедиант забывали о том, как разношерстно выглядит их собрание, и довольствовались жизнью настолько, что реальность порой давала им звонкую пощечину. Или просто насмехалась, потому что могла себе позволить. Дважды они заставали в деревнях ярмарку – конец осени был порой распродаж собранного урожая и закупок на зиму. Тут и там коптили печи, разнося ароматы еды. Тогда Озанна пошутил, что лучшее в большинстве людей – то, что они делают.

– Я видел весьма пренеприятных хмырей, которые ухитрялись мастерить дивной красоты предметы. И так уж повелось, что самая аппетитная еда получается у сомнительно пахнущих кухарок.

Бланш добыл в состязании на ловкость приз – корзину, полную яблок, тыкв и кабачков, и венок из ягод и колосьев, с которыми по чьему‑то дурновкусию перемешались пожухлые цветы. Бланш, поклонившись, преподнес его Оде, и она, счастливая, танцевала в своем некоролевском венце с другими девушками. Озанна на миг подумал, что хотел бы остаться здесь и таким – и с ними: его прекрасной сестрой и так вовремя нашедшим их Бланшем. Как вдруг какой‑то высокий местный детина с огромными руками наклонился к Озанне и сказал:

– Красавица – ваша сестра!

Не найдя подвоха, Озанна согласился. Воодушевившись дружелюбной реакцией, парень продолжил:

– На вид – что принцесса.

У Озанны пересохло в горле, и он повернулся к собеседнику:

– Откуда вам известно, какова принцесса?

– Так все говорят, как она красива.

– Хм. А кто вам сказал, что я ее брат?

– Так вы вместе все время. Не жених же вы ей, брат-защитник. – Парень сначала растерялся, но после указал на белый щит, изображенный на котт-д-арме Озанны.

– Не жених.

– А этот убогий… – Парень понизил голос и махнул в сторону Бланша. – Ей тоже никем не приходится?

– Нам пора, – коротко ответил Озанна и направился к сестре, чтобы вырвать ее из цепочки танцующих и увести подальше.

– Я познакомиться хотел! – крикнул вслед детина. – Я так‑то свободен, и я старший сын!

Но Озанна подхватил Оду под локоть и потащил прочь с площади. Разочарованный парень насупился, набрав в грудь воздуха, дал себе еще один шанс и пробасил вдогонку:

– Мой дом вон тот, самый большой в деревне!

– И мы в него, конечно, ни ногой, – недовольно и скрытно отозвался Озанна.

Их нагнал смеющийся Бланш и добавил сплетен:

– Брат Поль, там такое предложение! Выкуп – два коня и три коровы! – забавлялся он, для убедительности показывая цифры на пальцах.

– Поди, влюбился! Куда уж Годелеву с его золотом, тридцатью пушками и западной межой, да, Ода? – весело прошептал Озанна и пихнул ее под бок, а когда она сбросила руку брата и зашагала быстрее, добавил громче: – Да не злись, мы дурачимся! Жанна, не обижайся!

– А что, боишься, за норов вычитают из выкупа? – яростно пропыхтела она, обернувшись через плечо.

– Да иногда, знаешь, добавляют…

Ода сорвала с плеч платок, подбежала и принялась хлестать им Озанну. Он драматично хватался за побитые места и взывал к Бланшу защитить его, но тот наигранно отозвался: «От кого? От чего? Разве что‑то происходит?»

Однако ложные опасности тем и вредны, что усыпляют бдительность. Когда троица подошла к границе с Гормом, все немного выдохнули. Здесь пролегала западная межа – спорный феод, за который долго сражались Горм и Эскалот и в итоге оставили притязания ради мира. Потому беглецам давалось легче ступать по ничейной земле – никто из солдат обоих королевств сюда бы не сунулся. В то же время межа притягивала лихих людей, которых преследовали законники по обе стороны границы. В протяженную полосу бесхозных наделов мог бы войти и Вале, но в одном из споров Эскалот его попросту выкупил. Лакомая мысль зайти в свой законный, что бы там ни приказывал Ги, феод манила Озанну. Он много раз посещал Вале и устраивал в нем турниры. Жители отвечали принцу благосклонностью, а рыцари замка славились северной гормовой верностью. Огромное желание напоследок уколоть Ги и Ферроля, собрав там свиту и прибыв к Годелеву не потрепанными голодранцами, а королевской делегацией, бодалось с рациональностью. Она‑то и смиряла Озанну, а сам он уверял спутников, что делать «крюк» через местность, в которой их с вероятностью ждет засада, – самая дурацкая затея. И все с ним согласились. Напрямик через леса до Горма оставалось дней шесть.

В один из вечеров они разбили лагерь в лесу и тут же заночевали. Ночью Озанна, который заверял всех в чуткости своего сна, проснулся первым оттого, что вокруг их стоянки кто‑то бессовестно громко копошился. Принц бесшумно потянулся к мечу и с ужасом услышал, что шорохи исходят от спального места Оды. Спустя мгновение она резко очнулась и спросонья замахала руками. Одновременно прозвучали два ужасных звука: неистовый свиной визг и крик Оды. Озанна сорвался с места, в спешке скидывая плащ, в который кутался, и перелез через бревно, на которое во время сна клал голову. В темноте плохо виднелись очертания вещей и фигур, костер погас, и только угли тлели. Поблизости засуетился и Бланш. Ода вопила уже не от страха, а от боли, и Озанна понял, что кабан не просто мечется вокруг, а пытается на нее нападать. Орудовать мечом в тени беспросветных крон да еще поблизости от сестры было неразумным. Озанна навалился на кабана сверху и постарался того зажать, но у зверя сил нашлось в разы больше. Подоспел Бланш, отпихнувший Оду подальше от драки, и теперь парни вдвоем пытались не напороться на клыки. Наконец, Озанна дотянулся до меча и распорол кабанью бочину. Даже глубокая рана не умертвила зверя. Пришлось нанести еще несколько ударов и удерживать визжащего кабана, прежде чем он обмяк. Какое‑то время все тяжело дышали и бездумно сидели на промозглой земле, которая остужала пыл участников ночной схватки. Наконец Ода, шелестя листвой, подползла к брату. Она выглядела как светлое пятно в непроглядной ночи: ее белый платок, бледная кожа и клубы пара, что шел изо рта, вернули Озанну из ступора, в котором он все так же цепко сжимал кабанью морду. Он, наконец, ощутил что‑то кроме ярости и страха – по рукам растекалась теплая и вонючая свиная кровь.

– Озанна, Озанна. – Оду била крупная дрожь, отчего ее зубы громко стучали. – Озанна, ты жив?

– Жив, да, – просто ответил тот, хотя и сам не был уверен в самочувствии. – Ты ранена?

– Нет, нет, – тряслась Ода.

– Ты кричала… – вспоминал он череду событий.

– Он когда по мне топтаться начал, больно в живот лягнул, а я его толкнула и об копыто поцарапалась, – нервно тараторила Ода. – Я в порядке. Озанна, это его кровь?

Бланш отнял руки принца от туши и отбросил ее в сторону, а потом принялся осторожно раздевать Озанну, осматривая.

– Это ваша кровь! Тут из раны хлещет! – воскликнул он.

– Плохо, – оценил Озанна. – Бланш, костер. Разожги костер.

Проследив, что тот принялся исполнять приказ, Озанна ухватился за Оду и потянул ее навстречу, чтобы привлечь внимание к своим словам, а не к ране на ребрах.

– Ода, это все не страшно. Послушай меня! Ничего прижигать сейчас не надо, Бланш, просто разведи костер. Уймитесь оба и слушайте! – Озанна вскипал от того, что они так мельтешат. – Кровь сейчас остановим, не беда. Беда вот в чем: кабаны пугливы, они ни за что к людям не ворвутся, а, почуяв опасность, сбегут. Этот, значит, бешеный. Да не реви ты! Срочно рану промыть кипяченой водой. Ода, иди кипяти и поищи что‑то в лекарском ящике. Бланш, накали нож, мне надо сделать надрез под языком – поможет от бешенства.

Наконец Ода промыла раскуроченный по краям надрыв на животе Озанны и присыпала кровившую рану едкой смесью из двух мешочков. Озанна позволил себе не проверять ее выбор средств, и от жжения завыл сквозь стиснутые зубы. Принц мучился от полученного ранения, потому потел, но лесной воздух обдавал их стылыми порывами ветра, отчего пот мгновенно остужался. Озанна шумно выдохнул и решил не тянуть с самым невыносимым из предстоящего:

– Бланш, тебе придется сделать мне надрез и прижечь рану. Уже светает, как раз можешь разглядеть, что делаешь. – Озанна открыл рот, высунул язык и поднял его кончик к верхней губе.

Нехотя Бланш поднес раскаленный нож и сделал небольшой надрез у уздечки. Озанна завопил и принялся отплевывать кровь, которой оказалось немного, потому что укол тут же запекся. Принц вытянул руку, требуя, чтобы ему подали бурдюк. Сделав несколько глотков, он поморщился, облил два пальца и сдавил ими рану на ребрах.

– Давай, прижигай уже, – велел он, но тут же снова откупорил бурдюк. – Хотя подожди.

Он еще отхлебнул широкими глотками, от жадности и неуклюжести проливая липкое пойло на подбородок, и кивнул в знак готовности, но готов он, конечно, не был. Кожа зашкварчала под раскаленным металлом, а Озанна крепко зажмурился и беззвучно разинул рот, под конец процедуры издав только скрипучий хрип. Ода держала его за голову и гладила, унимая боль. А когда из глаз Озанны непроизвольно потекли слезы, она прижала брата к груди и принялась с ним раскачиваться. «Сейчас все пройдет, мой хороший, сейчас полегчает».

– Не хочу пополнить ряды неудачников, погибших на охоте, задранных теми, кого считают добычей. – Озанна усмехнулся сквозь пелену слез.

– Не пополнишь. – Она поцеловала его в мокрый лоб. – Рассвело, тебе надо поспать. Сегодня мы точно никуда не пойдем.

Он не думал спорить с сестрой, только и хотел приютиться в коконе из плаща и отлежаться. Когда принц задремал, похрапывая оттого, что лежал на спине, Ода принялась отмывать свои руки, лицо и собираться.

– Куда вы, мадам? – переполошился Бланш.

– Если мы не идем дальше, нужно пополнить припасы. Прежде всего, закончился эль, или вино, или что за сквасившийся сок тут намешали… фу. – Ода вытряхнула последние капли из бурдюка и прополоскала его сырой водой.

– Согласен, но пойдете не вы. Нет, Ода, я вас не пущу!

– Я у тебя спросила разрешения?

– Это дикие земли! Одинокая девушка…

– Послушница Ордена. В миссии, – убедительно пояснила Ода и намеренно одернула под поясом одежды, подтверждающие ее легенду. – Самый последний разбойник не тронет…

– Тронет, – сурово перебил ее Бланш. – Самый последний – тронет.

– Бланш, не смей пререкаться. Останься с братом. Ты же не силой собрался меня удерживать.

Он устало посмотрел ей вслед. Бланш не находил слов, чтобы отговорить ее. «Не связывать же принцессу и не бороться с ней? Хотя смотря что считать бóльшим преступлением…»

– Куда вы идете?

– Недалеко. – Она повернулась и похлопала себя по сумке на поясе. – У меня подложное письмо от брата Джоната. Здесь рядом священное место. Я найду там все необходимое и, может быть, помощь. Не знаю. Я должна сделать все, что могу, для Озанны. Проследи за ним, Бланш, пожалуйста.

Ее глаза, печальные и влажные, смотрели на брата. Бланш развел руками, не найдя решения лучше. Он вернулся, расшевелил тлеющие головешки в костре и подкинул туда новых чурок, собрал угли в сковороду, обернул ее мешком и подсунул под ноги Озанны. К обеду, хотя солнце умеренно прогрело густой лес, принц задрожал. От мороза, пробирающего его изнутри, он почти просыпался в полусонном бреду, бормотал и проваливался в дрему обратно. Бланш снял с себя балахон и накрыл им Озанну в надежде, что тот даст толику тепла вопреки своей изношенности.

– Ода, – единственное слово, которое удалось разобрать в бормотании принца.

– Нет, я – Бланш, господин. Ваша сестра ушла, – приговаривал он, подсовывая края одежд под колени и плечи Озанны, и тогда тот перехватил его пальцы. – Принц? Озанна?

– Поль, – едва слышно отозвался он, слабо сжимая фаланги Бланша.

– Да, простите. Поль, – подтвердил тот и не стал отнимать руку.

Тогда принц успокоился, пригрелся и уснул. Он проспал долго, и его крепкое молодое тело победило всю возможную заразу, которая могла попасть в его кровь из пасти дикого кабана. Только вот времени на то потратилось достаточно – принц спал полтора дня, трижды вставая по нужде и выпить воды. А Бланш не находил себе места: Ода так и не вернулась. Когда же принц окончательно пришел в себя и попросил еды, Бланш приготовил для него скромный ужин и печальную весть.

– У тебя словно скопилось ко мне множество вопросов, Бланш, – заметил Озанна, тщательно пережевывая размоченную лепешку, мерзкую на вкус, даже когда голодаешь. – Не считая тех, что я и сам себе задаю. Где моя сестра?

Бланш поведал все в подробностях, винясь и каясь в своей слабости, помешавшей ему принудить принцессу остаться. Услышав про храм, о котором говорил брат Джонат, Озанна смял отщепленный кусок выпечки и зло бросил его в тарелку.

– Я бы мог много раз назвать Оду глупой. Но слишком хорошо ее знаю – мы, видишь ли, познакомились в утробе, – а потому точнее будет рекомендовать ее безрассудной. – Озанна свирепо посмотрел вдаль леса и втянул носом воздух.

– Мы пойдем за ней? Попробуем отыскать? – с надеждой спросил Бланш.

Озанна неотрывно смотрел вдаль и отвечал самой чаще, а не Бланшу:

– Никогда не хотел быть королем, потому что ненавижу это.

– Простите, не понимаю…

– Выбор между плохим и самым дерьмовым решением, Бланш. Терпеть не могу.

Озанна запихнул в рот остатки лепешки и через силу комом проглотил. Он встал и отряхнулся, будто в этом был какой‑то смысл, – их одежда наполовину состояла из грязи, от которой и чесалось, и болело, и мерзло тело. Принц оперся руками о колени и закрыл глаза. А после торгов с чувствами Озанна произнес:

– Мы не пойдем за Одой, мы направимся к Годелеву. Пусть я прослыву слабаком, но не попадусь в ловушку. При худшем раскладе Оду сможет спасти только гормова армия.

Глава IV

Плоды и кости

Водворяясь в замок Годелева, Озанна ощущал себя настоящим актером, в свой черед шагнувшим на подмостки. И вовсе не от того, что рядом звенели бубенцы на пуленах Бланша, которого стража повелела оставить у дверей. Виной тому стала сама сцена, развернувшаяся в тронном зале. Замешательство придворных и гостей отыгралось через драматичную паузу. Только Годелев со сложным выражением лица покручивал пальцем в воздухе, как бы наматывая на него невидимую нить мысли. Наконец он с готовностью ее озвучил:

– Итак, у меня здесь две делегации высоких гостей из Эскалота, которые, очевидно, ехали разными путями, – с заметной иронией проговорил он. – Принц Озанна, вас я ждал.

– Благодарю за ожидание, Ваше Величество, – в тон ему ответил тот и поклонился, но в его голосе чувствовалось больше ярости, а не сарказма. – Обстоятельства задержали меня в дороге, они же стали причиной, по которой я явился к вам без сестры и должных почестей.

Годелев слушал гостя с особой внимательностью, вскинув брови и прокручивая перстни на пальцах. Озанна оценил, что сам король переживал эту встречу нелегко, хотя и пытался скрыть волнение. Принц даже заткнул за пояс неловкость, которая все рвалась наружу, уместная, но несвоевременная. Озанна знал, что следы путешествия все найдутся на его лице: даже дорожки от пота и слез на слоях грязи наверняка броско выделялись. Но обстоятельства не позволяли ему думать о чем‑то, кроме долгов. Он сейчас был похож на боевого рыцарского коня, который несется по полю так устремленно, что сшибает вражеских солдат насмерть. Ведь если он остановится, и ему, и седоку тут же придет конец. Поэтому принц продолжил:

– И, сир, я, признаюсь, удивлен видеть при вашем дворе нашего общего знакомца. – Озанна зло выцеживал слова, а потом резко взглянул исподлобья на Ферроля. – Мы действительно путешествовали раздельно.

Чародей таил удивление и изображал церемониальную беспристрастность. Но Озанна видел, как он жует губы. Принц почти ликовал – когда шел сюда, представлял себя с понурой головой винившимся за все учиненные его семьей проблемы, на очную ставку он и не рассчитывал. Но вот он здесь – главный виновник его бед. Озанна готовился вытрясти из чародея все, что требовалось, и требовать сатисфакции. А Ферроль выбрал тактику самую верную. Хитрый и опытный государственник, он проигнорировал лишенного всех титулов и обвиненного в измене человека и обращался только к королю.

– Сир, я уже изложил вам волю Его Величества Ги. Теперь, когда мы можем не опасаться за жизнь принцессы Оды, судьбу сего презренного человека решит король, избрав для него метод казни…

– Где моя сестра? – перебил его Озанна, понимая, что Ферроль продолжит тираду. – Где Ода?

Чародей игнорировал его, а Годелев, поочередно оценив обоих, ответил принцу:

– По словам посла, принцесса найдена в неподобающем виде у храма на меже. С ней все в порядке, принц. Она на пути в Эскалот.

– Вам известно, почему ее не привезли к вам, сир?

– Ваше Величество, со всем уважением напоминаю, что смутьян перед вами лишен всех титулов и, паче того, права называться принцем. А принцессе требуется прийти в себя. Она пережила ужасные страдания, пока скиталась по всему королевству.

– Почему, Руперт, будь ты проклят, ее не отправили к жениху?! – прикрикнул на него Озанна и сам удивился тому, как за эти месяцы огрубел его голос. – Смотри на меня, собака! Со своими правами я разберусь. Если Ода нашлась всего в дне пути от Горма, как ты посмел ее развернуть обратно через все земли вместо того, чтобы сопроводить к королю Годелеву? Я – свидетель последней воли нашего отца. Он повелел нам обоим ехать в Горм. И я исполнял эту волю.

Ферроль победно ткнул рукой в Озанну, отчего широкий рукав богатых одежд взметнулся, как коршуново крыло.

– Признанием своим он подтвердил, что виноват в похищении принцессы!

– Мы оба с ней называли это «спасением», – парировал Озанна. – Сир, я объясню, почему ваша невеста еще не здесь. Тому виной ее братья: я, который не уберег, и Ги, который потакает наушничеству Ферроля. Он повелел ее доставить в Эскалот, потому что, окажись она перед вами, правда всплыла бы мгновенно. И этот «посол» сейчас висел бы на дыбе.

Их громкие взаимные оскорбления и угрозы, словно бичи, стегали смиренные ряды придворных, и те реагировали с выверенной долей чувств: достаточно, чтобы выразить мнение, но не докучая королю излишним шумом и мельтешением. Годелев перевел задумчивый взор на Ферроля:

– Что вы ответите, посол? Доводы молодого принца звучат логично. Я действительно ожидал встретить принцессу Оду. – Почуяв, что у Ферроля нет внятного ответа, поэтому чародей готовится разлить скользким маслом красноречие, Годелев пригрозил ему пальцем. – Я терпелив и не смел бы торопить даму. Но коль скоро узнал, что она может находиться в беде и неволе, я изъявлю свое желание, подкрепленное законом: я желаю встречи с принцессой Одой. И только ее слово станет для меня решающим.

– Сир, безусловно, вы помолвлены. Но принцесса в девичестве зависит от воли ее старшего брата и короля.

– Поэтому я задаю резонный вопрос: отчего я вижу вас, а не ее? Король Ги расторгает помолвку?

– Ни в коем случае, – с жаром ответил Ферроль. – И я прошу вас в качестве подтверждения сохранности нашего союза, сир, выдать изменника Озанну в руки эскалотского закона.

Годелев оценивающе оглядел упомянутого: взгляд зацепился за все – за его котт-д-арм с белым щитом, за натруженные руки, за рану, которую тот изредка придерживал. Тогда король направился к трону и присел.

– А я не хочу выдавать вам принца Озанну, посол. Он мне обещан – в сквайры. Я дал слово покойному королю Оттаву, что сделаю его рыцарем. И раз я не вижу здесь своей невесты, то хотя бы до нашей встречи позабочусь о принце.

– Сир, этот человек принесет Эскалоту смуту!

– Смута уже бушует в Эскалоте, – напомнил ему Годелев. – Вы сами ее начали, и меня не волнует, кто зачинщик! Вале восстал. То тут, то там вспыхивают мятежи, а вы в Горм добирались инкогнито. И у всего творимого есть очевидные причины. Я не выдам вам принца.

На лице Ферроля дергались мышцы. Он выбирал риторику и решил рискнуть:

– Сир, я могу это понимать как принятие вами стороны в междоусобице, которая…

– Дама, направь! Ферроль! – рявкнул на него Годелев, оттолкнувшись спиной от трона и нависнув над спорщиками. – Озанна, скажите мне, вы замышляли восстание против брата?

– Никогда, сир, – беспрекословно ответил Озанна.

– Вы участвовали в бунтах?

– Нет, сир. Шел напрямик к вам. Я всегда представлялся братом-защитником под чужим именем и не собирал сторонников.

– Вы похищали сестру?

– Нет, сир.

– Как тогда вышло, что вы оба тайно бежали?

– Сир, у меня есть ответ, но пока моя семья находится под властью короля Ги, я не могу его озвучить публично, чтобы не навредить.

Озанна пожалел, что произнес «моя семья», но поздно одумался. В нем екнуло сначала «Ода!», потом через один удар сердца – «матушка!». Но наружу не вырвалось ничего. Впрочем, Годелеву было достаточно того, что он услышал.

– Мне все понятно.

Он так просто ответил, что Озанна возликовал. В его радость ворвалась придворная дама преклонных лет, которая сделала шаг вперед и сказала:

– Кроме нашего вопроса, сир.

Озанна обернулся к ней; дама не сводила прищуренных глаз с короля, который протяжно вздохнул и согласился:

– Ох, леди Бэсс, и правда. Я чуть было не забыл о вашем вопросе.

Король задумчиво откинулся на спинку трона и почесал указательным пальцем выемку под губой.

– Все так сумбурно, так не вовремя… – протянул Годелев. – Вопрос с принцессой Одой я нахожу более острым.

Леди Бэсс что‑то шепнула на ухо стоящей рядом девушке и подтолкнула ее в спину. Та засеменила к трону, присела подле в реверансе и, когда король подозвал ее жестом, приблизилась. Она что‑то торопливо начала докладывать королю, но еле слышно. По реакции Годелева было заметно, что ему рассказывают какие‑то небылицы, он даже беззвучно спросил у девушки «что?» с таким лицом, словно сейчас зайдется хохотом. Но вместо смеха он только с улыбкой закрыл ладонью свои глаза. Подосланная леди Бэсс девушка еще раз сделала реверанс и отдалилась спиной. В тишине к Годелеву наклонился стоящий неподалеку советник – грузный мужчина с седыми длинными усами – и что‑то поспешно объяснил. Годелев вновь одними губами произнес картинное «о-о-ой».

– Какой же бред, – вполголоса выговорил король. – Комедиант. А я думал, чего‑то не хватало… Да? Принц Озанна, с вами прибыл спутник?

– Все так, сир. Он ждет у дверей.

– Пустить.

Бланш вошел, и, когда, сопровождаемый взглядами, дошел до Озанны, на него тут же набросился с обвинениями Ферроль:

– Подлый гаденыш! Как посмел?! Ваше Величество, прошу вас выдать обоих!

Наконец Годелев не выдержал и засмеялся. Смех у него был негромкий и приятный, он звучал выше его спокойного голоса.

– Подождите, Руперт, мы не закончили. Может, вам еще кто‑то понадобится. Умора, – озорно оценил Годелев. – Раз все тут знакомы друг с другом, представьте юношу и мне.

Не дождавшись ни представлений, ни разрешений говорить, Бланш низко поклонился, и это выглядело непривычно из-за его горба, а потом сказал:

– Меня зовут Бланшем, Ваше Величество.

– Ты из рода фей, Бланш? – без обиняков задал вопрос король.

– Насколько я полагаю, да.

По залу побежал шепоток, а фрейлина леди Бэсс вновь поторопилась к королю, повторив всю цепочку придворных церемоний. Выслушав ее, Годелев кивнул и произнес:

– Не возражаю. Леди Бэсс, прошу вас.

Дама, шаркнув, вышла вперед и прошествовала к Бланшу, ее длинный шлейф тянулся павьим хвостом – того и гляди взметнется веером за спиною. Остановившись напротив гостей, она шагнула к Бланшу вплотную. Ее не смущало, что незнакомый горбун был грязнее пола и источал неприятный запах. Она испросила «позволь» и обхватила тонкими пальцами его подбородок. Дама то вскидывала, то опускала его голову, изучая глаза и черты лица.

– Как зовут твою мать, Бланш? – поинтересовалась леди Бэсс.

– Мою мать звали Кло, – ответил он.

– Кло? – недоверчиво сощурилась дама. – Что за нелепое имя – Кло? Больше похоже на прозвище для актерки. Это единственное имя, которое она носила?

– Я не уверен. Я не помню.

Он постеснялся назвать полностью – Никакая Кло. Постыдная кличка, которой наградили его мать за то, что на вопросы о прошлом она всегда отвечала «никак», или «ничего», или «никакой», или «ниоткуда». Леди Бэсс уже с раздражением таскала его за подбородок.

– Не понимаю! Не могу разглядеть, – с раздражением причитала она.

– Кажется – я могу путать – она иногда говорила, что ее звали Адель, – через силу припомнил Бланш, которому уже было больно от манипуляций леди Бэсс.

И она замерла. Так они и смотрели друг на друга. А потом дама пришла в себя:

– Говоришь, «звали»?

– Да, мадам. Она умерла три весны назад.

Губы леди Бэсс вытянулись в плотно сжатую линию, а кончики их опустились. Она покачала головой.

– Каков твой дар, Бланш?

– Я не уверен. Я не знаю, я ли это был или моя мать…

– Каков твой дар? – строго призывала она к ответу.

– Он замедляет и ускоряет ход времени, – встрял Озанна, и дама обернулась к принцу.

Она отпустила подбородок Бланша, скользнув по нему длинным ногтем, и, обойдя собственный шлейф, встала лицом к королю.

– Сир, я удостоверилась и не имею сомнений. Перед вами внучатый племянник моего покойного супруга. – Она слегка присела в поклоне, как и положено при представлении дворян королю.

Годелев оценивающе закивал, с доброй усмешкой вновь вскинув брови в той манере, в которой он выражал иронию.

– А вы, Роберт, мне говорили: «Зачем отменять теннис, сир? Ведь ничего интересного, кроме дипломатов, сегодня не будет». Ну что, интересно? – Он, забавляясь, повернулся к усатому советнику, который в тон ему посмеивался, хотя и старался сдерживать улыбку изо всех сил.

– Сир, очень!

– Вот и я говорю. Ладно, что делать‑то с вами? – заинтересованно спросил Годелев. – Может, вы, Бланш, что‑то сказать хотите?

Оторопевший, Бланш дышал громко и часто, а потом, сделав пару шагов навстречу, чем озадачил стражу, опустился на колени и попросил:

– Ваше Величество, что бы ни означало мое родство, я прошу у вас дозволения остаться в Горме. Я шел сюда, чтобы узнать себя лучше.

– Что ж, лучше вряд ли могло получиться, – пошутил Годелев.

– Мне важнее всего понять, на что я способен, – объяснился он.

– Семья займется вашим обучением, Бланш, – уже мягче ответил король, видя перед собой искренность и растерянность юноши. – Впредь вам не должно опускаться на колени, чтобы просить о моей милости. Достаточно будет поклона.

– Благодарю. – Он склонил голову и встал.

– Видите, уважаемый Руперт, оба ваших беглеца не могут быть выданы из Горма. – Годелев заметил, что Ферроль намеревается протестовать. – Пока. Да, до тех пор, пока я не встречусь с принцессой Одой и она не засвидетельствует в вашу или их пользу. И смотрите-ка, мы почти решили все наши вопросы. Остался еще один…

Годелев поднялся и даже спустился по ступеням с горнего места, на котором высился его престол. Он недолго молчал, размышляя, какое решение принять, и Озанна даже не предполагал, о чем до его прихода договаривался Ферроль. Годелев решил:

– Посол, я дозволяю вам пройти к горам. Но в сопровождении не более чем одиннадцати людей – вооруженных или нет. Взамен я жду письмо, в котором вы изложите все оговоренные нами условия. С ним я отправляюсь в Эскалот.

Ферроль раскланялся в благодарностях, но Годелев добавил:

– До завтра я сообщу вам еще одно условие.

– Сир, – принял его требования Ферроль.

– Посол, – одним словом попрощался король, а когда чародей вышел, нехотя оставив Озанну и Бланша свободными и уверенными в своей маленькой победе, Годелев сказал: – Принц, желаете отужинать со мной?

– Почту за честь, сир.

Добравшийся до ванны Озанна уснул в ней. Его разбудил Бланш, который тут же извинился за свое внезапное появление и принес ему чистую одежду.

– Если желаете, я помогу вам одеться, – учтиво предложил он.

– Ты не должен прислуживать мне, – ответил Озанна, разминая затекшую шею, на которой остался красный след от бортика ванны.

– Добровольная услуга не делает меня слугой, – со скромной улыбкой ответил Бланш. – Я даже не знаю, с чего начать.

– Предлагаю начать с того, чтобы мы отныне говорили на равных.

– На равных все равно не сможем. Вы принц, а я теперь, выходит, граф.

– Обретенная семья принесла тебе еще и высокий титул? – Озанна порадовался его судьбе. – Поздравляю.

– Спасибо, но я все же вам не ровня, – смущенно поправил его Бланш, раскладывая принесенные вещи.

– Меж друзьями не бывает мезальянса.

– Тогда, как друг, прошу: вылезайте из ледяной ванны.

Озанна, фыркнув, ополоснул лицо, отчего убедился, что ванна действительно остыла, но погруженные в воду части тела этого не ощущали.

– Вылезай, – исправился Бланш и протянул принцу сорочку.

Озанна встал во весь рост и тут же выхватил исподнее с криками:

– Какая холодина! Зачем я тебя послушал?!

Принц стал теплее относиться к Бланшу и поначалу обвинил себя сам, что виной тому перемена статуса. Но пока Бланш отмывался от следов их скитаний, Озанна окончательно разобрался в чувствах. Дело было в Ферроле: в его перекошенном лице и истошных требованиях выдать ему обоих юношей. Его ненависть уверила Озанну в том, что Бланш не подставной спутник и не шпион. Важнее всего было признать, что дружба начинается не с равенства, а с доверия. Принц уже собрался идти на королевский ужин, как Бланш попросил его напоследок:

– Если он возьмет тебя с собой, попроси за меня. Я хочу и впредь сопровождать тебя. – У порога Озанна обернулся через плечо. – Помочь тебе освободить семью и добиться справедливости.

Короткий кивок был ему ответом.

Возле королевских комнат стояла леди Бэсс. Они поклонились друг другу и в неловком молчании принялись ждать Годелева. С его появлением гости смогли зайти в трапезную. Стол показался Озанне небольшим в сравнении с теми, что были в эскалотском дворце, – он был накрыт на три персоны. Да и королевский замок в Горме виделся более тесным, но ощущался не мрачным, а уютным. Принц и дама присели по обе руки от короля.

– Сожалею, что не удалось подобающе вас представить друг другу. Принц, леди Бэсс – первая дама двора и моя покровительница. У меня нет сестер, а моя матушка давно почила, поэтому леди Бэсс приняла на себя эту ответственную должность. Кстати, она же покровительница леди Ивонны, поэтому ее очень заботит судьба вашей семьи.

В подтверждение его слов леди Бэсс сочувственно кивала, отчего полы белого шелкового платка на ее массивном головном уборе колыхались из стороны в сторону. Слуги принесли горячее, и по комнате разлился великолепный аромат жаркого. Озанна успел отвыкнуть от изысканных яств и сдерживал голодную слюну, однако урчание в животе он унять не сумел.

– Благодарю за сочувствие, моя дама, – отозвался Озанна.

– Угощайтесь, принц. Вы, верно, голодали, – предложил король, когда тарелки наполнились мясом, квашеными ягодами и яблочным пюре. – Нам нужно поговорить о многом перед тем, как мне придется выдвинуться в Эскалот. Со мной, естественно, выступит армия, но я вас заверяю, что не намерен чинить войну. В вашем королевстве сейчас и вправду неспокойно. К тому же по вашим словам я понял, что вашу сестру могут мне и не отдать…

– У меня имеются такие опасения, сир.

Принц с охотой принял его предложение заняться трапезой. Перед каждым ответом он проглатывал еду кусками, чтобы не заставлять короля ждать. А пока Годелев бесшумно гонял по блюду клюкву, принц спросил то, что его беспокоило больше всего:

– Вы же виделись с Одой? Вы помните мою сестру? – Озанне было важно знать, насколько Годелев заинтересован в браке и не объясняется ли его порыв демонстрацией обиды за не отданную невесту.

Но Годелев тянул с ответом, и Озанна добавил:

– Сир?

– Мне было восемь, когда я единожды увидел принцессу. Мой нос тогда был не таким длинным, но как раз едва доставал до бортика ее колыбели, чтобы я мог, подтянувшись, через него перегнуться. Я мало помню что‑то о встрече, но, кажется, у принцессы совсем не было зубов и она постоянно верещала, – морща нос и улыбаясь, ответил Годелев, а потом вернул серьезный тон. – Но я верный человек, Озанна. Всю жизнь я знал, что у меня есть невеста. Я писал о ней поэмы и посылал их с бродячими жонглерами, построил для нее сады и назвал Одовыми. Мне важно стать ее мужем. А потому я должен спросить у вас дозволения в случае необходимости отстаивать у короля Ги принцессу. – Осекшись, он посмотрел на принца и уточнил: – Я не выказываю вам поддержку как претенденту. Только лишь полагаю, что ближе вас у принцессы никого не найдется.

– Дозволение, безусловно, у вас есть, сир. Но я прошу и за королеву. Наша мать также находится в плену во дворце, иными словами ее положение не назвать.

– Прискорбно это слышать, Озанна, – грустно отозвался Годелев. – Любая женщина в беде всегда получит защиту рыцарей Горма. Я обещаю привезти ваших сестру и мать.

– Привезти, сир? Разве я не поеду с вами? – удивился Озанна.

– Ваше присутствие неуместно. Я принимаю вас в свои сквайры, не держите сомнений. Но если вы поедете со мной в армии, король Ги может торговаться о вашей выдаче. А в отсутствие предмета спора такие условия легче отвергнуть. К тому же я готов поручить вам первое задание, – туманно начал Годелев. – Я бы хотел, чтобы вы отправились в горы с Ферролем.

Жаркое застряло в горле Озанны, он, откашливаясь, пару раз ударил себя в грудь. Леди Бэсс украдкой выдавила кокетливый смешок и тут же изящно замотала руками, будто расправляла манжеты. Озанна сипло спросил:

– Зачем ему вообще в горы, сир?

– Об этом лучше осведомлена леди Бэсс, – ответил король и принялся за еду.

А леди Бэсс промокнула губы салфеткой – Озанна отметил, что и его мать привезла с собой традицию использовать их за столом. Обыкновенно в Эскалоте вытирали руки о полы скатерти.

– Принц, Руперт Ферроль приехал не за вами, а потому что ему нужно пройти через де Клев в Раскатные горы. Согласно легенде нашего народа, в одной из пещер находится усыпальница короля Эльфреда Великого. Хотя все это дела фей, я постараюсь посвятить вас в тонкости.

– Лучше потрудитесь объяснить, при чем тут Ферроль. Леди Бэсс, я понимаю, почему вы его поддерживаете, но он бездарная фея и отвратительный человек, – выступил Озанна, отчего дама искренне засмеялась.

– Наше знакомство только состоялось, но соглашусь с вашей оценкой, принц. Однако он взялся за дело, в котором ему нельзя отказать.

– Прошу, просветите.

– Король Эльфред – один из тех героев, что однажды могут возродиться. Таких людей в мире всего несколько – все они отличились подвигами или славным правлением.

– И зачем его возрождать? – не без интереса спросил Озанна. Мысль о древнем мертвеце его напугала.

– В век тягостей, раздробленности и войн такой герой принесет мир и процветание.

– Да, кажется, в этой междоусобице как раз не хватает еще одного короля, – съязвил Озанна. – Прошу прощения, моя дама.

– Очень дельное замечание, принц. И я бы с ним согласилась, но так уж сошлись звезды и встречи, что теперь я уверилась в необходимости похода.

Озанна проглотил свою порцию, и слуга нарезал ему добавки.

– Допустим. А что требуется для возрождения? – спросил Озанна, обильно поливая сыр медом. – Я слышал, что таким даром обладала искатель.

– Как лестно, что принц Озанна наслышан об Истинной вере! – всплеснула руками довольная леди Бэсс. – В вашем королевстве она под запретом, хоть и не строгим, поэтому я спрошу: вдовствующая королева научила вас?

– Ее духовник, – сквозь смешок произнес Озанна. – Простите, моя дама, веселье обосновано – мы с сестрой почти его заставили! Так что же там с возрождением?

– Да-да, принц. Для свершения оного требуется человек, который владеет даром оживления, и человек, которого король Эльфред сочтет достойным для того, чтобы он его проводил в наш мир. И с первым, я полагала, большая проблема. Возрождение – первое чудо нашего мира. Процесс сложный в исполнении и требует множества условий. Среди фей мы стараемся, как можем, вести учет. И последние переписи, как и ранние легенды, гласят, что одаренных таким талантом нет. Сие очень печально. Впрочем, наши пророки утверждают, что предки были мудры и не упокоили бы героя, зная, что тот не возродится. Значит, решение найдется в нужный час.

– Уж не полагаете ли вы, что Ферроль откроет в себе эдакий дар? – спросил Озанна.

Король внимательно слушал и не включался в их беседу, только его столовые приборы громко скрипели, когда он разделывал кусок мяса.

– Все возможно, все возможно, принц. – Леди Бэсс пожала плечами, отщипнула кусочек пирога и отправила его в рот.

– Положим, так. А что насчет второго человека? Уж на его роль Руперта я бы не прочил…

– Ко второму нет никаких предписаний, кроме того, чтобы быть достойным. Потому я утверждаю, что вам следует идти с чародеем вместе, – наконец объяснила леди Бэсс.

– Так-так. Выходит, вам нужен кто‑то из королевского рода?

– Уверена, ваша кровь имеет не последнее значение в списке достоинств, но точно не является главным. Проводить короля может любой достойный встречи с ним человек – смелый, уважаемый, честный, не вершивший зла и несправедливости. Рыцари Вале и наш обретенный Бланш рекомендовали вас именно таким, принц Озанна, – с надеждой произнесла леди Бэсс.

– К слову, о Бланше. Сир, могу я просить разрешения отпустить и его в поход со мной? – вспомнил его просьбу Озанна.

– Если вы так выражаете согласие, принц, то я не против. Но будет уместно спросить и леди Бэсс – она едва обрела родственника.

– О, Ваше Величество, я тоже одобряю. Графу должно развивать его дар. А где, как не в таких делах, сыщется более плодородная почва для взращивания таланта? – тут же согласилась дама.

– Это все или мне нужно знать что‑то еще о возрождении? – допытывался Озанна.

– Последний компонент, – сказала леди Бэсс, взяла щепотку розмарина и посыпала им красноватый сок, вытекший из куска мяса, а затем смешала миниатюрной ложкой, как зелье. – Вера. Все феи верят в успех, а потому можете не волноваться о последнем условии.

Хотя они засиделись и время близилось к полуночи, Озанна поторопился всем поделиться с Бланшем. Тот уже спал, но тут же вскочил с кровати, когда к нему ворвался Озанна. Они уселись у камина. Общая гостиная была маленькой, а из нее узкими коридорами, в которых иногда приходилось передвигаться боком, можно было попасть к спальням, где расселяли рыцарей и придворных. Не опуская подробностей, Озанна все выложил Бланшу. Тот пожаловался, что Ферроль, застав его в вестибюле, осыпал с ног до головы оскорблениями, но тут же стал расшаркиваться, когда подошла леди Бэсс, и даже в отношении молодого графа сменил тон.

– Язык у него бескостный, и, как водится, спина бесхребетная, – негодовал Бланш. – Уж не мне говорить, но с таким строением тела ему не составляет труда без разбора кланяться каждому встречному.

– В том‑то и загадка, – с печальной улыбкой ответил Озанна. – Отчего все так часто твердят о благородной крови, когда стоило бы говорить о благородных костях? В конце концов, дворянин легко может прожить без синих вен, но без зубов и крепкого хребта его жизнь ничем не будет отличаться от жизни простолюдина.

– Мне придется какое‑то время учиться быть таким, каким ты говоришь.

– Ты уже таков, Бланш, – заверил его Озанна. – Ты не побоялся выбрать сторону слабой женщины, которая ни у кого не нашла поддержки, пойти против самодура и его своры. Вряд ли благородству учатся. Возможно, это такой же дар, как и умение творить чудеса.

* * *

Оде хотелось и разрыдаться, и сбежать поскорее, и еще раз увидеть маму, чтобы выплакать ей то, что она носила в себе месяцами. Но она скулила так тихо, что даже эхо шагов, ее и конвоя, заглушало любой всхлип. Она не могла дать слабину. Ода решила остаться – ради себя, ради Озанны, ради матери, ради бедного Йоммы, о котором она вспомнила в самый последний момент. Принцесса уверенно остановилась у входа в галерею, и тогда сопровождающие ее солдаты вопросительно оглядели друг друга: кто, мол, отважится ее под руки тащить.

– Ваше Высочество, надо идти. – Высокий и грузный стражник жестом пригласил ее следовать за ним в галерею.

Ода сразу узнала в нем человека, который выпустил их с Озанной из столицы. Желание говорить с ним в заготовленном высокомерном тоне улетучилось. Ода ответила коротко:

– Нет.

– Моя дама, у нас приказ, – объяснил он, не дал ей снова протестовать и попросил: – Не губите ни себя, ни парней.

Принцесса рвано выдохнула, сдержала слезы и посмотрела вдоль мраморных сводов.

– Я хочу для начала увидеться с леди-матерью. И помыться.

– У нас приказ…

– Я хочу помыться, – уже гневливее настояла она. – Дама свидетельница моим бедам, но я не хочу предстать перед двором в таком виде. – Она сделала шаг к солдату и, едва не плача, прошептала: – Меня саму от себя тошнит. Я прошу.

Судя по замешательству конвоиров, Ода поняла, что с ней говорит командир. Никто не посмел их перебивать и поторапливать. Стражник склонился ближе к лицу принцессы и в тон ей прошептал:

– Было бы тут перед кем срамиться… Теперь уж не перед кем. Ваше Высочество, идите смело, вам тут ровни не найдется, чтобы осудить.

Он попятился на два шага и, стараясь не смотреть, как Ода украдкой трет глаза, скомандовал:

– Дама направляется в уборные комнаты. – А потом он поймал за локоть проходившего мимо пажа и уже ему наказал: – Позови служанку с водой и полотенцами.

Ей было стыдно рыдать в общих туалетных комнатах, откуда вывели всех, кроме прислужницы, которая ее протирала влажными полотенцами. Ода выла и хлюпала носом, не в силах остановиться.

– Что вы, мадам, что вы? Не стоит… – утешала ее девушка, хотя и дело свое не бросала, а так же скребла шершавым льном по белой коже принцессы.

Услышав ее обращение на гормов манер, Ода остановилась и спросила:

– Ты из свиты леди Ивонны?

Теперь принцессе казалось странным, что она до побега не обращала внимания на лица людей вокруг – возможно, потому что без устали скрывала свое. В ответ девушка присела в поклоне и приложила палец к губам.

– Как она? – шепотом спросила Ода.

– Молится о вас каждый день…

Снаружи послышались какие‑то крики. Женский, но довольно странный голос звучал истерично, а его обладательница требовала у стражи пустить ее в уборные немедля. Она все никак не унималась, а нервы Оды за последние дни изрядно сдали. Принцесса натянула на мокрые плечи платье и подошла к выходу. Когда она откинула штору, приготовившись призвать скандальную даму к порядку, то даже опешила, не найдя ее взглядом.

– Я герцогиня! Фаворитка короля! А меня не пускают справить нужду из-за какой‑то замухрышки…

Растерянная Ода опустила глаза, чтобы увидеть, откуда доносился гнусавый голосок. Перед ней стояла карлица в придворном платье из красных и розовых парчовых тканей. Манжеты и ворот, которые принято в холодный сезон оторачивать мехом, пестрили перьями всех мастей. У Оды даже зарябило в глазах.

– Попридержите язык, герцогиня, – одернул ее командир конвоиров. – Перед вами принцесса.

Лицо карлицы вытянулось, а рот широко раскрылся в деланом изумлении. Она захлопала в ладоши, подпрыгнула в повороте и убежала прочь. Ода же моргнула несколько раз, решив, что ей карлица привиделась.

– Моя дама, больше времени нет, – извиняющимся тоном обратился к Оде командир. – Она понеслась докладывать королю. Вам нужно одеться.

Ода понимающе кивнула и поправила незашнурованное платье на плечах.

– Как вас зовут? – напоследок спросила принцесса, зная, что шанса узнать имя спасителя может не представиться.

– Паветт, моя дама, – неловко поклонился он.

– Благодарю вас, Паветт. За все и от всего сердца, – сказала Ода.

Когда они шли к тронному залу, сердце Оды стучало так, что она и не слышала переговоров вокруг, ничего и никого не замечала. И только у трона ее помутнение отступило. Дворец походил на площадную ярмарку, принцесса находила так мало знакомых лиц, но одно родное она нашла тотчас. Леди Ивонна стояла, сторонясь всех балаганщиков. ГиЙомма сидели на троне, а к плечу Ги ластилась та самая карлица. Завидев принцессу, король бросился навстречу, сбив с ног фаворитку, отчего та, ухнув, шлепнулась на пол, но тут же вскочила.

– Моя любимая сестра! – Он подлетел к Оде с распахнутыми объятьями, чуть не повалив и ее. – Я так скучал! Будь проклят презренный Ужасный Озанна, который посмел похитить тебя.

Пока губы Ги целовали щеки и лоб Оды, она осторожно выворачивалась и не сводила взора с матери. Та качала головой, так повелевая молчать и со всем соглашаться.

– Поздоровайся с сестрой, ты, невежа! – Ги шлепнул Йомму по лбу, отчего бубенцы на его колпаке печально звякнули.

– Здравствуй, Ода!

– Здравствуй, Йомма. Ваше Величество. – Она чинно присела в реверансе перед Ги, чтобы хоть этикет отстранил его руки и губы от ее тела.

– Как всегда, прелестна, как всегда, чутка. Милая Ода, милая, как тебя не хватало! Едва этот подлец взбунтовался, как все наши стервятники разлетелись по своим землям – клевать крестьянские печенки. Но я нашел новых друзей. – Ги обвел рукой двор, а потом бросился снова лобызать сестру, отчего Ода уже с напором оттолкнула брата. – Ты разве мне не рада? Не рада вернуться домой?

– Я после дороги, сир, прошу прощения. – Ода демонстративно отряхнула подол.

– Помилуй Дама! – воскликнул Ги. – Отчего на тебе платье послушницы? Неужто Ужасный попытался тебя упечь в монастырь?

– Нет, я сама, – отвечала Ода.

– Все беды позади, – заверил Ги и еще раз припал губами к ее щеке. – Проклятый изменник больше нам не помеха!

У Оды сперло дыхание, а ноги подкосились, она едва не упала, но Ги подхватил ее под локоть и повел к трону.

– О, милая, ты, видно, оголодала! Эй, ты, вина принцессе!

– Я не хочу…

Ги усадил ее на трон, и, только опустившись на подушку, Ода поняла, куда присела, и тут же подскочила, будто сиденье ошпарило ее.

– Что вы, сир? Мне не положено!

– Королеве можно, – усаживал ее обратно Ги.

– Как «королеве»? – Ода взглянула на мать.

Та беззвучно шептала извинения. Карлица гневно топнула ногой и размашистым, насколько возможно, шагом поспешила на выход. Балаганщики заулюлюкали ей вслед. Кто‑то даже запустил в фаворитку обувью. Не обращая внимания на бардак, Ги привалился бедром к подлокотнику трона и заговорщицки принялся объяснять.

– Мне, значится, припомнилось тут, как ты, моя милая, появилась на свет. Я лично был тому свидетелем. – Он приложил руку к груди. – Вот моя прекрасная мачеха не даст соврать! Вдовствующая королева, идите к нам! Вы подтвердите мои слова.

Ивонна приблизилась, как повелел король, и встала за Йоммой. Младший брат печально смотрел на всех окружающих, а когда Ивонна подошла к ступеням, протянул ей руку. Но Ги никого, кроме Оды, не замечал.

– Ты так тихонько вышла, что мы грешным делом решили, что уж мертва. А потом так робко заплакала. Я не мог оторвать от тебя глаз, так мне было интересно! А уж после, когда появился Озанна…

Он намеренно прервался, дожидаясь от Оды вопроса. Она послушно отдала желаемое:

– Простите, сир, но мне известно, что Озанна родился первым…

– Ха-ха, вот! – Он погрозил пальцем сначала принцессе, а потом ее матери. – Вот здесь и загвоздка. Отчего‑то ваша матушка не решилась признать ваше первенство. Таков был ваш подлог, моя дама? – Он, скалясь, обернулся к мачехе.

– Верно, сир. Я вновь прошу прощения.

– Врать королю – грешно, моя дама, – оценивающе протянул Ги. – Потянет на смертную казнь, но я милостив. Вот все здесь скажут, что я – великодушен! – В ответ пробежался одобрительный шум. – А потому мы никого не накажем: повитуха уж в земле, я узнавал, а казнить почтенную мачеху… Как бы я посмел тебя расстроить, милая сестра? – Он подхватил ее руку и поцеловал ладонь. – Но я к чему все это? Мы с тобою, Одушка, первенцы у наших матерей, а я еще и у отца. Нам на роду написано вместе править.

Ода хлопала глазами и опиралась о свободный подлокотник, потому что чувствовала неимоверную слабость.

– Но так не положено.

– Так я уже запросил разрешения. – Ги ткнул указательным пальцем вверх.

– Я не могу стать королевой Эскалота. Я обручена с Годелевом.

– Ох, эта провинция не много ли на себя берет? – Ги скривился. – Придаток за лесом, а гонору! А гонору‑то! Нет, никуда я тебя не отдам – ты здесь мне нужна. Мы получим разрешение на брак, и я…

– Как на брак? – переспросила Ода и, сама того не ожидая, обмякла на троне.

Она очнулась от того, что Ги тряс ее за плечо и легко хлестал пальцами по щекам.

– Тебе никак дурно с дороги? – участливо спрашивал он. – Ну, ты посиди тут. Я в целом все самое важное уж и рассказал.

Едва волоча ноги, Ода вышла под руку с матерью из тронного зала, а дальше Паветт уже довел их до башни, в которой дамам предстояло ожидать незавидной участи: сестра, что выйдет за безумного брата, и мать, которой предстоит такое кощунство благословить. Отоспавшись, Ода поведала о приключениях и горестях, выпавших им с Озанной.

– За малым не спаслась!.. – вздохнула Ивонна. – Мой бедный мальчик… Сердцем хочу верить, что он жив, но умом понимаю, что если он в лесу выжил, то попался.

– Он крепок, матушка. – Ода не сомневалась в брате. – А если бы попался, то Ги бы уже ликовал и всем хвастал. Да и зачем ему твое признание? Конечно, затем, чтобы подвинуть Озанну подальше от трона. Хотя все это неправильно. Озанна хоть первым, хоть вторым наследовал бы трон после ГиЙоммы. Сестра пропускает брата к престолу – ведь таков наш закон.

– Ты прости меня, птенчик! Прости, пожалуйста! Я так хотела порадовать Оттава. Здоровый принц, первенец…

– У отца уже был первенец, – поправила Ода. – Беда всей нашей семьи в том, что никто не хотел учитывать ГиЙомму. Даже отец, который шел на это из-за клятвы. Вот Ги и озлобился.

– Но Йомма‑то все понял, всех простил, – оправдывалась Ивонна.

– Да он замученный, матушка! Живет, как на дыбе. Вот вроде тоже принц, а при Ги рос, что мальчик для битья. Так он и теперь его истязает.

В их самобичевании и неведении тянулись дни. Однажды к ним ворвался Ги, которого увещевал Йомма, чтобы тот сгоряча не натворил бед. ГиЙомма метались по комнате, хромая и волоча ту ногу, которой, как мог, шевелил младший брат. Ода и Ивонна с испугом следили, как Ги бормочет странности и грызет заусеницы. Под конец король поджал губы, уверенно заявил, что все решил, и покинул покои.

Дни ложились вокруг башни туманом, через который не разглядеть было мира, а когда завеса спала, ударил мороз. С первым снегом нагрянули и новости.

В их комнату вошла вереница прислужниц, в руках двух из них Ода увидела аккуратно сложенное свадебное платье, то самое, что она так хотела взять с собой в Горм.

– Нет! Мама, нет! Я не пойду!

– Птенчик! – воскликнула Ивонна, когда увидела, что принцесса бросилась к узкому окну в надежде протиснуться. – Ну, всё, всё…

Ивонна перехватила дочь, зажала в объятьях и легонько хлопала по покатой спине. Прислуга стояла, не шевелясь. Они никуда не уйдут, не переодев принцессу. И та, осознав приговор, зарыдала еще громче.

– Ну что ты плакса у меня такая? Птенчик, крепись. Тебе нужно быть сильной. Ты знаешь, зачем, ты знаешь, ради кого. Соловушка…

– Моя дама, нам велено… – начала старшая, но королева резко махнула на нее рукой.

– Подождете!

Когда же Ода согласилась, девушки стянули с нее все одежды и исподнее. Ода ощутила свежий морозный ветер из распахнутого оконца. Она подошла к нему и набрала горсть рыхлого снега, а потом протерла ледяным комком горячую шею, отчего подтаявшие снежинки побежали по ее груди и рукам.

– Простынешь! – воскликнула Ивонна и поторопилась закрыть окно.

– Того лучше, – бессвязно ответила Ода.

Когда же ей поднесли платье, Ода, осмотрев его, отбросила воротник, за который держалась, и отпрянула. На светлом шлейфе протянулись капли свежей грязи. Ткань подола промокла, а на рукаве виднелось непонятное пятно.

