Дания Жанси

Путешествия Лейлы

© Жанси Д., 2024

© Оформление. ООО Издательство «Эксмо», 2024

Часть I. Мир

Глава 1

Как тут странно и неудобно, в этой клинике. Но и легко, как никогда …

«Не волнуйся, Лейла, не волнуйся» – она боится этой фразы. Потому что в каждом тихом, нежном здесь-и-сейчас все же таится липкая паутина сомнений. И что они заладили свое: «Не волнуйся, Лейла». Будто если не волноваться, все неровности тут же сгладятся. Только мысли позитивно, заботься о себе, заботься о других. Со всем соглашайся.

Может, с ней все же что-то не в порядке? Может, поэтому лоскутки настоящего так часто расходятся с треском. Может, может … Может, все пошло не так с трагедии в Довиле. После очередного ее обморока.

Трагедия.

Для Лейлы это слово давно утратило форму и вкус, слишком часто его повторяли: на работе, пресс-конференциях, встречах с семьями погибших. Внутри она, трагедия, долго еще жила неназванной, глубоко личной. Просто затасканное слово отношения к ней больше не имело.

Грузовик на набережной. Фарс, нелепица. Показ круизной коллекции ее модного дома, того, на который она работает. Работала. Муляжи белых лилий и роз вдоль подиума, из них торчат малиновые рапиры женских шпилек, все огромное или, говоря словами пресс-релиза, экзальтированное. Тема показа отражает ценности бренда – память о корнях и открытость миру. А также посыл новой коллекции – празднование уязвимости в мужчинах и утонченной силы в женщинах. Показы идут уже пару дней, и вот шоу для Лейлиной группы редакторов и «лидеров мнений». Наконец-то, последние сутки Лейла только и делала, что решала их проблемы: в таких поездках подопечные всегда становятся как дети. Гости заполнили ряды и проходы, набережную облепили зеваки. И началось. Яркий свет, дым, труппа карликов в корпоративных цветах, белом и малиновом, танцует брейк-данс. На подиум выходят модели. Разумеется, самая капризная блогерша из группы опоздала, не увидела стул со своим именем. Окей, где коллеги из Парижа и стул? Нашли. Вот только все наладилось, только Лейла выдохнула … И началось …

Сперва приглушенные крики с разных сторон, как в кинотеатре с объемным звуком. Лейла подумала еще: такого не было в сценарии, она же читала его в самолете. Потом увидела смуглую итальянку с полными солнца кудрями. Та округлила глаза, рот – крика не было слышно, Лейла просто его видела, ощущала. Волна паники прошла от девушки к Лейле и дальше до неба, до края горизонта. Голосили теперь ясно и громко. Все еще играла фоновая музыка, модели вышагивали по подиуму. Неужели и это – часть плана? Мировая какофония становилась ближе и ближе, цеплялась угловатыми звуками и вспышками, накрывала все. Люди бежали куда-то, и Лейла тоже.

Только потом, спустя вечность, послышались сирены и хлопки. Рядом оказалась та самая блогерша, и Лейла повторяла ей снова и снова: не паникуй, все хорошо, не паникуй, все хорошо, не паникуй, все хорошо. Искала сообщения в рабочих чатах, телефон не слушался подушечек пальцев, не открывал сразу что надо. «На шоу ворвались грузовики с неизвестными». «Террористов обезвредили». «Исламские радикалы». Так потом говорили в новостях. Лейла и ее коллеги долго еще повторяли одни и те же слова – ключевые месседжи – журналистам и родным погибших. Слова о трагедии. Это стало новой работой. При каждом повторении душа готова была обжечься. Но слова эти только холодили, как большие замороженные рыбины, от которых немеют пальцы.

«Терроризм не имеет национальности и религии» – так звучал один из таких месседжей. Может, поэтому, несмотря на арабское имя, общаться с родными погибших от имени компании часто отправляли ее. Ничего не объясняли, говорили только: можешь отказаться в любой момент. Но впервые за много лет Лейла знала, что делает что-то нужное. Не переписывает, как из года в год, пресс-релизы о дерзких экспериментах и открытиях в новых коллекциях, не работает живой вешалкой одежды для блогеров и редакторов. После разговоров с ней этим родственникам становилось хотя бы немного легче, и она чувствовала свою нужность, настоящесть.

Лейла тогда много времени провела в Центре заботы о близких в Довиле. Туда приходили и звонили люди, чьи родные были на шоу и пропали. Заботу о близких организовал «мировой лидер в управлении бедствиями», чей промысел – большие трагедии в разных странах, клиенты – крупные компании и правительства, а стоимость услуг – ох. Почти все, кто работал в этом центре, были добровольцами из сытых благополучных стран, откуда часто ездят поспасать мир во время отпуска или на пенсии. Каждый день сотрудники не высыпались, сидели на месте с раннего утра до вечера, не важно, зашел ли сегодня в центр хотя бы один родственник или нет. Каждый день долго и с шумом выбирали ланч с доставкой. Каждый день их вытянутый и почти прозрачный директор, точно не доброволец, подолгу распинал такую же субтильную коллегу. Особенно разозлился, когда та вставила в отчет цифры с сайта главного конкурента, другого мирового лидера в управлении бедами.

Сотрудники центра праздновали день рождения этого директора в ресторане гостиницы, где и жили. Задорная белоруска-администратор устроила конкурс с визгами и лопанием шариков между ног, именинник вспоминал, как год назад отмечал свой день тоже во Франции, недалеко, на месте авиакатастрофы, а за год до того на взрыве молла в Кении. В том же ресторане они и без того ужинали вместе каждый вечер: в свободное время рекомендовалось не уходить далеко и не привлекать к себе внимания.

Но и этот центр, и странный праздник тоже вписывались еще в Лейлины рамки, хотя так и норовили вылезти за них. Невыносимо стало потом, когда в головном офисе все улеглось и вернулось в свою колею. А ведь ненадолго почти все стали настоящими, старались изо всех сил помогать друг другу и пострадавшим. И вот снова начали фальшивить, притворяться, ждать того же и от нее. Лейла сбегала в путешествия, книги. Решилась наконец на фэтграфтинг: когда твой жир берут из одной части тела и вкачивают в другую. Она хотела убрать бедра и добавить грудь, списалась даже с клиникой в Таиланде, вот-вот должна была туда полететь. Кто-то ушел во фриланс. А один коллега родом из Туркменистана купил красный «Порше» в кредит на несколько лет. Жизнь коротка и конечна.

* * *

Мир запросто мог сдвинуться и раньше, еще до показа, когда Лейла бродила по транзитному Сингапуру, голодная и злая. Весь перелет не кормили толком. В бизнес-классе одной из лучших авиакомпаний и партнера их показа в Довиле не нашлось второго овощного салата вместо блюда с запретными тогда углеводами. Двадцать часов из Новой Зеландии в Сингапур, пересадка в Австралии, где еду нельзя провозить даже транзитом. Еще и посадили в проходе, почти у эконома, с надменной улыбочкой спросили, умеет ли пользоваться креслом. Как будто очевидно, что Лейла не такая, как другие пассажиры здесь. Пусть и летела по служебному билету, который повысили до бизнеса только в последний момент. Сколько она уже перевидала этих кресел.

Лейла так ждала двадцать три транзитных часа в Сингапуре, так предвкушала. А пришлось долго ругаться в дорогом вроде бы ресторане, который рекомендовали все коллеги. Ее не хотели сажать одну за большие столы на террасе с видом на город, подсовывали дурацкий столик в закутке. Да она бы, может, заплатила там как за троих. Ох. И вот Лейла бродила по округе, искала и искала в трипэдвайзере другое место с хорошим видом и отзывами, не находила. Все раздражало, от голода тошнило, Лейла не спала почти сутки, много курила, а обычно почти не курила, пусть станет еще нестерпимее, пусть, и в какой-то момент … темнота, затем свет.

Пришла в себя на стуле уличной кафешки. Видела только небо, разные по цвету и форме верхушки небоскребов. Лейла и сама плыла там, высоко, пока не стала возвращаться, осознавать угрюмо, с безнадежностью, где она и кто. Не хотелось из хорошо знакомого нигде приходить обратно в себя, на соломенный стул, в мокрые теплые брюки. Что за бессилие перед телом, стыд, стоит на секунду потерять контроль. Просила помощи у компании молодых людей за соседним столиком. Только никто не откликнулся, как будто старались не замечать. Пришел официант, начал суетиться. «Nashatir, nashatir» – Лейла подносила пальцы к носу, изображала головокружение и вдох резкого запаха. Официант исчез надолго, потом вернулся зачем-то с серым хлебом и водой, застыл в послушной улыбке.

Тогда Лейла встала и пошла, ее гостиница была рядом. По пути искрился на солнце, журчал фонтан, и никогда еще не было в жизни такой радости и простоты. Яркий мир, Лейла в нем. У входа в гостиницу громко окликнул симпатичный высокий европеец или, как она позже узнала, бур из Южной Африки с корнями откуда-то из Европы. Да, точно, они летели вместе из Дубая в Стамбул несколько месяцев назад и проговорили весь полет, а по телефону он отвечал кому-то на немецком. Было в его улыбке и глазах что-то настоящее, бесхитростное, а еще он был так крепко, надежно сложен, хорошо одет.

В тот первый раз в аэропорту искал ее глазами на паспортном контроле: Лейла убежала в туалет сразу, как приземлились, и стояла в очереди позади, проверяла соцсети и почту после долгих часов полета, было не до живого общения. В другое время, в другом мире она бы приятно удивилась этой новой встрече в Сингапуре, поговорила с ним опять, оставила контакты. Но после обморока лишь помотала головой с улыбкой и побрела дальше к номеру, к кровати.

Добравшись до постели, открыла почту на смартфоне, отменила все брони и конференц-звонки на следующие два дня. Лежала без движения, без ускорения, без мыслей. Перекатывалась через пустоту и боль в голове, через слабость. Радовалась, что хотя бы сейчас можно просто лежать и смотреть на серую в тени штор стену, не надо ни к чему стремиться, не надо быть лучшей сразу во всем. Много раз потом думала: может это тогда, из обморока в Сингапуре, она и очнулась в другой реальности, как бы сотворила ее сама. И на злосчастный показ в Довиле она летела оттуда.

* * *

Или мир сдвинулся лет десять назад, когда Лейла окончательно оторвалась от земли, стала жить тут и там, в самолетах? Или совсем на днях, после другого обморока, в море, во время короткой остановки на Кипре по пути из Токио? Сколько их было: и перелетов, и обмороков. Скоро, уже скоро целый месяц никуда не лететь, целый месяц не путешествия даже, а неспешной жизни в Таиланде. Так много знакомых ездили туда на чекапы и пластику.

Душно, влажно, но Лейла обещала себе плавать или бегать каждый день. Особенно перед операцией, после которой на месяц-полтора придется исключить любые нагрузки … пришлось бы … Не поспав даже, поев только орехи с сухофруктами, спустилась к консьержу в гостинице, арендовала машину, поехала на ближайший пляж. Дикий, без людей. Как она устала от людей. Окунулась целиком, поплыла. Как всегда. Только в этот раз вода была теплая, маслянистая, она обволакивала неприятно, хотелось быстрее выйти. В сумерках и земля, и небо рябили волнами, или так виделось без очков. Лейла нащупала уже ногами песчаное дно и шла к берегу. Только бы дойти до травы и сесть, хотя бы до песка дойти. Видимо, не успела.

И она снова там, где нежность обнимает. О ней заботятся, она дома. В покое, любви, чреве матери. Надо просто расслабиться, отпустить. Нет ни времени, ни пространства: радость, счастье. Но что там было … море … трава … Лейла куда-то плывет, идет … а дальше? Что-то не бьется, не вяжется с этой идиллией. Что-то не так.

И начинаю: «Просыпайся, Лейла, просыпайся». Плыву куда-то, рвусь. «Отдайся безмятежности, не старайся, не сопоротивляйся. Нет. Просыпайся, Лейла, просыпайся». Пока не протискиваюсь, наконец, куда-то и не вырываюсь, не прихожу в себя. Со-пор-со-пор-сопор-ти-вле-ни-е.

Так она очнулась в этой клинике в первый раз, прибитая к постели, как после наркоза или ночного бреда. Тогда и появились белые сны.

Холодно, беззащитно, белым-бело. И не пошевелиться.

* * *

Каким он был, мир до белых снов? Размытым по причине и плохого зрения, и нелюбви к оптике. До вождения машины Лейла вовсе обходилась без очков или линз. С ними реальность становилась чрезмерной, наваливалась сразу: избыточная, искусственная. Вот зачем так подробно видеть вывески на обочине дороги или коллег в другом конце опенспейса, борьбу внутренних демонов ли, гормонов ли на лице шефини? Снять очки иногда было спасением. Очки или линзы, кроме как за рулем, Лейла надевала только на важные мероприятия и прогулки по новым городам или природным чудесам света. С волнением погружалась в высокое разрешение продуманного до мелочей мира, каждый раз ненадолго.

Без очков Лейла теряла в нюансах, не всегда читала между строк. Языковой барьер она давно преодолела, даже вышла за свои культурные рамки, но и в чужие загонять себя не стала. Вместе с выбранным отказом от зоркости это делало ее человеком особенным, с ограниченными социальными возможностями. Зато было легче охватить целый мир, удержать равновесие и самой не рассыпаться на кадры и картинки, без конца перескакивая из одной реальности в другую.

В мире Лейла ориентировалась как никто, но в какой-то момент потерялась и она. Вспоминала учебу в школе для золотомажорных детей небольшого российского городка. Тогда она еще не видела других стран и жила в бывшей коммуналке. Звонить одноклассницам можно было только от соседей: худенький сосед часто ворчал, мол, открыли тут переговорный пункт, а толстая, с резким селедочным запахом соседка шикала на мужа и лоснилась от улыбок Лейле. И все учительницы в школе умилялись: настоящая татарочка, кудрявая, опрятная.

Лейла рано узнала, о чем-то лучше молчать. Например, что папа из далекой восточной страны – волшебной, казалось в детстве. Помнила и налоговые рейды в полуподвальном офисе в Москве (беги, Лейла, беги, у тебя нет регистрации). Первую «младшую» должность в международной компании, работу по двенадцать часов в день, гречку с майонезным соусом всю неделю до зарплаты, потертую шубу, оставшуюся со школьных поволжских зим. Потом сытые, яркие годы в Лондоне и Дубае, командировки и путешествия по миру. Надоевшие приемы и ужины, концерты мировых звезд, матчи, презентации, пресс-конференции, показы.

В Дубае поначалу было невыносимо беззаботно, поверхностно. Все смеялись, обсуждали какую-то ерунду: сериалы, бранчи, бассейны. Со временем Лейла втянулась, стала ценить красоту всего осязаемого – в одежде, кулинарии, архитектуре, искусстве. Научилась легкости: легкости бегства от отношений, легкости пустоты, легкости мечтаний обо всем идеальном. И только то, что всегда ранило, чего-то и стоило: мысли о ее веселом стареющем Джонни, таком нетипичном англичанине. В скольких командировках Лейла начинала плакать, стоило остаться наедине с темнотой своего номера.

Oh my love is like a white, white wine

That perfectly goes with shrimps …

Дубай – и оазис в пустыне, и новый Вавилон – обещал стать долгожданным берегом для таких как она, для нее. Полукровок, заблудившихся в идентичности и мире, дорогостоящих специалистов непонятно уже и в чем. Но для Лейлы им так и не стал. Где угодно, когда угодно, при первой возможности она ныряла и плыла: в маленьком бассейне деловой гостиницы, в холодном осеннем озере, в ночном, уже тревожном море, в незнакомом океане у скалистого берега. И только там, в воде, Лейла не слушала лекций, вебинаров и аудиокниг, не висла в рабочей почте и соцсетях.

Мир всегда был понятней с экрана телефона: отлежавшаяся, очищенная от ненужного емкость жизни на фото и видео. Или в лентах соцсетей – смотри, именно такой была твоя жизнь до этого самого момента. А еще наглядней и по-настоящему все в чужих лентах, в чужой жизни. Что там сейчас, в этих сотнях и тысячах новых постов ее френдов … Пальцы давно перестали зудеть при мысли о смартфоне, Лейла оставила мечты еще раз подержать его в руках.

Пожалуй, она скучала только по морю, по временам, когда плавала подолгу на рассветах и закатах, даже без очков или линз видя сплетения друг в друге неба и волн. Каждый раз захлестывал восторг. Одновременно темно-синяя и алая, зеленоватая, розовая, оранжевая бесконечность. Здесь, в клинике, очки и не были нужны. В пределах комнаты она хорошо все видела, а горизонт пустыни и контуры здания за окном, если прищуриться и натянуть уголки глаз, почти не менялись.

* * *

И все же, когда именно реальность скукожилась, обернулась новой и непонятной? Борьба за мир одних против мира других, обиженные и обижающие в ответ, стены между странами, простыни переписок и цифровая вечность, пылесосы-шпионы. Категоричность зашкаливает, чрезмерность душит. Президенты в развлекательных шоу, за диджейским пультом и упряжкой животных. Все в поисках себя, даже искусственный интеллект придумывает новый язык, непонятный людям. Коллапс природы и финансов. Мир сдвинулся куда-то не туда. Может, просто нового стало слишком много, даже для Лейлы?

Глава 2

Первое воспоминание о клинике: проснулась в облаке темно-золотого. Тогда сквозь марево проступила сначала люстра с канделябрами и хрустальными серьгами, чуть позже – картина на коричневой стене, пятнистая абстракция. Тело Лейлы вытянуто на узкой кушетке с цветными кнопками по бокам. Удивило скорее нелепое сочетание обстановки и предметов. Что там делала она сама, Лейла и не задумалась тогда. В последние годы доводилось просыпаться в разных местах.

Толстая игла впивалась в левое запястье и тянулась прозрачным проводком к капельнице. Шею не повернуть из-за тугого воротника. В правых глазнице и виске зарождался, наполняя все вокруг, болезненный туман, а Лейла пробивалась сквозь него наружу. Не двигалось и не думалось, как всегда после обмороков.

Скоро зашла медсестра, быстрая филиппинка с послушной улыбкой, приподняла голову Лейлы, напоила водой. Появилась легкость, захотелось встать. Пусть с капельницей, но выйти за дверь. Узнать, что там. Лейла повернулась на бок, отталкиваясь от кушетки.

– Мэм, вставать не надо. Доктор сказал, сначала покушать надо. Но нельзя пока. Через два часа. – Медсестра пела на плохом английском, заглатывая слоги.

Лейла не привыкла слушать кого-то вне стен офиса, тем более работников сервиса, поэтому рывком поднялась и села. Белым-бело. И опять, опять, опять из состояния гармонии и тихой радости ее кто-то назойливо стал тянуть. Уже две медсестры. Лейла злилась, злилась, так злилась. Хотела даже ударить, но сил не было и на пару слов. Под ней потеплело, стало предательски мокро. Филиппинки приподняли Лейлу, быстро заменили простынь, переодели в сухую рубашку, исчезли. Лейла проваливалась куда-то много раз, просыпалась. Опять медсестры, подняли спинку кушетки, покормили безвкусными рыбой и картофелем.

По клеткам кожи, как по чешуе, рябила дрожь, но с ней появлялись и силы. В комнате снова одна медсестра, она одобрительно кивнула, и Лейла аккуратно, без резких движений села. Потом привстала, осторожно шагнула. Держась за стойку капельницы, покатила вперед. Мотнула головой в сторону двери: мол, выйди. Медсестра растерянно отошла и застыла, виновато улыбалась: не положено. Хорошо, Лейла может научиться кого-то не видеть. В офисе она так делала постоянно.

За окном на солнце блестело крыло того же здания, а за ним до самого горизонта стелились пески и редкая травка, как в степях Казахстана. Неестественно белая, покатая клиника снаружи напоминала дешевые пластмассовые виниры или поселения на Марсе из фильмов. На стене в комнате висел черный телевизор, Лейла вспомнила про медсестру и пантомимой изобразила, как включает экран. Та сразу достала из кармана пульт. По всем каналам – музыка и видео с природными стихиями. Лейла оставила водопад и что-то этническое, похожее на напевы Энии. Подошла к стене. Коричневые с золотым обои на ощупь как бархат, ворсинки под пальцами влажные, проседают.

Лейла толкнула дверь у телевизора и вошла, попала во вполне обычный светлый туалет. Смотрела на себя в зеркало: кирпичные круги вокруг глаз, такого же цвета ссадина на щеке. Растрепанная прическа, колтун волос. Медсестра в зеркале подалась вперед, и Лейла остановила ее жестом, не поворачиваясь. «Странно, вроде я уже давно не красила волосы», – разглядывала темные корни на голове и опухшие как от герпеса губы. Расстегнула халат: рыжие и бордовые гематомы, ссадины. Боли не было. Тело стало как бы наливаться слабостью, тошнотой. Странное, не свое тело. Лейла развернулась, медленно прошла обратно к кушетке, подталкивая капельницу и отмахиваясь от робкой медсестры.

Думать не хотелось. Мысли скользили по стенам куда-то туда, в пустыню. Лейла уснула.

* * *

Медсестры заходили время от времени, поили таблетками и растворами, кормили безвкусными кашами, овощами и чем-то белым, похожим на соевый сыр. Вынули наконец из запястья толстую иглу и укатили капельницу: «Можете гулять теперь».

И Лейла подолгу бродила по комнате, рассматривала степь или пустыню за окном, часто просто лежала без сил. От скуки давила по кнопкам на бортике кушетки. Подшучивала над собой: вот сейчас посыплется цветное конфетти. Или вид за окном изменится на берег океана, красные крыши или хмурые высотки города. Нет, из двери выскочит один из хороших знакомых, сколько их по всему миру. С чем-нибудь дурацким в руках вроде надувных шаров, он, смеясь, расскажет про очередную непонятную традицию, известную тут всем другим, розыгрыш, ха-ха.

Но кнопки ожидаемо вызвали медсестру. В дверь вошла одна из уже знакомых филиппинок, более грузная и низкая. «Мими», – было написано на бейджике.

– Да, мэм?

Лейла хотела уже объяснить, что не вызывала медсестру, но вспомнила про работу и маму. Надо бы им написать. Не терпелось узнать, что происходит в офисе и в мире, в какие еще пока незнакомые места занесло друзей, то есть знакомых. Предвкушая погружение в яркую сладость соцсетей, впервые соскучившись даже по потокам рабочих имейлов, спросила:

– У вас лайк … нет моего телефона?

– Нет, мэм.

– И где это я эт олл?

– Вы в клинике, мэм.

– В клинике где? – Лейла выделила последнее слово.

– В клинике, мэм.

«Тупые филиппинки, – думала она, полуприкрыв веки и с шумом выдыхая, – где их вообще набирают». Опять улыбнулась, на этот раз нарочито вежливо и неприятно:

– Ну а как я сюда попала?

– Вы спросите доктора, мэм, потом, – напевала филиппинка.

– Окей, – похоже, от медсестер здесь ничего дельного не узнаешь. – Ну а есть тут какой-нибудь планшет или лэптоп? Которые я могу поюзать пока. Есть здесь вайфай?

– Простите, мэм, я вас не понимаю.

«О господи, ну кого сюда набирают! Откуда она? Хоть бы тренинг какой дали по благам цивилизации …» Вспомнила, как на позапрошлой работе долго обсуждали дизайн наклеек для самолетов, чтобы на рейсах из совсем уж диких стран люди правильно пользовались унитазом.

– Ну, интернет, веб, вэвэвэ. И лэптоп, лайк компьютер …

– Нет, мэм, такого у нас, наверное, нет.

– Послушай, ты, – Лейла стала громко, медленно говорить по слогам, как с сумасшедшей или маленьким ребенком, – ИН-ТЕР-НЕТ, «ФЕЙС-БУК»[1], ЛЭП-ТОП, – руками в воздухе открывала ноутбук, начинала на нем печатать.

– Простите, мэм. – Филиппинка казалась теперь еще более грузной и неповоротливой.

Внутри Лейла кричала от очевидного нежелания медсестры что-то делать и вместе с тем показной покорности.

– Окей, ну, может, позовешь тогда кого-нибудь из коллег?

– Да, мэм, нажмите еще раз на кнопку вызова, пожалуйста.

– Рилли … ну, ладно. Хотя почему я должна делать твою работу. – Лейла несколько раз с силой вдавила кнопку вызова.

Пришла вторая филиппинка, маленькая Лавли. Эта казалась расторопней, и с английским было получше.

– Да, мэм.

– Послушайте, ваша коллега, похоже, лайк не понимает меня.

– Извините, мэм.

– Мне нужен планшет, лэптоп или любой девайс с выходом в интернет, пожалуйста.

– Простите, мэм?

– Ох, ну что тут с вами со всеми?!

– Извините, мэм.

– Сириосли, ты меня не понимаешь или в чем вообще дело? – Злость, злость волной откуда-то снизу.

– Мэм, все будет хорошо. Вы должны отдыхать, мэм. Вам нельзя нервничать.

Ох, еще не хватало, чтобы ее поучали филиппинки.

– Давайте я принесу воду и витамины. Вы позже зададите вопросы доктору, мэм.

В голове крутилось разное. Но Лейла сдержалась, волна опустилась из груди и отошла. В конце концов, разговоры с этими двумя бесполезны. Она молча повернулась на правый бок и уткнулась в бортик кушетки, чтобы никого не видеть. Медсестры скоро ушли.

* * *

Вечером с филиппинками вошел упитанный блондин с застывшей улыбкой: «Добрый день, приветствую, ваш лечащий врач, доктор Альфредо, очень приятно». Лейла обрадовалась европейцу, хотя вслух обычно громко выступала против любой дискриминации.

Присев на кушетку, начала сыпать вопросами: где она, почему, что с ней, где доступ в интернет, какова стоимость лечения, сколько калорий в рационе, какие ей дают лекарства. Старалась выглядеть мило и в меру беспомощно. Доктор лишь мотнул головой издалека: «Все хорошо, милая, все хорошо, солнышко», продолжая деловито расспрашивать о чем-то медсестер. Подошел, внимательно осмотрел лицо, уши и рот Лейлы, оттянул воротник, прощупал шею. Его прозрачные глаза сахарились, как и улыбка. Медсестра развязала узелки на спине Лейлы, забрала рубашку, и врач долго осматривал ее голую. В комнату вошел темный сухощавый араб, тоже в белом, постоял где-то у двери и вышел. Лейла замерла, чувствуя себя морской свинкой или экспонатом на выставке: глупо, странно. Но не сопротивлялась, даже не пыталась что-то понять. Только ждала, когда все закончится и можно будет лечь.

– Как вас зовут? – прозвучало, как только медсестра опять надела на нее рубашку.

В голове Лейлы откуда-то возникло, что называть свое имя сейчас никак нельзя. Но и придумывать ничего не хотелось. Так и сидела молча, с усилием раздвигая уголки губ в улыбку, не уверенная, что получается.

– Где вы? Какой сейчас год? Откуда вы? – продолжал Альфредо.

Лейла терялась, загнанная, как дикая лань или первый слоненок Джамбо, которого приручил и передал в зоопарк суровый охотник. К чему эти расспросы, не надо никакой конкретики, только страх едва позвякивает внутри. Как бывает, когда проверяют на сайтах, что не робот, простыми, но с подвохом заданиями. Чуть придя в себя, Лейла сжала лоб пальцами и соврала:

– Сорри, болит голова. Надо прилечь.

Доктор наговорил ласковостей и вышел вместе с медсестрами. Чуть позже кто-то приглушил свет, потемнело.

Хочу написать другу, когда-то соседу по Холланд-парк: все хорошо. И родителям. Только не пошевелиться. Что-то яркое, белое режет глаза. Рядом люди. Не вижу, чувствую их. И ни пальцами на руках, ни головой не двинуть. И не сказать ничего: язык отек, губы отекли. Тяжелые. Такая усталость, невозможная. Сопорт, сопорт ми. Ты здесь совсем одна, Лейла. Опять падаю в сон, другой. Темный, бессюжетный.

Проснулась уже наутро в палате.

* * *

Начались обследования. Лейлу будили посреди дня и ночи, куда-то катили, ничего не объясняли. Стуки и вспышки света, огромные аппараты, мокрые следы от электродов, шум, хлопки. Не спать ночью, крутить педали, смотреть на картинки, кружиться, закрыть глаза, идти. Пульс и сердце, свет в зрачки, череп, руки, ноги, разрядики тока. В каждой комнате по филиппинке или филиппинцу в голубых костюмах. Лейла не всегда уже понимала, где именно находится. Все молчат, покорно улыбаются. От этого она почти срывалась на крик, но не выпускала его, и тогда он оглушал изнутри.

Зато мир расширился до коридоров и холлов, тоже чудных и торжественных. Красных, сиреневых и темно-зеленых, с золочеными сводами, мраморными, как непрозрачный лед, полами. Огромные стеклянные люстры ярких цветов, еще нелепей, чем в палате. Скульптуры, белые или раскрашенные: женщины и мужчины в тогах, мальчик-арапчонок с фруктами. Комнаты для анализов пусть и напоминали привычную больницу, тоже были отделаны мрамором.

Возили повсюду на кресле-каталке, хотя Лейла прекрасно могла ходить сама. Но это не важно, все далеко, все не важно. Никого, кроме работников клиники, она по пути не встречала, отчего нарядность залов казалась особенно надуманной, ненужной.

Только переходы между зданиями дышали легкостью, воздухом и светом. За толстым стеклом стен белели крылья необъятной клиники, а в промежутках – желтый песок, стеклянные коридоры и большие кубы с зеленой растительностью внутри. Редко, издалека Лейла видела других пациентов в коридорах или кубах и, глядя на привычную оранжевую пустыню, думала о базе на Марсе или секретной лаборатории в Сахаре. Куда это ее занесло …

* * *

Время от времени заходил доктор Альфредо. Лейла пыталась еще пару раз узнать, где она и как надолго, но в ответ ей только бессвязно излагали что-то непонятное медицинское. Говорил врач медленно, до приторности мягко. Как с ребенком или ненормальной какой, подумала Лейла. Тут же кольнула мысль, что и она так говорила с филиппинками.

Альфредо этот был избыточен, неопрятен и совсем не располагал к себе. Он часто пытался ее растормошить, спрашивал, что удается вспоминать о жизни перед клиникой. Но даже свое имя Лейла так ему и не назвала. Хотя иногда начинала вести беседу, проверять, как звучат ее слова и мысли.

– Так, так, интересно, интересненько … Говорите, вы невероятно много летали? Потеряли даже счет времени? Не всегда отдавали себе отчет, где именно находитесь? Интересненько … Выросли в России, родились в Союзе, каком Союзе? Интересненько. Ага, Советском … так … и это часть России? А, наоборот? Окей, занятненько.

Со слов Лейлы доктор увлеченно записывал что-то в блокнот, с энтузиазмом поддакивая. Круглая шея краснела, а белые кудри смешно качались в такт голове. Даже в очках взгляд казался размытым и прозрачным, да и весь этот Альфредо был как патока. Может, дело в том, что Лейле итальянцы не нравились в принципе, особенно в самой Италии. Ни дать ни взять все поголовно – прямые потомки Цезаря, осколки великой империи. Столько апломба, даже у мороженщика с тележкой на углу улицы.

– А ваши родители, драгоценнейшая моя?

– Скажите лучше лайк, где я сейчас и что все это вообще значит? – Лейла опять не увидела в ответ никакой осмысленности во взгляде. – А про родителей – лонг стори.

– Расскажите-ка-расскажите, я весь внимание.

– Уф-ф. Ну, если кратко: мама живет в одной стране, у нее лайк новая семья, папа в другой, но я его и не видела толком. Такой вот гостевой папа. Я в третьей. Ну … в разных. Хотя вот где я сейчас, это вы мне расскажите, плиз.

– Так, так, любопытно, занятненько. А в Палестине вы уже бывали, значит?

– Ну, я была в Израиле один раз и по арабской части немного гуляла, ай мин, думаю, это считается, что и в Палестине была … во всяком случае, я ее отметила …

– Интересненько, гениальненько … Так, то есть, возможно, были, но не уверены?

– Думаю, что была. Экчуалли, я побывала в пятидесяти четырех странах.

– То есть вы, моя замечательная, не уверены, в каких странах были или нет, но точно знаете, что были в пятидесяти четырех?

– Ну да, я как раз считала в аппликейшине на телефоне недавно, знаете, есть такое, лайк спешл?

– Эм-м … поясните, прекрасная наша… – Лицо Альфредо задвигалось, на миг оживилось.

– Ну, это такое приложение, не помню, как называется.

Доктор кивнул, Лейла продолжила безучастно:

– Вы пойнт … отмечаете страны, которые посетили, телефон их автоматически суммирует, ну, считает.

– Что, телефон что-то считает?

– Ну, не телефон, приложение… – Лейла устала от показной дружелюбности и отсутствия смысла.

– Приложение к чему, моя драгоценная?

– Э … приложение на телефоне, – закатила к потолку глаза, как с медсестрами, когда те не понимали очевидного, – ну, давайте я вам покажу. Можно воспользоваться вашим телефоном, пожалуйста?

– Простите?

– У вас нет телефона? – Лейла невольно повысила голос, хотелось быстрей закончить с этим.

– Есть, разумеется, есть, но здесь, боюсь, воспользоваться им не получится никак. Не волнуйтесь. Не волнуйтесь.

Лейле стало не по себе. Не любила она эти «не волнуйтесь».

– Ох, слушайте-ка … И лайк, какое вы имели право забирать мой? Да что это за буллшит вообще? – Внутри рос огненный шар, готовый вырваться наружу.

Что за идиоты, в самом деле. Может, они вообразили, что находятся где-нибудь в штаб-квартире Пентагона? С чего все здесь делают вид, что мобильной связи не существует? Допустим, нельзя проносить телефоны внутрь здания, такое бывает, но дураков-то зачем из себя строить, а тем более из других. Больше всего, даже после многих лет в корпоративном мире, Лейлу задевало именно это вежливое игнорирование.

– А вдруг мне срочно надо кому-то написать? Ну вдруг?! – почти кричала она. Откуда им знать, что по большому счету и писать некому. Или уже залезли в голову. – Вотс гоинг он? Где мы вообще? Может, все-таки ответите на мои вопросы? Еще и спрашиваете непонятно что.

– Вы, вы … вам надо успокоиться.

Лицо Альфредо стало красным, оно лоснилось и подрагивало. Рыбьи глаза раздувались через линзы очков.

– Вам надо успокоиться, не волнуйтесь, не волнуйтесь, не переживайте, – повторял он, как в трансе.

В ее горле и груди клокотало. Несмотря на ощутимую дрожь, Лейла вдруг ясно осознала, что разговор пошел не туда и может слететь в кювет. Повернулась снова к доктору и почти ровным тоном, каким говорила бы с не вполне адекватными коллегами или партнерами, выдавила:

– Да, окей, вы правы, у меня болит голова, надо отдохнуть. Давайте поговорим немного позже.

Она терпеть не могла непрофессионализм в любом проявлении. Это доктор, не она, перешел сейчас какую-то черту. В конце концов, Лейла – пациент, она отвечала на его вопросы, нравилось ему, что он слышит, или нет. В любом случае, окей, это Лейла будет вести себя как на работе.

Доктор Альфредо кивнул, сминая блокнот:

– Спасибо, мы отлично поработали сегодня. Отдохните теперь, расслабьтесь.

Он встал и вышел с нарочито серьезным видом.

* * *

Итальянец еще несколько раз заходил и спрашивал что-то. Лейла не вникала, отвечала короткими фразами. Не надо спорить, здесь она явно не в выгодном положении, хотя у нее и вызывало сомнения ментальное здоровье других. Говорите, думайте что хотите, Лейла будет вежлива и отстраненна. Хотя медсестры-филиппинки все больше раздражали.

В потоке ничегонеделания пришла, казалось, остроумная идея. Лейла надавила на кнопку вызова, а когда вошла медсестра, тоном недовольного покупателя спросила:

– А вы можете позвать вашего супервайзера? Ну, то есть не вашего лично, а всех врачей вообще? Лайк менеджера, а?

Филиппинка, на этот раз шустрая Лавли, как всегда послушно кивнула. «Опять со всем соглашаются и ничего не сделают», – досадовала про себя Лейла. Но спустя пару часов медсестра вернулась, а с ней – тот подозрительного вида худощавый араб, Лейла уже видела его мельком. В дверях остановился и доктор Альфредо, вперился в комнату круглыми стеклянными глазами, потом ушел.

Вошедший представился: доктор Даниэль Натансон, владелец клиники. Расспрашивал о самочувствии, а она млела от благородного низкого голоса и красиво построенных фраз. Мудрое, злое, совсем негармоничное лицо – дохнуло холодом картин любимого художника Врубеля. Лжеараб напомнил отца и одновременно бывшего бойфренда, Джонни. Что долго потом удивляло Лейлу, этот доктор сразу назвал ее по имени, еще до того, как она успела представиться.

Даниэль с ходу объяснил, что у нее небольшая травма головы, тело заживает после ушибов и гематом, что в целом она легко отделалась. Что она пока на сильных обезболивающих, и потому все может казаться необычным. Что должна быть к себе добрей, дать организму время на восстановление. Что все будет хорошо и о ней позаботятся.

– Вас нашли выброшенной на берег Средиземного моря, почти как Афродиту.

Лейла впервые за многие дни засмеялась, поймала взгляд доктора. Думала теперь, что же понравилось больше – шутка, комплимент или тот, от кого они исходили. Встрепенулась:

– Но это же точно входит в мою страховку, ю шуа? У меня международная страховка «Алрозан». Мне же не надо будет потом ни за что платить самой, правильно?

– Не стоит ни о чем беспокоиться. Вы наш особенный гость, – успокоил Даниэль, – оплачивать вас ничего не попросят.