– Кто посмел надеть его? Матушка, оно ношеное. Пятна свежие! Кто надевал его? – грозно спросила она прислужниц.

По их упертым в пол взглядам дамы понимали, что девушки знают ответ, но болтать языками им настрого запретили. Немного поторговавшись с гордостью и отвращением, Ода смирила первую и смирилась со вторым. Мокрое платье пахло снегом, чужим едким потом у декольте и в подмышках и каким‑то терпким ароматическим маслом – вот что за пятно испортило рукав. Но принцесса все никак не улавливала последний, такой знакомый, но не разгаданный ею аромат.

Во дворце набилось гостей – не протолкнуться. Ода узнавала придворных, что прежде служили здесь. При виде принцессы они охали, кланялись и скупо поздравляли: их заученные пожелания шли вразрез с интонациями – такими по обычаю выказывают соболезнования. В измызганном платье Ода чувствовала себя грязной, а когда леди Ивонну чуть ли не под руки увели от принцессы подальше, Ода придумала план. Она искала Паветта, но среди стражников его не нашлось. Принцесса молила Даму одарить ее малой долей храбрости, чтобы отказать перед алтарем, а бóльшую часть отваги вложить в эскалотцев, чтобы у тех хватило духу поднять восстание. Ивонна поняла первой и объяснила дочери, что народ, дворяне и Годелев не знают о том, что творится в сердце Эскалота. Никто за пределами отныне закрытой королевской обители и представить не может, что творится в ее стенах. Вдовствующая королева утверждала, что Ги дурен, неопытен и лишен Ферроля – сейчас он как никогда уязвим. Стоит Оде заявить во всеуслышание о его греховных намерениях, о том, что Озанна жив, о том, что Ода желает исполнить волю отца и принести Эскалоту союз с Гормом, сторонников у них найдется достаточно. Собираясь с мыслями, Ода перечисляла важные детали: «Матушку увели. Семьи южан позвали на торжество, а северян не видно. Среди придворных нет ни одного рыцаря, странно».

Наконец, конвой проводил ее к тронной зале. Внутри все так же кишел балаганный народ, из трапезной сюда принесли столы. Судя по объедкам на заляпанных скатертях и изрядно пьяным балагурам, гости праздновали с утра, если не с ночи. Место, куда надлежало пройти невесте, зияло пустотой – у престола стоял второй, старый деревянный трон, украшенный омелой. На месте жениха сидели ГиЙомма. Ода разинула рот, но моментально прикрыла его обеими ладонями – на голове Йоммы был мешок с кривой прорезью для рта, а поверх него нахлобучен колпак. Ода сдержала все проявления чувств, дошла до короля, поклонилась и присела справа.

Празднество проходило, как в тумане. Устав искать причины и объяснения множеству вещей, принцесса бесцельно смотрела на противоположную стену, увешанную знаменами. Вечерело, слуги зажигали множество свечей, а юркие сквозняки то и дело их тушили. Струйка дыма шмыгнула от фитиля к носу принцессы, вытянув из нее воспоминание. Ода догадалась, что за непонятный запах впитался в платье. Ладан.

– Ваше Величество, как скоро мы отправимся в храм? – впервые заговорила с ним Ода.

Ги пьяно усмехнулся – выпил он немного, но от слабости желудка окосел мгновенно.

– Любовь моя. – Он икнул и продолжил: – Одушка, не терпится стать королевой?

– Уже стемнело, сир. А я хотела бы отправиться ко сну.

– Ну, положим, до сна еще не скоро – веселитесь, у нас же свадьба! – Он размахивал руками, расплескивая питье. – А в храм уже не надо.

Его снова обуяла икота. Ода догадалась. Ладан. Ладан. Ладан впитался в парчу и мех платья.

– Вот как?

– Да, милая. – Король схватил ее за запястье и принялся целовать тыльную сторону ладони. – Нас уже обвенчали. Ты у меня скромница, никому лица не показала. Но все, кто тебя знает, к сей причуде привыкли. Полно, полно! Отчего глаза намокли?

Он тянулся к ее скуле рукой Йоммы, чтобы вытереть слезы. И Ода видела, что Йомма, как может, винится перед ней. А принцесса молчала в ответ, но, не выдержав, поделилась самой неуместной, но ее главной болью.

– Я так ждала, что надену это платье, – кротко начала она. – Я представляла этот день, а он – такой.

Ее упреки раздражали Ги, он заметно злился, невпопад переставляя блюда и кубки, впечатывая их дном в стол.

– Кто была та девушка, что носила мое платье?

– Не знаю, – пожал плечами Ги. – Ее привел Фуль-Фуль, я заплатил ей за представление… Какая разница? Одушка, забудь. Там ты была. Ничего не знаю, ты – и все.

– Понятно.

Ее кислое лицо и поджатые губы вывели Ги из себя. Он поднялся на ноги и проковылял к выходу. Балаганщики смолкали. Ги вытянул руку в сторону принцессы.

– Давайте, Ваше Величество, дело за малым.

Король настойчиво тянулся к Оде, так приказывая следовать за ним. Пнул ползающего в ногах человека с деревянной ногой.

– Повеселитесь тут без нас! А этих, – он ткнул в сторону выхода, – потом спровадьте по домам. Нечего им тут ошиваться. Увидели – и пусть катятся судачить! Ваше Величество, королева.

Ода шла за ним в немой тревоге, от которой расковыряла свои пальцы в кровь, и та струйкой сочилась из-под ногтя, добавляя новых красок ее измученному платью. Все звенья ее выкованного плана, по которым она надеялась добраться до цели, порвались. Ни Паветта рядом, ни матушки. Ужасные вещи происходили быстрее, чем она успевала соображать. Дверь королевской опочивальни захлопнулась.

– Почему вы решили справить свадьбу сегодня? – пыталась заговорить короля Ода.

– Я так захотел.

– Где все рыцари? Их не было среди гостей?

– А ты, моя скромница, уж знаешь всех рыцарей королевства? – скабрезно пошутил Ги.

Но Ода не сдавалась и оттягивала страшное.

– Где моя мать?

– Я обещал ее, – неохотно бросил король.

– Обещали?!

– За день отсрочки, – послышался глухой голос Йоммы.

– Помолчи, скотина! – накинулся на него Ги и зашарил глазами по опочивальне в поисках орудия, которым мог наказать брата.

– Годелев потребовал вашей выдачи…

– Он здесь? – вскинулась Ода.

Мешок обезличивал Йомму, но тот тянул шею к сестре – видимо, различал ее силуэт сквозь грубую ткань. А Ги топтался вокруг кровати, спотыкаясь о свои же ноги – это Йомма его задерживал.

– Он ждал ответа две недели, но бы…

– Да смолкни! – крикнул Ги и, неуклюже подхватив пустой ночной горшок, ударил им по колпаку Йоммы.

Следом за тонким звоном послышался сдавленный стон несчастного принца, и мешковину пропитали капли бурой крови.

– Йомма! – позвала Ода и бросилась к брату, чтобы стащить с него проклятый колпак и мешок.

Даже в полумраке комнаты Йомма щурился и моргал. Среди множества ранок и шрамов на его лбу и висках полученная только что кровила. Ода гладила голову Йоммы, его тонкие, как пух, волосы с пролысинами и стирала манжетой струйку крови.

– Мне жаль, Ода, мне так жаль, – извинялся он.

Непослушные руки тела ГиЙоммы не разбирали, приказам какой головы им подчиняться. Старший брат явно подавлял младшего, но Йомма боролся, Ода видела, как он боролся за нее.

– Остановись! Ты знаешь, что неправильно поступаешь! – Йомма по добросердечности пытался урезонить Ги мирно.

– Пусть я неправ, но я в своем праве! – Ги повторял наследную фразу, которая понравилась ему еще в детстве, когда он впервые услышал ее от отца, и которую теперь заполучил вместе с прочими богатствами.

– Какой же грех ты задумал, брат! Не смей! Я все терпел, я всему потакал, но не трогай ее! – вопил он прямо в соседнее ухо. – Нет большего греха, чем принудить и обидеть даму! Что ты творишь?! Ты должен теперь молить сестру, чтобы она за тебя вступилась перед Дамой. Я послан ею с тобой в одно тело, чтобы не допустить!..

В их странной битве Ги пытался не то придушить, не то свернуть челюсть Йомме, но откуда‑то в том взялись силы. Когда пальцы Ги просунулись ему в рот, Йомма прикусил их. Ги завыл от боли. Ода побоялась, что сейчас к ним ворвется не стража, а балаганщики, собравшиеся у двери: она слышала их голоса и поспешила запереться и подтащить сундук к порогу. Принцесса поняла, что все люди в здравом уме оставили двор и примкнули к Годелеву, почти осадившему столицу. Но теперь она одна с теми обозленными душами, которые ни с чем и ни с кем не посчитаются. Она тоже искала в опочивальне то, что послужило бы ей щитом или на крайний случай оружием, но поняла, что всю утварь и украшения разворовали. Ги и Йомма в своем противостоянии топтались на месте, но Ода знала, что Ги победит, – ему всегда подчиняется бóльшая часть их неделимого тела. Он лупил ночным горшком наотмашь по голове Йоммы, и тот терял сознание. Его голова то безвольно падала на грудь, то скатывалась на горб оттого, что ноги их подкашивались. Их бой выглядел так же неестественно и страшно. Ода передвигалась по стенке, чтобы не попасть под шальную руку Ги, размахивающего горшком. Но когда король озверел и колотил уже обмякшего Йомму, Ода не выдержала и повисла на локте Ги.

– Ты убьешь его!

– Давно пора, – огрызнулся Ги и попытался скинуть Оду с себя. – Что он, что Горм – бесполезные придатки!

– Остановись!

Ги выпустил горшок, но только для того, чтобы схватить Оду за волосы. Он потащил ее к кровати и ударил лбом о резной столб. У принцессы потемнело в глазах. Придя в себя, она поняла, что не справляется с Ги – он давил на нее, слишком тяжелый, чтобы его отпихнуть. Голова Йоммы болталась из стороны в сторону рядом с ее плечом. Тогда Ода попыталась привести его в чувство: трясла, звала, но, отчаявшись, дала ему пощечину, которая и привела младшего брата в чувство. Усилием своей воли Йомма отбросил их с Ги назад, и они упали на четвереньки. Видя, что Ги в бешенстве и усмирить его никто не сможет, Йомма нашарил своей рукой колпак – ту самую стальную корону, что так долго истязала его голову. Йомма замахнулся ей и вонзил острые зубцы в тело, ровно в то место, где могла бы пролечь граница между ними, если бы их можно было разделить. Из раны брызнула кровь – ее было так много, она почти фонтанировала, выталкиваемая сердцебиением. Ги запаниковал, принялся обвинять Йомму и вынимать зубья колпака. Йомма отчаянно смотрел на сестру. Ода скомкала простыни и упала к ним на пол. Четыре руки зажимали рану простынями, которые стремительно окрашивались красным.

– Я умру, я умру, – причитал Ги. – Все из-за тебя! Я умру…

Ода и Йомма не разобрали, кого из них обвинял король. Но все трое понимали – он прав в том, что рана смертельна.

– Я за лекарем, – решилась Ода и поднялась на ноги.

Но Йомма повис у нее на подоле и взмолился:

– Не ходи ради нас! Там его свора, ты себя погубишь!

Принцесса боялась, но нежно и осторожно отцепила три пальца брата от платья.

– Я вернусь. Держи вот тут. Я вернусь.

Она отодвинула сундук и, набрав полную грудь воздуха и решимости, распахнула дверь. За ней не оказалось никого. Ода шла, то опираясь на стены, то отталкиваясь от них, потому что ее шатало, и звала на помощь, но коридоры были пусты. Эхо улетало в их даль и возвращалось гонцом, сообщавшим, что подмоги ждать неоткуда. Ода вслушалась: откуда‑то снизу доносились громкие звуки, гомон и крики. Наверняка балаганщики упились, спускаться к ним совсем не хотелось – так страшно, что поджилки трясутся. Но Ода пошла на голоса. Наконец она разглядела людей – одоспешенных и вооруженных. Они шли ей навстречу из другого конца коридора, и, не найдя среди их котт и щитов геральдики эскалотских знаменосцев, Ода в ужасе развернулась и побежала в обратную сторону. Натыкаясь на солдат, принцесса тотчас же бежала прочь, но столкновения происходили все чаще. Ода поняла, что весь дворец заняла чужая армия, и не нашла лучшего решения, чем бежать на кухни, где она надеялась в лифте для спуска корзин с едой добраться до подсобок и, пройдя через них, улизнуть к конюшням. Но новые встречи мгновенно изменяли ее маршрут, и Ода петляла по замку, пока не оказалась у единственной лестницы, ведущей вниз. На свой страх Ода спустилась. В узких темных пролетах видеть дальше нескольких шагов не получалось. На площадке она натолкнулась на отряд солдат, но убежать не успела – следом за ней спустились еще пятеро. Ода забилась в угол и выставила безоружные руки, но общее замешательство прервал мужской голос. Солдат жестом приказал всем не двигаться и потянулся латной рукавицей к Оде. Он, прочистив горло, обратился к ней, стараясь говорить тише:

– Мадам, все в порядке. Мы вас не тронем. Мы пришли сюда бескровно и вам не причиним вреда.

Ода тряслась и все еще отгораживалась от них ладонями.

– Мадам, я – сэр Дега, я вам даю слово, что вы в безопасности. Как вас зовут? К кому вас сопроводить?

Ее била крупная дрожь, такая, что не только зубы стучали, но даже лопатки бились о холодную стену, к которой она жалась.

– Мадам, у вас кровь. Вам нужен лекарь? – пытался воззвать к ней рыцарь.

Его вопрос напомнил Оде, почему она спустилась из королевских покоев.

– Моему брату, – тяжело дыша, ответила она. – Лекарь нужен моему брату, он умирает.

– Кто ваш брат? Отведите нас к нему. Мадам, назовите ваше имя?

Ода медленно опустила руки, затем обхватила себя, чтобы унять дрожь и скрыться от взглядов пары десятков вооруженных мужчин, а потом тихо заскулила и припала к стенке. Рыцарь выжидающе смотрел на нее. Никто к ней не подходил ближе, чем в момент их встречи, поэтому Ода медленно успокаивалась.

– Принцесса Ода, – едва слышно представилась она.

Рыцарь сохранял почтительную дистанцию, но наклонился к ней и попросил:

– Не расслышал, мадам. Как вас зовут?

– Я – принцесса Ода! – во всеуслышание заявила она.

Раздался глухой жестяной лязг доспехов – солдаты вокруг опускались на одно колено и склонялись. Сэр Дега обратился к ней, глядя снизу вверх:

– Ваше Высочество, позвольте вас сопроводить к вашему жениху. Его Величество приехал сюда за вами.

Когда она встретилась с Годелевом, уже светало и предрассветное небо освещало сумрачные своды дворца. Свечи еще не погасили, повсюду толпилось так много людей, что свет становился очевидной необходимостью. После всех сказанных Годелевом слов и не менее красноречивых взглядов Ода выдохнула. Она вдруг поняла, что больше не ненавидит свое платье, пусть за эту ночь и пережившее столько событий, отразившихся на его облике. Пусть оно больше не было чистым и светлым и уже не было только ее платьем, Ода больше его не презирала. И все же, стоило королю потянуться губами к ее руке, принцесса извинилась за грязные рукава. А когда Годелев сказал: «Правда? Я даже не заметил» – и смущенно улыбнулся, Ода поняла, что всегда, всю ее жизнь дело было вовсе не в ее одеждах.

Глава V

Сеятель войн

«В мире множество историй, которые обязательно должны быть рассказаны, просто время для них еще не пришло. Иногда следует подождать удобного случая, чтобы собеседник располагал подходящим настроением и проявил положенное внимание и чуткость. Порой должны пройти годы, декады или целые века, чтобы общество приготовилось выслушать. Важно слушать, что говорит тебе человек, и реагировать своевременно: кивать в знак согласия, покачивать головой, осуждая, скорбно сжимать губы, выражая сожаления, восхищенно улыбаться, чтобы похвалить. Рассказчик все видит. И хороший оратор знает великую ценность молчания – того времени, которое стоит провести в долгой тишине, чтобы слова его стали драгоценными».

Наставления преподавателя риторики Озанна помнил наизусть. Экзаменуя принца, тот заманил его в опасную ловушку. Опасность она представляла для всех: кто ее расставил, кто в нее попался и кто стал свидетелем происшествия. Помимо проверки подготовленных заданий и импровизаций на темы, близкие которым они проходили во время уроков, академик спросил: «Ваше Высочество, расскажите нам о ценности жизни в сравнительной степени: кто сильнее в своем праве на жизнь, а кто имеет таковой долг – выжить? Вы можете выбрать любой жанр – речь, дискуссию или же дебаты».

На экзамене сидели, среди прочих, его учителя древних языков, астрономии и два советника. А возглавлял экзаменационную комиссию король Оттав. Озанна нисколько не сомневался, что последнюю задачку подкинул отец. Озанна знал причины. Озанна спросил:

– А ежели я выберу дебаты, то и оппонента могу избрать? Или такое право положено Его Величеству, а для меня оно является долгом?

Он видел, что отцу отпор не понравился. Король недовольно поправил ворот травчатого джуббона и велел:

– Я просил научить принца риторике, а не искусству пререкаться. Речь.

Озанна разочарованно взглянул на него, медленно втянул носом воздух и ответил:

– Нет, дебаты.

Оттав будто и ожидал чего‑то подобного, но все же пригрозил:

– Исполняй. Я не желаю наблюдать твой характер.

– Нет.

– Это был приказ.

– А что ты теперь мне сделаешь? – безучастно спросил Озанна и тут же с горечью подумал, что ничего.

Поразительным стало то, что Оттав признавал ошибку в воспитании Озанны. Он тогда сказал сыну наедине: «Пусть я неправ, но я в своем праве», – и случайно научил Озанну, каким правителем становиться не стоит. Озанна провалил экзамен, а вытекающими из неудачи последствиями стали участившиеся уроки, бесконечные эссе и пересдача. На ней уже присутствовал Ферроль вместо короля, а теперь в походе чародей мозолил глаза Озанне, но на конфликт не нарывался. Ферроль даже попробовал предложить перемирие, однако сделал это так нелепо и не вовремя – в самом начале пути, – что Озанна даже комментировать его идею не стал. Король Годелев снабдил его и Бланша отрядом солдат в полтора раза многочисленнее, чем у Ферроля, и повелел в де Клев выделить рыцаря в сопровождение. Не сговариваясь, два разных отряда вставали двумя лагерями, а не единым, но ни к разногласиям, ни к противостоянию это не приводило, а только укрепляло всеобщий покой. Путники уже прошли лес и холмы и теперь заночевали у подножья гор. Озанна и Бланш всегда беседовали вечерами, узнавая друг друга и разные миры, в которых жили. Новоиспеченный граф учился у Озанны особенностям придворного быта, а принц все лучше познавал простую жизнь эскалотцев, которая звалась простой по ошибке. Бланш настырно, но так искренне повторил вопрос, который уже задавал ранее: «Кто такой Поль?» – что в этот раз Озанна не захотел уворачиваться от ответа.

– Поль был сыном рыцаря из Вале. Его приставили ко мне компаньоном. Так мне тогда сказали – что мне нужен ровесник благородного происхождения, с которым я могу играть и воспитываться, чтобы не водить дружбу с пажами или с дворянами, которые будут то приезжать, то уезжать, привязанные к семьям. Мне было почти десять, а Полю одиннадцать. Мы скоро сдружились, почти все время проводили вместе. А спустя год началось нечто… – Озанна смолк, подбирая определение тем событиям, но не нашел его. – В общем, я тогда здорово поссорился с Ги. За малым не подрался. Поль стоял рядом, и Ги просто влепил ему такую пощечину с замаха, что у Поля сразу пол-лица покраснело. Я разозлился, ведь это было нечестно – Поль не мог ему ответить. Ги был старше и больше нас, но, сам понимаешь, неуклюжим. Когда они пошли, я поставил подножку и следом навалился. ГиЙомма упали. Криков‑то было… А потом гувернеры пришли за мной – я знал, что меня сейчас будут отчитывать. Ничего больше они не могли сделать, никто не имеет права меня бить, кроме отца, а у того никогда не было ни желания, ни духа нас наказывать лично. Но вместо этого меня просто привели на балкон, с которого я смотрел, как во дворе Поля бьют тростью. Я приказывал им остановиться, но меня вообще никто не послушал. Когда я добежал вниз, они уже закончили экзекуцию. Тогда я узнал, что это за должность такая у Поля. Есть традиция приставлять к принцу мальчика для битья. Они увидели, что мы крепко привязались друг к другу, и теперь наказание работало как положено.

Озанна протяжно вздохнул, нашел прошлогоднюю ветку в снегу и принялся ее ломать понемногу с разных концов. Так он продолжил:

– Я постоянно извинялся перед Полем, заверял его, что не знал о его доле. Но он тогда спокойно признался, что его предупредили. Отец Поля перед отъездом объяснил, в качестве кого он едет. Их семья небогата, а при дворе он получал лучшее образование и перспективы на будущую жизнь. Вот Поль и согласился. Я спросил его, почему он не остановил меня, когда я бросался толкнуть ГиЙомму. Он сказал, что видел, как я сгораю от ярости, и не хотел, чтобы Ги думал, будто может меня унижать. Я рыдал и извинялся, мне было так больно за него и так стыдно за себя. За эту отвратительную традицию. Но отказаться от нее мы не могли и расставаться не хотели. Я поклялся ему быть терпеливым, прилежным и послушным, чтобы он больше никогда не получал за меня наказаний. И я держал слово, но Ги, скотина, какой же он подлый, постоянно жаловался, врал отцу и гувернерам, подставлял меня! Ему доставляло удовольствие видеть, как нам обоим плохо от последствий его наветов.

– Почему ты оставил на него Эскалот? На такого человека? – вырвался упрек из уст Бланша.

– А я должен был потворствовать смутьянам? Собирать крестьян с вилами? Побираться по дворянам, чтобы те тайком слали мне крохи с налогов? Рыцари стоят денег, армия стоит денег, обозы стоят денег; даже если люди идут за тобой по доброй воле, им нужны еда, оружие, доспехи, лошади. Лазутчикам надо платить, кузнецам надо платить, маркитанткам, лекарям, фуражирам – всем нужно платить. А у нас добра нашлось впритык на троих и на хилого осла. Или мне стоило продать приданое Оды, изрядно продешевив, чтобы нас не выдали перекупщики? Я – принц. Не мне чинить междоусобицы в своем же королевстве. После них победителей не остается – потому что нельзя выиграть, завладев могилами и людьми, которым нечего, кроме лебеды, бросить в похлебку, – отразил Озанна.

– Я понимаю, – согласился Бланш. – Что стало с Полем?

– За четыре года его наказывали еще пять раз. После четвертого случая, когда Ги наябедничал, с лихвой приукрасив, ему уже перестали верить, видя, что он так издевается. А за пятый раз виноват действительно я. Попался на том, о чем даже рассказать не могу. Закон велит мне молчать о содеянном. За тяжесть преступления Полю досталось вдвое – уже не тростью, а плетью. Когда я увидел, что сталось с его телом, я молил его о прощении и плакал, как четыре года до этого, но я уже не был ребенком. Самое ужасное, что он меня ни в чем не винил, он знал, что я был счастлив, когда нарушал запрет. Я спросил Поля, как он вынес это – то, что стало с его спиной. А он ответил, что с каждым ударом радовался, что на его месте не я.

Пар, вылетающий изо рта Озанны, сделался гуще, а ресницы намокли. Щеки, и без того румяные от мороза, побагровели.

– Представь, что с твоим близким другом творят подобную несправедливость, а ты бессилен ее прекратить, Бланш. Я тогда взъелся на всех, никого не подпускал к себе, кроме Оды и Поля, с отцом и матерью общался сухо и по делу, когда призывали или сами навещали. Его раны затянулись, и я объявил, что не хочу оставаться во дворце, собрал вещи и приказал отбывать в Вале. Но на первой же остановке случилось то, что нас задержало. Мы расположились в резиденции у моей тетки, вдовы на содержании. И на второй день Поль заболел. Лекарь осмотрел его и сообщил, что у него потница. Меня не пускали к нему, прошло четыре дня, я понимал, что Полю хуже. Я знал, что он умирает, да все знали. Ночью я полез к нему в окно. Можно сказать, я успел вовремя. Ему было очень плохо. Поль все понимал, и он так боялся умирать. Я просидел с ним до утра, сам не заметил, как уснул у изголовья рядом, сидя, как‑то скрючившись, – я так измотался, что даже не сполз. А проснулся оттого, что меня стаскивают с кровати. Разлепил веки, и первое, что увидел, как Поля с головой накрывают его же мокрой простыней. И мне тогда на все было наплевать. За мной постоянно наблюдал лекарь, а когда убедился, что я здоров, меня развернули обратно в столицу. Прямиком к отцу привели. Ему в целом было безразлично, как мы там жили и учились, он все хлопоты свалил на матушку и гувернеров. А тут его просто разрывало – он на меня орал: то, что я не имею права рисковать жизнью, что я единственный принц. Серьезно, он почему‑то в том скандале забыл о существовании ГиЙоммы. Орал, значит, орал, начинал грозиться, но какой‑то ерундой: ссылкой, лишением содержания на год… А я стоял и молчал. Я просто не понимал, догадывается ли он, как же мне наплевать на его угрозы. Думаю, что понимал, потому что говорил и тут же осекался. Я ушел от него с чувством вседозволенности, потому что у него не осталось для меня наказаний. Но беда была в том, что теперь, когда я мог делать все, что вздумается, я больше ничего и не хотел.

Печальная история многое объяснила в Озанне для Бланша, поэтому он задал последний оставшийся у него вопрос:

– Ты и сейчас ничего не хочешь?

Озанна невнятно пожал плечами и выкинул маленький кусочек ветки – всего, что от нее осталось.

– Когда отец озвучил завещание, я понял, что наша с ним воля внезапно совпадает. Отлично было бы проводить сестру в Горм, стать рыцарем и навсегда осесть в Вале, иногда участвуя в турнирах под чужим именем, чтобы на меня не боялись замахиваться хотя бы затупленным оружием. Лучше не придумаешь.

Они больше не говорили о Поле, потому что длинные уши Ферроля всегда навострялись, стоило принцу открыть рот. В горах их лагеря слились в один, и довольно тесный – ради безопасности. Восходить зимой неимоверно сложно, но Ферроль не желал медлить, возвращаться и откладывать миссию до лучшей погоды. Путники схоронили уже третий клад – приходилось отказываться от доспехов и лишней утвари, но оружие никто не желал оставлять. Замедляться тоже не позволяли условия: еде взяться неоткуда, а заканчивалась она стремительно, поэтому рацион урезали. На одиннадцатый день восхождения небо их пощадило и одарило солнечными лучами, а не метелью, как в последние трое суток. Ясный день стал настоящей удачей, хотя и при свете пещеру отыскали не сразу. Солнце клонилось к закату, а отряд уже истоптал площадку перед разломом так, что там и снег не хрустел. Мир представал светлым и скудным на краски. Скульптурным рельефом у входа в пещеру смотрелись заснеженные корни, камни, валуны и то удивительное, что помогло путникам найти вход. Возле разлома стояла фигура высокого воина – не то замерзшего, не то каменного. Вблизи стало понятно, что воин покрыт не снегом, но слоем плотной паутины с ног до головы.

– Вельможа! – окликнул его Ферроль. – Мы пришли с миром, пропустите ли вы нас?

Но тот не обращал на него никакого внимания. Он вовсе не двигался. Воин вроде бы и дышал, но никто не мог уверенно об этом сказать.

– Сэр, я принц Озанна. Представьтесь, кто вы и что здесь охраняете?

Он держал в руках обнаженный меч острием в землю. Он выглядел в точности как охранник пещеры. Но отчего‑то появление незваных гостей его не смутило. Он их попросту игнорировал.

– Он нас не слышит, – констатировал Ферроль.

– Да я уже понял, – огрызнулся Озанна.

– Постойте, – вмешался Бланш и сделал пару шагов вперед.

Ферроль вцепился в его рукав и шикнул:

– Куда собрался?

– Отпусти его, – грозно потребовал Озанна, вытащив меч на треть из ножен, а когда Ферроль повиновался, спросил: – Что ты там увидел?

– Какая странная вуаль… – Он потянулся к паутине. – Как мое покрывало в трущобах.

– О чем ты?

– И как старенький плащ моей матери. Как ткань шатра, где мы…

Пальцы Бланша подхватили паутину и стянули легко, совершенно не порвав. Она взлетела, как шелковый платок, и, подхваченная ветром, улетела ввысь, но растаяла в воздухе раньше, чем успела отдалиться туда, где чуда никто бы и не разглядел. И тогда воин очнулся и словно только что заметил пришельцев, которые возникли у него прямо под носом. Озанна шагнул к нему навстречу, чтобы разглядеть: высокий мужчина средних лет, черные волосы вьются вдоль плеч. На лице выделяется острый длинный нос и такой же длинный подбородок, кожа бледная, отчего черные брови смотрятся как два вороновых крыла, а грудь его скрывает кольчуга, что плетется до самых сапог. Тяжелый двуручный меч хотя и блестит, но выглядит старинным и непривычно огромным, подобно тем мечам, изображения которых Озанна встречал в часословах пятивековой давности.

– Господа, постойте! – попросил он растерянно.

– Мы стоим, – подтвердил Озанна.

– Да… невежливо с моей стороны не встретить вас приветствием. – Он волновался, а еще говорил с вульгарным староэскальским акцентом. – Верно, вас я ждал. Но тяготы ожидания оценить не смог, так справно поработала ткачиха. Вы сбросили пелену безвременья?

Он обратился к Бланшу, не оттого, что тот стоял к нему ближе всех, а по каким‑то причинам, известным только воину. Он оглядел Бланша с ног до головы и отметил знакомство легким наклоном головы.

– Я – сэр Гарлон, рыцарь и поэт Малахитового двора, назначенный в почетный караул над телом благословенного короля Эльфреда.

Бланш переглянулся с Озанной и Ферролем – они нашли того, кого искали. Конечно, чародей не мог не вмешаться:

– Сэр Гарлон! Я Руперт Ферроль, придворный чародей короля Эскалота, я послан народом фей, чтобы пробудить Великого Эльфреда…

– Эко ж, полетел! – усмехнулся Озанна, но мгновенно помрачнел. – Уймись, временщик, а то надорвешься. Сэр Гарлон, Руперт Ферроль здесь по своему желанию. А вот народом фей, кажется, послан все‑таки я. Перед вами Озанна, принц из Лейтинов, правящих Эскалотом, сквайр короля Горма.

– Как «короля»? – удивился Гарлон. – Неужто Горм вновь откололся от прочего Эскалота.

– Уж триста лет как, – ответил Озанна.

– Как скорбно узнавать, что Эльфредова империя распалась на маленькие королевства и труд его не сохранен потомками… Ох, триста лет, – сокрушался Гарлон.

Ферроль вновь обошел Озанну в прямом смысле слова, обогнув его так, чтобы тот его не схватил за шиворот.

– Сэр Гарлон! – воззвал Ферроль. – Я здесь как раз затем, чтобы вернуть Эскалоту былое величие!

– А, да? – громко удивился Озанна.

– Паяц горазд встревать, но я несу волю правящего короля Эскалота!

– Все так, сэр Гарлон, и подробностей вам лучше не знать. – Озанна почему‑то не мог сдержать язвительность, что так и сочилась из уст.

– Помолчи, изменник!

– Ты сейчас задохнешься от важности…

– Вы для чего пожаловали, господа? – вернул их внимание Гарлон. – Если решать свой спор, то я в вашем раздоре не приму сторону. Я имею предписание: в пещеру к королю войдет лишь один.

– Тогда иду я! – решился Ферроль и попытался проскочить.

Но Озанна ловко его скрутил, отчего тот осел на снег, кривясь от боли.

– Я тебе сказал успокоиться? – выплюнул принц, отбросив его руку, когда чародей уже изображал муки боли, а потом обратился к Гарлону: – Вам известно, кто и зачем должен войти к королю, который там покоится. Назовите все условия, а мы решим, кому из нас должно идти дальше.

Гарлон с уважением посмотрел на Озанну. Оценив его рассудительность, рыцарь решил, что стоит все рассказать путникам без загадок:

– В усыпальницу водвориться дозволено лишь одному человеку в моем сопровождении. Он должен быть достоин встречи с моим королем – ему приятнее блеска регалий порядочная человеческая натура. Но меж тем стоит помнить, что предписано тревожить владыку не для дружеской беседы, а для новых свершений во имя Эскалота, а потому человек этот должен сознавать, что вернется он с единым намерением и множеством мыслей, но все они пожалованы ему будут для государевых дел.

Озанна вскинул брови и встал руки в боки. Ему все это не нравилось, и он одним взглядом старался показать свое мнение Бланшу.

– Озанна, если не тебе… – начал уговоры Бланш.

Но снова влез Ферроль:

– То мне. Я снарядил поход, я был его идейным вдохновителем.

Принц закатил глаза и процедил:

– Экая у нас неурядица, сэр Гарлон: вот Руперту туда надо, аж ползти на карачках готов в пещеру, но человек он, конечно, последний. Я – тоже не образец благочестия, будьте уверены, но так уже пошло, что рекомендации имею пристойные. Однако мне в эту вашу усыпальницу совсем не хочется…

Гарлон протяжно выдохнул. Ему нужно было решить, как поступить с гостями.

– Господа, все не так, как полагалось. Я приставлен сюда, чтобы стать вам первым испытанием, а меж тем вы испытываете меня. Может, среди вас найдется хотя бы один рыцарь?

Вперед вышел тот, который присоединился к ним в де Клев по воле Годелева.

– Я – сэр Анжус, рыцарь-пальер. Чем я могу помочь?

– Приятно познакомиться, сэр Анжус. Вы меня можете заверить во всем сказанном этими господами? – спросил Горлан.

– Все так, насколько мне известно. Принц Озанна славится как честный и храбрый юноша, а о Руперте Ферроле мне известно мало.

Гарлон решался.

– Раз так, я отправлю вас обоих в пещеру, так уж и быть. А сам останусь сдерживать кару за ослушание. Что должен делать, я знаю. Но ждать вас буду до рассвета, – изрек Гарлон. – Принц Озанна, я вам вверяю свой меч – вы им прорубите проход к усыпальнице скорее, чем всяким прочим оружием.

Когда принц и чародей вошли в пещеру, Гарлон подпер руками своды разлома. Груда камней легла на его плечи, но рыцарь держал их, как мешки с мукой, поднатужившись, но не надрываясь.

Оступаясь на скользких и крошащихся камешках, Ферроль возмущался так, что его скрипучее эхо гремело по всей пещере.

– Вот она – твоя суть: заставляешь меня идти первым, а сам тыкаешь в спину мечом, – брюзжал он. – Тебе его доверили для весьма конкретной цели. Корни пройдены, почему и меч ты там не оставил?

– Не захотел, – пожал плечами Озанна.

Чародей изводил его упреками и придирками все то время, что они шли сквозь пещеру.

– Хорош принц, потакающий лишь своим желаниям! Не подумал, что твоя порочность стала причиной, по которой отец сослал тебя в Горм, а трон оставил пусть и более слабому, но зато прилежному и смиренному брату?..

Заливистый хохот Озанны озарил огромное пространство вокруг них: темное, с единственным лучом лунного света, ложащимся на ладью у замершего «водопада» – каменного чуда, которое оба они видели впервые в жизни.

– Все так, Руперт, я – порочен, а Ги – прилежен и смирен, все так. Часто себе это повторяешь, чтобы ненароком не напутать? – забавлялся Озанна, перепрыгивая мутные голубые лужи, которые в серебристом свете словно светились изнутри. Принц двигался изрядно проворнее Ферроля, и последнего собственная неуклюжесть и ловкость Озанны сильно раздражали. Испугавшись того, что принц вооружен грозным двуручником, Ферроль потребовал у сэра Анжуса доспехи и теперь пыхтел, гремел кольчугой и кирасой. Он зачем‑то еще нахлобучил шлем, однако когда повелел дать ему оружие, каждый отказал в просьбе. В Озанне никто не усомнился, а вот второе оружие грозило неизбежной резней. Поэтому Ферроль шел, тяжело одоспешенный и злой. Но бесился чародей в своей неподражаемой манере – оскорблял. Озанне же все было нипочем. Отчего‑то он ощутил, будто окреп в этом походе, сам еще не разобрав причин. Он доверился Годелеву со своей единственной потаенной болью о матери и сестре, а на все прочее закрыл глаза, уверенный, что такой старый мир со всеми задачками справится без него. Принц так хотел, чтобы традиции старого мира не напоминали ему о себе новыми испытаниями. Но вот, минув озеро в центре пещеры, они оба оказались у трухлявой ладьи и поднялись на борт. Нога Озанны провалилась в сгнившие доски, он ухватился за край щита у подножия погребального ложа, и гнилая древесина рассыпалась в щепки.

– Осторожно! Это величайшее наследие Эскалота! – завопил Ферроль и почему‑то попытался сгрести щепки в кучу.

– Не думаю, что Эскалот настолько обеднел, – бросил Озанна, легонько пнув одну деревяшку.

Его фамильярность взъярила Ферроля не на шутку:

– Богохульник! – злопыхал он.

– Так он же не святой, – спокойно парировал Озанна, указав на тело короля.

– Безответственный юнец!

– Ага, именно безответственность – причина, по которой я сейчас в твоей компании стою над телом какого‑то великого мертвеца.

Принц с интересом принялся изучать письмена на оружии и торце ложа, но расстроился, не распознав ни единой буквы.

– Я не удивлен…

– Руперт, заткнись! – раздраженно шикнул на него Озанна.

Принц долго сидел, вцепившись в край усыпальницы. Он нервно ковырял его, соскребая слой пыли, застарелой грязи и мха. Озанна торговался с собой и сошелся в цене с совестью.

– Я пожалею об этом, но может, и нет, – произнес он и взглянул на Ферроля. – Либо тебе не достанется ничего, либо ты чего‑то да стоишь, если этот самый король разглядит в тебе достойного проводника. Попробуй призвать его, Руперт, я не вмешаюсь.

Озанна встал и в пригласительном жесте пропустил чародея к телу Эльфреда. Сам проверил рукой прочность кормы и, убедившись, что та не обвалится под его весом, присел на борт. Он считал про себя, чтобы не уснуть и не задержаться надолго, – им предстоял обратный путь, а Гарлон обещал сдерживать обвал до рассвета. Ферроль сначала долго кружил над королем, выискивая знаки, становился на колени, молился Даме, молился искателю, молился защитнику, умасливал Эльфреда такими речами, какие обыкновенно лил в уши Оттава:

– Ручаюсь, что не найдется человека более преданного Эскалоту, чем я!

Но все тщетно, Эльфред лежал, мертвый, сгнивший, рассыпающийся на части. Озанна поджал губы.

– Я – искатель Истины! Я человек, который… – заходился Ферроль.

– Довольно, – негромко прервал его воззвания Озанна.

– Я должен попытаться!

– Пытался уже. – Озанна сонно прищурился и посмотрел в темноту пещеры, туда, где свет не обласкал озеро и камни, а только чернота занавесила выход. – Похоже, величайшему королю Эскалота не понадобился временщик.

Кряхтя от тяжести кольчуги, Ферроль поднялся с колен и принялся наступать на Озанну, но вовремя остановился, услышав треск под ногами. Однако же от спора не отказался.

– Тебе не понять: ты – прост и бесполезен и только по глупости судьбы рожден принцем, – плевался он, на что Озанна хмыкнул, соглашаясь. – А я из благословенного дарами народа! И вот он, мой дар. – Он ткнул указательным пальцем в мертвое тело.

– Бедово у тебя как‑то с дарами, Руперт. Ни с одним не заладилось, – без былого веселья сказал Озанна. – А хочешь, я укажу тебе, почему?

– Откуда тебе‑то знать?

Принц сложил руки на груди и принялся объяснять мысль, которая взбрела ему в голову еще в первые дни похода:

– Бланш учится владеть своим талантом и успел усвоить главный урок. Об этом не пишут в трактатах, которыми ты вечно обкладывался, будто они сами собой источают чудеса и напитывают ими. Все не так, Ферроль, все не так, – говорил Озанна и замечал, что чародей с жадностью внимает ему. – Леди Бэсс сказала, что чудо воплощается, когда в равных пропорциях…

– Смешиваются порядок с его нарушением, – хором с принцем договорил Ферроль. – Ты пытаешься учить меня моей науке и не казаться смешным?

– Да, Руперт, именно это я сейчас и делаю. И если о порядке тебе известно достаточно, то о хаосе ты не имеешь никакого представления. Видишь ли, еще леди Бэсс сказала Бланшу то, чему учат в семьях фей, но не пишут в свитках и книгах. Чудо фей всегда порождено любовью – она и есть тот беспорядок, что нарушает обыденность вещей.

В насмешке над самомнением принца Ферроль обнажил зубы – местами желтоватые, но для его лет пристойно сохранившиеся. Он, посмеиваясь, ответил:

– Старуха рассказала мальчишке сказку, чтобы тот не чувствовал себя неудачником.

– Ну да, ты‑то лучше всех знаешь, каково им быть.

– Слушай, принц! – рявкнул Ферроль уже серьезно. – Если бы воистину любовь являлась причиной магии, то половина фей владели бы только своей немощью. Посмотри на деяния самых великих из них – лжецы, тираны, убийцы целых народов!.. Феи сеяли все войны, они же в них и расцветали, где здесь любовь?

Но Озанна подготовился к вопросу, потому что обсудил его с Бланшем и нашел для того ответ.

– А ты думаешь, что любить могут только хорошие люди? Такие нравоучения сродни россказням деревенских стариков, что, мол, всякая любовь, сотворившая ужас, – не любовь вовсе. Но не все ли равно, какую оценку дают ей простаки? Ведь все, что ощущается как любовь, любовью и является. Ради нее часто лгут, зачинают раздоры, в ней рождаются незаконные дети, а если спросишь женщин, что им несет любовь нежеланных мужчин, то не найдешь ничего прекрасного. Извратившись, любовь не исчезает, хорошо это или плохо. Но твое нутро не смогло отыскать даже подобного чувства. Тебе не из чего творить чудо – ты даже себя презираешь, Руперт. А потому заканчивай с представлением. Не трогай эти старые кости, покуда все здесь не развалилось под кобыловы копыта.

Озанна, повесив голову, пошел мимо Ферроля, так заверяя в своей готовности покинуть это место. Но чародей не сдался:

– Я никуда не пойду!

– Оставайся, но учти, что навечно, – бросил ему принц.

Он удивился тому, что в шорохе камней и своих шагов не расслышал, как сзади подкрался Ферроль и повалил его навзничь, а потом попытался утащить за воротник обратно на борт, но перехватил за волосы, отчего Озанна даже пробежал пару шагов обратно, прежде чем высвободился.

– Что ты творишь, бешеный?!

– Тогда обратись к Эльфреду ты! – закричал Ферроль.

– Зачем мне это надо? Я здесь, но я не понимаю зачем, если только не проследить за твоими попытками испортить жизнь моей семье!

Опустив глаза, Озанна заметил, что в руке чародея сверкнул кинжал. И принц сказал:

– Не будь глупцом, я одолею тебя.

– Раз ты принц, раз уродился меж Лейтинов, возьми и исполни долг! – настаивал Ферроль, грозя кинжалом. – Пусть через тебя, но я принесу Эскалоту величие.

– Да в пекло твое величие, Ферроль! – сорвался Озанна, и тогда чародей кинулся на него в попытках за шею подтолкнуть к одру короля.

Они сражались: бессмысленно, неуклюже, ухая и нанося друг другу незначительные раны. В конце концов Озанне надоело противостояние, и он урезонил Ферроля, ударив его в нос навершием меча. Но, завыв, чародей зажал переносицу и предпринял новую попытку. Тогда Озанна вспорол ему ногу – не прикрытую латами внутреннюю сторону бедра, за малым не задев пах. Ферроль ревел и оседал возле погребального одра Эльфреда. Тяжело дыша после боя, Озанна смотрел на корчащегося чародея.

– Да что с тобой такое, безумец? – спросил принц.

– Порох все изменил… Я все просчитал: зачата война, и она не закончится легко, – гнусавил он, все еще зажимая нос, из которого шла кровь. – Нас приведет к победе только такой король, как Эльфред, в нем чудом фей накоплена вся память Эскалота, вся мудрость его правителей и вся жажда победы его героев. Нам нужен он! Иди и сделай что должно, мальчишка, хватит жалеть себя!

Озанна слушал его ошарашенно, он верил Ферролю и его за это ненавидел.

– Да, отвратительная закономерность – когда кто‑то говорит о величии, значит, речь зашла о войне, – вымученно ответил Озанна, оглядывая своды над головой.

– Иди! – рычал Ферроль, шипел и рвано выдыхал сквозь зубы.

Отложив меч, Озанна подошел. Все внутри него упиралось, уговаривало уходить отсюда, он так не хотел говорить то, что нужно сказать, потому что откуда‑то знал, что Эльфред ему откликнется. Принц встал над его телом и всмотрелся в оголенный оскал королевского черепа. И он ничего иного не увидел, но услышал – крики. За множеством душераздирающих воплей жертв, разобщенных в словах, но сроднившихся в боли, принц различил единый надвигающийся хор голосов. Они скандировали имя. Озанне показалось, что бесчисленная армия кричит «Эльфред» или его собственное имя. Но по мере того как бесконечный страх рос в его груди, имя все больше походило на незнакомое ему. А голосов становилось неисчислимо, неисцелимо много. И Озанна знал: они никогда не смолкнут. Он сделал шаг назад и оглушительный грохот криков, взрывов и какого‑то неизвестного чудовищного клекота прекратился. А ужас остался. Озанна не слышал их, но не сомневался, что весь мир теперь звучит так.

– Нет, – едва разлепив пересохшие губы, сказал принц.

– Трус! Изменник! Ты – слабый! – винил его Ферроль.

Его лицо, перекошенное ненавистью, заливалось кровью из носа и выглядело пугающе, потому что теперь Озанна принес с собой страх из того места, в которое заглянул.

– Ты прав. Но я не буду. – Он протянул руку чародею. – Вставай, я доведу тебя до выхода.

– Слабак! Я остаюсь!

– Рассвет уже скоро. Тебя здесь замурует. – Озанна не убирал руки, но Ферроль плюнул ему на ладонь.

Принц без обиды вытер ее о полы плаща.

– Как знаешь.

– Я буду пытаться! Я не устану пытаться! – орал он вслед Озанне. – Будь ты проклят! Будьте вы все прокляты!

Его эхо гнало Озанну до самого выхода, и, когда он покинул пещеру, уже рассвело – в темноте туннеля принц не узнал о взошедшем солнце. Но проход остался свободен, а Гарлон дожидался его с остальным лагерем. Выходя, Озанна задрал голову и увидел странное – камни будто замерли в полете, когда уже катились с откоса. Принц вопросительно оглядел дожидавшихся его людей. Гарлон ответил:

– Как мне ни было жаль, а я – человек слова и должен был сдержать его, с рассветом сбросив груз с плеч. Но никто же не запретил мне подсказывать графу, как ему распорядиться его умением, – улыбнулся рыцарь, глядя на смущенного Бланша.

– Это ты сотворил? – восхищенно спросил Озанна, оглядывая огромные валуны, повисшие в воздухе.

– Да, – скромно ответил Бланш. – Но благодари за идею сэра Гарлона. Я расплатился только условием, при котором им будет суждено упасть.

– И?

– Когда туда войдет один человек – чтобы никто больше не нарушал правила.

– Большое чудо, должен вам сказать, – оценил его умения сэр Гарлон. – Для ученика, лишь ставшего на путь сознательного творения, удивительное! Но что же Руперт Ферроль?

Принц виновато мотнул головой.

– Он обезумел и захотел остаться.

А потом Озанна решил обезопасить это место еще больше.

– Сэр Гарлон, я вынужден настаивать на том, чтобы вы пошли с нами.

– Здесь мой пост.

– В нем больше нет нужды. Если однажды найдется тот, кому захочется потревожить Эльфреда, он сделает это по всем правилам. Но лучше бы – нет.

* * *

Счастливые дни Оды наступили: она больше не боялась за жизнь свою, матушки и брата. Весть о том, что Озанна уже на пути в Эскалот, принес сам Годелев. Он же заверил ее, что дождется с ней Озанну, чтобы возвести наследника на престол и приглядеть за неспокойной столицей. Благостные дни, такие светлые в белом снегу, ясном небе и добрых новостях, омрачали черные одежды Оды. Она проводила Йомму, передав его душу в вечные объятия Дамы. Он умирал мучительно – от заражения крови после того, как Ги испустил дух. Ода не отходила от постели Йоммы, даже когда он спал. Она не хотела, чтобы брат, не привыкший жить в одиночестве, умер, не найдя поблизости теплых рук. Даже пройдя сквозь весь Эскалот и долгую ночь ложной свадьбы, Ода не сомневалась, что трое суток, пока умирали ГиЙомма, стали самым тяжелым испытанием. Ги клял всех, плевался, плакал от несправедливости, что умирает раньше Йоммы, требовал записать королевское завещание. Но лекарь Джошуа диагностировал предсмертную горячку, и безумного короля никто не послушал. Все понимали, отчего Ги догорал в последние часы – от безмерной зависти к Йомме вкупе с непониманием. Как так, думал он, случилось, что с его стороны постели не нашлось никого, кто бы пришел прощаться, сожалеть, плакать и молиться? Почему Ода сжимает левую неполноценную руку, почему Годелев выказывает соболезнования его брату, почему Ивонна просит у Йоммы прощения за то, что не стала им матерью, почему слуги, уносящие нетронутые тарелки и ночные горшки, с благодарностью кланяются герцогу, а не королю? А когда голова Ги обмякла, Йомма посмотрел на соседнюю подушку тяжелым, проникновенным взглядом, а после – на Оду, на тесный мир вокруг, и сказал: «Не знаю уж, сколько у меня времени. Но не могу поверить, что проведу его свободным». Йомма покинул Оду тихо и безмолвно, она догадалась о том только потому, что большой палец левой руки перестал гладить ее костяшки. Ода поднесла маленькое зеркало к губам Йоммы и заплакала, когда его гладь осталась не замутненной дыханием.

Озанна, прибывший в столицу, увидел сестру в трауре и запаниковал.

– Ода! – воскликнув, Озанна обнял ее и тут же отодвинул, чтобы оглядеть и убедиться, что наряд ее полностью черен. – Что с матушкой? Где она?

– Будь покоен, она в здравии, просто ушла на вечернюю молитву в недостроенный собор к брату Джонату. Это… это из-за Йоммы. И, конечно, Ги.

– Носишь по нему формальный траур, а он и такого не заслужил. – Озанна, еще в дороге узнавший о ложной свадьбе, не жалел о брате. – Ты ему не вдова. Он же ничего тебе не сделал?..

Он спросил почти шепотом и с замершим сердцем. Ода стыдливо покривилась и помотала головой.

– Нет, ничего. Да и венчания никакого не было – он выставил уличную девку в моем платье. Я только сожалею о Йомме.

Озанна выдохнул и поспешил успокоить сестру в объятиях. Вопрос коронации стоял остро – страна уже корчилась в смуте, и необходимость фигуры в короне во дворце Эскалота стала всем очевидна. На совете сидели доверенные лица Ивонны, сама вдовствующая королева, Озанна, Ода и приглашенный Годелев, потому что среди прочего решалась и судьба его невесты. Приехала даже леди Бэсс.

– Это будет самый быстрый совет, ведь наследник очевиден, – начала Ивонна.

– Не всем, матушка, – отозвался Озанна. – О первенстве Оды всем известно.

– Но я уступаю, – тут же заверила она. – И по закону, и по собственному желанию.

– Я не сомневался, но дело не в тебе, – ответил Озанна. – Людям не нравится быть обманутыми. А Лейтины их обманули. Мы должны заверить народ в том, что впредь такого разлада меж нами не случится.

Совет молчал, внимая принцу, – тот был прав, и правота его нависла над Эскалотом церемониальным мечом, каким обычно рубят королевские головы.

– Теперь недовольных не устроит любой из вариантов, потому что мы просто показали им эти варианты, – продолжил Озанна.

– Вы во всем правы, Ваше Высочество, – подтвердила леди Бэсс. – Но что с вашим делом, ради которого Руперт Ферроль навсегда остался в пещере? Вы принесли с собой весть об успехе?

– Нет, леди Бэсс, не принес. Все потому, что в том деле не могло найтись успеха больше, чем потерь. Я выбрал меньшее из зол, пусть для вас сравнение и не будет очевидным, – туманно отвечал Озанна.

Леди вскинула брови и не стала спорить.

– Но вы же примете правление и возложите на себя корону? – спросил Годелев.

– Да, сир, но я бы предпочел стать рыцарем прежде, чем королем. – Печальная улыбка тронула губы Озанны.

– Я бы предложил вам посвящение, но в нем не будет чести.

– Согласен, отказался бы и сам.

– Так что тревожит тебя, Озанна? – спросила Ода.

Он взглянул на Ивонну и задал вопрос:

– Кто из вас, матушка или леди Бэсс, желает поведать нам поучительную историю об изгнании фей и семейных проклятиях?

– На вас проклятие прервалось! Вы родились здоровыми! – с надеждой произнесла Ивонна.

– И здорово нахватали проблем – как раз на двоих. В этом ведь смысл проклятия, леди Бэсс? Всегда разделять нас?

Фея встала со своего места и прошлась вдоль сидящих в ряд Лейтинов, рассуждая:

– Верно говорите, принц, в этом смысл: делить ваши земли, вашу кровь, чтобы гордыня, свойственная роду, тоже делилась поровну между его членами. И чтобы власть не сосредотачивалась в одних руках – это все‑таки и наказание.

– Какая форма смирения устроит фей?

– Принц, вы как дитя! – всплеснула руками леди Бэсс. – Кто же даст вам ответ, когда именно он и снимет с вас проклятие?

– В последнее время я только и делаю, что отказываюсь от власти и от величия, но мне почему‑то продолжают их упорно подсовывать, – пожаловался Озанна, скрестив пальцы на животе. – Ежели я вновь отрину королевские права в пользу единства моей семьи и народа, вы простите Лейтинов?

Заинтересованный взгляд леди Бэсс встретился с пронзительным взором принца.

– Изложите подробнее, – попросила она.

– Я приму правление и возложу на себя корону, но только чтобы сохранить покой в семье сестры. Однако я не возьму жены и не рожу детей. На мне прервется мужская ветвь Лейтинов…

– Не делай этого, прошу! – взмолилась Ивонна, вскочив во весь рост.

Но Озанна усадил ее на место одним взглядом.

– А мои племянники, – он указал на Оду и Годелева, – станут наследниками, но уже не разделенных королевств, а единого Эскалота. Да, сир, я предлагаю вам равный обмен: присоединиться к моему королевству, спустя поколение, но править в нем будет ваша династия.

Над их увенчанными головами снова повисло молчание, но теперь в нем порхала надежда на новый лучший мир. Годелев с интересом глядел на всех присутствующих, и первой заговорила леди Бэсс:

– Фей устроит такое решение.

– Если вы даете гарантию, что не станете наказывать за грехи деда мою сестру, то я отменю его указ. Феи, желающие того, могут вернуться в свои эскалотские земли, – пообещал Озанна.

В благодарность леди Бэсс присела в глубоком реверансе.

– Это складный договор, и мне стало бы неловко его нарушать своим отказом, – принялся размышлять вслух Годелев. – Я хочу спросить принцессу, чего бы желала она?

Ода не ожидала, что ей дадут слово в столь важном обсуждении, а потому сначала робко пожала плечами, а потом ответила:

– Пока вы говорили о государственных делах, я думала о детях. Я бы хотела много детей. – Она, покраснев, посмотрела на Годелева. – И мне бы не хотелось, чтобы они однажды сражались друг с другом. Или их дети, мои внуки, сражались. Я буду счастлива, если Эскалот снова объединится, как в прошлом.

Годелев отчего‑то тоже засмущался и, глядя в пол, сказал:

– После того как вы заговорили про множество детей, я не найду в себе решимости вам в чем‑то отказать.

В конце фразы он все же взглянул на Оду, и они тут же отвернулись друг от друга, откладывая продолжение разговора. Присутствующие на совете тихо посмеивались, словно стали лишними свидетелями беседы, не предназначенной для посторонних ушей. Решение в действительности устраивало всех, иначе могло быть только в одном случае: если хотя бы в одном человеке взыграет жажда власти и величия. Но сегодня все, кто вершил судьбы стольких людей, смогли договориться. На выходе из зала ждали Бланш и Гарлон, которого тут же представили леди Бэсс. Она отметила, как превратна судьба, которая свела двух юношей из разных веков, и что фее дивно наблюдать контрастное сочетание их талантов.

– Добрая весть, господа: король Озанна обещает после коронации пресечь гонения на фей, – бодро сообщила леди Бэсс, безмерно довольная удачным для ее народа исходом совета.

– Гонения на фей? Отделившийся Горм? Что здесь творилось шесть веков? – удивился Гарлон.

– Что бы ни сотворилось, а я постараюсь исправить несправедливости, – заверил Озанна. – И, конечно, мне нужна будет помощь. Я не намерен прикармливать чародеев, каким был Ферроль. Жду, что истинные феи придут ко мне на службу. Сэр Гарлон, я предлагаю вам остаться при моем дворе.

Рыцарь поклонился, сполна оценив предложение.

– Для меня честь услышать это, Ваше Величество. Но не сочтите за оскорбление, я уже имею другие виды.

– Вы не держите их в секрете? – с интересом спросил король.

– О, нет. Я бы хотел познать новый мир во всех его краях: я слышал, он разросся. Мой меч послужит вам, если призовете, но я бы предпочел поэзию войне.

– Как странно мы роднимся с вами в желаниях, – отметил Озанна. – Я не держу вас. Спокойной дороги! И благодарных слушателей, конечно!

– Благодарю, сир. – Гарлон снова поклонился. – Верховная леди, но я жду и вашего дозволения. И благословения, простите за дерзость.

Леди Бэсс внимательно оглядела его, приоткрыв рот, словно слова вот-вот уже готовы сорваться, но она жонглировала ими и меняла в последний момент, пока не выпустила, наконец, на волю:

– Благословляю – ступайте, рыцарь-трувер, пойте свои песни.

Когда Гарлон и леди Бэсс покинули их, Озанна обратился к Бланшу:

– Так странно, что все, кто был мне приятен, теперь оставят меня. Я рад, что матушка никуда не уезжает. Проводи мою сестру, Бланш, и пригляди за ней. Годелев – хороший человек, но я буду спокоен, зная, что ты станешь ей опорой.

– Я бы лучше стал опорой тебе, – ответил Бланш. – Если разрешишь остаться в Эскалоте.

Озанна усомнился, не подвел ли его слух. Он рвано выдохнул и улыбнулся, скинув ношу грядущего одиночества. Больше всего принц печалился из-за расставания с Одой, привыкший быть повсюду вместе с ней еще с материнской утробы. Озанна приложил ладонь к солнечному сплетению, которое ныло от тоски и скручивалось, как от голода, от страха не найти поддержки, сидя на вечно холодном троне в главном зале. Теперь ничто его не страшило. Озанна не боялся хода времени – он знал, как распорядиться каждым мгновением.

Эпилог

Король стоял на пороге храма Белого Сердца. За семнадцать лет крышу почти достроили два поколения каменщиков. Бессменный архитектор проекта преставился прошлой осенью, а молодой сменщик утверждал, что с его революционными методами укладки и сведения собор достроят за каких‑то семь лет вместо запланированных тридцати. Озанна благословил его, выделил средства на новые материалы и поспешил вернуться во дворец. Когда приезжала Ода с племянниками, вся столица расцветала. Как и обещала, она родила Годелеву восемь детей: шесть девочек и двоих мальчиков, среди которых не нашлось близнецов. Самая старшая ее дочь уже вошла в ту пору, в которой сама Ода вступила в брак. Озанна улыбался, глядя на шумное семейство, а Ода погладила его висок и тонкие веки.

– Ты стареешь, братец. Столько морщинок добавилось…

– Я просто забрал все твои, – нежно ответил он.

– Но и мне приходится уступать возрасту, – грустно отозвалась она. – Мой лекарь запретил мне впредь иметь детей.

– Ну и слава Даме, – приободрил ее Озанна. – На Леоноре у нас как раз закончились графства.

Словно поняв, что говорят о ней, малышка заплакала в руках кормилицы. Ода зашикала и потянулась к младшей принцессе.

– Я хотела поговорить с тобой, – прошептала Ода, покачав Леонору и вручив ее обратно нянькам.

Она жестом повелела отойти от них с королем. Озанна наклонился к Оде.

– Уже несколько лет мне снится один и тот же странный сон. Я вижу туманные поля Эскалота, и я хожу по ним. Мне очень тяжело, – делилась она и видела, что брат хмурится. – И мои ноги будто скованы цепями, которые я перетаскиваю за собой. Неведомые звери следуют за мной, я не вижу их, но постоянно слышу их рык подле. И просыпаюсь такой уставшей.

– Я знаю. – Озанна нашел ее руку под складками плаща. – Мне снится похожий сон. Я увязаю в болотах, в мертвых телах, в каких‑то длинных, нескончаемых, незакопанных могилах, но все иду и иду…

– Что это за место? Не туда ли Дама отправляет провинившихся?

– Если бы место служило наказанием, то ты стала бы последним человеком, которого туда сослали. – Озанна притянул ее за затылок и поцеловал в лоб. – Есть ли что‑то во снах, что приносит тебе облегчение?

Подумав, Ода ответила:

– Да. Точно знаю, что оно там есть. Я ищу тебя. Во сне вспоминаю, что ты есть, и ищу.

– Находишь? – надломившимся голосом спросил Озанна.

Ода сглотнула ком в горле.

– Нет, но иногда чувствую, что ты где‑то близко, и тогда все приобретает какой‑то смысл.

Они оба опечалились разговором и гладили руки друг друга.

– Как Бланш? – отвлекла его от тревожных мыслей Ода, но брат только поджал губы.

– Ему здесь скучно.

– С чего ты так решил?

– С того, что он собирается в далекое путешествие за море.

– На запад?! – удивилась Ода.

– Нет, на юг. Моряки привозят истории об островах, на которые Бланшу зачем‑то понадобилось. Он и сам не знает: изучает карты, собирает знания и команду. Я его не держу, – расстроенно проговорил Озанна. – Говорит, через пять лет отправится в плавание.

– Он из рода фей, – объяснила Ода, более сведущая в их натуре. – Им неймется изучать мир.

– Наверно, – согласился Озанна, но в лице не изменился.

– У тебя проблемы, ты знал? – не унималась Ода, уже шутливо трясущая Озанну за плечо.

И тот потихоньку сдавался, расплываясь в улыбке.

– Да? Ну, не знаю, это не мой ребенок сейчас пытается съесть волосы сестры, – хохотнул король.

– Что? О Дама! Хавейн, отпусти Луизу немедленно! – Она побежала к детям и оттащила сына от косичек Луизы. – Смешно тебе, братец?

– Да, – открыто веселился он. – Я скучаю по вас постоянно, но, когда вы приезжаете, смотрю и благодарю Даму за то, что надоумился дать обет безбрачия леди Бэсс.

Растрепанная Ода сдула с лица локон и скорчила гримасу, дразня брата.

– А это и есть твоя проблема, – уже серьезно сказала она, подняв сына на руки. – Ух! Графиня из Шевальона утверждает, что восемнадцать лет назад именно из-за нее при дворе разгорелся скандал, после которого она уехала.

– И это моя проблема? – не понял Озанна.

– Да, потому что в том самом скандале ты последний раз разругался с отцом.

– А-а, – задумчиво протянул он, вспоминая.

– Она всем болтает, что ее сын похож на тебя.

Озанна прыснул, и от широкой улыбки снова проявились все морщинки вокруг глаз.

– Ну, пусть привезет, покажет. Может, правда, похож…

– Озанна, бастарды – это не смешно.

– Да нет, это смешно, – безразлично ответил он. – Ода, ты сама знаешь.

Ода присела рядом и пересадила Хавейна к Озанне на колени. Малыш тут же потянулся к его волосам, но у короля они оказались короткими, как и детские руки.

– Но сплетни… – пыталась вразумить его Ода, однако Озанна не дал себя наставлять.

– Всегда были и будут. Не без причины ожидал, что такие юноши, «похожие на меня», однажды начнут появляться по всем провинциям Эскалота. Мой обет влечет за собой последствия. Игнорируй. В отличие от своих детей…

Ода проследила за его взглядом и, охнув, снова сорвалась разнимать на этот раз дочерей под звонкий, почти мальчишеский смех Озанны.

Через пять лет после начала сборов Бланш, как и намеревался, покинул двор и отправился в путешествие к островам Осколки Материи. Не дойдя до пролива между материками, корабль попал в шторм и затонул. Бланш, восьмой граф Шилта, придворный чародей Эскалота, погиб в кораблекрушении, не оставив наследников. Вместе с ним на многие века был утрачен дар часовщика. Но мир, соблюдая порядок, лишившись одного чуда, заимел новое. Сэр Гарлон прожил многие плодотворные годы и основал род Труверов. В летописях сохранилась история о первенцах эскалотских – трех детях Оттава I. Каждый из них имел законные притязания на престол. Их судьбы резонно заняли главенствующие места в памяти об эпохе Раннего Прозрения, когда Эскалот и Горм навсегда объединились в одно королевство. Здесь, на меже веков и культур, поля Абсолюта засеяли озимые идеи единой нации и государства. Они залегли по всем землям доспехами и мечами павших, и оставалось ждать, когда стальные посевы взойдут.

Книга VI

Потерянный двор

Пролог

А у матушки моей, а у матушки моей

Платье зеленей валейских полей.

Меня в нем принесли младенцем

К порогу людей с нестареющим сердцем.

У отца моего, что оставил де Клев,

Находились слова на всякий напев.

Он избытком слов набивал поплин,

И поплиновые куклы пели с ним.

А другой мой отец, а другой мой отец

Подарил мне меч, и щит, и клевец.

А подруга моя, моя Ронсенваль,

Не успела услышать, как мне жаль,

Что теперь они все лежат во земле:

В Эскалоте, в Горме, в зеленом Вале.

Я давно живу, давно готов

Под зеленый покров гормовых холмов

К ним уйти и там обрести покой.

Я всегда под землею одной ногой.

Тристан Трувер, дочитав стихотворение, написанное его рукой больше года назад, отложил пожелтевший лист в сторону. Он тогда тосковал, как никогда: Тристан, единственный эскалотец, шел в составе радожской армии. Обстоятельства разлучили его с товарищами на долгих полтора года. И в строю единообразных радожцев не нашлось никого ближе призраков из юношеских воспоминаний. Тристан, привыкший никому не жаловаться, все горести отвел бумаге и теперь переложил ее в тот ящик письменного стола, который закрывался на ключ. Впрочем, эта мера не гарантировала сохранность его бумаг – из этого самого ящика бесследно пропал пакет с расследованием о смерти его родителей, которое провел наставник и вместе с письмом и рыцарским мечом передал Тристану. Поиски конверта не приносили результатов. Улучив свободный час после рабочего дня, Тристан перебирал письма и документы двухлетней давности в надежде отыскать зацепки. Но бумаги тщетно принесли с собой только щемящую ностальгию и ни одной подсказки. Тристан с нажимом протер сонные глаза, смирившись, собрал все бумаги, несколько раз ударив срезом о стол, чтобы выровнять стопку, и спрятал их в другой ящик. В нем также имелся замок, который следовало смазать, чтобы закрывать на ключ, но вечно занятый государственными делами первый рыцарь все никак не мог добраться до подобных бытовых мелочей.

В то же время другой рыцарь-пальер, Гаро Паветт, собирался отойти ко сну. Завершив ежедневные гигиенические процедуры, он присел на край кровати, достал пузырек с пипеткой и, уронив по две капли в слезные мешочки, сморгнул непроизвольно потекшую влагу. Стряхнув ее с ресниц, Гаро взял пенсне, приложил к левой стороне и попытался всмотреться в даль – на стену – и вблизи – на свои широкие ладони. А когда из левого глаза продолжили катиться слезы, он выругался, нервно вздохнул, смиряясь с нуждой, и подошел к телефону. Провернув пять раз диск номеронабирателя, Гаро прокашлялся и произнес в трубку: «Доктор Раксон? Да, добрый вечер! Это Гаро Паветт вас беспокоит. Я не поздно? Хорошо, хорошо. Я могу на завтра к вам записаться? Да по моему вопросу: кажется, мне снова нужно менять линзу в пенсне. Все верно, хуже. Нет, только левый. Нет, очки не нужно, думаю. Ну, да, хорошо. Мы завтра обсудим тогда, вы посмотрите. В обед? Я понял. Благодарю. До завтра!» Гаро повесил трубку, и телефон прозвенел на прощание. Еще в первые месяцы на фронте Гаро умудрился застудить уши, а потом занести инфекцию на слизистую глаза. В полевом госпитале ему не оказали должной помощи, да и сам Гаро тогда, юный и склонный к мальчишеской браваде, отмахнулся от лечения. Теперь же эта ошибка здорово сказывалась на его зрении. Он еще раз поморгал, запрокинув голову, и почувствовал, как зачесалось в носу. От недовольства он встал посреди комнаты руки в боки, так бы и простоял, возмущаясь своей халатностью, но в исподнем было прохладно оставаться на сквозняке, а закрывать на ночь окно ему совсем не хотелось. В королевском дворце множество предметов оказались антикварной ветошью, которая будто притягивает или сама из себя исторгает пыль. Поэтому комнаты приходилось постоянно проветривать, чтобы вдобавок к его болезни не заиметь аллергию. Гаро поторопился залезть под одеяло в шуршащем, накрахмаленном пододеяльнике, закутаться и попытаться уснуть – не зря же он сегодня решил отправиться в постель пораньше.

Но не все пальеры блюли режим сна и даже свой обет безбрачия. Пока в дворцовых покоях слуги постепенно гасили лампы, в зимнем саду ничто не светило ярче луны. Оркелузу де Луази ее свет казался в меру приглушенным, чтобы скрыться от возможных свидетелей, и при этом достаточно ярким, чтобы с удовольствием наблюдать, как на лице его дамы алеет румянец – ничуть не бледнее окружающих их бутонов роз. Он поцеловал ее в шею и ухо, а потом припал горячим лбом к запотевшим от его дыхания стеклам. Холод привел его в чувство, напомнил о субординации: Оркелуз знал, что ему позволены только поцелуи. Когда Ренара накрутила пару его кудрей на пальцы, Оркелуз перехватил ее руку и поцеловал броские синие вены на запястье. Ренара прижала ладонь к его губам, слегка отталкивая.

– Все, уже гасят свет, мне пора, – прошептала она.

Оркелуз хмельно улыбнулся, хотя совсем не пил – эту аскезу он нес со всей строгостью к себе. Он попытался убедить Ренару, что в зимнем саду им ничего не грозит, в действительности не понимая, кого она так боится.

– Таких же парочек, – прошипела она.

Леди-сестра короля находилась под постоянным надзором королевы-матери. Хотя отношения у них свелись к нейтральным, вокруг Вильгельмины Гавел, которую семья и друзья по привычке называли Ренарой, сейчас роилось много слухов. Всё из-за желания короля выторговать у Совета для сестры лакомый титул. Ренару же подобное внимание стесняло, как и узкий пояс, с которого она сняла теплую руку Оркелуза и выпуталась из его объятий окончательно.

– Не провожай, – попросила она напоследок, посылая ему воздушный поцелуй.

– Если только взглядом, – игриво отозвался Оркелуз и остался стоять как вкопанный посреди пудровых роз и холодных стекол.

Наконец и в королевских покоях щелкнули выключатели. Илия Гавел, Истинный король Эскалота, ветеран Великой войны и образец храбрости и достоинства, спал с включенным ночником. Темнота подбрасывала ему ужасные образы, которые не способствовали здоровому сну, а у Илии с ним были большие проблемы. Сонные сюжеты то навевали грозные мысли о надвигающихся бедах, отчего приходилось писать феям в Трините, чтобы те успокоили короля – все это игра подсознания, истерзанного в многочисленных боях; то дразнили лицами из прошлого, которые Илия уже никогда не увидит. Отец, невеста, павшие друзья – они всё меньше походили на самих себя и всё больше на размытые силуэты. Илия просыпался наутро в кандалах сожаления и весь день делал вид, что это скисшее выражение лица он надел по случайности и сейчас улыбнется так приветливо, как полагается монарху. А потом по новой в ночи, едва опустив усталую голову на подушку, он видел сны. Илия шел по огромному каменному холлу: монументальное строение походило на радожский стадион, где он однажды побывал в пору дипломатического визита. В пустоте зала на двух постаментах возвышались мраморные танки. Илия сразу узнал – эти машины были ему старыми товарищами, спасшими жизнь. Танки-близнецы, названные «Ужасом» и «Восторгом», высились над Илией, более громадные, чем в реальности. По узорному мрамору, наперекор прожилкам, побежали трещины, и слой камня раскрошился. Осколки полетели под ноги Илии, отчего король упал и закрыл голову руками. А когда поднял лицо, яркое свечение озарило все вокруг – над башнями каждого из танков воспарил золотой венец. Илия завороженно смотрел на грозное и восхитительное зрелище, пока рев неподвижных танков не оглушил его до такой степени, что он проснулся и подскочил на постели.

В тот же миг провидица Мэб Джорна открыла глаза. Ночной ветер завихрял луговые травы и пару тонких серебристых прядей, выбившихся из высокой прически пожилой феи. Джорна с тоской погладила листья ежевичного куста, над которым бдела целую ночь, вдохнула успокаивающий аромат и сказала своему спутнику: «У Эскалота заметное количественное преимущество. Как бы забавно это ни звучало теперь… Хорошую работу провел кукловод. Найдите их». Мужчина за ее плечом поклонился и отправился исполнять приказ. А Джорна еще долго не сводила взгляда со спелых ягод, явственно схожих с темными локонами ее покойной внучки Ронсенваль. Начатое ею дело принесло долгожданные плоды.

Глава I

Фигура на носу корабля

Ныне черный корабль на священное море ниспустим, Сильных гребцов изберем, на корабль гекатомбу поставим.

Гомер, «Илиада»

О Великой войне говорят в прошедшем времени. Но обиды прошлого не могут быть изжиты легко и быстро. Если фронт вдоволь, до тошноты навоевался, то тыл теперь жаждал мести за многолетние лишения. Суды, дележ трофейных территорий, тяготы, тяжбы, тянущиеся процессы. Процессы – субстанция, разбавленная во времени, которая одних отравляет, других излечивает, растекаясь по венам раненого Абсолюта. Каждый, кто являлся обвинителем, легко мог стать обвиняемым. Вспоминались мелочи, потаенные, схороненные до лучших времен, зашитые в скрытые карманы. Подобно тому как люди достают из сервантов уцелевший фарфор и хрусталь, из погребов – последнюю бутылку припасенного на случай победы шампанского, а из зарытых под крыльцом шкатулок – украшения, они так же легко выуживают из памяти лица, слова и события. Улики, упреки. Обвинения, обиды. Хуже всего – самоличные расправы. Очереди в судах неимоверные, доносы и заявления пишут прямо поверх старых книжных листов, тех, что не дожгли, растапливая печи зимой. Укорительные речи нашлись не только для врагов, но и для соседей, родственников, коллег, сокурсников: кто‑то сбежал, когда нужна была помощь, кто‑то отлынивал от работы на благо армии, кто‑то не поделился едой с голодающими, хотя имел возможность, кто‑то дал взятку, кто‑то принял взятку, кто‑то видел передачу взятки и смолчал… А все, что в мирное время могло пройти безболезненно, в войну превращалось в смертельную заразу. Любая ошибка обходилась человеческой жертвой. Даже те, кто никогда не брал в руки оружия, могли быть повинны в чьей‑то смерти. Вскипающая кровь толкает человека на преступный произвол, и у жандармерии война все никак не заканчивается. Илия допивает чай, глядя в окно дворца. Слышимость в нем прекрасная, рой звуков долетает до королевских ушей прямо с центральной улицы. Черные фигуры жандармов уже разняли скандалистов, но один, с пробитой головой, стонет в ожидании медицинской помощи. Илия представить не может, какое пекло сейчас разверзлось в Кнуде, на улицах Дроттфорда, который он оставил на фельдъярла Хаммера Вельдена. Ему не составит труда официально принять власть, его лояльность Эскалоту и своевременная смена стороны сохранили фельдъярлу жизнь и положение в обществе. Илия не любил предателей, но лучшей временной меры не нашел. В конце концов, в Империи нужен порядок, хотя ни у кого больше язык не поворачивался называть Кнуд так. Отныне говорили «бывшая империя», газетчики писали все слова, кроме названия, со строчной буквы. Измученный народ мстил своим обидчикам, как мог. Мелкая мстительность могла превратиться в огромную проблему, разрастись она в масштабах.

Илия предвидел еще несколько печальных перспектив внешней и внутренней политики. Союзные Радожны тоже праздновали победу. Союзники. Не получилось бы, как с Империей, думал Илия. Не пришлось бы говорить «бывшие союзники». Едва все закончилось, они уже завели первый спор с Эскалотом – территориальный. Согласно Пакту о капитуляции Империи Кнуд, в пользу государств-победителей отчуждались межевые земли Старого фронта и маннгерд Сиггскьяти. И вопросов о распределении зон не возникло бы. Истерзанные поля, на которых годами велась Война-на-меже и пролегала линия Старого фронта, по исторической логике забирал бы себе Эскалот – выход к проливу по полноводной Вальтере веками считался эскалотским. А Радожны легко разрастались бы на северо-запад, все дальше отодвигая столицу, Багряные Зори, от границы с Кнудом. Однако советники настаивали, да и сам Илия понимал, что округ Сиггскьяти – самый лакомый кусок. Если прочие земли вокруг были заболочены или непригодны для выращивания культур после боев с использованием химического оружия, то этот маннгерд был плодороден, а его траулеры приносили много рыбы самых разных сортов. Сиггскьяти слыл богатейшим из фельдъярлов, потому что его семье повезло с их владениями, которые фактически кормили весь остальной Кнуд в тяжелые военные годы. А теперь уступить маннгерд Радожнам, пока сам Эскалот медленно восстанавливается после затянувшейся войны… Илия взвешивал, стоит ли такая щедрость сохранения союза. Рогнева Бориславовна, которая так и осталась представителем воли Кургана и всех Радожен (что, впрочем, являлось синонимами), тоже не соглашалась на изрытую танками межу, а желала земли на севере.

Разногласие обострялось не только политически. Магия все усложняла. Только ребенок или простак может заблуждаться, считая, что чудеса облегчают жизнь. Илия и Тристан по опыту знали, что только отягощают. Тристан несколько раз говорил с беглым радожским поэтом Федоткой о том, как это объяснить – все, что случилось? Выходила какая‑то небылица. Но они негласно условились, перед кем они объясняются. Сейчас, после войны, каждому хотелось донести потомкам, далеким, тем, которых они уже не застанут, зачем было все это. Федотка получил заказ не на биографию, а на целую летопись. Ее сюжет звучал так… Каждый раз, как в мире с пронзительным грохотом рождалось новое оружие, эпоха безвозвратно сменялась следующей. Этому оружию, перепачканному копотью, как материнской кровью, давали имя и до поры никому не показывали. Секретность служила ему и пуповиной, и поводком. При первых послаблениях оружие срывалось и начинало жить своей жизнью. И создатель уже не мог контролировать, кто, когда и для чего использует его изобретение. Как и порох в свое время, первые танки изменили ход Последней войны – и нескончаемое, многолетнее побоище ненадолго стихло. Люди Абсолюта, континента, на котором бывшие разрозненные королевства и республики объединились в три могущественных гегемона – Эскалот, Кнуд и Радожны, – договорились заключить войну в темницы окопов на небольшом участке, где встречались три государственные границы. Договор продлился восемь лет. Это место и время назвали Войной-на-меже. Великий кесарь Рольф решил, что победа империи Кнуд нужнее покоя, и война, заключенная в тесный периметр, расплескалась по миру. Первый плевок огня прилетел в Пальер-де-Клев, разрушив замок Ордена и унеся множество жизней. Тогда Эскалот и Кнуд схлестнулись в очередной войне, в которую вступили и Радожны. Эпоха Великой войны ничем бы не отличалась от предыдущей. В очередной раз люди создали бы оружие, более сильное, более масштабное, более разрушительное. Но в дело вмешались те, кто творили и изучали чудеса. Феи и агнологи. Если первые владели волшебством, а значит, и Истинной памятью этого мира, то агнологи в своем стремлении его изучить вытаскивали на свет то, что феи старались усердно спрятать. И вместо нового оружия на Абсолют вернулось самое древнее – то, без чего в былые времена не случалось побеждать. Герои проснулись. У каждого нашелся свой путь. Кесарь Рольф, не найдя погребения их национального героя Кнута, солгал. И кнудцы пошли по пути Лжи. Илия отправился на поиски усыпальницы короля Эльфреда и прошел его испытания. У него был тот, без кого Рольф, даже найдя тело Кнута, не смог бы его пробудить. Тристан из рода Труверов, которые славились своим чудесным умением оживлять предметы и образы, нашел способ вернуть Эльфреда к жизни для встречи с Илией. Древний король отдал достойному юноше свои мысль и намерение. Илия пошел путем Истины и привел Эскалот к победе. Но Радожны, такие отличные своей послереволюционной культурой от двух других государств, пошли третьей дорогой – самой неизведанной. Они выбрали правду – «Истину, поделенную на всех», как сказала Рогнева Бориславовна. Вдова радожского вождя Кургана получила то, что хотела, – вернула к жизни возлюбленного с помощью гениальной находки Тристана. И вождь возродился в каждом радожце, который принял участие в ритуале. Немногие из них сохранили свой облик – те, кто отказались принять патрон. Федотка был одним из таких.

– Как ты сам думаешь, о чем ты пишешь? – спросил его Илия, дочитав очередной отрывок рукописи.

– В каком смысле, Ваша Истинность? – уточнил Федотка с подозрением.

Илия прищурился и аккуратно отбросил стопку листов на стол.

– Я имею в виду, ты пишешь о войне или о мире, к которому мы стремились и которого достигли? – Илия деловито сплел пальцы и посмотрел на Федотку, как экзаменатор на студента.

– А! – воскликнул Федотка. – Я понял.

Король пригласительно и вальяжно махнул рукой, ожидая ответа.

– Ваша Истинность, там же одно без другого не получится…

– Получится. Я хочу знать, что в летописи о Великой войне важнее. Ее пишешь ты, ты и решаешь.

Он не торопил поэта, а сам Федотка крепко задумался, молчал, настаивал ответ, пока тот не забродил в нем до терпкой горечи, и наконец сказал:

– О войне.

По лицу Илии стало понятно, что король недоволен.

– Ваша Истинность, я полагаю, имелся верный и неверный ответ… – произнес Федотка и опустил глаза, осознав, что выбрал ошибочный вариант.

– Я тебя понимаю. – Илия старался объяснять мягче, чтобы не давить на поэта. – Мы все привыкли, что в исторических текстах о войне пишут, как… о войне. О том, что все ее события являются самоцелью. В том числе победа. И ее достижение важно не потому, что она принесет с собой покой, а потому что с нею придут многие другие блага – слава, земли, новые возможности. Я заметил, что Радожны много говорили и говорят именно о мирном времени как о главном трофее. Из-за этого получают больше сочувствия.

– Вы поэтому меня наняли? – бесстыдно поинтересовался Федотка.

– Еще потому, что ты очень талантлив, – постарался задобрить его Илия.

Королю казалось важным, чтобы поэт работал полюбовно, но в нужном русле. Он не хотел диктовать ему текст, но желал направить.

– Ваша Истинность, я сам писал такие стихи и радиопьесы.

– А сейчас передумал?

– Передумал.

– Отчего?

Федотка развел руками и импозантно отбросил передние пряди волос со лба, встряхнув ими.

– Я напишу, как скажете.

– Не надо. – Илия сдержанно помотал головой. – Почему ты передумал?

Федотка закусил губу и тяжело вздохнул перед тирадой, но проговорил неожиданно тихо и робко:

– Всякий раз, когда поэт говорит, что пишет о войне, не верьте ему – на самом деле он так оплакивает мир. – Он замер, прижав большим пальцем согнутый указательный, так, будто не давал тому сорваться и вызывающе указывать в присутствии короля или будто держал в руке невидимое письмо. – Но когда вам упорно доказывают, что произведение о миролюбии, будьте уверены, за представленный образ мира вас призовут сражаться до последнего.

Они оба умолкли, оценивая эту мысль, и король отпустил его:

– Работай, как знаешь.

Сейчас для каждого нашлось много работы. Илия смотрел кнудские новости и оценивал, насколько хуже приходится Хаммеру Вельдену, фельдъярлу, вовремя сменившему сторону и шпионящему для Эскалота. Благодаря своей расторопности в выборе господ и союзников он однажды дослужился до фельдъярла, будучи выходцем из почтенной, но обедневшей семьи. Этот же талант изящного предательства, края которого сглаживало благоразумие, сделал Вельдена почти новым кесарем. «Почти кесарь», как говорили о нем в Эскалоте, но Кнуд больше не мог и не желал оставаться Империей, на знамени которой при поражении повесилось слишком много надежд. Впрочем, поверженным не дано выбирать, они могут только сделать вид, будто их воля совпала с желанием победителя. И Вельден лучше всех справлялся с актерской задачей: каялся от имени всей нации, расписывался в помутнении разума, «все понимал». От этого «всепонимания» Илию мутило: звучало оно так, будто кнудцы сдались на его милость, а не так, словно эскалотцам и радожцам пришлось положить множество жизней, пока Илия не вошел в столицу. Хотя и та огрызалась до последнего. Илия чувствовал, как весы, на которых лежат мстительность и великодушие, всякий раз отклоняются то в одну, то в другую сторону. И Вельден уже научился оттягивать нужную чашу весов. Король не противился. Сам по себе Илия не слыл деспотом, а прощение ему давалось легче, чем наказание, но мести жаждал Эскалот, а Илия был его неотъемлемой, главной частью. Он уже не различал в себе отдельные черты Эльфреда или свои собственные, не мог отделить свои чувства от народных. Чудо фей, которые смогли сохранить, скопить и передать от Эльфреда через поколения Илии мысль и намерение, работало безупречно. Не только наследие и бытность Эскалота влияли на Илию, но и он влиял на все королевство больше, чем обыкновенный монарх. Он обрел поистине магическую способность повелевать. Но даже самый могущественный король никогда не принадлежит себе в полной мере.

– Ваша Истинность, по тому вопросу, который мы обсуждали… но не дообсуждали. – В очередной раз Первый Советник, недавно занявший пост, попытался деликатно завести неприятную беседу.

Его предшественник провел на должности долгих двадцать девять лет и покинул пост за два месяца до кончины, замученный диабетом и многочисленным списком других болезней. Сменивший его человек несколько уступал в назойливости, но во всем прочем походил на предместника так, словно Первых Советников изготавливают на одном заводском станке.

– А у вас появились для меня новые аргументы? – скучающе спросил Илия и демонстративно закопался в бумагах на столе.

– Аргументы стары, как и эскалотские порядки, сир, – натянуто улыбнулся Первый Советник. – Семья – символ порядка и покоя. Самое время.

Вокруг все кивали, Совет внезапно превратился в кукольных болванчиков, у которых головы крепились на пружинки вместо шей. Илия наблюдал это синхронное согласие краем глаза, потому что упорно делал вид, что читает очередное донесение. От доносов теперь было не отбиться.

– Я вас услышал.

Они испытывающе глазели на короля. Илия решил не сдавать позиций задешево:

– У меня есть ряд условий.

– Безусловно! – обрадовался Первый Советник. – Все же речь идет о вашей будущей супруге!

– Вы меня неверно поняли, Первый Советник, – поправил Илия. – Мои условия касаются Совета: я желаю одобрения титула для своей леди-сестры.

– Ваша Истинность, мы занимаемся! – вмешался ответственный за протоколы советник. – Как мы и обсуждали, титул герцогини Горма будет вами официально пожалован…

Он замялся, вспоминая дату, но вынужденно зарылся уже не в уме, а в ежедневнике. Илия остановил:

– Помимо герцогини. Я по-прежнему настаиваю на титуле принцессы.

– Сир, умоляю!

– Перестаньте торговаться, – одернул король. – Мы в шатком положении. Я желаю назвать сестру наследницей до тех пор, пока сам не обзаведусь детьми. Мы не будем освещать подробности завещания на широкую публику. Во дворце… Я устал уговаривать, – нервно рявкнул Илия под конец. – Моя семья еще до моей коронации верно служила Эскалоту, но за титулами и брачными узами не гналась. Я беру год на смотрины. А моя сестра получает титул принцессы. Это не повестка, лорд Костер, опустите руку. Это мое решение.

Больше никто не спорил. После войны у Илии явственно очертилась та грань, где заканчивался государственник и начинался государь, а его придворные и правительственный аппарат уже научились распознавать полутона. Поэтому Первый Советник решил поиметь с этой договоренности все, что мог. Например, конкретику.

– Сир, может быть, вы изволите посетить бал дебютанток…

– Нет. – Илия оторвался от текста, осознав, что Первый Советник не успокоится. – Обойдемся без подобных… пошлостей. Не очень по-джентльменски обнадеживать множество дам и не порадовать ни одну. Я не отказываюсь от своей повинности. Я желаю сократить количество неуместных действий. Пожалуйста, подготовьте список достойных невест. И если у вас будут вопросы, обращайтесь к сэру Труверу или леди-сестре короля.

– А к королеве?.. – испуганно спросил Первый Советник, предвидя, как Лесли Гавел вцепится в список и в его грудки, если потребуется.

– И к матушке тоже, – кивнул Илия и услышал, как Первый Советник шумно выдохнул. – Но лучше все же к леди-сестре.

– Да, сир. Я понял. Ваши предпочтения?

Илия странно посмотрел на него, приподняв одну бровь. Первый Советник провернул перьевую ручку и приготовился записывать. Илия все еще поверить не мог, что должен диктовать черты, которые ему нравились в девушках. И поймал себя на едкой мысли, что не имеет такого списка, что в него не войдет ничего более точного, чем абстрактные «добрая», «отзывчивая», «милая».

– Не имеет значения, – ответил король.

– Рост?

Илия помотал руками.

– Фигура, цвет глаз?

– Никакого значения.

– Сир, может, темперамент, хобби?..

– На ваш вкус, – прервал его Илия. – Все это неважно, Первый Советник. Просто помните, что выбираете не мне жену, а королеву Эскалоту.

От его слов Первый Советник напыжился, растянулся в улыбке, приосанился и торжественно произнес:

– Я помню, сир! Огромная честь!

– Занимайтесь, – коротко повелел Илия и поспешил покинуть Совет.

Илия отвел себе год на выбор невесты. Его молодость позволяла не беспокоиться о здоровье, поэтому срок устроил всех: тех, кто требовал от короля наследника, и тех, кто надеялся на заключение брака с королем, а потому вступил в гонку. Для двора этот год представлялся тяжелым. Илия поручил матери заняться пальерами и всеми придворными, которые вернулись с фронта. Появился регламент об использовании фейерверков и праздничных хлопушек, о том, с какой громкостью стоит разговаривать и, главное, на какие темы. Лесли неустанно работала. Илия не мог и раньше назвать свою мать совсем уж бездельницей, она всегда вела дом, занималась благотворительностью и имела увлечения. Но, овдовев, она навьючила себя делами, ее былая легкость испарилась. Лесли служила на должности королевы, иначе ее деятельность нельзя было назвать. А теперь женить Илию на лучшей девушке в мире стало ее новой целью.

Прошло полгода, Илия покинул очередной пикник в компании пальеров, а не прекрасных леди, приехавших во дворец специально, чтобы попить чая в самых модных платьях. Леди-сестра короля прощалась с ними, благодарила за уделенное время и даже успокаивала одну юную девушку, которая расплакалась после ухода короля. Так Лесли прознала, что всех гостий на королевские мероприятия одобряет Ренара. Их отношения действительно стали теплее, чем в пору знакомства, потому что Лесли увидела в ней черты покойного лорда Гавела и стала для Ренары припозднившейся доброй мачехой. И это было для леди-сестры самым невыносимым. Лесли совершенно не умела ненавидеть: могла недолюбливать, дуться, не переносить. Но зато лучше всего у нее получалось любить – даже слишком. Она, единственная из близкого семейного и камерарийского круга, называла Ренару официальным именем, данным ей в честь отца.

– Вильгельмина, дорогая, как закончишь, я жду тебя на террасе, – ласково пригласила ее на разговор Лесли.

Ренара, в объятьях которой, позабыв о всяком приличии, рыдала конопатая леди в платье с открытыми руками и ключицами, безмолвно кивнула и снова попыталась успокоить девушку.

– Уверяю, дело не в вас, Полина, – заговаривала ее Ренара. – Король погружен в мысли о внешней политике с самого утра.

– Как думаете, я смогла его заинтересовать? – прогнусавила она, шмыгнув в конце носом.

– Не могу пока предположить. Но обещаю узнать и первым делом рассказать вам хорошие новости.

Полина засияла, а Ренара не сомневалась, что сдержать обещание будет легко. Она ничего не расскажет, потому что хороших новостей не найдется. Илии никто не понравился. Извинившись перед мачехой, Ренара поспешила к брату.

– Илия, объясни, что не так, – уговаривала она, шагая туда-сюда по его приемной в покоях. – Я пытаюсь помочь! Но ты просто не позволяешь мне быть эффективной.

– Родная! У тебя множество талантов, но сводничество в их число не входит, – отшутился Илия.

Оркелуз, сидящий в углу на софе, усмехнулся. Король и пальеры расслабились и не воспринимали очередной бесплодный прием как фиаско. В отличие от придворных дам. Ренара гневно повернулась к Оркелузу. Рыцарь почти кривлялся, изображая то непонимание, то раскаяние, а Ренара сверкала глазами.

– Может, вы оба прекратите? Хотя бы в нашем присутствии, – попросил Илия. – И вообще кого‑либо. Да, я призываю вас к скромности. Сбавьте градус.

Оркелуз опустил глаза, но не Ренара, она перекинулась на короля.

– А ты – повысь! К чему все эти смотрины, если ты воротишь носом? Кого тебе надо? Никаких же критериев нет! Как подбирать?

Илия стушевался. Он искал слова, чтобы объяснить чувства сестре. Уж она‑то, выросшая в Трините среди фей, должна его понять.

– Во мне окрепли мысль и намерение Эльфреда. Я выбираю не спутницу себе по душе, а королеву, которой предстоит со мной все это вынести. Я не могу ее описать, но уверен, что узнаю ее перед собой.

– Романтично, – пробасил Гаро. – Серьезно, звучит лучше, чем ты думаешь. Может, имеет смысл всем так и заявить? Ползут слухи…

– Какие слухи? – Илия обернулся к нему, но ответила Ренара.

– Что у тебя есть никому не известная фаворитка. Что ты бесплоден после простуды в годы службы на Старом фронте. А мой любимый – что ты тайно вступил в Орден пальеров и принял обет безбрачия.

Рыцари прыснули.

– Эту байку я не слышал, – хохотнул Оркелуз.

– Да пусть болтают, – успокоил всех король. – Я буду искать столько, сколько нужно.

– Королеву или новую Гислен? – спросила Лесли, бесшумно возникшая в дверях.

Увидев ее, Оркелуз и Тристан вскочили на ноги и одернули мундиры. Привалившийся к стенке Гаро встал по стойке «вольно».

– Это было грубо, – без эмоций произнес Илия.

– Определись с невестой как можно скорее, – уже мягче обратилась она, признавшись, что чувство такта стало ее подводить. – И прими, пожалуйста, Хаммера Вельдена. Он приехал час назад. Я думала, тебе доложили.

Он стоял в приемном кабинете с фуражкой в руке. Его невозможно было ни с кем перепутать, даже несмотря на то, что теперь он сменил форму на чиновничий костюм, очень похожий на его прежний мундир. Выправка фельдъярла бросалась в глаза – столь идеальной осанке и повадкам позавидовал бы даже Илия. Когда зашли разговоры о назначении местного управления в Кнуде, Илия заинтересовался возрастом Вельдена: тот оказался старше короля на тринадцать лет – самым молодым из фельдъярлов.

– Хаммер! Рад вас видеть. – Илия протянул руку.

Вельден коротко поклонился одним кивком и ответил рукопожатием.

– Ваша Истинность!

– Присаживайтесь, – предложил Илия и сам проследовал к креслу. – Мне только сообщили, я не знал, что вы ждете.

– Никаких проблем.

– Как мне теперь к вам обращаться? Решился ли вопрос с вашим назначением?

– Вы готовы посмеяться, услышав ответ? – начал с затравки Вельден.

Илия согласно поджал губы.

– Временно уполномоченный секретарь временного национального правительственного собрания.

И во второй раз король поджал губы, но уже сдерживая улыбку.

– В такие времена жизнь скоротечна и непостоянна, – произнес король, опираясь подбородком на кулак, чтобы успеть прикрыть пальцами непослушные уголки губ, если те несвоевременно поползут вверх. – Все относительно…

– Временно, – подсказал Вельден, и они оба засмеялись.

– Что ж, это все забавно, конечно, – успокаивался Илия. – Но вы же явно ехали в Эскалот не для приятельской беседы.

– Не будь я временно занят, возможно, приехал бы как раз по такому случаю. Но все верно. У нас остро встал вопрос о землях Сиггскьяти, – уже серьезно сообщил Вельден.

– Ничего себе, – недовольно произнес Илия, до того уверенный, что сроки не поджимают. – Мне из Радожен об этом не сообщили.

– А Радожны не сомневаются в своем праве забрать маннгерд. Учитывая, что последнее заседание было закрыто ничьей, а не заморожено, они просто решили напрямую писать в Дроттфорд.

– О.

– Да.

– Рогнева заверяла меня, что у нас не будет поводов для конфликтов, – разочарованно произнес Илия, у которого до того хранились все основания доверять ее слову.

– А это и не Рогнева решает.

– Снова «О», – отозвался король, ощутив навалившуюся ношу. – Я так и знал, что будут проблемы.

Вельден заметил перемену его настроения и поторопился добавить меда в их обсуждение.

– Но я приехал к вам не только с проблемами, но и с планом их решения, – он деловито сплел пальцы и подпер ими колено, сидя в присутствии короля расслабленно. – У семьи Сиггскьяти ныне шаткое положение. Фельдъярл после смерти племянника и падения маннгерда хотя и успел убраться в Дроттфорд, но там и застрелился. Фактически в семье остались только женщины: его вдова и дочери. По кнудским законам маннгерд принадлежит им, так как ближайших, до второго колена, родственников-мужчин не осталось. Естественно, для Кургана они будут не более чем рядовыми жительницами округа и не получат ничего. Однако маннгерд славится верностью правящей семье, там почти поклоняются им. Сиггскьяти были для них благодетелями и защитниками много веков. Этот маннгерд – самый традиционный в Кнуде. Поэтому расставаться с ним так болезненно.

– Ваши сведения интересны, – оценил Илия. – Но каково предложение?

– Характер моего предложения – брачный, – смущенно, но по-деловому ответил Вельден.

Не сдержав смешка, Илия сделал вид, будто не то присвистнул, не то выпустил струйку воздуха через губы.

– Понимаю, вас замучили подобными разговорами, – тут же добавил Вельден. – Давайте говорить начистоту, раз нас здесь только двое. Я изо всех сил стараюсь сохранить имперский режим в Кнуде. Если Радожны продвинутся так глубоко на запад и заберут самый лояльный маннгерд, все мои планы рухнут. Моя страна развалится надвое или вообще на несколько округов. Свадебный альянс решит наши вопросы. Возьмите одну из девушек Сиггскьяти и заявите, что забираете маннгерд в качестве приданого. Пусть Радожны оттяпают проклятую межу и, скажем, свободный проход по Вальтере для торговых судов. Будет нужно – выплатим им еще что‑то сверху. Вы получите знатную невесту, поддержку сильнейшего округа на Севере и, конечно, мою бесконечную благодарность. Да, маннгерд станет вашим, но я убежден, вы и новая королева не допустите развала Кнуда и установления неугодного режима.

Илия крепко задумался, а Вельден полез рукой в нагрудный карман и выудил оттуда небольшой лист картона, положил его на стол и прижал пальцами.

– У нас одна цель, Илия. И очень надеюсь, одно будущее. – Договорив, он убрал руку с бумаги.

Заинтересовавшись, но не выдавая эмоций, Илия степенно потянулся и взял в руки лист. Перевернул. Небольшая фотокарточка с портретом девушки – снимок умещался в его ладони, и разглядеть черты получалось с трудом. Девушка была сфотографирована по пояс. Длинные белесые волосы почти сливались с таким же светлым платьем. Нос вздернутый, как и подбородок, она словно смотрела на фотографа свысока. Лицо миловидное, будто бы еще слишком юное.

– Сколько ей лет? – усомнился Илия, не уверенный, что готов свататься к той, что вчера еще была ребенком.

– Это довоенное фото. Сейчас она… – Вельден прикинул про себя. – Ваша примерная ровесница. Я не смею вас торопить. Подумайте. Посовещайтесь.

При мысли о Совете Илия фальшиво улыбнулся. Не оставалось сомнений, что завтра они будут обсуждать только предложение Вельдена. Король попрощался и отправился в покои, намереваясь лечь пораньше. Решение ошибочное – выспавшись, к полуночи он проснулся и сел на кровати. Спросонья рот пересох, а желудок горел, Илия встал налить воды. Прошлепав босыми ногами по скрипящему паркету, он добрался до столика, наполнил стакан и широкими глотками отпил. На глаза попался брошенный на спинку резного стула пиджак. Король подошел и нырнул пальцами в боковой карман. Он помнил, что спрятал фотокарточку справа. Илия все еще надеялся снова уснуть и не стал включать свет, чтобы не перебивать сон окончательно. Только подошел к окну и отдернул штору. Он всматривался в надежде если не почувствовать что‑то, то хотя бы оценить внешность девушки. Но ничего в себе и в ней не нашел. И, несмотря на такой категоричный вердикт, Илия не сомневался, что и отказывать не имеет желания. Всем прочим дамам, которые приезжали на приемы его сестры и матушки, роняли рядом с ним мелкие вещицы и, «случайно», себя, Илия мог сказать уверенное, хотя и приправленное любезностями «нет». Девчонке Сиггскьяти, имени которой Вельден ему даже не назвал, Илия дать этого «нет» не мог. Растерев лицо ладонью, Илия отложил фотографию на столик и тут же нечаянно его задел, перевернув стакан прямо на снимок. Выругавшись и отряхнув картон, Илия сдул последние капли, переложил снимок на сухую прикроватную тумбу и улегся спать.

И сон ему снился странный, как все сны после войны. Возможно, на фронте чудеса и диковины пробирались во все его грезы. Но Илия так не высыпался, что почти никогда не помнил сновидений. Ему снился их дом, старая обшивка мебели и те бирюзовые обои с надоевшим узором, которые мама решила поменять, только когда Илия пошел в среднюю школу. Значит, ему сейчас лет десять или двенадцать. Двенадцать – потому что на комоде в его комнате уже имеется аквариум с пятью несчастным рыбками, которых Лесли купила сначала себе, но, не найдя питомцев достаточно интересными, отдала Илии. Он подошел и сел на подушку, брошенную на пол специально так, чтобы лицо его как раз поравнялось с аквариумным стеклом. Пятеро его обитателей виляли рыжими, черными и синими плавниками, бесцельно кружа около замка-коряги, который Илия смастерил для рыбок самостоятельно. В ущелье он разглядел странный листик и, всмотревшись, узнал фотокарточку, которую вручил ему Вельден. Покопошившись, Илия так и не достал снимок. Он отвернулся, вытер руку о подушку, а вернувшись, заметил, что и фото, и рыбки пропали из аквариума все, кроме одной. Точнее, теперь в воде плескалась миниатюрная, с наперсток, девушка – та самая дочь Сиггскьяти. Илия поспешил ее спасти. Она откашливалась, сидя у него на ладони, и возмущалась: «Лучше бы ты оставил меня! Зачем достал?» Не успев разговорить ее, Илия проснулся.

Совет проходил в бурных дебатах, а моментами был даже похож на базар. Илия с иронией подловил двух советников, которые больше всех возмущались предложенной Вельденом партией. А ирония нашлась в том, что они оба ратовали за своих родственниц, которые в последнее время зачастили с посещением дворцовых мероприятий. Король вошел в зал Совета, когда там разгорелись нешуточные споры. Вельден как ни в чем не бывало ожидал Илию у дверей так, словно вместе с ним сможет пройти за закрытые для него двери. Поколебавшись, Илия решил допустить его к Совету, а заодно понадеялся, что в присутствии иностранного гостя его царедворцы решат меньше пререкаться. На их сморщенных лицах фактически штампом отпечатался текст «что он здесь забыл?», но вслух только Первый Советник изрек: «О, какой неожиданный визит, господин временно уполномоченный секретарь!» Сказал – как колокол на площади прозвенел. Повисло безмолвие, в котором шуршали бумаги и тикали массивные часы за спиной Илии.

– Какая долгожданная тишина в этом зале, – саркастично оценил Илия. – Хаммер, не желаете остаться в Эскалоте? Потрясающий эффект.

– Сир, несмотря на всю мою гордость от вашего предложения, я откажусь, но с радостью пришлю себе замену, – со сдержанной улыбкой ответил он.

– Верно, – указал на него Илия. – О цели вашего визита.

– Ваша Истинность, Совет против, – тут же сообщил Первый Советник.

– Пф, – фыркнул Илия и развел руками. – Я, знаете, даже не сомневался. Случись не так – очень бы удивился.

– Сир, решение Совета – не последнее в вопросе королевского брака.

– Ох, как, оказывается, сложно жениться! Вы меня годами уговаривали, а едва я выразил интерес, как тут же возникла масса задач: у Совета спросить разрешения, у матушки – благословения… Может, мне еще позвать горничную Сару? У этой старушки на все найдется свое мнение, она его и тут выскажет!

– Прошу вас не злиться, сир, – сбавил обороты Первый Советник. – Не имел цели вас задеть своим высказыванием. Но позвольте объясниться?

Он скосил глаза на Вельдена, хотя явно не надеялся, что король попросит его выйти. Поэтому дождавшись немого согласия Илии, Первый Советник продолжил:

– Для начала следовало бы уточнить, какую именно леди Сиггскьяти предлагает вам в жены временно уполномоченный секретарь, но смысла в уточнении немного. Обе дамы не годятся на роль вашей невесты, сир. Младшей девушке едва исполнилось тринадцать лет. Ждать еще годы до ее совершеннолетия Эскалот не может себе позволить. А вторая сестра, как вы знаете…

Первый Советник замялся и виновато оскалился. Илия сначала не понял, почему он умолк, а потом сам нахмурился, вспоминая. Король взглянул на Вельдена.

– Хаммер, возникло недопонимание. Дама, которую вы предлагаете мне в жены, – та самая… – На этих словах сам Илия запнулся. – Дочь Сиггскьяти?

Все уставились на Вельдена, чем он ничуть не был смущен, напротив, наслаждался общим вниманием и растерянностью.

– Фаворитка бывшего кесаря? – как ни в чем не бывало спросил он, вскинув брови. – Нет, сир, не она.

Несколько советников заметно выдохнули. Но Первый Советник вцепился в Вельдена взглядом и не намеревался затягивать эти разговоры:

– Тогда уточните, откуда вы возьмете еще одну девицу? Одна еще малышка, вторая – ославленная любовница кесаря Рольфа, что никто даже не пытался скрыть. – Он говорил с явным осуждением. – Союзы со всевозможными кузинами не имеет смысла обсуждать. А у Сиггскьяти две дочери…

– Три, – поправил Вельден, показав на пальцах.

– Старшая мертва, – напомнил ему Первый Советник. – Сир, вы же помните, должно быть, ту варварскую гекатомбу, когда…

Илия действительно вспомнил, о чем речь. Когда ему было семнадцать лет, он и Тристан проходили подготовку на военной кафедре и даже писали о прогремевшей новости эссе. Тогда разразился мировой скандал. В Империи принесли первую жертву, первую человеческую жертву, первую массовую человеческую жертву. Тогда‑то все и заговорили о безумии кесаря Рольфа, но тогда же и укрепилась легенда о возрожденном Кнуде. Потому что подобное варварство не пришло бы в голову ни одному современному человеку в своем уме. После разгрома Пальер-де-Клев на Империю посыпались бедствия природного, но неестественного характера: северные пожары, после – потопы и бури, в конце концов – нашествие москитов. Начались бунты. И фельдъярлы нашли до мурашек древний способ закончить беды – принести ценную жертву. Дикость заключалась в том, что никто так и не понял, кому посвящалось подношение. Весь Абсолют веровал в Истину, кнудцы, как и прочие народы, отринули всяческих богов. Но их славная подвигами в Последнюю войну подлодка «Брида» прошла по Вальтере в открытые воды и была затоплена неподалеку от островов Осколки Материи. В гекатомбу вошли двенадцать юношей и семнадцать девушек знатного происхождения, старшим было примерно двадцать лет, а младшему мальчику – восемь. Событие стало символом деспотизма и жестокости кесаря в пропаганде, но его последующие деяния не заставили себя долго ждать, и на их фоне память о «Бриде» вовсе выцвела.