Отлично, хотя бы по одному вопросу ясность. С этими медицинскими счетами надо осторожней, где ни окажешься. Посыл нового доктора тоже казался здравым: все отпустить и быть к себе добрей. Довериться надежным рукам опытного врача, которому и она, кажется, понравилась. Даниэль объяснил: они продолжат обследования, чтобы убедиться, что с ней все в полном порядке. Но не надо пока думать ни о чем, гораздо важнее набираться сил. Доктор добавил, что все это в знак уважения к их общему другу-художнику.

– Видишь, даже здесь его картина. Чтобы как дома. – Он указал на большое полотно напротив кушетки. Лейла и раньше подолгу всматривалась в эту абстракцию, похожую то на пустыню и оазис, то на экзотический берег у моря.

– Да, спасибо, – хотя совсем не понимала, о ком или о чем идет речь. Иногда случалось, что на английском Лейла не до конца улавливала некие тонкости, очевидные для остальных, и она не любила этого показывать.

– Доктор, подскажите, лайк а все-таки могут мне дать какой-нибудь девайс с выходом в интернет, пожалуйста?

Тот уже стоял в дверях:

– Все хорошо, Лейла, не волнуйтесь, вам нужно отдыхать, направьте силы на восстановление.

* * *

Появилось новое развлечение – каждый день Лейла выходила в сад рядом с палатой. То, что все здесь и она сама называли садом, было малюсенькой оранжереей в прозрачном кубе, с черными шлангами, тянущимися к рядам цветов и пальме. Растения тоже были будто под капельницей. За стеклами день ото дня передвигались барханы, едва меняя форму, но сохраняя направление песчаных волн. Много отдыха и сна, легкая еда, тишина и какой-никакой, но садик с цветами. Вакуум покоя, пусть все идет как идет. Лейла смаковала все новые оттенки «от тебя ничего не зависит». Никто ничего не ждет. Она нежилась в пустоте мыслей, в мягких мелодиях, которые играли повсюду. Только бы не пошатнуть волшебное ничего-в-нигде.

Идиллию эту иногда нарушала то едва уловимая, то нарастающая неправильность. Но чего только Лейла не повидала уже, без остановки летая между разными точками на планете. Впечатления нагромождались завалами фото в архивах телефона или давно заброшенной полупрофессиональной камеры. Слишком много нового, яркого, так похожего на чужие мечты. За одной вспышкой такое-бывает-только-раз-в-жизни следовало много других, а она в этом хаосе старалась просто жить, надеясь когда-нибудь отоспаться. Странным образом мечта сбылась. Даже филиппинки не казались теперь такими невыносимыми.

Часто заходил доктор Натансон. При первом взгляде мрачный и насупленный, в разговоре он всегда преображался. Совсем не хотелось спорить с ним или перебивать его. Филиппинки обычно держались рядом с доктором, но на почтительном расстоянии.

– Вы делаете большие успехи в лечении. – Он всегда хвалил, а Лейла раскрывалась, как цветок в оранжерее. – Но слышал, у вас были какие-то конфликты здесь. Расскажите.

– Да ну, просто мисандерстендинг с персоналом. – Лейла думала о вязком Альфредо и медсестрах, но во время прогулки с Даниэлем даже они казались терпимыми. – Да неважно. Скажите, могу я все же воспользоваться интернетом тут где-нибудь, хотя бы отправить письма родным и на работу?

– Лейла, без проблем, давайте отправим письма вашим родным, я попрошу кого-нибудь помочь. – Доктор рассеянно смотрел на один из шлангов или траву вокруг него. – А насчет работы не беспокойтесь, у вас точно нет никаких проектов в ближайшие полгода. Так куда вы хотите отправить письма?

– Ну лайк как куда, на почту.

– Это я понимаю, а в какие страны?

– Эм-м … какая разница. Допустим, в Бельгию … эм … Ливан. Еще Россию и Англию. И в Эмираты… в Дубай.

– Вот это разброс, – растерянно улыбался доктор. – Вы меня озадачили, Лейла, честно. Так. В Ливан будет легко, и в Аравийский Союз … в Бельгию тоже. В Россию можно попробовать, но что там происходит на самом деле – только их царь и знает. А вот с Англией я бы на вашем месте был осторожней.

– Эм, простите? – удивилась Лейла. Возможно, английский совсем забылся за последние недели, или же она опять понимает что-то не так.

– Только вы уверены, что нужно отправлять все эти письма, вы помните точные адреса с индексами и префиксами? Может, лучше пока отложить, отправите потом из дома? Я обязательно попрошу, чтобы вам помогли.

– Да я про электронную почту… – Лейла еще надеялась, что недопоняла или не так сказала что-то. – Мне просто нужен любой компьютер с доступом в интернет, и все.

– Лейла, дорогая, я не знаю, что вы имеете в виду под электронной почтой. А то, другое название, которое вы употребили, советую забыть и больше не повторять. Я имею небольшое представление о нем совершенно случайно и в силу … впрочем, неважно. Все равно никто не поймет, и это может только доставить вам неприятности, поверьте.

Лейла пыталась тянуть губы в улыбке, но лицо не слушалось. Доктор тоже застыл, только складка меж бровей стала глубже, а зрачки быстро двигались вправо и влево. Несколько секунд не покидала уверенность, что она находится в затянувшемся эпизоде реалити-шоу с шутками и розыгрышами. Или ее обожаемый доктор, как и другие здесь, не вполне адекватен. Или Лейла оказалась внутри закрытой Северной Кореи, а там на самом деле вот так. Один вариант из трех.

– Простите, Лейлочка, я даже забыл о вашем нездоровье, настолько удивился. – Даниэль через мгновение взял себя в руки, от него повеяло привычной расслабленностью и покоем. – Вы, по всей видимости, где-то услышали это слово. Знаете, мы получаем осознанно только небольшую часть информации, остальное поступает в мозг, минуя сознание. Может, еще и последствия вашей травмы. С вами все в порядке? Не молчите же.

– Эм-м … да… – Лейла видела новое в Даниэле, фальшь или, наоборот, что-то подлинное. Он суетился и не казался уже таким мудрым и всемогущим.

– Все хорошо? Не беспокойтесь, все прояснится с вашим выздоровлением.

– Да, спасибо, доктор Натансон. Лайк ясности в голове и правда пока не хватает.

Не хотелось врать или ставить Даниэля в неловкое положение. Лейла пыталась смотреть с одобрением, уважением, не показать, что тот сказал что-то не то. Интуиция подсказывала: он по-настоящему заботится.

Его слова про интернет были бредовыми, но какой смысл спорить дальше. И даже хорошо, что пока не надо непрерывно проверять телефон в страхе пропустить важное сообщение или имейл. Политические новости или посты «френдов» тоже совсем уже не интересовали. Да и писать-то на самом деле некому … Разве что шефине перед началом очередного сезона. Ох, нет. Кстати, а что такое имел в виду Даниэль, говоря про ее работу? Неважно, к своим дурацким фешен-шоу и проектам с блогерами она точно не рвалась. В голове – долгожданная пустота, в теле – расслабление, пусть и с тошнотой иногда. Точно как после обморока.

* * *

– Лейла, а вы интересно сказали тогда, помните? Что мир вокруг стал как бы сходить с ума? А вы перестали за ним поспевать. – Доктор смотрел по-особенному, хотелось верить, что только на нее так. – Когда вы в первый раз почувствовали это?

Они гуляли вместе по садику, вжатому между стенами здания, как делали каждые несколько дней, когда заглядывал Даниэль. Похоже, он навещал ее всякий раз, как приезжал в клинику. Разговоры шли легко, доктор как бы угадывал и точно формулировал ее собственные мысли. Лейла давно мечтала о таком собеседнике или наставнике и не находила. Всегда в аккуратном халате, накинутом на костюм, с холеными руками, приятно пахнущий, он напоминал папу. Того героя из детства, который врывался несколько раз еще в Ташкенте в их с мамой жизнь. Не другого, затухающего и не интересного ни себе, ни окружающим старика, чужака в собственной стране. Хотя ей ли судить кого-то.

– Не знаю даже … ивенты, много ивентов, разных … чрезмерность, ту мач всего, излишества. Я, если пробую вспомнить что-то, отсчитываю года лайк теми фешен-шоу, на которые ездила или которые делала сама. А сколько их было… – Лейла поймала чуткий взгляд доктора, продолжила: – Только вот одно из последних … Так много было работы, хэлл оф работы, и уже без всякой магии. Каждая деталь до скуки знакома. Только кто же знал, что все пойдет не так, совсем не так. Это … эм-м …

– Что-то случилось тогда, расскажите?

– Эм … по… – Лейла замолчала, а дальше четко и старательно выговаривала каждое слово, – погибли люди. Несколько грузовиков вылетели на набережную, стали всех давить. Вы слышали в новостях, наверное, про Довиль?

Заглянула доктору в глаза. Тот легко покачал головой.

– Нет? Тогда это звучит странно, может, виерд. Или даже циникал. Но так ведь и было. Бежали карлики, их обгоняли … они танцевали там, в начале шоу. А люди все рвались в эти кабинки для переодевания, с именами знаменитостей. Только двери были ну … блокд. Много людей погибло. Страшная тр-р… – Лейла замолкла.

– Действительно, страшная трагедия, мои соболезнования, – закончил фразу Даниэль. – Вы видели погибших?

– Нет. Ай мин, во всяком случае, не помню. Что-то бережет от самых тяжелых моментов. – Вдруг она затараторила: – А еще, если говорить про сюр. Как-то я сидела ночами в офисе, еще в Лондоне, в пиар-агентстве, вычитывала русскую версию репорта о крушении самолета. Был у нас очень специфик клаент, компания по управлению катастрофами. Правда, потом, уже на новой работе, это я стала их клиентом. Но не важно … Я тогда лайк так сильно влюбилась: такая была матрешка из чувств внутри и еще страх. Так боялась, что опять поверю, а это окажется иллюзией, выдумкой. Глупо звучит, наверное …

– Расскажите про этого человека, похоже, это важно для вас.

Лейла осознавала, что говорит путано, но доктор на удивление хорошо ее понимал.

– Он был старше и уехал как экспат в другую страну, ну, работать. То мы переписывались целыми днями, то он исчезал. А ночами я вычитывала эти отчеты об авиакатастрофе. И там все повторялось про со-ма-то-гра-фи-че-скую иллюзию. Слышали про такое?

– Напомните, пожалуйста.

– Это когда все пять органов чувств говорят одно, а на самом деле все по-другому. Ну лайк … например, пилот уверен, что самолет задрал нос вверх, толкает штурвал от себя что есть сил, чтобы выровнять угол, но только уходит в крутое пике и через секунды … краш … носом в землю … Но то просто изначально ложные ощущения, слишком много усилий не в том направлении. Я так много об этом читала и писала тогда. – Лейла удивилась, сколько всего наговорила, что никогда еще не произносила вслух. – И вот так же бывает в отношениях, наверное … Ох, я в таком отчаянии была в те дни, даже спросила один раз в сообщении: не иллюзия ли он, мы?

– И как? – улыбнулся Даниэль.

– Ну, эт лист, я его не выдумала, – Лейла усмехнулась, – но потом да, была моя личная катастрофа. Но уже потом. И уже в другой части света.

– Расскажите, Лейла, я вас внимательно слушаю.

– Наверное, не стоит, доктор Натансон, извините, мэйби, в другой раз.

– Понимаю, не беспокойтесь. А было еще такое, когда реальность … расходилась по швам? Хорошо вы это сказали.

– Спасибо. Ю ноу, еще про моменты, когда все – сюр. Так было, когда я лет в восемнадцать попала в Мемориал Холокоста в Вашингтоне.

– Где-где?

– В Вашингтоне, который Ди Си, столица Америки, не штат, – объясняла Лейла.

– Америки, которая другой континент?

В вопросах доктора звучала необычность, но Лейла продолжала, так хотелось выговориться:

– Ну да. Меня привела туда одна подруга намного старше, чер … афроамериканка, ей тоже кто-то показал этот музей в восемнадцать лет. Там было лайк четыре или пять этажей, и все про эту катастрофу.

– Какую катастрофу?

– Ну как какую, Холокост. Ай мин, я и до слышала что-то про это, конечно, но отрывочно. А там все было так наглядно. Столько документов, фото, видео, даже товарный вагон тех времен. Но особенно поразили фильмы, агитационные фильмы нацистов. Рилли. Ты смотришь и вроде соглашаешься с каждым доводом: да, да. Но вот ролик заканчивается, а ты с ужасом понимаешь, к чему это все привело тогда, всего пятьдесят лет назад. А вот если опять кто-то сумасшедший, забавный поначалу, придет к власти, и все повторится. Так было страшно от этой мысли. Я потом много разного и с разных сторон узнала про весь этот кошмар. Но тот первый шок. Не понимала, до сих пор не понимаю: какой урок человечество должно усвоить – и все никак.

– Лейла, дорогая, не старайтесь думать сразу за человечество. У вас богатый духовный мир, вы творческая и ранимая. Я глубоко очарован вами. Только вы не допускаете, что все это, может быть, лишь плод вашего воображения?

– Ну о чем вы, доктор? Лайк, что вы имеете в ви-ду? – Она уже искала слова для начала следующей истории, из Израиля, но запнулась.

– Такого не было и не могло быть. Во всяком случае, в мире, который известен мне, ученым, да и всем вокруг. Может, это были сны? Ваши прекрасные сны? Во сне мозг тоже проделывает огромную работу.

– Не очень-то прекрасные. Ну ладно, мейби. – Лейла замолкла, встрепенулась опять: – Ну нет, не понимаю как это. И я вообще-то делюсь очень личным, – услышала в своем голосе капризные нотки.

– Я понимаю. Вы можете допустить, что ваш мозг пытается так уйти от каких-то других воспоминаний, возможно, более тяжелых? О которых и подумать боитесь.

– Не знаю. – Лейла задумалась о своей мимике, насколько она под контролем сейчас. Заморожена. Дистанция между ней и доктором стала вдруг огромной, как и со всеми другими. – Может, мне об этом почитать? Книги-то еще существуют?

– Лейла, старайтесь не перегружать себя, у вас сильная тяга к информации. Отпустите это. Дайте мозгу время для восстановления, ему и так пока тяжело. Все сложится само собой, но позже, поверьте. Не нужно для этого изучать энциклопедии, природой все уже придумано.

– Но вы же не хотите сказать, что лайк все, о чем я рассказала сейчас, это были сны?

– Возможно.

* * *

Сны. В клинике она видела их часто. Полеты над бесконечными зелеными долинами с реками и водопадами, свобода, счастье. Ветер, брызги воды. Лейла определенно летала так сама когда-то наяву, может, в парке виртуальной реальности? Грезила прогулками по городам, где бывала, по выученным наизусть Лондону и Москве. И тот самый, идеальный город с гостиницей за поворотом от площади, в которой на средних этажах – воздушный холл с видом на небо и крыши внизу. Она много раз видела сны про эту гостиницу, узнавала, но так и не могла вспомнить, где это. Было так и с большой, как из каменных замков, гостиной, на удивление уютной и теплой – в углу там горел настоящий огонь в настоящем камине. Дом.

Снилось, как взбирается по очередным горам с пленительными видами в Бутане, странах Африки или Европы. Как скользит по широким трассам Дубая, огибает полукруги дорожных развязок, которые уходят в небоскребы, море, пустыню, всегда безоблачное небо. Как плывет в кристальном озере Охрид в окружении гор Македонии и Албании или в прозрачном океане на Мальдивах мимо вилл на воде. Как рыбы и кораллы охватывают и замыкают ее в разноцветной подводной мозаике. Может, так же приснились и Музей Холокоста, и все фешен-шоу, и Довиль, и Джонни, и отчеты о крушениях лайнеров …

Приходил и тот белый сон, сковывал холодом. Когда не могу пошевелиться. И все вокруг как по-настоящему. Только на периферии зрения люди, их скорее чувствую, узнаю смутно. Белые тени. Это, кажется, мама, это сестренка, сидят рядом, говорят. Нет, не они, и не понятно ничего, ни слова … Делают что-то с моими руками и ногами, поднимают таз, опускают. Не ощущаю этого. Вижу размыто, краем глаза, догадываюсь. Сопортивляйся, Лейла. И как под тяжелым водным одеялом. Не подать ни знака.

Лейла решила не делиться больше ничем важным и с доктором Натансоном. Отвечала в общих чертах, сама задавала вопросы. И хотя Даниэль тоже не рассказывал о себе, между ними, Лейла была уверена, оставалось что-то особенное: симпатия, родство. С доктором было легко соглашаться, хотя это «Не волнуйтесь, Лейла» страшило даже из его уст.

А что, если она действительно сумасшедшая и все придумала? Нет, просто не может быть. Но пусть даже так, Даниэль же не просил отказываться от воспоминаний, по его мнению, ложных. И если правда все то, что говорит он, то надо дойти до своей настоящей памяти. Что такого ужасного могло случиться с ней? Наверное, все это какое-то недоразумение, вся эта клиника.

Глава 3

Чувство, что или мир, или Лейла, или кто-то еще здесь точно сошел с ума, много раз появлялось раньше. Однажды ее чудом не сдала в полицию официантка перед рейсом в миланском аэропорту – за то, что Лейла сделала фото вывески и этой грубой барышни за пятьдесят для имейла с жалобой. Во время другой поездки и очередной попытки придать шатаниям по свету осмысленность, в одном из колледжей Оксфорда удивила выставка детских цветных рисунков со сквозной темой «Трансгендер – тоже женщина». В аэропорту Уганды встретился целый парк бизнес-джетов глобальной организации, которая много десятилетий решает главные африканские и мировые проблемы. А в паре километров оттуда – маленький мальчик с зеленым ведерком, который набирал воду из грязной лужи для маминой стряпни.

Во время съемок фешен-проекта на островах Занзибара к ней ночью ввалилась пьяная румынская звезда эстрады, которую как раз снимали для истории в глянцевом журнале. Та долго и грубо пыталась склонить Лейлу к интиму, а отношения портить было нельзя. Оставалось только мило улыбаться, пятиться вдоль стен своего же номера и старательно переводить тему разговора. Лейла с детства влюблялась в учительниц и актрис, и с этой дивой с самого начала тоже возникла химия, пока в реакцию не вступил сильный запах алкоголя и пота. Зато после едва не случившейся близости Лейла прозрела, что женщины ей совсем не нравятся. «Я не лесбиянка! Я не лесбиянка!» – прыгала она от радости, готовая наутро целовать и обнимать звезду за такой инсайт.

Приехав одна на Новый год в Берлин, Лейла случайно попала на домашнюю вечеринку местных богемных художников, писателей и просто мыслителей, каждый из которых в свои тридцать с хвостиком изучал какую-нибудь прекрасную дисциплину вроде «еврейства», «вопросов гендера» или «искусства ГДР», по многу лет живя на дотации государства. А едва добравшись до Иерусалима, она сразу отправилась к Стене Плача искать некоего раввина, который каждую неделю приглашал всех желающих на традиционный ужин Шаббат. Поэтому, когда в толпе ее окликнул ортодоксального вида еврей, Лейла поначалу радостно отозвалась. Пока не поняла, что суетливый мужчина приглашал ее на Шаббат вдвоем и к себе домой, а еще просил держать его при всех под локоток, как будто его жена. И все у Стены Плача в священный для евреев вечер пятницы. К счастью, нужного ей настоящего раввина она в этот вечер тоже нашла.

В Киеве Лейлу пригласили в модный ресторан, вход в который – только по паролю, через кассу сувенирной лавки в торговом центре. За секретной дверью – узкий коридор и длинная стена с десятками железных рук. Надо потянуть за правильную, «помочь разрушить диктатуру Советского Союза» и войти наконец туда, где дают еду. За стеной – несколько залов, посвященных разным этапам борьбы Украины за независимость, а также главный предмет интерьера – застрявший в стене снаряд с Майдана. Как выяснилось уже на этапе выбора железных рук, «русский язык не допускался политикой заведения», и Лейла, представляя международную компанию и придя на встречу с важным партнером, перешла на английский. Хотя за родной язык отыгралась тоже. Официантка так испугалась бойких инструкций насчет того, что нельзя использовать в готовке из-за Лейлиных пищевых аллергий, что с большой радостью заговорила на русском, забыв про все политики.

В Бутане Лейлу с подругой отвезли в деревню, где стены домов были украшены разноцветными, с виньетками, рисунками фаллосов. Им же родимым, но уже деревянным их «освятили» в местном храме, где в уголке сидели и молились символу плодородия папа с маленькой дочкой. А совсем рядом с затерянным в веках Бутаном – Китай. Когда Лейла приехала в Шанхай на пару недель к приятельнице из Лондона, та еще в аэропорту вручила местную сим-карту и маску на лицо. Лейла поначалу подшучивала над педантичной англичанкой, но, выйдя на улицу, оценила заботу. Дышать было и вправду трудно, удушающий смог преследовал почти каждый день поездки по Шанхаю и Пекину. Все вокруг кричало о невиданном экономическом росте и расплате за него.

А может, ткань мира стала разъезжаться в стороны в городе Йошкар-Ола в России? Там, вдоль длинной набережной, названной именем бельгийского города Брюгге, тянутся ряды пряничных домиков-таунхаусов во фламандском стиле. Рядом – главная башня Московского Кремля и Дворец дожей Венеции, памятник княгине Монако Грейс Келли с супругом. А вокруг обычная для российской глубинки разруха, хрущевки, покосившиеся деревянные домики начала прошлого века, большой торгово-развлекательный центр, парк с военным оркестром и танцующими пенсионерами. Лейла лет до двадцати жила в соседнем городке и всегда хотела приехать, но добралась сюда намного позже, увидев все сначала в оригинале.

Однажды Лейла гостила у племени масаи, ее отправил туда случайный сосед по креслу из самолета. Она много расспрашивала о мире вокруг и вождя, и полуслепого католического священника, тоже из масаи. Больше всего запомнился один разговор: «Вот я вроде ничего не делаю плохого, живу в ладу с совестью. Но это же грех – всегда думать „я да я“, гордиться тем, чего добиваешься?» – поделилась Лейла мучившим ее тогда вопросом. «А при чем тут ты? – обескуражил пастор. – Это Бог дает тебе что-то. Чем тут гордиться?»

* * *

Впечатления едва успевали сменять друг друга, жизнь все ускорялась, но что-то внутри Лейлы начало пробуксовывать. С каждым годом работа становилась проще и бессмысленней, а платили за нее теперь до абсурдного много. Она хорошо знала свое дело, была полезной работодателю, по крайней мере, родному департаменту пиара, негласно воюющему с департаментом маркетинга, как заведено в больших международных компаниях. Но мысли о бессмысленности такой работы и себя в целом возникали все чаще. В самом деле, что есть в мире бесполезнее, даже вреднее маркетинга? Для чего создавать все новые потребности, которые без этой профессии никогда и не терзали бы людей? Зачем, например, фешен-брендам выпускать по четыре коллекции и дополнительно по две круизные в год? Готовя очередной пресс-релиз, Лейла прочла в интернете, что в последнее время на семь миллиардов человек производили около тридцати шести миллиардов предметов одежды, большую часть которой потом уничтожали. Так и отжившие свое коллекции ее премиального бренда, уже после закрытых тайных распродаж за бесценок для сотрудников (все навалено кучами, мерить нельзя, за фото сразу увольняют), тоже превращались в неузнаваемый мусор и увозились на одну из свалок подрядчика в странах Африки. Чтобы бренд оставался премиальным и недоступным.

Мир искажался все больше, во многом из-за маркетинга, искусства даже не продавать ненужное, а делать ненужное необходимым. Весь этот мир «лакшери» легко уместился бы в зарисовку нравов на пыльных дорогах Африки. Черные приятели средних лет обсуждают новости деревни, небрежно попивая из стеклянных бутылок дорогую для них колу (сколько бы можно купить воды!). Или другую сцену красивой жизни, на Ямайке, где особый шик – обливать колой машину: могут себе позволить. Или похожие ритуалы с шампанским, пусть и не из Шампани. Полные им ванны на чьих-то фотосессиях и в мечтах, бокалы, часто пластмассовые, в руках театралов мировых и не очень столиц. В Бейруте на тусовочную Джимейзе-стрит с барами и клубами, одними из самых дорогих в мире, ливанцы приезжают на роскошных «Бентли» и «Порше», одетые в последние коллекции известных брендов. Обычно все это, включая аренду машины, – в кредит. Но, как Лейле объяснил когда-то папа, тоже ливанец, никто не может обвинять этих людей после десятков лет гражданской войны. Они научились жить лишь сегодняшним днем и уже завтра готовы снова все потерять.

Или массовый туризм, все его ненавидят, даже сами господа селфи-тут-и-селфи-там не любят быть рядом с другими такими же. Что говорить про местных в любом уголке земли. Жили себе спокойно, грустили, мечтали, сушили белье, вели беседы с соседями – как вдруг оказались посреди парка развлечений в роли ростовой фигуры Микки Мауса. Одним пасмурным утром Лейле плакалась рыжая кудрявая хозяйка дублинского домика, которая и сама сдавала комнаты через сайт. Она тоже была пиарщицей, только почти уже не работала и жила в ожидании пенсии, много путешествовала и читала. «Представь, сижу я на пороге с утренним кофе, курю, как обычно, – делилась она, – а тут раз, и меня щелкают на камеру, как обезьянку какую-то. Я даже отвернулась и не стала улыбаться», – причитала воспитанная уроженка Европы. Лейла же легко могла при необходимости быть нарочито холодной и неулыбчивой, но пользовалась этим редко.

Хотя толпы туристов … В той же поездке по Ирландии Лейла добралась до утесов Мохер, которые на всех фото выглядят идеально для созерцания океана и вечности. Вот только в соцсетях не видно, что многокилометровая линия скал целыми днями жужжит и галдит, ходит туда-сюда по огороженным тропинкам. И каждый турист перелезает за ограду, делает величественные селфи над пропастью, через минуту-две – обратно в толпу. И Лейла тоже. В «Инстаграме»[2] смотрится здорово.

Но если маркетинг – однозначное зло, то пиар в теории вполне мог бы служить людям. Только в реальном мире он часто продвигает какой-то бред, не всегда полезный и для продаж самой компании, особенно если та успела обрасти бюджетами и экспертами международного уровня. Хотя любые знания идут в дело. Например, как одни воспоминания вытесняют другие? Скажем, какой-то поворот дороги вызывает душевную боль, потому что здесь вы часто сворачивали к дому бывшего возлюбленного. Даже сам район или улица мучают своими видами. Но стоит переехать туда жить или работать, начать ездить по этой дороге каждый день по иному поводу – печаль развеется, уйдет. Самую глубокую колею страдания можно выровнять, буднично проезжая по ней снова и снова по другим делам. Так работают и с репутацией: если появились негативные новости, надо просто создать такое множество новых инфоповодов, чтобы старые потонули в недрах поисковиков.

Лейла сошлась с собой на том, что пусть она не приносила пользы миру, но и не вредила ему, получая при этом высокую зарплату. Зато много куда летала, много что видела. Правда, никак не могла это выразить: изо рта пузырями воздуха выходили только убогие банальности, куцые и поверхностные. Ломала голову, как же возможно, что, понимая и принимая сразу весь мир, она лишалась глубины в его частностях. Но в Лейлиной профессии шаблонность ценилась, за нее хорошо платили. А значит, она была на своем месте, хотя быть там уже и не хотела.

* * *

Особенным должно было стать путешествие к маме в Бельгию. За несколько месяцев до него, в разгар подготовки очередного фешен-шоу так захотелось чего-то семейного, настоящего. Поэтому Лейла впервые и очень заранее взяла длинный отпуск на Рождество с Новым годом. Еще и день рождения мамы как раз в конце декабря. Они не виделись толком несколько лет. В ожидании сказки Лейла летела в Брюссель, мчалась по широкой трассе на север. Волнами накрывало чувство ирреальности: поначалу за окнами проносились кварталы будто из арабских или африканских стран, потом совсем не украшенные к Новому году пряничные городки с крошечными центральными площадями.

Через несколько часов навигатор привел к мрачному таунхаусу. Темнело, приехала. Внутри дом оказался, однако, милым, уютным, даже немного приторным. Маме, неутомимой, нервной, знакомой до каждой мелочи, такое, казалось, должно было давно наскучить, но ей, похоже, все нравилось. Спящий на ходу муж, трехлетняя кроха, кухня, уборка и пустой зимний дворик – вот новая счастливая жизнь. В которую Лейла своим визитом только внесла неловкость и сумбур. Не стоило обманываться: теплоты и близости между ними не было и в самом глубоком детстве, откуда им взяться теперь.

Все вместе, с маминым мужем и крохой, они ездили на миниатюрную площадь городка, ели огромные порции картофеля фри с закусками из сосисок и мяса – так в этих краях заведено по четвергам. На улицах тут и там бродили старики и старушки. После Лейлиного Дубая, заполненного молодыми работниками из разных стран, это бросалось в глаза, умиляло. Только в засахаренной Бельгии и жизнь казалась замедленной, вязкой, ненастоящей.

Новый муж мамы приглашал пожить в их трейлере летом, а еще много ворчал по поводу местных чиновников. Мать, как всегда, задавала Лейле вопросы будто по списку, попутно выдавая заготовленные напутствия. Потом с облегчением шла обратно к трехлетке Элли, мужу и жизни. Почему-то с новой малышкой мама переливалась смехом и лаской, была настоящей. Никогда и нигде Лейла еще не чувствовала себя такой чужой.

Семейная идиллия делалась все более натянутой, поэтому Лейла даже обрадовалась, когда в мамин день рождения на телефоне высветилось имя поднадоевшей за год шефини. Заболел коллега, может ли Лейла в последний момент сорваться на новогоднюю вечеринку их партнера в Париже? Какой хороший повод улизнуть в привычную красивость и стерильность. Дорога обратно на юг опять шла через городки и площади, маленькие копии Аравии и Африки, через не наряженный к празднику, но милый Брюссель. Уже скоро Лейла заказывала суп из морепродуктов и бокал вина в номер, забронированный на ее имя кем-то из офиса. Смотрела из окна на Сену. Было холодно, из гостиницы, в бальной комнате которой и готовился праздник, она так и не вышла. Лежала то в ванной, то под одеялом. В новогоднюю ночь вдумчиво жевала белые гребешки и крабов на гала-ужине, время от времени заводила с соседями по столу короткие беседы, танцевала под живое пение всемирно известного, оказывается, певца. С нетерпением ждала полуночи, чтобы загадать желание под бокал шампанского, ответить на сообщения пары друзей из России, мамы и пойти наконец спать. Misérable.

* * *

Другая провальная поездка была на родину отца. Лейла долго не могла решиться, побывала в сорока пяти странах до. Ливан, или на арабском Любнан, был полон этой любви, манил сказкой из детства, оттуда приезжал нарядный папа с диковинными конфетами. Пилот, герой, он летал по всему миру еще в золотую эру авиации, он должен понимать свою дочь как никто. Отец оставил их когда-то, но попробовал бы кто выдержать характер мамы, та даже не хотела давать его контактов теперь. И ладно, Лейла все может сама. Нашла его в «Фейсбуке» среди десятков Зиядов и Хасанов, написала, отправилась в путь. С трепетом слушала приветствие капитана на борту – она летит к папе, папа тоже пилот. Вспоминала его улыбку.

Отец встретил в аэропорту. Осунулся, потемнел, съежился, совсем как полуразрушенные колониальные усадьбы, которые они проезжали по дороге к нему домой. Еще были небоскребы вдали и узкие улицы с двух– и трехэтажными пыльными зданиями, со стенами сплошь в выбоинах, как старые памятники в Риме. Папа объяснил – то следы от пуль, тут неспокойно в последние десятилетия. Были и мандариновые деревья на обочинах, как в Греции, которая через море, или в Израиле, который дальше по побережью. Лейла могла остаться и дольше чем на несколько дней и остановиться в хорошем отеле. Но хотела так: попробовать быть семьей и чтобы убежать было некуда.

Еще в машине он попросил накинуть платок на голову, уточнил: только в их районе. Под взглядами мужчин на улице они быстро прошли во двор. Надо было подняться на четвертый этаж, и лифт не работал, отец долго извинялся: «Свет отключают по полдня в этой части города, сейчас его как раз нет». Квартира была просторной и по местным меркам роскошной, с лоджии открывался вид на бейрутские кварталы, которые ступенями шли вниз к морю. Песочные шторы закрывали балконы домов вокруг, как в Италии, только не от солнца, а от посторонних взглядов, чтобы женщины могли ходить дома без хиджабов.

Отец жил со старшими братом и сестрой, они не виделись по многу лет, а к старости съехались вместе в районе детства. Сестра вышла замуж в соседней Сирии, а брат всю жизнь провел здесь же, в Бейруте, даже теперь каждое утро наряжался и шел куда-то по делам. Дядю встретили позже напротив мечети недалеко от дома, тот стоял за столиком с сигаретами, почему-то лицом к проезжей части. Он проводил так каждый день последние двадцать лет, думая, что работает. Перебрасывался иногда парой фраз с прохожими и опять деловито отворачивался. «Давай не будем его отвлекать, и дома не надо расспрашивать», – добавил шепотом отец и потянул Лейлу к улице напротив, взял за руку впервые. Теплые, сильные руки папы, героя, пилота. «Здесь есть еще одна такая, невеста, ходит по улицам в потрепанном белом платье и запыленной фате. Ее жених погиб под обстрелом лет тридцать назад. Может, увидим и ее».

Папа делился историями Бейрута, показывал город, но сам не был его частью. С тех пор, как вернулся на родину, он почти все время проводил в комнате, никуда не ходил и ни с кем не виделся, был здесь как бы чужим. А вот тетя стала своей и Лейле, и городу, и району. Пусть обе не знали родных языков друг друга, арабского и русского, пусть тетя с трудом говорила на английском, а Лейла на французском, каким-то образом они друг друга понимали. Женщина смеялась, обнимала племянницу, учила готовить пасту мутабаль, для которой баклажаны надо до копоти запекать прямо на открытом огне газовой плиты.

В последний день в Бейруте, на набережной с длинной полосой яхт, папа вспоминал племянницу Линду, дочь тети: «Она всегда была умницей и красавицей, твоя кузина. Вы похожи. Работала администратором в самом шикарном отеле, там собирался весь свет». Лейла молчала, смакуя про себя пусть неявную, но похвалу и ей. «Школа была в христианской части города, а живем мы в мусульманской, и вот она каждый день переходила через блокпосты туда и обратно, представляешь. Но детей спокойно пропускали, да и надо же им было где-то учиться». «Отважная девочка. А где она сейчас?» – Лейла смутилась. Папа как-то отстраненно ответил про теракт, в котором убили их премьер-министра. «Это случилось как раз в том отеле, вон там, где пустырь. Многие тогда погибли, и Линда тоже».

В торговом центре Лейла увидела выставку об истории Палестины и Израиля, об увеличении доли евреев в населении этой земли с трех процентов в конце XIX века до абсолютного большинства сейчас, притеснениях палестинцев и насилии над ними на своей же земле. Из всего тяжелого, выталкиваемого из памяти осталось то, что в наши дни на каждого израильтянина выделяется питьевой воды в разы больше, чем на палестинца.

– Неужели, убивая дракона, всегда обязательно самому становиться таким же? Ну как так? Ну почему?

Лейла долго еще роптала, но папа был на удивление безучастен.

– Знаешь, тут об этом не принято говорить, но ведь многие палестинцы поначалу сами продавали землю евреям.

Они общались потом через «Фейсбук». Отец всегда отвечал, что сидит дома, ждет, когда закончится очередной невыносимо длинный день. На приглашения приехать в гости отнекивался. Написал однажды, что тетя умерла, но нет, прилетать не стоит, ничего особенного не планируется. А дядя, наверное, до сих пор торгует сигаретами у мечети, про него папа не писал.

* * *

По большому счету Лейле нравилось быть эдаким космополитом, оставаться над всем и вне всего. Для этого часто приходилось выходить из уже привычного, уютного пространства в новое, поначалу необъятное и холодное. Будто любое понимание мира – только мыльный пузырь того или иного размера и прозрачности. И вот ты расширяешься, выходишь за пределы своего мозга, тела, города, культуры. Бросаешься в другие. Один мир, другой, потом третий, четвертый и пятый – остановиться невозможно. Скользишь между реальностями: сегодня тут, завтра там, обыденно и привычно, просто вариантов настоящего много, везде они свои.

Или тяжелой работой души соединяешь их все. Только как возвратить умение видеть мир вокруг через линзу одного только пузыря, когда захочешь вернуться куда-то, чтобы уже остаться. И предстоит еще много таких погружений и открытий: через путешествия, книги, дружбу, любовь. Что угодно усвоишь в оболочке влюбленности в кого-то или что-то, самый тяжелый опыт пройдет легко. И это постоянное расширение, познание, преодоление своих заблуждений – такой величайший на свете кайф, что, наверное, и не замечаешь, как вовсе отрываешься от земли, корней и чего-то настоящего, твердого. Этого Лейла иногда боялась.

Она так много летала из страны в страну в последние годы, что реальность превратилась в клиповую смену ярких картинок. Каждое место на земле предлагало свой лучший сезон, архитектуру, природу и еду. Только доступность чего угодно убивала саму магию странствий, чувство избыточности и пустоты никуда не исчезало. Когда Лейла путешествовала одна, полость эта заполнялась еще не изученной местной жизнью, случайными собеседниками, оперой, картинами и скульптурами, целительной природой. Получалось занырнуть целиком, познать то, что обычно скрыто от глаз чужаков.

Если спрашивали, откуда она, Лейла терялась. Родилась в Узбекистане, выросла в русской культуре, с детства слушала мамины песенки на французском, не любила этот язык, жила в Лондоне и Дубае. В любой точке земли местные принимали за свою, это была ее суперспособность. С мамой татаркой и папой ливанцем она походила и на испанку, и на бельгийку, и на еврейку, и на арабку, точнее, на метиску из Азии или с Востока с примесью европейской крови, или наоборот.