– Да, я помню. Старшая сестра – как, к слову, ее звали? – тоже была на борту? – спросил Илия.

Ответил Вельден:

– Да, сир. Бона Сиггскьяти не просто была на борту «Бриды». Ее называли «носовой фигурой корабля», потому что она несла самую большую ценность в этом пожертвовании…

– Отвратительно, – выплюнул себе под нос один из советников.

– Бедные дети! – поддержал его Первый Советник. – Ваша нация вовек не расплатится за всю боль, причиненную беззащитным!

– С прискорбием соглашусь, – не стал отпираться Вельден. – Я осуждаю подобные вещи.

– Но тем не менее вы каким‑то образом дослужились до фельдъярла при прошлой власти! – воскликнул кто‑то в зале.

– Чтобы иметь возможность сделать то, что сделал, – ответил Вельден жестче. – Я помог закончить войну, к чему всегда и стремился.

– Теперь все фельдъярлы горазды находить себе оправдания…

– Довольно, – одернул Илия. – Вы не на политических дебатах, а Хаммер Вельден не на скамье подсудимых. Он представляет Кнуд, а потому держите при себе все обвинения. Я слушаю вас, Хаммер.

– Благодарю, сир, – дернув бровью в знак недовольства, произнес Вельден. – Нам всем горько вспоминать те события, но они уже случились. И мы пытаемся исправить все, что натворили. Жертва была принесена не просто так, и место затопления выбрано не вслепую. Моя страна полнилась суевериями, собирала их. Возле дрейфующего острова в скоплении Осколков есть странное место, в котором пропадали корабли.

– Пролив Бланша? – с насмешкой подсказал советник, занимающийся вопросами гражданского флота и торговли.

– Да, советник. Знаменитый пролив Бланша. Понимаю ваш скепсис, я и сам его придерживался до недавнего времени. Сир, я объясню. Мы утратили цвет нашей нации на полях сражений. Но всех, кого теперь можно спасти, я спасаю. Когда народ едва не устроил революцию в тот голодный год, все требовали крови высокопоставленных фельдъярлов. Лишаться опытных полководцев в начале наступления было непозволительно. Тогда кесарю и пришла идея с гекатомбой. Поначалу каждый ужаснулся ей, но, как вы заметили, он умел убеждать и внушать даже самые зверские идеи.

Илия понимающе кивнул. Лжец Пожинающий, как кесаря прозвали агнологи, слыл мастером манипуляций. Вельден, получив одобрение, продолжил:

– Фельдъярлам, крупным магнатам, аристократам приказали отдать по одному ребенку из семьи. Сначала не объясняли зачем, многие думали, что на спортивные игры или на обучение в особых школах… Но когда прошла первая волна паники после официального заявления, в дело вмешался один магнат. Он владел большинством заводов по производству муки и мучных изделий. Его восьмилетнему единственному и долгожданному сыну тоже предстояло попасть на «Бриду». И его отец вошел в составители проекта гекатомбы. Он настаивал на предложенных им координатах для затопления.

– Прошу прощения, сир, – вмешался Первый Советник, спросив дозволения. – Временно уполномоченный секретарь, это печальная и в то же время увлекательная история. Но мы собрались по другому поводу, и вы немного увлеклись.

– Отнюдь, Первый Советник. Мой рассказ напрямую связан с обсуждением королевского брака, – ответил Вельден и откашлялся, чтобы говорить дальше. – Итак, когда всё утвердили, молодых людей стали готовить к гекатомбе, внушать им, что это честь, и успокаивать, чтобы они не разрыдались прямо перед камерами. Только двое фельдъярлов еще не прислали своих детей, но прибыли с семьями в столицу. И когда дом Сиггскьяти осадили бунтовщики, Бона увидела, к чему приведет их бездействие. Она сама вызвалась жертвой. Держалась стоически на всех обращениях, успокаивала младших, объясняла избранным юношам и девушкам, зачем они это делают.

Слова об избранности полоснули Илию по живому. Он снова согласился с Вельденом, а тот продолжил:

– А когда она прошла через порт и взошла по трапу в белом платье и золотом венке, все сработало так, как обещал кесарь. Видите ли, у нас в Кнуде нет пальеров, чтобы демонстрировать жертвенность привилегированных слоев общества. И нам пришлось идти на радикальные меры.

– И что же, временный секретарь, вы хотите признаться, что затопление было ложным и все дети на «Бриде» ныне живы? – поторопил его Первый Советник.

– Ни то, ни, увы, другое. «Бриду» действительно затопили в прямом эфире. И часть детей действительно мертва.

– Но позвольте! – снова вмешался неуемный советник. – Это было пять, нет, шесть? Шесть лет назад! Выживать на затопленной подлодке столько невозможно!

Присутствующие подтвердили, что у детей не нашлось бы ни единого шанса.

– Вы правы, господа, – согласился Вельден. – Детям оставалось рассчитывать только на чудо. Оно случилось, – заявил он и, перекрикивая поднявшийся шум голосов, сообщил, – В проливе Бланша действительно имеется место, в котором корабль может «затеряться». Недавняя экспедиция туда доказала это. Да, мы исправляем ошибки прошлого, но я бы в жизни не потратил столько средств, чтобы поднять подлодку с мертвецами. Однако один магнат все не унимался и убедил меня в том, что снарядить поисковый отряд имеет смысл. Двадцать один день назад мы подняли подлодку и доставили к берегам спорной межи. Мы эвакуировали часть живых детей. Прошу вас, тише! Я объясню королю! Часть – только потому, сир, что подлодка погрузилась на границу этой аномалии. Расчеты оказались не слишком точны из-за дрейфующих островов, а потому привели к трагедии. Хвостовая часть «Бриды», в том числе камбуз, в котором находились мальчики, оказалась снаружи этой границы. И там мы нашли только трупы, к сожалению. Но ближе к носу, в командирском отсеке, заперли девушек. Они все остались живы, более того, сир… Прошу тишины! Более того, им столько же лет, сколько и было до затопления. Об этом легко судить по самой младшей, одиннадцатилетней Клавдии, которая уж за шесть лет бы заметно повзрослела. Но она все тот же ребенок, как и прочие. У них не закончились припасы, вода, воздух. По словам девочек, прошло несколько часов…

Зал Совета гудел. Все снова спорили. Часов почти не было слышно, если не вслушиваться, игнорируя прочие звуки. Илия молчал. Он верил Вельдену. Только спросил, подняв руку, чтобы все умолкли:

– Почему вы не рассказали мне это вчера, Хаммер?

– Я надеялся, у нас будет время, сир. Думал обсудить это спокойно и заручиться помощью вашего адъютанта. Насколько мне известно, сэр Трувер сведущ в подобных делах. Я успел встретиться с ним, но, к сожалению, а возможно и к счастью, ваши советники работают оперативно. И вот мы здесь.

Илия выжидал. Слова копились, а чувства искали в них свои места. И вот одно из них нашлось, но выразил его вовсе не сам король, а Вельден:

– Сир, не прошу вас принимать предложение, а прошу только о встрече. Хотя убежден, что Бона – идеальная невеста для вас. Потому что из всех девушек в мире только ей дано вас понять, как и вам – ее. Вы шли схожими путями. Может, настало время им пересечься?

Глава II

Эта замечательная жизнь

Насколько я могу судить, в ней нет ничего дурного, но много странного.

Фридрих де ла Мотт Фуке, «Ундина»

Ехать из столицы было всего ничего: пришвартовав «Бриду» в маленькой гавани, Вельден разместил в гостинице рыбацкой деревни спасенных девушек. Места эти едва оживали после войны. Репортеров съехалось пара десятков; Илия даже пожалел, что решил ехать сам, а не пригласить Бону ко двору. Но так бы он навел бо`льшую шумиху, чем заявившись на межевые земли, которые, по словам Радожен, ему и предполагалось забрать, чтобы посмотреть на чудом спасенных из пролива Бланша. Вельден после короткой беседы с Илией и Тристаном смылся в свой Кнуд. Дел у него тоже скопилось достаточно, да и показываться с королем на спорной земле, пока еще шли суды, было бы опрометчиво. О его сводничестве подавно стоило помалкивать. В машине с королем сидела Ренара. Илия позвал сестру, потому что был уверен: ее проницательность и учтивость ему пригодятся. Ренара, морща нос, выглядывала в окно, придерживая занавеску, и отмечала вслух:

– Во имя Истины, сущая голь! Конечно, Радожны не согласятся на такой мен.

Илия даже не отдернул штору со своей стороны. Он хорошо знал, как выглядит земля, на которой больше десятка лет велись бои.

– Будем бодаться, – заявил он. – Но и здесь эскалотские земли и оставшиеся люди – эскалотцы. Мы спорим за маннгерд, а межой швыряемся. Хотя какая это межа? Для меня ее отдать, как часть себя ампутировать.

Ренара вцепилась в его локоть и погладила по предплечью, предложив:

– Может, выкупим?

– Не трави меня иллюзиями, лисонька, – опечалился он. – Из какого кошелька? Все прохудились настолько, что на несчастную Кампани не хватит.

– Тогда маннгерд нам нужен в первую очередь.

– Всем нужен – в том‑то и беда. Невозможно просить народ затянуть пояса, потому что они все кожаные вещи в голодный год съели.

– Грустно, что это никакая не шутка.

– Я все исправлю, – пообещал Илия, легонько ущипнув сестру за нос, чтобы не хмурилась.

Автомобиль въехал на центральную площадь деревни – вытоптанную плешь, обложенную бордюром из крупных булыжников. От гостиницы до местной администрации протянули три гирлянды цветных флажков. Все это смотрелось жалко. Шофер открыл дверь со стороны Илии. Местные жители и репортеры выстроились полумесяцем, а впереди всех в ряд стояли семнадцать девушек от мала до велика: каждая в белом платье. Илия с ужасом подумал, что на них надеты, должно быть, те самые наряды, в которых девочек отправили на смерть. Разве что постирать успели. Где бы еще в этой позабытой деревушке они нашли такие многослойные, кружевные, кипенно-белые одежды? Король поспешил подойти, над головой сгущались тучи, и ему совсем не хотелось, чтобы присутствующие промокли из-за лишних церемоний. Девушки поочередно делали книксен – для Илии более глубокий, для Ренары короткий – и вручали королю и его сестре небольшие букеты ландышей. Илия благодарил, жал руки и выражал свою радость от их чудесного спасения. Первой, самой маленькой, Клавдии он сделал комплимент о прелестных бантах на голове, отчего та зарделась и смущенно отвернулась. Репортеры пыхали вспышками и щелкали камерами. Вскоре дождь начал крапать, Илия ускорился, насколько мог, чтобы не смутить девушек суетой и невниманием. К ним подоспели шоферы, чтобы укрыть королевских особ от дождя. Но Илия приказал держать зонт над младшими девушками, а Ренара пригласила под свой еще троих. Наконец Илия добрался до самой старшей и протянул руку. Бона чинно поклонилась, ответила весьма крепким рукопожатием и протянула ему ландыши. Илия добавил их к прочей охапке и замер, разглядывая Бону Сиггскьяти. Она смотрелась ярче, чем на фотографии. Совсем иной. Среднего роста, с красивой осанкой, округлыми пышными формами и рельефными руками атлета. Волосы оказались гораздо светлее, чем на фото, почти белые, как иней, золотившийся в лучах солнца. Она заплела их в две тонкие длинные косы. На плоском лице больше всего выделялись такие же белесые брови и ресницы, длинный и острый нос. Но самым броским оказался ее румянец на пухлых щеках и губах, настолько алый, будто кожа ее была обветренна, будто художник провел кистью с пунцовыми красками по чистому холсту. Бона глубоко дышала, ее грудь вздымалась и опускалась так заметно, что Илия старался перевести взгляд выше. Он почти слышал, как колотится ее сердце. Все сущее в Боне выражало собой жизнь. Илия поверить не мог, что смерть могла посягнуть на ее безупречную молодость, на нее, такую крепкую и с виду сильную, что ошибись магнат в расчетах еще больше, и сердце Боны не стучало бы громче вспышек камер и дождя, а румянец погас бы навсегда в беспроглядной мгле третьего отсека «Бриды». Пока он стоял перед девушкой в смешанных чувствах, забыв дежурные слова, в небе пророкотал гром. Дождь не сдержался и пролился на площадь. Вокруг заверещали люди и поторопились разбежаться по домам. Илия не сразу заметил, как Ренара толкает его в спину, приговаривая, чтобы все проследовали в гостиницу. Они всем скопом почти вбежали в двери, и только охрана поторопилась загородить проход, не впуская никого, кроме королевской делегации и спасенных девушек.

– Я могу пройти? Я постоялец. – Внутрь пытался прорваться человек с фотокамерой, которую он старательно прятал за пазуху: не то от дождя, не то от охранников.

– Простите, сэр, не положено. Сегодня все постояльцы должны были выселиться до полудня.

– Но я забыл вещи в номере!

– Назовите номер, вам их вынесут.

Не улучив возможности юркнуть в тесный вестибюль, репортер выругался и ушел в другом направлении. Илия снова смотрел на Бону. Они оба намокли.

– Кажется, дамам нужно переодеться, – вмешалась Ренара, заметив, что Илия не торопится закончить официальную часть их неловкого визита.

– Да, конечно, – суетливо согласился он и выбрался из столпотворения девушек вокруг. – Был рад со всеми вами познакомиться, леди. С удовольствием еще пообщаюсь за ужином. Доброго дня!

В номере, небольшом, но очевидно лучшем в здешней гостинице и всей округе, Илия и сам смог стянуть мокрые вещи и пока что ходил в полосатом теплом халате. Ренара же переоделась и намотала тюрбан на слегка влажные волосы.

– Как тебе Бона? – без церемоний спросила она.

Илия пожал плечами и бросил проходное:

– Лучше, чем на фото.

– Я заметила, – с улыбкой подтвердила Ренара. – Такая красивая!

– Да, хорошенькая, – подтвердил Илия и кашлянул в кулак, смущенный тем, что сестра его подводила к разговору о браке, хотя он и словом лично с девушкой не обмолвился.

– Мы говорили с Тристаном перед отъездом. Он все мялся и не знал, как написать Джорне. Ее совет в деле о «Бриде» нам очень пригодился. Я решила его проблему и написала сама. Бедняга аж выдохнул! У них сейчас и так дел полный колпак. Правильно, что ты оставил пальеров в столице.

В комнате было натоплено, Илия наблюдал, как вьется пар от его ботинок, выставленных у камина. Ренара носилась и разбирала немногочисленные вещи из багажа. Как на всяком побережье, воздух здесь пах соленой влагой. А ветер и подошвы обуви принесли на застиранный ковер крошево прибрежной гальки. Отыскав в чемодане флакон, Ренара сбрызнула духами воздух вокруг и отряхнула ладонью чулки на пятках. Ее дорожные туфли с закрученными короткими носами тоже сушились подле очага.

– И впредь придется, если вы с Оркелузом не научитесь себя вести, – решил перевести тему Илия, чтобы и его сестра почувствовала себя смущенной.

– Мне очень жаль, что это доставляет тебе неудобство. Если скажешь, я прекращу, – холодно отозвалась она.

– Я не это имел в виду. Совет поставлен перед фактом твоего титулования наследной принцессой. Да, мера временная, как и многие меры сейчас. Но за тобой теперь глаз да глаз будет. – Илия говорил и вертелся в поисках того, чем бы занять глаза и руки, какой‑нибудь газеты или брошюры.

– Матушка тебе доложила? – спросила Ренара, глядя на Илию в отражении зеркала, пока приводила свое лицо в порядок и снимала серьги.

– Нет, Сара, – не скрывая улыбки, ответил Илия.

– Ох, эта ваша горничная не по протоколу любопытная, – ворчала она. – С тех пор, как ты пригласил домашнюю прислугу во дворец, она стала какой‑то заправской экономкой.

– Она всегда ею и была. Только впредь дом Гавелов точно будет пустовать – в него некому возвращаться, мы останемся во дворце. Мать точно не съедет, она одна с ума сойдет. Вот она и перевела домашних…

– Но не затем же, чтобы они шпионили.

– Сара не шпионила, – хмуро ответил Илия. – Ей можно доверять – я у нее на руках рос. Просто слуги, которые дважды вас заставали, нашептали Саре. Не волнуйся, она и тех отчитала. Но на второй раз она все же побоялась слухов и пошла к королеве, а маменька решила, что журить тебя, когда вы, наконец, стали семьей, не хочет.

– Поэтому делегировала миссию тебе, но ты не отчитываешь, а нудишь, – парировала Ренара. – И я не знала, что она так ко мне прониклась.

– И ты к ней, – уже нежнее сказал Илия. – Теперь называешь ее матушкой.

– Так ты против того, что происходит с Оркелузом? – напрямую спросила Ренара, повернувшись к брату лицом.

Илия так и не нашел газеты, потому был вынужден сцепить пальцы и встретиться с ней глазами.

– Нет. Но я не до конца понимаю, что происходит. Мне как‑то не по статусу и не по душе собирать сплетни. Сама мне и скажи.

Ренара молчала и мялась, перетаптываясь и поджимая пальцы ног. Поэтому Илия спросил без уверток:

– Что ты вообще планируешь? Как видишь свою жизнь? Ко мне уже совались по поводу твоей руки, да и про сердце спрашивали… У нас небольшая семья, и каждый брачный союз – ценен. Ты могла бы сделать хорошую партию, была бы воля. Не смотри на меня так, я никогда не заставлю. Сама решай. Но с Оркелузом у вас никогда не получится семьи.

Илия осекся, потому что Ренара выглядела совсем растерянной – не плакала, но нижняя губа у нее подрагивала. Наконец, она призналась:

– Я в него влюблена, и ничего не хочу с этим делать. Только ему не говори.

– Не скажу.

– Просто с ним так спокойно, – выговаривалась Ренара, теребя конец шелкового пояса. – Не лезет с расспросами о прошлом. – Она всплеснула руками так эмоционально, что ладони хлопнули по бокам. – Не расспрашивает, что было в Трините, хоть видит, как на мне отразились его порядки. Просто все переводит в шутку. Ты предупреждаешь о глазастой прислуге, а я до сих пор живу с навязчивым чувством, что феи за мной следят. Иногда я стыжусь мыслей. – Ренара растопырила пальцы у лица, изображая ими взрыв, и плюхнулась на край софы. – Осекаюсь и повторяю про себя «нельзя так думать» десятки раз, чтобы перебить постыдную фантазию. Тебе нет нужды блюсти мою нравственность. Оркелуз все замечает, принимает как есть, но не задает тупых вопросов, на которые сейчас не хочется отвечать. Он предложил мне службу тогда, я отказала, и он не пытался снова заговорить о будущем. Оркелуз сам знает, в каком мы положении. Ты, матушка, фрейлины, журналисты – все на свете пытаются дознаться, что я планирую делать со своей жизнью дальше. А я не знаю, я только начала ею жить. Оркелуз, даже если ему не все равно, не подает вида, чтобы меня не тяготить необходимостью решать. Всем кажется, будто он толстокожий, а выходит – самый тактичный человек, которого я встречала.

– Неожиданная для него характеристика, – сквозь меланхоличную улыбку проговорил Илия. – Мне думается, дело в том, что он тебя понимает. Всем досталось, а пальерам подавно. У него было казарменное детство и окопная юность, теперь ему довелось пожить без кучи потных парней вокруг, которые по ночам храпят так, что мыслей не слышно. Уверен, он и сам не горит желанием что‑либо планировать. Мне бы тоже не приспичило сейчас жениться, но у нас молодая династия, которой нужно окрепнуть.

– Ты уже забыл, как ухаживать за женщиной. Превращаешься в сухаря, – поддразнила его Ренара.

– Чего это? – возмутился Илия и перекинул ногу на ногу, прикрыв краем халата торчащее колено.

– Стоял с раскрытым ртом перед Боной Сиггскьяти. Надеюсь, твой глупый вид запечатлели на камеру. Если возьмешь ее в жены, этот снимок станет культурным достоянием!

– О, ну простите, леди-сестра, что я по приезде из Дроттфорда занялся государственными делами, а не зажимал девиц по альковам, – поддел Илия.

– Ничья, братец-король. Но ты, конечно, хам.

– Растерял остатки воспитания и забыл, какие у дам запросы, – объяснил он и, поерзав, привстал.

Он сидел на свежем номере «Дивного мира» все это время и теперь, наконец, мог им отгородиться от сестринских нравоучений.

– У Оркелуза есть мерзкая фразочка по схожему поводу, – покривилась Ренара, вспоминая. – «Все, что было на войне, остается на войне».

– Действительно так, – раздалось за газетой. – Но мне придется наверстать кавалерские навыки в ускоренном темпе. По возвращении я уже должен знать ответ.

– Ты собрался делать ей предложение здесь?! – поразилась Ренара и, ухватившись за край газеты, опустила ее.

Илия взглянул на сестру снизу вверх.

– Не официальное. Но я пойму, нужно ли ей такое будущее, которое я предлагаю. А еще узнаю, что наплел Вельден. Знаешь, странно, что эскалотский король встречает спасенных с «Бриды» раньше их родни и что девушек в этой деревне маринуют уже две недели.

– Ты воистину чурбан! – вспыхнул Ренара. – Несчастная Бона! Ты только подумай: это для нас прошли годы. А она меньше месяца назад распрощалась с семьей и принесла себя в жертву, проторчала в темноте подлодки несколько суток, потом спаслась и узнала, что ее страна разгромлена, а отец и многие родные мертвы. А ты собрался ее допрашивать!

– Ладно-ладно. – Илия поднял руки, словно сдавался. – В твоем описании план действительно грозно звучит. Выставила меня тираном… Эй, Ренара, не шипи на меня. – Он поднялся и потянулся, но сестра отпихнула его руку. – Я все аккуратно собирался делать.

Ренара отбросила на столик «Дивный мир», мельком заметив, что на последней полосе расположилась памятка об этике общения с ветеранами.

– А с чего ты решил, будто ее доля чем‑то лучше военной службы? Фонд твоей матери распространяет по всему королевству листовки и плакаты о том, как следует общаться, чтобы не бередить «эхо окопов». Взял бы сам почитал…

– Толку‑то? На каждом твоем пикнике дамочки все равно лезут с идиотскими беседами. – Илия раздраженно повысил тон и начал передразнивать: – «А я слышала, что у армии были специальные собаки, которых с минами на спинах отправляли под танки! Я бы свою карликовую Шушý ни за что не отправила». И у нее на руках в этот момент дрожит пушистая доходяга, я на первый взгляд перепутал ее с ридикюлем, пока не залаяла… – Он выдохнул, а потом еще вспомнил: – Или только отвлеклись, только расслабились, и тут другая: «А вам было страшно на фронте?» Нет, что ты, дорогая, весело было каждый вечер!

– Я поняла, успокойся, – примирительно сказала Ренара. – Это была Полина, я узнала о том случае от Гаро. И сама краем уха слышала. Он возмущался, сказал, вы все оторопели, в глазах читалось явственное «вы – дура?», но Гаро нашелся, как‑то бравадно пошутил, и Полина отстала. Я просто не знала, что это не единственный инцидент. Почему ты раньше не сказал?

– А ты сама не замечала? Для тебя между «Бридой» и Трините стоит знак равенства, вот ты и взъелась. Я ни за что не обижу Бону, но мы не в том положении, чтобы носиться с сантиментами – ни со своими, ни с чужими.

– Я поняла, – повторила Ренара.

А потом, когда Илия скинул халат и принялся одеваться в сухую одежду, Ренара еще добавила:

– Просто тебе может показаться, будто она крепче, чем есть на самом деле. В конце концов, она нашла в себе силы пойти на гекатомбу добровольно. Все же у нас было время свыкнуться и огрубеть, а у нее нет. Прими это во внимание.

Илия застегнул последние пуговицы и кивнул.

– Буду сама тактичность, – пообещал он, а потом расплылся в ухмылке и добавил: – Не Оркелуз, конечно, но…

Он увернулся от перчаток Ренары, которыми она попыталась его отхлестать. А вечер они с сестрой провели в приятной компании спасенных девушек. Не все они говорили по-эскалотски, поэтому Илия и Ренара перешли на кнудский. Бона продемонстрировала спокойный, сдержанный нрав. Говорила мало, отвечала на вопросы, а сама никаких не задавала. Но Илия приметил, что для всех прочих девочек она стала авторитетной фигурой: даже малышка Клавдия переставала болтать ногами и перекладывать еду из своей тарелки в соседскую только после замечаний Боны. Стараясь не слишком выделять ее и свой к ней интерес, Илия узнал, что Бона жила в отчем маннгерде, но часто посещала столицу. Она занималась легкой атлетикой – бегом и метанием копья – и часто приезжала в Дроттфорд на соревнования. Тот золотой венок, который описывал Вельден, в день восшествия на борт оказался наградным. Но весь остальной вечер Бона держала язык за зубами, как волевой партизан под пытками. Илия ощутил холодок и недоверие и предположил, что для них война не прошла и не закончилась, как и говорила Ренара. Бона Сиггскьяти умом все понимала, но непроизвольно относилась к монаршим особам как к врагам, с которыми заключено временное перемирие, с которыми ничего не ясно, с которыми ей не хотелось встречаться взглядом. Потому глаза ее всегда были опущены, а лицо отвернуто, насколько позволял этикет при беседе за ужином. Илия чувствовал время и, взвесив его остатки, решил за ужином поведать девушкам о своем пути. Пусть до следующей встречи Бона прокрутит в голове его историю, сравнит со своей, обсудит с подругами. Илия с легкостью очаровал девушек историями о пророчестве, феях, оживших танках и проснувшемся короле древности. Всех, кроме Боны. Она сидела прямая, как копье, которое привыкла запускать в полет. Король почти принял поражение, но вмешалась дипломатичная Ренара. И ее история откликнулась в девушках иначе. В конце концов и Бона Сиггскьяти спросила:

– Госпожа Вильгельмина, но что вас вынудило согласиться приехать во дворец и зажить такой жизнью? Неужели покой безвестности не показался вам милей?

Ренара одарила ее робкой улыбкой, хотя вопрос и прозвучал если не дерзко, то претенциозно.

– Поверьте, госпожа Бона, после пережитого я больше всего желала покоя, так я думала.

– Что же вас переубедило? – Любопытство Боны победило ее надменность.

– Люди, – без сомнений ответила Ренара. – Когда долго живете в обществе тех, кого сложно таковыми назвать – например, среди фей, – то встреча с хорошим человеком может заставить вас передумать и пожелать вместо тишины – разговоров, вместо одиночества – компании, вместо покоя – всего того беспокойства, что делает нас счастливыми.

– Интересные метаморфозы претерпела ваша философия, госпожа. А как же то бремя, которое вам теперь приходится нести как даме и королевской сестре?

– Считаю его малой платой за то, что хороших людей я встретила больше, чем ожидала.

Они улыбнулись друг другу гораздо теплее, чем в начале ужина. Илия выдохнул, но шаркнул ногой, задев носом ботинка каблук сестры. Ренара догадалась мгновенно, что ему требовалось.

– Госпожа Бона, я нахожу наши истории схожими, хотя их различия интересуют меня еще больше. Нам предстоит пробыть здесь некоторое время, обсуждая вопросы внешней политики и посещая общественные заведения. Ваше присутствие скрасило бы эту необходимую рутину. Я вас приглашаю присоединиться к моей компании. Конечно, до тех пор, пока за вами не пришлют из Кнуда.

Кусок форели встал комом в горле Боны. Вид выражал отказ, но она подбирала этичный вариант ответа. Илия разочарованно закусил губу и принялся заворачивать столовыми приборами фасолевую подливу в капустный лист. Местная еда напоминала ему не лучшие дни на Старом фронте. Звонкий голос Клавдии вывел всех из ступора, в котором каждый занимался своими холодными, как рыба на тарелке, мыслями:

– А можно мне тоже присоединиться? Бона, давай вместе поедем!

– Клавдия…

– Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста!

– Не повышай голос за столом, у нас может испортиться аппетит. – Бона одернула ее полушепотом, но девочка тут же повиновалась.

Илия с почтением предположил, что, если Бона переменит свое отношение, построить двор ей не составит труда. И в это мгновение почуял, что она смотрит. Они встретились глазами второй раз за день. У нее больше не было букета ландышей, а у Илии по-прежнему не припаслось слов. Завтра он найдет для нее самые лучшие на всем побережье цветы, если она согласится.

– Госпожа Вильгельмина, провести время с вами – лучшее предложение. Здесь бесконечно скучно, и младшие девочки извелись. Я бы с радостью составила вам компанию и взяла Клавдию проветриться, если вы не против.

– Только за, госпожа Бона, – победно ответила Ренара.

Но последующая совместная поездка по бывшим фронтовым городам не принесла плодов. Бона вежливо общалась и была любезна со всеми, кроме короля. Ренара не сдавалась даже после того, как Бона отказалась принимать руку Илии пусть не в плане предложения брака, а обыкновенного галантного жеста, который бы помог ей безопасно спуститься по крутой лестнице на склоне. Увидев, что она скорее бы упала, чем дотронулась до него лишний раз, Илия отказался от изначального плана Вельдена.

– Илия, дай ей еще один шанс! – взмолилась Ренара.

– Не похоже, что она в нем нуждается. А тебе‑то какой прок? Я понимаю, что маннгерд важен, а матушка приказала меня женить любыми путями…

– Это Джорна, – внезапно созналась Ренара.

– Прошу прощения?

– Я написала ей, спросила совета, а она ответила, цитирую, что «эта девушка будет каноничной эскалотской королевой», – произнесла Ренара извиняющимся тоном. – Еще она прислала подарок. Я позвонила Тристану, он сказал, что подарок прислали в ангар. – Ренара призадумалась. – Он сходит глянуть. – А потом умоляюще посмотрела на Илию. – Прошу, не злись из-за Боны. Давай попробуем решить многие наши проблемы одним ходом, как и планировали. Ты выиграл войну, а тут решил сдаться? – пыталась раззадорить его сестра.

Но Илии ее подначки были нипочем. Он хмыкнул и сказал:

– Никогда не равнял любовь и войну – это какая‑то устаревшая пошлость. Ради тебя, хотя поверить не могу, что ты все еще пытаешься заслужить похвалу Джорны, еще один день.

Ренара в благодарность поцеловала его в щеку. И ради нее Илия действительно старался. Он выжал из себя все очарование, какое смог найти, – и того было избыточно, даже дворовые собаки вместо огульного лая встречали короля виляющими хвостами. Но Бона демонстративно его сторонилась. В конце концов Илии надоело. Близ Кампани он выделил машину и дал поручение шоферу отвезти Бону и Клавдию назад в прибрежную гостиницу, а сам пошел к своему кортежу. Но все же столкнулся с Боной по дороге. Она неловко поклонилась или просто потопталась на месте, Илия так и не разобрал. Встреча не доставляла ему никакого удовольствия, но сбегать теперь молча выглядело совсем уж непрезентабельно.

– Мадам, позвольте поблагодарить вас за то, что сопровождали мою леди-сестру в поездке, но визит уже подошел к концу. Вас отвезут обратно в дом, где вы разместились. – Он вежливо кивнул ей на прощание, а потом дополнил: – Я надеюсь, вы забудете весь пережитый кошмар и найдете покой. Прощайте!

По лицу Боны стало понятно, что та растерялась. Она сделала более уверенный книксен и ответила кратким «благодарю», но теперь только потому, что не нашла других слов. Илия заметил, что она проводила его взглядом. «Истинно верю, что теперь ее нрав станет чьей‑то проблемой, главное, что не моей», – подумал Илия напоследок. Он намеренно сел в автомобиль без Ренары, чтобы сестра всю дорогу не отчитывала его за амурное фиаско. Она ехала в следующей за ним машине, и Илия почти чувствовал затылком, как она посылает через все автомобильные стекла осуждающие взгляды, что стрелы. Из кармана переднего кресла торчал свежий выпуск «Дивного мира». Илия увидел на первой полосе новость о результатах последнего суда за маннгерд и подумал, что газету тоже стоило убрать из салона. Однако ехать до аэродрома предстояло четыре часа. Посопев, Илия вытащил газету и поспешно развернул, пролистав первые полосы, заголовки на которых его бы сильно обрадовали. В мире сейчас нет ничего хорошего, и король был осведомлен лучше журналистов о причинах. На пятой странице размещалась колонка о Фонде Белого Сердца. Копия брошюры гласила: «Видишь, что твой близкий болен, – не тяни, отведи к врачу!» Под заголовком курсивом выводилось определение «эха окопов», ветеранской болезни, которую по настоянию Лесли и Фонда таковой признали официально еще в годы войны. Шаг был отправным, а за этим порогом простиралось непаханое поле с вредоносными сорняками. Медицина Эскалота, передовая на всем Абсолюте, не сразу возвела «эхо окопов» в ранг опасных заболеваний. Но на деле то оказалось настоящей эпидемией, если учесть, что почти каждый мужчина в возрасте от восемнадцати до шестидесяти четырех лет побывал на Старом или Новом фронте. И когда с заявлением пришлось смириться, ученые занялись своими прямыми обязанностями. Лесли удалось растормошить ретроградов из Эскалотского медицинского университета. Поэтому теперь перечисленные в брошюре пункты являлись ценными лекарствами. «Слабость тела можно излечить медикаментами, хворь духа – словом и делом», – протянулось вдоль полосы. Илия читал:

«I. Если ветеран плохо спит, не высыпается, кричит во сне, просыпается в поту и эти симптомы сохраняются дольше двух недель – ведите его к врачу!

II. Если у ветерана появились проблемы организма, которыми он раньше не страдал и которые не обусловлены последствиями физической травмы (например, слабость желудка, отказ от еды, тошнота, головокружения, сонливость, забывчивость и многое другое) – ведите его к врачу!

III. Если ветерану стали свойственны вспышки агрессии или, напротив, замкнутость, не свойственная его натуре, – ведите его к врачу!

IV. Если во время разговоров ветеран внезапно теряет нить беседы, выражается путано или долго смотрит в одну точку – ведите его к врачу! (Постарайтесь выявить закономерность, после каких слов, интонаций и звуков это происходит.)

V. Если по возвращении домой ветеран дольше месяца не узнает знакомые ему улицы и не различает цвета светофора – ведите его к врачу!»

Илия отметил, как странно составлен текст: адресатами являются семья и друзья ветерана, а не он сам. Но «он сам», например Илия, ни за что бы не заметил подобные симптомы, потому что на фоне полевого дискомфорта они ощущались сущими мелочами. И конечно, Илия ни за что бы не позвал главного лекаря – пожаловаться на сонливость или отсутствие аппетита. Его мать, конечно, все это учитывала, и все, что сделала в Фонде, – сделала для Илии. Только вот Лесли никогда не слыла жадной, была скорее расточительной, а потому легко поделилась с Эскалотом тем, что нашла против «эха окопов».

По прибытии в столицу Илия без предупреждения заявился к королеве на чай, и Лесли тут же взяла его в оборот:

– Как тебе Бона?

– Бесспорно, хороша, но не мне, – не то винясь, не то смущаясь, отозвался Илия.

Он ждал, что мать будет его уговаривать. Но Лесли вновь удивила:

– Значит, найдем еще лучше! Ты ведь не о ней хотел со мной поговорить? – Она опустила руку в перчатке на скатерть, и Илия осознал, что молчит слишком долго, пялясь на разницу двух белых тканей.

Осудив про себя мнительность и призывные брошюры о ветеранской болезни, Илия тряхнул головой и ответил:

– Да. Я хотел похвалить тебя и поблагодарить за успехи Фонда. Они превзошли все наши ожидания!

– Я очень рада! – просияла мать. – У нас столько планов! Столько идей!

– Поделишься? – предложил Илия, уверенный, что теперь королева не вспомнит про вопрос брака.

– О, ну, слушай! – Она даже импульсивно придвинулась к сыну, чтобы тот ничего не упустил из ее презентации. – Мы фактически расписали госпрограмму по нашему направлению, – деловито объясняла она. – Во-первых, активная героизация прошедших событий не должна слишком долго длиться в качестве центральной темы в культурной жизни. По словам доктора Голдфинч, мы должны все основные пункты повестки анонсировать и закрепить в течение года, а после выделить специальные праздничные дни и ежегодные события. Причем разделить дни скорби и дни радости, Голдфинч сказала, это очень важно. А в этот первый год необходимо построить всю программу государственных мероприятий так… словно нам всем нужно прожить за год несколько стадий горя…

– Слишком запутанно, – выдохнул пораженный Илия. – И непонятно.

– Смотри. – Лесли придвинулась еще ближе, даже стул подтащила. – Первым всегда приходит шок – это день начала войны, дату стоит воспринимать как трагическую. Следом, – она отмеряла пальцами расстояние по скатерти, – злость и ярость – самое громкое поражение, которое в будущем подстегнуло собрать все силы.

– Первое – Пальера, а второе… Наверно, прорыв Нового фронта, – размышлял вслух Илия.

– О Пальере я тоже подумала, – кивнула Лесли. – Дальше что‑то, что дало нам надежду, что война однажды закончится. – Она с любовью посмотрела на Илию.

А он с улыбкой согласился:

– Пробуждение Эльфреда.

– Твое возращение из пещеры Раската, – поправила его мать. – Снова нечто, что будто бы отобрало надежду, отодвинуло победу, но при этом напоминание о том, что в этот день мы не сдались…

– Я бы сказал, что день, когда Радожны вступили в войну…

– Я бы не рекомендовала с ними делиться, – недовольно произнесла Лесли, подливая себе чай.

Илия сначала намеревался оспорить, но, учитывая нынешнюю политическую обстановку и притязания на маннгерд, действительно не стоило. Пусть даже это было нечестно.

– Тогда день казни отца, – мрачным голосом напомнил Илия.

Лесли поджала губы и кивком согласилась. Она вытянула из Илии нужный ей ответ. А потом продолжила:

– В конце концов – победа, – просто подытожила она.

– В конце концов, победа, – без должного триумфа повторил король, словно только что вышел из горящего Дроттнинга. – Доктор Голдфинч дала еще советы?

– Конечно! – Как ни в чем не бывало Лесли вернула увлеченный тон в беседу. – Она утверждает, что нужно вернуть сострадательность в сознание людей, которые на многие годы отказались от любых сантиментов…

– Мам, ну ты нас как чудовищ‑то не описывай, – вступился за себя и всю армию Илия.

– Ты понимаешь, о чем я говорю, – обхаживая его, исправилась Лесли.

– Да, в целом понимаю, но вы там какие‑нибудь другие слова подберите, – осуждающе бурчал он. – Пожалуйста.

– Дельное замечание, я сделаю пометку, – дипломатично подтвердила она. – В общем, нужно достать из себя те эмоции, которые до этого вы себе не позволяли.

– Только не говори, что в кино настанет эра мелодрам, – в шутку заныл Илия.

– Именно она и настанет! Военных мелодрам!

– Какой кошмар, – констатировал Илия и надкусил печенье с трюфелем, чтобы ничего больше не ляпнуть.

– В конце недели я пригласила к себе мадам Поузи. – Лесли уже завела излюбленную песню.

– О Истина… Я слышал, у нее отказали ноги.

– Надо было меньше курить, – безжалостно прокомментировала Лесли. – Впрочем, инвалидное кресло не мешает ей работать, она, наоборот, сейчас активна, как никогда! Я передам ей все рекомендации Фонда. Кстати, как дела с Кнудом?

Печенье пошло не в то горло. Откашлявшись, Илия сказал:

– Какая‑то резкая смена темы. – Он отряхнул манжеты от крошек. – Что именно тебя интересует?

– Мы считаем их врагами? – протянула Лесли. – Или бывшими врагами? Или будущими, ну, не союзниками…

– Мы считаем их поверженными врагами, – коротко ответил Илия.

Лесли потянулась к карандашу у подноса и записала мелким изящным почерком пару слов в маленький блокнот.

– Поняла. Просто нам рекомендуют избавляться от понятия «противник – не человек»…

– А когда оно у нас было? – удивился Илия.

– Эм-м, постоянно. – Лесли распахнула глаза.

Они смотрели друг на друга, и каждый думал, что другой шутит. Заметив ошарашенный вид Илии, Лесли прервала паузу предложением:

– Ах, вот что действительно важно! Голдфинч настаивает, чтобы мы привлекали ветеранов к общественной жизни и публичным выступлениям. Конечно, она просит учитывать состояние, которое у них может быть не диагностировано… Все же микрофоны, хлопки, трубы, толпа, громкие звуки. Поэтому всех нужно будет тестировать накануне мероприятий. Мы создаем специальную комиссию. Она утверждает, что лучшие роли для них, конечно, не те, где нужны именно ораторские навыки или определенная харизма, сам понимаешь, но наставники и жюри в спортивных состязаниях, турнирах…

– Отличная идея!

– Да, – обрадовалась Лесли одобрению. – У нас ближайшее событие – Чемпионат Абсолюта. Из-за войны его не проводили больше пяти лет! Согласовали место проведения. Хотели в Вале, но я настояла на том, чтобы выбрали место поближе к столице. Это должно быть грандиозно!

Лесли не обманула. Старый стадион, на котором Илия ни разу так и не побывал, располагался в провинции, немного западнее столицы, в городке под названием Гуда. В нем, собственно, только и нашлось что стадионный комплекс, множество отелей и две фабрики по изготовлению спортивного снаряжения, которые в войну перенацелили на производство амуниции. Бомбы сюда не добрались, поэтому восстанавливать ничего не требовалось, только привести в пристойный вид и украсить. Вместе с пальерами и королевой Илия прибыл на открытие Чемпионата. Ренара осталась в столице, Оркелуз принял караул тронной залы. Илия закатил глаза, а потом приставил к векам указательный и средний пальцы, тут же переведя их на сестру и рыцаря. «За вами глаз да глаз». Но он их оставил и теперь возвышался над ареной у микрофона под куполом стадиона, на котором ни разу не бывал. Но который был ему до ужаса знаком. Где он его видел?.. На открытие приехала Рогнева Бориславовна и Хаммер Вельден. Вспышки камер едва не слепили своей частотой и количеством. Радожские спортсмены стояли в ряд все на одно лицо. Гаро прохрипел: «Выглядит жутко. Будто их создали на заводе, как машины». Тристан от его слов виновато потупил взгляд. Илии тоже было не по себе. И все трое источали стыд: страх поселился в них после войны. Потому что во время войны радожцев они не опасались – бросались обнимать при встрече на замерзшей Вальтере.

В динамиках прогрохотали горны, вступившие в начале «Густого эскалотского леса» – национального гимна. Широкие западные и восточные ворота арены распахнулись, пророкотал гром, эхом отразившийся от величественных сводов стадиона. Илия заметил, что некоторые люди дернулись, зажали уши ладонями, некоторые из зрителей и спортсменов даже легли на пол и закрыли головы руками, однако их в скорости принялись успокаивать. Илия с удивлением посмотрел на Тристана – тот обещал ему сюрприз, но увиденное поразило короля. В каждые ворота въехало по танку. Их нельзя было не узнать: «Ужас» с востока и «Восторг» с запада встретились в центре арены и развернулись дулами в разные стороны. «Подарок Джорны», – вспомнил Илия. Танки-близнецы предстали в лучшем виде: отреставрированными, со свежей краской, которой были выведены их имена. Башни увенчали колоссальными золотыми венками. Люки сами собой распахнулись, и камеры нырнули зоркими объективами внутрь, чтобы показать – экипажа не было. Танки двигались самостоятельно. Илия вскинул голову на ряды, где сидели высокопоставленные иностранные гости. Вельден старался держаться невозмутимо. Рогнева же встала со своего места, вцепилась пальцами в перила и нависла, как орлица, над ареной. Насупившись, она вглядывалась в раскрытые люки и хищно втягивала носом воздух, будто по запаху могла понять, есть ли вдалеке, в центре арены, в утробе танков живые люди. А потом они с Илией столкнулись глаза в глаза и словно проговорили ими: «Там пусто» и «Я знаю».

Впрочем, на следующий день после открытия Рогнева покинула Эскалот, сославшись на государственные дела. Зато в рядах кнудских спортсменов Илия отыскал Бону Сиггскьяти. Сидящий слева от него Вельден проследил за королевским взором и, склонившись ближе, прошептал: «Вы же останетесь смотреть состязания?»

– Не все, – расплывчато ответил Илия.

Началось все с командных противоборств. В первые дни на правительственных трибунах с Вельденом сидела Бона. Илия был уверен: хитрый сводник пригласил ее нарочно. Король косился на девушку и замечал, что она отвечает ему пристально и заинтересованно. Однако они оба, столкнувшись взглядами, тут же отводили их, как смущенные школьники. Вельден жевал свои щеки с таким довольным видом, словно только зубами сдерживал сквозящую улыбку. А Илия разобраться не мог, отчего так бурно реагирует на девушку, которая в пору недолгого знакомства проявила себя мегерой. После футбола уехала Лесли и на Чемпионат прибыла Ренара. Илия ворвался вечером к ней, чтобы жаловаться.

– Я не понимаю, что мне делать. Либо она так кокетничала, либо я отупел на фронте настолько, что не могу разобрать… Ничего не могу разобрать, – закончил он.

– Как, оказывается, все просто было, – загадочно протянула Ренара. – Ведешь себя как влюбленный.

– Я не влюбленный, – отмахнулся он. – Она мне нравится, но я не хочу играть в эти игры.

– Это называется флирт.

– Ее перемена в поведении странная, – не обращая внимания на комментарий, сказал Илия.

– А что странного? Она побывала дома, встретила тех родных, что уцелели. Многое узнала, со всем примирилась. Успокоилась. Обдумала, – перечисляла Ренара.

– Думаешь, она тоже осознала нужду? – сухо спросил Илия. – Поняла, что Сиггскьяти всё потеряют и выход у нее только один?

Ренара возмущенно оглядела его, даже вытянув лицо и разинув рот.

– Ой, ну ты‑то из себя оскорбленного не строй! Сам к ней помчался на край побережья, потому что с Радожнами никак на узкой меже не разъедетесь!..

– Ладно уж! Пристыдила, – согласился Илия. – А делать‑то мне что?

Его сестра прыснула, прикрыла губы и нос ладонью и, не отнимая ее, вперилась в Илию.

– А Эльфред тебе не подскажет? Ты ж такой самостоятельный был. Как ты там меня отвернул?.. «Узнаю ее перед собой», – подбоченившись, передразнила она.

– Толку от тебя, – пробубнил Илия и вышел из комнаты под звонкий смех Ренары.

А в начале следующей недели начались дни легкой атлетики. Ноги сами принесли Илию смотреть состязание по метанию копья. Вельден расположился на своем месте. Илия скованно присел рядом. Спустя час началась женская номинация. Вельден заговорил тихо, но так внезапно, что Илия дернулся.

– Я слышал, у вас возникло недопонимание.

Илия бросил на него беглый суровый взгляд и выдохнул, чтобы в голосе не послышалось напряжения.

– Напротив, Хаммер, мне все было предельно понятно.

Вельден его колкость встретил видом сытого кота: еще чуть-чуть – и замурчит на радостях. Они оба понимали, Илия сдавал позиции, и они все возвращались к изначальному плану Вельдена.

– Бросьте, – по-дружески обратился он. – Вы – взрослый мужчина, а она – девушка, которая пропустила самые ужасные годы войны и в начале вашего знакомства была напугана событиями своей жизни.

– Принцесса говорит вашими же словами.

– Не думаю, но мне приятно узнать, что мы с леди Вильгельминой схожи во мнении. Мы поговорили, – заверил Вельден и на кого‑то кивнул. – С Боной, не с вашей леди-сестрой, разумеется. Она обо всем сожалеет.

Илия перевел взгляд на ту, на кого указывал Вельден. Он даже не сомневался, кого увидит. Бона стояла на площадке в спортивной юбке-шортах и белой майке с открытыми руками. Илия видел мускулатуру ее рук и сосредоточенный взгляд исподлобья, из-под белесых густых бровей, направленный туда, куда она скоро метнет копье. Она занесла его. Илия мог поклясться, что сейчас Бона Сиггскьяти – самая красивая девушка, которую он встречал за последние несколько лет. То, как она оживала, когда двигалась в привычной для ее тела манере – со скоростью и усилием, – не шло в сравнение с ней, скованной этикетом и растерянностью. Камеры снимали ее со всех ракурсов и транслировали на большие экраны. Но смотреть на черно-белую Бону означало предавать ту жизнь и красоту, которую она источала, метая копье внизу арены. Клубы белой меловой пудры с рук Боны кружились и парили, как взбешенные облака, в лучах солнца, падавшего сквозь окна стадиона. Они протянулись по всему периметру купола, и золотое предзакатное солнце скрестило свои стрелы с сияющим копьем. Мгновение, отмеренное быстрыми ногами (Илии вообще не стоило на них смотреть) вдоль двух параллельных линий – и Бона рассекла пространство, драгоценные блики, надежды соперниц и уязвленную целостность Илии. Все три копья улетели в противоположную от трибун сторону, но сокрушили Илию. Тем более он знал, что в конце дня будет вручать награды. Уже в свете софитов он осторожно надел на Бону медаль, стараясь не касаться оголенной кожи, но пальцы все равно задели ее ключицы. Вопреки северной внешности, кожа Боны оказалась горячей. Или же конечности Илии от волнения замерзли. Когда они снова встретились глазами, Илия заставил себя собраться и не выглядеть мальчишкой.

– Поздравляю с победой, госпожа Бона.

Он стоял к правительственной трибуне спиной, но знал, что Вельден сейчас ликует. Когда она присела, сделав книксен, их глаза поравнялись, несмотря на ее рост и пьедестал. Илия сдержался, чтобы не ввалиться после к Ренаре. Она бы его высмеяла с ног до головы. Король думал, что его мать, выходит, во всем права: им просто необходимы военные мелодрамы. Иначе можно забыть, как дышать, когда стоишь напротив понравившейся девушки. Но Ренара снисходительно понаблюдала его чувственный раздрай и сжалилась. Бег на длинные дистанции принцесса пришла смотреть с королем под руку. Ее присутствие служило Илии поддержкой. Но какой был в том смысл, если награждать чемпионов приходилось сразу после забега? Вид раскрасневшейся, взмокшей и запыхавшейся Боны сбил Илию с толку. Она заняла второе место, поэтому на шею победительницы медаль опустилась не сразу, Илия умудрился ее уронить, подхватить, извиниться и после всей возни наконец закончить процедуру, стараясь не таращиться на стоящую всего в одном шаге от него Бону. Впрочем, его неряшливость только подтвердила все догадки и опасения. Он догнал Бону в коридорах стадиона по дороге к раздевалкам.

– Ваша Истинность, вы что‑то хотели? – вежливо, совершенно иначе, нежели два месяца назад, спросила она.

– Да, – кивал Илия и сам тяжело дышал, хотя в отличие от Боны не бежал три круга по стадиону. – Еще раз вас поздравить с победой. С победами.

Ее волглые волосы облепили овал лица, отчего она походила на русалку со старинных картин.

– Спасибо, – мило ответила она, теребя ленту, на которую крепилась серебряная медаль.

– И сказать, что был рад вас снова увидеть. Мне не стоило…

Нельзя было уличить Илию в том, что он мямлил, но он шарил взглядом по каменным стенам неспроста. Того, что случилось, он не ожидал. Бона так скоро, как и бегала, как и метала копья, потянулась к нему с поцелуем. Илия ощутил на губах солоноватую влагу и открыл глаза, когда она уже отстранилась. Бона сама сконфузилась от внезапного порыва. Илия не дал ей о нем пожалеть:

– И я хотел бы ухаживать за вами. Вы примете… – Пока он подбирал деликатные слова, Бона уже ответила «да».

Тогда Илия, вдохновленный стремительным согласием, сам склонился к ней и поцеловал. Под его ладонью на ее шее стучал пульс. От щек исходил жар, словно у Боны подскочила температура. Капли ее пота остались на губах Илии напоминанием, что Бона – настоящая и ему не привиделась. А беспокойный бег ее крови – шумным стуком в ушах, окончательно запутавшим, чье сердце билось громче, словно теперь и для них нашлось соревнование. Когда оба безмолвно расходились в разные концы коридора, Илия с восхищением смотрел на самую живую девушку, которую мог отыскать, пройдя весь путь. Видимо, решил он, для того, чтобы так жить, нужно было однажды согласиться умереть.

Глава III

Рыцарь Потерянного двора

– Вот кто вы такие! И все вы такие! – сказала мисс Стайн. – Вся молодежь, побывавшая на войне. Вы – потерянное поколение.

Э. Хемингуэй, «Праздник, который всегда с тобой»

В кабинете душно, как бывает в середине лета, и никакие технические новшества не справляются. Тристан протирал носовым платком влажную шею, затылок и лоб. Пальерский китель висел даже не на спинке кресла, а на вешалке. На нем драконьей чешуей наросли медали, ордена и многие знаки отличия главного королевского адъютанта, магистра Ордена пальеров, трехкратного кавалера высшей государственной награды. Носить и выносить все это казалось невозможным, но Тристан жил, как муравей, таскающий вес, во много раз превышающий его собственный. Лето выдалось изматывающе жарким. Из холодного на всем Абсолюте нашлось только противостояние с Радожнами. Со дня королевской свадьбы прошло шесть лет, а судебные тяжбы за маннгерд окончились только на прошлой неделе. Причина проста: последний долг по счету, который обязался выплатить Эскалот Радожнам в качестве отступных за земли Сиггскьяти, погасили как раз в пятницу. Маннгерд выкупил себя сам – именно с его доходов и платили Радожнам. Хотя Рогнева с перекошенным лицом подписывала отказ от претензий на маннгерд и принятие межи в число радожских территорий, свадебный подарок Илии и Боне она все же прислала: карту нового мира, выложенную мозаикой из полудрагоценных камней. Границы опоясывались малахитом, аметистом и кораллом. В реальном мире вдоль них протянулись натянутые колючие проволоки и натянутые соседские отношения.