Комфортнее всего было в Дубае, многое в старой части города напоминало Узбекистан из раннего детства. Здоровались тут: «Ас-салам алейкум – алейкум ас-салам», – часто повторяли: «Йа Алла» или «Бисмилля». Держали мусульманский пост. Совсем как ее дедушка с бабушкой в Ташкенте, эби и бабай. Ребенком Лейла тоже один день постилась с ними: проснулась до рассвета, затемно поела жирный суп с бараниной. Наверняка и ливанским бабушке с дедушкой все это было хорошо знакомо – просто родителей папы она не знала.

Может, Лейла и потерялась немного. Но вовсе утратить связь с миром, не было такого. Доктор Натансон не похож на сумасшедшего, только и Лейла прекрасно помнит, кто она и какой он, мир вокруг. Она-то успела его повидать. А может, это путаница из-за ее постоянных обмороков? Мороки и обмороки – случались они с самых ранних лет. Особенно когда что-то давно пора было менять, и реальность вокруг истощалась, начинала изживать саму себя, как старые, ломкие декорации. А ведь по-настоящему хорошо и спокойно Лейла ощущала себя только внутри этих обмороков. Она была своей в любой точке мира, желанной гостьей, что на деле не принадлежала ни одному из мест до конца.

Глава 4

Быстро постучав, доктор Натансон вошел с результатами анализов. Сказал, что Лейла идет на поправку и ей хорошо бы развеяться за пределами клиники.

– Завтра мы выходим с друзьями на морскую прогулку, – добавил тише обычного, опустил глаза в бумаги, – будет здорово, если вы присоединитесь к нам.

Приглашение звучало странно. Только неживая клиника порядком надоела, да и провести целый день, слушая Даниэля, это ли не счастье? Лейла кивнула.

– Всех нас вдохновляют картины Ади, мы и его самого нежно любим, хотя, как вы увидите, не все в этом признаются. – Доктор перешел на привычный по-отечески теплый, насмешливый тон. – Но вам точно будут рады!

– Хорошо, окей, – пожала плечами в ответ.

– Тогда я пришлю кого-нибудь за вами с утра.

Лейла понятия не имела, кто такой этот Ади, но предвкушала день на море с интересными людьми, а какие еще могут быть друзья у Даниэля. Представляла почему-то большую деревянную лодку на веслах, корзину с булочками, маслом и фруктами, себя в сарафане и соломенной шляпе. Только что это за художник Ади? Может, пересекалась с ним на сафари или йога-ретритах … Она и в музеи-то заходила только в поездках и, скорее, чтобы запостить в соцсети что-нибудь возвышенное, отметив очередную известную галерею. Самые знаменитые картины Лейла узнавала, у некоторых могла стоять подолгу, хотя названия и имена художников часто путала.

Только … и впервые за пару недель в палате стало зябко, неуютно. Обожаемый доктор Даниэль со своими друзьями, наверняка не менее умными, быстро ее раскусят. Поймут, что явно приняли за кого-то другого.

* * *

Наступило завтра. Вместе с гранолой и йогуртом филиппинка Лавли принесла бумажный пакет и сумку в виде плоской соломенной корзины. Лейла с изумлением выложила из пакета на кровать голубой купальник, белье, соломенную и с широкими полями, именно такую, как представляла накануне, шляпу, очки, цветастое парео, целых два сарафана, изумрудный и бежевый, сланцы, крем от загара и записку: «Надеюсь, все подойдет. Даниэль». Даже не закончив с едой, принялась за примерку: и правда сидело отлично. Напоминало ретроколлекции «Холстона», который вне мира фешен только ее Джонни, наверное, и помнил, напел как-то даже песенку про ботинки этого бренда, популярную лет тридцать назад. Но на всем содержимом пакета не было ни одной бирки или надписи. Зеленое платье делало Лейлу воздушной, казалось, руки, ноги и даже бабочки в животе были готовы к танцу или полету. Или морской прогулке. Через полчаса медсестра зашла опять, чтобы проводить Лейлу к машине.

Они долго брели по коридорам и стеклянным переходам, как по гигантскому аэропорту перед вылетом. Зашли в просторный, полный света холл с небольшими диванами и столиками, здесь Лейла еще не была. За стеклянными дверями желтым и красным переливалась пустыня. Когда они подошли, двери раздвинулись и сразу обдало жаром и влагой. Лейла огляделась по сторонам в поисках источника горячего воздуха, мотора или турбины, но быстро поняла, что это атмосфера вокруг. Вспомнила летний Дубай и то, как при первой возможности старалась улетать из сорокоградусной жары.

Почти сразу подъехал покатый черный внедорожник, похожий на «Порше», но без значка на капоте. Медсестра открыла дверь, и Лейла села внутрь. На заднем сиденье приветливо улыбался Даниэль, а за рулем был очередной филиппинец. Неприметный трикотажный костюм делал доктора обыкновенным, настоящим. Поражала стерильная чистота кожаного салона – не было даже запаха новой машины. Даниэль, в самом начале быстро расспросив о самочувствии, все больше молчал. Скорее Лейла поддерживала разговор, хотя это было и непривычно в новой обстановке.

Она старалась не показывать, что пейзажи за окнами интересовали ее больше, чем собеседник. По обочинам скользила пустыня: бесконечная, уходящая в горизонт. Скоро вдалеке показались полные солнца стекляшки зданий, и почти сразу машина въехала в район с небоскребами разной высоты и формы. Что-то похожее Лейла видела раньше на Ближнем Востоке и в Юго-Восточной Азии.

Покружив по окрестным улицам, машина остановилась у прозрачного квадратного строения. Даниэль вышел первым, открыл дверь Лейле. Сразу за входом в здание спускалась широкая лестница, по ней они вышли на небольшую крытую террасу, за которой начиналась пристань. Многочисленные яхты и катера носами утыкались в причалы и отсвечивали на солнце. На другом берегу канала виднелись все те же разномастные высотки.

За единственным столиком на террасе их ждали мягкая круглая женщина, как оказалось позже, британка Этани, и яркий, красивый араб Ахмед. Доктор представил улыбчивых друзей и «ту самую Лейлу» друг другу, уже вместе они прошли по одному из причалов на двухпалубную яхту, почти все лодки вокруг были поменьше размером. Лейла поддакивала разговорам, стараясь не показать растерянности, а новые знакомые, кажется, делали вид, что не замечают гематомы и все еще шершавую ссадину на ее лице. Она и не чувствовала боли, только хотелось иногда потрогать, убедиться, что и ссадина, да и она сама настоящие.

Все по очереди запрыгнули на борт и прошли внутрь лодки, расселись на креслах и массивном диване посреди салона. И здесь обстановка удивляла немыслимой чистотой: казалось, никто никогда сюда не заходил. Две филиппинки в аккуратной бело-голубой униформе предложили гостям воду и кофе.

– Лейлочка, показать вам лодку? – как всегда невозмутимо спросил Даниэль.

Она согласилась: похоже, хозяин гордился яхтой и с радостью ее показывал. Из салона они вдвоем спустились в тесный коридор с четырьмя небольшими дверьми. По бокам узкие каюты, а дверь посередине вела в две большие спальни: первая с огромной кроватью («Комната моих детей», – пояснил Даниэль), рядом его собственная комната поменьше. На стенах висели разноцветные грамоты и фотографии пяти-шестилетних мальчика и девочки.

– А это ваши дети, да? – обрадовалась Лейла.

– Да, только они уже выросли. Сын, Антоний, работает юристом в Париже, а дочка, Анабель, получает степень магистра по медицине в Швейцарии. – Даниэль в этот момент стал еще больше походить на обыкновенного человека, совсем не такого идеального, каким казался раньше. Детьми он гордился и любил их точно не меньше лодки.

– «Танцующая со скрипкой» Ади, узнаешь? – рукой показал на полотно над кроватью. Красные, белые, синие и зеленые линии на черном фоне, если присмотреться, сплетались в силуэты девушки и скрипки.

– Нот рилли. Если честно… – Лейла испуганно смотрела на доктора, врать не хотела. Казалось, тот знал и понимал все лучше ее самой и только великодушно подыгрывал.

– Это ничего, не волнуйся, все будет хорошо, – поддержал и в этот раз. – Надо просто отдохнуть и восстановиться, все будет хорошо. Это африканский период Ади, потом вспомнишь. Ничего, что на ты, кстати?

– Окей, – кивнула Лейла, ничего не понимая.

* * *

Внутри все тоже казалось стерильным, как в образцовой модели, к которой никогда не прикасались даже в перчатках. Доктор проводил Лейлу в одну из маленьких кают, предложил оставить вещи и пояснил, что сюда можно будет вернуться, чтобы переодеться или отдохнуть. Попросил использовать кремы или спреи только на палубе, потому что они портят кожаную обивку мебели. Позвал в туалет каюты и показал, как пользоваться унитазом: сначала нажать на зеленую кнопку, потом на красную, именно в таком порядке.

Лейла и доктор вернулись наверх и прошли мимо его друзей дальше на палубу. Британка и палестинец, отвлекшись лишь на короткие улыбки, продолжали беседовать. Уже на палубе Даниэль открыл прозрачную дверцу холодильника, забитого бутылками разных цветов. «Можешь брать все, что захочешь, кроме вон той воды», – показал на верхнюю полку с синими бутылочками, добавил: «Это моя». «Хорошо, поняла», – Лейла не подала вида, насколько беседа показалась ей нелепой.

Они вернулись в салон. Даниэль сразу прошел к капитанскому штурвалу, начал обсуждать маршрут и необходимые разрешения для навигации с двумя матросами-филиппинцами. Белая униформа с яркими голубыми полосками придавала им вид мультяшных персонажей. Даниэль раздавал поручения уверенно и буднично, так же, как и в клинике.

Лейла села на краешек дивана и пыталась вклиниться в разговор Этани и Ахмеда, но получалось неловко. Те говорили о чем-то заумном и непонятном, о Швейцарии как главном конкуренте Палестины, или о том, как дорого ездить на лечение на Синай из Европы. Так бывало, что Лейла не улавливала что-то важное, когда другие по умолчанию все понимали. Видимо, чтобы не смущать, ее стали расспрашивать о самочувствии и клинике. «Все хорошо, вежливый персонал, красивое здание», – цедила слова Лейла. Показное радушие и вежливость Этани вгоняли в ступор. Без солнечных очков был заметен возраст той: вокруг глаз на загорелом лице расходились лучики белых морщинок. Что-то в британке заставляло очаровываться, настолько вся она была милая, плавная, только это же и настораживало. Ахмед располагал к себе и держался просто, хотя, когда Лейла спросила о работе, сказал, что управляет крупной гостиничной сетью здесь, в Палестине. Да, похоже, все они находились в Палестине.

Ахмед расспрашивал Этани о недавнем курсе по креативному письму, та сыпала в ответ незнакомыми терминами, а Лейла кивала и изображала, что внимательно слушает. Посматривала на доктора: тот продолжал что-то говорить матросам, иногда тоже бросал на диван отрывистые взгляды. Ахмед теперь смеялся, видимо, шуткам Этани о преступниках и не доплывших до берегов южных штатов нелегалах, о засилье евреев в торговле. Лейла тоже улыбнулась на всякий случай. Все слова и фразы в комнате были вроде и знакомыми, но непонятными. Лейла путалась в услышанном, ей становилось не по себе – и она поддакивала.

Из разговора стало ясно, что они ждут дочку Этани с подругой, чтобы отчалить. Вскоре девушки приехали, и все вышли из салона на палубу встретить их. Сначала на борт прыгнула длинная сутулая блондинка и громко представилась: Эмили. Было удивительно, до чего она была похожа на Этани миловидными чертами лица. Вместе с тем сразу бросалась в глаза дочкина размашистость, чрезмерность. А вот ее подруга, невысокая мулатка в неброском платье, шляпе и огромных солнечных очках, напротив, настолько гармонировала со всем вокруг, что Лейла и не заметила, как та очутилась рядом. Улыбнулась: «Анна-Кармелия, очень приятно».

Когда все прошли в салон и гостья сняла шляпу и очки, в висках Лейлы что-то будто треснуло, а изображение на миг исказилось. Как в старых телевизорах, когда сбивается настройка канала и рябят черно-белые полоски. Что-то не так … да, это была Кармелита, которую Лейла хорошо знала по своей прошлой работе в пиар-агентстве в Лондоне. Только чуть-чуть другая. Какое счастье увидеть знакомое лицо!

– Кармелита! – крикнула Лейла и бросилась в сторону девушки. Та отпрянула и выглядела растерянной.

* * *

Поскольку до этого Лейла в основном молчала и улыбалась, все взгляды устремились на нее. А она в упор смотрела на оторопевшую мулатку. Возникла неловкая пауза.

– Да это же наша, одна на миллион, Лейла, – послышался елейный голос пожилой британки. – Она много работала с самим Ади в Европе, а сейчас поправляет здоровье в клинике доктора Натансона. Она там самый выдающийся пациент, – приобняла за талию Лейлу, та вытянулась. – Эмили уже рассказала вам про нашу замечательную гостью?

– Добрый день, очень приятно. – Кармелита расплылась в улыбке, чуть хулиганской и мальчишеской. Такая бывала на ее лице каждый раз во время долгих ужинов в общих командировках, когда она сплетничала про очередных любовников или сотрудников и клиентов агентства. Только эта новая Кармелита была размыта, как акварель, лишена обычной раскованности, будто запугана. А на голове ее вились беспорядочные мелкие кудряшки – сколько Лейла помнила, та их тщательно выпрямляла. А еще теперь щурилась, как будто плохо видела.

– Спасибо. – Лейла не двигалась. Она и раньше часто робела именно перед Кармелитой. – Мне кажется, мы знакомы, нет?

Кармелита отошла на полшага, насколько позволяли палуба и люди вокруг.

– Я много слышала о вас, знаю работы Ади, но думаю, пока не имела удовольствия видеться. – Девушка улыбнулась буквально на секунду, и на это короткое мгновение стала собой, сумасшедшей Кармелитой из Лондона.

Повисла пауза, Лейле полагалось что-то ответить, но она молчала. В беседу вмешалась Этани:

– А наша Анна-Кармелия – девушка с золотым сердцем, работает на авиационной Почте Хайфы и часто выручает нас всех. Их курятником тоже заправляют евреи, само собой. – Женщина нарочито беспечно и громко засмеялась, подмигнув вернувшемуся на палубу Даниэлю.

Тот ответил воздушным поцелуем и объявил ровным, не допускающим возражений тоном:

– Отлично, раз мы все собрались, я предлагаю подняться наверх. Выпьем по бокалу розе́ за ее сиятельство Этани, евреев, нашу Лейлу и за сегодняшнее путешествие!

С шуточками и смешками все по очереди поднялись на верхнюю палубу. Яхта тронулась и стала медленно проходить через длинный канал, окруженный небоскребами. Даниэль усадил Лейлу в кресло рядом со своим, капитанским: «Вы же у нас впервые». Остальные гости расположились на обитых мягкой кожей длинных лавках позади. Филиппинки в полосатых платьишках и белых фартуках принесли на подносе длинные извилистые бокалы и бутылку розового игристого вина.

Лейла пыталась поймать взгляд Кармелиты, но безуспешно. Было непонятно, почему та ее игнорирует. Может, бывшая коллега обиделась на что-то еще пару лет назад, они и не общались толком, как только перестали работать вместе. Или Кармелита не хочет обнаруживать их знакомство именно перед этими людьми, или все это дурацкая постановка. Поневоле лезли мысли, не повредилась ли сама Лейла и вправду головой. Но не время и не место для рефлексий – ее в первый раз выпустили из того странного госпиталя куда-то к живым, смеющимся людям.

Даниэль повернулся к гостям, поднял в воздух бокал.

– Чин-чин! Здоровие! – второе слово на ломаном русском.

Все подняли бокалы, произнесли: «Чин-чин!» И Лейла тоже, а потом добавила, улыбнувшись: «Здоровие!»

Забавно, по всему миру иностранцы, узнав, что она из России, поднимали тост Na Zdorovie, думая, что именно так принято говорить в ее стране. Однажды кто-то рассказал, что виной всему сцена в старом голливудском фильме про русских. Лейла улыбнулась и этой мысли.

Яхта продолжала идти по каналу, по сторонам которого высились бесконечные небоскребы. Вдоль берегов люди сидели за столиками уличных кафешек, гуляли. Их было много, выглядели они вполне обычно.

– Ой, знаете, в России, когда пьют, всегда говорят какой-нибудь тост: за любовь, за мир, за прекрасных дам, и каждый раз что-нибудь новое. То есть у нас пьют только осмысленно и со смыслом. – Лейла повторила хорошо отработанную в разных компаниях шутку. Нынешняя публика тоже разулыбалась, и она продолжила:

– Ну и вот, мой тост за прекрасные дни, лайк такие, как сегодня! Спасибо за этот день доктору Даниэлю и всем вам! – Она высоко подняла бокал, в котором отражались искорки солнечного дня. Доктор улыбнулся в ответ по-особенному, вода, воздух и все вокруг светилось вместе с Лейлой.

* * *

Хорошо было в этот день, легко, пусть так же непонятно и путано. Казалось, все люди на земле были радостны, находились вне времени и пространства, как и Лейла сегодня. Вскоре лодка вышла из канала в открытое море, берег с небоскребами начал удаляться. Филиппинки забрали пустые бокалы. По приглашению доктора гости спустились и прошли на носовую палубу. Там, в тени белоснежного навеса, их ждал как по волшебству накрытый стол.

Лейла села на одной лавке с дочкой британки и Кармелитой. «Почему она меня игнорирует, как будто и не знает? И как так может быть? Сестра? Двойник? Но с таким же именем? А в общем, неважно». И она начала ловить искорки от морских волн и солнца в бокал, радовалась смеху и голосам вокруг. На столе появлялись все новые разноцветные салаты и соленая рыба, белые и оранжевые сыры, овощи, огромные креветки на гриле, много розового игристого вина. Лейла сосредоточенно прожевывала еду и слушала, хотя по-прежнему не улавливала бо́льшую часть сказанного другими. Надо было все же понять, где она и что это за люди.

Из разговоров пока не складывалось ясной картины, только отдельные, не связанные друг с другом мазки на огромном белом холсте. Они в Палестине, и сюда сложно попасть, поэтому в клинику доктора Даниэля едут исключительно самые знаменитые европейцы и китайцы. Сам Даниэль из Австрии, но давно уже живет здесь, он хорошо знаком с ближайшим окружением первых лиц Палестины, России и других стран. Лодка плывет сейчас по Средиземному морю, а прозрачные ломтики соленой рыбы – египетское блюдо. Пока получалось, что Палестина состояла из зеркально гладких, отражающих солнце небоскребов, огромной клиники посреди пустыни, тротуаров вдоль длинного канала и пристани с белоснежными яхтами.

Девушки рядом долго обсуждали упражнения для лица, и Лейла переключилась на разговор Даниэля с Этани. Те говорили про развитие районов вокруг как медицинского хаба и привлечение богатых пациентов из ближайших Египта и Файзаловской Аравии.

– Подождите-ка, а где евреи? – вопрос Лейлы врезался тупым ножом в податливую массу общего гомона.

Даже Эмили и Кармелита притихли. Все вокруг засмеялись.

– И эта туда же. – Этани делано поморщила нос и улыбнулась. – Как это где? Здесь, там и везде. Один сейчас перед тобой. – Она приобняла Даниэля за острые плечи, с легким смешком добавила: – Чтобы наверняка, поищи в руководстве любой крупной компании. Правда, дорогой друг? – ласково взглянула на доктора.

Лучше бы Лейла ничего не спрашивала. Она повернулась обратно к своим соседкам по лавке и стала поддакивать новой беседе, на этот раз – о дыхательных упражнениях. Кармелита все это время избегала взгляда Лейлы, а обращаясь к ней, быстро произносила фразу и смотрела куда-то в сторону. С Эмили и другими гостями она держалась свободнее.

Вполуха Лейла слушала спор англичанки, палестинца и доктора о конституционной монархии в России, ее вечном противостоянии с Англией, рассаднике социалистических проеврейских идеалов, о постоянных конфликтах и гонке вооружений между странами. Наверное, Лейла что-то не так поняла, потому что получалось, что революция и рассадник были в Англии, а монархия – в России. Впрочем, даже после многих месяцев в Лондоне она не научилась как следует улавливать эти «фоновые» разговоры. Возможно, опять недопонимала что-то из-за языка или усталости, тем более все было так странно в последние недели. Иногда сильно хотелось вставить слово, растормошить всех, особенно Кармелиту. Что за бессмыслицу они несут. Лишь тонкая улыбка Даниэля удерживала от этого, он точно был настоящим и в своем уме, не кривлялся, ничего не изображал.

Даниэль предложил всем освежиться в море, лодка остановилась, и гости стали вставать из-за стола и переходить на заднюю палубу. Эмили и Кармелита позвали Лейлу переодеться. Она сначала вошла с ними в салон, но вспомнила, что уже надела купальник под сарафан, и вернулась на палубу. Там скинула одежду и открылась солнцу. Услышала откуда-то сверху голоса пожилой британки и палестинца, прислушалась.

– Не знаю, Ахмед, я намерена странствовать по свету и писать книги всю вторую половину жизни, только вот выстрою сначала всех своих уток в ряд.

– А кто же будет платить за эту дольче вита? Когда таких долгожителей станет действительно много? Уже сейчас ресурсов хватает не всем и не всегда. Безусловно, я не о Палестине, но есть же и другие места на земле.

– Дорогой Ахмед, за десятки лет омолодилось менее одного процента людей, не надо тут искать ни леса, ни деревьев, оставь ты.

– Информация непременно просочится, рано или поздно она или станет общедоступной, или спровоцирует большие социальные волнения. Мне ли говорить тебе про историю, которая повторяет сама себя.

– В Палестине никто ничего устраивать не будет, полно тебе, мой друг, всем нужно такое вот сокровенное место. Нам повезло жить в прекрасном оазисе посреди вечного хаоса. Давай поблагодарим вашу гостеприимную землю и лучше попросим еще розе́.

Лейла опять не вполне разобрала услышанное, подумала, что перегрелась на солнце, поэтому подошла к краю лодки намочить волосы. Этани окликнула ее с верхней палубы и широко помахала. В руке у англичанки была синяя бутылочка с водой, одна из тех, которые доктор Даниэль называл своими и просил не трогать. Через пару минут Этани спустилась, предложила помочь нанести крем от загара. Лейла застыла от мягких и одновременно сильных касаний, было непривычно, тело как бы впитывало тактильную заботу. Постепенно на палубу подтягивались другие гости уже в купальных костюмах. Матросы-филиппинцы выбросили в воду большие надувные круги и матрасы, привязанные к лодке.

Даниэль вышел последним, быстро всем улыбнулся. Они с Этани спустились в воду и поплыли к самым дальним надувным кругам, расположились на соседних и начали о чем-то тихо говорить.

Две подруги-англичанки с визгом запрыгнули в воду, потом забрались на надувные матрасы почти у лодки и молча загорали. Ахмед и Лейла расположились на задней палубе у входа в море, полулежа в воде.

– Витамин Д – лучшее лекарство от всего! – выкрикнул в сторону гостей доктор. – Я не понимаю, почему все прячутся от солнца. Впрочем, как и от любви, и от других даров небес! – продолжил громко и, оценив внимание к своей небольшой речи, снова вернулся к тихому разговору с Этани.

Лейла засмотрелась на смуглого, ладного Ахмеда, хорошо, что была в солнечных очках и не выдала себя. C крупным медным телом, кудрями, природной вальяжностью и при этом по-детски непосредственной улыбкой, он наверняка считался привлекательным мужчиной. Его богатую на шутки речь иногда сложно было понимать, слова и окончания сливались, как у англичан из высшего общества, говорил он практически как Этани. Лейла хотела что-нибудь разузнать: наедине не так страшно ляпнуть что-то не то, да и расположить к себе собеседника легче.

– Ты отсюда? Расскажи о своей стране.

– Что ж … Хорошая страна. Знаешь, за последние десятилетия все так невообразимо изменилось, я иногда и сам задаюсь вопросом: какая она, моя страна?

– И как, что-нибудь придумал? – Лейла пыталась ободрить его улыбкой, поймала себя на мысли, что флиртует.

– В моем детстве, даже юности, она была еще совсем другой. Это странное чувство, осознание, что того места, которое ты помнишь как дом, по сути, больше нет.

– Ох, бин зэа, как я тебя понимаю, – выдохнула Лейла.

– Твой дом тоже сильно поменялся?

– Да, точнее, я меняла дома ту мач, так, наверное, правильнее сказать, – про себя Лейла подумала, что в клинике и вовсе считали, что у нее не все дома, усмехнулась. – А что случилось с твоим домом?

– Сам он остался таким же, только вокруг теперь сплошь музеи да рестораны. Дом родителей – единственный жилой во всей округе, они так и не согласились отдать его государству и переехать. К слову, мы можем съездить туда, в район моего детства на вершине Яффо. С нашей террасы открывается волшебный вид на море! – Идея его явно воодушевила.

– Спасибо, саундс грейт. – Лейла даже смутилась. – А в каких странах ты был? – продолжила вопросом, обкатанным в сотнях пустых бесед.

– Я много странствовал: был в Аравийском Союзе, Египте, Судане, в Англии, когда там учился … оттуда плавал во Францию … а с отцом мы ездили в Хадж в Мекку. – Ахмед посматривал на ее реакцию.

Лейла одобрительно кивнула, как, она чувствовала, ждал собеседник, но про себя удивилась, что тот был в таком небольшом количестве стран. Судя по всему, он принадлежал к обеспеченной части местного общества. Мало ли, может, не нравится быть в дороге или просто влюблен в родной край, встречались и такие.

– Ты, наверное, любишь свою страну? – поддержала беседу.

– Не описать словами как. У нас, к слову, есть еще большая ферма и сад с оливковыми деревьями в Нью-Яффо. Давай тоже как-нибудь поедем туда к родителям в гости. Это недалеко, час-полтора отсюда.

– С удовольствием, спасибо, – откликнулась Лейла, хотя стало не по себе, с чего он так настойчиво ее всюду приглашает. – Что ж, давайте наслаждаться солнцем.

* * *

Через некоторое время Даниэль вернулся из воды и позвал всех в салон, переждать пару часов полуденной жары за бокалами розе́. Гости с радостью согласились, только девушки попросились еще недолго побыть в воде.

Зайдя внутрь, все молча рассыпались по каютам переодеваться, будто исполняя много раз отрепетированный танец. Лейла поняла уже с первой поездки, что доктор не позволит сидеть на диванах в мокрых купальных костюмах. Она зашла в каюту, где оставила вещи, быстро приняла душ и переоделась. Вернулась в салон. Никого еще не было, только одна из филиппинок разливала игристое вино в бокалы на столике.

В какой-то момент гости почти одновременно стали выходить, даже две подружки, которые оставались в море. Показался и Даниэль. Теперь все обсуждали современное искусство, картины этого Ади, а Лейла опять только улыбалась. Каждый, произнося очередную бессмыслицу, посматривал на Лейлу, словно искал подтверждение или одобрение своим словам. Она же понятия не имела, о чем шла речь, и только кивала в ответ.

– Все-таки каков провокатор этот Ади, – елейно говорила пожилая британка.

– Да ты сама разве не делилась вот совсем недавно мыслью, что настоящий художник… – тут Эмили перешла на плавную тихую речь, пародируя маму, – должен выталкивать нас за пределы зоны комфорта?

Девушке было уже явно за двадцать пять, но с матерью она вела себя как подросток, который ставит под вопрос любые слова взрослых.

– Несомненно, художник должен искать новые формы и смыслы, выходить за рамки привычного. Но если поиск подменяется вызовом ради вызова, если вызова становится слишком много … В любом случае это не моя чашка чая, – отвечала Этани одновременно дочери и всем вокруг. Женщине внимание аудитории явно было привычно и даже нравилось.

– Если говорить конкретно про Ади, он чувствует нерв эпохи и передает его, – добавил Даниэль. – Бесспорно, я не вполне беспристрастен. Но, что называется, голосую ногами, точнее кошельком … я собрал небольшую коллекцию его картин, и цена … да и ценность … только растут.

– Что ж, тогда тоже надо поднакопить денег и приобрести его работы, пока они не стали стоить предплечья и ноги. Кто-кто, а наш Даниэль не станет разбрасываться деньгами. – Этани издала смешок, совсем не вульгарный, наоборот, милый, способный заполировать любые трещинки.

– Это да, – вступил в беседу Ахмед. Он больше отмалчивался в общих разговорах, как и Лейла, может, поэтому сразу ей и понравился.

– А вы, что думаете вы, его имя же сейчас, пожалуй, известно в каждом домохозяйстве Европы, да, Лейла? – растекался медовый голос Этани.

– Эм, наверное, да, скорее да, чем нет, – зачем-то ответила Лейла, хотя понятия не имела, о чем идет речь. Она поеживалась под холодной волной кондиционера, да и разговор казался совсем уж бессмысленным, но не хотелось подвести Даниэля, поэтому она подыграла.

– В прошлом году его выставка в Англии наделала много шума, – добавила Кармелита.

– Да, я читала в газетах, он выставил картину с двумя целующимися ко … полицейскими, ох уж этот Ади. – Этани закатила глаза.

– В доброй старой Англии? Вы шутите? Я о таком даже не слышал, – вмешался Ахмед. – Что ж, это и вправду сверх …

– Он бы еще поехал в Америку просвещать толпы беженцев, ха-ха-ха, – разошлась Эмили. Ее смех, как и все замечания, часто шли вразрез с течением основной беседы, и особенно со словами матери.

– А вы слышали вообще, что заявил первый министр Шотландии на днях? – продолжила дылда. – Что в Шотландии геев нет. А если и есть, то пусть их отправят в Америку вместе с прочими отбросами.

Кармелита, и так немного заторможенная в этот день, замерла. Ее подруга сидела рядом и оживленно следила за реакцией людей в ответ на сказанное.

– Честное слово, становится неловко даже, что он говорит от имени нашей страны. Он еще и в спортивном костюме был во время эфира, представляете. Это же всех наших соотечественников выставляет в плохом свете. – Этани погрустнела.

– Эх, и правда, блин, дали бы уже свободу этой Шотландии. Столько с ней мороки. И сплошная стыдоба, – неожиданно согласилась с матерью Эмили.

Точно, Лейла наконец поняла, что было не так с молодой англичанкой. Эмили вела себя как пародия на американку, громко и страстно выражая свое мнение по любому вопросу.

– Ресурсы, мои дорогие, природные ресурсы, какие тут могут быть свобода или стыд, – тихо добавил Даниэль.

– Не-не, вы подумайте, вот надо же было раздуть такую педерастическую тему в Лондоне, – не унималась Эмили. – Этого дикого викинга на них не хватает.

– Не беспокойся, юная леди, выставку почти сразу закрыли, – с полуулыбкой ответила пожилая британка, – так что моральные устои твоих любимых социалистов не пострадали.

– Еще бы, а чего он хотел. – Ее дочь не заметила иронии, очевидной даже Лейле. – Пусть Ади скажет спасибо, что туда не пришел этот викинг с дубинкой и все вокруг не раздолбал. Мог бы и череп художника размозжить, тоже акт творчества. – Эмили похихикивала, в отличие от мамы, вульгарно.

Кармелита молчала. Лейла видела, что той не по себе, и переживала за былую приятельницу, пусть та всеми силами и пыталась изобразить, что они незнакомы. А вот сама Лейла с трудом сдерживалась, чтобы не высказаться. Она больше года жила в Лондоне и этот почти родной город с его геями и художниками знала отлично. Хотя прошло уже несколько лет, да и тогда она больше времени проводила в командировках, но в реальности Лондона и воспоминаний о нем не сомневалась.

– Согласна, это могло стать падением в лучах прожекторов. Страшно представить, что сделали бы с Ади в подворотнях Лондона, не будь он мировой знаменитостью. Понятное дело, в этой части света его просто оштрафовали бы и проводили в долговую тюрьму, но вот там… – мягко поддакнула дочери Этани. – Легко отделался, да еще и собрал заголовки в мировой прессе. В этом он, бесспорно, мастер. – Она подмигнула Лейле.

– Австрия даже выразила протест тогда и выслала английского атташе по культуре. И те в ответ, само собой. Такая шумиха была вокруг этой выставки, помните? – ответил за нее Даниэль.

– Стоп, стоп. Вейт, подождите-ка. – Лейла все же вклинилась в разговор. – То есть вы хотите сказать, что в Англии тема геев, лайк … табуирована? И что поднялся шум и международный скандал из-за какой-то там картины целующихся мужчин?

– Разумеется, ты будто не читаешь утренних газет… – пожилая британка недоуменно смотрела на Лейлу, – или не работаешь с ними? – замолчала. – Э-э-м-м, да… – и тут же, сглаживая неловкость, добавила ласково: – Правда-правда, даже если позабыть о коммунистах, то есть социалистах, он этим … этой своей акцией обесценивает саму идею свободы. – На миг она сощурилась.

– Окей. Ну а как же сэр Элтон Джон? – не унималась Лейла.

– Это довольно затертый аргумент, юная леди. Элтон Джон – человек с большим именем, но если бы он не эмигрировал в свое время в Финляндию, поближе к России, то никогда не делал бы песен и танцев из своих, кхм, наклонностей. И ценим мы его не за это, – ответила Этани примирительно. – Да и какой он сэр?

– Ну, как какой … лайк … королева сделала его рыцарем, – опешила Лейла. Молчать бы теперь, медитируя на пузыри в бокале.

– У нашей Лейлочки стало просыпаться чувство юмора. – Этани окинула взглядом всех в комнате.

Гости непринужденно рассмеялись, и это разрядило атмосферу. Только Кармелита посмеивалась нервно, а Лейла и вовсе натянуто улыбалась.

– Моя дорогая, вы стали бы находкой для пресс-службы Форин-офиса, – прозвучал теплый голос Даниэля, – или как они там теперь называются, Бюро по международным делам? Им как раз нелегко сейчас с этими запросами про геев в Шотландии. Да и Ади подлил в свое время масла в огонь.

Лейла непонимающе смотрела на Даниэля.

– Еще не хватало темы пидоров в Форин-офисе, – отрезала Эмили, не умея или не желая прикрываться вежливостью. Похоже, она выросла далеко от своей родины, хотя было странно, что мать, обладая безукоризненными манерами, не дала той должного воспитания.

Лейла вскипала. Обычно такие волны получалось гасить еще внутри, но поведение этой верзилы делало градус абсурда вокруг нестерпимым.

– Вы меня извините, конечно, но давайте лайк все-таки опираться на факты. – Лейла удивилась силе своего голоса. – Я сама недавно наткнулась на сайте вашего Форин-офиса на доклад о лучших курортах мира для однополых пар и положительной динамике роста таких мест. – Лейла проговаривала каждое слово четко, как на пресс-конференции.

Все вокруг размылось, видно было только застывшую Эмили. Через несколько секунд гости засмеялись, громко и продолжительно.

– Блестящее чувство юмора, юная леди, я же говорю, вы учитесь. – Этани приобняла Лейлу за талию, как бы физически останавливая.

– Лейле бы и в самом деле работать в Форин-офисе, – низко рассмеялся Даниэль.

– Да что вы все тут со мной как с ребенком? – Лейла дрожала в змеиных объятиях Этани. – Рилли. Я серьезно. Я не говорю, что это правильно или что я поддерживаю, но такой отчет и вправду висел на сайте Форин-офиса. Я сама видела.

– Разве что они поумнели и научились отвечать на бредовую пропаганду еще большим сюром. – Взгляд Даниэля бегал, но все же в нем читалась забота. – И где отчет, как вы выразились, висел, простите? – последнее слово он произнес нарочито формально.

– Эм, на сайте Форин-офиса, в интернете, ну, в сети, всемирной… – лепетала Лейла, сбитая с толку реакцией собеседников, а в особенности обожаемого доктора.

Повисла пауза. На живом лице Этани легко читалась борьба между желанием нравиться и напряженностью. Все остальные смотрели куда-то в стороны, не на Лейлу.

– Пусть будет так, – размеренно ответил Даниэль. – Друзья, я думаю, всем нам нужен послеполуденный отдых и сон. Можете еще позагорать, если хотите, только за борт прошу никого не прыгать, вы потом не поспеете за лодкой, – добавил с полуулыбкой.

«А, да», «точно», «прекрасная идея», – послышалось со всех сторон. Гости торопливо расходились.

– Лейла, останься, пожалуйста, на пару минут. – Даниэль рукой подозвал к себе.

Все ушли. Только Лейла в раздумьях села обратно на диван, прокручивая в памяти весь сегодняшний день. Безумно хотелось взять в руки смартфон, уткнуться в него, отгородиться от всех этих странных людей и Даниэля. Почти забытое уже ноющее нетерпение в пальцах. И тут она осознала, что за весь день ни у кого в руках не видела ни одного телефона, планшета или чего-то похожего.

– Лейла, я только хотел сказать, что понимаю, как тебе непросто. Но все будет хорошо, верь мне. – Даниэль опять транслировал уверенность и в себе, и в ней. – Просто будь терпеливей, не требуй от себя сразу многого.

– Доктор, мне показалось, или почему вы лайк … игнорируете любые разговоры про … или хотите сказать, что про сайты и интернет тоже никто ничего не знает? – Она почти плакала. – Я вам правда доверяю, вы замечательный. Но и что такое интернет, я хорошо знаю, и по Лондону я могла бы писать туристические обзоры. Все, что тут говорили, – это же лайк полный, полнейший бред, нонсенс. Я просто молчала и не встревала в разговоры из уважения к вам.