Тристан, пару лет прослуживший министром культуры, теперь сдавал пост, чтобы принять новый – министра иностранных дел. Он хотел увериться, что по радожскому вопросу у них не осталось больше никаких долгов и договоренностей. Свои проекты он тоже старался упаковать так, чтобы преемнику не пришлось ненавидеть его и чтобы тот не мог ничего испортить хотя бы в самом начале. Кризис кадров стал очевидной проблемой даже при наличии пальеров при дворе, которых не хватало, чтобы закрыть все кадровые бреши. Государственники «старой школы» уходили на пенсию или прямиком в могилы, а следующие поколения имели огромные пробелы в образовании. Большинство мужчин после совершеннолетия отправлялись на фронт, а в военные годы даже девушки оставляли свои карьерные амбиции. Те, кто все же находил время и силы посещать учебу после работы, составили костяк образованного общества – в большинстве своем это были именно женщины. Разрыв между элитой и массами выявился ужасающий: получившие пристойное образование дворяне теперь совсем не хотели тратить жизнь в кресле чиновников, а те, кто рвался на государственные должности, даже в резюме столько раз ошибались, что до собеседований их никто не допускал. На облезлом, подобно пошарканным фасадам, фоне могло бы случиться непоправимое, но Фонд Белого Сердца, фактически ставший институтом пропаганды, творил чудеса наравне с феями. Последних Тристан все пытался выманить в столицу и привлечь если не к административной, то к придворной службе, но, как говаривал Ситцевый рыцарь, «феи – что благородные люди, ни дать ни взять, элита общества!». Работать и жить в шумной столице, покинув свой обжитый Трините, они не хотели. Рыцарь пыхтел, сверяя текст очередного приказа с рекомендацией. У него набилось три увесистых папки по Фонду Белого Сердца. Для нового министра Тристан фактически назначил куратора – королева-мать отлично справлялась со своими обязанностями. Лесли стала его верным союзником в культурной сфере. Пролистав проекты по работе с семьями ветеранов, Тристан смирился и достал четвертую папку, приготовившись подшивать в нее самые актуальные разработки.

Самое важное, что удалось внушить эскалотцам, – это необходимость оглядываться на реальность всегда. Для вернувшихся солдат мир вокруг казался ненастоящим: слишком тихим, слишком безопасным, слишком участливым к их нуждам; и они порой радикально проверяли его – разобьется ли материя и почувствует ли рука удар. Иные повсюду ждали подвоха и закрывались еще больше. Поэтому Лесли настояла на просвещении их семей. Когда программа только развернулась, все вовлеченные в нее ждали, что от ветеранской болезни им выдадут волшебные таблетки – по одной на бойца. Но вместо заклинаний им диктовали советы, много советов. «Придумать ритуал встречи бойца домочадцами»: в качестве идей прилагались плакаты с изображением украшенного дома и угощений. «Подключить вернувшихся отцов к воспитанию детей»: о детях никто из окружения Тристана ничего не знал, поэтому королева-мать сама занялась более детальными пунктами. «Вернуть порядок довоенной жизни»: на плакатах отец семейства нес тяжелые сумки из магазина, вкручивал лампочку в светильник и вешал карниз, – Тристан находил эти образы тривиальными. В пансионате Пальер-де-Клев все так и жили. «Говорить о своих чувствах, проявлять свои чувства, беречь чужие чувства»: на плакатах процветала идиллия, в которой все со всеми договорились и никто ничего не разбил. Почти. Тристан скептично оценил рисунок склеенной чашки с метафоричной подписью. «Разделить понятие мирного и военного быта, малого и большого подвига»: здесь доктор Голдфинч предлагала засчитать один «бытовой подвиг» за три военных. Тристану показалось, что он ослышался. Но ему объяснили, что приказы выполнять легче, чем отдавать их себе самому, особенно по таким грошовым поводам, как мытье посуды или вынос мусора. Потому что теперь рутина кажется слишком незначительной. Тристан понимал чувства, хотя до поры не сталкивался с проблемой лично, – вымуштрованный в Ордене всегда быть опрятным и жить в скромности, он совершал «бытовые подвиги» механически. Но он буквально заставлял себя заниматься необходимой на его посту бюрократией через силу и однажды (он никому в том не признался) через слезы. Он шмыгал носом, заполнял документы и не видел в строчках на бумаге необходимости. Умом понимал, а эмоционально – не успевал прочувствовать ничего, кроме пустоты и бесполезности того дела и себя за ним. Он ставил кляксы. Их чернота напоминала ему о маркости мира, который легко было погрузить во тьму, пролив нужное количество чернил на бумагу.

Еще пять лет назад Тристан издал странный непонятый указ о надгробных плитах и памятниках. Он гласил: «На кладбищах павших воинов и жертв массовых трагедий запрещается использовать на одном участке одинаковые плиты и атрибутику. По своему образу они могут повторяться только спустя десять захоронений в каждую сторону». Озадаченные могильщики из бюро ритуальных услуг долго критиковали чудаковатость предписания. Но Тристан узнал, пять лет назад посетив открытие кладбище с перезахоронением множества бойцов, что нет ничего ужаснее для глаз – смотреть в горизонт, в любую из сторон, и наблюдать бесконечное поле безобразно одинаковых плит с убийственно одинаковыми флагами, реющими в одинаковом направлении. Армия мертвых страшила пуще любой другой, какую он встречал на своем пути. А Тристан видел все армии мира. И он решил, что после смерти никто не обязан служить в армии, никто не должен носить гранитную униформу.

Указы, предписания, даже законы. И советы, много советов. Они означали, что ничего легко не дастся, и у большинства опускались руки. «Потому что когда ты впервые за многие годы приготовился пожить для себя, – объяснялась одна женщина, – ты не очень хочешь вместо смены на заводе теперь батрачить санитаркой. Вот люблю его и все понимаю – но сил ни на что уже нет!» Повсеместная нескончаемая усталость грозила экономическим кризисом. Поэтому когда доверчивому народу предлагали низкие цены и легкие пути, каждый был счастлив обмануться. Шарлатанов и мятежников в ту пору развелось больше, чем когда‑либо.

Сложнее всего пришлось с теми, кто отрицал войну как явление, как факт, как то, чего невозможно избежать. Они очень злились. Они твердили, что виноваты все окружающие: правительство, генералы, солдаты и рабочие на заводах, которые каждый день поставляли патроны, а не саботировали конвейер. С этими людьми не получалось договориться. В ответ они кричали, всегда кричали и чуть реже – пели песни. Тристан выходил из себя, когда среди фальшивых нот и чистых слов узнавал вещи, написанные его отцом в пору ранней юности. Хуже стало, когда они узнали, что Тристан, не подавая вида, бесится, заслышав знакомый мотив: тогда они запевали еще громче. Для всех остальных война закончилась, а для пацифистов не изменилось ничего – они все так же хулили правительство, генералов, солдат, рабочих и беспристрастные патроны. Пока все прочие возвращались к мирным делам, восстанавливая разрушенное, у поборников мира все еще шла война: они врывались с пикетами на заседания, обливали помоями командиров на публичных мероприятиях, постоянно конфликтовали с ветеранами. Даже тот завод, который после долгих лет изготовления снарядов снова стал производить губные помады в тонких футлярах, чьи размеры и форма напоминали боеприпасы крупнокалиберного пулемета, потому что изменять мастеровые модели никто не стал, пострадал от пяти самодельных бомб. Досталось за прошлые заслуги. Радикалов, конечно, насчитывалось немного, но заводилами они становились легко: стоило одному недовольству вспыхнуть, как конфликт стремительно рос. Тристан и Гаро первые полтора послевоенных года жили в бесконечных командировках к местам маленьких трагедий. Они горьковато отшучивались, что Пальер-де-Клев спасает отдаленность от прочих городов и отсутствие там репортеров. В конце концов эскалотцев пришлось мирить между собой. Ветеранам приходилось объяснять, что не все, кто остался, – трусы, что на иных должностях им не нашлось замены, что имелась работа, которую нельзя выполнять женщинам (хотя в последние годы выяснилось, что список таких профессий сократился до трех). Слова покойного лорда-отца короля украсили щиты и растяжки: «Война – это традиция, единственная объединяющая все народы в разные времена». Неизбывность этой традиции сложно давалось объяснить пацифистам. Но Илия приказал: «Никаких казней». Военные годы проредили эскалотское население. Король велел не плодить жертв. Тристан и Лесли искали все известные в языке слова, чтобы договариваться.

Королева-мать утверждала, что им всем следует учиться узнавать друг друга заново: членам семьи, старым знакомым, согражданам, людям на всем потрепанном Абсолюте.

– Если некий человек злит вас, отнеситесь к нему так, словно ничего еще о нем не знаете. Не смотрите на его знаки отличия или их отсутствие. Начните с вежливого разговора, как с незнакомцем, который еще не сделал вам ничего плохого или хорошего. И вы с удивлением узнаете, что можете быть друг другу полезны, – утверждала Лесли.

Она почти не заглядывала в карточку с текстом. Для ее статуса и должностей у нее нашлась уникальная память на тексты и лица – еще один секрет их гавелского очарования.

– А сейчас мы все должны быть полезны, – продолжала она. – Мир уже настал. Его добились огромным трудом, но этот мир ранен. Нам нужно проявить огромное великодушие, чтобы примириться с ним, с собой и друг другом и всем исцелиться. Если какое‑то злое намерение толкает вас причинить вред миру, то усомнитесь в этом намерении.

Королеву-мать, короля и принцессу обожали. Но королева Бона… Белая северная птица с суровым взглядом, вечно молчаливая и закутанная в накидки. Она, нелюдимая, оставалась такой всегда. Лишенная тяги к популизму, она просила к ней лишний раз не прикасаться, даже если ей пытались подарить цветы или поцеловать руку придворные. Она всегда уходила в начале вечера, как только регламент позволял продолжать прием без королевы. Для нее не нашлось народной любви, и это было обоюдным. Но и ненависти она не снискала: ее принимали как часть жизни Истинного короля Илии I. Шел шестой год брака, а она будто намеренно все еще говорила с кнудским акцентом. И у Гавелов все еще не появилось наследника, никого, кроме Ренары. Однако Тристан не влезал со своим мнением. Илия все годы не скрывал, что влюблен и счастлив. Только леди-сестра как‑то ненароком посоветовалась с Тристаном, не предложить ли Боне обратиться к феям.

– Учитывая то, как произошли Мэб, и то, как обошлись с тобой… – Он тяжело посмотрел на принцессу. – Не думаю, что стоит.

Вспомнив о плате, которую феи берут за спасенное потомство, Ренара поежилась.

– Просто не знаю, чем помочь, – украдкой пожаловалась она.

– В Фонде нужна будет помощь, – начал Тристан. – Я оставляю пост. Мой преемник… – Он сощурился и поджал губы. – Немного…

– Тугодум?

– Да! – Он указал пальцем на четыре папки на столе. – А мы как раз выходим на очень важный проект. Это совершенно новая риторика. Точнее, стара она, как весь Эскалот.

– Расскажи мне! – потребовала Ренара, присаживаясь, отчего Тристан улыбнулся, успокоенный тем, что нашел того, кто сможет помочь Лесли проследить за верным исполнением плана.

– Мы понемногу реставрируем утраченный нами культурный пласт, в том числе ментальный – через образование, – начал Тристан, тыча пятерней в бумаги на столе. – Есть одна национальная черта, которая всегда была свойственна эскалотцам.

Он умолк, давай Ренаре возможность предположить.

– Вежливость?

– Да! Это оказалось просто, – довольно подтвердил он. – Коллегия при Фонде утверждает, что нам нужно сделать упор на повсеместный этикет. Вне зависимости от сословия! Его нужно преподавать в школах отдельным уроком, приглашать на урок родителей, записать небольшие образовательные эфиры для радио и телевидения.

– Та-ак, – с интересом протянула Ренара. – Пальеры и двор сыграют в этом не последнюю роль?

– Конечно! Помнишь повестку? – Тристан порылся в папке и достал лист с изображением широкоплечего красавца, несущего тканевые сумки, полные продуктов. – «Вернуть порядок довоенной жизни». Если так подумать, в мирное время именно этикет делает мужчину мужчиной, а женщину – женщиной.

– И одежда.

– Одежда – часть этикета, – заметил Тристан.

– Но и без нее, я уверена, сомнений о половой принадлежности возникать не должно, – засмеялась Ренара.

Тристан покраснел, но парировал:

– У первобытных людей как раз не было одежды. И норм поведения за столом. И стола.

– Я понимаю, о чем ты, – закончила их каламбурное препирательство Ренара. – Идея, без сомнений, блестящая, но ее оформление смотрится так, словно мы просто пытаемся… – Она задумалась над точной формулировкой. – Сделать все иначе, чем в Радожнах. С точностью до наоборот.

Тристан прикрыл глаза и смиренно признал:

– В том числе.

– Брось! – поморщилась принцесса. – Неужели тебя донимает прозвище «Потерянный двор»?

Пришлось поднять веки и посмотреть на нее в упор. Слухи и ярлыки – дело серьезное. Потерянным двором Рогнева называла Илию, пальеров, Бону и Ренару. «Хотя Леславу туда же приписать верным будет! – брюзжала она. – Везде ей, страдалице, неуютно было без бриллиантов в ушах». Королю докладывали, что в подобных высказываниях Рогнева тверда и неуклонна. Ей не нравилось сближение Эскалота и Кнуда, а Илии не нравилось, что Рогнева так говорила о королеве-матери. Он опасался. Надежда на кровные узы и совместное отрочество с правителем враждебной страны лишили лорда Гавела головы. И если кнудцы вели себя расчетливо (когда не впадали в безумие), то радожцы крепко любили и ненавидели не слабее, в вопросах чувств отринув полумеры. Кто знал, какие обиды припомнит Рогнева? О чем еще Лесли молчит и никогда не расскажет? Тристан понял, что на новом посту Рогнева станет его проблемой. Поэтому со старым нужно разобраться поскорее, оставив проследить за бывшей сферой влияния надежного человека. Принцесса подходила как нельзя кстати, но ей требовалось осознать важность всего, что Тристан говорил.

– О Истина, этот взгляд, – возмутилась Ренара. – Какой же ты… Просто вылитая часть своего кабинета!..

– Мы должны дистанцироваться от варварских обычаев, – научал он. – Этикет помогает сохранить человеческое лицо даже в самых сложных ситуациях.

– Да я поняла: сервировка, перчатки, хорошие манеры, парные танцы, – перечисляла Ренара, разглядывая лепнину на потолке.

– Спасибо. И еще кое-что. – Тристан замер, словно решаясь, делиться ли последней идеей. – Нам необходим образ Прекрасной Дамы.

Ренара развела руками, а потом без слов ткнула на вешалку с кителем Тристана. Он покосился в сторону гардероба и понял, что предлагает принцесса.

– Нет, Ренара, прошу, – прошептал он. – Давай условимся ее не трогать.

Принцесса с подозрением всмотрелась в его лицо.

– О-о-ох, Тристан, я бы тебя пожалела…

– Меня не надо жалеть.

– Но ты просто собственник, – неуклонно договорила она. – С чего ты взял, что ты решаешь теперь за Ронсенваль?

Он зашипел, так прося говорить тише.

– Я ведаю ее намерение.

Ренара осуждающе покачала головой. А Тристан, приняв ее молчание за согласие, продолжил:

– Ренара, прошу, она – все, что у меня осталось, – едва слышно и искренне умолял он. – Я знаю, что она была тебе подругой, но мне жить будет незачем…

– А Орден? А Илия? – напала она.

Он засопел. Не произносить же ему вслух то, что никто не хотел слышать?

– Я буду им верен до конца, но причиной всегда была Ронсенваль.

Принцесса растрогалась и кивнула. Тристан облегченно вздохнул.

– Кто тогда? Королева?

С виноватым видом Тристан обнажил зубы и прицыкнул.

– Да не складывается: она как была, так и осталась кнудской чемпионкой. И сама с этим ничего делать не хочет. На плакатах просто не приживется.

– Королева-мать?

– Возраст. – Тристан выглядел так, будто сиденье под ним раскалилось. – Только не передавай ей.

– Ха, забавное лицо у тебя! Не буду, конечно, я же не сплетница. Тогда кто?

Рыцарь скрестил пальцы и оперся руками о стол.

– А ты намеренно жеманничаешь?

– Я? – удивленно ткнула себя пальцем в грудь Ренара.

– А что, в Эскалоте спрятались еще принцессы? Женщинам нужен эталон.

Она даже вжалась в спинку кресла и замотала головой так, что ее пружинящие кудри зашевелились, как змейки.

– Точно не я.

– Прошу тебя подумать, – предложил компромисс Тристан. – Ты – наследница трона, дама и, вне всяких сомнений, прекрасная. Оркелуз добавляет тебе лоска и шарма.

– Эй, он не конь и не шляпка!

– Мы тут все, – он с должной строгостью вернул серьезный тон в кабинет, – собрались затем, чтобы поддерживать Истинного короля. И раз уж мы – Потерянный двор, так пусть эта таинственность сыграет нам на руку. Напишем Джорне: с ее согласия все узнают о феях больше, чем просто сказки о танках, оживших на Старом фронте. Трините останется покрытым завесой, но миф о нем укрепит Илию, а мы будем с ним рядом.

– Уболтал, жонглер. – В глазах Ренары зажегся огонек азарта. – Прекрасная Дама в деле.

Они чинно пожали друг другу руки через стол. Тристан уверился, что может сдать все кипы бумаг и приняться за Радожны. И в пересмену между двумя постами он отправился туда, где все началось.

Густое обволакивающее лето прилипало к телу даже в отдохновенной глуши Гормова леса. Эскорт прицепился к нему крепче репейника, который Тристан собрал на гетрах, едва ступив на диковатые тропы. После брусчатки по ним шагалось мягче, а после столичного смога в лесах дышалось вольготнее. Последний рубеж, где ему удалось оставить охрану, протянулся молодыми деревьями вдоль поляны. А дальше мимо Ворклого озера можно добрести в знакомые холмы. Письмо обогнало Тристана на неделю, поэтому Джорна со свитой ожидала рыцаря в уже знакомом ему шатре в холмах. Он с сожалением усмехнулся тому, что Старшая леди Долины упорно не приглашала его в Трините. Джорна естественно постарела: кожа на лице обвисла больше, чем в прошлую встречу восемь лет тому назад, руки ее стали старчески трястись. Но стать никуда не делась – удивительно, что она все еще держала осанку как крепкая молодая женщина, даже вскидывая подбородок. В шатре Тристан поклонился, Джорна ответила кивком. Они заговорили о делах сразу же: рыцарь предложил феям авантюру – обнародовать свое существование и таланты.

– Более того, мадам, я приглашаю вас ко двору Его Истинности Илии I, – вновь любезно склонил голову Тристан.

– Ох, – прищурилась Джорна. – Каждый раз, как Труверы заявляются в мою Долину, Трините лишается лучших девушек.

Шутка прозвучала обидно для Тристана. Его мать, Розина, впервые сбежала в цирк к Оливье сама, Ренару они с Илией и пальерами фактически спасли от въедливых нянек, но Ронсенваль хранилась их общей с Джорной трагедией, и старуха не преминула его уколоть. Тристан поменялся в лице и отвел взгляд. Где‑то там за едва колышущимся пологом шатра высился холм с ежевичным кустом. Он не принес к нему ничего, кроме себя. Да и что он мог принести? Цветы, что кладут на могилы? Разнотравье в изобилии окружало холм.

– Это только предложение, мадам. – Тристан исправил прежний торжественный тон на виноватый.

Джорна облизала губы и махнула веером, чтобы им обоим подали чай. Тристан принял сервизную пару с голубоватой жидкостью, от которой шел пар.

– Давай тогда обсудим его, – натянуто произнесла Джорна и, отряхнув чайную ложку, положила ее на блюдце. – Часовщик растет и скоро примется изучать свой дар, но я уже скажу, что мальчик бесспорно талантлив. Трините надежно укрыт от зла внешнего мира, а вскорости сокроется и от безжалостного времени. На случай беды тебе, – она пронзительно посмотрела на фиолетовую повязку на рукаве Тристана, – королю и его королеве – значимой части Потерянного двора – найдутся покои.

– О, меня удостоили приглашением в волшебный бункер? – язвительно спросил Тристан; ему совсем не нравились упаднические настроения фей.

– Только в пору крайней нужды, – отзеркалила Джорна.

– Я слышу, мадам, и прозвище наше добралось в вашу тишь? – не унимался он, жалея, что разговор их скатывается в препирательства.

– Полно тебе, Тристан, мои феи редко гуляют по миру, да и гостей мы не привечаем, но моя дорогая воспитанница пишет мне чаще, чем ты предполагаешь, – недвусмысленно призналась Джорна.

– Вот как?

– И делает верно: я зла не желаю и всегда буду на стороне Истинного короля, – без колебаний заявила она. – А что же до твоего предложения… Мы согласимся раскрыть себя, но не Трините, и те из фей, чьи ремесла и устремления смогут пригодиться Илии I, отправятся в Эскалот. Но есть условие.

– Не сомневался. – Тристан отхлебнул чай и ощутил вопреки его температуре прохладную свежесть заварки, осевшую мятным послевкусием на языке.

– Лига агнологов должна покинуть Эскалот.

– Легко, – пожал плечами Тристан. – Они уже это сделали.

– Только перенесли лаборатории, но все еще промышляют то тут, то там. В Эскалоте не должно остаться ни одного агнолога.

Покривив лицо, Тристан отметил:

– Кхм, мадам, это станет конфликтным заявлением.

– Вы уже по уши увязли во всех конфликтах, в которых могли.

– Великая война окончена, – по слогам напомнил Тристан.

Но на Джорну его увещевания не произвели никакого впечатления.

– И тем не менее я вижу по соседству нескольких пробудившихся Спящих героев, – парировала она.

– У Илии и Кургана нет взаимных притязаний. Они смогли договориться.

Старшая леди откинулась на спинку резного кресла и со скепсисом оглядела шатер, будто смотрела сквозь ткань и пространство – на многие земли дальше.

– Кто таков герой? – с учительской интонацией спросила его Джорна.

– Великий человек, который совершил много достойных дел, – ответил Тристан, тщательно выуживая слова, чтобы случайно не произнести то, что даст фее повод тянуть за нити.

Но хрипловатый смех Джорны перечеркнул все его ораторские старания.

– Ох, и правда что ли? Скажи еще, что Норманн II – герой?

Тристан только миг дал себе на раздумья, а потом сдался ее риторике.

– Нет, Норманн II – не герой, мадам.

– Вернемся к вопросу.

Тристан поджал губы от бессилия. Джорна – провидица, и если она втягивает его в разговор о войне, то стоит менять курс тяжелой промышленности уже сейчас. Рыцарь податливо ответил:

– Героем, мадам, называют того человека, который совершил военный подвиг.

– И что ему делать в мирной жизни?

– Жить, – просто бросил ей Тристан, уже разложив в руках воображаемый карточный веер из агиток.

Они весь Эскалот и сами себя пичкали ими многие годы, как пилюлями от «эха окопов», убеждали, что можно оставаться героем без войны.

– И как у тебя получается? – прямо спросила Джорна.

– Весьма паршиво, мадам, – честно ответил Тристан.

Она не улыбнулась его ироничному признанию.

– Но это не из-за отсутствия войны в моей жизни, – внезапно для себя добавил Тристан. – Вообще не по этой причине.

Тогда Джорна посмотрела на него в упор. Она, поколебавшись, скрестила пальцы и изрекла:

– Когда Рошан принес Ронсенваль, с ним пришла твоя кукла. Моя внучка была уже мертва, когда я вышла навстречу. И оба твоих рыцаря, которых ты оживил, молчали. Этого твоего звали… – Ее крутящийся вокруг воображаемой оси палец вытягивал из памяти образы.

– Ситцевый рыцарь, – подсказал Тристан.

– Да. Он служил тебе, а Рошан – моей Ронсенваль, – продолжала Джорна. – Я выпытывала у истукана, как это случилось, как умерла моя девочка. – Старческий голос едва слышно дрогнул. – Он молчал. И тогда твой, – она ткнула пальцем в Тристана, – заговорил. Сказал так: «Я взял с сэра Рошана слово рыцаря, что тот отныне примет обет молчания. Так и я сам ничего не скажу». Ничего, говорит, не скажу, чтобы господин мой никогда не услышал.

Ком старой пыли, поднявшийся из прошлого, забил гортань Тристана. Дышать стало так тяжело, что закружилась голова. Но Джорна не унималась:

– Это как же так умирала моя Ронсенваль, – она затряслась мелкой дрожью, почти незаметной в вихрях тканей и трав, но слез, собранных на ресницах, не уронила, – что кукла и истукан условились навеки смолкнуть, только бы не описывать ее смерть мне и тебе?!

Ее бродячий указательный палец тыкал то в грудь Тристана, то в ее собственную.

– Он поэтому ушел, – обессиленно прошептал Тристан. – Верный друг. Поэтому.

Осознав себя в шатре с Тристаном, Джорна по-новому осмотрелась и моргнула несколько раз, чтобы поволока их общего горя слетела.

– Как ты думаешь, почему Великий кесарь в самом начале напал именно на Пальер-де-Клев? – уже тверже спросила она.

Потому что такая пощечина Эскалоту стала самой болезненной. Обличить их аристократию в самоуверенности и хрупкости посреди буйства современного мира. Показать, как беспомощны рыцари в блестящих латах под бомбами, которые роняет на них небо.

– Мы не были готовы, в тот день в Пальере был весь Орден, высшее командование с семьями, первые люди государства, – произнес Тристан так, словно подобная стратегическая оплошность осталась его личной виной.

– Вполне логично для любого, кто ничего не знает о феях… – Какая юркая и жалящая фраза выползла из уст Джорны…

Она прокралась в сердце Тристана. Взгляд его остекленел. Змейка скручивалась, и каждое новое кольцо добавляло спазм боли: агнологи, в ту пору осевшие в Кнуде, агнологи, изучающие Пророчество и фей, агнологи, последними подопытными которых значились Оливье и Розина Труверы, агнологи, которые не сомневались, что Спящих королей пробуждает Тристан.

– Когда феи будут готовы прибыть ко двору? – Змейка скользнула куда‑то в нутро Тристана и навсегда осталась с ним, а он уже понял, как с ней ужиться.

– Я отправлю их на исходе лета, – пообещала Джорна.

Они распрощались на разрешенной, но такой тягостной и трагической ноте, что ностальгия повисла на Тристане бременем грузного доспеха, в каком он в день смерти Ронсенваль возвращался из холмов в Пальер-де-Клев. И ныне он шел тем же путем, такой взрослый и уставший, что не отыскалось для него смысла в прошедших годах. Его сердце все так же разбито, его замок по-прежнему разрушен. Пальеры, в том числе новобранцы, прибыли в де Клев, который у западной стены уже оброс строительными лесами. У Ордена зародилась надежда, и знамена теперь снова гласили правду: «На смену друг другу». Не лгать – бесспорный рыцарский завет, неудобный для министра иностранных дел. Тристан бы забросил все свои должности, как камешки в Ворклое озеро, оставив только одну – магистра Ордена, чтобы остаться в родном замке и в выходные приходить в холмы к кусту ежевики с медом и галетами. Не самая лучшая перспектива, которую ему подбрасывала жизнь, однако лучшая уже упала, им же не пойманная, и разбилась вдребезги. Но верность погонит его метлой со двора Пальер-де-Клев и выметет прямиком в столицу. А до того как срок подойдет, Тристан поспит на старых запылившихся матрасах, на которых засыпать куда проще, чем на дворцовой перине. Лучшие покои всегда располагались в пансионате, там же и жили магистры. Тристан помнил эти комнаты, гостиную, библиотеку и ванную с мозаикой – так он жил, пока его воспитывали ветераны в пансионате. А потом Тристан стал послушником и перебрался в спальню к своему курсу, до которой надо было подниматься шестьсот девяносто шесть ступеней. Эта башня не уцелела, и на месте, где некогда располагалась его кровать, теперь простиралась пустота, уводящая в небо крыльями пролетающих уток. Теперь он Верховный магистр, и пальеры докладывают ему, что его комната готова, а ужин подадут в трапезную по расписанию.

– Еще к вам прибыл человек, сэр Трувер, – рапортовал юноша в рыцарской форме.

Тристан узнал его – он посвящал парня на акколаде в позапрошлом году.

– Какой человек?

– Репортер из «Дивного мира», сэр. Он утверждает, что ваша встреча согласована.

– Точно. Не думал, что здесь, – выдохнул Тристан и снова с расстроенным видом надел галстук, который только что развязал в надежде отдохнуть перед трапезой. – Я приму его в охотничьей гостиной.

Среди звериных голов на стенах и меховых подстилок на полу пахло духотой и собаками. Борзые часто валялись на пушнине и коврах, когда их никто не гонял. Из кресла поднялся мужчина, по первому впечатлению ровесник Тристана, и протянул руку.

– Карл Вотран, «Дивный мир», – представился он.

– Сэр Тристан Трувер, – пожал руку рыцарь. – Не ожидал вас в Пальере.

– Прошу прощения, – тут же извинился он. – Нагрянул без звонка или телеграммы…

– Никаких проблем. Прошу, присаживайтесь.

Репортер мгновенно обложился своими принадлежностями: двумя блокнотами (один был чист, второй – заполнен списком вопросов), карандашами, увесистым диктофоном и камерой. Он похлопал последнюю по корпусу.

– Признаться, надеялся сделать ваши фото именно в старом замке, – улыбнулся он. – Такая фактура, такая история! Очень ценно! Спасибо, что согласились на интервью.

– Вы не оставили мне шанса на отказ, написав запрос в тридцать первый раз, – признался Тристан.

– Вы говорите стихами! Не мог удержаться! Приступим. Так. – Он краем глаза заглянул в исписанный блокнот. – Для начала: вы оставляете одну министерскую должность и принимаете новую. Каков ваш курс внешней политики? Чего Эскалоту ждать в ближайшее время?

Тристан отвечал не увлеченно, но подробно, даже избыточно, чтобы его не засыпали новыми уточняющими вопросами. Вся его программа, расписанная в подробностях, не опечатывалась как секретная, поэтому Карл с жаром кивал, записывая на разлинованных страницах и на магнитную ленту. После обсуждения государственной службы заговорили об Ордене. Тристан осознал, что тон его потеплел, да и сам он стал разговорчивее, словно старик, демонстрирующий пухлый фотоальбом внукам. Репортер довольно сыпал вопросами, пока они не подобрались к тому пункту в блокноте, от которого у Карла губы сложились в трубочку. Он усердно раздумывал, еще раз прогоняя вопрос на уместность, но в итоге прочел:

– Сэр Трувер, общеизвестно, что пальеры не женятся и не заводят личных отношений. Но традиция службы леди, помимо присяги Ордену и королю, одна из самых восхитительных и, конечно, романтичных. Нашим читателям будет интересно узнать подробнее, есть ли у вас та самая, – немного смущаясь формулировки, – дама?

Тристан решил долго не молчать, чтобы его паузу не сочли за театральное нагнетание и неуместный акцент. Но и ничего другого он из душевных закромов не достал:

– Да.

– Какой скромный во всех смыслах ответ, – развивал тему Карл. – Мои источники говорят, что пятнадцать лет назад здесь, в окрестностях Горма, вы познакомились с девушкой, которая присутствовала на том самом, роковом для всех, для всего Эскалота, турнире? Вы тогда выпускались.

Он говорил, а Тристан хмурил брови, ничем себя боле не выдавая.

– И нашлось множество свидетелей трогательных сцен. С тех пор вы носите особую нарукавную повязку, на которую сам Вильгельм Гавел, ныне покойный, подписал вам разрешение.

Он умолк, и это был знак, что репортер ждет комментариев. Тристан пожадничал и одарил его скупым:

– Вы осведомлены в полной мере. Вам нужен от меня какой‑то ответ. Но я не услышал вопроса.

– О! Да. Ну… Минуту. – Карл нырнул в блокнот. – Что случилось с этой девушкой? Кем она была? И она ли та самая дама?

Фиолетовая ткань рукава обвивала предплечье Тристана. Можно было представить, будто Ронсенваль сидит рядом с ним, изящно скрестив щиколотки, а ладонями цепляется за него, держит его под руку. Можно было представить, что лучшая из жизней, которая могла случиться, все же случилась. «Дивный мир» и многие другие издания вскорости расскажут о феях. Тристан написал пресс-релизы и отправил штабу список задач. Он вытащил древнюю легенду, вымуштрованный бюрократ, и превратил ее в газетные заголовки и локомотив государственной пропаганды.

– Она жила в невидимом замке в холмах, – повторил Тристан, как и много лет назад для Гаро. – И я принес ей клятву верности на деревянном мече.

Тристан все рассказал с тем неуемным горем, нежностью и самоотдачей, с какой пишут поэму на вечную память. И когда он поставил точку, отбив ее простым солдафонским «вот», Карл все так же сидел напротив с открытым ртом и сточившимся карандашом. А Ронсенваль все так же висела на его руке, жалась к нему – хотя, легко сбросив видение, он признавал, что разволновался: от подскочившего давления опоясывавший его бицепс фиолетовый рукав показался слишком туго затянутым. «Вот». Ренара просияет, когда статья попадет к ней вместе с утренним аперитивом.

И принцесса была счастлива. Ворвалась с газетой и шумными криками в кабинет Тристана. Расцеловала его в обе щеки, рассыпалась восторгами по всему ковру, насорив замечаниями. Тристан не был уверен, что желал узнавать о Ронсенваль что‑то, что не успел услышать от нее в дни знакомства. Ренара лепетала про то, что Ронсенваль было шестнадцать, почти семнадцать, что она пробралась к ней в комнату, чтобы, краснея, описать их первый с Тристаном поцелуй, за которым их застукала Джорна, что Ронсенваль упрашивала бабушку отпустить Ренару с ней на турнир…

– Ренара, прошу… – так укоризненно тихо одернул ее Тристан.

Она осеклась и прикрыла рот ладонь в перчатке.

– Мне так жаль, – подытожила она, и газета в ее пальцах жалобно попросилась вылететь прочь в окно, чтобы не сгореть под прицельным взглядом Тристана.

И когда он, наконец, остался наедине с четырьмя стенами и тишиной в них, через считанных полчаса (стрелки настырно тикали) к нему ворвался Оркелуз. Он глубоко дышал, так, что галстук его душил, а плечи ходили ходуном, но он глаз не сводил с Тристана.

– Она согласилась, – победоносно выговорил он.

– Кто и на что? – как ни в чем не бывало спросил Тристан.

Оркелуз прошел дальше и навис над столом, за которым сидел уставший от изобилия общения Тристан.

– Ренара приняла мою клятву верности! – объяснил Оркелуз. – Вчера! Вчера вечером. Мы проговорили всю ночь, я проснулся полчаса назад.

– Поздравляю! – ответил Тристан и встал, чтобы обнять Оркелуза и одобрительно похлопать по плечу.

Ему совсем никого трогать не хотелось, но Оркелуз же заявился сюда за фейерверками и аплодисментами. И если Тристан не поздравит его в должной мере, он, чего доброго, завалится с этой историей прямиком к Илии. А этичнее будет королю узнать подобную новость от сестры.

– Рад за тебя, – еще раз хлопнул его по плечу Тристан. – Только не бегай теперь по дворцу с плакатом…

– Я не думал бегать с плакатом, – сдерживая ликующую улыбку, прервал его Оркелуз. – А ты Ренару не видел?

– Видел полчаса назад. Она тоже была безмерно счастлива, и теперь я рад, что узнал причину. – Он действительно успокоился, поняв, что не его признание привело принцессу к такому катарсису, в котором она сотрясала перед ним газетой.

Проболтав весь обеденный перерыв с Оркелузом, Тристан остался один на один с работой после. Но такая судьба – узнавать друг друга годами, живя бок о бок при дворе, и однажды согласиться связаться клятвой – звонко отхлестала Тристана по щекам, приведя в прежнее чувство потерянности. А к вечеру заявился Гаро, не менее дерганый и серьезный.

– О Истина, – процедил Тристан. – Допустим. Не говори, что и у тебя дама появилась.

– Какая дама? – растерялся он. – Почему у меня? Я по поводу…

Злосчастный «Дивный мир» в его могучем кулаке. Тристан глубоко вздохнул.

– Я должен перед тобой извиниться, – начал Гаро.

– За что?

– Я не поверил тебе тогда. Мы сидели на руинах замка, ты нес околесицу про фей и кукол, а я, чурбан, решил, что ты умом тронулся после контузии, – повинился Гаро.

– Бывает, – сухо ответил Тристан, даже не оценив трудов друга, который репетировал апологию.

Гаро пробыл с ним до ужина, а Тристан мечтал закрыть «Дивный мир», потому что вовремя не закрыл свой рот. Пост министра иностранных дел приносит с собой частые встречи и поездки, но из радостных перемен – снова частое общение с Илией. Внутренней политикой и культурой Тристан занимался вместе с королевой-матерью, пока король был занят внешней. Теперь же они снова работали вместе. Агнологи покидали Эскалот, громко возмущаясь неблагодарностью Илии I. Ощутив укол совести, Илия выплатил им часть средств за те проекты, которые он посчитал полезными для государства, а не авантюрными. Деньги убавили громкость возмущений, но не пресекли их. К концу лета, как обещала Джорна, ко двору прибыли феи. Им всем – королевской семье, рыцарям и феям – было отрадно наблюдать нынешний Эскалот. Мадам Поузи задала тон, и к военным мелодрамам, которые терпеть не мог Илия, добавились исторические костюмные драмы. В моду вошли стили, напоминающие одежды прошлого. На стене здания напротив окон кабинета Тристана вывесили баннер во все семнадцать этажей. Спустя два дня после его появления Тристан сменил шторы на более плотные и ни за что их не раздвигал даже в светлое время суток. Но зеленый, как лесной мох, бархат не спасал: баннер стоял перед глазами Тристана. Во все семнадцать этажей протянулась стройная фигура Ронсенваль, которая теперь со всех плакатов призывала возродить традиции Эскалота. Тристан понял, что окончательно потерял контроль, когда она, увенчанная нимбом из кустовой ежевики, смотрела прямо в его окно. Художник ненароком рассчитал композицию так, что теперь ее огромные голубые глаза всегда были напротив. Со слов фей и Ренары он изобразил ее так точно, словно писал с натуры. Тристан возненавидел этого человека с кисточками.

Потому что Ренара безоговорочно права, признался себе Тристан. Он сдался на пятый день, припал лбом к стеклу и смотрел сквозь него и крапающий дождь на Ронсенваль. Теперь она принадлежала Эскалоту не меньше, чем ему и родной Долине. Конечно, узнав ее, каждый эскалотец полюбил Ронсенваль, и теперь, куда бы Тристан ни сунулся, ему всюду показывали на ее изображение. Ее невозможно было не полюбить, уж Тристан о том узнал раньше всех. Это было так горько – отдать последнее, что хранил. Выключая радио, чтобы не слышать «Балладу о ежевике», Тристан не мог высунуть лицо в раннюю осень и проветриться, и уже подумывал попросить о смене кабинета на один из тех, чьи окна выходили на другую сторону с шумной улицей. Лучше гул оживленного потока машин и форточки, чем рев кнудских истребителей в памяти. А пока смеркалось, и Ронсенваль смотрела в глаза Тристану, раскинув руки, как для объятий.

Запечатлеться в памяти в самом расцвете – трагично ли это? Когда речь шла о Ронсенваль, Тристан не сомневался с ответом. Но о себе он думал иначе. Является ли это спасением: не стать тем, кем ты не хотел быть? Никогда не увидеть в зеркале человека из тех, которые тебе так претили? Не услышать похвалу окружающих за заслуги, которых ты не хотел добиваться? Тристан в точности знал (ее намерение все еще стояло за его правым плечом), что Ронсенваль, как бы ни любила Джорну, ни за что не хотела становиться ею. Но все женщины Мэб, как назло, словно перерождаются друг в друге. Она бы долго упиралась ногами и руками, пока череда ответственных решений не притащила живую Ронсенваль в кресло Старшей леди. Наравне с этим откровением в Тристане кровило и другое: он бы и сам ее разочаровал. Рукав, выражающий волю Ронсенваль, подтверждал догадки Тристана. Но теперь его любовь больше ничего не может почувствовать – ни сожалений, ни тоски, ни того огорчения, которое он наблюдал бы в ее глазах, если бы возвращался в Трините после войны и государственной службы. Внутри полого духа Тристана Ронсенваль заняла опустевшее место, где раньше хранилась совесть. Тристан остался рыцарем, которого с детства научили поступать верно. Но там, где обрывались инструкции, там, где заканчивался долг и простиралось не засеянное поле сомнений, только Ронсенваль возвращала Тристана в рамки человеческой морали. В пятнадцать лет ненавидишь таких людей, в каких превращаешься в тридцать. И Тристан знал, что дальше будет только хуже: седовласый старик в пальерской форме с сиреневой нарукавной повязкой будет совсем ему неприятен. А Ронсенваль навсегда шестнадцать, почти семнадцать – она осталась в том возрасте, когда лучше всего удается быть Рыцарями и Прекрасными дамами. А Тристану – тридцать, и он пишет инструкции о том, как смиряться с тем, что порою приходится убивать людей сотнями тысяч. Теперь‑то он много больше знает о смирении. Лучше бы, размышлял он, пятнадцать лет назад его сердце все же не выдержало и разорвалось подле куста ежевики в долине.

Он отскочил от окна, когда в дверь неожиданно постучали. Секретарь доложил:

– Сэр Трувер, лорд Эвонхилл прислал вам пакет. Он просит связаться с ним, когда вы ознакомитесь с содержимым.

Тристан благодарно кивнул и забрал забитый пачкой бумаг и потрепанный по краям конверт. Получателем значился он сам. Отправителем – сэр Петер Мерсигер.

Глава IV

Перевод с языка пламени

Хоть зорок ты, а бед своих не видишь —

Где обитаешь ты и с кем живешь.

Софокл, «Царь Эдип»

Когда Тристан прочел все, что написал для него сэр Мерсигер, то заболел. Зубастый серп очередного разочарования подкосил его и без того не самое здоровое тело, и рыцарь слег. Визит лорда Эвонхилла откладывался. Да и сам Тристан все не мог подготовиться к новым потрясениям, а только перечитывал текст, присланный наставником. Бесцельно смотрел в документы, подтверждающие его слова. Все в них прописывалось такой дурной истиной, что лучше бы сэр Мерсигер ему милосердно солгал. Но рыцари всегда говорят правду.

Все четыре дня своего больничного Тристан прокручивал в голове историю сэра Мерсигера. Ему написала женщина, которая представилась кормилицей Тристана. Точнее, написала не сама, ведь грамотой она совсем не владела, а почтальон по ее просьбе. В Пальер-де-Клев принесли почту, и сэр Мерсигер получил два конверта из Вале – от Оливье и от незнакомой рыцарю женщины. Конечно, сперва он принялся читать письмо друга. Тристан представил, как молодой Петер улыбался шуточкам Оливье Трувера по поводу возмущенной Розины и их новорожденного сына. И как потом эта улыбка стекает с его лица, когда он несколько раз вчитывается в смысл изложенного во втором письме. Как оголтело его глаза бегают от одного листа к другому, – Тристан так же сравнивал их, и письма в его руках спорили друг с другом, живы Труверы или мертвы. Неумолимо побеждало второе – от Клары. Так представилась в первой строке женщина, которой Тристан обязан жизнью, заботой и, конечно, молоком, ведь она его выкормила. Клара сообщала, что у нее совсем немного денег и теперь два ребенка на руках и что ждать решения сэра Мерсигера она может недолго, а после будет вынуждена отнести Тристана в приют. Петер приехал через день – первым же экипажем, который смог поймать на почтовой станции. Он расплатился с Кларой, забрал Тристана и сверток ткани – платье Розины, которое Клара забирала, чтобы заштопать подол.

Так, спустя два дня (обратно сэр Мерсигер отбыл на поезде) Тристан очутился в пансионате Пальер-де-Клев среди почтенных ветеранов Ордена, которые теперь нянчились с ним наперебой. И сэр Мерсигер позволил себе оплакать друзей: он снова уехал в Вале на похороны. Там пришел к сгоревшей усадьбе, в которой ничто и никто не уцелел. По словам местного жандарма, пожар вспыхнул по чистой случайности. В гостинице сэр Мерсигер развернул последнее письмо Оливье – он жаловался на промозглый холод в доме и заверял, что теперь‑то ему точно придет конец, ведь в тот день, наконец, к ним пожаловал трубочист, которого было не дозваться две недели. «И этот лодырь, представь, заявился нализавшимся до красных глаз! Хорошо хоть Розина с малышом ушла на прием к доктору. Так бы ей все это наблюдать пришлось. Я открыл окна проветрить, в гостиной стоял такой перегар – я чуть сам не окосел. Возился он четыре часа и еще четверть часа расшаркивался!» – сокрушался в послании Оливье. Сэр Мерсигер взялся выяснять, что там стряслось с их камином, от которого и перекинулся огонь. Трубочист, мужичок лет тридцати пяти, но выглядящий на все пятьдесят, оказался сыном слепого кровельщика. Завидев пальера, попытался дать деру, но тот его с легкостью догнал и заверил, что хочет всего‑то поговорить. Однако трубочист нигде, кроме кабака, говорить не хотел. За неприятной беседой выяснилось, что он вернулся с Последней войны в дом отца и теперь пытается работать по прежней профессии, которой научился, будучи мальчиком-подмастерьем. Прошлый трубочист, его учитель, уж почил от старости. Жаловался мужик на свою тяжелую судьбу, пока Мерсигер дознавался про камин в усадьбе Труверов. Но трубочист ни в какую не хотел о том вспоминать и подробностей не выдавал, да и во многих событиях своей биографии путался. Сэр Мерсигер почти списал его тупость на пропитые мозги, но зацепился за нестыковку в фронтовых событиях, которым сам был свидетелем и участником. Рыцарь увяз в Вале на месяц, проводя собственное расследование, ездил еще в пару городов и выяснил, что никакой пьяница не трубочист. «Дезертир, каких в ту пору по Эскалоту скиталось сотнями. Украл чужие документы, прибыл в город и наврал слепому старику, что он его сын, а тот и рад был уверовать, – писал сэр Мерсигер. – Само собой, ничего о каминах он не знал, потому и отлынивал. Но последние накопления кровельщика он уже растранжирил, а новые надо было как‑то заработать. Вот он и пришел все же на вызов в дом твоих родителей. Мне очень жаль, что он все же пришел». И Тристан сожалел не меньше. Петер призвал подлеца к ответу, притащил в суд и обвинил во всем, что тот натворил. К его подлогу, халатности, мошенничеству и дезертирству могли бы добавить и многие вскрывшиеся в ходе расследования пакости, но суду хватило доказательств, чтобы приговорить этого последнего человека к повешению. «Вдобавок выяснилось по показаниям доктора, что дезертир этот неизлечимо болен срамной болезнью и гниет заживо. Так что смертью в петле его избавили от мук, а мир – от лишних злодеяний, которые он творил без меры, распоясавшись из-за близости смерти». Свершив справедливость, сэр Мерсигер отбыл обратно в Пальер-де-Клев с тем же тяжелым сердцем, с которым приезжал. Ничто не приносило ему покоя, писал он. И Тристану теперь тоже ничто не принесет.

Думать о заговорах агнологов, ссылаясь на их связь с родителями, было куда как… слаще. Тристан нашел в эскалотском слово, которое описывало его жажду Истины и мести. В идее о том, что Лига избавлялась от неугодных таким кровавым способом, вскипала ярость и надежда, что, разрешив задачу, Тристан избавит мир от огромного зла. «Великого зла», – он размышлял таким образом. Но зло оказалось маленьким, если не сказать мелким. Его раздавили, как вредное насекомое, переносящее малярию. С ним справился один человек. И вместе с тем дезертиром закончилась история о справедливости. Никаких заговоров, подстроенных убийств, сокрытия улик. Пустое. Пустое, как и взгляд Тристана. Он неумолимо терял смыслы жизни в последнее время. «Всегда под землею одной ногой», – разжалобился к себе Тристан, в который раз оглядывая письма. Он выучил их содержимое наизусть, но все равно смотрел сквозь пелену жара. Тело его ныло от температуры, суставы крутило. Тристан пил обезболивающие так часто, как позволяли предписания врачей. Он бы стойко выдержал физические муки без медикаментов, но таблетки притупляли и другую боль. Тристан пользовался правом ими заглушать и чувства. Друзья рвались его навещать, но рыцарь прикинулся заразным и кашлял, отвечая из-за дверей, хотя кашля у него среди симптомов и не числилось. Зато порой сморкаться в носовой платок и просить не приближаться было очень удобно. У людей текут сопли по самым разным причинам.

Он решил, что выздоровел, когда носовые платки высохли и не намокли вновь. Тристан назначил встречу лорду Эвонхиллу, и тот прибыл без опоздания. Обыкновенно старик приезжал во дворец к королю: Илия часами беседовал с ним о Вильгельме Гавеле. Тристан же, сталкиваясь с гостем, только коротко здоровался и ловил на себе его пристальный взгляд, провожающий до дверей. Теперь же он прибыл со скорбным видом, будто скрюченный вестник с похоронкой. Тристан передернул плечами.

– Милорд, благодарю за визит. Мне стоило самому вас навестить…

– Что вы, сэр Трувер, никаких проблем. Мне сообщили о вашей болезни. Я рад, что вам уже лучше, – говорил он участливо.

– Благодарю за заботу и за то, что вернули очень ценные для меня бумаги. Как они к вам попали? Я искал их долгие годы. – Тристан услышал стук и поспешил забрать поднос.

Сам он велел никому не входить. Разговор конфиденциальный. Или личный. Тот и другой, возможно. Тристан сам отнес чай и угощения на столик. Чаепитие – универсальный ритуал-оправдание всему. С какими угодно словами можно было приехать на чай.

– У меня, конечно, имеется ответ, – начал лорд Эвонхилл. – История долгая, я прошу ее выслушать от начала до конца.

– С большим интересом, милорд.

– Вы теперь министр… – внезапно вспомнил он. – Но и магистр Ордена. Как к вам обращаться?

– Как угодно, милорд.

– Тогда, если вы не против, сэр Трувер – вам очень подходит. Вы – образцовый рыцарь, что неплохо подчеркивать в обращении. – Походило на то, что лорд Эвонхилл мялся. – Что ж… Тот пакет велел передать вам лорд Гавел. Прошу, не удивляйтесь, дело то давнее. Я должен извиниться, что не прислал пакет раньше, но по тому тоже имел его распоряжение. И мне несказанно повезло, что ни вы, ни король не обнародовали расследование, иначе бы один приказ столкнулся с другим. А это, знаете… всегда нелегкий выбор, от которого страдает совесть. Впрочем, совестно мне и теперь. Дело в том, что лорд Гавел расследовал дело о смерти ваших родителей – исключительно ради вашей защиты. Интерес агнологов к вам был ему известен, они пытались через лорда добраться до вас, но он препятствовал. Проведя расследование, он вышел на того, кто много лет назад его опередил. Так лорд Гавел связался с сэром Мерсигером. Они все обсудили и условились, что ваш наставник будет хранить секрет до смерти. Лорд Гавел знал о его завещании, но не успел перехватить до…

Шокированный Тристан сидел с разинутым ртом. Он остановил лорда Эвонхилла.

– Прошу простить, милорд. – Он выставил указательный палец. – Но зачем лорду Гавелу вообще это понадобилось?

– Обещаю вам объяснить, но позвольте, я буду идти по порядку, сэр. Рассказ дается мне непросто. Мы отбыли в Кнуд, и уже там он узнал, что растяпа-юрист все напутал и отдал вам все наследство в обход его наказа. Да, он повелел забрать пакет и отдать его доверенному лицу – тому, кто назовет пароль. Мы тогда не знали, что нас ждет и кто сможет вернуться. К пакету прилагалось его письмо с инструкциями – такой он был человек, его воля прожила дольше него. Я должен был вернуть вам расследование в одном из случаев: если Лига агнологов покинет страну, если вы в открытую расскажете историю о вашей даме или если вы займете его прежний пост. Так уж сложилось, что за короткий период все три вещи случились сразу. Удивительно это, право! Сэр, вы подумайте, как велик был этот человек, что написал три условия, которые одномоментно сбылись!

– А почему? – сосредоточенно спросил Тристан. – Почему он поставил эти условия? Он объяснил вам?

– Да, изволил объяснить. Могу утверждать, ему было важно, чтобы вы его поняли верно. – Лорд Эвонхилл протяжно вздохнул, и кислород в старческих легких вызвал приступ кашля. – Простите, сэр, простите.

– Вам не следует постоянно извиняться. – Тристан не понимал, почему защищает этого человека от угрызений совести. – Не вы забрали конверт из моей комнаты.

– Лорд Гавел проникся к вам, заботился о вас, как мог. Сейчас из-за пакета звучит странно, понимаю. Но он знал, что агнологи – та самостоятельная сила, которая интересы Лиги ставит выше национальных. Поэтому он не мог им доверять.

– Но не агнологи убили моих родителей, – напомнил Тристан.

– Верно, сэр, верно. Но вы сталкивались с тем, как они используют наши слабости и развязывают войны в своих интересах – только чтобы провести очередной эксперимент.

Последняя ниточка, на которой он висел, как марионетка, вот-вот оборвется, и Тристан освободится от нависшего над ним мифа об агнологах.

– Милорд, как вы считаете, день бомбардировки в Пальере был выбран кесарем самолично или с подачи Лиги? – озадачил его Тристан.

Лорд задумался всерьез над его предположением и наконец ответил:

– В этом бы не было никакого смысла! – честно и горячо возразил он. – Как и в смерти Труверов – одни минусы для Лиги, которая так стремится найти подтверждение чудесам. А вы и есть живое подтверждение.

– Но неуправляемое, – сказал Тристан и тут же задумался, так ли оно?

Теперь так: нить опала рядом, а Тристан получил свободу. Но совсем не знал, как жить без всех этих связей. Впрочем, у него остались три клятвы, ни одна его не тяготила и не призывала мстить, дознаваться и злиться. Неужели так себя чувствуют свободные люди? Имеют привязанности, но не влачат тягости пут. Долг их не душит.

– Для них влиять на подопытного – не самое важное условие, наблюдать чудо в естественной среде им достаточно, – вернул его обратно из философских метаний за чайный столик лорд Эвонхилл. – И все же их амбиции порой выше научных, оттого лорд Гавел и желал отдалить своего сына, вас и весь Эскалот от Лиги. Что же до вашей дамы… Леди Ронсенваль, верно? Фея, сэр, как и вы. Лорд Гавел понимал вас, ему знакомо чувство разбитого сердца. Жить с таким сложно, а иногда и незачем. Леслава Яровна его спасла. Но он видел вас насквозь и знал, что подобного второго шанса вы себе сами не позволите. Он же видел ее, видел вас тогда на турнире. Вильгельм знал, что ваша история всех покорит. Что леди Ронсенваль очарует Эскалот – образ Дамы древности ей идеально подошел. И вот ее лик повсюду будет напоминать вам, зачем вы живете.

– Пока что выходит наоборот, – признался Тристан. – Но возможно, лорд Гавел был прав, как и всегда. Мне лестна его забота. И я понимаю, что королевская ее доля предназначена сыну. Так будьте уверены, я знаю, что нужен ему. Я никуда не денусь. И я устал всем это повторять.

Лорд Эвонхилл посмотрел на него по-отечески – с дрожащей доживающей надеждой, с какой ветераны Ордена смотрели на послушников.