– Лейлочка, пожалуйста, не старайся понять сразу все, дай себе время. – Даниэль говорил тихо и почти нежно. – Что-то, возможно, не сходится сейчас в голове, я понимаю, но все получится, ясность вернется, – взял руку, прикосновение было прохладным, влажным, но все равно согревающим. – Если ты сильно ушибешь ногу, ты же не будешь сразу пытаться пробежать марафон, правильно? Дай себе время. Все будет хорошо, я о тебе позабочусь, – погладил ее по голове и пальцами легко убрал выступившие слезы. – Пойди, отдохни в каюте и не забудь выпить послеобеденные таблетки, которые дала с собой медсестра.

Лейла кивнула, сбитая с толку и растроганная, быстро пошла к лестнице вниз, чтобы не расплакаться еще сильнее перед доктором. В каюте она дала слезам волю, и стало легко, будто все до того застывшее вышло наружу. На столике у кровати кто-то заботливо оставил бутылочку с водой. Лейла достала из сумки и выпила все нужные лекарства. Потом легла в чем была на кровать и заснула.

Пороспала до самого вечера. Сопороспала. Белый сон, и больше ничего.

Разбудили филиппинки, когда лодка уже причалила и гости сходили на берег, расцеловываясь друг с другом на прощание. Лейла почти не помнила, как ее привезли обратно в клинику, и она заснула уже там.

Глава 5

Назавтра поездка на лодке стала казаться очередным сном или воспоминанием: размытым, уютным. Из головы не выходила Кармелита. Она всегда казалась неживой, не вполне настоящей, совершенством. Точеные черты лица, холодность, речь и манеры мамы-англичанки. Раскованность тела, всегда готового к танцу, темнокожего папы из далекой южноамериканской страны. Она могла очаровать любого. Чем пользовалась и сама, и их пиар-агентство: именно Кармелиту отправляли закрывать проблемные сделки и сопровождать крупные делегации.

Лейлу эта идеальность всегда сковывала, пусть они и работали над общими проектами, и летали иногда куда-то вместе. В Кармелите было все то, чего Лейле не хватало, чем она старалась хотя бы казаться. При беглом общении, которым были наполнены Лейлины будни и выходные, хорошо получалось выглядеть или быть кем угодно. Но играть и строить из себя что-то при Кармелите было уже неловко. Та же Лейле всегда благоволила и почти сразу взяла под свое крыло, подолгу и терпеливо объясняла, что и как работает в агентстве и международном пиаре фешен.

В любом случае все былое осталось в Лондоне, в другом мире. А вот что происходило на лодке, была ли это Кармелита? Она никогда не вела себя так, из них двоих скорее Лейла обычно мялась и не знала, что сказать, Кармелита же с легкостью и грацией решала любые проблемы, нежилась в лучах внимания. Даже выглядела приятельница теперь необычно: чуть неряшливая, с неубранными волосами, полноватая. Кармелита, которую она знала, никогда себе такого не позволяла. Хотя … Анна-Кармелия … ее полное имя было именно таким, Лейла отправляла как-то ее паспорт для брони билетов. И как все это объяснить, как вписать в и без того непонятные декорации клиники, она пока не знала.

* * *

Между тем больничная жизнь шла своим чередом, Лейла свыклась с ее неспешным ходом. В ежедневную рутину добавилась несложная физкультура в зале клиники, где она всегда была наедине с тренером, тоже филиппинкой. Лейла не любила заниматься под присмотром, поэтому быстро выучила все упражнения, чтобы только оставаться одной. Лекарства и капельницы приносили все реже, тело и лицо заживали, щекотно тянули корочки ссадин. Все чаще казалось, что грудь и губы изменили форму и были какими-то тугими, не такими, как обычно, но расспрашивать об этом врачей Лейла не хотела, списывала и это на свое странное восприятие мира вокруг и долгое уже ожидание поездки в Таиланд на операцию. Хотя туда-то она точно еще не летала. Сомневалась, не случалось ли так всегда с ее телом, если немного набирала вес.

Других пациентов она почти не видела, только издали, когда гуляла в изученном до каждого сантиметра пятачке-саду под стеклянным куполом. Мужчины и женщины с надменными застывшими лицами, что-то с ними было не так. Налитые искусственной жизнью, точно все эти растения со шлангами. Как поняла Лейла из обрывков разговоров, услышанных на лодке, пациенты приезжали сюда омолаживаться и были людьми особенными, влиятельными, чуть ли не главами ближних и дальних государств. Впрочем, другие всегда мало интересовали Лейлу, да и при всем желании трудно поинтересоваться о чем-то у крошечных фигурок, плывших по коридорам или в других садиках за прозрачными лабиринтами стен. Одного она, правда, увидела близко, прямо за стеклом: скрюченный уже, хотя и видно, высокий когда-то, смешной старикашка смотрел на нее безумно и живо, во все глаза. Лейлу обожгло от узнавания и одновременно невозможности вспомнить. Мучилась целый день: кто же это, откуда она его знает? И почему он здесь? Может, тоже из-за сумасшест-вия?

Время в клинике остановилось. Не было ни до, ни после, только бесконечные коридоры и мраморная зеркальная роскошь. Похожее чувство раньше настигало в аэропортах, особенно ночных и гулких. Так, наверное, выглядит для кого-то чистилище: застывшая пустота и никого. Но Лейле было на удивление хорошо. Здоровая еда, сон, занятия физкультурой и какой-никакой, но сад с цветами, прогулки с доктором Натансоном, беседы с ним о чем-нибудь абстрактном и прекрасном. Такие, во время которых наслаждаешься и собеседником, и собой, хотя после ничего толком не помнишь. Другие врачи почти не заходили, а медсестер она предпочитала не замечать или обменивалась с ними короткими фразами.

В снах теперь часто бывало легко, но иногда все еще тревожно. Там она говорила с людьми, которые казались родными: некоторых узнавала, других совсем не помнила. Выдыхаясь, успевала к дедлайнам на работе, бралась за новые проекты. Долго гуляла по нежному хвойному лесу, похожему сразу и на российский, и на бутанский, и на ливанский.

А еще тот самый, белый, когда и на миллиметр не сдвинуться. Палата как наяву, все настоящее, вокруг люди, знаю: они здесь. Но не разомкнуть ни глаз, ни губ. Прибивает к кровати потокома воздуха, сопоротивляюсь.

* * *

Даниэля не было пару недель, поэтому, когда он постучался и вошел, казался поначалу очередным сном. Второй день по улице бродили песчаные бури, ветер завывал и иногда с силой стучался, швыряясь песком в окно. Хорошо, что накануне зашла медсестра и закрыла форточку. Во время разгула стихии соседнее крыло становилось рассеянным и нечетким, иногда вовсе исчезало, а небо и земля за ним сливались в единую завесу пыли. На дорожке под окном кружилась песочная поземка, такая же, как бывает зимой из снега.

– Как вы, не страшно тут? – послышался родной голос. – Вот пришел вас проведать, Лейлочка. Вы в порядке?

Она поздоровалась и села на кровать. Изображение пошатнулось, какое-то время звук доносился как бы с опозданием от картинки.

– Все хорошо?

– Да, доктор Даниэль, спасибо. Я лайк просто э бит слоу последнее время, сплю много.

– Это ничего, Лейла, вы молодец, все в клинике очень хвалят вас, и моих друзей на лодке вы тоже очаровали!

Лейла просияла, приятно было слышать что-то хорошее про себя, тем более из уст любимого доктора.

– А я пришел к вам с результатами обследований, – взглядом показал на стопку бумаг в руках. Лейла не заметила документы, как будто они только что появились.

Ни капли любопытства, скорее было лениво и страшно. Не хотелось, чтобы реальность опять менялась. Доктор пустился в пространные объяснения об ученых и мозге, о слепых пятнах и теориях вместо знаний. Мы изучили, как мозг передает и распознает информацию, но почему и для чего – так никто толком и не знает. Лейла снова что-то недопонимала, то ли из-за языка, то ли из-за этой бури или же пустоты в голове – и напряженно вслушивалась.

– Иногда из-за стресса, травм, болезней, – назидательно продолжал Даниэль, – мозг начинает считывать или воссоздавать информацию по-особенному, не как обычно. – Лейла опять кивнула. – Например, чтобы защитить от чего-то тяжелого, заменить более щадящими, иногда ложными воспоминаниями.

Травмы, особенное восприятие, что-то ложное. Слова сыпались, как песок в окно: россыпью, с натиском, треском.

– Понимаете, скорее всего, где-то в вашем мозге происходит сбой. Что-то может казаться совершенно непривычным в мире вокруг или в себе. Вот представьте две шестеренки: они приводят в действие друг друга и соседние миллионы шестеренок. Если хотя бы несколько лапок только у одной из них сотрутся, то каждый раз она будет пробуксовывать. Поначалу это не повлияет на работу всего механизма, но со временем, к сожалению, может привести к сбоям.

– Я, если честно, не очень понимаю, давайте к делу. Что из этого всего следует, соу вот, как говорится? – Лейла тут же одернула себя за резкость, но доктор оставался спокойным.

– Тесты и анализы показывают пока только небольшую зону размягчения в мозгу, около двух сантиметров, – говорил Даниэль, – скорее всего, последствия ушиба. Само по себе это не страшно, но может влиять на соседние зоны. Которые, например, отвечают за память или творческие функции, что в вашем случае, видимо, и происходит. Похоже, на уровне сбора или обработки информации что-то сбоит, это нам еще предстоит выяснить.

Лейла тонула в услышанном, не была уверена, что все понимает правильно. Главное вроде ухватила: какая-то зона размягчения, ушиб, сбои в мозге.

– Лайк, в каком это смысле сбоит? Поясните …

– Воспринимается иначе. Настолько, что, не осознавая, вы создаете некую свою реальность, отказываясь принимать мир таким, какой он есть. Вспомните, такое наверняка случалось. На лодке, например?

– Так я же молчала почти все время. Только пару раз, если говорили что-то совсем нелепое … И я точно знаю, о чем говорю, лайк факты. Только то, что видела своими глазами.

– Лейлочка, даже незначительное повреждение способно привести к изменениям в работе мозга. Иногда мир воспринимается по-новому, через определенную призму, часто с фиксацией на человеке или идее. Можно что-то выдумывать или, наоборот, игнорировать, воспринимать неправильно. Вариантов множество.

Голос Даниэля успокаивал. Несмотря ни на что, он был единственным врачом, да и человеком, которому Лейла доверяла. Но о чем это он?

– Если говорить проще, вашей «системе» нужен отдых, не старайтесь объять сразу все. Не спешите погружаться в мир вокруг, дайте себе время, право не понимать все так же хорошо, как раньше. И увидите, все наладится.

Лейла опять кивнула, втянула столько воздуха, сколько могла.

– Есть вопросы?

– Да нет, ай мин, все понятно. – Хотелось остаться одной и как-то обработать услышанное, еще десять минут назад ей было так хорошо… – Только … и что же с этим всем теперь делать? – без эмоций спросила она.

– Лейлочка, во-первых, как я уже много раз говорил, будьте к себе терпеливы и добры. Это не ваша вина, что импульсы где-то стопорятся и не проходят, что вы воспринимаете что-то не так, как остальные.

– Окей.

– А дальше выбор будет только за вами. Многие люди с подобными состояниями живут нормальной жизнью, заводят семьи, рожают детей, реализуются в работе.

О чем он, какими состояниями? К чему все эти слова о нормальной жизни? Лейла что, стала уже ненормальной?

– Мы продолжим обследования, возможно, область размягчения придется удалять оперативно. Современная медицина шагнула далеко вперед, в девяноста девяти случаях из ста такие вмешательства проходят без последствий.

Лейла крепко закусила губы изнутри.

– Возможно, получится ограничиться сильнодействующими медикаментами, они будут стимулировать работу ослабленных функций мозга и успокаивать излишне активную зону. Так вы сможете жить абсолютно нормальной жизнью в реальном мире.

– Угу. – Лейла не пыталась уже скрыть подавленность. – Доктор, а если допустить, чисто теоретически, что я всегда жила в нормальной реальности и вдруг попала лайк … в другую? Но все говорят, что именно это норма и всегда так было?

– Иногда эти таблетки пьют и для профилактики, хотя бы год или два, и я рекомендую на всякий случай начать прием уже сейчас. Но выбор за вами. А про ваш вопрос, Лейла, вы можете допустить, что придумали ту, другую реальность? Мозг порой играет с нами злые шутки.

Лейла внимательно смотрела на цветные кнопки на кровати, красную и синюю.

– Возможно, у вас есть еще вопросы?

Помотала головой, не поворачиваясь.

– Я оставлю вас. Наверное, о многом хочется подумать.

Все было еще более сюрреалистично, чем раньше. Лейле бы просто не рассыпаться на части сейчас, удержать вместе миллионы нейронов-шестеренок.

Когда доктор уже открыл дверь, обернулась и бросила вслед:

– Спасибо, Даниэль.

* * *

Она просыпалась теперь ночью, днем или рано утром, и часто комната, да и вся клиника становились как бы частью сна. Но, вдохнув прохладный неживой воздух, Лейла понимала, что не спит: это настоящее, из него не выпасть, не проснуться. Бесконечная пустыня и коридоры, ни весточки от привычного мира, только много филиппинцев и доктор Даниэль, который говорит, что вся жизнь до этого ей приснилась. И его друзья, которые наверняка над ней смеются.

Лейла много гуляла одна, ходила кругами по своему маленькому стеклянному квадрату с травой, цветами и пальмой. Растения сочились жизнью, не видеть бы только черные шланги, эти короткие поводки. И пустыня вокруг, кажется, повсюду, куда может дотянуться воображение.

– Мне кажется иногда, доктор, что мои шестеренки совсем истерлись, лайк им нечем и не за что цепляться. Я так устала. Мне все равно.

– Лейла, такое может случиться только лет после семидесяти, не беспокойтесь так, вам просто нужен отдых … И еще раз очень прошу начать прием лекарств, на всякий случай. Но выбор только за вами.

Даниэль зашел снова только через неделю или полторы и был в своих мыслях. В этот раз принес сам и оставил на тумбочке привычную синюю таблетку. Несколько таких уже лежали рядом много дней. Сказал, что результаты анализов становятся лучше и скоро Лейла начнет все вспоминать. Особенно если поможет немного своему измученному мозгу – он кивнул в сторону тумбочки. После его ухода Лейла долго вертела в руках квадратный блистер с синим кругляшом, закрывала им один глаз и смотрела на пустыню, закрывала им солнце, но его ореол все равно слепил. Потом сложила таблетки в нижний ящик, где лежали все остальные.

Стершиеся лапки шестеренки. Декоративно подрезанные корни, отломанные шипы-предрассудки. Больше нечем цепляться. Гладкие дорожки на зачем-то отполированной пластинке – если стать идеальной, исчезнет музыка …

Только промозглые, белые сны. Без сопоротивления, без борьбы.

Это именно сейчас мир перевернулся, нахлынул на нее волной нового и необратимого. Прежние волнения казались теперь всего лишь мелкой рябью. Лейла так боялась любых разговоров о болезнях, но теперь сама стала какой-то не такой, поистерлась. А что останется от нее настоящей еще через пару лет?

Глава 6

Спустя несколько дней Лейла снова обрела равновесие и покой. Пришла к выводу, что в одном из вариантов настоящего слова Даниэля вполне могли быть правдой. Она давно уже обладала способностью жить во многих реальностях сразу, не задумываясь над этим.

В подростковом возрасте ее близкие подруги всерьез обсуждали своих энергетических слуг, которые всегда рядом. Когда повзрослели, Лейла пару раз была свидетелем одержимости одной из подруг и спасения ее второй от злых духов. Лейла не задавалась вопросом, правда это или нет. Просто пока она была с теми подругами, вполне допускала и существование их особой реальности, как только попадала к другим людям – даже не задумывалась об этом. Переехав в Москву, долго привыкала к мысли, что ее маленькая гордая республика не является центром мира. Когда улетела работать за границу – что и Россия не ось земли, вокруг которой все крутится, а всего лишь один из многочисленных рынков сбыта.

Когда в ее стране начались волнения, она понимала, что система прогнила, что дятлы в лесу не долбят здоровое дерево. Но и последствия таких порывов часто видела в местах, где бывала, и книгах по истории. Особенно в полных иронии мемуарах или учебниках тех стран, где так любят лечить чужие сгнившие стволы вырубкой всей чащи. А после возведением из бревен храмов и военных фортов для ручных теперь, важных птиц, бывших когда-то санитарами леса. Лейла давно привыкла быстро переключаться между реальностями, не зацикливаться. Вот и сейчас главным было попасть обратно домой, а для этого отдохнуть, набраться сил, чтобы помочь доктору найти причины ее временного разлада с миром.

К Лейлиной радости, Даниэль приглашал покататься на яхте еще не раз. Так она познакомилась с индийцем Кришем и его подругой, немкой Ханной, до того безупречной и пепельно-седой, что она напоминала профиль на серебряных монетах. В разговорах Ханна, как правило, улыбалась и только изредка добавляла что-то вроде короткой справки из Википедии, но по настроению могла поддержать любую тему. Криш на ее фоне казался невероятно болтливым и разболтанным, англичане называют таких иногда wibbly-wobbly. Как поняла Лейла, он поставлял то ли оборудование, то ли материалы для клиники доктора Натансона. Немка же управляла небольшой картинной галереей в Хайфе и писала критические обзоры современного искусства для разных журналов.

«У меня нет информации, и я не могу комментировать это», – отрезала она очередную пространную речь Этани об искусстве, чем очаровала Лейлу уже бесповоротно. Было радостно, когда на лодке появлялась эта немка: она была настоящей. Пускай ее цельность иногда и давила, Ханнины черты лица, фигура и одежда были настолько гармоничны и приятны взгляду, что смягчали впечатление. Любая ее даже короткая реплика была намного точней пустой болтовни Этани или других приятельниц и жен друзей доктора, имен большинства из которых Лейла даже не запомнила, путая, кто и кем кому приходился.

Этани часто бывала на лодке, с каждой новой встречей становясь все фальшивей, одинаково медовой с любым встречным. Лейле показалось, что та вела себя так скорее не из коварства, а из желания приобрести хоть какое-то уважение в собственных глазах через симпатию других. Дочь британки, верзила Эмили, плавала с ними еще как-то раз, по-прежнему невозможная. А вот Кармелита на яхте больше не появлялась.

Лейла успела хорошо обдумать первые стычки с медсестрами и гостями на лодке и впредь решила обсуждать только светское и пустое или же молча слушать. Так она могла узнать больше об этом новом мире и сохранить в памяти тот, настоящий. Но как бы Лейла ни пыталась с собой договориться, и пускай многие здесь казались необъяснимо близкими, все вокруг оставалось абсурдным. Даниэль – вот единственное надежное звено. И он поможет найти выход. Конечно, расспрашивать надо аккуратно, не в Лейлиных интересах окончательно прослыть девушкой не от мира сего и провести в клинике следующие годы или даже десятилетия.

* * *

Когда ей разрешили, Лейла стала читать газеты и смотреть телевизор. Он висел на стене с первого дня, но пульт приносили только по ее просьбе, а выбор долгое время сводился к четырем бесконечным видео с терапевтической музыкой и видами природы. Теперь же она могла смотреть любые каналы. По большей части показывали арабских музыкантов и фильмы, иногда что-то на английском, обычно про британские традиции и этикет. Новости почему-то шли редко и были в основном про Палестину, желание всех людей мира жить в этом благословенном крае, уровень счастья жителей, растущее количество судов и грузов в морском и воздушном портах Хайфы. Часто транслировали религиозные службы, премьеры мировых театров, открытия новых ресторанов и местные концерты.

Лейла не нашла ни одного модного шоу, да и, судя по всему, люди одевались здесь нарочито удобно, даже небрежно. Ни слова про туризм, ни слова про терроризм. Шоколад, алкоголь, стиральные порошки или тренинги личностного роста тоже никто не продавал. Зато часто повторялась реклама очередного Триеннале искусств в Хайфе. А вот к интернету доступа так и не было. Все делали вид, будто его нет. В передачах, фильмах и газетах Лейла тоже не встречала упоминаний гаджетов или сети: непонятно, цензура это была или причудливый местный уклад. В Дубае, например, нельзя было пользоваться «Скайпом», в Бутане – курить, на рейсах Саудовских авиалиний – провозить Библию и рождественские игрушки, в США – говорить что-либо о чужих расе, поле или ориентации, если ты сам не принадлежал к какому-то меньшинству. В любом случае отсутствие интернета и новостей об интригах в королевских семьях или странах с ограниченной социальной ответственностью не было поводом опять с кем-то спорить.

Газеты тоже попадались большей частью на арабском, иногда на английском языке. «Палестина готовится к XV Триеннале искусств». Отлично. «Транспортный узел Хайфы признан вторым в мире по совокупности перевозок». Мои поздравления. «Уже к концу года Китай поставит на 20 % больше рабочей силы». Молодцы. «Решена проблема выброса избытков еды в ресторанах Хайфы в священный месяц Рамадан». Окей. «Новая разработка палестинских ученых значительно сократит дорогу по морю». Ясно, что ничего не ясно. «Ежегодные скачки Аскот на Ипподроме Хайфы прошли на прошлой неделе с грандиозным успехом». Замечательно. «Принцесса Беатриче провела очередную встречу книжного салона». Читать длинные статьи до конца не было никакого желания. Похоже, мало что им тут было интересно кроме самих себя. «Пресс-служба правительства Палестины: традиционный Оттоманский бал пройдет в Нью-Яффо». Лейла пролистывала страницу за страницей, по привычке скользя только по заголовкам и фото.

Последний разворот назывался «Международные новости» и был утыкан крошечными заметками почти без фотографий, верстка напоминала рубрику объявлений. «BBC: План на пятилетку перевыполнен, впереди новые достижения и рекорды». «CNN: Группа перебежчиков из Южных Штатов обнаружена на границе с Северными». «RT: Инаугурация российского монарха собрала мировых лидеров». «GN: Северные Штаты и английские социалисты создают международную организацию труда. Требование времени или происки евреев?». «AN: Китай выкупит до 80 % долгов еще трех стран в африканском регионе». «AT: Экономика стран растет, уровень жизни – нет».

Все эти сочетания слов были одновременно и осмысленными, и бессмысленными. Наверное, так проявлялась искаженность восприятия, пусть и временная. Или мир окончательно сошел с ума, пока она сидела здесь, в этой клинике. Или идет эксперимент сразу над всем человечеством. Лейла вспоминала последние новости, которые слышала вроде бы в здравом уме. Аэропорты мира один за другим стали требовать на проверку все паспорта и штампы, искали, кто был в последние две недели в Китае, началась какая-то эпидемия, отменялись переходы через границу по любым электронным документам. Бред. Лейла спросила еще того, первого доктора, итальянца Альфредо про некий китайский вирус, но тот только ответил с умилением, что все вирусы опасны, но они и делают нас сильнее.

Голова опять начинала болеть: то ли от газет и телевизора, то ли от усталости. Будто круглый диск вонзили между лбом и волосами, в один клик загрузили в голову ненужные массивы данных. Похоже, режим информационного детокса, который к ней применяли раньше, был вовсе и не плохой идеей. Уже не хватало ставшего привычным вакуума. Не хотелось думать. Еще она старалась не нервничать и много спать, как просил Даниэль. Такой план лечения вдохновлял ее все больше.

* * *

К одной из полуденных, растянутых во времени прогулок присоединился доктор Натансон.

– У меня новость, – кинул с ходу, просияв еще издалека.

Лейла внутри задрожала, но посмотрела прямо и улыбнулась в ответ.

– Сегодня на медицинской коллегии мы решили, что вы готовы вернуться к себе домой.

– М-м-м … грейт, спасибо за информацию. – Лейла отвечала на автомате и с нейтральным выражением лица, как журналистам на брифинге. Пыталась понять, чем эта новость обернется для нее. Где ее дом, она и раньше не всегда могла сказать … Тут, в клинике, было неплохо. Опять засвербела мысль: раскусили, поняли, что приняли за кого-то другого.

– Что вы об этом думаете? – спросил Даниэль участливо, как никогда.

– Ну, я не знаю …

– Расскажи, – опять перешел на ты.

– Я … лайк пытаюсь понять, где эт олл этот мой дом, – Лейла судорожно думала, что бы еще сказать, подняла глаза на доктора, – я не помню.

– Да, я знаю, Лейлочка, но о чем мы говорили? Будь к себе добра и терпелива. Все обязательно встанет на свои места. Ты сильная девочка, все получится.

– Спасибо. – Лейла совсем не понимала, что от нее ждут теперь, но ни в коем случае не хотела показать это Даниэлю.

– Твои апартаменты в Хайфе оплачены до конца зимы, а Ханна любезно вызвалась помочь осмотреться вокруг.

– М-м-м … здорово.

– Насколько я знаю, вы договорились с Ади, что ты свободна как минимум на полгода, поэтому можешь просто отдыхать и набираться сил. – Кинув быстрый взгляд, добавил: – Я уже написал ему и объяснил твою ситуацию, ни о чем не беспокойся.

– Понятно. – Лейле до сих пор ничего не было понятно.

– Ты обязательно все вспомнишь, детали сойдутся в голове. Представь огромный пазл из тысячи кусочков, ты же не будешь пытаться собрать такой за ночь. Просто отпусти. Не думай много о выздоровлении, старайся жить обычной жизнью, и понемногу все начнет вставать на места.

И что все заладили с этими пазлами. Лейла и рада бы, да только она как раз помнила свою жизнь и в целом, и до малейших деталей, пусть и разбросанных и перемешанных. А еще один из клиентов в пиар-агентстве был производителем этих самых пазлов: случалось – и часто, что детали дублировались или не совпадали друг с другом, компания даже начала досылать их по требованию покупателей.

Но с ее-то жизнью все было просто и понятно. Разве что последние недели в клинике. Разве что Кармелита, которая не узнала ее. Разве что телевидение и газеты, хотя с ними всегда так. Но не стоило говорить об этом. Тем более вслух и с врачом. Остались ли у нее целыми хоть какие-то шестеренки под валом информации и впечатлений последних лет? В какой-то момент оркестр оглушил, все надо было делать на полную мощь, лучше, чем кто-либо другой.

– Лейла, все в порядке? – услышала она голос доктора.

– Да, Даниэль, спасибо. Просто немного страшно.

– Не бойся, я постараюсь быть с тобой в день выписки и провожу до апартаментов. И всегда буду рядом, если понадоблюсь.

* * *

Какие у нее могут быть апартаменты и проекты в Хайфе? Как себя там вести? Ничего не было понятно. Когда Лейла приезжала в Бельгию, новый муж мамы испек на день рождения той пирог с ванильным кремом, кривоватый и не то чтобы нарядный. Уже за праздничным столом вспомнили про свечи, нашли только самую простую, круглую и плоскую в металлической подставке. Водрузили на торт и решили: пусть задует трехлетка Элли. Что та сразу и сделала. «Элли, ну что ты, надо же было сначала спеть песенку», – хором, не сговариваясь запричитали взрослые. Малышка растерянно смотрела на всех пару секунд, а потом послышался ее тонкий голосок: «Ля-ля … ля-ля … ля-ля-ля». Все рассмеялись, снова зажгли свечу, спели уже хором «хэппи бездэй», а Элли опять ее задула. Малышке так понравилось, что взрослым пришлось зажигать свечу и петь деньрожденную песенку еще несколько раз.

Лейла чувствовала себя теперь такой же крошкой Элли в мире странных взрослых, которые ждут от нее чего-то, понятного только им. «Просто будь как Элли», – подбадривала себя Лейла. Впрочем, примерно так она и жила последние годы: маленькая, потерянная в мире девочка, которая открывает его заново каждый день.

Часть II. Палестина

Глава 1

Настал тот день, когда Лейла отправилась в свои апартаменты в Хайфе. Доктор Натансон поехать с ней не смог и послал одного из помощников-филиппинцев, но обещал навестить на днях.

Машина какое-то время петляла по узким изгибам асфальта в горчичной пустыне. Клиника удалялась и становилась все меньше, продолжая удивлять пластмассовыми округлостями и блестящим на солнце стеклом. Этот вид очаровывал каждый раз, когда Лейла выезжала на морские прогулки, но теперь, прощаясь, она всматривалась особенно внимательно. Невысокие желтые барханы прорезали бронзовые треугольники – Лейла старалась запомнить каждый оттенок. Машина выехала на широкую трассу и час или два неслышно скользила по ней. По левую сторону блеснуло море и тут же уступило место привычной пустыне. В какой-то момент повсюду, даже на разделительной полосе, появилось много настоящих деревьев. Вскоре вид сменился на степь с чахлыми низкими кустарниками, а через час или полтора опять зазеленел.

Еще издалека Лейла увидела на горизонте скопление игрушечных небоскребов. С каждой минутой они становились выше и шире, пока машина не ворвалась прямиком в городской оазис. Высотки разных форм и цветов были теперь повсюду, грациозно тянулись к небу. Покружив по дорогам, водитель подъехал к зданию песочного цвета, неприметному на фоне остальных. Припарковался, улыбкой подсказал Лейле подойти к дому и взял из рук корзину с платьями и книгами. Они вошли в небольшой холл, где за стойкой дремал похожий на полицейского верзила. Водитель показал охраннику какие-то бумаги, взял у того ключи и поднялся с Лейлой в лифте на девятнадцатый этаж.

«Ни о чем не беспокойся, отдыхай пока, осваивайся, – звучали в голове наставления Даниэля. – Дома среди документов найдешь чековую книжку для текущих расходов, на счету должно быть достаточно средств, к тому же ты получаешь ежемесячные отчисления из Фонда Ади. А мы постараемся пока найти контакты твоих родных и связаться с ними».

В коридоре на девятнадцатом этаже филиппинец открыл одну из одинаковых коричневых дверей, пригласил Лейлу войти, оставил вещи и ушел. Белизна стен и солнечный свет слепили. Аккуратная необжитая квартира напоминала гостиничные номера, в которых Лейла часто бывала в последние годы. Заворожил вид из окон на соседние высотки. Что-то в нем было от фильмов о Бэтмене, особенно когда стемнело и тысячи окон и контуры небоскребов засветились. Этот и каждый следующий вечер в Хайфе казались предновогодними, будто кто-то включал много гигантских елочных гирлянд.

В тумбе под телевизором, как и говорил доктор, Лейла нашла свои документы и чековую книжку «Банка Джебель Сахьюн / Банка горы Сион». Там же была и цветная, похожая на мультяшную карточка с ее фото, именем на арабском и латиницей: Leyla Ilyasova. Лейла сразу очертила пальцем контуры подписи, чтобы позже без запинки выписывать чеки. Все это отдавало какой-то авантюрой. С другой стороны, на карточке – фотография Лейлы, и имя на удостоверении тоже ее. Почему бы не подписывать собственным именем чеки, пусть и незнакомого банка. В крайнем случае выплатит потом из своих небольших, но сбережений, она успела кое-что скопить. Неясными оставались вопросы поважнее, так что надо постараться не тревожиться из-за неизвестного, а воспринимать все как приключение.

Лейла осмотрела просторную гостиную, соединенную с кухней, две небольшие спальни. В полупустых комнатах бросались в глаза огромные несуразные полотна на стенах. Напротив кровати в одной из спален висела единственная картина со связным сюжетом: девушка стоит на берегу реки, глаза опущены, в руках карнавальная маска с выражением довольства. Лейла повесила бы такую у себя.

Включила телевизор и под арабские песни стала изучать содержимое шкафа. Внутри все было разложено по цветам и размерам, как на фото в журналах. Лейла стала примерять эту чужую, но в то же время и свою одежду. Вещи скорее были удобными и неброскими, такие можно носить годами, на модные эксперименты хозяйка гардероба явно не отваживалась. Если бы Лейле не приходилось работать и пиарщиком, и одновременно витриной бренда, она и сама носила бы что-то подобное. И опять ни одной бирки или надписи.

У шкафа она пританцовывала. Дышалось легко и свободно, как во сне, когда летала высоко, или как на лодке Даниэля в самый первый раз. Лейла понимала, что рано или поздно все раскроется: она совсем не та, за кого ее принимают. Но тогда, может, и сама узнает наконец, что с ней такое. Мыслей о «побеге в свой мир», как Лейла стала называть это про себя, она не оставляла, просто пока не знала, каким он может быть, этот побег, да и какой он, ее мир. Вся надежда была на доктора Натансона или на какое-то новое, неизвестное пока обстоятельство. Даниэль перед ее отъездом из клиники сдался и выдал с собой несколько книг о работе мозга, их надо было теперь изучить.

Стягивая платье, Лейла уже не в первый раз подумала: как-то изменилась грудь, стала больше, тяжелее, да и чашечки бюстгальтеров в шкафу были объемнее, чем раньше. Когда в клинике делали один из бесконечных тестов, очередной филиппинец несколько раз спросил, нет ли в груди имплантов, так как они могут искажать показания аппарата. Лейла тогда ответила холодно, что нет, а потом и вовсе игнорировала вопросы со строгим лицом. Но … может, и в самом деле … Только как такое возможно? Она же так и не доехала до Таиланда. Да и там в грудь вкачали бы собственный жир … В любом случае что за бред?

Закончив с гардеробом, Лейла перешла в гостиную, принялась изучать книги на грубо обтесанных полках. История искусств, альбом с главными полотнами XIX века, великие художники прошлого … политология, история, психология, эзотерика … романы русских писателей на английском, а еще некие Франзен, Делилло, Пинчон, много переводов незнакомых авторов из разных стран. Мысленно поблагодарила местную Лейлу, кем бы та ни была, за какую-никакую, но библиотеку. Примерно такой набор тем она заставляла себя изучать на бесконечных курсах и вебинарах, да и художественная литература полезна для общего развития. Увидела красную тетрадь с цветочным тиснением на кожаной обложке. На отдельных листах записи: вес и объем тела в разные дни, срифмованные или просто наскоро записанные строки. Лейла тоже часто оставляла похожие заметки, только в смартфоне.

На верхних полках рамки с фотографиями: на каждой она, точнее, эта, другая Лейла. Поразительно спокойная, довольная, только часто непродуманно одетая. Вот она в светло-розовом бальном платье где-то в огромном зале, а вот с такой же прической и нарядом, похоже, в тот же вечер, с группой незнакомых людей. Старичок на переднем плане ну точно двойник Гитлера, даже с такими же усами, только всех цветов радуги. Тоже мне, фрик-шоу. А вот родители вместе с ней маленькой – такого фото она и не помнила. Когда оно, интересно, сделано, разве что в один из стремительных папиных визитов в детстве.

В рамке рядом – Лейла в обнимку с Ханной у логовола с графическим изображением хищной птицы в полете и надписью: «Сокол». И они же вдвоем за столиком на уличной террасе. Лейла не понимала до этого момента, что они были подругами или как минимум часто встречались еще до лодки. А вот фото Лейлы и какого-то верзилы, простоватого на вид, но с одухотворенным взглядом. Где-то она его видела … А здесь они уже втроем: этот блондин, Ханна и Лейла. Кто это? Ощутила что-то вроде зависти к этой другой себе. Или это бойфренд Ханны? Но на лодке у доктора та всегда появлялась с веселым индийцем Кришем.

Лейла села на тоненький коврик под книжными полками и впервые за долгое время серьезно задумалась. Может, это действительно ее жизнь? Искаженное восприятие, буфер из ложных воспоминаний как защита от чего-то. Но что настолько ужасное она не хочет вспоминать? Или милые фото в рамочках – фотошоп, все совпадения случайны или основаны на биг дата: наши смартфоны еще не такое про нас знают. Но как же тогда фото родителей … Лейла не видела такого ни разу, разве что в детских мечтах.

Взяла тетрадь, нашла на кухне несколько бутылок белого вина, открыла одну, села за высокий барный стол у окна с небоскребами. «Хочешь ты жизнь, полную смысла, или жизнь, полную счастья?» – было написано на первой открытой странице почерком, похожим на ее, только более аккуратным. Задумалась.

* * *

На следующее утро позвонила Ханна и пригласила позавтракать. Приехала почти сразу. Вдвоем они гуляли по Озерному краю, где жила Лейла. Снаружи, с дорог, где ездили машины, не было видно, что за стеной небоскребов прятались небольшие озера, опоясанные прогулочными тропинками и множеством кафешек на первых этажах высоток. В одну из них, французскую пекарню, они с Ханной и зашли.

– Знаешь, он такой, как посмотрит исподлобья и лайк голову закидывает. Так безумно, просто инсейн, и внутри сразу что-то происходит. Ну очень знакомое лицо, много раз видела его. Усы торчат в разные стороны.

Когда Ханна сказала, что знает большинство ВИП-пациентов Даниэля, Лейла принялась описывать необычного старика, которого видела так близко от себя.

– Забавно. По описанию похоже на Сальвадора.

– Точно! Это же он! Только он жив разве? Вау! – Лейла поперхнулась кофе и закашлялась.

– Разумеется, он же президент Большого Сальвадора.

– Тоже Фонда, что ли?

– Да что ты, он же из Сальвадора.

– Сальвадор из Сальвадора? – засмеялась Лейла.

– Да, из его столицы Сан-Сальвадор, город и страна названы в честь президента. Еще морской порт. Ты что, не знала? – Ханна тоже развеселилась.

Лейла представила себе Дали диктатором маленькой банановой республики. Может, он решил провести так свою старость и не умирал вовсе? Разыграл всех напоследок. Стало не по себе: такое вполне можно было допустить.

– Да я шучу, что ты, на тебе лица нет, – встревожилась Ханна. – Разумеется, страну и порт назвали не в честь президента, это просто совпадение.

– Тем более что он вообще художник.