– Ах, сэр Трувер, как же вы себя не цените! Но лорд Гавел ценил. Конечно же, он любил сына, вне всяких сомнений, все для него делал! Однако я процитирую, что он говорил в тюремной камере. «Мой Илия – любимое и долгожданное дитя. Он во многом меня превзошел, а прежде всего в статусе. Он – король, а я – только лорд-отец короля. И министр иностранных дел. Впрочем, имеется еще один мальчик, которого я вижу своим продолжением. Преемником. Так однажды ему и скажи, что Илия был преемником Норманна II, самого Эльфреда, каких угодно наших славных королей. А Тристан – мой преемник. Он – преемник Великого Лиса». Так, говорил, ему и скажи, – повторял лорд Эвонхилл как заговор, сотрясая сложенными пальцами, будто держал в них грамоту с последним указом. – Вот вы – министр иностранных дел.

Тристан молчал. Столь много мужей вложило в него свои чаяния: отец, наставник, предшественник. Их таланты, мечи, должности: не просто наследство – наследие. Когда тебя водят за нити, ходить легко, если не сопротивляешься. Когда ты свободный человек, ты идешь сам, но идти тяжело, особенно если тебя обрядили в регалии. Тристан снова задумался о своей доле: чем одно бремя отличается от другого? Какое несут рабски, а какое – с честью? На том различии зиждется вся традиция – заиметь бремя наиболее почетное.

– Мне думается, что я все сказал, сэр, – закончил лорд Эвонхилл. – И стоит вас оставить.

С грузом надежд великого предшественника работать давалось сложнее. В первые же дни на новом посту его посетили феи с просьбой от Джорны. Часовщику требовалось научиться управлять материей, в которой сохранилось последнее чудо схожего дара. Пролив Бланша проходил между островами Осколки Материи и радожским побережьем, из-за чего судну требовалось разрешение на проход к нужной точке координат. По плану решили отправить подлодку с научной группой и двумя феями в составе, которые могли бы найти, возможно, останки корабля, на котором затонул граф. С таким запросом Тристан и связался с Багряными Зорями. К тому моменту он уже почти научился различать, в каком случае стоит обращаться к Рогневе, а когда имело смысл договариваться с Курганом. Пока Тристан обхаживал матушку Радожен, заверяя, что весь прожект носит исключительно научный характер, в Эскалот прибыл Вельден. Тон переговоров стал напряженным. После долгого угождения Рогневе Тристан положил трубку и с руганью спросил, что Вельдену понадобилось в Эскалоте. Просидев на должности временного секретаря, тот добился лучшего исхода – маннгерды объединились в Кнуд с республиканской формой правления, а сам Хаммер Вельден ныне значился диктатором до поры, пока Кнуд не окрепнет. Но процесс все больше походил не на восстановление, а на брожение, где каждая последующая стадия оказывалась более хмельной.

– Что ему тут надо? – гаркнул Тристан на своего помощника.

– Мы уточнили. Сказали, личный визит, – торопился отвечать нервный помощник министра.

Тристан отпустил его, набрал внутренний номер и выждал семь гудков в трубке. А потом из нее послышался бодрый голос Илии.

– Ваша Истинность, а что ему тут надо?

Король сначала не понял вопроса, потом произнес короткое «а» и засмеялся. За смехом последовало честное объяснение:

– Да в шахматы заехал поиграть.

Невзирая на субординацию и этикет, Тристан бросил трубку, которая солидарно с ним прозвенела напоследок. Рыцарь возвел глаза к потолку и выругался в нелестной фронтовой манере, правда, одними губами. Выпустив пар, он снова набрал Илию и извинился, но тот в ответ захохотал еще больше. Объяснившись с Рогневой, пообещав полное сотрудничество и доступ к контролю за маршрутом, Тристан добился разрешения. Хотя еще до того, как занял пост, Тристан потерпел эпохальное фиаско, оттого что слишком много думал о себе и слишком много думал в целом. Он, погрязший в упорядоченности рукотворного мира, позабыл, что в мире стихийном некоторые вещи случаются никак не специально. И теперь Лига агнологов считала его и Илию неблагодарными выскочками. Наверно, через их толстые линзы, преувеличивающие многократно, их с королем фигуры виделись именно так. Как назло, им сейчас очень удобно получалось жаловаться на эскалотскую неблагодарность напрямую Кургану. Вопреки всем обстоятельствам, Тристану давались переговоры с радожцами. За полтора года, что он пробыл в их армии, рыцарь понял, что всегда найдется некая необъяснимая связь между творцом и творением. В сущности, Ситцевый рыцарь, Рошан, «Ужас», «Восторг», Эльфред и Курган навсегда сцеплены с ним началом своих историй. Просто есть те, кто покинули Тристана по разным обстоятельствам, есть те, кто отдалились, и есть Илия с мыслью и намерением Эльфреда Великого.

Однако то, что происходило дальше, вновь возвращало Тристана в реальный, непредсказуемый мир. За день до старта экспедиции в Кампани начались мятежи. Маленький бунт разгорелся на национальной почве – местное население после «размена» территории всегда доставляло Багряным Зорям хлопот. С одной стороны, они всё еще обижались на Эскалот и считали, что Илия продал их за маннгерд, что, горестно признавать, напоминало правду. С другой стороны, жители Кампани и других территорий бывшей межи определяли себя эскалотцами, но вот что им с этим теперь делать – определить никак не могли. В очередной раз кто‑то подал идею не то отсоединиться, не то вернуться в Эскалот. Смотреть на это было так больно, что от новостей и Тристану, и Илии приходилось отворачиваться. Потому что, конечно, судьбу трофейных территорий решали не их жители. Волнения росли. На их фоне Рогнева отправила официальное письмо об остановке проекта и предложила его «заморозить». Тристан раздал указания. Но, как это бывает, в события вмешался случай. Иногда, принося извинения и соболезнования, его называют человеческим фактором. «Кто‑то ошибся», «неправильно передал», «не понял», «была плохая связь» – на этом горючем топливе разгоняются все конфликты. Подлодка все же вышла и дошла до пролива. Предупрежденная береговой охраной и двумя противолодочными патрульными самолетами, все же приступила к погружению в условленном месте. При первом предупреждении к проливу вышел радожский авианосец, который – после второго и третьего предупреждения – потопил эскалотскую подлодку со всем экипажем и двумя феями на борту. Зарево непонимания и обиды распустило такой сноп искр, что иные подпалили и без того полыхающий Кампани, и Радожнам пришлось подавлять мятежи силой. Тристан в тот день малодушно подумывал снять с себя все знаки отличия и уйти жить в Гормов лес.

– Я скверный, возможно, худший в этом веке министр иностранных дел, – бесцветно сообщил он Илии. – Пожалуйста, отправь меня в отставку, а лучше казни.

– Перестань ныть и иди работать, – разозлился Илия.

В тот день двери хлопали так громко, что мигрень Тристана не прекращалась. В его кабинете побывали все: феи, рыцари, советники, послы, Потерянный двор почти в полном составе, – и каждый был категоричен. Рогнева не звонила. Звонить первому было нужно, стыдно и верно Тристану, но для этого звонка он собирал все силы, аргументы и решения, какие мог. В конце концов он почувствовал себя апологетом глухих, слепых и немощных людей, которые не услышали, не заметили и неправильно поняли.

– Конечно, по недоразумению. Я это и пытаюсь объяснить. Нет, мне все понятно. Я так не говорил… Ладно. – Тристан слушал, как самая авторитарная на континенте женщина его разочарованно отчитывает, как учительница школяра. – Безусловно. Но мы не можем не говорить о Кампани. Да… Послушайте… Рог… Рогнева Бориславовна, я говорю, что мы не можем игнорировать. – И тут он стал говорить громче и решительнее. – Я прошу заметить, что за сегодняшний день жертвы двух трагедий, так вот вышло, все – эскалотцы. Да, мы говорили о подлодке… Рогнева Бориславовна, но о Кампани мы тоже будем говорить!

Он полетел в Радожны. Он вернулся из Радожен. За последние четверо суток он спал в сумме десять часов. В столице его встречала Ренара.

– Тебе чем‑то помочь? – участливо спросила она, когда добрела с ним до его комнаты.

– Спать хочу, – буркнул он и негалантно закрыл дверь перед ней.

А утром извинился. Ренара снова оказалась первой, кто ждал его.

– Мы с Оркелузом идем завтракать на веранду. Пойдешь с нами?

Тристан заспанно кивнул.

– Надо как‑то объясниться с Илией.

– Мы в состоянии войны? – спросила Ренара.

– К сожалению, нет, – ответил он.

– «К сожалению»?

– Быстрее начнем, быстрее закончим, – прокомментировал он так, словно говорил о какой‑то заурядной рутинной работе, чем озадачил принцессу. – Я зло пошутил, прости. Такое чувство, что в последнее время я только и делаю, что ошибаюсь и извиняюсь.

– Непривычно для первого рыцаря? – ткнула его локтем в ребра Ренара.

– Непривычно.

Узнав, что все собрались на веранде, на завтрак пожаловал Илия. Бона пришла с ним, как всегда замотанная в свои вязаные шали: обыкновенно пряжа странных, приглушенных цветов сплеталась в хаотичный природный узор. Вблизи ее накидки выглядели словно рыболовные сети, а издали походили на крылья, когда она размахивала концами, чтобы закутаться еще плотнее. И сама королева со своими большими глазами и светлыми косами, пушащимися у лица, походила на сову. Тристан знал, что Бона всегда мерзнет. Бывшая спортсменка, лишенная регулярных тренировок, вечно куталась в пледы, манто и пиджаки Илии (если забывала где‑то свои накидки) и зябла. Вот и теперь она пришла в сером клетчатом пончо, застегнутом на все пуговицы, хотя стояло уже позднее утро и под осенним солнцем все, напротив, снимали верхнюю одежду. Илия приступил к еде и говорил, даже не прожевав:

– Надо решить, что делать с Радожнами.

– Так решили уже, – примирительно сказал Тристан, который улаживал все недоразумения ценой бессонных дней и ночей.

– Тогда решение это – очень нерешительное, – несогласно поморщился король. – В Кампани не успокоятся, а мы, замалчивая, выглядим… Да даже не слабыми, а побитыми. Понятно, что сейчас воевать не с чем. Но хуже этого топтания с ноги на ногу ничего нет.

– Но мы учитывали такую картину, когда соглашались разменять межу на маннгерд, – напомнил Тристан.

– Чтобы остановить притеснения эскалотцев, предлагаешь поменять обратно? – в шутку спросил Илия.

Но его провокационный юмор задел Бону, она встрепыхнулась, потянулась к его руке и мягко, но требовательно сжала. Илия мгновенно смягчился, повернулся к ней, поймал отнятую ладонь и поцеловал ее тыльную сторону. А потом едва слышно сказал только королеве:

– Не переживай, я пошутил.

Бегающие глаза Боны изучали лицо короля у своих пальцев. Она неуверенно кивнула.

– Опять руки холодные, – трепетно заметил Илия и подал ей яйцо в серебряной пашотнице.

Убедившись, что Бону больше не тревожат его ироничные ответы, Илия продолжил завтракать.

– Еще интересно, что Джорна скажет по поводу двух смертей, – озадаченно напомнил Тристан. – Ты ей не писала? – обратился он к принцессе.

– Написала, но она еще не ответила, – быстро проглотив пудинг, отчиталась Ренара, будто переписка с Трините значилась ее прямой обязанностью.

– А что нам Джорна? – спросил Илия. – Да, я выражаю ей соболезнования, – он приложил ладонь к груди, – но феи – такие же эскалотцы, как и все прочие. Раз они пришли на службу, раз вообще вышли в мир, то жить им надо теперь по нашим законам. Не стоит вопрос смерти фей обсуждать отдельно.

– Ну, – кашлянул Тристан, отхлебнув морса. – В Трините все‑таки свой уклад… Я не договорил. – Видя, что Илия собрался препираться, Тристан спешно продолжил: – Свой уклад, который не выше законов Эскалота, но который надо учитывать.

Илия раздраженно отмахнулся:

– Мне эти допрозренческие порядки однажды принесут немало проблем, если мы не станем их воспринимать только как часть местного этикета. Ренара, нет. Я знаю, что ты хочешь возразить, но не надо со мной говорить так, будто у Джорны там свое вассальное королевство. Трините находится в Эскалоте, можешь ей в следующем письме это напомнить.

Все смокли, и столовые приборы заглушали только звуки журчащего фонтана и шелест листвы. Оркелуз ухаживал за Ренарой, подавая ей блюда и подливая морс, чтобы ненароком трогать за запястья и предплечье. Он успокаивал принцессу, потому что Ренара находилась в смешанных чувствах. От Тристана не ускользнуло и то, что Бона тоже была печальной и сонливой. Он присмотрелся к ее лицу и отметил синяки под глазами и красные прожилки на белках. Ренара, как и он, украдкой смотрела на королеву, без энтузиазма поедающую яйцо всмятку миниатюрной ложкой. Тристан встретился с принцессой глазами, и они оба договорились начать неудобный разговор.

– Фей нельзя недооценивать, – начала Ренара.

– Я их ценю, – поправил Илия.

– Илия, послушай, пожалуйста. Феи – представители древней крови. Та – самая настоящая – аристократия, которая всегда поддерживает корону. Их статус подкрепляют чудесные таланты. Нам не раз придется к ним обращаться в крайней нужде.

– Так… – Илия начинал понимать, к чему они ведут.

Он оценил, как эти два лиса взяли его в плотное кольцо своих интриганских планов.

– Может… – Как могла, Ренара тактично подбиралась к сути. – …В эти темные дни самое время поговорить о будущем…

Илия округлил глаза и вперился в сестру. Она замолчала. Бона вежливо сделала вид, что не слушала или не поняла предмета их неслучившегося спора.

– Дело ваше, но я тебе уже предлагала решение. Предложение всегда в силе, – деловито договорила Ренара, стараясь не смотреть ни на брата, ни на его молчаливую жену.

– Я поблагодарил, – отозвался Илия. – Ты первой узнаешь, если помощь понадобится. – Он поторопился перевести тему. – Что с Пальерой? Как дела в Ордене?

– Все прекрасно, – Тристан внешне подобрался, когда речь зашла о его рыцарях. – В де Клев сейчас Гаро. Он проследил за новым набором послушников. Ресурсы Ордена восполняются. До былого расцвета далеко, но…

– Молодцы. Все равно хорошая работа, – похвалил Илия. – Лоретт собирается на пенсию.

– Да, я слышал, – подтвердил Тристан.

– Он подумывает о том, чтобы ввести Гаро в курс дел. До звания маршала ему, конечно, далеко, но у нас проблема с кадрами. Последний год все умирают и уходят на пенсию.

– Отличные разговоры у нас за столом, – вскользь бросила Ренара.

– Какие есть. Пока старик совсем не слег, лучше его отпустить с миром. Поэтому верни Гаро на следующей неделе в столицу, – повелел Илия. – Если тебе в де Клев нужен наместник, выбери уже кого‑то одного толкового…

– Да есть у меня тут один адъютант, – протянул Тристан, а потом цыкнул и скосился на Оркелуза, который мгновенно перестал шептаться с Ренарой – они как раз пытались разделить пирожное на двоих, хотя все выглядело так, что смотреть на них всем было неловко. – Но его палкой из дворца не выгонишь. Так прикипел.

Ренара прыснула, но тут же спрятала улыбку в свободном кулаке.

– Конечно, прикипел, – подтрунивал Илия. – Тут с рук эклерами кормят, а ты хочешь его сослать в разрушенный замок, полный угрюмых парней.

Видя задор короля, Ренара содрогалась в беззвучном смехе. Оркелуз ехидно и нисколько не виновато облизывался, потому что в своем припадке Ренара угодила ему пирожным в лицо и теперь сахарная пудра красовалась у рыцаря на носу и верхней губе. Даже Тристан улыбнулся. Смеялись все, кроме Боны, хотя ее лукавый взгляд целился в Илию. Он его перехватил и невзначай протянул:

– Кто бы меня с рук кормил эклерами…

– Но я могу, – томно предложила королева и выбрала один с блюда.

– Только не как Ренара, пожалуйста. Постарайся не промазать.

– Ты ничего не понимаешь! – вступился за свою даму Оркелуз. – Так вкуснее!

Тристан некстати перебросил ногу на ногу, чем привлек внимание, и Ренара воскликнула:

– Вы оба, прекратите смущать Тристана!

На этот раз с ними веселилась и Бона.

– Спасибо, Ренара, никаких проблем, – ответил Тристан под общий хохот и тоже переложил десерт на блюдце. – Свои эклеры я поем сам!

После завтрака Илия позвал только Тристана и Ренару. И на миг у рыцаря промелькнула мысль, что они часто оставались обсуждать первостепенные вопросы в таком составе, сами не придавая значения важному связующему звену. Все они были наследниками лорда Вильгельма Гавела: его сын, его дочь и его преемник.

Они обсудили наказание виновных в инциденте. Илия взвивался от колкого канцелярского слова. Ему не нравилось свыкаться с тем, что принято считать оскорблениями. Поэтому, желая хоть что‑то исправить в их поломанном новом мире, он предложил:

– Положим, сделали. Показательно всех «выпороли», а дальше что? По итогам у нас погибло несколько должностных лиц, а еще часть мы увольняем с позором. Пока что одни потери, а их неоткуда восполнять. У нас те, кто хотят работать, – неспособны справляться, просто не имеют необходимых навыков, и быстро мы их не обучим, потому что… Да сами знаете почему. А те, кто могут, – не хотят. И если с первыми мы ничего не поделаем… – Илия осекся и поправил сам себя: – Точнее, можем, но это непозволительно долгий процесс. То со вторыми надо менять политику общения.

– Хочешь обязать дворян поступать на госслужбу? – уточнил Тристан, сложив руки на груди.

Рыцарь скептично относился к идее, потому что знал, что заставлять трудиться лентяя – тяжелая задача.

– Именно это и хочу, – подтвердил Илия. – Не готовы снова в армию? Пусть идут в чиновники. И женщины, и мужчины. У нас в прямом смысле мест больше, чем людей. Везде. На последнем Совете я наблюдал шесть пустых кресел. Шесть. В Совете. И это повсеместно: Эскалот, как и весь Абсолют, еще пятьдесят лет назад был гораздо более населенным континентом. Все создано, все оборудовано для большего числа людей. Мы едва не вымерли в войнах. Непозволительно – просто сидеть в своих поместьях, тратя накопления и доходы с земельной ренты. У них есть сокровище, которое они не желают расточать. Образование им выдали вместе с привилегиями и фамильными драгоценностями, которые в годы войны стоили два продуктовых мешка. Я поражаюсь тому, что, продав последние серьги и собрания сочинений на растопку, – бурлил в своем негодовании король, – они умудряются оставаться белоручками! И все, для чего им пригодились знания, – читать стихи в провинциальных салонах! А шесть кресел в Совете пустуют. Служба должна быть обязательной.

– То есть, – вмешалась Ренара, – хочешь назначить срок ее исполнения?

– Да. Это единственное, что нас спасет. И что их спасет – дворянство окончательно обнищало. Те, кто не служили в армии или не множили капиталы, живут беднее фермеров. Традиция не поспевает за реальностью: у нас самый привилегированный слой общества – нищий. Это как так вышло? Ренара, вопрос риторический. Я знаю, как вышло. А сами они в своем гоноре компостируются и не хотят признавать упадка. Поэтому условие простое: хочешь оставаться на плаву – греби.

– В целом справедливо, – согласился Тристан.

Ренара тоже пожала плечами, возражений у нее не нашлось. Но она дополнила:

– Разумная мысль. Но мест все еще больше, чем людей. Надо обучать новых.

– Больше школ? – предложил Тристан. – Для них нужны сотрудники.

– Да. Можно тем дворянам, которые не хотят покидать дома ради службы, предложить альтернативу: пусть преподают в местных школах. И мотивировать взрослых людей посещать школы.

– Как ты мотивируешь работягу после шахты или пахоты тащиться за парту? – насмешливо спросил Илия, хотя идея ему нравилась.

– Стипендии. Если посещает занятия и сдает экзамены – получает оплату. И строить школы.

Король пропыхтел и признал:

– Не можем мы себе позволить строить школы и поощрять стипендиями.

– Почему? – спросила Ренара. – Мы, наконец, со всеми расплатились.

Но Илия напрягся перед новым витком разговора, присел на край стола и перед тирадой набрал в грудь воздуха.

– То, что случилось за последнюю неделю, – начало конца. Если конкретнее, конца тому миру, которого мы добились. Думали, что добились. Но, как мы предполагали, – Илия указал на Тристана, – не могут на Абсолюте остаться два пробудившихся героя с родственной связью проводников.

– Илия, ты меня правильно услышь, пожалуйста, – возразил Тристан. – Я недавно совершил несколько фатальных ошибок, потому что погряз во взаимосвязях, в частности чудесных. Ты сейчас думаешь худшее. Но представь, что никакого дитя у Рогневы нет, что он не выжил, что не был среди радожцев в день возрождения Кургана. Мы ведь не знаем точно. Начинать войну, идя на поводу у сомнительных легенд, которые мы узнали от агнологов… Мы уже дважды на это попадались. Давай не торопиться в третий раз.

Ренара незаметно кусала ноготь и одобрительно кивала. Ей тоже совсем не нравился воинственный настрой Илии.

– Я не предлагаю начинать войну. Я утверждаю, что надо начинать к ней готовиться.

Принцесса хлопнула себя по лбу, размашисто повернулась и отошла к окну, глубоко дыша, чтобы успокоиться. А потом гневно проговорила:

– А как ты хочешь это сейчас объявить? Сказать текстильным фабрикам, чтобы отменили производство набивных тканей, на которые у эскалотцев, наконец, появились деньги, и снова начали производить «двунитку» на полевую форму? Нет уж, помолчи! Я не могу!.. Если даже я не могу, то представь, каково другим – простым людям!

Ее топнувший каблук увяз в ворсе ковра, а стук, задушенный мягким покрытием, все равно прозвучал гулко.

– Раз ты такая «сложная», то должна понимать, что надо быть готовыми!

– Прекратите ссориться! – встрял Тристан. – Вы оба правы. Надо готовиться. – Он выставил руку в сторону Ренары, отчего та снова отвернулась к окну. Тогда он потянулся другой рукой в сторону Илии, словно разнимая двух бойцов на ринге. – Но надо действовать осторожно и незаметно.

– Я посмотрю, как ты незаметно введешь карточки на продукты и перенацелишь производство…

– Ренара, какие карточки? – повысил голос Тристан. – Вы оба бросаетесь в крайности. Мы просто начнем подготовку. Грамотно, спокойно.

Гавелы дулись друг на друга, Тристан стоял между ними, распахнув руки, будто один из них мог броситься на другого.

– Нам надо выкупать заводы и повышать налоги, – продолжал он. – Корона и Орден только тратили из последних запасов сначала на войну, потом на раздачу долгов, потом на маннгерд. Раз теперь мы уверены, что земля полноправно наша, начнем военное производство там. Тем более, большинство его предприятий для этого оборудованы. Зачем приезжал Вельден?

Илия напоследок, так заканчивая их спор, осуждающе оглядел Ренару и ответил Тристану:

– Я же сказал, по личным вопросам. Но разговор о меже и маннгерде все же зашел. Он узнал мое мнение и ни о чем не просил. – А потом Илия закусил губу и запустил пальцы в волосы, разворошив зачесанные пряди. Он признался: – Зато вечером просила Бона, чтобы я ни за что не отдавал маннгерд Радожнам.

Ренара и Тристан посмотрели друг на друга и едва не сказали хором: «А мы говорили».

– Ты слишком ей потакаешь, – всерьез упрекнула принцесса. – Это ваши личные дела, я в них не лезу. Но когда вопрос государственный, не стоит слепо ее слушать.

– Я тебе между делом напомню, что она – королева, – огрызнулся Илия.

На что разъяренная Ренара всплеснула руками и картинно осмотрела комнату.

– Тогда странно, что ее нет с нами в этом кабинете, – кольнула она Илию, который никого больше не звал в их маленький совет. – Как и странно то, что за шесть лет у нас не прибавилось принцев. Возможно, вы оба с ней забыли, что у королев есть обязанности.

– Раз хочешь поговорить об обязанностях перед семьей и короной, я могу предложить тебе самой выйти замуж и нарожать столько Гавелов, сколько ты мне желаешь! – прошипел Илия, сделав несколько шагов навстречу.

Тристан отгородил его плечом и осторожно подвинул обратно. Потому что если наступать начнет и Ренара, Тристан тут точно не справится. Но принцесса уже вспыхнула, как и полуденное солнце, прыснувшее из-за штор прямо на ее волосы. В ней вскипали обидные слова и угрозы, но, вместо того чтобы выплеснуть на брата ярость, Ренара оттолкнулась от подоконника и поторопилась покинуть их. Когда дверь хлопнула, Илия смотрел на нее так, словно хотел извиниться перед отсутствующей сестрой, даже если она этого не услышит. Но, конечно, промолчал.

– Принцесса… – неловко извинялся Тристан за них обоих и за идеи, которые они пытались продвигать. – Она не первый раз предлагает обратиться к феям. Она переживает за вас. За тебя переживает.

– Да я знаю, – смягчился Илия и отошел к софе, на которую и завалился, обмякнув мешком. – С тех пор как матушка сдружилась с Боной, от Ренары все отстали. Вот – занимается, чем хочет. И в своей неограниченной свободе… Идея с феями мне не нравится.

– Почему?

– Я говорил тебе, что Гислен умерла из-за моего выбора в испытании Эльфреда, – разоткровенничался Илия, отчего Тристан сел на стул напротив. – Но никогда не рассказывал, что было в том видении. Он умерла от родов.

Король выглядел измученным, доставшим из себя важное доказательство того, что имеет право решать свою судьбу сам. Потому что и много лет назад решил.

– Это была иллюзия, – успокаивал его Тристан. – В реальности Гислен никак не могла быть беременной и умерла от разрыва сердца.

– Как и Норманн, как и Курган. – Король смотрел в одну точку. – Но в мире, который показал мне Эльфред, Гислен умирала в родильной горячке, а я ничем не мог ей помочь. – У него першило в горле, и Илия даже потер кадык большим и указательным пальцами. – А когда вы все заговорили о том, что королева никак не может зачать, я вспомнил. И мне стали сниться сны. Кошмары о той комнате с большой старинной кроватью, но только вместо Гислен теперь на ней умирает Бона. Я очень боюсь, что сны могут сбыться, – прошептал он последнюю фразу, как если бы скажи он ее громче – и озвученное сбудется.

– Но ты не видишь вещие сны, – напомнил Тристан.

– Иногда вижу, – покачал головой Илия. – О танках. И о Боне. И еще пару раз.

– Ты не говорил. Тебя это мучает? Может, с этим тоже стоит обратиться к феям?

Илия только усмехнулся, но так устало и лениво – вот-вот сомкнет веки и задремлет.

– Пусть все идет естественным чередом. Раз у нас никак не получается, значит, на то есть причины, – объяснял Илия. – Моя наследница – Ренара.

Тристан, неудовлетворенный таким ответом, вознамерился поспорить:

– Но она старше тебя. Долгих лет вам обоим, однако наследник нужен. Кому‑то из вас придется его сделать.

– И как она должна тогда его принести? – так же размеренно говорил с ним король. – Подыскать ей мужа, а Оркелуза отправить в де Клев? Не слишком ли ты беспощадным стал, чтобы такое предлагать?

– Я не предлагал, – защитился Тристан.

– Тогда, раз в Ордене не поменялись порядки и Оркелуз все еще не может жениться, видимо, стоит мне обратиться к феям? – не уступал Илия. – А если я прав и их вмешательство убьет Бону? Для меня на этом все и закончится.

Неопределенность могла извести любого, но Тристану она мешала, что кость в горле. Он подытожил:

– Хочешь оставить все как есть?

– Да. И как бы странно ни звучало, но история рассудит лучше меня. Эскалот не так хрупок, как ты полагаешь. Мне ли править, Ренаре ли, но мы не должны ломать себе хребты, чтобы все сделать правильно. Знаешь, что я ведаю как хранитель многовекового опыта эскалотских королей? – спросил Илия, и Тристан, внимая, повернул к нему лицо. – Несчастные правители бесполезны. Многие женились для выгоды, смирялись, когда так и не находили в союзе любви. Но если ты заглянешь в жития, то увидишь: те из нас были самыми неэффективными, слабыми, нерешительными. Величие, с которым мы носимся, возводили счастливые короли. По этой причине так много веков существовал институт фаворитизма, противоречащий нормам общественной морали. Ведь стоило королю смириться со своим несчастьем, как его царство становилось бесцветным. Величие без прямого наследника возможно, но без любви – нет. Звучит сказочно, знаю. Но худшими королями всегда будут те, кто не хочет даже просыпаться по утрам.

Оставшись в одиночестве, Тристан признался себе, что правителем он был бы недостойным. Что при всех своих возможностях и знаниях у него не получается найти в себе иные причины вставать по утрам, кроме трех клятв. Ронсенваль всегда была причиной. А после – и Орден. Наконец, Илия. И хотя чувства Тристана мало напоминали счастье, он оставался с собой честным – несчастным он тоже не имел права себя назвать. Мир в равной степени потакал первому рыцарю – в той же и испытывал. Так балансируя, Тристан шел. Если бы ему довелось изобразить путь, он бы показал, что шагал за Илией, постоянно озираясь назад на Ронсенваль, и оттого пошатывался, всегда уверенный, что марширующие по бокам от магистра пальеры его поддержат. Растроганный своими же наблюдениями, Тристан принял Федотку, который уже недели две рвался с ним побеседовать. Поэт пришел сокрушаться о новом министре культуры.

– Вот скажите, министр Трувер, я разве не прав? – Он размашисто шлепал пальцами по стопке листов, на которой запечатлелась историческая драма.

– Вы правы как автор. Вам виднее. Министр прав… Как министр. Ему тоже виднее, – не очень вовлеченно отвечал Тристан. – Вы стоите на разных башнях, пусть и одной высоты, но каждому видится свое.

– Тогда как разрешить нашу дилемму?

Тристан устало протер веки.

– А вы подумайте, чего хотите больше. Министр хочет, чтобы все соответствовало букве закона…

– Так это же искусство!

– А вы хотите, – упрямо продолжил Тристан, – чтобы все оставалось в рамках искусства. Таким образом, мы имеем конфронтацию. Министр вряд ли поступится и перейдет на вашу сторону. Значит, решение за вами – либо вы соглашаетесь с ним, либо остаетесь при своем.

– Так он тогда пьесу не допустит! – завопил Федотка и разбросал листы бумаги.

Тристан скучающе проследил, как один из них парит в воздухе и оседает на ковер.

– В этом сложность вашего выбора. Решить, каким поэтом быть. – А потом, видя, что Федотка снова взмахнул сценарными листами, оставшимися в перепачканных чернилами пальцах, Тристан выставил руку. – Богема бывает разной: та, что блистает в моменте своего творчества – и в избытке получает все, причитающееся к славе, и та, что живет прескверные жизни, но расцветает, отмучившись. Так уж получается, что в школах чаще всего изучают вторых.

Федотка открыл рот, подбоченился и так с широким зевом стоял и искал слова в ответ. Нашел самые банальные:

– Но я хочу быть в числе первых. Я сюда не страдать пришел.

– Согласитесь с министром.

– Так! Я и оттого страдать буду! – вскинулся поэт.

Тристан шумно выдохнул и даже усмехнулся.

– Как с вами, Федотка, сложно. Рад, что теперь ваши страдания – не моя ответственность.

– А с вами‑то мы нормально работали. – Федотка потряс в его сторону пьесой. – Потому что вы сами меня понимаете. Сами из творческой семьи, так сказать…

Если бы он меньше заходился в своем монологе, поэт бы нашел, что рыцарь помрачнел. Но он не увидел его перемены и продолжил горевать:

– Вы меня ставите перед выбором, но можно же быть и как ваш батюшка. Оливье Трувер и жил широко, и в учебники попал. Хотя думается мне, для такого успеха действительно стоит уродиться феей…

– Или просто иметь неисправный камин, – шепча под нос, заметил Тристан.

Федотка еще попытался занять его время своими стенаниями о свободе в искусстве, но Тристан непреклонно распрощался с поэтом. Рыцарь вывел фундаментальную догму: во времена восставших Спящих королей нужно делать выбор. Тристан о своем, как ни пытался, ни разу так и не пожалел.

Глава V

Канон эскалотской королевы

Здесь таких же, как я – отряды.

Направо слева их проигрывают на клетчатом поле боя.

Я увидел вас, моя белая королева —

с той поры мне больно смотреть на все остальное.

Е. Сергеев, «Белая королева»

Худший донос написан своей рукой. Илия смотрел на несгибаемые строчки знакомого почерка – прямой угол без доли положенного наклона походил на человека, который написал ужасные, неправильные слова. Ошибок нашлось достаточно: всего пара орфографических и бесчисленное множество моральных. Исправляя их в своей отяжелевшей голове, король возвращался в начало, когда ходил по свету победителем Великой войны, уверенный, что все теперь делает верно. Какие же замечательные были тогда дни!

Радожны решили не спорить из-за маннгерда, Илия видел гримасу Рогневы, когда та согласилась на межу. Тристан твердил ему, что накручивать себя не стоит, что у Кургана может и не быть никакого родственного Илии дитя. Но сам факт того, что Рогнева, выходит, его тетка по матери, сбивал Илию с толку. Если с кесарем Рольфом его кровная связь по отцу являлась общеизвестным фактом, то тайна происхождения Рогневы, скрытая семьей князя Яра, не давала Илии спокойно спать. Еще больше короля будоражила мысль, что именно он связывал столь разных, но великих современников, пришедших к власти разветвленными дорогами, в единый кровный узел. Не родись Илия, Курган, Рольф и любой другой правитель Эскалота были бы друг другу никем. Какая‑то первородная вина сковывала Илию, стоило ему закопаться в терновые размышления. Тристан пообещал осторожно разузнать, действительно ли Рогнева родила ребенка в пору революции, но сколько лет уж утекло, а даже зацепки из бурлящего моря догадок не выудили. Так Илия и ходил запутанный в сети сказок Рогневы: что выдумка, что Ложь, что Истина?.. Возможно, этот таинственный морок стал лучшим орудием матушки всея Радожен в борьбе за власть. Но, победив в земельном споре, Илия немного успокоился. Хотя отныне, когда речь заходила о продолжении рода, Илии делалось страшно: что еще он может натворить дурного в мире, просто породив дитя? Может, подобным ему вообще не положено иметь продолжение всех фамильных долгов, чудесным образом облаченных в пророчества? Когда Ренара заговаривала о вмешательстве фей, король пресекал всякую попытку объясниться. И он, и сестра его, и все прочие родственники – прямые доказательства того, что в естественный ход вещей не стоит лезть без крайней нужды.

Но одни долги не уступали другим. Обе семьи – Гавелы и Сиггскьяти – подгоняли Илию и Бону к браку, пользуясь обстоятельствами, как бичами. Время утекало, и, хотя влюбленным положено быть нерешительными, королям такой радости не причиталось. Илия сделал предложение спустя три месяца ухаживаний. Все происходило сконфуженно, неловко, странно-по-королевски. Они много переписывались, виделись на мероприятиях. Встреч, которые принято называть свиданиями, у них насчиталось по пальцам одной руки, которая с каждым новым визитом спускалась от лопаток Боны ниже и ниже. Илия влюблялся в нее быстро и чувству не противился. Оно вдохновляло его делать все то, на что раньше не находилось сил. Три месяца король только и боялся, что внешняя политика разрушит его счастье, что Рогнева ударит своим посохом, откажет в обмене территориями, а вслед за ней отвернутся и Сиггскьяти. Но Илия готов был жениться на Боне, даже если в ее приданом останутся только спортивные медали и ее сложный характер. Королевская свадьба длилась неделю. Жених и невеста пропали для всех на три дня: никто, кроме Тристана и Ренары, не знал, где они скрылись от поздравлений и людского потока. Лесли обиделась на сына за то, что тот оставил гостей.

А Илия три дня провел в объятиях Боны и не намеревался слушать торжественный тост очередного лорда. То, что дни сменяются, они двое узнавали по солнечной струйке, льющейся из окна: она сияла то ярче, то насыщеннее, то угасала, чтобы уступить холодной полоске лунного росчерка на стене и простынях. Они играли в «белые пятна» – отвечали на вопросы о том, что еще оставалось секретом, а если отказывались их выдавать, то целовали друг друга в новое место на теле, где до этого еще не бывали их губы.

– Ты хранишь слишком много тайн, – проворковала Бона, наблюдая, как Илия увлеченно, нежно покусывает ее кожу сбоку от левого колена.

Он тихо посмеялся, и его дыхание защекотало Бону там, куда опустилось. Ее нога покрылась мурашками, а сама молодая королева захохотала и попыталась увернуться, но Илия удержал ее голень.

– Да что ты? На мне тоже осталось не так много «свободных» участков, – напомнил он.

– Твоя очередь, – настояла Бона.

Изобразив муки расставания с ее коленом, Илия отстранился, сел, облокотившись на подушки, и задумался.

– Ты придумываешь каверзный вопрос? – с опаской спросила она.

– Ты знаешь, что делать, чтобы на него не отвечать. Ну, хорошо. Расскажи про подлодку.

– «Расскажи про подлодку»? – переспросила Бона, вскинув бровь.

Она тоже села, укутанная только в свои светлые волосы, прямые, но пушащиеся, похожие на хлопковую пряжу, едва расчесанную деревянным гребнем.

– Да, – пожал плечами Илия. – Все, что было до, все, что было там, – что хочешь.

– Это слишком обширный вопрос. Мне как его засчитывать? – Она попыталась шутливо торговаться, но увидев, как серьезно рассматривает ее Илия, как тянется пальцами, чтобы зачем‑то перебросить локон с плеча на спину, прекратила веселиться. – Это грустная история. – Он молчал. Она хотела выговориться. – Все началось, когда мама сказала, что мы едем в Дроттфорд на соревнования. Но мы просто надеялись там все уладить. Отец полагал, кесарь сделает исключение для его детей. Но тогда решал уже не кесарь. Нас чуть всех не убили, дом подожгли, начали ломиться, солдаты не могли сдержать тот поток людей. – У нее задрожала нижняя губа. – Я потом еще думала, как так? Мы столько сделали для них, вся моя семья… Я привозила им награды с детства. Уже после того как вышла на балкон, прокричала, что сама пойду на «Бриду». Но мне было так обидно! Так обидно, что они за мной пришли!

Илия придвинулся к Боне, и их тела соприкоснулись: его плечо и ее лопатка, его ладонь и ее бедро, его ступня и ее лодыжка. Кожа Илии была теплее, чем у Боны, всегда, когда она никуда не бежала, и они чувствовали друг друга явственно – когда один трогал другого. Бона держалась, чтобы не плакать, потому что ей требовалось отдать кому‑то грузный камень, который ей повесили на шею, как балласт, чтобы утопить в проливе Бланша.

– Мы не смотрели зарубежные новости, – продолжила она. – А в Кнуде никто не называл это гекатомбой. Самое ужасное, что никто не повел меня на борт тотчас же. Или в какое‑то изолированное место, где всем нам пришлось бы дожидаться смерти. У нас оставались две недели, и самых стойких постоянно звали выступать на радио и телевидении. Говорить, что мы горды принести себя в жертву. Нельзя было плакать. Я очень боялась за сестер, за родителей боялась, поэтому держалась лучше других, вот меня и таскали.

Она подавалась навстречу Илии, который гладил ее. В конце концов Бона не выдержала и разрыдалась, уткнувшись носом в шею Илии. Жалея ее, он обещал:

– Тебе больше никогда не придется собой жертвовать, даю слово. Больше никаких жертв.

Бона содрогалась от плача. Илия качал ее в объятиях. Она стихала, как унимается шторм на море. Волны ее рыданий становились все меньше, все тише. Илия больше ничего не говорил, только сидел возле нее, растирая соленую влагу, пролитую из лазурных глаз, и слушал, как она успокаивается. Когда наступил штиль, Бона сама собой заговорила – без новых вопросов и разменянных на них поцелуев.

– У меня есть история из этих двух недель. – Она шмыгнула носом, не отнимая лица от его шеи. – Обещай не использовать ее никак.

Илию озадачила ее просьба. Но он точно не намеревался никак вредить Боне, потому прошептал:

– Конечно, обещаю.

– Я провела достаточно выступлений с кесарем Рольфом. Он постоянно повторял, что я – гордость нации, пример для всех, что моя образцовая жертвенность вдохновляет армию на победу, что он сам не позволит моей смерти стать напрасной. – Ее признание тонуло в его ключице. – Свойственно ему, много и красиво болтал об истинных кнудцах. А потом он начал ко мне иначе относиться: странно трогал, постоянно руки целовал, лез целовать в щеку. – Рука Илии на ее плече напряглась и притянула Бону ближе. – А однажды, оставшись вдвоем со мной, начал признаваться в любви. Говорил, как восхищен, хватал за руки, да и за ноги, упал на колени. Ужасно мерзко себя вел, я думала самое плохое. Сказал, что, если я его выберу, он сможет найти способ уладить все с «Бридой», что мне не придется туда идти. – Бона снова тряслась, но уже не от слез, а от ярости оскорбленной девушки, которая теперь может вслух обвинить в оскорблении. – Я даже на миг задумалась. Выбирала между двумя жертвами. Но он был мне так противен, а тогда стал противнее во сто крат. Я сказала «нет», и он послушал. Отступил. Даже стал хвалить мой патриотизм, поклонился в конце и выскочил из холла. Это все было у меня дома. – Бона отстранилась, отъехав на простыни так, чтобы сидеть теперь напротив Илии, переплетаясь ногами и руками. – А потом, уже после нашей первой встречи с тобой, я вернулась домой. Поговорила с мамой и сестрами. Когда «Бриду» затопили, кесарь носился с моим образом, а потом… Не получив меня, взял Гильду. Она – слабее. Никогда не могла отказывать. И всегда была… более девочкой. – Бона выплюнула два слова, изобразив кокетку с зазывных плакатов, с вздернутым подбородком и покатым плечом, повернутым к камере. – Возможно, ей нравилось, что она «фактически первая леди». Только понять не могу, как отец допустил. Вот этого ему не прощу, пусть уже и мертвому. Он‑то знал, к какому человеку отпускает Гильду. Мама его тоже не может простить.

Их пальцы рук сцепились, совместив ладони, но все еще пытались гладить все, до чего дотянутся, – костяшки, синеватые вены на тыльной стороне. Илия произнес:

– Мне очень жаль.

– Я сначала подумала, ты – как он, – призналась Бона. – Конечно, на порядок симпатичнее. – Они оба улыбнулись сомнительному комплименту и потом друг другу, будто сегодня обязательно было все делать друг для друга. – Но у вас на первый взгляд столько общих черт, что я хотела, чтобы ты просто от меня отвязался.

Илия обиженно усмехнулся.

– Да я заметил! Я бы уехал в первый же вечер, но Ренара умоляла соблазнять тебя на пределе моего очарования, – смущенно вспоминал он. – Я совсем не хотел навязываться. И распрощался, когда стало понятно, что мое общество тебе не очень импонирует.

Пальцы, успокоившись, обмякли. Разделить руки теперь без согласия второго было непросто.

– Что именно поменялось? – спросил Илия.

– Я уже говорила. Просто нашлось время подумать, узнать, что война закончилась…

– И почему я перестал быть похожим на Рольфа? – не отступил Илия.

– Это вопрос?

– Да! Очевидно по интонации, – Илия говорил и настойчиво притягивал ее за руку ближе.

И Бона подтянулась вплотную.

– Тогда я выбираю поцелуй вместо ответа, – выдохнула она возле его лица и приблизилась губами к созвездию родинок под его грудью – справа на ребрах и уползающих россыпью набок.

Чтобы он не вздумал повторяться, не искал способа вопрос перефразировать, она ласкала его, пока Илия не забыл, что хотел узнать. Тогда Бона сказала:

– Моя очередь спрашивать.

– Спрашивай.

– Ты узнал так много, и теперь я хочу нечто равноценное, – туманно и распевно завлекала она. – Расскажи о своей первой невесте.

Отвлекшись от прерванных ощущений, Илия распахнул глаза и, спустя секунды расфокуса, оглядел Бону. Он не хотел отвечать и опустил лицо к ее животу, но Бона поймала его щеки в ладони и вернула обратно – глаза в глаза.

– Не поступай со мной нечестно. Никаких поцелуев. Я хочу узнать.

– Зачем тебе так и сейчас узнавать о ней? – жалобно спросил Илия, который никак не желал делиться сокровенным и позабытым, он даже не знал, где теперь хранится синяя лента. – Бона, я не очень хочу в брачные ночи говорить о своей первой любви.

– То есть ты ее любил?

– Конечно, – без утайки ответил Илия.

– А почему тогда даже имени не называешь?

– Потому что ее нужно оставить в покое. – Он видел, что Бону обижает его отказ откровенничать. – Не отворачивайся, не злись, не надо. Я обещаю рассказать в другой раз.

Бона вернула ему взгляд.

– Просто не так, – Илия обвел рукой скомкавшиеся простыни и их обнаженные тела.

Бона кивнула, соглашаясь на компромисс. Действительно, мертвой девушке здесь не место.

– Тогда на следующий вопрос ты должен мне ответ, не отвертишься, – непреклонно потребовала она.

Илия выразил готовность слушать и говорить. Она все еще держала его голову в горстях, будто, разомкни она пальцы, – и весь он прольется сквозь них.

– Ты сам выдумал эту игру или кто‑то тебя научил? – будто бы невинно, но на деле въедливо поинтересовалась она.

Втянув носом прохладный воздух, Илия повел головой в сторону, и тогда его профиль встретил ее ладонь.

– Кто‑то да научил, – расплывчато пробубнил он в ее запястье.

Она с напором повернула его лицо к себе. Илия выглядел как нашкодивший кот, хотя и безмерно довольный проступком. Иначе они бы сейчас не играли.

– Кто она? – стараясь говорить сдержанно, допытывала Бона.

Илия в открытую улыбался и легко поддел кончик ее носа указательным пальцем.

– Мне льстит твоя ревность, но для нее нет повода.

– Кто?

– Одна женщина на Новом фронте, – без лишних эмоций ответил Илия.

– Где она теперь?

– Я не знаю. Я ее не видел с тех пор. – Бона была довольна его ответом, но вида не подавала. Илия был доволен тем, что она не стала ничего уточнять. – Не желаешь перекусить? Я до жути голодный.

Он слез с кровати и прошлепал босыми ногами к столику с подносом, на котором бунтарским натюрмортом засохли остатки сыра, колбас и фруктов. Он принес блюдо на постель.

– Что будем делать, когда еда закончится? – загрустила Бона. – Вернемся на свадьбу?

Илия поморщился от ее предложения.

– Я все предусмотрел: утром Ренара принесет нам еще что‑нибудь на день.

Тогда они впервые кормили друг друга с рук, и этот способ флирта стал их откровенной традицией, смущающей всех вокруг. Ему нравилось то, что он наблюдал: Бона наедине и Бона в обществе – по сути два разных человека. С подданными она вела себя так же, как с Илией в первые встречи. Всеобщей любви она не нашла, но и не искала. Илия же расплачивался за всех – за всех ее и любил. Спустя неделю после первой ночи он сдержал обещание и поведал о Гислен.

– Сложилось впечатление, что Гислен совсем на меня не похожа, – гордо объявила Бона.

– Так и есть. Вы разные женщины. Но я и не искал похожую на нее.

Молодой королеве уже успел кто‑то нашептать, что предыдущая невеста Илии была робкой девушкой, воспитанной Лореттами. Ее матушка, еще юная вдова, вышла замуж второй раз и наплодила Гислен шесть братьев и сестер. Поэтому скромность и непритязательность Гислен объяснялась ее детством. Ей приходилось спать на одной кровати с младшей сестрой в их небольшом доме где‑то в Шевальоне. Но Гислен – урожденная Лоретт, и герцог забрал племянницу, стоило той согласно кивнуть на его предложение. Так при живой матери она отправилась в дом дяди по отцу, ведь у Лореттов тогда детей так и не появилось. И хотя с той поры она жила в достатке, герцогиня тиранила ее, воспитывая будущую звездную дебютантку и самую завидную невесту во всем Эскалоте. Впрочем, у Гислен и Боны нашлась единственная схожая черта – их обеих невзлюбили окружающие. Возможно, такая участь постигла их из-за Илии. Дотошные подданные всегда знают лучше, какая партия сыграла бы идеально – любая, кроме той, что сыграна.

И вот спустя шесть лет Илия прочел вопиющий заголовок в газете: «Подлодка “Брида” снова “всплыла” – что ищут феи в проливе Бланша?» Король пришел к супруге обсудить то, что ей всегда не нравилось.

– Некоторые феи рвутся побеседовать о том, что происходило на «Бриде», – завел он разговор, когда Бона расчесывала волосы.

Она взглянула на Илию через отражение в зеркале туалетного столика.

– Я все, что знала, уже выложила. Добавить нечего.

Илия присел на подлокотник кресла и сцепил пальцы в замок.

– Тот граф Бланш был феей, – объяснил Илия. – Последним часовщиком. В Трините растет новый. Мальчику нужно учиться.

– Пусть учится, – раздражалась она. – При чем здесь я?

– Экспедиция пыталась исследовать место, в которое направил «Бриду» кнудский магнат, к сожалению, почивший. К сожалению, Радожны нас теперь близко к берегам не подпустят. Не перебивай, – повысил он голос. – Также, к сожалению, все прочие выжившие девушки знают еще меньше тебя.

Тогда‑то Бона и развернулась к нему, мотнув волосами.

– А мы тут при чем? Я, ты, наша семья? Эскалот? Почему нам всем вдруг понадобилось чудо, которое послужит только Трините, как я поняла?

Осыпанный вопросами, Илия встряхнул головой, чтобы собраться и дать ответ:

– Потому что только часовщик может усыпить короля обратно.

Королева вскочила, отпихнула пуф на пути и подбежала к Илии, схватившись за его грудки.

– Ты просишь меня помочь тебя упокоить?!

Илия сначала отпрянул, но после в его глазах загорелся счастливый блеск – он накрыл ладони Боны своими и заверил:

– Как ты могла подумать? Я хочу найти способ усыпить Кургана.

Он огорошил Бону, которая и не подумала, что подобное в принципе возможно. Что вся человеческая единоликая лавина, однажды накрывшая Кнуд, теперь может утратить самое грозное оружие.

– Их Рогнева не согласится, – напомнила она.

– А о таком и не просят, чтобы ждать согласия. – Илия притянул ее кисти и поцеловал пальцы. – Если найдем способ, я сделаю все, чтобы Курган уснул навеки.

– Так вот почему ты стал говорить о войне?

В ней промелькнул холод – северный, как ее родной маннгерд. Взгляд остекленел, спина выпрямилась, а сама Бона отстранилась, и непрошеный сквозняк юркнул между их телами. Где‑то за Гормовым лесом, за холмами Долины, хранится вещь, которая отделяет Илию от ультиматума, выставленного Радожнам. Он откроет чудесный ларец, когда в Эскалоте будет достаточно пуль и военных машин. Бона стала королевой в сказке, и ни одному певцу не хватит голоса, чтобы перекричать то, как их легенда звучала в реальности.

– Ну, что ж… – Бона печально склонила голову – не то соглашалась, не то горевала, не то кланялась. – И что я должна сделать?

Она услышала, увидела и ощутила, как Илия облегченно выдохнул.

– Просто будь готова сотрудничать с феями, когда понадобится, – попросил он. – Спасибо.

Ее помощь понадобилась скоро. Радожны обрывали прежние договоренности, останавливали работу по общим проектам. Заводы снова производили патроны и двунитку вместе помад и набивных тканей. Война не приходила, но рыскала вокруг, как стая волков, клацая зубами из темноты. Все готовились встретить ее с оружием в руках, но она никак не выходила из лесной чащи. И каждый втайне надеялся, что к утру вой стихнет и волки сбегут голодными. Но надежда не позволяла опустить оружие, оно было готово к войне, и мысль о том внушала уверенность.

Совет трех – Илии, Тристана и Ренары – до того никогда не делился с Боной сокровенными тайнами. И ни с кем другим. Для вступления в их закрытый клуб требовалось быть причастным к тем чудесам, которые они со знанием дела обсуждали. Теперь королева стала четвертой. Илия не радовался ее появлению в их кругу. Он знал, что у двух других всегда есть еще интересы, за которые они ратуют: Пальер-де-Клев и Трините. Теперь приходилось в планах учитывать маннгерд Сиггскьяти. Но их негласное, непреложное условие сохранялось всегда – превыше всего Эскалот. Илия посвятил Бону в тонкости их долгоиграющего плана.

– Все, что мы узнали от пальеров, агнологов, фей и из личного опыта, – подытоживал он, – ведет к тому, что часовщики создавали аномалию – она могла распространяться на тело, на место вокруг…

– На идею, – подсказал Тристан.

– Верно. – Илия ткнул в его сторону карандашом, который вертел в руках. – Время замирало, шло иначе – всегда на пользу того, что аномалия охраняла от тленности.

– Что отличает Спящих королей от всех прочих, попавших в зону, созданную часовщиком? – спросила Бона.

Илия задумался, свел брови, даже закусил кончик карандаша, а потом догадался:

– Несколько черт в целом. Спящие короли – национальные герои и правители, которые физически умерли или уснули на века. Феи защитили их тела от разложения до той поры, пока не придет проводник, который сможет их привести в мир. С помощью того, кто умеет оживлять. – Илия указал на Тристана. – Для Спящих королей слишком много условий, в отличие от прочих.

– Кургану, правда, не потребовалась помощь фей, чтобы дождаться ритуала, – напомнила Ренара. – Его сохранили рукотворно.

– И он обошелся без проводника, – вторила Бона.

Илия пару раз шлепнул себя карандашом по ладони. Он помотал головой и отразил:

– Проводник у него точно есть, странно только то, что это все Радожны.

– У каждого народа и Спящего короля свой путь. – Ренара точно знала, о чем говорила.

– «Все проводники должны быть в родстве друг с другом», – процитировал Илия условие из Пророчества.

Тристан кивнул, Бона внимала, и только Ренара удивленно оглядела брата и вернула его из размышлений:

– Кто тебе такое сказал?

Илия перестреливался с ней взглядами, словно второй неуместно насмехался и должен был признаться в дурацкой шутке. Король ответил:

– Это было в Пророчестве.

– В каком Пророчестве? – Ренара вскинула брови.

За поддержкой Илия повернулся к Тристану. Они оба изучали текст много лет назад.

– Пророчестве о Великой войне, второй редакции.

– Второй редакции? – Ренара не сдавалась.

– Да, перестань повторять мои слова с вопросительной интонацией, – процедил Илия, сбитый с толку.

– И где ты достал текст этого «Пророчества»? – Она была несгибаема.

– Агнологи… – они оба поняли. – Предоставили.

Тристан почти простонал в кулак и уронил на него лоб. А потом резко вскинулся и, пыша негодованием, бросил Илии:

– А как будто они первый раз так делают!..

– Ублюдки, просто… – Илия даже облокотился на стол, чтобы не распускать руки от злости и не переворачивать безвинные предметы вокруг.

– И мы каждый раз ведемся! – кричал Тристан. – Ладно, когда нам было по восемнадцать, но сейчас…

Илия обернулся через плечо.

– Но ведь каждый раз же сходилось!

– Что у тебя там сходилось?

– Давайте проясним! – вклинилась Ренара. – Я правильно понимаю, что агнологи убедили вас, что все проводники как‑то связаны?

– Кровно. – Илия говорил сквозь зубы, оскалившийся и гневный, он даже раскачивался, словно взбалтывая в себе кровь, чтобы она не загустела от ярости.

– Так неверно, – продолжала она. – Ты постоянно об этом твердил в последнее время, и я…

– Написала Джорне, – в унисон с ней договорил Тристан.

Принцесса продолжила, невзирая на его колкость:

– Проводником Спящего может стать любой достойный человек, с которым древний король, согласно его взглядам, захочет беседовать и в конце концов передать свое наследие.

– Где ты была раньше с этими знаниями? – вспылил Илия.

– В Трините, – спокойно ответила Ренара, которая не находила своей вины в том, что появилась в жизни Илии и Эскалота запоздало. – Мог и сам спросить у Джорны. Поверье знали все феи Долины. А все остальное верно: Эльфред ждал благородного, но чистого помыслами юношу, который прошел войну и снискал поддержку рыцарей. Кургану, судя по его убеждениям, было важно, чтобы проводником стал каждый радожец, который готов отказаться от личного в угоду общему.

И Тристан, и Илия держались за головы, взъерошивали волосы, недовольно пыхтели и корили себя за доверчивость.

– Так все хорошо? – осторожно вмешалась Бона. – Мы спасены? Можно обойтись без войны?

Все смотрели на Ренару с такой собачьей преданностью, будто она сейчас раздаст им долгожданные угощения. Но она сухо пресекла:

– На континенте должен остаться один Истинный король. Это моя догадка, но, судя по тому, что я изучила, процесс происходит так: Спящие короли из разных народов будут сражаться до конца, потому что герой никогда не уступит победу. Для него это сродни предательству. – Она прервалась и вперилась в картину в позолоченной раме. – Все же пробудившиеся герои могут не сдаться, но присягнуть, таким образом сняв с себя полномочия правителя.

Тристан щелкнул пальцами, подбирая нужны слова:

– То есть они не уснут, но продолжат…

– Служить на благо Истинного короля, – договорила Ренара. – Да. Рошан преспокойно живет в Трините по законам феодализма. Меч Ламеля служит тебе, даже отказывается бить Илию на тренировках, – сквозь натянутую улыбку вспомнила она. – Танки ему тоже послушны.

– Подождите! – ахнула Бона. – Надеюсь, я не одна из этих странных существ? Если побывал в аномалии, а потом вернулся…

– Эй-эй-эй-эй, – ласково позвал ее Илия и бросился обнимать. – Недостаточно побывать в аномалии, нужно…

Он задумался, но низкий голос Ренары оборвал паузу:

– Быть национальным героем.

Илия и Бона резко повернулись друг к другу. «Фигура на носу корабля», чемпионка Абсолюта, добровольно взошедшая на борт «Бриды», чтобы принести победу в войне.

– Успокойся, успокойся, – приговаривал Илия. – Слушай меня, там немерено условий…

– Да, в целом еще два, – безжалостно говорила Ренара. – Нужно согласиться служить Истинному королю. Учитывая, что ты ему жена, пока что все сходится. В конце концов, необходимо, чтобы тебя на эту службу призвал Тристан.

Ренара махнула в сторону не менее напуганного такими открытиями рыцаря.

– Я не призывал! – тут же заверил он.

Бона озиралась и дрожала в объятиях Илии, который сам переживал не меньше эмоций.

– Серьезно? – со злой иронией спросила Ренара. – Супруг не может водружать корону на голову консорта. Поэтому кому досталась эта почетная миссия? Именно. – Ренара заходилась в своем странном первооткрывательском триумфе, который радости ей не доставлял, но и вовремя смолчать не позволил. – Поздравляю вас, господа! Моя леди. – Она не поклонилась, но отсалютовала Боне двумя пальцами от своего виска. – У нас пополнение в отряде Королей-под-горой.

С первыми волнами шока все боролись, как могли. Наконец, Тристан подал голос:

– Но мы же не специально…

– А оно не специально обычно и происходит. – Ренара цокнула языком. – А я еще думала, к чему это Джорна так тебя рекомендовала.

– Истина, мне страшно. – Бона ощупывала себя, шаря по телу, словно по нему ползали насекомые.

– И почему? – смягчилась Ренара, обращаясь к ней. – Что‑то изменилось в твоей жизни от этого знания?

– Н-наверно, нет, – робко ответила Бона, оценивая ощущения от того, что теперь пребывала одним из диковинных персонажей современного фольклора.

– Вот и не забивай голову, – посоветовала Ренара. – А если совсем невмоготу станет, обратись к феям. Они объяснят лучше меня.

Бона надрывно прошептала Илии, но услышал ее каждый, потому что тишина по-хозяйски растолкала их рвущиеся наружу реплики:

– Мне страшно. Мне хочется, чтобы все это было выдумкой – байкой тайного кружка сбрендивших аристократов, возомнивших себя древними божествами.

Тишина все еще гнездилась здесь. Ее присутствие пугало Бону, и король прогнал это чудовище прочь из кабинета своим негромким смехом. А затем согласился:

– Ты точно описала. Очень похоже на наши собрания. Я бы тоже теперь не отказался от диагноза психиатра, который сообщил бы, что все это плоды больного разума.

– Кесарь начинал с того же.

Она зря это сказала. Никто ее не упрекнул, но зря.

Эскалот, какие бы напасти его ни терзали, оставался центром Абсолюта. Чем больше обострялся конфликт с Радожнами, тем лояльнее становился Кнуд. Вельден зачастил в гости. Но Илия и не противился, с ним было приятно поболтать и поиграть в шахматы. С ним почти всегда увязывалась Гильда; Илия даже вскользь спросил, не роман ли у них с Вельденом.

– Что вы! Нет, ваша свояченица просто не находит себе места и все рвется навестить сестру. – Он понизил тон. – Даже напрашивалась в свиту, но, кажется, королеву перспектива не обрадовала. И я пообещал найти ей мужа.

– Кто бы знал, что это такая проблема… – протянул Илия, наступая на пешку Вельдена конем.

– Вообще‑то, это ваша подданная.

– А проблема все же ваша.

– Ха! Так и есть. Я не против, тем более у вас своих дел хоть отбавляй. – Пешка перебежала вперед на одну клетку.

– Намекаете на Радожны? – Ее настигла караулившая у края доски ладья.

– Не только. – Офицер подобрался к пешке, прикрывавшей коня, и та пала, защищая кавалерию. – Просто вижу, как вы мучаетесь с советниками.

– Ну, они молоды. – Ладья пригрозила офицеру. – Неопытны. И стараются, как могут.

– Я о тех, которым пора на пенсию. Они спорят с вами по каждому поводу, – Оценив расклады, офицер скрылся за спиной мрачного ферзя.

– Не очень мужественно, – оценил ход Илия, и его пехота пошла на таран.

– Странно, что при даре Эльфреда вы не можете их окончательно урезонить. – Черные пешки приняли оборону, теперь некоторые из них встретились с белыми, направив друг на друга острые углы клеток.

И первый штык сразил беднягу, который охранял неподвижного коня.

– Я тоже думал так раньше. – Илия подхватил съеденную пешку и вынес за границу поля. – Однажды это чуть не подкосило мою веру в себя. Но со временем дошло – это лучшее, что они могли сделать. – Их буйные кони скакали через головы фигур. – То, что советники дают советы, – верно и благостно для государства. Вот если бы они безропотно соглашались или спали во время заседаний, тогда бы я встретил свой истинный кошмар! – Конь Илии вздыбился и пал, сраженный маленькой храброй черной пешкой. – Мне страшно однажды увидеть, как время замрет вокруг, как все останутся безучастны к моим идеям, подобно статуям, как мое правление станет на паузу, потому что никто, кроме меня, не захочет пошевелиться. – Илия проводил коня прощальным взглядом и отомстил за него проломной ладьей. – Пусть спорят, Истины ради. Пусть спорят, только не молчат.

Ликующая ладья и не заметила, как открыла проход к беззаступному белому ферзю.

– Верно говорите. – Второй офицер промаршировал до края черных земель. – Очень мудро. Вам шах.

Илия смотрел, как угроза нависла над королем и ферзем, которые жались друг к другу на обрыве доски. Это был бы простой выбор, не будь в шахматах правил. Офицер заслонил собой короля.

– Вы теряете королеву, – прокомментировал Вельден, сбивая ферзя черной ладьей, готовой умереть после подвига.

Илия захотел сдаться, утратив вместе с ферзем и волю к победе. Но до нее оставалось три решительных хода. И Вельден уже их видел, но не мог же он проиграть бесславно. Илия довершил дело, но белая королева со стороны Вельдена уязвляла его тщеславие. Вельден прочел его тоску с лица.

– Вы сентиментальны в шахматах – не в первый раз замечаю. – Он поднял фигурку двумя пальцами. – Если это так важно, вы могли сделать новую.

Несколько белых пешек с готовностью поджидали на первом рубеже. Но хуже влюбленного гроссмейстера не сыскать.

– А я решил немедля расквитаться, – отбил его выпад Илия.

Поздно было расходиться пораньше. Они, засидевшись, снова расставляли фигуры на места, где им положено стоять до смерти. Еще одна партия, и Илия отправился спать. Бона уже спала, Илия осторожно забрался под одеяло и притянул ее к себе за талию. Если бы он зрел будущее, то не захотел бы просыпаться.

Сумбурный, невыглаженный день, следующий за шахматными победами, завершился скомканно: пришел Тристан, помятый бессонницей и работой. Гонец, принесший пасмурные вести, он протянул Илии какие‑то бумаги. И те говорили с королем исчерпывающе, поэтому он не вытряхнул из Тристана ни слова объяснений. Их и не требовалось. Слишком много слишком разных почерков, – так плохо Илии не было давно. Он метался по кабинету, по коридорам, он хотел выть. Илия думал, к кому пойти, чтобы некто другой прочел ему то, что он уже заучил наизусть, и уверил, что ему не показалось.

– Мама, – негромко позвал Илия, заходя в ее покои.

Никого. Он пробежался дальше, открывал двери, за которыми никого не находилось. «Мама», – звал он так же приглушенно, будто сорвал голос. Вдоль веранды и следующие двери, за которыми обычно Лесли принимала старых подруг и членов семьи. Если не здесь, то…

– Мама… – Илия замер на пороге.

Скрип двери фальшиво подыграл его зову. Лесли стояла посреди гостиной, испуганная, смущенная и возмущенная одновременно, перед ней на колене Вельден, стремглав вскакивающий во весь рост. У Илии закончились слова и слюна во рту, он сглотнул сухой ком и моргнул – может, очередной дурной мираж сегодняшнего вечера. Но Вельден одернул лацканы и вперился в Илию. Король прижимал к солнечному сплетению разобщенную стопку бумаг – писем, доносов и копий страниц медицинских изысканий. Лесли прикрыла руками лицо. Все трое молчали. Илия еще раз оглядел их, шевеля губами, с которых пытались срываться обвинения, но никаких звуков в гостиной, только гуляющая на ветру дверь скулила за спиной. Илия попытался вспомнить, что происходило минуту назад: Вельден на одном колене, королева-мать без напора его отталкивает и пытается вырваться так вежливо, что это походит на неприемлемое кокетство. А теперь она закрывает лицо, мотает головой и веером тонких пальцев, пробегает мимо Илии, едва его не задев. Ее каблуки стучат где‑то позади, стихая и оставляя дверь скрипеть в одиночестве. Тогда Вельден решается заговорить:

– Понимаю, на что это похоже, – говорит он с каменным лицом, и надо признать, оно ему подходит. Если так же он убеждал кнудский Сенат ему довериться, то успех диктатора обоснован. – Отпираться не буду.

Илия вспоминает о том, что жжет его руку и живот даже сквозь одежду.

– А это на что похоже? – кричит Илия и размашисто швыряет пачку на низкий столик между ними.

Вельден сдержанно, с достоинством, словно не он сейчас опростоволосился, поднимает верхний лист бумаги и внимательно знакомится с новым упреком. Наконец, он вскидывает бровь и приподнимает письмо, зажав между двумя пальцами.

– Полагаю, это переписка, предназначенная не для вас.

О каком достоинстве может идти речь? Разочарованная усмешка Илии выливается в хохот не истеричный, но колоритный. Его эхо скачет по холлу и бьется о мрамор и стены, крошась и множась. Нельзя же уподобляться этому человеку и делать вид, что ничего из ряда вон выходящего не стряслось?

– С чего желаете начать? – спросил Вельден, опуская листок к прочим. – С этого или?..

Он указал на пустое место, где до этого стояла Лесли. Илия хохотал. А что ему еще делать?

– Давай с этого, – сквозь смех ответил Илия, вильнув рукой туда же, где его матери и след простыл.

– Я признался в чувствах леди, которой всю жизнь восхищался, – ничего предосудительного. Я уважал ее траур. Но вдовство убивает. Если бы заботливый сын чаще навещал ее в последнее время, знал бы, что она чахнет.

– Да я вот зашел, – подкалывал Илия. – Смотрю – и не чахнет. Но я так понимаю, я увидел отказ?

– Безусловно. Дамы ее ранга никогда с первого раза не соглашаются.

Он стоял здесь, будто так и надо.

– Хаммер, сукин ты сын, – Илия говорил и смеялся уже беззвучно, только нервно вздымая плечи.

– А вот это нечестно: учитывая мое положение, – он снова ткнул туда рукой. – Я никогда не смогу ответить тебе тем же.

Сколько можно, Илия надрывался, хотя у него уже и скулы, и ребра болели. Вельден отзеркалил его обозленную улыбку. Они стояли и смотрели друга на друга, как в отражения, оба зубоскалили. Не заметив, как сорвался, король прошел несколько широких шагов, и его кулак встретил подбородок Вельдена. Тот пошатнулся, устоял, собрал во рту слюну с кровью и сплюнул. Ничтожная сатисфакция, но Илия подумал, что на ней можно остановиться. Однако задиристый сквозняк смахнул верхнее письмо со стопки и, фривольно покружив, уронил на мраморный пол, где чередовались белые и черные плиты. Король и диктатор проследили за бумажкой. Они оба осознали, что сейчас произойдет. К чести Вельдена, он не стал вразумлять Илию, разбрасываться перчатками, строя из себя чопорного сноба или пытаться объяснять мотивы. Самая банальная кулачная драка стала лучшим решением, пока в середине потасовки, когда у Илии уже была рассечена губа, а у Вельдена кровь шла носом, не вернулась Лесли.

– Что вы оба натворили? – послышался ее голос. – Как мальчишки! Немедленно прекратите! Илия!

Через пелену лютой злости он взглянул на мать и сбившихся в дверях фрейлин, вытягивающих шеи и охающих над развернувшейся сценой.

– Вон! – рявкнул на них Илия, а потом гневно посмотрел на мать.

Дамы, опустив головы, но оглядываясь, скрылись. Илия с Вельденом все еще держали друг друга за одежду. Тот замотал головой, жестом заверяя, что участие королевы-матери никому из них не нужно, и решительно произнес:

– Лесли, пожалуйста.

– Мама, уйди! – накричал и на нее Илия.

Потоптавшись, она приняла решение, которое ее не устроило, но иного, подходящего случаю, она, как ни копалась в себе, не нашла. Она снова вылетела прочь. Оценив свои силы и негодование, Илия понял, что у него всего в избытке, и снова ударил Вельдена. Спустя серию ударов один оттолкнул другого, и король, пробежавшись по черно-белым плитам, остановился. Оба силились отдышаться. Их ссадины и ушибы ныли и заметно набухали, приводя в чувство, струйки крови щекотали лицо и шею. Вельден молчал и не сводил взора, ожидая вердикта, и Илия его вынес:

– Ты подсунул мне шпионку! Ты клеишься к моей матери! Хаммер, ты…

Король в бранной манере спросил, не много ли позволял себе Вельден в последнее время.

– Ты не можешь сладить со своим двором, а я виноват? – выплюнул Вельден, и мелкие брызги крови прыснули сквозь зубы.

Послышался стук нескольких каблуков, часть из них явно принадлежала рыцарским сапогам. Подоспел Тристан, Оркелуз и снова Лесли, за ней мельтешила Ренара. Следом шли пальеры и дворцовая охрана.

– Что… – Не зная, с чего начать, Тристан выпрямился и откашлялся, попросив Оркелуза увести дам. – Что прикажете, сир?

Немой вопрос, задержать ли Вельдена, повис над их шахматным полем с каплями крови и рассыпанными письмами.

– Господин диктатор уже уезжает, – сообщил Илия. – Проследите, чтобы по дороге он не говорил с королевой.

Он еще раз оглядел Вельдена с ног до головы, выражая всем видом презрение и разочарование. Ему на миг показалось, что Хаммер даже сожалел. Тристан повернулся к Лесли, но Оркелуз уже проводил ее и Ренару.

– Простите, сир, – рыцарь пытался соображать быстрее, потому что Илия прошел мимо него и удалялся по коридору. – О какой королеве речь?

– Об обеих, – не оборачиваясь, бросил Илия.

Выяснять отношения с матерью он совсем не хотел. Потому что очень боялся новых подробностей, которые могли его не порадовать. Образ любящей и скорбящей вдовы на жизнелюбивой и активной Лесли сидел не очень уместно, но для короля был самим собой разумеющимся. Он никого не мог представить на месте отца рядом с Лесли. Но если она сегодня начнет признаваться, что действительно страдает, тоскует и (пусть будет Ложной догадкой) имеет к Вельдену встречные симпатии, у Илии упадет мораль окончательно. Пока он размышлял о неприглядных перспективах, ноги принесли его к королевским покоям. Он толкнул дверь легко, она открылась на треть, Илия шагнул в комнату. Бона сидела у камина, закутанная в очередную вязаную шаль. Она услышала, как он вошел, и не обернулась: знала, что без стука входит только король.

– Как твой день? Я скоро дочитаю главу и пойду в постель, – она перевернула страницу и продолжила чтение.

Илия разглядывал ее профиль в теплом свете лампы и камина. Если так стоять, можно представить, что ничего дурного не случилось, что он просто пережил неудачный день и скоро будет обнимать Бону, намеренно шаря руками под сорочкой, чтобы она жаловалась на щекотку и в шутку по ним шлепала. Видимо, он крепко осел в своих мыслях и глава закончилась так скоро – Бона захлопнула книгу, потянулась и взглянула на Илию через плечо.

– Истина! Любовь моя, что с тобой? – Она поторопилась рассмотреть его поближе.

Выглядел Илия и вправду неблестяще. А теперь, когда Бона обратилась к нему «моя любовь», стал выглядеть еще хуже – по крайней мере, маска хладнокровия окрасилась скисшим осуждением.

– Где ты?.. – ворчала она, осторожно поворачивая его лицо за подбородок. – На тренировке что ли?

Илия облизал губу, запекшая кровь снова зазвенела на языке терпким металлом. Следить за попытками королевы проявить заботу становилось сложно. Она ворковала и кружила над ним так, что хотелось произнести что‑то обидное. Но вместо этого Илия остановил ее руку с мокрым платком и сказал:

– Мне известно про твои письма, – он увидел, как ее порхающий взгляд померк. – И снадобья. И про твою ко мне любовь.

Бона опешила, но все, что сделала, – попыталась выдернуть руку. Илия крепко держал запястье.

– Что‑нибудь скажешь? – спросил он.

Сейчас их слова шелестели так тихо, что можно посчитать их признанием любовников, а не выражением горького разочарования.

– Не представляю, что тебе там рассказали…

– Вообще всё, – перебив ее, уточнил Илия, чтобы Бона знала, как бессмысленно теперь отпираться. Поэтому ответа не следовало, и король продолжил: – Как ты там написала? «Мальчик, который пропустил юность и кубарем свалился в глубокую молодость, больше напоминающую зрелость». На родном кнудском ты изъясняешься очень поэтично – мое восхищение.

Он все еще держал ее запястье, а она и не отнимала руки.

– Прости, – робко попросила Бона.

Илия выразительно поджал губы.

– Понятно, – кивнул он, а спустя минуту молчания, в которой хоронил счастливое неведение, добавил: – Хотя бы тебе было меня жаль. Я рассчитывал на другие чувства, но… Ой, не начинай.

Он отмахнулся, когда Бона опустилась на колени и всей позой выразила аллегорию вины. Только Илия больше не нашел для нее веры и отпустил руку.

– Ладно, я все понять могу. – Он пытался оставаться твердым, но голос дрожал. – Кхм, план Вельдена по возврату маннгерда, твои мечты поскорее вернуться на родину и править там в отчем доме – очень возвышенно звучит. Да и… пес с ним, с этим нашим Эскалотом, – не прижилась, не понравилась – поэтому все на благо Кнуда, тоже могу понять. – Илия уставился куда‑то на люстру, втянул воздух носом, и, как назло, в нем витал аромат духов Боны. – Но как так шесть лет жить? Спать, трогать? Ну как так, Бона?

Илия со стороны слышал себя, и звучал он жалко. Сострадание к себе подогнало слезы к ресницам. Но король прогнал их обратно, и мир вокруг размыло в цветные пятна. Она там внизу снова сказала «прости».

– И я так тебя любил, я от всего отказался, – вспоминал Илия. – Никому не давал лезть с обследованиями, лечениями, с их чудесными способами избавиться от недуга. Вообще никого не подпускал. Не приставлял к тебе разведку – пей что хочешь, пиши кому хочешь. А оказывается, чтобы вылечить твое бесплодие, надо было запретить тебе самой покупать заварки.

Ее третье «прости» потонуло в плаче.

– Я… Я не понимаю, как так? У меня в голове не складывается все, что было, с тем, что написано, – Илия мотал головой, а она не стремилась вставать.

В памяти прочно засел текст письма, в котором Вельден настаивал, чтобы королева принесла, наконец, наследника и укрепила свои позиции. Но Бона отвечала, что не хочет связывать себя с Эскалотом, – потом будет сложно его оставлять. План амбициозен, но реален: выплатить долг Радожнам, уговорить Илию вернуть маннгерд или втянуть Эскалот в войну с Курганом, а потом забрать незащищенный округ. Бона вернется в него на правах фельдъярла и присоединит маннгерд к Кнуду. Часть пути пройдена. Но вот феи пришли ко двору и усердно лезли с помощью в борьбе с бесплодием королевы, Вельден заволновался, что обман раскроется, и потребовал от нее прекратить предохраняться. Бона стояла на своем. И Вельдену хватило наглости приехать якобы к Илии, а на самом деле чтобы отчитать Бону за ослушание и признаться Лесли в многолетней влюбленности. Было ли что‑то хуже? Наверно, по оценкам Илии, письмо Боны матери, в котором между эскалотским королем и мертвым кесарем ставился знак равенства. После «совета четырех», напуганная волшебной связью с миром, который надеялась покинуть, Бона излила переживания матери. Тристан, по просьбе Ренары ослушавшийся приказа Илии, еще после потопления экспедиции в проливе Бланша начал слежку за королевой. Отправлялась корреспонденция тайно, но без особой конспирации. Кнудцы в окружении Илии вольготно чувствовали себя, даже слишком. Гильда же, прославленная своей глупостью и попытками всюду влезть, появись она при дворе, рисковала все испортить. Именно из-за навалившихся мелких неурядиц Бона и растеряла последнюю бдительность. Шести писем и последнего осмотра врача из фей хватило, чтобы сделать Илию самым несчастным человеком на Абсолюте.

Он посмотрел вниз – на темном ковре сидела на коленях Бона, светлая в бледно-сером платье и с копной распущенных волос. Ему было до муторности, до мигрени, до тремора обидно. За один день молодой король сделался больным стариком, который не помнил, как живется без боли. Он вдруг представил всю прочую жизнь, в которой больше не будет Боны – ее поцелуев, ее чужеродного акцента, ее холодных пальцев. Илии хотелось ее простить, ведь она уже трижды о том попросила. Подать руку, чтобы помочь ей подняться, сказать «ладно», шмыгнув носом, и отправить спать, пообещав, что он скоро ее догонит. Но предательство есть предательство, а государственная измена – самое тяжкое преступление. Илия не мог уподобляться Боне и ложиться в одну кровать, имея про запас план на немилосердное будущее. Но он сказал:

– Ладно. Иди спать.

Бона поднялась, карабкаясь по его брюкам и обмякшей руке. Она вытерла слезы и спросила:

– Ты придешь?

В ответ Илия только обессиленно усмехнулся и ушел из королевских покоев. Он потерпел поражение, но Вельден ничего не выиграл. И, симметрично разменяв ходы, каждый из них потерял королеву.

Глава VI

Оковы рыцарства

Среди лесов, унылых и заброшенных,

Пусть остается хлеб в полях нескошенным!

Мы ждем гостей незваных и непрошеных…

О. Мандельштам

Илия вовсе не имел дара предвидеть будущее. Но доподлинно знал, что будет, когда он вернется во дворец. Он просидел в тишине зимнего сада до рассвета, и солнце уже взошло над горизонтом, заливая восточную сторону дендрария сквозь мутные стекла. От разбросанной в буйной зелени красоты и тишины не хотелось уходить. Почти всю ночь король не спал, только продремал пару часов на жесткой лавке. Тело болело. Илия не сомневался, что в местах ушибов разлились синяки, что челюсть опухла. Он знал, что во дворце ждет удушающий список аудиенцией его близких. Все будут просить, советовать и возмущаться. А за пределами его семьи все еще живет королевство, у которого, кажется, теперь два недовольных событиями последних недель соседа. Илия в последний раз глубоко вдохнул цветочный аромат, встал и побрел обратно. Тристан нашел его сразу, но не совался внутрь теплиц: ждал у входа, спросил, что делать с Боной. Илия решил, что пока ничего, разве что запретить покидать дворец и вести переписки. Начал он с того, что пригласил медика, который обработал ему раны.

– Как поступим? – спросил Тристан.

– Возьми на себя сегодня весь Эскалот, а я разберусь с двором. Но сначала приму ванну.

Первой Илия навестил мать. Лесли, похоже, тоже не сомкнула глаз, а только роняла из них мутные от косметики слезы. Она не добавила подробностей, вчера то же самое говорил и Вельден.

– И когда это началось? – спросил Илия напрямую.

– Да ничего и не началось, – смущенно ответила Лесли.

– Ладно, когда ты узнала о том, что твой ухажер, – на этом слове он увидел, как мать поежилась, – имеет к тебе симпатию?

Она теребила какую‑то нитку в руках, очевидно, вырванную из обивки кресла, – знатно же она переживала.

– Восемь лет назад. Из того письма. – Послышался рваный выдох. – Он недвусмысленно объяснил мотивы… помощи.

– Изящный романтический презент, – Илия скосил лицо, и оно тут же заболело во всех местах, куда вчера его приложил Вельден. – Тело покойного супруга.

– Не говори так, – попросила мать и непроизвольно зажала ладонями уши.

– А ты все эти годы, стало быть, принимала его ухаживания?

– Нет, конечно, вовсе не принимала. Но мы разговаривали в пределах вежливости. Он же приезжал к тебе…

– Да нет, он приезжал к тебе. Я – так, за компанию, – возмутился Илия.

– Он признался только вчера, – уверила Лесли, хотя Гаро уже доложил, что Вельден бродил с королевой-матерью по саду и дворцу весь день, а Илия просто подоспел к кульминации.

– Вот это я удачно тебя навестил. Ладно, а ты что к нему испытываешь?

Лесли замялась. В одном Вельден прав – она выглядела блеклой тенью себя былой.

– Не знаю, – она передернула плечами, будто озябла. – Не осуждай меня – не за что. Но я знаю про Бону. – И она вспыхнула, оживилась. – Милый мой, доверчивый, честный мальчик! Мне так жаль тебя!

Вспомнив о сыновней боли, Лесли подсела к нему и принялась обнимать и баюкать. Она по незнанию касалась синяков под рубашкой, но Илия не стал ойкать и жаловаться.

– Забавно это: она меня тоже считает мальчиком и даже «жалеет», – вспомнил Илия.

Вдобавок к тому, что сам ластился, как кот, о ее руки, Илия улегся правой щекой на материнские колени, а она продолжала его гладить. Сидели они в молчании, пока Лесли не произнесла:

– Какой бы там Вельден ни приезжал, я всегда тебя выберу. – Она наклонилась и легонько чмокнула его в висок. – Раз он посмел так подло с тобой обойтись, пусть сам теперь живет с неразделенной любовью.

Пальцы Лесли перебирали его кудри, как струны арфы. Илия опустил набухшие веки и, прежде чем спокойно уснуть после долгой ночи бдения в теплицах, прошептал: «Спасибо». Когда он проснулся, Лесли ходила рядом по комнате и напевала. Следующий визит – к Ренаре. Кто еще ему подскажет, как поступить? Мудрая сестра ждала его, и создавалось впечатление, что она уже имеет ответы на его вопросы, однако готова терпеливо выслушать. Безусловно, они с Тристаном знали мельчайшие подробности и, скорее всего, тоже читали письма. Ренара призналась, что так и есть.

– Прости. Но нам же нужно было знать, что мы тебе несем, – объяснилась она.

Кивок Илии успокоил ее вину. Она теребила свою длинную рыжую косу. Илия только сейчас заметил, что ее веснушки из солнечных крошек молодости превращаются в размытый узор на коже, какой бывает у зрелых женщин. Они оба с ней уже в том возрасте, когда не положено так фатально ошибаться.

– Я не произнесу это вслух, но ты знаешь, какое наказание полагается, – непреклонно напомнила она. – Решаешь ты. Но прощать нельзя.

Король беспомощно развел руками, словно просил забрать его жизнь взамен на причитающуюся жизнь Боны. Он торопливо и пылко сказал:

– Я в том положении, которое так или иначе погубит меня. Прощу ее – потеряю все. А если казню, то можешь сразу садиться на трон, Ренара. После такого я долго не протяну.

– А о внешней политике ты подумал?

– О ней и думал, – ответил он. – Смерть Боны моментально отнимет у нас маннгерд, а Вельден приберет его к рукам в мгновение ока. Радожны, с которыми мы уже прочно сцепились зубами, в скорости нападут. Межа снова бунтует, им придется с ней что‑то решать, а нам – отвечать на их шаг. И я не сомневаюсь, что оба эти шага навстречу друг другу будут наступательными. – А потом Илия понизил голос: – И я не могу. Просто не могу. Осуждай меня, если хочешь, но у меня рука не поднимется такое подписать.

Ренара прошлась к окну и задернула штору. Илия, хоть и ухватил пару часов сна, все еще щурился от яркого света.

– Да все я вижу. Смысла нет тебя осуждать.

– Я знаю, что ты нашла выход. Помоги мне уже, не мучай, пожалуйста, – обратился к ней Илия.

Принцесса взглянула на поникшего брата, который из последних сил держался сконфуженный, понурый, пялясь в пол. И смилостивилась:

– Да, есть решение. Иногда смертную казнь заменяют ссылкой и заточением. Для таких случаев по северу Эскалота имеются маленькие старые замки-темницы. Там же погребены их прежние узники.

Медленно, но явно отказываясь, король мотал головой.

– Тебе претит и этот вердикт, но я знаю другое место. В целом там можно жить, но я бы сказала, это то еще наказание, – договорив, Ренара нахмурилась и плотно сомкнула губы.

Подняв на нее глаза, Илия сипло произнес:

– Трините…

– Лучший для нас выход: ее оттуда не спасут, ее там не убьют, в случае необходимости мы всегда сможем призвать Бону в столицу. Маннгерд будет в узде – у нас, считай, заложница. – Ренара говорила сурово и решительно, у Илии на подобный тон не хватало сейчас духа. – Феи, наконец, получат того, кто побывал в проливе Бланша, и часовщик сможет изучать аномалию. Хоть какую‑то пользу принесет… А Джорна ни за что не даст ей забыть, какой отвратительной королевой Бона оказалась.

Ренара стояла, скрестив руки на груди, непоколебимая, уверенная в верности решения и всякой верности, образ которой стоило блюсти, – война обещалась заявиться незваной гостьей к порогу вот-вот.

Король отдал распоряжения и не навестил Бону ни разу до выезда в Трините. А потом спонтанно, порывисто объявил, что тоже летит в Пальер-де-Клев. Ренара осудила его импульсивность, но вместо объяснений Илия протянул телеграмму. Пробежавшись глазами по нестройному ряд букв, принцесса удивленно глянула на брата и, извиняясь, признала:

– Значит, воистину срочное дело. Но если тебя это тяготит, отправь меня или Тристана.

– Сам поеду.

Бону уже отвели на ее место. Король намеренно взошел на борт другого самолета. После перелета самолеты посадили так близко к лесу, как могли, но идти к холмам предстояло еще пару часов. Весь путь до Долины Бона молчала, даже если шла неподалеку от Илии. Джорна встречала королевскую чету со всей своей свитой. Ее парадный вид неуместно смотрелся рядом с похоронным обликом короля, хотя в черное облачилась фея, а не он.

– Ваша Истинность, – Джорна присела в глубоком реверансе вместе со всем своим сопровождением. – Ваше Величество, – добавила она, обратившись к королеве, одарив ее наклоном головы и едва заметным книксеном. – Мы рады встречать вас в Долине, несмотря на все причины, которые вас сюда привели. Можете быть уверены, к королеве отнесутся должным образом.

Илию насторожили ее слова. Он инстинктивно сделал шаг, закрыв собой Бону, уже в движении осознав, как нелепо смотрится его жест. Улыбка тронула тонкую линию губ Старшей леди.

– Как и положено относиться к королеве Эскалота, – добавила Джорна. – Государь, нам необходимо обсудить важные вещи. Не желаете прогуляться? В холмах сегодня бродит ветер, и будет чудесно, если только он составит нам компанию.

Оставив всех позади, Илия и Джорна пошли через луг. Король подставил старой фее локоть, и та повисла на нем, идти ей давалось непросто даже с тростью и опорой на мужчину.

– Для начала позвольте выразить вам сочувствие.

– Никто не умер, мадам, – слишком серьезно ответил Илия и, устыдившись своей деланой сдержанности, позволил мимике изобразить малую долю терзающих его чувств.

– Даже если бы и умер… Подле вас всегда сэр Тристан Трувер. – Она придавила ладонью его рукав, словно впечатывая мысль. – Именно об этом я и хотела поговорить. О вас с Курганом, государь. Наверняка вы думаете, что это противостояние двух. Но если я скажу, что это не так и одна из сторон имеет численное преимущество?

– Не сомневаюсь, мадам. Кургана заметно больше, – король безрадостно хмыкнул.

– Я говорю не о Кургане, а о благословенном Эскалоте, – туманно протянула Старшая леди. – Тристан славно потрудился: в нашем королевстве живут ныне несколько пробудившихся героев – и все у вас на службе.

– Ренара мне намекнула.

– Вот. – Джорна раскрыла руку ладонью кверху, словно зажимала в кулаке призовую идею, но там оказалось пусто.

– И чем, простите, ветхие истуканы и устаревшие танки помогут в грядущей бойне с новыми технологиями, которые усердно улучшали радожцы?

Они утопали по бедра в траве. Назойливая предвечерняя мошкара роилась и липла к прелой коже.

– У всех таких героев имеется чудесное свойство. Вот Курган берет силой физической, учитывая, сколько теперь у него крепких рук и быстрых ног. Эльфред – мудростью и решительностью. Не насмехайтесь, вы все делали вовремя и верно, государь. После стольких лет истощающих войн Эскалот все еще на плаву, накормлен и даже способен готовиться к новым битвам. Но главная ценность Эльфреда Великого – унаследованная традиция. О, государь, не стоит ее недооценивать – она еще вам пригодится!

Илия представлял, что держит в пригоршнях ничто – невесомую пустоту древних легенд, столь эфемерную, что и язык, на котором они написаны, давно схоронен под грудой новых слов.

– Какова роль фей? Едины ли они с моим намерением – намерением Эльфреда? – прямо спросил Илия.

И Джорна, не поюлив, ответила:

– Вне всяких сомнений, государь. Наша цель – сохранить наследие. И дабы не прозвучало пустозвонно, мы сделаем все, чтобы уцелели ожившие герои и их реликвии.

– Тогда помогите мне победить, – сощурившись, сказал Илия.

Они остановились, Илия посмотрел на столпившиеся фигуры вдалеке.

– Не беспокойтесь, – сказала Джорна, проследив за тоскующим взглядом Илии. – В Трините Ее Величеству ничего не грозит.

– Тогда в гостинице на меже Ренара сказала, что писала вам. И что вы считали Бону подходящей королевой, – вспомнил Илия, не удержав толику упрека.

– Я говорила не так, государь. Я говорила, – повторила она, – что ваша избранница станет каноничной эскалотской королевой. Они часто так делали – часто предавали. И раскаивались, только когда своды дворцов рушились на их головы.

Они вернулись к общему собранию, странно смотревшемуся посреди пустынных зеленых холмов с высокой травой: офицеры, пальеры, феи в их устаревших и причудливых одеждах и бледная Бона. Она не сводила с Илии взора, и от ее неустанной слежки ему делалось только хуже. Когда он прошел мимо, Бона робко обратилась:

– Ваша Истинность! – А потом еще тише добавила почти утонувшее в свистящих вихрях «пожалуйста».

Илия обернулся. Боне не нравилось выглядеть неловко – настолько поверженной – при подданных, но она снова попросила одними губами:

– Позволь попрощаться.

Илия просто стоял, воздушные потоки толкали его в спину, взъерошивали волосы. Бона приняла его молчание за немое приглашение и подошла. Илия только окинул взглядом присутствующих, чтобы те отступили на должную дистанцию и отвернулись. Феи последовали примеру Джорны, которая тактично отошла собирать редкие полевые цветы, притаившиеся в зеленых прядях холмов.

– Хочу, чтобы ты знал, что я – не предательница, – уже увереннее произнесла она. – Я никогда не меняла сторону, всегда была за свою родину. И раз ты сам таков, то не смеешь меня осуждать. Но речь не о законе, а о моей совести. – Она договорила, как гимн пропела – вскинув подбородок, устремив ввысь взгляд. А потом смягчилась и уже нежнее, как Илия привык, дополнила: – Не верь всему, что прочел в моих письмах. Я писала Вельдену, и, хотя у нас была одна цель, доверять ему я бы не стала. После разговора о проснувшихся героях и чудесах мне сделалось так страшно, словно снова придется идти на «Бриду». Я не хочу рожать детей в таком мире. Вот моя правда, которой Вельден никогда бы от меня не узнал. Никакой ты не Рольф и близко на него не похож. И я тоже тебя любила. – Ей очень хотелось верить. И ей очень хотелось верить. – И продолжу любить. Ты – мальчик, который сохранил себя после всего, что пережил. Именно это меня восхищает в тебе больше всего. И мне безумно тебя жаль, а сейчас – особенно.

Приказав телу не двигаться во что бы то ни стало, Илия замер монументом посреди Долины. Он тоже боялся, что любой порыв – ветра или чувств – пошатнет его стойкость, он бросится обнимать Бону, передумает, переиграет и тогда точно выставит себя глупцом перед всем Абсолютом. А его королевству сейчас только глупого короля и не хватало. Бона подошла сама, потянулась к нему и поцеловала в угол сомкнутых губ. Застывший Илия ничего с этим не мог поделать, только и смотрел, как Бона, поклонившись ему, уходит к феям и все вместе они исчезают.

Спустя пару месяцев очаги нового конфликта вспыхивали то тут, то там по всей меже и прочим границам. Маннгерд Сиггскьяти требовал выдать Бону или доказать, что она в безопасности. На самом деле кнудцев распалял Вельден, получивший значимый предлог. Он же теперь навещал не Илию, но Кургана. Рогнева диктатора невзлюбила и не принимала без официального визита по согласованному поводу. А Вельден в итоге заявил, что Кнуд не намерен занимать чью‑либо сторону в возможном противостоянии. Так Эскалот лишился союзника, на которого рассчитывал последние пару лет. Илия с тоской поглядывал на карту, преподнесенную на его свадьбу. Межа и маннгерд бунтовали, желая восстановить справедливость, которую нарушили правители, так легко перекроив мир на новый лад. Король не сомневался: еще полгода, может год, и карта в его кабинете станет неактуальной. Границы уже сдвигались, хотя мозаика не пошатнулась. Агнологи не теряли времени, нашептывая Кургану все то же, что носил в себе годами Илия: на Абсолюте должен остаться один Истинный король, а все прочие ожившие герои обязаны ему присягнуть или так и будут вечно с ним бороться. Причины будущего столкновения не раздувались жаровней легенд, напротив, они ковались ежедневно, ежечасно, подогреваемые самыми естественными событиями. Мир упорно потворствовал их сражению. И учитывая то, каким был Курган, их бой не мог принять форму поединка по старой традиции – только войны. Рогнева все не хотела верить в подобный исход. Ее миротворческая риторика долетала до ушей Илии, но, как бы ни хотел, он не мог на нее откликнуться. Да и что он, когда даже Курган не прислушался к своей Рогневе Бориславовне? И вот на меньшем из предреченных Илией сроков – полгода – Кампани восстал и принес себя в жертву. Курган, уставший от постоянных вспышек в неспокойном городке, урезонил местных жителей столь жестоко, что Илии пришлось вставать на защиту. Он сам дотянул до того, что его молчание уже походило не то на трусость, не то на смирение. И вот Старый фронт вспомнил, чем он столько лет был. В блиндажи близ Кампани по обе стороны Вальтеры снова пришли солдаты. В первые же дни Илия понял, что расклад плох.

Он собрал свой «совет трех», который так и не вырос до четверки.

– Ренара, какой ответ дала Джорна? – нетерпеливо спросил король.

– А уточни, пожалуйста, какой был вопрос? – вклинился между ними Тристан.

Но ответила Ренара:

– Илия хотел отправить меня и матушку в Трините в случае, если все сложится не лучшим образом. Но Джорна прислала отказ.

– Отказ?! – Илия не поверил своим ушам. – Но почему? Просьба невелика!

– Думаю, что такова не ее воля, но закон. Трините за завесой, а позже еще и часовщик набросит вуаль. Там нельзя будет находиться обычным людям.

– А Бона? Джорна вернет ее? – тут же спросил взволнованный Илия.

Ренара мотнула головой и развернула письмо покровительницы.

– Ее оставит. Там вот в чем дело… – Принцесса тяжко вздохнула, прежде чем продолжить. – За завесу могут пройти только трое: Истинный король, его королева, которая по случайному стечению обстоятельств превратилась в одного из «героев», и первый рыцарь. Тристану там в любом случае рады – он сам из рода фей, да к тому же стал новым Ламелем, взамен погибшего.

– Это как? – поинтересовался Тристан.

– Унаследовал его меч и присягнул Ронсенваль как даме, а все Мэб – его потомки.

В смятенных чувствах Илия маялся, злился и наконец сказал:

– Я так рассчитывал на Трините, что они укроют вас с мамой. Будто бы я или Тристан туда побежим, вас бросив. Тоже мне условие!

Ренара не стала спорить, только воодушевила:

– Значит, сделаем все, чтобы никому не пришлось никуда бежать. И у меня есть кое-что, что могло бы нам помочь. У нас. Я могу пригласить Оркелуза?

Оба, Тристан и Илия, уставились на нее с явным интересом.

– Он ждет за дверью, – принцесса указала большим пальцем за спину. – Просто это его находка, он лучше меня все расскажет.

Король охотно кивнул, и Ренара подошла к двери и отворила ее. Оркелуз стоял у противоположной стены коридора. Принцесса жестом пригласила его войти. Оркелуз понимал, что это за собрание и что он вошел сюда, возможно, единожды, даже несмотря на то, что похожим составом они собирались регулярно вне кабинета. Он очень официально начал доклад:

– Я кое-что выяснил об «Ужасе» и «Восторге». Точнее, эти знания хранились в моей голове с давних пор, еще со школьной скамьи. – Он, как всегда, жестикулировал в момент монолога и указал на Тристана, словно тот был свидетелем событий из его рассказа. – Впервые воспоминания о происхождении имен танков-близнецов сами собой промелькнули, еще когда мы проезжали мимо «Ужаса», утопшего в старых траншеях. А потом показались незначительными, и я свыкся с тем, что знаю их историю. В общем‑то, именно учителю истории стоит выказать благодарность – я не очень любил его предмет, иногда даже срывал уроки. Вот он однажды меня и наказал – заставил написать целый реферат о танках-близнецах, которые мы тогда проходили.

– А! Я, кстати, помню тот случай, – подтвердил Тристан. – Правда, вообще не помню реферат.

– Может, на следующем уроке отсутствовал. Ближе к делу: у танков-близнецов, точнее у их образов, есть прототипы. Создатели возлагали большие надежды на этот проект и хотели, чтобы он прославил себя, поэтому я даже старые плакаты тогда нашел.

Оркелуз развернул к троице копии и продемонстрировал изображение мужчины в сияющем доспехе и девушки в платье эпохи Раннего Прозрения, стоявших плечом к плечу и державшихся за руки.

Над их головами вознеслись короны, а у ног, словно громоздкие постаменты, стояли первые танки, устремленные дулами в разные стороны, параллельно вскинутым рукам королей – мужчина держал меч, а дама – знамя. Внизу вдоль ленты протянулась надпись «Ужас врагов, восторг эскалотцев!». Оркелуз отдал весь доклад с раскрытой на плакате страницей Илии и продолжил:

– Их назвали в честь короля Озанны и королевы Оды, близнецов! – ликовал своей находке Оркелуз, а остальные тоже сияли. – Правление близнецов объединило Эскалот и Горм, как исторические личности они до сих пор входят в число самых знаменитых. Озанну называли Ужасным, это было скорее шутливое прозвище, данное его братом, но потом он сам о себе так иронично выражался, даже подписывался в письмах друзьям и сестре. А Ода прославилась как Принцесса Восторга после песни, написанной ее супругом Годелевом, «Моя дама, приводящая в восторг». Таким образом, если я все правильно понял, – он, как бы сверяясь, смотрел на Ренару, а она кивками поддерживала его уверенность, – танки, считайте, тоже короли прошлого. Озанна и Ода при жизни толком не воевали, но их, спустя века, «призвали» уже в образе танков, и вот тогда они стали настоящими героями.

– Да! Но даже не это самое интересное, – подсказала ему Ренара.

И Оркелуз добавил:

– Тот самый Бланш, восьмой граф Шилта, служил при дворе Озанны, был дружен и с его сестрой. Может… Он как‑то смог… Ну… – Рыцарь, несведущий в чудесах, искал способ объяснить. – Смог что‑то такое сотворить с ними или с памятью о них, что теперь танки…

Но все трое слушателей уже догадались, о чем тот толкует.

– Молодец, Оркелуз! – похвалил король, листая его изыскания и протягивая их после Тристану. – Надо передать это феям, чтобы занялись в первую очередь!.. А как ты вообще так вспомнил про столь неприметную деталь?

– Ренара не унималась, – он покосился на принцессу и потом уже, замахав руками, импульсивно пояснил: – Мы все до этого носились с аномалией в проливе Бланша, потом танки-близнецы сами собой оживились… – Он поймал себя на неуместном каламбуре. – Больше обычного. Спокойно не стоят в ангаре. В конце концов, Ренара постоянно говорила про леди Джорну и ее идею всех героев собрать.

– Ясно, Ренару в плен не сдаем – все выболтает, – Илия игриво подмигнул сестре.

Но Оркелуз по привычке вступился за свою даму:

– Да она же не специально, она – во сне!.. – Он осекся.

Все резко смолкли. У всех были такие разные, но такие сложные выражения лиц. Оркелуз понял, что сболтнул лишнее, и вжал голову в ворот с петлицами. Ренара, как и он, покраснела, алые пятна пошли даже по шее, Оркелуз же сомкнул челюсти, чтобы изо рта ничего не сорвалось, однако пунцовые уши почти светились, как сигнал светофора. Илия сложил руки на груди и деловито вскинул брови. Тристан сначала протянул что‑то осуждающее (длинный язык своего адъютанта), а потом сделал вид, что его доклад куда как интереснее случившейся немой сцены, и уткнулся острым носом в текст. Молчание кричало, тишина мешала дышать. Илия прекратил это первым.

– Что ж, Оркелуза тоже в плен не сдаем, – оценил он ситуацию.

Ренара вытянула плотно сжатые губы и засопела.

– Я имел в виду… – Оркелуз совершил неуклюжую попытку оправдаться.

Но принцесса покачала указательным пальцем и отрицательно промычала.

Илия посмотрел на них обоих, напряженных до звона нервов, и милостиво успокоил:

– Расслабьтесь, вы оба. Это меньшая проблема, которая у нас есть. И если «Бланш с ними что‑то сделал», – он вытаращил глаза на Оркелуза, цитируя, – то и вовсе не проблема. – А потом все же хохотнул. – Нет, ну я‑то – ладно, но еще и при магистре Ордена, ну, Оркелуз!

Магистр Ордена оторвался от доклада и произнес почти что искреннее: «А? Что?»

– Ты не против, он – не слышал, – констатировала Ренара. – Меня устраивает.

Они еще минуту поддевали Оркелуза, пока Илия, задумавшись над настоящими катастрофами, не помрачнел.

– У меня странное ощущение, будто все складывается как‑то нарочно, как в единую… мозаику, – король посмотрел на карту, висевшую на стене. – Что только я осознанно шел будить Эльфреда, а все прочие – Тристан, Бона, танки, да даже Курган – действовали по обстоятельствам и попали в волшебный водоворот.

Принцесса мягко пригладила его свитер на лопатке, отчего Илия тут же выпрямил спину, хотя до того сутулился.

– Героями становятся по-разному: кто‑то специально идет на войну и вершит подвиги, потому решил им быть, – сказала Ренара. – А кто‑то становится героем, потому что пришлось.

Король ласково и благодарно взглянул на сестру.

– Может, мы успеем и тебя сделать «героем»? – с надеждой в дрогнувшем голосе спросил Илия.

Ренара бравадно вскинула голову и гордо сообщила:

– А я уже героиня, ха! Только мне все эти чудесные титулы не по сердцу. Пусть лучше расстреляют, чем я снова вернусь в Трините. Не беспокойся обо мне, братец-король. Я уж разберусь.

Верилось с трудом, но ее настрой поднимал дух остальным. Илия согласился:

– Судя по всему, в этом вашем Трините крайне паршиво, поэтому я тоже пасую. Тристан, ты как?

– Нет, спасибо. Несколько веков с Джорной я не протяну, – уверенно отказался тот.

– Вот и славно.

– Меня как‑то не прельщают ваши упаднические разговорчики, – Оркелуз поморщился. – Вас послушать, так все словно умирать собрались.

Послышались безрадостные поникшие смешки. Илия вспомнил, что еще хотел добавить:

– Точно, Оркелуз, я подготовил протоколы на случай… – Илия подыскивал мягкие эпитеты.

– Если придется помирать? – уточнил рыцарь.

– Да, если придется, – соглашаясь на кричащую формулировку, повторил Илия и протянул ему конверт с гербом.

Он написал приказ для Оркелуза и Гаро, на случай если радожцы подступят к столице, а Ренара и Лесли останутся и не успеют уехать. Один рыцарь должен был защищать принцессу, второй – королеву-мать. Лесли накрутила сына историями об итогах радожской революции, и теперь он боялся этой участи для своей семьи. Где спрятать и как увести их из города, Илия написал, но хотел быть уверен, что поручает своих дам тем, кто ни за что не сложит оружие, как бы плохо ни пришлось. Теперь у него хотя бы родилась надежда – пусть и маленькая, она кричала, потому что очень хотела жить и расти. Он отправил фей немедленно заняться изучением свойств танков-близнецов.

И феи старались, но эксперименты занимали много времени: Трините и юный часовщик находились так далеко от столицы. Война не ждала готовности любого из противников, она, заведенная на Старом фронте, теперь рвалась наружу. Прошел только месяц, а радожцы смогли не только прорвать оборонную линию и подойти к границе, но переступать ее… Бесповоротный шаг. Так обе стороны и стояли, расчерченные договоренностью, где родная земля становится чужой. Эскалотцы, за месяц стояния собрав силы, пошли в наступление. Илия приказал отправить «Ужас» с авангардом. Феи ничего не успели изучить, но времени не оставалось. Король помнил, как шел еще не отреставрированный, сгнивший танк, едва оживленный Тристаном. И чудо свершилось тогда, когда было необходимо: «Ужас» шел напролом, не нуждался в снарядах и был неуязвим.

– Выяснили причину этого явления? – допытывался король.

Тристан, собравший все варианты, идеи и предложения с фей, пришел с ответом:

– Видимо, Оркелуз оказался прав: Бланш что‑то сделал с образами королей. Следовательно, танкам, в которых они возродились, тоже это передалось.

– Да что «это»?! – не понимал его Илия.

– Аномалия, – спокойно уточнил Тристан. – В них летят противотанковые патроны, их бомбит артиллерия, но едва снаряды долетают, как тут же искажается время, они будто зависают в воздухе и танки спокойно их огибают.

– Я себе слабо такое представляю, – король почесал затылок.

– Гаро сам видел. Он ездил на передовую. Я тебе передаю его показания.

Все же слабость нашлась и у танков-близнецов. Чудо исправно работало на эскалотской земле. Дальше межи, даже после прорыва, «Ужас» идти отказался. Тристан объяснил, что подобное закономерно, – Рошан тоже не мог покинуть Горм по своим причинам, связанным с историей его смерти. Но волшебных машин имелось всего две, а остальные ресурсы Эскалота иссякали. Радожцы, укрепленные силой Кургана, превосходили эскалотских солдат и вместе, и по отдельности. Радожская армия сдвинулась, переступила границу, стремительно подступала к столице, и Илия принял горчащее и скручивающее нутро решение ее оставить, чтобы спасти людей. Так линия фронта все сдвигалась дальше на запад, как солнце катится по небу к вечеру, теряя свое тепло и свет. Дальше и дальше на запад. Курган наступал, но не был жесток, у Потерянного двора сложилось впечатление, что его волнует только одна цель – добиться от Илии того, что тот сам поначалу требовал от вождя. Пали Шевальон, Сантье, Вале, Шилт и прочие графства. Двор нашел последнее пристанище в Пальер-де-Клев. Укрепления в округе строили долго, последние силы армии сосредоточились здесь. Илия порывался не сдаться, но выполнить условие, и почему‑то (он не понимал причин) все: его семья, друзья, пальеры, солдаты и простые люди в окрестностях, которые они вынужденно оставляли, – умоляли его не отказываться от Эльфреда. Теперь все ждали от него последнего рывка, решающего боя. Один Илия знал простую Истину: то, что он победил Лжеца, не делает его победителем всех прочих грядущих войн. Король прошлого оказался не готов к современному миру, у которого было лицо Кургана. Если бы, опираясь на тексты агнологов, Радожны пробудили богатыря Якова, все сложилось бы иначе.