– Забавно, ха, а еще диджей, гонщик-экстремал и автор монографии о разных видах целебных трав. И вправду, разносторонний дедуля. Но ценит народ Сальвадора не за это. Уже лет … сорок пять ценит, если не ошибаюсь. А вот что будет с каждым сальвадорцем, который не оценит, мы умолчим, – она подмигнула и прищелкнула языком.

– Окей, вотэвер. – Лейла решила не продолжать разговор, потому что совершенно не понимала, когда приятельница говорит всерьез, а когда нет. Пусть этот пациент будет Сальвадор, диктатор Сальвадора, художник Сальвадор все равно давно уже умер. Какая разница, в конце концов.

С Ханной было хорошо и легко, пусть та часто говорила что-то не вполне реалистичное. Но всегда интересное. А главное, новая знакомая терпеливо отвечала на любые вопросы и никогда ни о чем не расспрашивала в ответ. Похоже, они вправду неплохо друг друга дополняли и могли бы дружить. Почти каждый день ездили куда-нибудь обедать или ужинать, много гуляли по шумному, особенно в непогоду, побережью или тихим улицам старой, респектабельной части города на вершине горы. Куда только не захаживали: и на открытия выставок и ресторанов, и на приемы в отели и дома местного светского общества, и на трансляции новых оперных и балетных постановок в Большой дворец искусств Хайфы, БДИ.

Этот дворец, сверкавший на склоне, был очередным зданием из стекла, только невысоким и в форме сферы, без единого угла снаружи. В большом зрительном зале, прямо на сцене в 3D-проекции или на огромном, как занавес, киноэкране проходили трансляции главных мировых событий и театральных премьер. Иногда показывали фильмы под живой аккомпанемент музыкантов. Премьерные трансляции становились важным событием в Хайфе и собирали весь местный свет. Женщины и мужчины наряжались с нетипичной для этих краев тщательностью и красовались перед другими почетными гостями. Как объясняла Ханна, билеты в БДИ даже на проходные мероприятия считались роскошью, и многие мечтали побывать здесь хотя бы пару раз в жизни. Подругам же пригласительные обычно присылали от доктора Натансона, у которого в театре была своя ложа.

Сам Даниэль к Лейле так и не заехал, только отправил лекарства и цветы с вложенной карточкой, в которой пожелал поправляться скорее и оставил телефон клиники. Время от времени она пробовала набирать его, и, когда все же дозванивалась, Даниэль радовался, обо всем расспрашивал и надеялся на скорую встречу, но после очередной своей поездки. Если дозвониться не получалось, Лейла писала письма и оставляла их в ящике Почты Хайфы на первом этаже дома: делилась впечатлениями от увиденного, обязательно добавляла, как скучает. Было немного обидно, что Даниэль так и не нашел времени для личной встречи. Другой букет, розовый, нежный и невесомый, пришел от Фонда Ади: «Скорейшего выздоровления!»

В остальном эти дни в Хайфе были яркими и насыщенными. Только у Лейлы наконец появилось время, чтобы смаковать каждое новое впечатление, проживать его, наслаждаться им. И вспоминать свой уже прошлый мир. За одним из ужинов она рассказала Ханне как давно, в Москве, в выходной ждала у окна фастфудной горячий и сытный блин, чтобы пойти с ним в офис доделывать очередной отчет. Как долгожданный теплый сверток пыталась выхватить какая-то бездомная, буравя Лейлу злым и отчаянным взглядом. Как Лейла испугалась, но не отвела глаза и только сильнее тянула блин к себе, так, что женщина его в конце концов отпустила и убежала. Насколько та была голодна и в отчаянии, а Лейла пожалела какой-то блин …

– Да и она хороша, выбрала легкую добычу.

– Ну да, для меня этот блин тоже был лакшери, я тогда старалась даже в метро не ездить лишний раз, экономила. Хотя Москва очень красивая, если ходить пешком. – Лейла вспомнила рождественские огни ГУМа и мягкие фонари в любимых переулках. – Тогда один мой босс долго стыдил меня за то, что взяла второй подряд кусок роскошного и гламурного торта. Он оставил торт на общей кухне, чтобы отпраздновать что-то … На той работе, знаешь, все люди и вещи, торты даже были роскошные, гламурные.

А еще Лейла вспомнила, как не любила обязательные в их пиар-агентстве неформальные посиделки в баре. Туда она старалась идти отдельно от коллег, чтобы по дороге быстро съесть какой-нибудь бургер из «Макавто» и не тратить много денег на еду. Хотя не меньшей бессмыслицей казались потом бесконечные обеды, ужины, коктейли, презентации и вечеринки в Лондоне, Дубае, а теперь и здесь, в Хайфе.

В таком изобилии главное научиться скользить и не отвлекаться на ненужное, чтобы не увязнуть. Интересно, что, где бы и на каком уровне эти светские мероприятия ни проходили, роли участников всегда распределяются примерно одинаково. Одни там из-за своей временной должности или пожизненного титула. Другие добились успехов в чем-то полезном и важном или же сиюминутном и модном. Третьи просто много зарабатывают и за все это прекрасное и утонченное, или китчевое и вульгарное, кому что ближе, платят. И каждый рад своему «проходному билету», причастности к тому или иному сообществу. Столько избыточного: той же еды, комплиментов, и одновременно такая пустота, редко ненаигранный интерес друг к другу, скорее, всегда любезный обмен услугами. В Хайфе это не было так заметно, но, возможно, Лейла просто оставалась здесь пока чужой.

* * *

– Ханна, а кто такой Ади и какое отношение я имею к нему? Я просто … не могу вспомнить соу фа. – Лейла быстро выдохнула вопрос, который проговаривала про себя весь вечер. Боялась сказать что-то не так.

Уже минут тридцать они обсуждали святых в исламской и христианской религиях. «Да они и были все одни и те же, многие христианские священники даже принимали учение Мухаммеда как более подлинную версию христианства, когда ислам только появился! А евреи так вообще сдали Иерусалим армии Мухаммеда, только бы насолить римлянам, они уже тогда видели в исламе новую толерантную религию, которая всех примирит», – блистала эрудицией Ханна. Ужин почему-то все не несли, и Лейла решилась спросить про Ади.

– Он тот самый художник, которого все так любят обсуждать, ты заметила на лодке у Даниэля, наверное, – подруга поправила волосы, – один из самых известных в мире метанацэкспрессионистов, Ади Прешиос. И твой бывший босс, между прочим.

Лейла уже привыкла на всякий случай не показывать удивления, но в этот раз, похоже, не получилось. Какой еще Прешиос, какой метанацэчто-то и ее босс? Хотя уже из разговоров на лодке она поняла, что как-то связана с этим Ади. По крайней мере, с его фондом, который присылал ей деньги и цветы.

– И лайк … что же я для него делала? – все еще слабо контролируя мимику, спросила Лейла.

– Хм, организовывала выставки, встречалась с журналистами и критиками, придумывала разное, чтобы о нем и его работах больше писали, – с ноткой тревоги ответила Ханна, потом спешно добавила: – И весьма успешно. Он сам фигура мистическая, его и не видел почти никто. Думаю, что большая часть его успеха – именно твоя заслуга.

«Ого, и тут пиар и маркетинг», – подумала Лейла, но ничего не сказала, только кивнула и стала осматривать зал, не зная, как реагировать на слова Ханны.

Они ужинали в новом ресторане под скошенной стеклянной крышей в том же районе, где жила Лейла. В огромном хрустальном зале почти никого не было. Только в дальнем углу у окна над чем-то громко смеялись трое немолодых упитанных палестинцев в длинных платьях из серой костюмной ткани и строгих пиджаках, одном из видов национальной одежды. Видимо, они приехали на ужин прямиком из офиса или с важных переговоров.

– Ты какая-то грустная, что-то случилось? – послышался голос Ханны.

Лейла вздрогнула, повернулась обратно к столику:

– Да нет, я окей. Просто думаю о пиаре. По-моему, самая бесполезная профессия. И, похоже, самая неизбежная.

Лейла ответила так, чтобы что-то сказать, но теперь задумалась. Она давно хотела оставить работу в пиаре, но не могла понять, что еще может делать. Получалось, что другие занятия, интересные ей, требовали большой подготовки и плохо оплачивались. И даже тут, в этом странном мире, где все было с ног на голову, она опять занималась пиаром.

– Эм-м, пи-ар? – тщательно выговорила Ханна.

– Ну, все, о чем ты только что говорила: продвижение, выставки, журналисты.

– Наконец узнаю свою Лейлу, – рассмеялась подруга. – Только почему же бесполезная?

– А что это дает миру? Хоть что-то настоящее? – давно хотела спросить кого-то Лейла. С новой подругой нужные темы всплывали сами собой.

– Например, твоя работа с Ади. О нем узнали во всем мире, а не только в творческих гетто бывшей Австро-Венгрии, в том числе и благодаря тебе. Это сойдет за что-то настоящее?

– Мейби. Кстати, а что ты вообще думаешь о его творчестве? – привычно ответила вопросом на вопрос Лейла.

– Ах, ты всегда такие вопросы задаешь. Его работы скорее относят к массовому искусству, но все же Ади – настоящий феномен, кого еще из современных художников так хорошо знают почти в любой точке мира? Или это все, как ты сказала … пи-ар? – Ханна подмигнула сосредоточенной подруге. – В любом случае как художник Ади не боится идти своим путем, поэтому и среди знатоков искусства его многие признают. Давай я покажу его работы, может, ты вспомнишь что-то … приходи в мою галерею завтра.

– Ай мин, получается, я помогала не самому талантливому художнику считаться талантливым и продавать больше работ, правильно? – медленно выговорила Лейла, хотя внутренне обрадовалась, что Ханна пригласила ее в галерею.

– Можно сказать и так. Мне нравится твоя прямолинейность. – Ханна, как всегда, по-диснеевски красиво улыбалась. – Только скорее не продавать, а помогать его стране доминировать над другими в области искусства. Хотя Ади, бесспорно, уникум, он как бы находится над всеми границами.

Лейла услышала нечто важное про Ади, поняла, что будет еще много над этим думать, но отчего-то продолжила разговор совсем о другом:

– Да, о религиях. Мейби, раньше похожие инструменты, ну как этот пиар, применялись, чтобы обращать как можно больше людей в свою веру, распространять ее влияние, как ты думаешь?

– Забавно. А представь, что у каждой религии есть своя такая Лейла там, на небесах, и она думает, как бы обратить как можно больше людей именно в свою веру? – Ханна наклонилась к подруге и перешла на шепот, как будто посвящая ее в тайну.

– Да, ведь когда люди молятся, они, экчуалли, отправляют энергию в некие высшие миры. Получается такая битва за энергоресурсы. – Лейла тоже многозначительно приподняла брови.

– И отсюда все эти крестовые походы и прочие священные войны, – со всей серьезностью добавила Ханна, потом рассмеялась. – А ты знаешь, что в тот же ислам привлекали сначала по системе пирамиды? Приведи друга, получи часть собранных с немусульман налогов.

– Лайк такой же, кхм, финансовый инструмент применяли и другие религии. – Отчего-то обиделась Лейла за ислам. – В России, например, когда добровольно-принудительно крестили татар, новообращенных в христианство освобождали от налогов на время.

С Ханной любая беседа текла плавно и естественно, то ли подруга тоже принадлежала какому-то другому миру, то ли не слишком серьезно относилась к этому. Казалось, и ее мозг охотно отправляется в путешествия по альтернативным реальностям. Несмотря на внешнюю серьезность, приятельница всегда была не прочь немного подурачиться. Лейла не могла надышаться их разговорами и не понимала, как такого собеседника упускали друзья Даниэля. С другими Ханна по большей части только молчала и улыбалась.

Наедине же новая приятельница охотно обсуждала многое, от истории религии и искусства до принципов работы мозга или последних трендов в финансах, моде и здоровом питании. И излагать это все ей удавалось обстоятельно и ясно. Только изредка, если пауза все же повисала, Лейла спрашивала что-то сама. Так было легко не обнаружить пробелы в собственных знаниях и узнать побольше о мире вокруг. Похоже, общаться в такой манере нравилось обеим. Или же это Даниэль попросил Ханну рассказывать своей пациентке все, что только можно, чтобы она быстрей начала вспоминать? Доктор Натансон, кажется, постоянно незримо присутствовал рядом с Лейлой …

– Кстати, а почему, когда мы ехали по трассе из клиники, в какой-то момент на дороге, лайк прямо посреди пустыни, появилось так много деревьев? Да и тут, в городе, много растений.

– Какая ты наблюдательная, – мягко ответила подруга. – Наверное, вы проезжали рядом с Иерусалимом. Мы тут даже шутим: по деревьям сразу можно понять, что въезжаешь в столичный регион. А ты заметила, что почти к каждому дереву, даже на трассе, тянется отдельный шланг? Это грандиозная система ирригации, и очень дорогая.

– Интерестинг, я не обратила внимания. Прямо как в кли … А здесь рилли повсюду цветущие сады, рощи и парки, особенно там, на горе.

– Сразу видно, где в этой стране жизнь и деньги, правда? – усмехнулась подруга. – Но в Хайфе, например, все зеленое и потому, что это уже другая климатическая зона. А вот Яффо считается культурной столицей, а Иерусалим … это просто Иерусалим. Надо обязательно тебе все показать.

– С удовольствием. Кстати, Ханна. Дома я наткнулась на фото, где мы с тобой и каким-то высоким блондином. Кто это? – Лейла решилась задать другой вопрос, не дававший покоя.

– Скорее всего, Давид из Южной Африки. Очень милый молодой человек. Он, кстати, должен быть в Хайфе в следующем месяце. Уверена, будет рад тебя увидеть.

* * *

Назавтра Ханна, как и обещала, отвезла Лейлу в свою галерею. Они приехали в еще один район с россыпью небоскребов, финансовый центр города прямо у порта. Здесь, среди дорогих ресторанов и офисов морских компаний, и находился Ханнин магазинчик с предметами искусства.

– Вот это очень модный сейчас фотограф, он с севера Италии и много лет путешествовал по странам арабского мира. Последние два года через объектив изучает жизнь хищных птиц в пустыне. По этим работам все тут последнее время с ума сходят. – Ханна с гордостью хозяйки показывала галерею.

Они спустились по лестнице в следующий зал.

– А здесь висит наш достопочтенный Ади. Вот эта красная скрипка символизирует борьбу мировоззрений, когда на стыке рождаются научные открытия и произведения искусства. – На стене висела огромная картина с неровной красной скрипкой на зеленом фоне.

– Интересно.

– Екает что-нибудь в сердце? – разулыбалась Ханна.

– Если честно, нот соу мач. – Лейла растерянно осматривала картины вокруг.

– А здесь мы видим выгрызшую путь наружу женскую сущность – это символ и знания, и власти над мужчинами.

За спиной Ханны алело полотно с большим зеленым яблоком на кроваво-красном фоне, из середины выпирал толстый червь с волосами, красными губами и черными очками мультяшной блондинки. Лейла, пожалуй, не видела ничего более странного, разве что экспонаты в Галерее Церетели в Москве, куда однажды случайно забрела.

– Раньше ты могла бы провести такую экскурсию и получше меня. Неужели совсем ничего не помнишь?

– Не-а, что-то нет.

Картины вызывали скорее брезгливость, но не потому ли, что она сама их, похоже, и пиарила раньше … Впервые за эти месяцы Лейла с легкой ностальгией вспоминала модную индустрию, своих безобидных блогеров и круглосуточные запросы на одежду для съемок и выходов в свет.

– А вот это очень известная его работа, – Ханна открыла дверь в отдельную пустую комнатку, включила свет, – смотри!

На стене висело большое полотно. На ярком синем фоне в неровном хороводе кружились массивные красные фигуры с нарочито большими крючковатыми носами. Страшные лица напоминали пропагандистские карикатуры на евреев, которые Лейла когда-то видела в Музее Холокоста. Между фигурами полыхал желтый костер, над ним полупрозрачными красками был изображен земной шар. Композиция картины была Лейле знакома.

– А это еще что такое? – не смогла скрыть растерянности.

– Неоднозначная работа, правда? – обычно безучастное лицо Ханны вытянулось и замерло. – Это знаменитая «Жидовская пляска». Все эти теории сионистских заговоров … противостояние глобализму и еврейскому засилью во всех сферах …

– Фак, – только и выдохнула Лейла.

– Понимаю, столь знаковая работа для нашей галереи – это очень круто, – смущение гостьи ободрило Ханну. – Но несколько серьезных покупателей из этого региона уже проявили интерес к картине, поэтому пока она здесь, и мы можем видеть ее так близко. Хотя тебя, разумеется, этим не удивишь… – отвела взгляд.

– Ты говорила, этот Ади лайк из Австрии или Венгрии, откуда-то из Европы? И он пишет такое? А как такая тема … Ну, ай мин, это вообще нормально, это окей? И … и, по-твоему, это искусство эт олл?

– Ади – австрийский художник немецкого происхождения. Бесспорно, его работы неоднозначны и с точки зрения техники, и посыла. – Ханна с легкостью перешла на лекторский тон. – Но … возвращаясь к вчерашнему разговору. Если кто-то не боится первым поднимать важную социальную тему, это уже делает его художником.

– Так… – Лейла пыталась собрать вместе отрывочные мысли и ассоциации, – во-первых, это напоминает какую-то картину, лайк … м-м-м … с такими танцующими фигурами, забыла художника … что-то вроде Гогена или Го… Де …

– Дега, – обрадовалась Ханна. – Наверное, ты все же помнишь что-то, потому что чаще всего здесь видят отсылку к «Танцу» Матисса. Но сам Ади говорил как-то, что да, вдохновлялся именно «Танцовщицами» Дега, только наполнил полотно смыслом и вызовами нового времени.

– Ханна, рилли … Со всеми этими темами жидов … и их танцев … Ты серьезно, такое принимают в Европе? Как-то сложно это представить.

– Да ладно тебе, не будь ханжой. Ади многие любят, тот же твой доктор Даниэль. Эти двое, кстати, хорошие друзья. И тебя он в свое время не обидел, деньгами так уж точно. Не надо принимать так близко к сердцу чей-то творческий поиск, пусть это в чем-то и эпатажно. И не поспоришь же, евреи контролируют финансовые потоки в большинстве стран, и дай им волю, заварят что-то такое глобальное. Искусство лишь отражает сегодняшний мир, его больные точки. – Ханна перешла на монолог.

– А как же Холокост, чувство вины немцев эт сетера? – Лейла не была так эрудирована, как подруга, в голову лезли только самые общие фразы и клише. – Честно, саундс лайк какой-то бред.

– Что такое Холокост? – на этот раз без всякой игривости спросила Ханна.

– Ну, когда евреев сжигали тысячами в концентрационных лагерях … Германии, Европы. – Лейла была как на экзамене, боялась сказать что-то не так.

– Кто сжигал?

– Ну, немцы… – Лейла стушевалась от взгляда подруги, – ай мин, фашисты, конечно.

– Подожди-ка … и ты говоришь, что это я несу бред? – На лице Ханны читалась растерянность, которая, впрочем, тут же сменилась улыбкой. Ее мимика была словно прорисована художником-аниматором. Она напоминала диснеевскую принцессу, только повзрослевшую.

Мозг Лейлы, похоже, не справлялся, она бы сейчас не отказалась от пресловутых таблеток из клиники. В памяти что-то забрезжило …

– Слушай, у тебя есть фото этого твоего Ади?

– Да, конечно, сейчас покажу, моего Ади, хм. – Ханна стушевалась на пару секунд, но быстро сделалась невозмутимой. – Посмотрела? Тогда заканчиваем с этой комнатой?

Они вышли.

– Тут просто столько разных систем защиты, надо теперь все включить заново, – виновато улыбнулась подруга, закрыла комнату на ключ и еще несколько минут вводила что-то на панели у двери.

Они прошли в кабинет с невесомыми стеллажами, рабочим столом из стекла и фиалковым диваном посреди комнаты. Приятельница жестом пригласила сесть, через дверь попросила кого-то принести кофе и стала перебирать альбомы в шкафу.

– Вот! – выудила толстый журнал с закладкой внутри. – У меня есть даже кое-что с тобой, – опустила журнал на столик рядом с диваном, наклонилась и открыла заложенную страницу.

Судя по заголовку и нескольким предложениям, это был репортаж с благотворительного ужина Ади Прешиоса в Париже, его фотографии с разными знаменитостями. И даже групповое фото с Лейлой, такое же, как у нее дома в рамке. Сомнений не оставалось – это был какой-то сумасшедший фанат Адольфа Гитлера. Точнее, его постаревший двойник: в элегантном черном фраке, с теми же дурацкими усиками, только в разноцветную полоску. Хотя в начале статьи был помещен его портрет с пышными зелеными усами.

– Тут что, фандом Адольфа Гитлера? – Лейла сощурилась.

– Это Ади, Адольф Прешиос, художник, – старательно выговаривала подруга.

– Как великолепный, что ли? – озадаченно бормотала Лейла. – То есть драгоценный …

– Да, на английском пишется так же, – подернула плечами Ханна.

После галереи приятельницы заглянули в один из многочисленных баров этого района, пили коктейли и танцевали. Скоро к ним присоединились и местные воротилы морских перевозок, неожиданно веселые и легкие на подъем после рабочего дня. Лейла старалась забыться, вся отдавалась музыке.

Уже провожая подругу по улочкам финансового центра, пьяноватая Ханна начала рассуждать в привычном менторском стиле:

– Если подумать, Лейла, в мире столько неразрешенных тайн. Человек пытается все понять и разложить по полочкам, используя хваленый разум. Только сам не знает ничего даже про этот свой инструмент.

– Йеп, это точно. – Лейла, как всегда, любовалась подругой, в ее мире та могла стать крутым блогером, настолько идеально говорила и выглядела, были бы не нужны никакие фильтры или перезаписи.

– И мы получаем сознательно только двадцать процентов информации, остальное и не запоминаем, и не понимаем. Только мозг все записывает в свои архивы. Поэтому, столкнувшись с чем-то вроде бы новым, мы можем вести себя, как будто уже видели это, даже если и не помним.

– Интересно, а если кто-то случайно получит доступ к оставшимся восьмидесяти процентам, он что, сойдет с ума? Попробуй выдержи и эту тайни бит, что осознаешь.

– Ах, есть теория, что все образы уже существуют во Вселенной: если кто-то изобретает табуретку, он просто воспроизводит ее образ, улавливает откуда-то из космоса. Может, эта скрытая часть разума тоже где-то там, высоко?

– Как облачный архив?

– Ха, красиво звучит!

Они уже прошли лабиринты фешенебельного портового района и спустились на эскалаторе к выходу оттуда. Ханна взмахом руки попросила портье за стойкой вызвать такси.

– Послушай, Ханна, я подумала вдруг, может, я … лайк просто сплю … может, вся эта странная для меня реальность – просто сон?

– Да, как Спящий Будда, – рассмеялась Ханна, как всегда четкая в каждом движении. – Что ж, возможно, весь наш мир – это сновидение Лейлы. И я тоже. – Она подмигнула.

Такси уже подъезжало, слепя фарами.

– Ханна, сириосли. Если допустить, что мир вокруг иллюзия, то она что, у каждого своя: и у тебя, и у меня?

– Есть и такая теория, что все в мире – только отражение процессов в нашем мозге, каждого из нас, мы как бы смотрим фильм через проектор.

– Знать бы только зачем. Может, каждый видит что-то свое. – Лейла читала об этом давно. – Может, надо понять, что это за урок именно тебе, чему-то научить других … эт лист кого-нибудь одного. – Она поняла, что тоже пьяна и заговаривается.

– Может быть и так, – улыбнулась Ханна. – Ты садись в такси, я попрошу для себя еще одно. Если будет болеть голова с утра, выпей аспирина.

Она назвала водителю адрес Лейлы, а потом отправила воздушный поцелуй внутрь машины.

* * *

В один из дней приятельницы сидели в ложе доктора Натансона в Большом дворце искусств. Сам Даниэль, по словам Ханны, был в отъезде где-то в Швейцарии. Благотворительный гала-ужин с премьерным 3D-показом оперы «Лавр» назывался «Большой в Большом».

– Послушай, если Хайфа такая вся пош и так и сыплет деньгами, почему бы не привезти и саму постановку с артистами сюда?

Ханна улыбнулась в сторону, видимо, от наивности подруги:

– Ах, у меня иногда ощущение, что я тебя удочерила и завела личную почемучку.

– Сириосли. Все ходят такие красивые и наряженные, строят из себя интеллектуальную элиту, ведут смолл-токи про искусство… – Лейла невольно перенимала манеры Ханны, – и смотрят трансляцию на большом экране, ну, или на сцене, только нот риал. Разве это не странно?

– А как ты себе представляешь все это должно проходить?

– М-м-м, лайк привозят труппу актеров на гастроли, и они выступают.

– Лейла, если труппа на полгода уедет из Москвы в Хайфу, когда же выступать у себя дома и готовить новые премьеры? Даже эта постановка, скорее всего, была записана два-три месяца назад: нужно время, чтобы доставить установки с 3D-носителями. Театральная жизнь совсем остановится, если актеры еще и будут постоянно разъезжать туда-сюда через континенты.

– Так в чем проблема приехать, выступить и уехать? – Лейла явно упускала что-то, не понимала, что за проблема с этой Хайфой.

– Как ты себе представляешь перевозку всех актеров и декораций? Это будет долгий путь по земле, потом по морю. – Ханна в последнее время часто говорила с ней как с ребенком. – Вот у Оперного театра Маската скоро будут гастроли здесь, и это большое событие. Но театр из Москвы, Вены или Лондона в Хайфе – это ты, моя дорогая, хватила.

– Так почему бы не прилететь на самолете? – не сдавалась Лейла.

– Это невозможно, солнышко, – усмехнулась приятельница.

– Но почему? А лайк доктор Даниэль, который сейчас в Швейцарии? Давай рассуждать логически. В Хайфе есть аэропорт, правильно?

Тут Лейле пришлось выслушать лекцию о том, что путешествие из страны в страну, а особенно с одного континента на другой – это неземных масштабов событие, которое долго планируют. Совсем немного людей бывали в странах далеко от дома, многие мечтают увидеть хотя бы пару ближайших к себе. Путешествие занимает много времени, это дорого. Чем дальше лежит путь – тем меньше людей могут такое себе позволить. Да и те, кто может, отправляются на поездах и теплоходах. И совсем немногие, буквально единицы летают самолетами. Доктор Даниэль как раз относится к этой небольшой прослойке. Хотя и он улетел на медицинскую конференцию в Европу почти на месяц, потому что тратить сумасшедшие деньги и лететь на меньший срок было бы чем-то совсем запредельным, даже для него. Лейла не задавала больше вопросов, только слушала.

– Разумеется, Хайфа отличается от остального мира, – продолжала Ханна, – здесь баснословно высокие зарплаты и необычная структура общества, много жителей приехали из других стран. И хотя резиденты живут в Палестине десятилетиями, это всегда только на время работы. У нас здесь много привилегий, в том числе и длинные отпуска, и оплаченная дорога домой каждые несколько лет. У некоторых даже на самолете.

Лейла изо всех сил старалась удержать уголки губ и не засмеяться. Но Ханна заметила и добавила обиженно:

– Моя дорогая, ты должна ценить то общество, которое вокруг. Это выдающиеся люди, которые не побоялись оторваться от своих корней. Они видели мир, почти каждый несколько раз в жизни проделал путешествие на огромные расстояния. Некоторые даже по небу.

– Окей, хорошо. – Лейла вернулась в роль послушной ученицы. – А почему тогда Хайфу называют одним из главных авиационных хабов? Здесь вообще много говорят про авиацию.

– Моя хорошая, много будешь знать, скоро состаришься. – Ханна прищурилась и добавила полушепотом: – Военные самолеты, перевозка посылок и писем …

В голове Лейлы что-то опять начало разъезжаться, но вместе с тем и сходилось в отдельных точках: «Понятно, вот почему этот Ади-Адольф со своей выставкой добирается сюда уже черт возьми сколько, а Даниэль так надолго уехал в Европу и не отвечает. Если нет интернета, то высок спрос на обыкновенную почту, само собой. А без военных самолетов, куда без них, понятно … почти понятно». Составить новую картину мира можно и позже, пока все было написано большими яркими мазками. На сцене как раз началось второе действие, и Лейла направила все внимание на постановку. В программке значилось, что это партия странствий Арсения. Все едино, все понятно … «То есть вообще ничего не понятно», – не оставляли мысли о мире невымышленном.

* * *

Этот вечер готовил Лейле неожиданную встречу в театре, даже две. Во втором антракте они с Ханной вышли из ложи, чтобы спуститься в буфет и взять по бокалу шампанского, в приглашениях упоминались приветственные напитки перед третьим действием. Кивая виденным где-то раньше обитателям Хайфы и встречаясь взглядами с незнакомцами, Лейла заметила в углу занятую беседой Кармелиту.

Как же та была хороша: даже в самом простом молочном платье, с ниткой розового жемчуга, почти незаметным клатчем в руках. Лейла невольно залюбовалась ей, стала вспоминать их рабочие поездки в разные города. Или это была другая Кармелита? Ту, прежнюю, вряд ли можно было загнать в скучное классическое платье. Подруга любила играть с цветами и фасонами, аксессуарами и прическами, часто доходила до тонкой грани между эпатажем ради эпатажа и хорошим вкусом. Все же Кармелита, которую она знала, была одним из самых известных консультантов по пиару в модной индустрии.

– Привет, – решилась заговорить Лейла, когда очередной собеседник отошел от ее знакомой.

Кармелита едва заметно оглянулась по сторонам.

– Приветствую, Лейла, – улыбнулась наконец.

– Интересный балет. То есть опера, найс, – говорила Лейла и думала судорожно: «Она меня узнает. Не может не узнавать. И это именно она».

– Да, действительно. Это настоящий вызов – переосмыслить знаковое произведение так по-новому. – Кармелита не смотрела ей в глаза.

– Такой разрыв шаблонов, – поддакнула Лейла и подумала про себя: «А я и в самом деле выгляжу как сумасшедшая со стороны. Преследую людей».

Повисла пауза. Лейла глубоко вдохнула и выпалила:

– Послушай, мне очень нужно спросить. Неужели ты совсем меня не помнишь, рилли? Мы так много времени проводили в Лондоне. Вместе ездили в Париж, в ту же Москву, Нью-Йорк, запускали новую линию в Милане, ну, помнишь же?

Кармелита все еще бродила взглядом по толпе:

– Лейла … вы ошибаетесь. Да я и не была никогда нигде, кроме Лондона и Хайфы.

– Лайк как это? Да ты как минимум часто летала на карнавалы и фестивали … в Южную Америку, на Карибы. Ну?

Кармелита впервые за последние две встречи посмотрела Лейле в глаза, и да, это точно была она:

– Я всегда мечтала там побывать, это правда.

– Ну да, у тебя же папа с Ямайки, твои родители встретились случайно в Лондоне и сразу решили быть вместе. Ты рассказывала, как мама всю жизнь готовила по два разных блюда для себя и папы, потому что ели они лайк ну совсем разное. И что это не помеха для любви … Ты же сама рассказывала. И твоя мама, кстати, так вкусно готовит, ах, эти ее паи с картофельным пюре и густым грэви. – Лейла с надеждой смотрела на приятельницу, во взгляде которой что-то изменилось.

– Лейла, моя мама умерла несколько лет назад.

– Ой, мои соболезнования, Кармелита …

– Не знаю, чего вы хотите и откуда у вас информация обо мне. Мой отец действительно с Ямайки, но я никогда его не видела. В любом случае с вашей стороны это не совсем … этично. Это неподходящая область для шуток, понимаете? – Ее мимика оставалась бесстрастной, но в глазах появились слезы. Такая настоящая, но вместе с тем разительно непохожая на прежнюю Кармелиту. Та бы просто отшутилась.

– Простите, Кармелита, я лайк не подумала… – Лейла растерялась.

Последние месяцы она только и делала, что говорила все невпопад, стоило только перестать молча поддакивать. Хотя обычно о сказанном не жалела. Но сделать больно давней знакомой, пусть та и не узнавала ее, – этого Лейла никак не хотела.

Кармелита часто заморгала и снова улыбалась куда-то вдаль. Лейла же замерла: детальки пазла, которые, по уверениям доктора Даниэля, должны были вскоре сложиться, только путались дальше. Может, ей все же достался бракованный набор?

Очень кстати подошла Ханна с каким-то мужчиной, подмигнула Лейле, быстро провела щекой у лица Кармелиты, жестом указала той на спутника:

– Анна, имею честь представить нашего хорошего друга Давида, владельца фермы на юге Африки. Давид, это – Анна, наша хорошая знакомая из Авиапочты Хайфы.

– Очень приятно, Анна. У Авиапочты Хайфы очаровательные сотрудницы, – прозвучал приятный бас откуда-то справа и сверху.

– Взаимно, спасибо, – послышался голосок Кармелиты, – мне кажется, я встречала ваших родителей в Дурбане пару лет назад, Петрус и Эрин, верно?

– Да, и правда! И как вам мои родители?

– Они оставили невероятно приятное впечатление. Хотя мы поговорили совсем немного, ваши родители гостили там на Рождество, кажется.

Только тут Лейла очнулась от своих мыслей, подняла глаза на спутника Ханны и увидела того самого блондина с лучистыми, как из бульварных романов, глазами. Того самого, с фотографий у себя дома.

– Что ж, привет, Лейлочка. – Он наклонился и мягко обнял ее всю целиком, хотя это не вписывалось в этикет общения на подобных приемах.

И в этот момент все стало не важно. Пропало куда-то чувство вины из-за почти расплакавшейся знакомой, которая вроде и незнакомая теперь. Высвободившись из объятий, Лейла посмотрела наверх на лицо Давида и, чувствуя абсолютное счастье, ответила:

– Привет.

Глава 2

Так они и перекатывались волнами по мероприятиям, обедам и ужинам вдвоем с Ханной, а теперь часто и втроем с Давидом. Хайфа была небольшим городом у моря, где происходило все самое интересное. От любого светского бездельника или водителя такси Лейла слышала, что именно здесь находится крупнейший в регионе транспортный узел: морской порт, железнодорожная развязка и даже аэропорт. И пусть они же часто сетовали на проблемы с экологией («Ах, какая тут раньше была гора, ах, какая была вода»), на загруженность города («Сколько теперь стало людей, сколько людей»), но Хайфой все, безусловно, гордились. Чуть поодаль от побережья, вокруг горы виднелись островки с непохожими друг на друга небоскребами, разными по очертаниям и оттенкам, в том числе и район, в котором жила Лейла. По склону горы спускались невысокие здания причудливой архитектуры: музеи, театры и рестораны. Шеф-повара из разных стран приезжали сюда работать на несколько лет и наряду с работниками почты и музеев считались одними из самых привилегированных экспатов.

Жители Хайфы любили красивую жизнь и не жалели на нее денег. Да и Лейле, что ни говори, нравились просторные воздушные отели, рестораны и театры, легкие разговоры с гостями бесчисленных открытий и премьер. Пусть мир роскошной роскоши часто претил Лейле, ей не было близко и ханжество вроде того, что дорогие одежда, отели и ужины – только способ разных выскочек хоть как-то принять убогих себя. Если интерьеры или блюда создаются лучшими в своем деле после многолетних изучения традиций и поиска нового, не искусство ли и это? Как опера во всемирно известном театре с безупречной акустикой, где каждый артист отобран из тысяч и посвящает делу жизнь, где нет никаких «достаточно хорошо», только «стремитесь к идеалу, пусть и недостижимому». Почему-то в Хайфе этой предельностью совсем не веяло в театрах и музеях, только иногда – на таких особенных ужинах и в отелях.

Лейла сразу поверила, что давно могла дружить с Давидом. Вместе им всегда было легко и хорошо, от него веяло надежностью. Если куда-то с ними шел Давид, это означало, что каждую минуту все будет под контролем и при этом весело.

С Ханной было так же: Лейла все больше убеждалась, насколько они одинаково оценивают мир, пусть и видят его по-разному. Удивительно, потому что многое из того, что она слышала от подруги, было спорным, да и Лейлины слова, говори она побольше, наверняка показались бы странными Ханне. Но Лейла не хотела никого расстраивать: во-первых, ее понимание шло вразрез с мнением многих здесь, во-вторых, подруга почему-то стала обижаться, если с ней хоть в чем-то не соглашались. Но, даже учитывая все те странные обстоятельства, в которых она узнала Ханну, лучшей собеседницы у Лейлы пока не было.

Что ни говори, новая жизнь в Хайфе была ей по душе. Особенно с безлимитным счетом местной Лейлы, который еще и пополнялся каждый месяц Фондом Ади. Она все равно до сих пор возвращалась иногда в мыслях к коварным планам побега, как это про себя называла, в ту, свою реальность. Но думала о них абстрактно и нечасто, тем более доктор Даниэль, который только и мог помочь ей вернуться, все еще оставался в Европе. Хотя он постоянно будто бы присутствовал рядом, как добрый ангел, который следил за ней с детства и вот, почти позабытый, пришел в человеческом обличье, но опять исчез.

«Считается, что любовь можно связать с выделением мозгом окситоцина, например, после занятий спортом, он же вырабатывается в мозге овец сразу после рождения ягнят. Любопытно, что при введении окситоцина в мозг человека будет наблюдаться реакция, похожая на ощущение влюбленности», – тут же увидела Лейла в книге, которую читала дома за завтраком, улыбнулась.

Ей было хорошо, она наслаждалась каждым днем, особенно разделяя их с Ханной и Давидом.

* * *

Давид любил музыку во всех проявлениях, с ним подруги стали гораздо чаще бывать на концертах: и живых, и трансляциях в БДИ. Именно в Хайфе Лейла впервые прониклась музыкой «Роллинг Стоунз»: она слышала о них раньше, даже узнавала на концерте отдельные песни, но как явление открыла для себя группу именно здесь. Видела и выходящую за любые рамки Бьорк, с которой Лейла ощущала сходство. И некую ирландскую фолк-группу, про которую тоже слышала раньше. И восточную диву Файруз, заполняющую своим плачем о родном крае, кажется, всю Хайфу и Лейлу тоже всю. И незрячего итальянского гения Андрео Бочелли, и голосящего словно пришелец из других миров Алехандро, и оркестр Спивакова, и Королевский симфонический оркестр в эмиграции. Рыжего Эда Ширана, поющего композитора Лясю и много других мировых звезд.

Лейла не очень хорошо разбиралась в музыке и не была уверена, существовали ли все они в ее реальности, а если да, исполняли ли то же самое. В любом случае было здорово окунуться в новый для себя мир. Что она действительно не могла понять, так это как люди в Хайфе довольствовались трехмерными копиями артистов. Чего-то в этих глянцевых концертах не хватало.

На одном из «выступлений» случилось и вовсе странное. Давида с ними в тот вечер не было, а в БДИ «давали» прямую трансляцию концерта по произведениям Вагнера. В программке была заявлена симфоническая поэма «Зигфрид, идиллия», фрагменты из некоторых опер, все в исполнении итальянского симфонического оркестра под управлением приглашенного дирижера из Австрии Шварца. В самом начале концерта дирижер развернулся к зрителям и сообщил, что в память о великом маэстро просит всех евреев выйти из зала и, если останется хотя бы один-единственный еврей, играть сегодня не будут. Лейла сначала подумала, что опять не так услышала или недопоняла из-за его акцента, потом, что невнимательно слушала. Переспросила Ханну, та, не глядя, кивнула.

Трансляция велась из Ла Скала в Милане, где Лейла бывала, она даже смутно помнила зал. Приходилось только догадываться, что же творилось там, на месте. Гула и свиста слышно не было, на сцену тоже ничего не полетело. Вскоре оркестр заиграл. В Хайфе несколько человек встали и с гордым видом вышли из зала. Но все другие зрители, включая и палестинцев, и евреев, и других экспатов, продолжали сидеть и смотреть на экран, как будто все оставалось в пределах нормы. Только атмосфера в фойе была в тот вечер напряженной.

– Это сейчас популярный тренд, – объясняла Ханна по пути к дому Лейлы, подруга была за рулем. – Многие страны переживают упадок, вот и топчутся на экономически сильной прослойке общества. Разумеется, руководители и владельцы предприятий в странах старой Европы, кстати, далеко не только евреи, и правда закручивают гайки как могут. Ставят работников и подрядчиков в невыносимые условия, перегревают экономику. Но все нужные законы давно уже пролоббированы, у государства и мелкого бизнеса просто связаны руки. Если только сделать что-то совсем из ряда вон, противное базовым ценностям этих стран, но на такое никто не пойдет. Вот массы и визуализируют крупных дельцов в виде евреев, выпускают пар как могут. И все больше людей искусства подхватывает эту тему. Но, дорогая моя, в приличном обществе об этом говорить напрямую не принято, не вздумай даже. – Потом добавила с полуулыбкой: – Разве что в обществе, приличном и утонченном донельзя, вроде друзей Даниэля, и то аккуратно.

Лейла отстраненно кивала, не прерывая долгую речь:

– Ханна, но это же неправильно, тоталли.

– Допустим. Только что с того?

– А представь, лайк если кто-то из этих агрессив гайз пробьется к власти и произойдет что-то страшное, совсем за гранью?

– Не говори глупостей, сколько раз такое уже повторялось. Через несколько лет начнется новый цикл, следующая волна экономического роста, все успокоятся. Даже твой дорогой Ади напишет картину о дружбе и мире между всеми. Если доживет. Учитывая их близость с Даниэлем, шансы высоки.

– Он же расист. Фашист. Он же просто исчадие ада. Этот ваш Ади.

– Звучит как отличный подзаголовок к обзору его новой выставки. – Ханна примирительно улыбнулась. – Да ладно тебе, он всего лишь эксцентричный старикашка. И держится до сих пор только на инъекциях, скорее всего. Кстати, хочешь посмотреть его выставку на Триеннале? Ее организует, м-м-м … моя хорошая знакомая. Тоже подруга Даниэля. Да ты наверняка встречалась с ней на лодке, Этани?

– Да, я ее знаю. Это такая пожилая британка с назойливой дочерью-переростком? – Лейла скривилась.

– Да, да. Можем попроситься посмотреть на выставку одним глазком до открытия. – Ханна подмигнула. – Только если обещаешь вести себя хорошо и никого не обзывать, – засмеялась.

– Что тут смешного?

– Да нет, просто подумала, неужели он настолько достал тебя в качестве босса, что ты так его теперь не любишь. Даже и не помня толком, прямо из сердца, ха-ха.

– Без комментариев, Ханна. – Лейла повторила любимую фразу подруги, та улыбнулась в ответ. Все было странно этим вечером.

* * *

На другой день друзья отправились в Яффо. Ханна давно обещала показать Лейле старинный город, к тому же на открытии нового ресторана им встретился палестинский знакомый с лодки и опять пригласил всех в дом своих родителей. Правда, самому Ахмеду пришлось в последний момент остаться в Хайфе из-за большой торговой делегации, остановившейся в его отеле, но он предупредил семью о визите друзей. Лейла и Давид, как бывало часто в последние недели, смеялись вместе над чем-то мимолетным, полулежа на заднем сиденье большого джипа Ханны. Подруга же молча всматривалась в дорогу, иногда тихо подпевала радио. Уже давно они ехали вдоль моря, нескончаемая кромка голубой воды казалась декорацией или картинкой на экране.

– Это Нью-Яффо, – сказала Ханна, немного в отдалении промелькнули островки небоскребов, напоминавших отсюда Озерный край Лейлы, только пониже.

Эти районы походили друг на друга и были как бы отдельными территориями, из них не складывалось ощущения города, который можно прочувствовать, пройти пешком вдоль и поперек. Скоро они подъехали к холму, усыпанному низкими домами песочного цвета, и машина аккуратно поползла вверх.

– У вас тут все города, что ли, на горах? – спросил Давид, и они с Лейлой опять громко засмеялись, Ханна тоже улыбнулась.

Чем выше поднимались по горе, тем нереалистичней делался пейзаж с морем, пустырями и небоскребами, желтым горизонтом пустыни вдалеке. Друзья проехали аккуратную, как с картинок, мечеть и остановились на плато у церкви, словно перенесенной сюда с Карибских островов. Кроме восточного колорита было в старом городе и что-то нездешнее: очарование далекой метрополией, тоска по ней.

Друзья вышли из машины и долго бродили по желтым каменным улочкам, поднимаясь все выше и выше в гору. Голубой цвет моря слепил в просветах между домами, блеск воды завораживал. Наконец они пришли к дому родителей Ахмеда, без всезнающей Ханны легко бы заблудились. Старики громко выражали радость гостям и сразу пригласили присесть в тени виноградников на террасе, предложили воду, кофе с кардамоном в маленьких чашечках и финики. Отсюда открывался сплошной, ничем не прерываемый вид на море, яркий прозрачный топаз размером с небо. Холодная вода с лимоном и мятой, прохлада зеленого оазиса и бриз, теплые взгляды стариков, растроганные – друзей. Это был полный солнца и счастья день. Родители Ахмеда почти не знали английского, и выяснилось, что Ханна медленно, запинаясь и с виноватой улыбкой, но говорит на арабском.

– Они очень скучают по сыну, – перевела, обернувшись к друзьям, – хотя тот и приезжает в гости каждый месяц.

Старики показали дом, совсем не вычурный, но светлый и просторный, с красивой резной мебелью и цветными ткаными коврами. Заботливая мама Ахмеда чуть погодя вынесла на террасу большой поднос с закусками: домашний хумус, традиционное для этих мест пюре из нута и еще одно, из копченых баклажанов с кунжутной пастой, мутабаль. Лейла готовила такие же с тетей в Ливане, поэтому радовалась теперь домашним угощениям больше всех. Были еще жареные шарики из зеленых бобов и нута, фалафель, маленькие овалы куриной печени в гранатовом соусе, другие, пока незнакомые местные закуски и горячие лепешки. Когда друзья и наелись, и наулыбались вдоволь, старики, опять через Ханну, предложили им отдохнуть в доме перед ужином, а лучше остаться у них на ночь. Но и Лейла, и Давид не сговариваясь ответили подруге, что уже и так задержались, что теплота и гостеприимство теперь смущают даже. Ханна кивнула, мол, она согласна, сказала что-то на арабском хозяевам дома, а Лейла с Давидом, повторяя за ней, улыбались и прижимали руки к сердцу.

После затяжного обеда всех троих клонило в сон. Они вышли обратно в лабиринты улочек пряного и уже не душного города. До заката оставалось несколько часов, друзья гуляли по закоулкам, стараясь надышаться предвечерним морским воздухом, общением и смехом. Ближе к закату они спустились вниз и сели на пластмассовые стулья кафешки почти у моря. Еще чуть-чуть, и самые сильные волны легко дотянулись бы до их ног. Есть совсем не хотелось, и они наливали в маленькие чашечки арабский кофе из поданного железного кувшина, пробовали свежевыжатые соки и сладкую, еще теплую пахлаву.

Цвет моря постепенно становился все более строгим, насыщался синим, потом фиолетовым. Солнце опускалось ниже и из спелого мандарина быстро превращалось в налитый бордовым гранат, разливало в желтое небо свою красноту и сладость. Потемнело, вода стала уже серо-черной, с яркой лунной дорожкой посередине, по такой действительно хотелось пойти. Ханна сказала, что отдохнула и можно ехать, они поднялись по одной из улочек, нашли оставленную рядом с церковью машину и двинулись в Хайфу.

* * *

Через несколько дней после поездки в Яффо Лейла заглянула в «Мадинат» – пообедать и почитать очередную книгу из домашней библиотеки. Это был один из отелей Ахмеда, и на входе она вспомнила, что хотела заехать или позвонить, поблагодарить его за радушный прием у родителей, но каждый раз забывала. Ничем особенно не занимаясь, целыми днями она вязла в бытовых вопросах, прогулках и чтении книг.

Толстой, Достоевский, Пастернак – других знакомых русских имен на обложках она не нашла, а незнакомых авторов читать не хотела, потому что не понимала, всамделишные они писатели или рождены искажениями ее мозга. Да и классиков приходилось читать теперь в переводе и не самые известные их романы. Пастернак, похоже, искал себя в жанре альтернативной истории. Судя по предисловию к нынешней книге, он раскрывал историческую травму русской монархии, ставшей конституционной. И все это через метания главного персонажа между первой любовью, свободной Россией и рациональной, глубоко им уважаемой супругой, олицетворяющей парламентскую монархию.

Лейла читала все классические произведения в основном в сокращении, еще учась в российской школе, но такого не помнила. Теперь же появилось много времени, чтобы восполнить пробелы, углубить связи со страной и культурой, которые она считала своими.

Заказав любимую черную треску, Лейла раскрыла книгу. Уютная получалась картинка. С тоской подумала про смартфон: запечатлеть бы момент сейчас. Чуть поодаль увидела Ахмеда в темном деловом костюме и высокой круглой красной шапочке, похожей на турецкую. Он как раз прощался с кем-то в таком же головном уборе: пожимал руку, одновременно соприкасаясь щеками. Лейла встала из-за столика и пошла в его сторону, улыбкой ловя взгляд.

Ахмед обрадованно замахал. Она замерла недалеко, поняла вдруг, что не знает, как лучше здороваться на работе с палестинцем: все же местные арабы донельзя консервативны, особенно во всем, что касается общения мужчин и женщин. Палестинцев в этом Вавилоне было не так уж много, и Лейла с ними почти не встречалась. Возникла небольшая заминка, и Ахмед сам наклонился к ней, причмокнул щека в щеку на европейский манер. «А вот русские именно за рубежом всегда целуются три раза», – подумалось Лейле.

Ахмед не был занят в ближайшие полчаса и предложил вместе пообедать, хотя заказал себе только кофе и десерт. Он и Лейле советовал попробовать крем-брюле из верблюжьего молока от их шеф-повара.

– Ахмед, огромное спасибо ванс мо, твои родители так душевно приняли нас! Никогда не видела, как живут палестинцы. Было так интересно!

– Это вам с Ханной и Давидом спасибо, для родителей ваш визит – большая честь. Я тоже рад, что вы заехали. – Ахмед светился. – Наш дом всегда открыт, это обыкновенное ближневосточное гостеприимство.

– Вы просто замечательные, – храбрилась Лейла, было неловко говорить с Ахмедом в торжественном отельном холле, когда тот был в национальной одежде.

– Посмотри вокруг, сколько разных лиц ты увидишь. Наша земля щедро принимает и примиряет всех: английских и оттоманских эмигрантов, арабских и еврейских торговцев со всей Аравии, достойнейших европейцев и африканцев, приезжающих за здоровьем и долголетием, паломников самых разных религий. Наш дом открыт для всех. – Ахмед говорил очень складно.

Лейла прониклась его наивной речью. Несмотря на патетику, он звучал искренне.

– В самом деле, так здорово встретить такие принятие и терпимость, эмейзинг. Я слышала, лайк … в некоторых странах Европы думают и ведут себя эм-м … совсем по-другому, – Лейла перестала улыбаться, вспомнив сцену с концерта в Милане, когда дирижер попросил всех евреев выйти, – так это все может быть некрасиво … и даже пугать …

– Будет тебе, не стоит расстраиваться из-за того, что происходит далеко и не с нами. Хотя, соглашусь, до власти в той части света дорвались отъявленные националисты. Кроме Английского Союза, разумеется, там своя история. Ты бы вспомнила еще Америку и СС.

– Лайк что? СС? – Две последние буквы зашипели, забились у Лейлы на языке.

– Южные Штаты, или South States, SS. Говорят, в той части света до сих пор творится какая-то фантасмагория вроде рабства.

– Эм-м … лайк … это в Америке, что ли? Рабство?

– Хорошо, это все же не рабство. То, что рабовладение тормозит экономическое развитие, поняли теперь даже там, – Ахмед стал говорить быстрей и немного громче, – но что они творят с черным и индейским населением! Говорят, те могут проживать только на огороженных территориях и, чтобы перейти от одного подобного гетто к другому, нужно проходить досмотр на военных блокпостах. Эти особые территории патрулируются военной полицией, а их жителей унижают и избивают. При этом все экономические ресурсы и возможности для работы – в эсэсовских городах, и черным с индейцами волей-неволей приходится играть по этим нелепым правилам, получать пропуска и разрешения на работу, чтобы хоть как-то прокормить свои семьи. Полагаю, рабство гуманнее, во всяком случае, честнее.

Лейла старалась не выдать ни одной эмоции. Снова это чувство, что она в реалити-шоу. Ахмед продолжал:

– Белые южноамериканцы парируют, что у их оккупированных собратьев есть собственные школы, транспорт, больницы. Да, но качество услуг, да и жизнь в таких гетто не идет ни в какое сравнение с белыми городами. Да и ситуация патовая: с разделением Америки на Северную и Южную у большой части населения этих крошечных гетто фактически не оказалось гражданства.

– Ну, то есть что-то лайк вроде апартеида? – оторопела Лейла. Коллеги из Южной Африки рассказывали о чем-то подобном, происходившем у них. И еще что после девяностых ситуация поменялась, что сейчас там апартеид-наоборот, черные угнетают белых, хотя знает ли она, что там на самом деле …

– Апарте что? Хотя да, правильно, они разделены, можно сказать, что aparted. Я не встречал подобного определения в праве, но сдается, это очень емкое слово для описания происходящего. Не понимаю, как Северные Штаты Америки терпят такое у себя под носом. Видимо, для американских северян дело и торговля прежде всего. – Ахмед замедлился и с чувством проговаривал каждое слово.

– Знаешь, я просто шокд. – Лейла выдохнула, не в силах натянуто улыбнуться.

– Не расстраивайся так, Лейла, ты побледнела даже. Да, все это может сильно беспокоить разум, но не стоит, право. Что Южная Америка, что Европа – далеко, и мы мало что можем изменить. Хвала Аллаху, здесь у нас мирное небо над головой и изобилие на столе. Как тебе, кстати, наша треска с манговым соусом? У тебя хороший вкус, это одно из особых блюд этого ресторана.

– Подожди-ка, Ахмед, стоп. – Лейла много раз обещала себе не вступать в споры, но этот палестинец был так добр, искренен и, кажется, заблуждался. – Ты понимаешь, что все и всегда связано? Лайк все. И трагедии, несправедливости, как пожар, если разжечь, сожрут все вокруг? Это вирус, который абсолютли во всех, кто сделает хотя бы вдох рядом, притупляет, медленно убивает человечность. Тех, кто потом допускает точно такое же в отношении других, пусть даже своих же бывших мучителей. Или тех, кто считает, что не стоит переживать из-за того, что происходит где-то там далеко и не с ними. – Она невольно передразнила его манеру говорить.

Ахмед барабанил чайной ложкой по твердой карамельной поверхности десерта, не разбивая ее, и молчал. Стоит ли рассказать ему про фашистов, про Израиль, про Южную Африку. Или про государства Либерия и Сьерра-Леоне, куда после освобождения свозили бывших черных рабов из Америки, и там уже они становились плантаторами и угнетателями местных аборигенов. Чего она только не наслушалась во время пресс-туров с журналистами и в путешествиях. Ахмед точно понял бы и не назвал сумасшедшей. И все то, что рассказывал он, пусть и вызывало много вопросов, но звучало по-настоящему.

Палестинец ударил сильнее, и карамельная шапка десерта хрустнула. Лейла поднесла ко рту вилку с уже остывшим кусочком рыбы.

– Как тебе наше блюдо?

– Ямми, спасибо.

– Я рад. Лейла, у тебя добрая, искренняя душа. Она болит и любит, это очень трогает. Но у нас и правда благословенная земля, не зря ее так называют, все приезжают именно сюда для духовного и физического исцеления. А кто-то чтобы найти себя в городе всех религий. Может, и тебе съездить в Иерусалим? Ты уже была там? – Он зачерпнул ложечкой белый десерт и коричневое карамельное «стеклышко».

– Лайк поправить душевное здоровье? – усмехнулась Лейла. Официант подошел забрать посуду, она поблагодарила его.

– Что ты, Лейла, обрести мир. – Ахмед подмигнул и наконец поднес ко рту ложку со своим крем-брюле. – М-м-м, действительно вкусно. Наш шеф не зря так настаивал. Обязательно попробуй и ты, Лейла. – Смеясь, он на арабском сказал что-то официанту, судя по жестам, попросил еще один десерт.

– Спасибо.

Может, и вправду съездить в Иерусалим, может, именно там она найдет какую-то разгадку или даже дорогу домой. Не зря же тысячелетиями туда едут паломники со всего света, не зря же правители всех времен воюют именно за эту землю. Может, и она оказалась здесь, чтобы разгадать какую-то древнюю тайну.

Невысокий сухонький араб подошел к столику и что-то торопливо пробормотал. Ахмед извинился: надо идти, готовиться к следующей встрече. Сказал, что всегда рад Лейле и счастлив угостить сегодняшним обедом.

– Только не уходи, пока не попробуешь десерт, его сейчас принесут!

Он быстро вышел из-за стола и исчез, не доев свой. Лейла и встать не успела, чтобы попрощаться.

* * *

Ханна все же убедила Лейлу, а вместе с ней и Давида пойти в галерею Большого дворца искусств Хайфы. Она по очереди заехала за друзьями и всю дорогу обсуждала сама с собой отсутствие специального образования и вкуса у Этани.

– Не понимаю, как могли ее назначить директором Ближневосточного Триеннале! Еще вчера она вела свои курсы по креативному письму для местных пенсионеров! – возмущалась подруга. – Наверняка, помог Даниэль.

Это было не похоже на обычно сдержанную Ханну, и друзья дипломатично молчали, пока та не выговорилась.

– Еще и переобувается на ходу: то Ади – это вообще не искусство, а сплошная провокация, то я теперь делаю выставку этого величайшего художника, крупнейшую в мире, одолжишь же пару его картин, прекрасная Ханна?

– Да она вообще лицемерная, вся такая неестественно вежливая, фи, – сказала Лейла и незаметно стукнула Давида по бедру.

– Угу. англичане, они все такие, – поддержал Давид.

– Точно! – выпалила Лейла. – И еще эта ее дочурка, ох.

Ханна смягчилась, добавила заботливо:

– Только вы, мои дорогие, пожалуйста, ведите себя хорошо, ладно? О своих взглядах на Ади распространяться не стоит. – Она даже обернулась к друзьям на светофоре. – Все же для нас сделали большое исключение, и мы увидим почти все работы уже сегодня.

– Йеп, конечно!

– Без вопросов.

Лейла нервничала перед встречей с хорошей подругой Даниэля, больше всего времени на лодке он проводил именно с Этани. К тому же она была настоящей аристократкой, баронессой, как им с Давидом в дороге поведала подруга. Лейла думала, как та может воспринять их троицу сегодня. Ханна не вызывала вопросов: бирюзовый с белыми и синими разливами шелковый платок поверх волос, большие солнечные очки, легкое платье на длинном худощавом силуэте, большая брошь, яркие губы. Лейла, чтобы подчеркнуть свою детскую миниатюрность, надела короткое красное платье и распустила медные кудряшки. С самого утра она игриво что-то напевала и дурачилась. Давид в тонком свитере, джинсах и неброских новых ботинках выглядел элегантно и даже «модненько», как ему, посмеиваясь, сообщила Лейла. Тот парировал, мол, он человек простой и не наряжается для творческих тусовок. Выглядели они достойно.

Скоро друзья подъехали к Большому дворцу искусств, припарковались недалеко и подошли к галерее, расположенной с правой стороны от главного входа. Там уже стояла и приторно улыбалась Этани, она с ходу начала со всеми обниматься и расцеловываться. Ханна представила ее и Давида друг другу.

– Моя дорогая Лейла, я не видела вас уже целую вечность, – приобняла ее за талию англичанка и тут же добавила: – Доктор Даниэль вас очень ценит.

– Спасибо, Этани, очень приятно. – Лейла поняла вдруг, как соскучилась по Даниэлю. Но почему он говорит про нее с другими, может, ценит как пациента, подопытного кролика …

– Прекраснейшая Ханна, какое же счастье, что вы приехали к нам сегодня, такая честь, – тут же переключилась Этани.

– О чем вы говорите, это для меня большая честь, – так же елейно отозвалась Ханна, отзеркалив улыбку.

– Давид, очень рады вам, добро пожаловать в мир искусства!

Они прошли в главный холл, где рабочие как раз устанавливали скульптуры и инсталляции. Пока все это скорее напоминало беспорядочно разложенный разноцветный хлам. Скульптуры тоже были непривычные: например, античная фигура в противогазе. В этот момент, судя по взглядам других, лицо Лейлы исказилось, такое случалось иногда.

– Что-то не так? – заволновалась британка.

– Да нет, айм ок, Этани, эм-м … я просто не всегда понимаю современное искусство. – Лейла ответила не сразу.

– Не беспокойтесь, юная леди, для вашего взыскательного вкуса мы приготовили кое-что и из классики.

– Правда? – всполошилась Ханна.

«Бедная моя подруга», – подумала Лейла. Ханна до приезда сюда этой англичанки считалась главным экспертом по современному искусству во всем регионе, во всяком случае, сама она говорила так. Еще Ханна как-то призналась, что ее отец родом из Англии. Она почему-то жутко стеснялась этого и при некоторых англичанах, особенно этой баронессе, могла вести себя натянуто.

– Я, конечно, не должна говорить вам… – кокетничала Этани, – но на церемонии, прямо перед открытием выставки с крем де ля крем современного искусства, гости увидят и все знаковые шедевры мировой классики. Прямо здесь, в Хайфе, представляете? – Этани смотрела победоносно, почти как байкер на железном коне на большой картине, висевшей за ней.

– Каким это, интересно, образом? – послышался голос Ханны.

– Есть догадки? Если это будет проходить на перекрестках всего мирового во Дворце искусств Хайфы, то …

Подруги посмотрели на британку вопросительно, Давид равнодушно и скучающе.

– Мы продемонстрируем картины на огромном экране в главном зале! Соединим прошлое и будущее в едином пространстве. – Этани ликовала, пусть и говорила почти шепотом.

– Да, я делала в Хайфе подобные интерактивные лекции еще несколько лет назад, – опять вклинилась Ханна. – Но от проекта пришлось отказаться. Для таких целей невероятно важна цветопередача, а экран все же искажает цвета.

– Думаю, он просто должен быть абсолютно белым, – неожиданно пробасил Давид.

– Дорогие мои, вы оба абсолютно правы. Но мы все, разумеется, продумали. Именно для Триеннале заказали специальное оборудование для чистки, или, ежели пожелаете, отбеливания экрана, покрытия специальным составом. Работы начнутся в конце недели. Вы даже можете приехать и попробовать историю на вкус, что думаете?

Лейла с Давидом с деланым энтузиазмом согласились. А Ханна тихо поблагодарила и отказалась. Видимо, ей и так было непросто быть здесь не в качестве главного организатора.

Из холла они прошли в полумрак одного из залов. Этани жестами подвинула гостей друг к другу, отошла, громко пропела: «Та-дам!» Включился свет. Длинный прямоугольный зал был завешан картинами, друзья находились у самого его начала.

– Да, да, мои дорогие, это самая большая коллекция работ Ади Прешиоса, которую когда-либо привозили в эту часть света. – Этани, обычно всегда аккуратная, походила сейчас на взлохмаченного ученого.

– Ах, видно, что проделана колоссальная работа, Этани, вы можете собой гордиться, – Ханна силилась говорить ровно, хотя Лейла чувствовала, как та переживает, – рада, что и работа из моей галереи нашла здесь место.

– О, несомненно, спасибо вам большое, Ханна, трудно переоценить ваш вклад, – ответила Этани. – «Танцующие жиды» – краеугольный камень в понимании творчества Ади.

Лейла и Давид молча, приподняв брови, переглянулись, как бы вступая в ряды банды нелюбителей искусства.

– Моя дорогая Лейла, вас наверняка не удивишь, вы столько времени работали с Ади лично, – повернулась к Лейле англичанка.

– Да, но я еще восстанавливаю память и помню очень лимитед, ну … ай мин, лайк … пробелы в памяти. Вам Даниэль объяснял, наверное, – активно закивала Лейла.

– Ах, правда, какое несчастье, – подхватила Этани, – но все будет хорошо, вы скоро поправитесь, Даниэль о вас позаботится. – Подумав, добавила мягким, молоко с медом, голосом: – Как жаль, что вы опоздали на этот пароход, но у вас, без сомнения, будет еще много-много таких выставок. – Баронесса заглядывала в глаза Лейлы, как бы ища в них что-то.

Ханна смотрела на обеих строго и неодобряюще. Лейла же только улыбнулась в ответ британке, а про себя подумала: «Надеюсь, больше таких пароходов у меня не будет».

– Что же мы стоим, давайте посмотрим работы. – И Этани махнула в сторону ближайшего полотна.

* * *

Лейла сжалась, готовая увидеть самые мерзкие фантазии этого недочеловека-недохудожника или его сумасшедшего последователя.

– Вот знаменитый домик у озера. – Этани указывала на картину с миленьким домиком и озером на фоне гор. – Разумеется, это все ранний период Ади. Он тогда увлекался классицизмом и грезил Венской академией художеств.

– А здесь – Венская опера и Бельведерский дворец в Австрии. Как мы все знаем, после неудачи с поступлением в академию он уехал искать себя в Рим и Флоренцию, изучать любимое направление – вот этюды Коллизея и различных статуй, в том числе Давида.

Их друг негромко, но отчетливо гоготнул, на этот раз без поддержки друзей.

– Здесь детишки отдыхают на уборке урожая. Закат в итальянской провинции, – за англичанкой менялись скучные картинки.

– А в принципе неплохо. – Лейла облегченно выдохнула, заметила еле сдерживаемую улыбку подруги.

– После нескольких безуспешных попыток он все-таки поступает в Римскую академию изящных искусств, но скоро разочаровывается в классицизме. Тогда Ади присматривается к более актуальным на тот момент течениям в искусстве, пробует себя в разных жанрах, но не находит пока своего голоса. Он на какое-то время оставляет творчество и ищет себя в науке, потом политике, но быстро теряет к ним интерес. – Этани жестом пригласила их в другой зал, и, когда они подошли, дверь в конце комнаты открылась.

– Ади опять возвращается к творчеству, теперь выражая через него свои политические и социальные идеи, пусть и на грани для того времени, но прицельно задевающие нерв эпохи … Теперь Ади уже ходит по тонкому льду, не боится экспериментов с жанрами и формами. Просыпается его «внутренний демон», как принято было писать в критике. – Этани включила свет, и огромные контрастные мазки на картинах на несколько секунд ослепили Лейлу. – Мотив упущенных возможностей и тоски тоже отчетливо прослеживается в работах этого периода.

Ханна вежливо улыбалась и теребила оказавшийся уже в руках шелковый платок с головы. Давид по-прежнему равнодушно молчал. Этани внимательно смотрела на друзей, даже не оглядываясь на картины за спиной.

– Также сквозной темой в творчестве Ади принято считать поиск духовной свободы, эмансипацию внутренней матери от гнета внутреннего отца. Освобождение народов Австрии, Германии, Франции от химеры еврейского глобализма.

У Лейлы снова появилось чувство потерянности, как будто посреди уютного домашнего вечера за чаем что есть мочи заревела пожарная сигнализация, надо срочно хватать главное в жизни: паспорт, телефон, ноутбук – и бежать вниз по лестнице. Ощущение полной и неожиданной смены декораций. Этот переворот в голове ей был хорошо уже знаком и даже привычен, просто надо было снова найти баланс.

Взгляд привлекло огромное полотно с «Танцующими жидами», то самое, из галереи Ханны. Рядом висело еще несколько, видимо, на ту же тему: обезображенные копии других, виденных где-то раньше картин и фотографий. Что-то с колючей проволокой и носатыми шаржами на евреев. Голые старики с карикатурными лицами и телами в окружении бравых блондинов в военной форме. Автопортрет художника: он гигантским ластиком стирает половину толпы носатых кудрявых человечков, а в другой руке держит наготове кисть с черной краской. Лейла не понимала уже, что говорит Этани: голос отдалялся, комнату заполонил туман. Лейла шла, спотыкаясь в белом мороке, мысли танцевали по кругу, как и фигуры, предметы и цвета, лезущие со всех сторон.

Она никогда не любила живопись, но это было что-то совсем другое, чужое, до тошноты, до головокружения. Стены начали уже сползать, рябить сквозь белую завесу, но Давид придержал Лейлу и поднял ее на руки. Какое-то время она не двигалась, думая, что запросто могла сейчас оказаться в каком-нибудь еще мире.

– Какова она, сила искусства… – выдавила баронесса, а Ханна тревожно смотрела на друзей. Через несколько минут Давид аккуратно поставил Лейлу на ноги.

– Как много для вас должна была значить работа с Ади, если вы так восприимчивы к прекрасному, – елейным тоном продолжила ошарашенная Этани.

– Да, спасибо, – отрезала Лейла, ей совсем не хотелось поддерживать светских бесед.

Друзья быстро попрощались с англичанкой, поблагодарили за любезность и прекрасную экскурсию. Лейла тоже старалась улыбаться и кивать.

* * *

Они поехали в квартиру Ханны, которая жила недалеко. Подруга уложила Лейлу на диван в гостиной и принесла большую чашку сладкого чая, открыла настежь двери балкона, чтобы впустить свежую пряность вечера в дом. Налила себе и Давиду по бокалу красного вина и заказала по телефону ужин: большую рыбу на гриле и ассорти уже знакомых арабских закусок.

– Что ж, друзья мои, вы хорошо вели себя сегодня, спасибо, – подняла бокал Ханна. Они с Давидом потягивали вино, а Лейла маленькими глотками пила чай.

– Что ни говори, это ваше современное искусство – фигня какая-то, – выдал Давид то, что должен был думать целый день.

– Ханна, рилли. Тебе вот это нравится? – вторила Лейла.

– Часто функция искусства не нравиться, а экспериментировать, рисковать, идти по краю, искать новые формы и содержание. – Ханна опять будто читала лекцию.

– Но это же треш, а не содержание. Лайк … к чему это все должно побуждать? – Лейла, наученная опытом, молчала о тайных знаниях альтернативной истории человечества. – Кошмар же, что у этого Ади в голове, что за мрак он может принести в мир. – Лейла пыталась и не могла передать словами клокочущее внутри. – Да и он просто оскорбляет чувства стольких людей. За такие призывы надо сажать куда-нибудь и надолго.

– По-моему, он просто болен на голову, его бы отправить к вашему доктору Даниэлю, – поддержал Давид.

– Ах, ну что вы как дети, не надо так. – Ханна налила еще вина себе и Давиду. – Это поиски и эксперименты, и да, они и правда на грани, а вот настоящее это искусство или нет, покажет только время. Но за творческие поиски, любые, точно нельзя никого никуда отправлять или сажать, иначе получается уже тоталитаризм. А мы не хотим такого.

– То есть лайк … если человек выйдет на площадь с лозунгами, которые на грани, или будет активно делиться бредом а-ля кого именно хорошо бы уничтожить и как, он будет экстремист и сайкопат. – Лейла горячилась. – А если то же самое в форме вроде лайк искусства, пусть и не самого талантливого, то все окей, это принимают как должное? – Она нашла наконец нужные слова.

– В какой-то мере да, – сдержанно ответила подруга. – В любом случае лучше быть осторожней с такими темами, если ты не Ади и не имеешь таких, как у него, друзей.

– Но это же бэд, соу бэд, – не унималась Лейла, – ведь сумасшествие и насилие, даже лайк … в форме слов или рисунка, они же заразны. Если никак это не прекратить, они разбудят мании в других, вроде и нормальных людях. – Она почти плакала.

– Да не волнуйся ты так, что ты, моя дорогая, – Ханна растерялась, – не надо принимать все близко к сердцу.

Лейле часто говорили это в последнее время. Подруга ушла на кухню, потом вернулась со стаканом воды. Лейла уже успокоилась и прилегла на диван, а Давид молча сидел на полу рядом и потягивал вино.

– Ханна, и все-таки, ай донт гет ит, – подхватила она. – Конечно, я совсем не такой эксперт в искусстве, как ты, но даже с точки зрения художественной вэлью, тебе не кажется, что все работы Ади – ну сплошные копипасты других, только наполнены этой его трешовой пропагандой?

– Как говорит сам Ади, да и многие критики, он впитал в себя весь опыт живописи и цитирует знаковые работы, переосмысляя их.

– Да ну, буллшит, – покривилась Лейла, Давид улыбнулся.

– В чем-то ты права, конечно. Но при этом Ади – один из самых востребованных современных художников, – Ханна теперь как бы заигрывала с подругой, – и, кстати говоря, во многом благодаря тебе, моя дорогая. А кого волнует, настоящее это искусство или нет, когда так хорошо работают информация и продвижение, как ты там это называла, пиар?

Лейла не нашлась, что ответить, и Ханна продолжила:

– В целом для понимания замысла современного художника достаточно просто быть в курсе событий вокруг. А вот по достоинству оценить само произведение можно, только если знать историю искусств, и то не всегда.

Лейла все так же молчала.

– Давайте включим какую-нибудь музыку? – предложил Давид.

Глава 3

Пару недель Ханна была занята работой с крупным чиновником из соседней Трансиордании, тот собирал свою первую коллекцию европейского искусства. В редкие минуты с друзьями Ханна повторяла шепотом или нараспев про важного клиента, его грандиозную коллекцию и «огромный, неприлично огромный бюджет», но больше ничем не делилась, даже если друзья что-то спрашивали из вежливости. «Только бы успеть все закончить, пока какие-нибудь из соседних стран не перессорились опять, – причитала она. – А то эти арабы вечно тут что-нибудь друг с другом не поделят и начинают по очереди закрывать границы. Все же, что ни говори, без Британской империи порядка в мире стало меньше». Ханна позволяла себе иногда спорные замечания вроде этих, но почему-то любые слова у нее звучали очаровательно.

Без присмотра подруги Лейла и Давид, не сговариваясь, перестали ходить на мероприятия, спектакли и приемы, а все больше гуляли по деревянным дорожкам вдоль вечернего моря, подолгу беседуя.

– Давид, лайк, расскажи про меня … я … Ханна говорила, наверное, про мою … эм-м … ситуацию. Я помню обо всем лишь э тайни бит.

– Все в порядке, Лейла, без проблем.

– Так вот, может, расскажешь немного про меня раньше? Какая я? – Она перекрикивала море, старалась звучать уверенно, даже игриво. – Лайк познакомь меня со мной.

– Попробую. Ты всегда смелая и классная!

– Ну … спасибо.

– И очень добрая, – посмотрел на воду, помолчал немного, – и хорошая.

– М-м-м … спасибо, конечно, – слегка похлопала его по предплечью, – ай мин, может, что-то более конкретное? Мейби, какие-то случаи с нами вместе … Ты говори, если будет приходить в голову, ладно? И еще расскажи про себя, про свой дом …

– Договорились, я постараюсь! – обрадовался Давид и перешел на разговор об африканерах, как сильно те любят выезжать на браай и что его папа был большим чудаком и романтиком, назвал ферму Санрайз вилла.

– А что такое браай?

– О, браай обожают все африканеры. Браай, м-м-м. Обычно мы выезжаем куда-нибудь на природу или пляж и жарим мясо под маринадом с острыми специями. Без браай нас просто нет, мы все очень любим мясо.

– Понятно … интересно.

– Даже курицу мы считаем за овощи, потому что это не мясо.

– Вау, а в России, откуда я родом, мы тоже делаем такое барбекю – шашлыки. Только курятину любим, даже считаем за мясо. Ну, я так думаю.