Последний год походил на снежный ком: он прокатился кубарем, разрастаясь, сметая все в бешеном полете. Но для Илии этот процесс казался пустым – все равно однажды растает. И вот уже поздняя весна, Илии исполнилось тридцать три года, а все, что он думал по этому поводу, так только то, что он успел пережить Эльфреда Великого, которому судьба поскупилась даровать еще немного лет. На стене, с высоты которой Илия взирал на то, что у него осталось, короля нагнал Тристан. Они говорили, они молчали, а потом нужно было или расходиться, или снова заговорить.

– Просто… – сорвалось у Илии, но он не стал останавливать себя, – вся жизнь такая была…

– Не говори так, словно она уже закончилась, – одернул его Тристан, хотя и сам давно уже смотрел только на то, что оставил позади.

Но Илия не внял ему и продолжил, будто Тристан его и не перебивал:

– Посмотришь – и не вспомнить годы, когда пожил без войны. Знаю, что они были, но прямо пролетели! – И тут он с таким восхищением посмотрел на окружающий мир: возрождающийся из разрухи Пальер-де-Клев, зелень на деревьях и небо над головой, которое закрывали собой только редкие кляксы порхающих птиц. – А такое чувство, будто всегда только и воевал.

Илия знал, конечно, знал, что то же самое можно сказать и о Тристане, и о всяком эскалотце. Но он так хотел говорить о себе. Он вспомнил себя семнадцатилетнего, согласившегося на все авантюры агнологов, ушедшего на фронт сразу же, как только позволил возраст, чтобы все закончить и жить иначе – не так, как получилось.

– И у меня так, – тихо отозвался Тристан. – Смотрю на дом и думаю, что здесь все началось.

Никто из них не договорил, а окончание фразы повисло липким обещанием. И оно сбылось, Курган уже подступил к последнему рубежу. В де Клев готовились к той самой битве.

Неизбывность конца вывела Илию на поле боя. Кто теперь бы его остановил? Никто, кроме матери и сестры, не пытался. И чудом ли, или только им, линию обороны удерживали, но понесли невосполнимую – впрочем, здесь они все таковыми были – потерю. Танки-близнецы, до того неуязвимые для снарядов, оказались незащищенными в ближнем бою. Когда радожцы прорвались, они окружили «Ужас» и остановили голыми руками. Илия наблюдал страшное, хотя до того в жизни повидал уже столько явственных кошмаров: «Ужас» огрызался из последних сил, раскатывал буйными шасси тех, до кого смог дотянуться, вырываясь. Но многорукий Курган все равно во всем его превосходил. В конце концов радожцы перевернули танк, и тот, кувыркнувшись, сполз на башне в глубокий овраг. Бой продолжился, а после него «Ужас» никто не видел.

– «Восторг» тоже перевернули, но пальеры успели ее прикрыть и оттащить, – доложил Тристан. – Мы потеряли там двенадцать рыцарей.

Его голос сломался в середине фразы – или просто свист начинающегося шторма попросил пальера замолчать. Король походил на флюгер. Ветер метался по стене, вздымая волосы Илии, он поворачивался, подставляя потокам лицо. На судьбе «Восторга» закончились все сколько‑нибудь хорошие новости, и Тристан уже подумывал уйти.

– Он знает, – внезапно послышалось оттуда, где стоял Илия.

Ветер сорвал с губ его речь и понес кувырком по воздуху.

– Курган знает, что я стал причиной его смерти, – продолжил король.

– Ты же не нарочно, – воззвал к нему Тристан и тронул друга за плечо. – И Рогнева сама сказала, что мы расплатились за ошибку.

Илия к его уверениям остался равнодушен, и в тон прежних фраз произнес:

– Всегда полагал, что я – хороший человек…

– Так и есть.

– Я думал, что мы – герои, которые остановят Великую войну, но посмотри, – он обвел рукой мрачный ночной пейзаж внизу. – Мы – ее причина. Оказывается, для того чтобы стать злодеем, против которого ополчились все, не нужно даже совершать жестокие поступки.

– Ты не злодей! Никогда им не был! – Тристан не мог успокоиться, видя, как плохо Илии.

Но король не останавливался – его признание должен подхватить ветер и разнести, как летучий гонец, по всему Абсолюту. Тогда, чаял Илия, все быстрее закончится.

– Не нужно ни черной формы, ни грозных черепов на эмблемах, – монотонно перечислял он. – Не нужно строгого режима, цензуры и вечного желания расти вовне и над.

Не выдержав его самоистязаний, Тристан обхватил Илию за затылок и крепко встряхнул, чтобы тот оживился – стал прежним собой. Но тот стоял – потухший, посеревший, со слабым, догорающим огнем былой воли к жизни.

– Зло всегда очевидно! – Тристан еще раз ткнул его в плечо. – Как и добро: а ты навсегда запомнишься добрым королем! Твоя решительность и нежелание сдаваться не делают тебя плохим человеком. Откуда в твоей голове взялись подобные мысли?

– Зло очевидно только издалека времен, – спокойно объяснил ему Илия, и рыцарю показалось, что с ним говорит не его лучший друг, а Эльфред Великий. – Когда войны закончены, когда осмыслены их свидетелями и потомками. А сейчас…

Король попытался вспомнить, когда начал свой путь ошибок, который теперь привел его в разрушенный Пальер-де-Клев с остатками армии. Когда сделал выборы в испытании Эльфреда? Когда в очередной раз доверился агнологам? Когда приказал Тристану возродить Кургана? Когда разменял маннгерд на межу? Даже самая светлая мысль или благое намерение, претворенные в поступок, не могут стать залогом верного решения, особенно если эти мысль и намерение устарели на тысячу лет. Джорна утверждала, что Курган берет физической силой, но Илия признал, что его главный дар – молодость. Не молодость тела, конечно же, вождь был много старше Илии. Но молодость духа. Курган оказался самым молодым Спящим героем. Если не считать Боны…

– Бона, – вслух прошептал Илия и изменился в лице.

Тристан, заметив перемену – не то озарение, не то волнение, – поспешил узнать, о чем тот побеспокоился. Но Илия сдержал в себе самую гадкую догадку: Бона оказалась права, первой разглядев очевидную схожесть Лжеца и Истинного короля. Они оба не соглашались на полумеры. И обоих это привело к одному исходу, только Илия вовсе не собирался малодушно стреляться или травиться. Все, что он сделал, когда лес вокруг ожил – не чудом фей, но бесконечным топотом подступающих к Пальер-де-Клев радожцев, – отдал последний небоевой приказ. Потерянный двор почти в полном составе сидел в охотничьей гостиной. Лесли пила шампанское и рыдала, не забывая причитать о том, что случается с династией после поражения. Когда она в очередной раз высморкалась, осушила бокал и ударилась в воспоминания о последствиях революции, Илия, которому и без того было тошно, с тоской и прощанием посмотрел на мать. А потом сказал рыцарям:

– Всё, джентльмены. Протокол вступает в силу.

Оркелуз и Гаро переглянулись, допили то на дне, что осталось, встали, взяли оружие и протянули руки королеве-матери и принцессе. Последняя взъярилась, когда поняла, о каком протоколе речь.

– Что? Я не пойду! Оркелуз… Илия! Ты не имеешь права!

Оркелуз решительно обернулся к королю, тот, не колеблясь, кивнул. Рыцарь поправил портупею и перевязь с ножнами, чтобы не мешали в дороге, обхватил за ноги Ренару и перекинул через плечо. Лесли встретилась помутненным взглядом с Гаро и устало произнесла: «Не надрывайся, я сама. Минуту». Она подбежала к сыну, повиснув у него на шее, расцеловала в щеки и подбородок, а потом, не отпуская его, другой рукой потянулась и к Тристану. Тот подошел, притянутый за голову, склонил ее, и королева-мать коснулась губами его черноволосой макушки.

– Мальчики мои! Мои милые мальчики! – Она зашлась новыми рыданиями и поцелуями.

Оркелуз уже стоял в дверях и на пороге отсалютовал двумя пальцами ото лба друзьям. Илия понял, у кого Ренара переняла задиристый жест. Сейчас она сучила ногами, колотила Оркелуза по спине и тоже плакала, хотя не так, как Лесли, – принцесса гневалась, грозилась и требовала. Гаро подал Лесли руку, и все четверо проследовали к кухням, из которых вел тайный ход за пределы замка. С ними уходили еще несколько женщин из деревенских. Илия не находил сил, чтобы снова скорбеть и прощаться. Тристан спросил, глядя в опустевший проход:

– В горы?

– Да, – подтвердил Илия. – Переждут до осени, потом вернутся и будут действовать по ситуации. Выходим!

Они взяли с собой мечи – в этой войне вещи абсолютно бесполезные. Не более опасные, чем блестящие знамена, последние ориентиры, за кем идти, чтобы достойно умереть. «Ну и ладно, ну и ладно, ну и пусть», – твердил про себя Илия, спускаясь по лестнице во двор замка. Его армия – горстка людей, что едва удержит замок дольше часа. Все прочие были убиты или сдались в плен, оставленные прикрывать города, пока основные силы отступали на запад. Послышался характерный гул; он рос, как надвигающий рой миллионов насекомых, пока не оглушил стоящих во дворе последних рыцарей, фей и солдат. Тень бомбардировщиков накрыла их, вскинувших к небу лица. А следом легли и бомбы. Одна из них раскрошила мир вокруг Илии, он почувствовал тупую боль в голове, закрыл глаза и упал.

Все закончилось быстро. Илия очнулся через какое‑то время. Над ним уже не было неба, все застилала гарь, копоть и дым. Когда Курган вошел, живые защитники замка еще оставались. Очумело, сквозь тошноту, головокружение и попытки дышать в раскаленном, забитом пылью воздухе Илия водил взглядом, и видел, что часть эскалотцев сдается – в общем‑то, все, кроме пальеров. Оружие рыцарей падало вместе с ними. «Тристан!» Илия сквозь режущую боль в горле и легких звал его, но не слышал самого себя, не ведая, что именно утратил: слух, голос или разум. Многоликий Курган окружил его. Илия на миг пожалел, что не умер сразу. Возможно, его ждала худшая из королевских смертей – быть разодранным и забитым насмерть вражескими озверевшими солдатами прямо на поле боя. Но радожцы не подступали. Плотное кольцо их черных сапог оградило короля от всего прочего. «Почему они так долго стоят?» Слух постепенно возвращался к Илии. И тут, растолкав плечи солдат, к нему прорвалась Рогнева. Завидев ее, радожцы отступали, пропуская. Она остановилась над поверженным королем, и он почувствовал, что и со спины его кто‑то схватил за плечи.

– Тристан? – не веря глазам, спросил Илия.

Рыцарь бесполезно, но верно закрывал его собой, скорее из-за невозможности сделать что‑то лучше. Радожцы пропустили его к королю. Ясные васильковые глаза Рогневы остались последним холодом в окружающем огне пожаров и знамен, и они смотрели на Илию.

– Я сделал для вас то, что вы просили! – вопил над ухом короля Тристан, оттого Илия и слышал его отчетливо. – И он предупреждал вас! Я предупреждал! Вы хотите его убить или дать ему уснуть?

Рогнева что‑то отвечала, ее губы шевелились, но Илия не разобрал слов.

– Отпустите его, и мы уйдем навеки! – уговаривал Тристан. – Он же ваш племянник!

Не опасаясь ни одного из них, Рогнева опустилась рядом и потянулась к голове Илии. Когда она отняла ладонь, на пальцах осталась густая багровая кровь.

– Есть место, вы же знаете, есть место, чтобы дать ему уснуть, – обещал ей Тристан. – Он больше не потревожит вас.

– На сколько веков? – с нескончаемой печалью в лице спросила Рогнева, пытаясь вновь погладить Илию, и теперь он увидел, что и с его матерью она схожа. А потом тише добавила: – Это ведь никогда не кончится.

Илия, набрав в грудь воздуха, сколько смог, хрипло произнес:

– Так закончите сейчас.

Король совсем не надеялся на ту милость, о которой молил Тристан. Он шел во двор Пальеры, вооруженный Лоридалем, умирать. То, что он все еще жив, – его очередная ошибка. И Рогнева прочла неистребимую решимость в его взгляде. Илия ухватил Тристана за руку, которой тот крепко сжимал его плечо, и напрягся всем телом, чтобы смерть его не стала жалкой от криков или непроизвольных испражнений. Он плотно стиснул зубы, закусив щеки, и сопел так яростно, что его жилы могли бы сами лопнуть от напряжения.

– Война – это традиция, – послышался низкий голос матушки Рогневы. – И если во все века она будет настигать нас, то ты – единственный противник, Илия, которого я пожелаю своим потомкам.

Дым еще клубился, но пыль постепенно оседала на раскуроченной брусчатке, форме и волосах солдат. Завеса рассеивалась, а Курган отступал. Рогнева помогла Тристану поставить короля на ноги. Они проковыляли сквозь коридор единообразных радожцев, провожающих их взглядами. Тристан вспомнил турнир в Пальер-де-Клев и смерть Ронсенваль. Наплевав на гордость, он обратился к Рогневе:

– Прошу вас, дайте медика! Он не дотянет до Трините.

Самолично Рогнева перемотала голову Илии, который только теперь смог выразить ей благодарность. Пока бинт опоясывал его чело, Рогнева спросила у Тристана:

– Кто из этих ваши феи? Забирайте их и ваш несчастный танк.

– Спасибо, Рогнева Бориславовна, спасибо! – по-радожски искренне благодарил ее рыцарь, помогая ей с Илией и делая ему компресс из порошкового экстракта струпки, который они всегда носили в герметичных запечатанных пакетиках в карманах.

Он не верил, просто не верил, что история повторяется, но теперь он может спасти самого близкого человека. Теперь нашлись струпка, оживший танк, подмога и великодушный противник. Все это ничуть не походило на победу, но сбылось не худшим поражением.

– Не сочти за слабость, Тристан, – вернула его из эйфории Рогнева. – Это же ваше культурное наследие – а я с памятью не воюю.

Она закончила и заправила край бинта под складки повязки. «Восторг» выехала из замка, как уже единожды выходила на его защиту, оживленная волей Тристана. Феи помогли погрузить короля внутрь. Тристан забрался последним и остался по пояс снаружи, высунувшись из башенного люка. Позади Пальер-де-Клев полыхал, снова обращенный в руины. Тристан дважды хлопнул по броне, и «Восторг» устремилась сквозь Гормов лес прямо в Долину фей.

Глава VII

Колыбельная танкам

Военные подвиги короля стали бы сегодня предметом нового Нюрнбергского процесса. Кем бы ни был исторический Артур, он совершенно точно не был тем персонажем, каким его сделали легенды. И меч Экскалибур, и Владычица Озера, и рыцари Круглого стола – все это связали с именем Артура гораздо позже.

С. Янг, «Кельтская революция» [1]

В Долине их ждали феи, распахнувшие завесу. Тристан впервые увидел замок, до того скрытый от его глаз. «Восторг» въехала в ворота. К тому моменту, когда Илию достали и осторожно отвели на ложе, Тристан уже безумно устал, но знал, что не позаботится о себе, пока не уверится в том, что с королем все будет в порядке. Трините – такой необычный, пестрый, сказочный в своей древности и в то же время в новизне архитектурных находок – заставлял рыцаря ощущать страх. Вдруг все это только иллюзия, милосердно насланная феями в его последний час? Могло ли случиться дурное, а он только грезит в предсмертной горячке? Но Трините вокруг ощущается телом, его звуки слышны, его предметы осязаемы, его образы реальны. Короля отнесли в лучшие покои, которые для Его Истинности и готовили. Тот факт, что феи знали исход, добавлял в горчащий вкус поражения привкус сладковатого тлена – предрешенный финал, против которого бесполезно было сражаться. Огромные светлые покои с высокими окнами, за которыми стелился туман завесы. Кровать, мебель, колоны, зал, да даже вьющиеся по всей стене цветы почти светились нейтральными серыми, бежевыми и белыми тонами. «Как будто все – один сплошной каменный рельеф, будто все вокруг – статуи», – думал Тристан. Только кровь, которой они с Илией густо измазались, окрашивала чистые простыни и пол на свой ужасающий лад. Над королем уже вились местные лекари. Его еще толком не успели обтереть, а только разрезали и сняли одежду, как на пороге послышался шум. Взъерошенная Бона пыталась попасть к Илии, но ее просили подождать. Тристан обернулся к королю, тот уже увидел взволнованную жену, поднялся на локтях и даже попытался ее дозваться. Рыцарь все понял и кликнул феям у входа: «Впустите Ее Величество!»

Бона пролетела до кровати и даже протиснулась через всех, кто оказывал королю медицинскую помощь. Илия тоже потянулся к ней, принялся гладить по голове и плечам так осторожно, словно опасался морока, который рассеется при прикосновениях. И без того бледная своими платьями, волосами и кожей Бона теперь сливалась с окружающей обстановкой, словно одна из подвижных статуй в комнате. Илия припал щекой к ее щеке, и губы его шевелились. Бона плакала, повиснув на его плечах, целовала его во все места, до которых дотягивалась, уже изрядно испачканная кровью и копотью. Королю подавали много воды, он пил ее жадно и, обретя голос, сказал Боне:

– Мы проиграли.

– Неважно, неважно, – Бона жалась к его груди.

– Кнуд не участвовал, – Илия говорил и часто сглатывал, у него постоянно закладывало уши. – Маннгерд теперь его часть. Ты еще можешь вернуться.

Бона мотала головой, невольно вытирая волосами то, что не успели стереть влажными тряпицами, и продолжала чередовать хаотичные поцелуи с отказами покидать Трините.

– Там еще часовщик… Проклятье! – Илия взвыл от боли, когда лекари добрались до его раны на голове.

– Ваше Величество, – обратился один из целителей к Боне. – Мы просим вас подвинуться, королю нужна срочная помощь!

– Да! Да! Конечно! – восклицала Бона, утирая слезы. Она отстранилась и пересела в ноги Илии, чтобы успокаивающе массировать его голень. – Я буду здесь! – Она наклонилась и поцеловала его в колено. – Я никуда не уйду! Пожалуйста, помогите ему…

Она только сейчас разглядела те ранения, которые он получил, и принялась плакать с новой силой. Через какое‑то время первые снадобья подействовали, и король обмяк без сознания. Тристан осторожно подошел к Боне, не сводящей с супруга взгляда, и присел возле нее на корточки. Он кротко, почти шепотом заговорил:

– Я объясню: король прав. Часовщик скоро накинет «пелену безвременья». Тихо, тихо, все будет нормально. Но выйти уже не получится. Для нас пройдет совсем немного времени, как на «Бриде», но там, – он указал себе за спину, – пройдут не года, но сотни, а может, и тысячи лет. Все, кого мы знали, умрут. И неизвестно, для чего кому‑то потребуется нас «будить».

Бона, до того сотрясающаяся в рыданиях, повернулась, зареванная, к Тристану с решительным взглядом и резко мотнула головой.

– Известно, для чего потребуется. Но даже если так, даже если мне придется переживать это снова и снова, каждую новую такую войну, я отсюда никуда не уйду, – твердо заявила она и вернула преданный взгляд Илии, который не мог его оценить в нынешнем состоянии.

Сам того не желая, Тристан одобрительно кивнул и напоследок бросил: «Я должен был предупредить». Бона не удостоила его вниманием, и Тристан, окинув усердно работающих над раненым фей, покинул покои. Во дворе у главных ворот он ожидаемо встретил Джорну. Она неприветливо начала:

– Тебе бы принять ванну.

– Успеется, мадам, – в тон ей отозвался рыцарь. – Как это будет?

Бледно-серый туман окутывал пространство, ограждая Трините от прочей Долины. Над входной аркой повесили огромный карниз и тяжелые шторы в три этажа длиной насыщенного серого цвета – много темнее и ярче, чем туман. Золотая бахрома неподвижно лежала на разноцветной брусчатке. Над этими огромными кулисами, еще не сведенными, по центру карниза устанавливали массивный циферблат.

– Юный часовщик нас удивил своей находкой, – похвасталась Джорна, указав на арку. – Его предшественники не застали часовые механизмы. Он превзошел их: сможет приказать времени, как идти.

Тристан в ответ только завороженно качал головой, наблюдая за установкой странной и величественной конструкции.

– Первые сутки… У нас сутки, – поправилась Джорна, – время не станет торопиться. И века не пройдет, как закончится наш день. Но позже время начнет бесконечно ускоряться. Каковы твои ставки, Тристан? Через сколько дней к нам заявятся незваные гости? – довольная своими феями, посмеялась Старшая леди.

– Я не буду спорить с провидицей, – отказался Тристан. – Но лучше бы пришли как можно позже. Восстановление Илии…

– О, займет всего пару дней! – отмахнулась Джорна как ни в чем не бывало. – Просто дайте ему отдохнуть. Король будет спать.

Они оба еще наблюдали за тем, как часы занимают свое место и неподвижные золотые стрелки отражают радугу площадного фонтана.

– Это случится сегодня?

– Нет, думаю, завтра… – задумчиво протянула Джорна, подперев подборок указательным пальцем. – Мы еще не дождались Рошана.

Удивленный Тристан нахмурился.

– Почему он снаружи?

– Отправился за «Ужасом». Не беспокойся о них, оба уже на пути к нам.

Как всегда, Старшая леди оказалась права. На следующий день после полудня в холмах показался Рошан, рассекающий зеленый молодой бурьян широкими шагами, и катящийся вперевалку бок о бок с ним «Ужас». Оба танка-близнеца заняли свои места на заготовленных на центральной площади постаментах. Впрочем, и об уготованном ему месте Тристан знал. Он навестил Илию. Король спал, как и Бона, пристроившаяся у его плеча. Рыцарь не стал их будить. Он вдруг понял, что, покуда Илии не станет лучше, ему одному придется наблюдать закат их эпохи – по его подсчетам, вечер совпадет с последней четвертью века. Вот все обитатели Трините, кроме спящего короля и бдящей подле него королевы, собрались перед аркой, чтобы зреть чудо юного часовщика. Серые кулисы встретились под часами, и густой туман просочился под и между ними, скрыв в белесой пелене золото бахромы. Часы пошли – всего две стрелки. Одна принялась бежать, делая скорые обороты, вторая не шевелилась, но позже она будет отмерять один час, как и положено, а еще спустя пару дней – года. Ведомый чутьем, Тристан сделал шаг вплотную к шторе, подхватил ее край двумя пальцами и спросил мальчика, который завел механизм: «Можно?» Юноша кивнул.

Тристан высунулся наружу по пояс. Завеса невидимости все еще разделяла Трините и прочую Долину. В округе цветы распускались стремительно, как и увядали, а трава в скорости иссыхала, покрываясь снегом. Время шло быстро, но при желании Тристан мог безмятежно наблюдать полет пчелы или стрекозы, словно жизнь их не заканчивалась через мгновение. Он мог задержать взгляд и тем самым задержать миг. И когда трава в очередной раз окрасилась в монарший зеленый оттенок, богато украшенный первоцветом, в Долине показалась фигура. Тристан замер, всматриваясь, чтобы не отвлечься и не упустить ее из виду, потеряв всякую связь. Женщина, пришедшая в холмы, была одета просто: темная юбка, синий кардиган и платок, под который она спрятала светлые волосы. Лесли Гавел не скоро нашла место, отмерив шаги от куста ежевики. Она встала почти у порога Трините, едва ли промахнувшись. И она говорила, и Тристан вслушивался.

Лесли жаловалась безбрежным холмам и неоглядному небу, как радожцы настигли их, и они с Ренарой упросили Оркелуза и Гаро сложить оружие. Как, спустя многие месяцы разбирательств, Рогнева сжалилась над сводной сестрой и, отпустив ее, сказала, что сталось с ее сыном, взяв обещание не раскрывать секрета. Лесли рассказывала, как последние трое пальеров – Оркелуз, Гаро и Тибо – претерпели Суд Рогневы. Разделив власть с Курганом, она вместе с ним творила законы: вождь стал гарантом их исполнения, а все тяжбы и судебные процессы попали под юрисдикцию Рогневы Бориславовны, оттого она и имела право решать судьбу Илии, Тристана, фей и танков. Не пожелав выносить вердикты тому, что сама плохо понимала, она отпустила в Трините всех, кто был последним свидетельством чудесного, оставив миру одного только Кургана. Да и потом, причитала Лесли, сестра ее действительно прониклась к племяннику. Говорила о нем, что честный соперник – редкость, и станется, еще придут за ним не эскалотцы, а радожцы, не зря ведь он наполовину радожский князь. А может, рассуждала Рогнева, очнется он, когда уже никакого Эскалота и никаких Радожен не будет и в помине, а будет нечто новое, о чем им всем пока неведомо. Великодушная к своей родне, она не стала церемониться с рыцарями. Откуда‑то в ней укоренилась мысль, что Орден пальеров стал главной причиной всех бед, так же как и агнологи. То ли всей своей культурой, то ли символизмом начала и конца Великой войны в Пальер-де-Клев они не устроили матушку всея Радожен. И потому, оставшись милостивой к прочим эскалотским солдатам, Рогнева выместила народный гнев на пальерах. Тибо, спустя два года процессов, был оправдан, доказав, что не брал в руки оружия. Его единственным наказанием стал отказ от ношения формы и причисления себя к Ордену, который и без того уже почти перестал существовать. В основе всех требований и обвинений лежали показания агнологов, и Лига все никак не унималась, желая уже не безоговорочной капитуляции их главных противников, а уничтожения или хотя бы упразднения последнего из орденов. Фактически радожцы отнеслись к пальерам так же, как в свое время эскалотцы поступили с фельдъярлами и их родственниками-военными, но у тех имелись защитники в виде Вельдена и Боны, которым покровительствовал Илия как один из победителей. Для Ордена же теперь такого щита не нашлось, а именно его Лига обвинила в том, что пальеры убедили короля отказать агнологам в сотрудничестве и изгнать их вовсе – значит, рыцари и привели к войне. Рогневе вся эта маета не доставляла удовлетворения, она только желала похоронить старые порядки под обломками былого мира. И ей было все равно, что сделает их невидимыми, волшебство завесы или обыкновенная тюрьма. Желая не портить еще две жизни, Рогнева Бориславовна выдвинула предложение рыцарям – отринуть традицию и отречься от Ордена. Если ни одного не останется, полагала она, то и Орден перестанет существовать. Но Гаро и Оркелуз отказались снимать форму, что смягчило бы их приговор, и все, что Лесли известно о них, – что оба рыцаря все еще остаются в Радожнах под стражей. Тибо же занялся наукой, и жизнь его сложилась лучшим образом.

Лесли, цепляющаяся за воздух и травинки, печалилась о своем одиночестве. Что ей все тяжелее дается приходить в Долину, а деревня при де Клев без замка поблизости и вовсе вымирает. Большинство людей перебираются в города, потому как и людей мало осталось. И все, что слышала Лесли о жизни в ближайшем населенном Шилте, – что через Радожны с далекой Материи прибывают самые настоящие дикари. Лицом они совсем как коренное население Абсолюта, но ниже на голову, с черными и медными кудрявыми волосами и желтыми глазами. И с каждой новой морщинкой на ее лице Тристан узнавал все больше о доле родных земель: межа, та ее часть, что была эскалотской, вернулась в королевство, как и маннгерд Сиггскьяти остался в Кнуде. Радожны окрепли, первыми приведя на Абсолют «новую кровь» с соседнего континента. За ними чужаки с Материи населили и Эскалот. Кнуд принимал их меньше, но обособленностью ухудшал положение. Хаммер Вельден, несколько лет разыскивающий Лесли Гавел, смирился с утратой и женился на местной аристократке. Спустя четыре года его, не желающего складывать полномочия диктатора, застрелили на ступенях Дроттнинга.

Она беседовала с пустотой перед собою так долго, что сменялись убранства Долины – снег, трава, цветы – и неброские одежды самой Лесли становились все непритязательнее и изношеннее. А сама она обрастала морщинами, ее изящная осанка сгибалась под грузом прожитых лет, а волосы все больше походили на снежный покров холмов, нежели на золото осенней поры. Тристан понял по ее виду и разговору, по ее небогатой одежде и бедной судьбе, что Лесли осталась жить в ближайшей деревне и приходила в холмы так часто, как только могла. Что ее глубокое отшельничество, призванное сохранить тайну местонахождения Илии, не оставляет Лесли другого собеседника и друга, кроме ветра, поселившегося в Долине. Пережив Суд Рогневы и новые земельные тяжбы, Ренара отстояла наследие Эскалота и после Илии по его завещанию заняла трон, сохранив и форму правления, и земли, и надежду возродить былое сияние их королевства. Постепенно у нее получалось претворять планы в жизнь, однако Лесли совсем никакой с ней связи не имела, чтобы не выдать себя. Впрочем, догадывалась она, Ренара, как умная женщина, и без нее знала, куда подевались сразу после войны Илия, Тристан, танки-близнецы и все известные ей феи. Она словно позабыла собственную легенду о девушке из Трините, ребенком отданной феям, и жила человеческую судьбу, пусть и монаршую. Все, что теперь Лесли знала о личной жизни далекой королевы Вильгельмины I, так это то, что она так и не вышла замуж и что никто больше не называет ее Ренарой.

Все сказанное Лесли звучало как нечто простое, будто статьи в ежедневной газете, как нечто назидательное, будто рассказ пожилого соседа с его собственными выводами, как нечто понятное, будто взрослый человек вынужден объяснять ребенку. Для Тристана было удивительно узнавать, как вершится история после них, облеченная в сумбурный пересказ несчастной, позабытой всеми женщины, которая некогда стояла в центре мира: радожской княжной, леди-женой Великого Лиса, королевой-матерью Истинного короля, неразделенной любовью диктатора Вельдена. Теперь же незримый порог Трините навещала одинокая стареющая вдова в тусклом платке, повязанном так, чтобы стылый ветер не продул ее больную шею или уши.

Так Лесли и ходила, исправно, но натужно дыша, все реже – и пробелы уже были так ощутимы, что Тристан опасался той минуты, которая неумолимо объявит ему: «Лесли Гавел больше никогда не придет». Но уже чахлая старушка все еще приходила стенать в Долину, где навсегда остался ее ребенок. Однажды вместе с ней явился Федотка. Тристан не сразу узнал его профиль. Лесли поставила его рядом с собой, просчитавшись, как всегда, на десяток шагов влево от того места, где смыкались серые шторы и туман. Пожилой мужчина, совсем не похожий на того румяного удалого молодца, который повстречался Тристану впервые в Радожнах, он и говорил иначе. Теперь его седые волосы были зачесаны назад, и о том, что некогда они вихрились кудрями, напоминали завитки на затылке и на густых бакенбардах. Судя по одежде, Федотка так и остался в Эскалоте, так и остался при власти – пришел он одетым с иголочки, явно контрастируя с Лесли. Он держал в руках сверток, в котором, похоже, находился какой‑то сундук. Но когда он размотал кожаный отрез, оказалось, что поэт принес в Долину шестикнижие. Заручившись предусмотрительно захваченной с собой саперной лопаткой, он неумело вскопал землю и в неглубокую яму сложил плотно упакованный сверток. Он закопал труды, заверив безмятежных стрекоз, снующих повсюду, что в книгах все объяснил. Странно, что при торжественных интонациях он выглядел сконфуженным и виноватым. Федотка говорил:

– Сложный век мы с вами прожили. Сложный, – кряхтел он, еще не отдышавшийся после закапывания книг. – Ой, что сказать? Сложный. Я это… принес вам книги, но, честно скажу, честно, – он приложил пухлую пятерню к груди, – я пытался принести и мечи. Но вы не переживайте, – разглагольствовал он в пустоту, – мечи хранятся надежно в самих Хоромах. – Он вскинул указательный палец. – Под конвоем, как положено. Вот. Оба ваши меча – и рыцаря Трувера, и Его Истинности, да, я вот помню, что Истинности, – все в Хоромах.

Он грузно опустил плечи, когда вздохнул. А потом снова упер ладонь в галстук, чтобы заверить в искренности своих слов:

– Не знаю уж, как оно там работает, но вот Леслава Яровна меня убедила, что, может, меня там кто слышит. Но даже неважно, ежели и не слышит, я там все записал. – Он повел распластанной ладонью над свежим холмиком. – Я так скажу: мир без нас не перевернется. Все переживет. Радожцы вот потихоньку, помаленьку сами собою становятся. Стало быть, Рогнева Бориславовна уже немолода, от дел отходит, и Курган за нею. Вот. Думаю, что как все утрясется, – он погладил ладонью воздух перед собой, – я бы на родину свою окончательно перебрался. Не дело это, все‑таки… Хотя знаете, так интересно это все. Агнологи вот тоже отошли от своих прожектов авантюрных. – Он изобразил жест, будто вкрутил лампочку. – За дело взялись, и сразу польза пошла. Чего удумали… – Федотка приложил руку к губам, чтобы никто, кроме бескрайнего горизонта, его не услышал. – В космос, говорят, надо слетать. Чего удумали? Космос! Так полетели. Леслава Яровна, и вы представьте – один полетел! Туда, значит, полетел Курган. – Рука Федотки взмыла вверх. – А приземлился – со своим лицом! – Рука опустилась. – Вот так оно, значится, и живется нам теперь.

Тристан слушал его и не представлял, зачем людям, которые не могут заселить пустующие деревни, надо еще и в космос. Но судя по виду Федотки, нужда была огромная, иначе бы поэт так не радовался чужому успеху. И тут, словно вспомнив нечто важное, Федотка снова вздернул указательный палец.

– А я сюда, можно сказать, с двумя миссиями пришел! Собственно, с дарами, да, с дарами. И как паломник – поклониться, так скажем, самой Даме! Я же помню, рыцарь Трувер тогда давно еще говаривал, что здесь, значит, тот самый ежевичный кустик. Чудо! До сих пор там растет – настоящее чудо! У нас, знаете, теперь не об Истине спорят – это дело дурное нынче. А вот мы теперь в Эскалоте снова поклоняемся Даме. Точно вам говорю, той самой… Ронсенваль рыцаря Трувера и поклоняемся! – И снова ладонь на груди. – Это всяко лучше Истины. Откуда я знаю, что такое Истина? – Он развел руками. – Я правду не всегда знаю, а тут… То ли дело – красивая женщина. Это я завсегда готовый. Я ж поэт! Кому еще мне стихи писать?!

Разгоряченный собственными речами Федотка еще какое‑то время побушевал на пару с ветром, а потом его им же и сдуло куда‑то на восток – не то в Эскалот, не то дальше в Радожны. А Лесли еще приходила одна, и чем ниже она склонялась к земле, тем путанее звучали ее речи. В конце концов Тристан перестал понимать старую леди, а только стоял в проеме, ожидая ее, из чувства долга, тоски и привязанности. Он искренне прощался с ней, как тогда в Пальер-де-Клев. Нисколько не сомневаясь, Тристан причислял себя к тем, кого Лесли называла «мои мальчики». Наверно, оттого, что теперь старушка часто произносила эти слова. И потому, что для Тристана нашлось несколько «отцов», помимо родного, – сэр Мерсигер, лорд Гавел, да даже Ситцевый рыцарь. Но другой матери, кроме Лесли Гавел, он так и не встретил. О том, каково это, когда тебя целуют в макушку, поправляют галстук перед важным мероприятием, напоследок мазнув ободряющим прикосновением щеку, приносят бутерброды, если не успел поесть, и делают многие другие вещи, которых Тристан был лишен все детство, он узнал именно от сердобольной Лесли. Поэтому он преданно стоял и слушал несвязанный монолог бредившей женщины. Пока однажды она не пришла. И это было последнее «однажды», разлившееся пустотой безлюдной Долины.

Спина Тристана затекла, а ноги онемели. Он стоял так несколько часов. Дух его отцвел, а память закостенела. Он стоял так несколько лет. Сердце разрывалось от того, как шумно переворачивались страницы истории, как возвышались и уходили его друзья и враги. И конечно, он думал о Ронсенваль. У Эскалота отобрали все его культурное наследие: спрятали в пустующих холмах, закрыли под конвоем в Хоромах, разрушили до основания – ни фей, ни мечей, ни рыцарей. И все, что осталось последнему в мире королевству, – его Прекрасная Дама. В одной из древних сказок эпохи Малахитового двора так говорилось: «Пусть девочка по имени Мэб покорит мир за пределами башни». Тристан думал, что дело даже не в том, что сама Ронсенваль была рождена для столь великой цели, а в том, что все Мэб рождались, чтобы однажды вернуть на круги своя потерянный Эскалот. Чтобы их Эскалот смог протянуть века, успокоенный рукой их Дамы, покуда им снова не понадобится Истина и все, что с нею приходит.

Пока Тристан разминал затекшие мышцы и хрустел костями, Долина, как и стрелка на часах, снова завершила цикл. И вот, когда Тристан опять повернулся к пустующим, уже желтоватым холмам с сухой сытью и диким ячменем, из леса вышли два новых гостя. Они держались под руки, и Тристану показалось, словно Лесли победила саму смерть и пришла вновь, опираясь на руку своего спутника. Но нет, конечно, это была не она. Двое забрели в холмы, мужчина и женщина в зрелых летах, остановились и окинули взглядом пустоши. Дама в платке и широкополой шляпе вертела головой и в конце концов указала ровно на Тристана. Он даже испугался, что она его увидела. Пара подошла ровно к порогу Трините. Женщина сняла шляпу, и платок упал на спину, обнажив рыжие волосы. Не такие яркие, какими их помнил Тристан, скорее посветлевшие и приблизившиеся к окружающему цвету поздней осени. Облаченная в плащ и сапоги для путешествий королева Вильгельмина вскинула лицо навстречу ветру, словно наслаждаясь местом, которое раньше так не любила, но куда пришла, наконец, отыскав повод для визита. Она постарела, как и положено, – Вильгельмина постарела так, что ее живое лицо избороздили тонкие складки, особенно вокруг глаз. И ее руки – такие ладони, запястья и пальцы отличают зрелых женщин от девушек.

Но не менее колоритным оказался ее спутник в пальерской форме. Тристан сразу его узнал, пусть, взглянув в его лицо, и не поверил. Оркелуз, хотя и был младше Вильгельмины, выглядел лет на десять старше нее. Полностью седой, с коричневатыми мешками под глазами, он все еще напоминал себя прежнего выдающимся профилем. И все же он держался и шагал крепко, еще и удерживая спутницу. Тристан повис на шторе, вцепился в ткань, чтобы не сорваться к друзьям наружу. Оба путника долго молчали, будто бы решались заговорить с тем, кто их, возможно, не различит. И первой решилась королева.

– Ну, здравствуй! – сквозь улыбку и первую слезу произнесла она. – Не знаю, кто там меня слышит, да и слышит ли вообще… Но я надеюсь, что это мой брат. Или Тристан. Если нет, то передайте им. Я знаю, что они у вас здесь. Я все это знаю.

Оркелуз сжимал ее ладонь грубыми мозолистыми руками. Ренара собиралась с духом.

– Для начала скажу, что все хорошо в Эскалоте. Я правлю им, и многие идеи, близкие моей семье и этому месту, всё еще чтят. И продолжат чтить, обещаю. – Из ее глаз сбежала вторая слезинка и юркнула в ткань платка. – Мне жаль, что раньше не получалось прийти. Я была сдержана обещанием, а после… Столько всего. Сам знаешь, братец-король, как это сложно. – Она шмыгнула носом. – Но я справляюсь. Судя по результатам, весьма неплохо. В историю войду не самой худшей королевой! – Она усмехнулась.

Вильгельмина поведала о том, о чем до того уже говорила Лесли.

– И ты уж прости, но замуж я так и не вышла. Кажется, Гавелы закончатся на мне. – Она всплеснула руками и тут же взглянула на своего спутника. – Я бы подумала еще, но этот упрямец отказался снимать с себя форму и отрекаться… Хотя вот он – весь Орден.

Они смотрели друг на друга, пятидесяти-шестидесятилетние люди, как молодые любовники, которые встретились не раньше трех месяцев назад, очарованные друг другом. Оркелуз продолжил за нее:

– Да. Суд Рогневы предложил пальерам отречение, которое бы скостило лет десять, но как‑то это… Неправильно, что ли. – Он отвернулся навстречу ветру. – Как признаться в том, что все было зря. В общем, мы с Гаро, так получилось, хором вскочили со своим «нет». – Он посмеялся, вспоминая. – Как же мы собой гордились в тот момент, кто бы видел! – А потом смех его оборвался, и следующую фразу Оркелуз сказал серьезно: – В общем, это не особо сейчас важно.

– Важно! – воскликнула Вильгельмина. – Их приговорили к двадцати пяти годам лагерей. Я хочу сказать, это очень важно. Но… – Она посмотрела на носки обуви, а потом снова гордо подняла лицо. – Мне не нужно ничье благословение. Я хочу, чтобы Илия меня понял. Он меня так поучал: «Несчастные короли бесполезны», – ведь так? Какие уже мне дети? Я и так откладывала эту жизнь, которую теперь дождалась. Я… Ну, просто.

Она расплакалась, но так скупо, что смогла тут же вобрать слезы, а упавшие стереть перчаткой. Оркелуз обнял ее, обхватив ладонями голову, чтобы ее нос уткнулся в ворот его кителя.

– Я думаю, твой брат достаточно умен, чтобы понять, – обратился он, глядя Вильгельмине прямо в глаза. – Ренара, ну что такое?..

Он снова притянул ее нос к плечу, в которое она упала, чтобы наплакаться. И когда она успокоилась, то коротко объяснила:

– Просто хочу, чтобы меня хоть кто‑то звал Ренарой.

Оркелуз смешливо, но заботливо подбадривал ее, иронично цокал языком, будто поддразнивая за слезы.

– Да Ренара, Ренара! Успокойся, ты – Ренара, – он укачивал ее, топчась на месте. – Да про двадцать пять лет не стоит убиваться, это они для страху столько вынесли. Так‑то меньше…

– Двадцать один год, Дама убереги, двадцать один! – снова захныкала королева, вцепившись пальцами в его рукав.

– Ну, это уже никуда не годится! – ласково, но журя ее, сказал Оркелуз, а потом закашлялся. – Представь, как ты расстроишь Илию своими рыданиями.

– Я больше не буду.

– Договорились.

Она стихла, лежа щекой у него на погоне. Уверившись, что его Ренара высказала все, что собиралась, Оркелуз попросил:

– Ты не оставишь меня ненадолго?

Она кивнула, будто они условились об этом заранее, и отошла дальше в холмы – туда, где цвел куст ежевики. Оркелуз шагнул ближе.

– Не знаю, слышит ли меня Тристан, но это вообще для него слова, – тихо начал он. – Выбор у меня небогатый, так что передайте сэру Труверу, если что. – Он взглянул вслед Ренаре и потом вернулся к тому, к кому обращался. – Я тут принес кое-чего…

Он достал из ножен меч, и Тристан с первого взгляда узнал его – свое наследство, меч Ламеля!

– Смогли уболтать Радожны. Они в каком‑то смысле ощутили вину, после некоторых событий. Кхм, ладно. В общем, отдали только этот. Лоридаль остался в Хоромах. Рогнева была на последнем издыхании, вот и раздала долги. Но посчитала, что так у радожцев останется залог… Что‑то там решать. – Оркелуз пожал плечами. – Мол, если понадобится будить Илию, то за мечом к ним придут.

Оркелуз с размаху вонзил клинок острием в холм.

– Это Тристана.

Оба рыцаря стояли совсем близко, разделенные мечом и магией фей. Оркелуз выдохнул и решил выговориться – отдать все, что пронес через годы после войны.

– Так странно: ощущать себя последним рыцарем. Тристан был первым рыцарем. А я так ему завидовал в детстве! Так хотел быть первым!.. – Он выдохнул еще раз, и с дыханием вырвался клекот – признак хронического заболевания. – Нас приговорили к двадцати пяти годам лагерей. Сначала шахты, потом торфяники, последние пять лет полегче – швейное производство. – Он усмехнулся уголком губ. – Но кто бы мог подумать, последние десять лет я неплохо себя вел. В итоге меня отпустили спустя двадцать один год всего, – бравадно сообщил Оркелуз, насмехаясь над своей потрепанной судьбою. – А в первое время, конечно, как всегда. Даже вовремя заткнуться не мог. С Гаро было проще, что ли. На восьмом году заключения он заболел туберкулезом. На девятом – умер. И двенадцать лет такие… – Он обессиленно махнул в сторону гор. – Как в тумане. Прям как здесь, – заметил он дымку вокруг. – Не знаю, когда уж за вами явятся и будешь ли ты звать себя пальером, но знать, что я последний из рыцарей, – не так уж плохо. Да, это не так уж плохо, – повторил он. – Я завидовал Тристану и думал, что все дело в магии – что чудеса возносят его. Но теперь понял, что нет. Дело было в самых обычных вещах, на которые имел право каждый пальер. Неважно, что там и как… – В пылу признания мысли Оркелуза совсем путались. – Я был героем, я служил королю, я не снял форму. Моя дама – эскалотская королева, и я вернулся к ней! – Оркелуз ткнул себя собранными пальцами в солнечное сплетение. – И я ни о чем не жалею. Если бы мне предложили прожить жизнь иначе, отказался бы. Если бы предложили поменяться судьбами с Тристаном, отказался бы. – Он широко распахнул руки и глаза. – Скажи я себе, шестнадцатилетнему сопляку, что станется, не поверил бы, что удостоился такой жизни. – И весь его облик выражал счастье и гордость за то, к чему он пришел, к кому он пришел. – Я ни о чем не жалею, Тристан. Спасибо тебе за дружбу.

И Оркелуз, расхлябанно развернувшись на пятках, пошел в сторону Гормова леса, по дороге прихватив с собой Ренару. Он повис на шее королевы, словно они подростки, загулявшиеся допоздна, и оттого смешливые и громкие. Их возгласы слышались до тех пор, пока они не скрылись среди деревьев. И когда прошло еще несколько минут в Трините, отмеренных снегами, цветами и травами, сменяющимися так скоро, что голова шла кругом, Тристан не сомневался, что век Оркелуза и Ренары тоже подошел к концу. Потерянный двор остался только за завесой. Меч сэра Ламеля, он же меч сэра Мерсигера, и он же меч сэра Трувера, стоял и ржавел под весенними дождями и зимней наледью у входа в Трините, как верный пес на пороге. Тристан сжалился над ним, высунул руку, ухватил за рукоять и резко дернул на себя, пробежавшись на ватных ногах назад на площадь. Кулисы опустились. Верный меч, как прежде, лег в его руку. Пусть и бесполезный как оружие в эту и, скорее всего, последующие эпохи, клинок оставался клинком. В необходимости сохранить его виделось нечто правильное, хотя Рогнева с ним бы не согласилась. Бывает и так: есть явления неправильные, но нормальные, есть и ненормальные, но закономерные, а хуже всего те, что безобразны, но правильны. Потому как нет ужаснее беспорядка, чем тот, к которому написана инструкция, как его творить. Но именно это и называлось чудом. Рыцарь прошел через двор мимо танков и Рошана, взбежал по лестнице и остановился у дверей в королевскую опочивальню. Он постучал и после заглянул внутрь. Илия спал, как и прежде, уже полностью здоровый на вид. Бона сидела на подушках у изголовья, поджав под себя ноги, наматывая нитки на маленькую рогатку для вязания шнурков и кружевных лент. Они переглянулись с Тристаном, и королева, прочитав в его лице все, что тот успел повидать за несколько часов караула у ворот, пообещала:

– Я позову тебя, когда он проснется.

Договорив, она зевнула и сползла на кровать, обронив спицу на юбку. Заметив, что и Бона уже закрывает глаза, Тристан согласно кивнул и бесшумно закрыл дверь. Он встал возле нее с мечом, упертым в пол, и опустил голову, уверенный, что устал за этот безумный день, за этот безумный век так, что должен и сам отойти ко сну. Его тело окаменело: сначала ноги стали тяжелыми, потом слабость и вместе с ней приятный покой сковали его руки, спину, грудь, плечи, шею. Его тело, замерев подобно истукану, погрузилось в сон раньше разума, и в конце эпохи Тристан, сомкнув веки, уснул.

Вместо эпилога

Для начала уместно будет выразить благодарности, которыми я переполняюсь, потому что пишу послесловие сразу после того, как закончила книгу. Даже больше – закончила Цикл о Спящем короле. Первые слова благодарности, конечно, вам, каждому из моих читателей! Я рада, что вы дошли до финала этой истории, и надеюсь, она останется в вашем сердце надолго! Важно упомянуть и тех, кто помог в начале пути, – это моя вдохновляющая подруга Вероника, вступительное слово которой вы могли прочесть в книге «Ежевика в долине. Король под горой», редактор первого тома Диляра и редактор двух последующих – Дарья. Благодаря этим трем талантливым девушкам тексты Цикла добрались до вас в самом лучше (я бы сказала – парадном!) виде.

Отдельно хочу отметить, что огромную помощь в написании «Потерянного двора» оказала гештальт-терапевт и клинический психолог Татьяна Борисовна Щеглова. Проработав несколько лет военным психологом, она создала программу по работе с военной травмой и ПТСР. Ее консультация помогла решить важную задачу, которую я ставила перед собой, когда садилась писать первую книгу. Несколько лет в аспирантуре я изучала эстетику образа войны, уверенная, что именно искусство поможет предотвратить или излечить то, что делает с травмированными людьми реальный мир. Но для практичных и действенных советов моих знаний оказалось недостаточно. Поэтому Татьяна помогла мне составить те инструкции, которыми пользовались персонажи книги. Возможно, инфантильный девиз «Если не можешь сделать что‑то в реальном мире, напиши об этом в своем авторском» приводит людей к эскапизму, но я думаю, что однажды все эти советы нам пригодятся, к сожалению. Вы можете уверенно ими пользоваться, потому как я передаю вам их от практикующего специалиста с многолетним опытом работы.

Конечно, это не ново: авторы фэнтези и фантасты часто пишут о войнах – далеких войнах прошлого и будущего. Поэтому реальность, близкая нам, еще не позабытая, о которой мир постоянно нам напоминает, остается фирменным сюжетом реалистов. И чем дальше образ войны от нас, тем она кажется менее нам знакомой, а потому будто бы «ненастоящей». Порой о конфликтах, случившихся пятьсот или тысячу лет назад, мы легко шутим, хотя тут же ощетиниваемся, когда речь заходит о тех событиях, свидетелями которых стали наши семьи. На это и был расчет, когда я создавала вселенную Спящих королей, хотя вам вовсе не стоит искать однозначные отсылки. Я всегда любила военную историю и потому копила образы скрупулезно, чтобы собрать их в этих повестях. Идея о королях-под-горой, которые спят в древних усыпальницах и ждут, когда их пробудят для новых сражений, хранилась у меня в заметках давно. Я еще не придумала Илию, Тристана и всех прочих героев, но знала особенности всех троих. Подходящего времени, чтобы взяться за крупную прозу, все не находилось, я продолжала писать стихи, эссе и небольшие зарисовки. В январе 2022 года все началось с «Ежевики в долине», приквела, написанного на конкурс любовных историй.

Мир постоянно откликался тому, что я уже успела претворить в текст, подавал знаки, понятные только мне и немногочисленным в ту пору читателям. Например, первые две книги о Тристане и Илии я закончила достаточно быстро и опубликовала в самиздате. В начале сентября я взяла пару экземпляров с собой в Кавказские горы, чтобы сделать с ними красивые снимки. В почти диком заповеднике на весьма аскетичной туристической базе Интернета не было и в помине, но нашей компании нашлось чем заняться. В начале сентября отличная погода позволила посетить все местные достопримечательности: заброшенную деревню, разрушенный монастырь, мемориал юному партизану, который пожертвовал собой и подорвал вход в пещеру, погребя под завалами себя и отряд вермахта. Я сидела на камне в обнимку с первым маленьким (всего пять копий!) тиражом книги и рассказывала о королях-под-горой и спящих героях. Мы попали в цивилизацию (там, где оказался пристойный 4G) 10 сентября, и все соцсети пестрили новостью – умерла Елизавета II. С тех пор я решила больше не брать свои книги в пещеры.

Подобное я замечала часто, как думаю, и многие авторы не раз встречали свои «ожившие» сюжеты. Я вовсе не являюсь сторонницей мистификаций. Напротив, считаю их корнем многих бедствий, как уже показывала история. И в жизни, в отличие от произведений искусства, нет такого порядка взаимосвязанных событий. Сплести их в единую нить способны только мы сами, осмыслив и придав этим смыслам значение. Я убеждена: последнее, что сегодня нужно миру, – это новая охапка поэтичных пророчеств, которые только повышают тревожность в неспокойные времена. Если подобные исторические процессы для вас не новость и вы не первый раз отмечали закономерности, то даже не логика, а интуиция подсказывает вам, как могут развернуться те или иные сюжеты. Каждый раз, встречая подобные совпадения, все больше уверялась – я пишу легенду, имеющую с реальностью так много общего, что суеверному человеку сделалось бы страшно. Но я не верю ни во что, кроме нас. Нас, которые повторяют одни и те же исторические циклы, только прибавляя к ним числа. Всего в мире становится больше: вместе с населением множится и безобразное, и прекрасное. Все, что я могла сделать, – добавить еще одну историю ко всем уже написанным и надеяться, что вы были рады ее прочесть.

М. Ю. Гурова

Примечания

1

См.: «Великие тайны цивилизаций. 100 историй о загадках цивилизаций», перевод Т. Мансурова.

Content

Мария Гурова
Стальные посевы. Потерянный двор

Книга V Стальные посевы

Пролог

Глава I Урожайный год

Глава II Младшая ветвь

Глава III Всходы на западной меже

Глава IV Плоды и кости

Глава V Сеятель войн

Эпилог

Книга VI Потерянный двор

Пролог

Глава I Фигура на носу корабля

Глава II Эта замечательная жизнь

Глава III Рыцарь Потерянного двора

Глава IV Перевод с языка пламени

Глава V Канон эскалотской королевы

Глава VI Оковы рыцарства

Глава VII Колыбельная танкам

Вместо эпилога

Примечания