В тот вечер Давид говорил о силе воды и ветра на берегу родной земли, о запахе океана – совсем не похожем на это море, не похожем вообще ни на что. О жизни на ферме в Африке в местечке со сказочным названием Иньязура и что боится, не отвык ли от нее. У его семьи там огромный дом и много земли, на которую ему предстояло вернуться уже хозяином. Давид учился на инженера в Париже, где они проводили когда-то много времени с Лейлой и Ханной. Несколько месяцев назад друг получил письмо: родители погибли в автокатастрофе, когда ехали из города ночью. Давид обещал отцу когда-то, что вернется и возьмет хозяйство на себя, поэтому сразу закрыл все дела в Париже и отправился домой, даже не окончив учебы. Ровным тоном Давид говорил, что ни разу не усомнился в решении, правда, задержался из-за них с Ханной в Палестине уже почти на месяц, а скоро ему надо плыть дальше.

– О, Париж! А Довиль? Может, ты слышал про Довиль?

– Это курортный городок на Ла-Манше, да? Я слышал, в Нормандии невероятные закаты. Только в последнее время среди французов уже не престижно отдыхать на том побережье – слишком много беженцев из Англии. Они просто бросаются на том берегу в воду и плывут, представляешь?

Рассказывал об английских пабах в Париже, куда по воскресеньям приходят британские эмигранты, даже старики с внуками в колясках. Говорил о странных французах, которые едят лошадей.

– Не знаю даже, говорить ли, но … я тоже обожаю лошадей! В смысле как еду. В Центральной Азии из мяса и жира конины делают колбасу «казы», ямми! Она особенно полезна для мужчин, кстати, – подмигнула, мол, раскрыла секрет, но тут же осеклась, не сказала ли чего лишнего.

Друг только рассмеялся. С ним, пожалуй, и правда можно расслабиться.

* * *

Давид исчез на пару дней, а потом пригласил ее на ужин в новую пиццерию у моря, о которой слышал много хорошего. Лейла терпеть не могла итальянскую кухню, тем более пиццу, но не стала предлагать другое место с нормальной, здоровой едой. То ли надоело сидеть дома, то ли соскучилась по другу и их разговорам. Встретиться договорились уже в ресторанчике: Давид был в Хайфе проездом и без машины, да и жили они в разных направлениях от набережной. Только Лейла все равно грустила по дороге на ужин, что тот не догадался хотя бы раз предложить заехать за ней, пусть и на такси. Ханна вот почти всегда забирала подругу сама. «Впрочем, все эти гендерные стереотипы … да и кто знает, как у них там принято в Африке», – успокаивала себя Лейла.

Приехала минут на пятнадцать позже, много, учитывая, что пробок здесь не бывает, а жила она недалеко. Лейла злилась на себя, что в который раз опаздывает. Быстро идя от такси, запыхавшись, увидела Давида почему-то у входа, а не внутри, как договаривались, да еще и с небольшой корзиной роз.

– А это что? – сбавила скорость Лейла.

– Тебе, – ответил Давид.

– А, ну окей, спасибо, – протянула было руки к цветам, но пожала плечами и жестом позвала друга в кафе, – идем. Я потом их возьму, ладно?

Было непонятно, с чего он принес эти белые розочки, но хорошо, что они были хотя бы в удобной корзине. Правда, Давид забронировал столик на террасе, и ветер легко мог сдуть цветы, пришлось отдавать их на хранение официанту. Пока они ели за столиком какую-то дикую смесь из соленой рыбы, каперсов и сыра на тесте, разговор толком не клеился. Лейла отчего-то нервничала и молча жевала пиццу. Отсюда открывался неплохой вид на море, но от промозглого воздуха не спасали даже пледы, которые принес официант. В середине ужина они почти одновременно предложили друг другу перейти внутрь, и это был первый живой разговор за вечер. Их посадили в зале, но там было душно и громко играла музыка. Решили даже отказаться от десертов и чая, которые заказали еще в начале.

Лейле хотелось теперь погулять вдоль берега: волны были на редкость большими в этот вечер, и там, в отличие от зала, должно было хорошо дышаться. Они опять взяли пледы у официанта и вышли. Штормовое море впечатляло, только ветер пронизывал, и друзья почти сразу повернули обратно. В ресторане все же попросили чаю, перекрикивая музыку, обсудили холодную для Востока зиму. Давид рассказал, что на юге Африки сейчас лето и хорошо, пусть и жарковато, а зима, наоборот, бывает с июня по август. Лейла подумала сначала, что опять что-то недопоняла, но потом вспомнила: его страна ниже экватора. Так же и в Австралии с Новой Зеландией.

Попрощались и разъехались по домам. Цветы забрать у официанта забыли.

* * *

Расписание Ханны стало свободнее, и они снова выбирались на мероприятия и прогулки втроем. Лейла наслаждалась обществом друзей, любила время, проведенное с ними, и праздную жизнь Хайфы. Без низкого смеха и доброты Давида, ровно как и без лекций Ханны обо всем на свете, от строения Вселенной до структуры кожи, она уже с трудом представляла себя. Хотя совсем недавно так же думала про доктора Даниэля, который теперь то ли игнорировал ее, то ли правда все еще оставался в Европе.

Неуютно делалось, только если вспоминала тот странный расистский концерт или выставку Ади. И все чаще одолевали сомнения по поводу характера отношений между ней, Ханной и Давидом. То ли они просто дружат, то ли у нее, точнее, у той, другой Лейлы, раньше было что-то с Давидом, то ли это нечто уже случилось или только назревало между ним и Ханной. Последний вариант казался наиболее вероятным: Ханна была до того безупречна, что Лейла и сама могла легко в нее влюбиться. Иногда думала, хорошо бы им сойтись, Ханне и Давиду: до того оба идеальные, так подходят друг другу.

И Лейла не знала прошлого. Может, у них и правда было что-то с Давидом, а Ханна не была в курсе («Вроде нет» – так подруга ответила, когда Давид был еще лишь фотографией). Но что, если они всегда просто близко дружили – Давид и не она, а та, другая Лейла из этого мира. Тогда она могла испортить чужую крепкую дружбу какой-то глупой влюбленностью. Даже нет, вовсе и не влюбленностью, или все же да …

Что-то такое Давид вызывал в ней: и сильную радость, и страх, будто она снова неуверенный подросток, стоит внутри рентген-сканера в аэропорту, предвкушая полет в свою первую далекую Америку. А ее видно всю до скелета, внутренних органов и любой мелочи, забытой в джинсах год назад. Но показать интерес самой было неправильно, по крайней мере, в тех местах, откуда она была родом, да и все так запутано. Любые намеки с его стороны, которые иногда вроде и возникали, Лейла сворачивала. Они были настолько неявными, что она сомневалась, не додумывает ли. К тому же Давид скоро уезжал домой в затерянную где-то полусказочную Радейжу, что ему вообще может быть от нее нужно?

Или все же это история между ним и Ханной. В подругу с ходу влюблялись любые встречные мужчины. Даже если ничего пока и не было, отношения с Ханной – наверняка именно то, о чем Давид втайне мечтал. Или они давно и крепко дружат все втроем, а Лейла накручивает себя, как обычно … Она в очередной раз вспомнила про доктора Даниэля: увидеть его хотя бы на полчаса, поговорить, тогда все станет яснее. И правда, что-то в последнее время она стала влюбляться в каждый фонарный столб, как в семнадцать лет.

* * *

Не вдохнуть, нет воздуха. Потом удается с трудом. Не закричать. Не двинуться, сопорой, без опоры, вокруг белое, всполохи, гул. Так все знакома. Давно не было этих снов, давно.

Проснулась в темноте. Спать страшно, вдруг снова попадет в это белое. Не уснуть теперь до утра. Вспоминала разное. Как рассекала по вьетнамским горам на мотоцикле с новой подругой, местной девочкой. Где та сейчас? Увидела ли Таиланд, как мечтала? Да, кажется, Лейла встречала потом в «Инстаграме» ее видео из больших и красивых отелей, если и это не приснилось. Во Вьетнам Лейла тогда летела с новым бойфрендом-французом, но что-то в поездке не заладилось. С каждым днем в южном драйвовом Хошимине, а потом северном аристократичном Ханое нарастало взаимное раздражение. До физического неприятия звука шагов друг друга. Когда они доехали до небольшого курорта, затерянного между океаном, горными хребтами и рисовыми полями, тот даже снял комнату на другом конце пляжа. Они изредка пересекались далекими силуэтами на длинном пустом берегу, но даже так было тесно.

Лейла съездила одна в соседний городок Хуэ и вьетнамский «запретный город»: лабиринты садов, дворцов и озер, совсем как в Китае, только без толп туристов, совсем без людей. Забрела и на рынок в ближайшей от пляжа деревне: снаружи невидимый, внутри он переплетался низкими тоннелями, закрытыми мешковиной от света и воздуха. Она долго пыталась жестами и пантомимой объяснить всем, что именно ищет: кокосовое масло, которое привозила когда-то из соседнего Таиланда. Наконец привели бойкую девчушку, говорящую по-английски. Кокосового масла в той местности не оказалось вовсе, зато новая знакомая решила поделиться с чудной иностранкой своим миром. Вот это прилавок ее тети, семья которой живет в доме тут же на втором этаже, а вот здесь мы с тобой вместе поедим. Она усадила Лейлу у одной из тележек прямо на клеенку на земле, заказала хрустящих блинчиков с острой начинкой и местный кофе со сгущенкой в железных чашках. Платить гостье не разрешила: ты что, у нас это считают позором.

Потом катала на мотоцикле по склонам вокруг. Неделю назад Лейла с французом въехали в эту местность через тоннель, проделанный в огромной горе. Теперь же две девушки взмывали ввысь по узким петляющим дорогам, с неба видели и море в объятиях облаков, и далекий, уже коснувшийся земли румянец солнца. Новая знакомая рассказывала, что мужчины у них ленивые. «Утром – кафе, днем – кафе, вечером – кафе», а работают на рынке, да и везде, женщины. Что мальчики сторонятся ее, считают странной: любит читать, говорит на английском, еще и в Таиланд мечтает уехать, открыть свой бизнес. Когда следы от солнца на небе и море поблекли, девушки съехали вниз к другой стороне деревни. Местные мужчины рыбачили в темноте, стоя на длинных палках, воткнутых в ночное неподвижное озеро.

А ведь и с англичанином Джонни, который так долго был для нее всем, они тоже расстались на отдыхе, точнее, сразу по прилете с Мальдив. Это иронично, как часто говорят англичане по поводу и без. Лейла была так несчастна в этом неприкасаемом, всеми превозносимом раю, была несчастна на волнах океана и на глубине с кораллами и рыбками, была несчастна на террасе в бассейне и на софе, была несчастна в домике на воде с прозрачным полом и в спа на острове тоже была несчастна. И даже понимание, как все это глянцевое несчастье карикатурно, не помогало. Джонни, самый тогда любимый, единственный, был рядом в этой стерильной идеальности и был к Лейле совсем равнодушен.

Зачем после их многочисленных расставаний надо было преследовать ее по командировкам, потом везти на этот пятачок безупречности, чтобы именно здесь, где никуда друг от друга не спрятаться и не убежать, опять демонстрировать свое безразличие. Они даже не ссорились, просто не виделись больше, как вернулись оттуда. Формально именно она бросила Джонни по СМС, но это он был умней и старше, легко манипулировал людьми, наверняка сам все спланировал так.

После этого они не встречались, только один раз Лейла наткнулась в баре на общую знакомую, та радостно показывала куда-то за спину: «Джонни же тоже тут, вот, прямо за тобой!» Лейла видела боковым зрением его голубую рубашку, но была не в силах повернуться, не знала, выдержит ли и что с ней будет. Виновато улыбнулась знакомой, мол, пора, попрощалась, взяла под руку приятеля, с которым пришла, и они быстро вышли на улицу.

* * *

Лейла много путешествовала в той, прошлой жизни. В какой-то момент надоело быть штативом для своего же смартфона и оператором историй в «Инстаграме». А еще, будь она хоть трижды глобальным гражданином, считающим родиной мир, именно российский паспорт определял для всех ее корни и природу. Спасибо, подшучивала Лейла, вот и решили мой кризис идентичности.

Она искала близких и находила, но ненадолго. Неожиданно своей стала в гостях у вождя племени масаи в Кении. Попала туда именно как друг друга: ее представил сосед по креслу в самолете, бизнес-тренер, который засылал клиентов учиться лидерству у племен в Новой Зеландии и Кении. Они разговорились по пути в Найроби – Лейла летела в гости к подруге подруги, которую едва знала, американской экспатке. Той в последний момент пришлось улететь в Нью-Йорк на конференцию, а Лейле – срочно бронировать недельное сафари по национальным паркам. В одиночестве она открывала красоту и тревожность саванн, роскошь и пустынность лоджей, а потом списалась с новым знакомым из самолета и на несколько дней уехала в неизвестном для себя направлении с пожилой женщиной из племени, ту отправили в город специально за Лейлой.

В глиняной лачуге без пола и гофрированным железом вместо стен и крыши Лейла расспрашивала вождя и полуслепого католического священника о мире вокруг. Каждый вечер где-то посреди саванны между двумя масаи велись беседы на такие простые и важные темы, каких при Лейле давно нигде не поднимали. «Можно ли вообще чем-то гордиться? Ведь все дает тебе Бог». – Она часто вспоминала эту фразу, которую услышала именно там. У масаи и правда было что перенять: вождь объединил несколько деревень вчерашних кочевников и учил соседей выживать в новом мире. Растить овощи и фрукты, держать скот на небольшом участке, даже разводить кроликов и медоносных пчел, плести украшения для продажи через новых друзей на благотворительных рыночках в Англии. Эти масаи накопили денег на колодец, чтобы женщинам не приходилось ходить по десять километров пешком к реке, сами наняли инженеров и строителей, отправляли детей в платные школы. Гостиная вождя, тоже с землей вместо пола, была увешана большими картами мира и анатомии человека.

В другой раз ее случайно занесло в Венецию в самый несезон, начало декабря. Лейла была в командировке в соседней Хорватии и, узнав, что до города мечты всего несколько часов на машине, тут же отпросилась с работы, поменяла обратный вылет и забронировала отель у главной площади Сан-Марко. Гуляя по бесконечным каналам и безлюдным улочкам, забрела в небольшой магазин с карнавальными масками, совсем не похожими на штампованные сувениры с лотков. В углу работал и сам мастер, копия Андреа Бочелли, воплощения всего прекрасного в Италии. Они разговорились и еще пару вечеров гуляли по городу вместе.

Мастер оказался адвокатом из Ирака, беженцем, который отправился искать счастья в Европе еще в первую войну в девяностых. В Венецию приехал на несколько дней, да так и остался помощником в одной из мастерских. Тогда даже не знал итальянского, но прошло больше двадцати лет, и он стал походить на местного больше, чем многие из тех, кто здесь родился. Открыл свою лавку и каждую маску делает вручную сам, в точности как венецианцы века назад. Влюбленный во все вокруг, мастер показывал и еврейский квартал, и свою как из музеев квартиру, обставленную антикварной мебелью, рассказывал про улицы, каналы и местных аристократов.

Было удивительно встретить такого настоящего и счастливого человека. Кто знает, если бы не войны и вмешательства одних держав в дела других, может, он так и оставался бы хорошо оплачиваемым адвокатом в Ираке. Немного иностранцем в собственных стране и культуре.

Лейла искала такое настоящее повсюду, находила иногда и потом легко оставляла. И как хорошо не двигаться никуда теперь, долго-долго быть на одном месте. Иногда ей неясно было, спит она или просто вспоминает что-то в полусне. В каждом завтра не было спешки. Правда, такие близкие и свои люди всегда, рано или поздно, становились очередным сном или воспоминанием.

* * *

Вот и Давид тоже скоро должен был уехать домой в Африку, в места с причудливыми названиями Иньязура и Радейжа. Один из его последних дней в Хайфе они провели вдвоем. Позавтракали сначала в новом органическом кафе посреди магазина для садоводов. Потом поехали во Дворец искусств «пробовать на вкус побелку экрана», как между собой поддразнивали Этани. А эта, шутка ли, настоящая баронесса даже звонила Лейле напомнить о своем приглашении.

И пробовать на вкус, и творить историю оказалось весело. За занавесом слева от экрана была спрятана небольшая платформа с кабиной, которую с помощью рычага двигали вверх и вниз, вправо и влево. Хотя кабина надежно крепилась на толстых разгибающихся прутьях, когда друзья поднялись высоко к потолку, стало жутковато. Делать что-нибудь с самим экраном им никто не доверил, но до начала работ удалось вволю покататься на платформе и подурачиться. Этани так и не появилась в тот день в БДИ, чему Лейла радовалась, потому что была недостаточно вежлива с британкой последний раз на выставке и чувствовала неловкость. Пожив в Лондоне и изучив англичан, она догадывалась, что Этани могла затаить обиду, даже если никогда этого и не покажет.

Потом друзья пообедали на крыше Дворца искусств с видом на пустыню и небоскребы, там же долго курили кальян, разлегшись на диванах, а вечером гуляли вдвоем по жилому району Лейлы, Озерному краю. Вокруг привычных уже искусственных озер зажигались небоскребы, отражаясь квадратиками в воде и глазах Давида. В переливах огней, света, воды и зданий становилось непонятно, где земля, где небо, где этот мир, а где другой. Рядом с Давидом было хорошо и спокойно, а все остальное не так уж и важно.

– Мне будет не хватать наших прогулок, Лейла.

– Да, здесь так красиво, лайк … в космосе. А как думаешь, скоро ты сможешь вернуться?

– Не знаю, Лейла, только дорога до Кейптауна займет почти месяц, а оттуда еще пару дней до фермы. Надо будет освоиться на месте, войти в курс дел. И я не какой-нибудь там Даниэль Натансон, чтобы ездить из одной точки мира в другую по нескольку раз в год.

– Да, ай си, понимаю. – Лейла всматривалась в огоньки-пиксели в воде.

– Но ты обязательно пиши, я оставлю адрес. Напиши через месяц-два, чтобы я получил твое письмо как приеду, оно принесет мне удачу.

– Окей, напишу. Ты же знаешь, сколько всего тут происходило … Но с тобой, именно с тобой так спокойно. – Лейла подняла взгляд от озера и вытянулась. – Только я должна лайк признаться. Я тебя совсем не помню до того дня в театре, когда ты приехал в Хайфу. Представляешь?

– Все в порядке, Ханна рассказала про это твое … восстановление. – Давид смотрел то на Лейлу, то на отражения в воде, и она снова расслабила плечи. – Я тоже должен признаться: увидел тебя совсем новую теперь. Ты повзрослела, стала настоящей молодой женщиной, безумно красивой.

Для Лейлы комплименты Давида, его взгляды и улыбки стали уже чем-то родным и близким. Но она не могла избавиться от мысли, что это предназначалось той, другой Лейле. Это та Лейла, не она, построила когда-то с Давидом такую красивую дружбу. Они остановились, присели на лавочку у воды.

– Вот поправишься окончательно и вернешься к жизни в своих кругах, к работе на этого … деятеля.

– Ты про Ади?

– Если честно, я не очень это понял, когда ты начала работать с ним и даже оставила учебу.

– Да мне и самой сложно поверить. – Лейла смотрела на отражение синих контуров небоскреба, положив голову на плечо друга, тот приобнял ее. – А что я там изучала в Париже?

– Международный социализм. Только училась ты в Лондоне, в Париже часто бывала на выставках. Но, мне кажется, ты в этой сфере разочаровалась.

– В выставках, что ли?

– В международном социализме. Ты так хотела спасать мир. Но часто повторяла, что все социальные утопии только на время уводят от настоящего пути, иногда на долгое время.

– А мне нравилось быть пиарщиком Гитлера? – Лейла вытянулась и застыла в объятьях друга, ожидая ответа.

– Кого это? Кем? – переспросил Давид.

– Ну, Адольфа, Ади. Работать с ним …

– А. Думаю, да. Тебе нравилась эта жизнь. Видеть много разных стран, наблюдать сильных мира сего в тех или иных ситуациях, да и его самого. Ты часто говорила об этом. Но еще …

– Что еще? – Лейла опять вытянулась.

– Последнее время ты часто жаловалась, что делаешь что-то совершенно бесполезное, помогаешь распространять чуждые идеи и не понимаешь, почему за эту ерунду так много платят. А уж когда Ади вдруг назначил тебе выплаты от фонда до конца жизни, ты и вовсе ушла в депрессию. Мол, совсем непонятно, для чего теперь делать что-то.

– Ох, это я, наверное, могу понять.

– Еще ты часто повторяла, что пусть и не приносишь пользы, но хотя бы не причиняешь миру вреда. И не врешь, как пришлось бы, стань ты чиновником, который работает с крупными социальными проектами.

– Да, ай си, могу понять … себя, когда говорила такое.

Лейла вспомнила проекты из прошлого вроде многочасовых переговоров с очередным блогером об очередном фото плюшевой игрушки с очередным логотипом. Повторяющиеся из полугодия в полугодие, как навязчивый сон, показы. Приятелей по работе, которые часто проявляли на редкость неприглядные качества души, а она улыбалась всем этим людям, как и они ей. Важно было казаться себе хорошей или хотя бы не очень плохой.

– Что с тобой? Ты в порядке?

Лейла не ответила, потом сжалась вся разом и заплакала. Давид молчал и, как бы убаюкивая, гладил ее по волосам и плечу.

– Все ты вспомнишь, не бойся. Самое главное вспомнишь. И появятся новые воспоминания, ты их создашь. Мы создадим их вместе.

– Я просто думаю, что мир вокруг может быть ну лайк … какой угодно, все равно объять и понять его до конца не получится. И пусть это банально, но собственная-то жизнь зависит только от тебя. И у большинства просто кишка тонка что-то менять … терять. У меня вот, например.

– Лейла, да что ты, ты очень смелая.

– Да что-то не очень, – поджала губы, хотя после слов друга уже не плакала.

– Знаешь … а что ты думаешь … как ты смотришь на то, чтобы уехать сейчас со мной в Иньязуру? Я буду о тебе заботиться. Может, нам начать жить вместе? Что думаешь? – выговорил, даже не переводя дыхание, обычно молчаливый Давид.

– Ты шутишь, что ли? – Лейла отвечала и улыбалась скорее по инерции, изнутри съежившись от острых льдинок страха.

– Нет, правда, я серьезно. Выходи за меня замуж?

На несколько секунд внутри появилось что-то теплое и щекотное, как после горстки кислых, сладких и горьких витаминок залпом в детстве. Лейла была готова уехать с Давидом куда угодно, пусть и оставив смутную возможность когда-нибудь вернуться в привычный мир. Если она и решилась бы на такую авантюру, как замужество или бегство в Африку, то только с ним. Развлечения Хайфы точно оставила бы легко, да и всю прошлую жизнь тоже. Но она лишь улыбалась, осознавая, что делает это натянуто.

– Там не так уж плохо, бывают чумовые рок-вечеринки, настоящие, живые, – шутливо подмигнул Давид.

Лейла услышала свой смех: столько она переживала из-за них троих. И Давид тоже смеялся, видимо, не понимая, что это все значит, но радуясь ее легкости. Но тут Лейла снова напряглась: за кого он ее принимает, с чего это она должна сломя голову бежать куда-то по первому зову. Он же ничего не делал, чтобы покорить ее как женщину. Ох, опять эти установки из российской юности. И ледяные иголки неизвестности, что от нее хотят, непонятно. Может, он и Ханну тоже звал все это время в Африку, но у той галерея, ее так просто не увезешь, она себе на уме. Или, может, пробует такое с обеими сразу, с кем-нибудь, да получится.

– Лайк спасибо, конечно, но у меня еще есть тут дела, – отрезала Лейла.

Через секунд пять сжала его руку, а он в ответ ее. Давид улыбнулся, и Лейла тоже – сначала напряженно, потом тепло и по-настоящему.

В этот момент она действительно поняла, что не может просто так все здесь оставить. Не зря же она попала именно в Хайфу, будь то ее воображение, сдвинувшийся мир или параллельная реальность. Надо было сделать что-то с этим Ади, его идеями и художествами. Хотя бы раз – что-то действительно важное. И это в ее силах, Лейла точно знает. А уже потом искать путь домой: через доктора Даниэля, Иерусалим, море или небо. Или ждать Давида.

Они просидели еще какое-то время у озера. Сначала молча, потом обсудили недавний концерт «Роллинг Стоунз» и джазовую вечеринку, которая пройдет на днях, накануне отъезда Давида. Он приобнял замерзшую Лейлу и стал заботливо гладить по волосам, напевать что-то незнакомое. На минуту она вновь стала легкой и беззаботной, собой. Давид все поймет. Оставаться бы здесь, на его плече, и никогда не просыпаться. Она там, где должна быть. Там, куда душа брела вслепую годами. Низкий тембр голоса Давида перекатывался волнами, и те дотягивались до самой души. Когда-нибудь он обязательно вернется за ней из своей Африки.

Но тут же засвербела другая, неприятно знакомая мысль: «А ведь это чужие отношения и чужая любовь, это все между той Лейлой и Давидом. Я тут ни при чем». Она высвободилась из объятий друга, стараясь держать лицо, и сказала, что ей пора домой. Нет, провожать не надо. На прощание поцеловала в щеку, поблагодарила за вечер. И ушла. Давид так и остался сидеть на лавочке у озера.

* * *

Еще пару дней Лейла валялась на диване и не находила сил выйти ни к бассейну на крыше, ни в ближайший магазинчик за продуктами. Даже добраться до душа и помыть волосы она уговорила себя только на третий день. Казалось, если оставаться в одной комнате, а лучше под одеялом в кровати, то ничего не будет меняться хотя бы короткое время, не придется снова растягивать сознание в вышину и ширину, силиться принять еще что-то новое, такое обыденное для других. Пробовала звонить доктору Натансону, но в клинике опять ответили, что он в отъезде. Так нужна была его поддержка, хотя бы просто услышать голос и несколько фраз. Лейла и вправду запуталась.

Наступил прощальный вечер. Давид, Ханна и Лейла встретились у входа в гостиницу, в баре которой проходила джазовая вечеринка. Лейла почти весь вечер просидела с одной, потом другой «Маргаритой» в руках, слизывала кристаллики соли с краев бокала. Она знала, что мужчины часто воспринимали это неоднозначно, может, поэтому и выбрала этот коктейль. В остальном вела себя с Давидом отстраненно, хотя и улыбалась, и отвечала на вопросы. Много танцевала. Закрывала глаза, окунаясь в музыку, двигалась в такт. Лет до двадцати семи Лейла стеснялась танцевать, но потом решила, что даже если совсем этого не умеет, это не повод не танцевать никогда в жизни. Странно, но с тех пор многие делали комплименты ее движениям. И в этот вечер какие-то мужчины время от времени подходили с улыбкой, пытаясь закружить ее в танце, и Давид тоже.

Лейла наслаждалась живой музыкой, собой, вечером, вот только внутри покалывало, если видела Давида в танце с Ханной. А наутро он уплывал. В какой-то момент Лейла почувствовала себя брошенной и ненужной, захотелось домой. Попрощалась с друзьями, крепко обняла Давида, процедила, что будет скучать, и уехала.

Проснулась рано с утра, они договорились с Ханной проводить друга на пристани. Даже шутили, что напекут ему в дорогу всякого. Лейла уже накрасилась и оделась, но долго не могла подобрать шарфик к платью. На фоне элегантной подруги все равно будет выглядеть нелепо. В голове возникли Давид и Ханна, как они вчера остались вдвоем на танцполе, как много все пили, как улыбался на прощание Давид. Когда Лейла уехала, им никто уже не мешал, наверняка все закончилось дома у Ханны или в гостинице Давида. Прокручивая эту мысль в пятый или шестой раз, Лейла уже стягивала с себя шарфик, потом узкое платье. Вернулась в пижаму и нырнула под темное одеяло.

Вскоре услышала телефонный звонок.

– Лейла! – кричал голос Ханны в трубке.

– Хеллоу, – спросонья.

– Ты где была? Где тебя носило все утро?

– Эм-м, спала.

– Ну как же так! Мы, как идиоты, стояли на пристани, все высматривали тебя в толпе. Знаешь, как Давид ждал? – громко вдавила слово «как» Ханна, не склонная обычно к мелодраматичности.

– А он что, уже уплыл?

– Разумеется, не с пристани же я тебе звоню.

– Извини, я лайк … немного плоха, давай позже поболтаем? – тихо ответила Лейла и не преувеличивала. Плечи, ноги, спина ломились от невероятной усталости. Она вернулась в кровать.

Проснулась уже к вечеру и в тревоге. Видела сны – не сны, обрывки какие-то.

Лежу в белой команате, тоже в клинике, но совсем другой, не как в пустыне. Все размытое, свистит, выдыхает тяжело. Пиликанье, гомон. Вокруг движения, голоса. Только понять бы, кто там, есть ли опасность. Но никак. Не могу пошевелиться.

Обрадовалась, когда очнулась уже в знакомой до мелочей спальне в Хайфе.

Глава 4

После отъезда Давида она целую неделю просидела дома и никого не видела, даже Ханну. Идею непременно сделать что-то с Ади пока оставила, слишком объемной и размытой та стала казаться. Дни заполнились книгами о работе мозга, эзотерике и осознанных сновидениях. Лейла вдавливала чтение в каждый свой день, и поначалу занятие казалось важным, она давно хотела изучить эти темы и откладывала. Но с каждой страницей понимала только, что никакого дома и своего мира ей так не найти. Все утрачивало смысл, делалось только отражением, повторением чего-то уже много раз виденного и слышанного.

Точно как в душном Дубае после штормового августовского Эдинбурга, после замков, туманов и хаггиса, блюда из рубленых внутренностей барашка в желудке или кишке. Лейла долго посмеивалась после, думая о бренде подгузников и его маркетологах и пиарщиках, видимо имевших за что-то зуб на шотландцев. В Эдинбурге она забрела и на подземную улицу XVII века, тупик Мэри Кинг. При очередной надстройке города целый квартал с его двух– и трехэтажными домами законсервировали под землей, и в эру великого туризма, в которую жила Лейла, туда стали водить экскурсии. Перед нашествием чумы большинство обитателей Мэри Кингс Клоуз ютились целыми семьями с домашним скотом в одной комнате, обшитой камнем. Испражнялись там же в деревянное судно, чистка которого входила в обязанности младшего мальчика в семье. Содержимое выливали прямо из дверей на улицу с криком «Гарди лу!», что-то вроде «Поберегись, туалет!». Целыми днями все это лилось с первых, вторых и третьих этажей, текло по узким грязным улочкам.

И это через многие века после Римской империи с ее утонченностью и системами канализации, по которым тоже теперь водят туристов. Недалеко на том же острове есть город Бат, до него за полтора тысячелетия до этого «гардилу» дошли римские легионеры и возвели античный банно-религиозный комплекс с изысками инженерной мысли. Да и Оксфорд на момент сливания помоев из всех дверей тупика Мэри Кинг уже пять веков как гордился своими колледжами, архитектурой и видными профессорами со студентами. Лейла гуляла там целый день как раз перед поездом в Эдинбург.

Эти образы часто возвращались. Римляне, тупик Мэри Кинг, любое развитие ведет в никуда, бег хомячка в колесе, будь оно меньше или больше. Гоняемся всю жизнь за страхами и обидами родимого эго, как котенок за собственным хвостиком. Иногда осознаем это и давим своим ненасытным эго уже на остальных, закручиваясь в воронке денег, власти, значимости. Кто-то выходит за пределы зацикленности на себе, делает что-то важное, служит другим, направляя туда все ресурсы и силы. Но влияние любого лидера рассеется, максимум с его смертью или через пару поколений после.

Бывают и редкие гении, которые сдвигают что-то на целые эпохи, толкают человечество вперед. Но в том-то и дело, что, куда бы мы ни продвинулись, через несколько веков после Римской империи опять будет хлев, вонь и ведро с помоями. После поездки в Шотландию Лейла замирала иногда от подобных мыслей, приходя потом в себя за рулем где-нибудь на парковке в Дубае. Из этой игры, похоже, невозможно выйти победителем, сколько новых уровней ни проходи, в какой мере ни эволюционируй как индивид или общество. Все равно будет откат, не сейчас, так через десятки или сотни лет. Обычно после этих мыслей Лейле сразу же, как из призового окошка, выпадало что-то сладкое: новые отношения или работа, приключение, повышение достатка.

Она и сейчас едва не поддалась, едва не окунулась в авантюру с Давидом и далекой Африкой. Или в поиски дороги к прежнему дому. Но нет, в этот раз она не будет никуда убегать, сделает что-то не для себя: расскажет этому миру правду про Ади, остановит его. Факты здесь для людей ничего не значили, Лейлу наверняка за глаза считали безумной, нужно было другое. Огромной силы желание сделать что-то вихрем наматывало в голове круги, смыкаясь все теснее вокруг Триеннале и выставки Ади.

Так и не придя ни к чему конкретному, она сошлась с собой на том, что действовать надо, как он, через творчество. Или как это там у Ади называется: эпатаж, пропаганда? Лейлу всегда хвалили на занятиях по рисованию, почти год она нерегулярно, но ходила в школу акварели в Лондоне. Несколько раз посещала гламурные вечера для желающих порисовать в ресторанах за бокалом вина. Творения Ади Великолепного не претендовали на великие художественные шедевры, как все тут повторяли. Вот и Лейла что-нибудь да нарисует.

Она пригласила Ханну на завтрак рядом с галереей подруги, попросила у нее ватманы, кисти и краски. Их с ходу не нашлось, но та обещала уладить все с неким местным художником, так что уже к вечеру дома у Лейлы был полный набор юного живописца. Привез его флегматичный египтянин, ему, как оказалось, подруга и звонила с утра. Лейла долго благодарила нового знакомого, пригласила на чай, просила позаниматься с ней рисованием. Египтянин оживился только при виде картин на стенах квартиры, долго рассматривал каждую, может, и согласился, только чтобы видеть их почаще. Каждое утро стал приходить ставить Лейле руку. Почти не знал английского, но все, что показывал на бумаге и чего хотел от ученицы, было понятно. Занятий она ждала с нетерпением.

Новому увлечению Лейла отдалась вся. Рисование придавало абсурду вокруг хоть какой-то смысл. Все же линии карандаша на бумаге реальнее бесплотных мечтаний о доме. Так она могла хотя бы вывести его когда-нибудь на бумаге, дом. А еще – портреты доктора Даниэля и Давида. И Кармелиты …

Обычно ближе к вечеру, разделавшись с домашним заданием, она пробовала рисовать что-то свое, пока и самой непонятное. Искать формы и смыслы, не видя их пока, только смутно предчувствуя. Время поджимало. Новый учитель ее хвалил. Если только Лейла правильно понимала его арабский.

* * *

С заданиями египтянина она справлялась легко, но поиски чего-то своего по-прежнему вводили в ступор. Лейла не питала иллюзий по поводу наличия у себя большого таланта и вряд ли тратила бы столько времени на рисование в любых других обстоятельствах. Но похоже, только она знала и могла донести что-то важное сейчас до людей этого мира. Нечто простое и понятное рвалось наружу, но передать ничего через рисунок пока не получалось.

Только бы заставить людей задуматься, хоть кого-то одного. Тогда во всем, что произошло с Лейлой, появился бы смысл. А кроме этого, разве что тот вечер с Давидом у озера был настоящим, стоящим чего-то сам по себе. Но нет, ее друг уплыл в свою Африку и с собой ее не звал. Точнее, звал, но с чего это она поедет неизвестно куда, да еще и к мужчине, когда он не приложил никаких для этого усилий. Да еще Ханна … Впрочем, надо оставить мысли о Давиде, они лишние сейчас.

С миром Лейлу связывал только размытый план сообщить что-то важное людям. После Палестины и Аравии она могла бы донести свое послание и до Европы. Кажется, там это сделать еще важнее. Только что за послание … Обсудить бы с Ханной, подруга разбирается и в искусстве, и в религиях, и в обществе как никто. Да и мыслили они более-менее в одном направлении, кто, если не Ханна, сможет направить. Но для начала все равно надо придумать конкретные образы. А с этим было туго.

Фашизм не пройдет. Гитлер капут. Антисемитизм – зло. Никто не лучше и не хуже. Дьявол – великий обманщик. Лейла вспоминала все, когда-либо виденное и слышанное о фашизме: фотографии, истории. Было же что-то такое, что заставило ее саму когда-то пробиться за толщу стертых, слышанных с детства фраз, ужаснуться, задуматься. Что можно рассказать тем, кто ничего такого еще не слышал. Фашизм пройдет. Гитлер жив. Все на борьбу с антисемитизмом. Перечеркнутая свастика. Самой смешно.

Совсем давно Лейла попала в четырехэтажный Мемориальный музей Холокоста в Вашингтоне. Часто воспоминала: туда ее привела взрослая подруга-афроамериканка, делилась, что и сама была там в первый раз в восемнадцать лет. После многих видео с нацистской пропагандой и фильма о сионистском заговоре Лейла вошла в комнату со старым, шатким торговым вагоном. В таких евреев везли «на Восток», сквозь него каждому посетителю надо было пройти в другой зал музея. А там, в соседней комнате, было много туфель: разных фасонов, женских, мужских, детских, серых, когда-то цветных. Теперь – просто безымянная гора обуви из концлагерей. Был и игровой лабиринт, история мальчика Дэнни и других еврейских детей: от первых дразнилок в школе и разбитых витрин папиного магазина до жизни в гетто и лагерях. Еще неделю Лейла возвращалась в музей уже одна, перечитывала все, пересматривала.

Что бы она делала, окажись немкой в нацистской Германии, как так получилось, что целая страна как бы сошла с ума. Но в том же музее была и фотография толпы, зигующей Гитлеру, и среди толпы – один, не поднявший руки. Вспомнила сказку про маленький городок с часовой башней: злой мальчик собрал всех хулиганов, захватил власть и пустил время вспять, но люди сумели вернуть его себе. Немцам до сих пор запрещено говорить, что они гордятся быть немцами, на законодательном уровне, даже через семьдесят лет после падения нацизма. Так рассказывал коллега-ирландец, он жил несколько лет в Берлине.

Похожие чувства Лейла испытала в Израиле. К тому моменту она много ездила по арабским странам, и юношеский шок от трагедии фашизма и Холокоста сменился горечью от истории палестинцев и их отнятой земли. Но тогда, сразу же по прилете, она не могла ничего с собой поделать, влюблялась в утренние прогулки по Тель-Авиву, в его небрежно одетых расслабленных жителей, так похожих на профессоров и музейных тетушек из советского детства. В Иерусалиме она попала на Шаббат в дом раввина в беднейшем квартале. Тот много десятилетий назад переехал на Святую Землю из Америки и каждую пятницу, священную для евреев, за свой счет устраивал большие ужины, открытые для всех. Лейла случайно услышала про него, только приехав в город, и тут же сама оказалась среди гостей.

После пары дней прогулок по Старому городу и полной влюбленности во все вокруг Лейла решила срезать путь до гостиницы, заблудилась и попала в арабскую часть города. Поначалу наслаждалась улочками – она любила арабский Восток. Потом за ней стали идти дети, их количество быстро и опасно росло. Они выталкивали кого-нибудь из толпы к Лейле, проверяя реакцию необычной для себя гостьи. Редкие взрослые, попадавшиеся на пути, смотрели с недоверием, становилось не по себе. Мальчикам и девочкам, которые все не отставали, она повторяла несколько арабских фраз, которые выучила в Дубае, много улыбалась. Детишки носили аккуратные и чистые, но старые и потертые вещи. Вокруг были те же библейские холмы, но как бы с изнаночной стороны, усеянные толстым слоем мусора, – по всей видимости, работа коммунальных служб не распространялась на эту часть города.

А всего лишь в паре километров оттуда праздновали жизнь увитые цветами улочки, милые, почти итальянские дворики, улыбчивые нарядные молодожены с колясками, подростки на модных гироскутерах. Здесь же … Что можно о себе думать, взрослея в таких декорациях, и почему кто-то, что бы он сам ни пережил раньше, считал возможным ставить других в такие условия? С детишками Лейла подружилась, и они вывели ее обратно в Старый город, признавались на прощание в любви на арабском и английском, отправляли воздушные поцелуи. А у нее долго еще внутри болело: ну как же, ну почему все сложилось именно так и есть ли выход?

* * *

Даже размытых образов будущих рисунков так и не пришло. Но одно Лейла поняла наверняка: надо устроить выставку рядом с Триеннале и зазвать туда журналистов. Осталось только поделиться идеей с Ханной и каким-то образом убедить ее помочь.

Подруги как раз договорились поужинать в новом ресторане с видом на причал. Людей здесь еще не было, и они сидели одни под куполом огромной стеклянной сферы. За окнами из неба в море и обратно переливались краски заката, сменившегося темнотой неба и ярким светом звезд. Ханна в неброском синем платье, с аккуратно забранными волосами и отточенными движениями была очаровательна. Подруга, как обычно, читала лекцию на очередную тему, в этот раз омоложения и ухода за кожей.

– Я как раз изучала вред табака. Это один из главных токсинов: обезвоживает кожу, губителен почти для всех процессов в организме.

Лейла поддакнула, думая, как бы начать разговор про выставку.

– И какая это глупость, если подумать. Тратить столько денег на омоложение в Палестине, столько времени на дорогу сюда, и проводить потом каждый вечер за курением кальяна. Это просто отсутствие воли и мозгов.

– Да, нот соу смарт, пожалуй. – Лейла помолчала пару секунд и продолжила: – Знаешь, я … мне… – Дыхание сбивалось.

– И это просто неуважение к врачам. Кстати, хорошо выпивать каждое утро по стакану воды и много пить в течение дня, только лучше воду, обогащенную кислородом, так кожа остается увлажненной изнутри. Тогда, если тип кожи не сухой, можно и не пользоваться кремами долгое время, – продолжала вещать подруга как бы Лейле и одновременно миру.

Обычно такие вечера и монологи даже нравились. Но сегодня Лейле надо было обсудить что-то важное, а получалось, что ее постоянно перебивали. Она и сама уже была не так уверена в своей идее, даже голос пропадал, настолько ей нужна была поддержка. Лейла кивала, смотрела на подругу невидящим взглядом, гадая каждый момент, уместно ли сейчас заговорить.

– Конечно, главное – это сон, питание, спорт, массажи, я уверена, что тогда и вовсе можно обойтись без инъекций и операций, которые так сейчас популярны. – Ханна ухмыльнулась. – Но уколы и подтяжки … это так … знающие люди приезжают к доктору Натансону совсем не за этим.

– Да, правда? – Услышав дорогое для себя имя, Лейла прислушалась.

– А как же. Даниэль – гений своего времени. Ты знаешь, сколько ему лет?

– М-м-м, не знаю, лайк … лет пятьдесят, шестьдесят? – Лейла поняла, насколько сильно по нему скучает. – Он так хорошо выглядит, поэтому даже и не понятно.

– Ему сто два года. – Ханна победно улыбнулась.

– Ты серьезно, что ли?

– Ты об этом особенно не распространяйся, но не просто же так эти сильные мира сего так часто ездят в Палестину. О клинике омоложения доктора Натансона и без того знают где угодно, но все эти процедуры, это так.

Лейла почти забыла о выставке и была теперь вся внимание.

– Что-то он такое открыл, не знаю, что именно, что может значительно продлить жизнь любого человека. Но пока это доступно только узкому кругу людей, хотя, похоже, уже несколько десятилетий.

– Вау, интересно. А как остальные? Они же видят, что кто-то совсем не стареет?

– Стареют, просто не так быстро. Да и потом, что мешает им просто исчезнуть? Люди такого уровня могут позволить себе несколько десятилетий праздной жизни там, где их никто не узнает.

«Исчезнуть», – какое слово, как должно быть это здорово, позволить себе исчезнуть.

– Ты мне не веришь? – Голос Ханны вернул ее в здесь и сейчас.

– Да нет, почему же. – Лейла посмотрела на подругу, чуть подумав, ответила: – Знаешь, наверное, это несправедливо, что такое изобретение доступно только очень лимитед кругу. А, как думаешь, почему? Это слишком дорого?

– Для меня, например, пока дорого, – улыбнулась Ханна, – а в целом, думаю, правительства не готовы еще к своим подопечным, живущим до ста пятидесяти. Кто за такое пиршество будет платить? Ресурсы все же ограниченны.

– Но все равно это как иметь пенициллин и оставлять кого-то умирать от инфекций.

– Пеници что? – Ханна наморщила лоб. – Но в целом ты права. Только, боюсь, они скорее начнут массово внедрять что-нибудь другое, что жизнь как раз сократит. И ты же наверняка заметила, доктор Даниэль все время пьет особую, – обозначила в воздухе кавычки вокруг слова «особую», – воду.

– Йеп, он еще просит остальных не трогать эту воду. – Лейла хотела добавить «всех, кроме Этани», но вовремя запнулась, ни к чему было расстраивать подругу.

– Он привозит ее для местных шейхов откуда-то с конца Европы, она даже летит самолетами вместе с почтой, представляешь?

Убедившись, что слова произвели эффект, Ханна продолжила:

– Эта вода лечит рак вплоть до третьей стадии. Но некоторые пьют ее для профилактики или после перенесенных травм и операций. А сам Даниэль постоянно на этой воде, просто для оздоровления и омоложения.

– Йеп, это я заметила, – просияла Лейла.

– Почему ты улыбаешься? Тебе кажется, я говорю ерунду?

– Нет, что ты, – она только шире развела уголки губ, не в силах сдерживаться, – просто лайк вспомнила те дни на лодке, солнце, розе́. Хорошо было, правда?

– Даниэлю и правда не откажешь в умении жить красиво. И в харизме тоже. – Ханна взглянула хитро, похоже, намекала на увлеченность им подругой.

– Да, – отрезала Лейла. – Слушай, а Ади тогда, лайк, тоже из этих … бессмертных?

– Про бессмертных ты, конечно, хватила. А так, они хорошие друзья с Даниэлем, и Ади его постоянный пациент, поэтому, скорее всего, да.

– Не понимаю, как такой человек, как Даниэль, может дружить с этим … Ади. Ай мин, тот же делает все эти ужасные картины про евреев.

– И что? Это же просто картины. Какая-то часть общества спускает пар, какая-то щекочет себе нервы. Даниэль не только друг, но и страстный коллекционер картин Ади. – Ханна закатила глаза. – Кстати, полотно «Танцующие жиды», которое ты видела в галерее, похоже, отправится в его коллекцию сразу после Триеннале.

– Да, Даниэль показывал как-то одну, даже пару картин Ади у себя. Странно …

– Да и не думаю, что даже при личной неприязни Даниэль смешивал бы это с делами клиники, – задумалась Ханна.

Потом перешла на шепот и рассказала про еще нескольких знаменитостей, которые часто бывают в клинике, но Лейла их имен никогда не слышала. Многие умудряются так помешаться на молодости, продолжала Ханна, что попадают уже в психушку по соседству, и оказываются по уши в долгах, и все равно не могут остановиться. Лейла слушала вполуха. Что в голове у подруги … да и всех здесь … Конечно, Лейла и сама вот-вот сделала бы пластику, до попадания в этот мир, но всего лишь небольшую коррекцию, да и то исключительно чтобы скрыть природный изъян.

Принесли стартеры из рыбы и морепродуктов, красиво поданные на круглых серебряных блюдах, подруги отвлеклись на еду. Вокруг по-прежнему было почти пусто, только несколько столиков в противоположной от них стороне зала были заняты. Изредка появлялись официанты.

– Послушай, а как тебе кажется, сейчас актуально искусство с таким посылом, ну … лайк … что-то вроде фа … фашизм не пройдет? – аккуратно спросила Лейла, воспользовавшись паузой.

– Что, прости, фашизм?

– Ну, или что … антисемитизм – это зло? Или перечеркнутая свастика? Как думаешь, мейби … может, нарисовать свастику и перечеркнуть, например?

– А зачем ее перечеркивать? Ты имеешь в виду индуистский символ? Хотя он есть во многих культурах, означает обычно благополучие, удачу.

– Понятно. Вкусный севиче. – Лейла не знала, как вернуться к разговору о собственной выставке и стоит ли его продолжать.

– Вообще-то это модный сейчас тренд и в искусстве тоже, антисемитизм. А что в нем такого злого? – Ханна расплылась в улыбке, тут же добавила: – Да шучу, похоже, я поняла, о чем ты. Если ты про антисемитизм в негативном ключе, тогда это, скорее, юдофобия. А то, о чем ты пытаешься сказать, – антиюдофобия. Да, такое направление тоже можно найти в работах художников, но это скорее маргинальное течение.

Похоже, в тему не стоило углубляться. Ханна вполне искренне не понимала, в чем была идея, а значит, и другие вряд ли поймут. Но Лейла хотя бы проверила на аудитории свои пока смутные посылы. К тому же разговор напомнил чей-то пост в мифическом теперь «Фейсбуке» про антисемитизм. Мол, слово, которое означало когда-то нетерпимость к евреям по расовому или религиозному признаку, совсем недавно переосмыслили, и теперь оно означает любую критику политики государства Израиль. Даже если это политика притеснения по этническому или религиозному признаку других семитов – палестинцев. Наверное, Ханна права и слово «юдофобия» было ближе к тому, против чего хотела выступить Лейла.

– А рыба, да … хороша … только как ты ее назвала? – Ханна внимательно смотрела на Лейлу. – О, кстати, надо попросить нам по бокалу розе́. Раз уж мы вспомнили про Даниэля.

Лейла на этот раз ничуть не смутилась, настолько ушла в свои мысли. И где там теперь этот «Фейсбук» …

* * *

Уже подавали главное блюдо, тоже рыбу, запеченную в панцире из соли. Официант как раз раскалывал эту корку, когда Лейла решилась как бы между делом сказать:

– А да, кстати, я же хотела поделиться с тобой одной идеей.

– Слушаю. – Ханна вздрогнула, но тут же мягко улыбнулась.

– В общем, я хотела… – Лейла сосредоточенно отделила кусочек рыбы на поданной тарелке, но не стала пока есть, – ай мин, хотела с тобой посоветоваться … ну, каким образом лучше всего организовать выставку.

– Ничего себе. – Бокал в руке Ханны чуть пошатнулся. – Ты тоже решила делать выставки? А что за художник или группа художников, если не секрет?

– Это выставка моих работ. – Лейла подражала чеканной манере подруги говорить, изучающе смотря на Ханну, потом добавила: – Надо сделать выставку в те же дни, что и открытие Триеннале во Дворце искусств, м-м-м … и где-нибудь совсем рядом.

– Лейла, ты меня, конечно, извини, но при всем уважении, ты же начала держать кисть в руках только месяц или два назад?

– Да нет, я и раньше рисовала. Энивей. Нужно донести некоторые идеи до людей, а людей в эти дни будет много. – Лейла теперь четко выговаривала каждое слово, придавая им вес. – И потом, ты же сама говорила, что большая часть художников на Триеннале – по сути дилетанты, просто у их агентов хороший нетворк.

– Скорее, это похоже на цитирование меня нашим другом Давидом. – Ханна держала защитную улыбку. – Моя дорогая, может, тебе хотя бы годик-другой подождать, потренироваться?

С Лейлой опять говорили как с ребенком или сумасшедшей, как в первые недели в больнице.

– Окей, Ханна, если не вдаваться сейчас в историю искусств и прочие детали, можешь, пожалуйста, лайк … посоветовать, где и как сделать выставку рядом с Триеннале, лайк конкретные шаги? – Лейла умолкла и прищурилась, как бы заглядывая внутрь себя. – О, точно! Или, может, прямо на Триеннале ее и сделать? Что для этого нужно?

Ханна сосредоточилась.

– Хм, других галерей там рядом нет. А на Триеннале художников номинируют страны-участницы. Разве что ярмарка на входе, но на эти работы мало кто обращает внимания, да и солидная публика их не увидит… – посмотрела прямо, – но ты это и правда всерьез?

Лейла хотела было объяснить подруге, насколько важно хотя бы попытаться противопоставить что-то злу, которое исходит от работ Ади. Как бы патетично это ни звучало. В ее мире он тоже когда-то только слушал маргинальные россказни ностальгирующих по былому величию пангерманцев в Австрии, а потом … Лейла несколько раз репетировала эту речь дома.

Но тут послышались грохот, звон, плеск, что-то упало одновременно сбоку и перед ними. Лицо Ханны на мгновение стало некрасивым и злым.

– Черт! – вздрогнула она, и Лейла тоже, так непривычно было слышать ругательства от всегда идеальной подруги.

Ханна молча смотрела вниз, а официант посерел, почти побелел, хотя и был смуглым. Подруга встала, принялась отряхиваться, и только тут Лейла поняла, что официант уронил тележку с остатками толстой корки из соли, а еще упал бокал с розе́, и все это теперь шипело и пенилось на юбке подруги. Филиппинец пересадил их за другой стол, перенес все блюда и посуду, тихим голосом повторял извинения, каждый раз кивая и протягивая Ханне салфетки. Подруга же теперь очаровательно улыбалась ему, успокаивала – ничего страшного не произошло. В конце концов, сконфуженный официант разлил розе́ в их новые бокалы и ушел, а Ханна ненадолго вышла в дамскую комнату и вернулась с чуть влажной юбкой уже без белых следов.

– Ох уж этот сервис в Палестине, такие все тугие и медленные… – почти не разжимая зубов, явно ища одобрения Лейлы, цедила подруга. – Ну ничего, просто расскажу потом управляющему ресторана как анекдот, мы хорошие знакомые. Может, тогда этот недотепа поймет, что эти его «Ой, извините, мне так жаль, мэм», – и она изобразила мямлящего официанта, – это не та работа, для которой его тут держат.

Лейла видела подругу по-новому. Бывало, та и раньше резко оценивала кого-нибудь, но все же каждый раз удивлял контраст между искренней улыбкой самому человеку и словами про него наедине. Тут же вспомнила себя в клинике: она понимала, о чем говорит Ханна, ее и саму эти филиппинцы часто раздражали. Но как же некрасиво это выглядело со стороны …

– Да ладно тебе, Ханна, рилли, у него же есть тоже дом, семья где-то, он тут зарабатывает для них. У него же будут неприятности. Лайк могут даже уволить, наверное.

– Если он занят на подобной работе и на таких условиях, это уже говорит о его умственных способностях. Наверняка набрал долгов и не смог выплатить. Да и кто его уволит, пока не закончится контракт? – Ханна сделала глоток из бокала, выдохнула и продолжила тоном скучающего философа: – Все-таки, что ни говори, нельзя сравнивать интеллект цивилизованного белого человека и всех этих … семитов, азиатов, черных, славян и прочих … и их помесей. Этот хотя бы скромен. А то многие совсем зарвались в последнее время.

Лейла хотела было сказать, что и она в какой-то мере и семитка, и азиатка, да еще и выросла в славянской культуре. Почти цивилизованная. Но только молча смотрела на подругу, вспоминала другие их разговоры. Все больше понимала, что Ханна против посылов Ади как раз никогда не выступала. Ей и самой, похоже, нравилось быть привилегированной белой принцессой в этом мире арабов и экспатов из ближайших и дальних стран. В приватных беседах Ханна могла подшутить над творческими способностями Ади, но идеи его работ всегда поддерживала: «Пусть люди так выпускают пар».

– Лейла, с тобой все хорошо? Не смотри ты на меня так, – как же обаятельно улыбалась подруга. – Знаешь, по поводу твоей идеи с выставкой, ты можешь попросить Даниэля помочь. Если кто-то и сможет что-то сделать, то он. Я, конечно, не знаю, как он к такому отнесется, и я бы лично не стала …

Да, не стоило делиться с Ханной замыслом. Лейла даже беспокоилась теперь, не расскажет ли подруга Даниэлю или кому-то другому про их разговор. Скорее всего, все опять припишут странностям Лейлы, еще и помешают сделать задуманное. Надо исправлять ситуацию.

– Нет, ну правда, лайк … рилли, ты думаешь, я не смогла бы наделать такой мазни, как у Ади. – Лейла громко рассмеялась.

Она выдавливала из себя непосредственность, но по сконфуженному лицу подруги поняла, что перегнула палку.

– Послушай, Ханна, да ладно с ней, моей супергениальной выставкой. Надеюсь, ты поняла, что я шучу. Вай соу сириос. А то какие-то у нас темы заумные в последнее время …

Ханна застыла в оскале, видимо, тоже старалась казаться непринужденной.

– Ладно, пошутили, и хватит, – Лейла улыбнулась, – похоже, мне хватит вина на сегодня.

– Ты меня удивляешь, Лейла. – Подруга ответила только через несколько секунд и как ни в чем не бывало продолжила: – Вино тут неплохое, правда?

– Или ты думаешь, лайк … Этани отличила бы мои домашние задания от работ своих участников?

– Да уж, эта точно не отличит, – выдохнула Ханна.

– И правда, как она эт олл могла стать директором Триеннале… – Лейла предприняла еще попытку задобрить подругу и, увидев просиявшую Ханну, спросила: – А про что вообще все эти Триеннале, что там происходит, расскажи?

– Каждое Триеннале – крупное значимое событие, к которому идет долгая подготовка. Их всего четыре по всему миру. – Ханна с облегчением вернулась в роль лектора. – Обычно они региональные, в них участвуют только художники из соседних стран. И все равно это возможность прикоснуться к мировому арт-процессу, туда привозят и самих художников, и оригиналы их работ.

Лейла изо всех сил демонстрировала очарование подругой, и та, как бы не замечая, продолжала:

– Здесь, в Палестине, совсем другой масштаб. Даниэль много лет назад взял Ближневосточное Триеннале под свое крыло, привлек теперь и Почту Хайфы. Поэтому сюда привозят самых значимых художников со всего мира: и работы, и самих авторов. Даже из социалистической Англии, представляешь?

Лейла молча кивала.

– Самый главный день – это открытие. На нем будут все художники, знаменитости, президенты стран, послы, меценаты вроде Даниэля. Фуршет перед церемонией и вечерние приемы – хорошая возможность со всеми познакомиться. В этот раз привезут журналистов из самых разных стран, и церемония открытия будет транслироваться по всему миру, причем в прямом эфире. Такое будет впервые. Это безумно дорого, но поднимет статус нашего Триеннале в заоблачные выси. По всей планете зрители в главных мировых театрах и просто по ТВ будут следить за церемонией. Что-то вроде трансляций в Большом дворце искусств, на которые мы ходили.

– Рилли вау, впечатляет. – Лейла продолжала смотреть с деланым восторгом, отражая в глазах все звезды ночного неба за стеклянным куполом.

Внутри танцевала вселенская радость. Все складывается как надо, пресловутый пазл сходится воедино. «То, что нужно», – прошептала себе.

Начали подавать фруктовые десерты и чай. Подруги еще немного поговорили про Триеннале и потом отправились по домам.

* * *

Наутро Лейла проснулась в тревоге, хотя ничего такого ей не снилось. Не радовал вид на небоскребы и озеро из панорамных окон спальни. Даже за завтраком на балконе, а обычно это было самое любимое ее время, все вокруг казалось наэлектризованным. Как всегда громко и отчетливо пели птицы, и их не было видно, будто трель шла из динамиков. Лейла не могла остановить поток мыслей, который независимо от нее ускорялся и несся куда-то. Идея обретала реальные очертания, и от этого становилось жутко. Только на Ханну рассчитывать теперь не приходилось.

«Вот так, дружи-дружи, а когда понадобится что-то, тебе даже не помогут». Лейла чувствовала себя обманутой, хотя понимала, что это она вчера должна была казаться подруге странной. Как и всем остальным вокруг: пришло время посмотреть правде в глаза. Ханна, скорее всего, еще и ревновала ее к творчеству. Она и сама давно хотела попробовать себя как художник, но боялась рисковать именем, давить репутацией известного галериста и консультанта. Подруга рассказывала, что пробовала делать что-то анонимно, но отзывы были весьма сдержанными, и она эти затеи оставила. Если Ханна так строга к себе, то помогать каким-то авантюристам-новичкам и подавно не хотела, понятное дело.

Но и без подруги все теперь казалось простым. Надо только проникнуть на открытие со своими работами, приглашение Лейла раздобудет. А там постараться каким-то образом вывесить свои творения хотя бы ненадолго, привлечь внимание журналистов. Здесь у нее было много опыта. Только бы еще и картины нарисовать.

И она пробовала, искала образы целыми днями. Занятия с египтянином закончились, теперь ничто не отвлекало от новых и новых ватманов с надписями и рисунками. Горы туфель заполняют ватман, выпадают из него: «Идеи юдофобии и обувь уничтоженных евреев». Много серых зигующих человечков и один красный, посередине, опустил голову и скрестил поднятые руки: «Не соглашайся со злом, даже если все вокруг согласились». Овал лица и усы Адольфа, сзади контур Большого дворца искусств Хайфы и костер: «Осторожно, безумие заразно!» Звезда Давида, выведенная крошечными росчерками, сплетающимися друг с другом повторами слова jew jew jew. Полумесяц штришками арабской вязи, единственным словом, написание которого она знала, именем Лейла, папа дарил ей такой медальон. Сжатый черный кулак из слов I matter. Пусть будет триптих, надпись поверх трех ватманов: «Вы лучше? Они хуже? Вы страдали? Согласись три раза и убей первым». Большое сердце, раненое, плачущее кровью, как слезами: «Пусть зло остановится на тебе, не передавай дальше». Горбатый человечек с нацистским знаком вместо сердца («они не поймут, ну да ладно») и знаменитыми квадратными усиками. Изо рта выходит пузырь со словами: «Я лучше, я имею право, потому что …» Следом варианты с продолжением: «Я белый», «Я страдал», «Я ариец», «Я черный», «Я еврей», «Я избран Богом», «Я веду священную войну», «Я чистой расы», «Я сильней», «Я в меньшинстве», «Меня обижали», «Меня отвергали».

Так пролетела неделя. Очнувшись, Лейла нашла на кухне завалы из немытой посуды и пустых упаковок из-под еды на заказ. Сложив пакеты и коробки друг в друга, вынесла к мусоропроводу, забрала почту, вымыла посуду и протерла столы, открыла все окна и запустила робот-пылесос. После недельного заточения дома он казался урчащим живым существом.

В обед позвонила Даниэлю в клинику, поблагодарила за именное приглашение на Триеннале, которое тот прислал. Доктор спрашивал про самочувствие, и да, он вернулся из Европы, было бы здорово пообедать или поужинать вместе, но позже, при случае, как он будет в Хайфе. Лучше даже вместе с Ади, Лейле не помешает договориться о новых проектах – Даниэль все устроит. Они с доктором столько уже не виделись, Лейла почти расстроилась из-за такой очевидной теперь дистанции, но была слишком увлечена своими рисунками.

Ее с Ханной звала на открытие еще и Этани. Лейла с усмешкой представила, как одновременно радовалась и злилась такому приглашению подруга. Триеннале начиналась уже на днях, надо позвонить Ханне и договориться, где они встретятся.

Ватманы были готовы. Лейла до самого вечера продолжала думать, как лучше всего показать журналистам эти работы, но толковых идей не появилось. Она отложила мозговой штурм на завтра и пару часов гуляла по своему району, любуясь отражениями небоскребов в искусственных озерах. Потом выпила пару бокалов вина на балконе, легла в кровать. Засыпая, думала снова, как тогда, сидя с Давидом у озера: все-таки она тут не зря.

Солнце взошло и уже садилось. До обеда Лейла опять ходила по дому туда и обратно: приседала то на диван, то на краешек кровати. Плавала в бассейне на крыше, только расслабиться на лежаке под солнцем не получалось. Триеннале открывалась уже завтра, а четкого плана, что делать, так и не было.

В голове бешено крутилась только мысль о воде доктора Натансона и информационной кампании вокруг нее. Чтобы не создавать проблемы с нехваткой ресурсов, таким «долгожителям» вовсе не обязательно скрываться или сокращать жизнь остальных, как говорила Ханна. Достаточно всем «неизбранным» под видом той же воды или чего-то еще прорывного давать плацебо и жить открыто, быть лучшей витриной для товара, еще и денег сделать. Вуаля, вот и маркетинговый план. Хотя при желании так же могут пиарить и что-то совсем уж вредоносное … Одергивала себя: о чем она вообще, завтра же выставка.

А вот продумывать, что делать на Триеннале, совсем не хотелось. Последствия этого тоже: что ж, прощай новая уютная жизнь в Хайфе. И все равно какая-то неуправляемая энергия, решимость переполняли Лейлу. Надо пронести и выставить работы, раз уж в одном месте и в одно время собирается мировая верхушка политиков и художников, раз это увидит весь мир. Трансляции были единственным окном в другие страны, все смотрели их. Да, надо только попасть в прямой эфир. Главное, пронести работы, а там, на месте, она разберется.

Лейла с вечера приготовила аккуратное черное платье и белый кружевной воротник. Перебрала выстраданные работы, выдохнула: «Такие они у меня беспомощные. Ну да ладно». Положила рядом тубус, одолженный загодя у Ханны в галерее. Выпила последний оставшийся бокал вина и легла спать.

Глава 5

Наступил день икс, Лейла проснулась еще до будильника. В голове – ясность, в теле – энергия и решимость. Плана действий так и не появилось, но что-то двигало руками и ногами, наполняло драйвом. «Может, я и правда психопат?» – Лейла кокетливо поправила объемный кружевной воротник, забрала волосы в хвост, надела очки-нулевки в строгой оправе. Подмигнула зеркалу: «Чтобы никто не догадался: я совсем не знаю, что делаю». Собрала с пола рисунки, свернула в тубус. Позвонила охраннику и попросила вызвать такси. У выхода из квартиры снова улыбнулась отражению и отправила ему воздушный поцелуй. Спустилась на лифте и выплыла в почти беззвучный, тихо гудящий перед наступлением жаркого дня город. Машина ждала у подъезда.

* * *

Около Большого дворца искусств творилось невообразимое. Толпы перетекали друг в друга, расходились и вновь смешивались в огромной очереди. Лейла даже не догадывалась, что в Хайфе столько людей, хотя и слышала, что многие специально приехали на Триеннале из ближних и даже дальних стран. Уже за пару кварталов от парка перед БДИ все было огорожено невысокими заборчиками и кордонами полиции. Издали чернели прямоугольники огромных экранов, на которых мерцал золотой логотип Палестинской Триеннале.

Территория искусства начиналась еще до кордонов. Тут и там были разбиты палатки, в них продавали изображения небоскребов и песочных домиков с фруктовыми садами и оливковыми рощами, портреты мужчин и женщин в национальных одеждах стран Аравии. Как-то на прогулке Давид долго восхвалял палестинские мужские «халаты», как он их назвал – мол, ему подошел бы такой бесхитростный гардероб. Лейла всегда смеялась шуткам друга, дивясь звуку собственного смеха. Счастливые это были дни. Но она отвлеклась. Подошла к первому входу.

Стараясь выглядеть устало и обыденно, мол, она тут своя и точно ничего не замышляет, Лейла протянула именной ВИП-пригласительный. С ним не должно возникнуть вопросов к тубусу на плече. Сработало: ей нарочито обрадовались, показали на красную дорожку справа вдали. Полицейский объяснил, что ВИП-гости проходят через вход с противоположной стороны, не смешиваясь с толпой, но, раз уж она подошла сюда, ее тоже, конечно, пустят. Лейла поблагодарила, она знала про отдельный вход, но не хотела столкнуться с другими гостями доктора Натансона раньше времени. Даже позвонила с утра Ханне и соврала, что появилось срочное дело в другом конце города, чтобы встретиться с ней уже внутри.

В парке перед главным входом в БДИ были разбросаны стенды с живыми цветами, картинами местных художников, традиционными украшениями и красивыми безделушками. Сквозь гул толпы звучала музыка: на одной из площадок играл пианист за белым роялем, скрипач и два музыканта с местными инструментами, похожими на большие гусли или круглые балалайки. Лейла засмотрелась на яркие панно из морских ракушек и песка, потом – из золотистых масок, такие носили некоторые арабские женщины в старину. Залюбовалась местными украшениями в деревянных рамах под стеклом. Вспомнила, что такие же видела в холлах клиники доктора Даниэля. Он рассказывал, что эти работы местной художницы часто принимали за настоящие драгоценности и воровали. Действительно, легко было спутать, настолько они завораживали объемом и блеском. А вот и сама художница, без тени улыбки, но все равно на редкость гармоничная пожилая женщина в многослойном цветном платье, чем-то похожем на украинский или белорусский наряд.

Один из пакистанцев со стенда недоуменно посмотрел на черный футляр на плече Лейлы. Она улыбнулась, как всем сегодня, невинно и мило: «Мои работы». Тот насупился: «Какие работы? А есть разрешение? После пяти сказали ничего не проносить». Позвал филиппинца, тоже работника стенда, и другого пакистанца в классическом костюме, видимо, их супервайзера. Ох, теперь Лейла постаралась убрать с лица даже намек на дружелюбие и сделать его надменным, раздраженным, а для этого действительно разозлиться.

– Как это все понимать? Что это лайк вообще происходит? – Ее потряхивало, то ли и правда от гнева, то ли уже от страха. – Я прилетела из самого Амстердама по приглашению Даниэля Натансона. Только с самолета! А тут какой-то … кто-то меня еще останавливает! – Громко дыша, Лейла нашла в сумочке и стала медленно вытягивать золотой пригласительный.

– Простите, мэм, все окей, мэм, не беспокойтесь, мэм, извините, мэм, – заладил нарядный пакистанец. Одновременно он остановил рукой ретивого подчиненного и что-то негромко шепнул ему.

«Фу, пронесло», – внутри Лейла успокоилась.

Увитые цветами стенды с палестинскими ремеслами остались позади. Люди теперь шли медленней и сгущались в толпу задолго до бокового входа в здание БДИ. Справа, не очень далеко, пустовало огороженное пространство с красной дорожкой, она тянулась к центру здания. Лейла осмотрелась: пара охранников у ближайшего входа «для простых смертных», там пока закрыто, обычных зрителей могут и вовсе не пускать до конца официальной церемонии. А вот в конце красной дорожки большие двери настежь распахнуты для важных гостей, только их пока не видно. Тут и там охрана, а еще хорошо знакомая баронесса Этани и несколько других людей, которых Лейла тоже где-то встречала. Идти к ним было пока нельзя, потому что перед Этани или ее окружением сыграть ранимую художницу или организатора со срочным материалом уже не получится. Англичанка ходила туда и обратно по дорожке и, по всей видимости, ждала гостей.

Лейла хотела понаблюдать пока, но тут в конце дорожки, у самого входа, увидела логоволл. Большая растяжка с логотипами партнеров, там будут фотографироваться гости перед тем, как войти. Лейле это было хорошо известно по рабочим мероприятиям. Обычно после того, как всех знаменитостей уже сфотографировали для пресс-релизов и отчетов спонсорам, к логотипам пускали и других желающих сделать фото «как у звезд». Что, если спрятать футляр с ватманами за логоволлом сейчас и, уже проходя по красной дорожке как гость, остановиться как бы для фото и незаметно забрать его. Или вернуться сразу после, когда ВИП-гости пройдут внутрь и будут уже в холле. Единственное, логоволл был слева от красной дорожки, с противоположной стороны от Лейлы сейчас.

Она аккуратно скользила через толпу в сторону прохода для ВИП-ов, оставаясь на расстоянии от него. Иногда ловила недовольные взгляды, но продолжала рассекать людские волны. Недалеко от входа на красную дорожку остановилась, чтобы перебежать к левой части толпы и опять затеряться.

Тут кто-то громко окликнул ее по имени: «Лейла!» Ох, нет. Оглянувшись, увидела долговязую Эмили, дочку елейной баронессы Этани. Ее она менее всего хотела бы встретить и в любой другой, более мирной обстановке. Честное слово, дополнить образ этой дылды могли только скобы в зубах и отбитые коленки в зеленке.

– А-ха-ха, наша Лейла что-то задумала! – жизнерадостно крикнула та. – Попалась!

«Тебя только не хватало, – Лейла приветственно оскалилась в ответ, – заложит же матери». Сделала шаг назад в толпу, но люди плотной массой отпружинили тело обратно.

– Это Лейла, я ее знаю! – Неприятная девушка обернулась к своему спутнику чуть пониже ростом. – Замышляет что-то. – Англичанка так и лучилась от собственной шутки.

– Хо-хо! – бодро вторил коренастый друг. – Будем знакомы, Лейла-легенда! Я Бернард. – И брюнет ослепительно, во все тридцать два зуба, улыбнулся.

– Приятно познакомиться, Бернард! Привет, Эмили! Увидимся позже! Ищу кое-кого. – Лейла указала рукой влево, пожала плечами, мол, сами понимаете, и нырнула в другую часть толпы.

– Увидимся! – Странная парочка пошла дальше к красной дорожке.

Лейла же прокладывала путь через людскую массу уже с другой стороны, по-прежнему сквозь недоуменные, раздраженные взгляды. Скоро она была почти у логоволла, только снаружи, за невысоким забором. Цель была рядом, но прямо у зазора между оградой и стеной БДИ дежурила юная девочка с бейджем на груди, похоже, работала на одном из первых своих мероприятий.

«Ох, для нее сейчас все ну очень важно, такие, даже чтобы ветру подуть в сторону логоволла, будут просить аппрувала у менеджера». Неуместный черный футляр давил на плечо и прожигал спину. Лейла осмотрелась: никого, кроме субтильной девочки, взгляд остановился на огромном логотипе Почты Хайфы. Впрочем, рядом был только такой же большой символ Триеннале, никакой мелкой ряби из логотипов и надписей, странные они тут … Лейла протиснулась через щель между забором и стеной, чеканным шагом вышла прямо к логоволлу, силясь разжечь искры гнева внутри. Девочка собралась, как игрушка-трансформер, и ощетинилась, двинулась к Лейле.

– Нет, вы только посмотрите. Невероятно, анбеливабл! – Лейла завертела головой в стороны, потом накинулась на девочку: – Это что? Нет, вы мне скажите: это что?

– Что? – сжалась та.

– Нет, ну посмотрите! Наш логотип напечатан как конверт с печатью об отправке с правой стороны. А штемпель должен быть с левой, с левой!

– Ой, извините, я это … я сейчас узнаю.

– Нет, ну вы понимаете, вы имеете представление эт олл, сколько мы вложили в это спонсорство?

Девочка мямлила что-то невнятное в ответ.

– Вы вообще представляете наши репутационные риски? Это же уже завтра разойдется по всему миру на фотографиях!

В глазах малолетней пиарщицы, или как она тут называлась, отразился ужас от масштабов ошибки кого-то из коллег.

– Я жду объяснений. Нет, я требую сейчас, прямо сейчас убрать этот логоволл! Анбеливабл! – Лейла так вжилась в роль, что и правда начала переживать из-за конверта.

– Ой, я сейчас, я позову менеджера. – Девочка ретировалась куда-то в здание.

Лейла тут же убрала гадливую мимику с лица, быстро проскользнула за логоволл и оставила футляр у дальней части конструкции, ближе к входной двери. Потом, снова через зазор у стены, вышла к толпе и постаралась затеряться. «Хоть где-то опыт в корпоративном пиаре пригодился». Виски и щеки горели.

Увидев вагончик со значком женского туалета, Лейла прошла внутрь. Привела себя в порядок у зеркала, поправила макияж и прическу, потренировалась улыбаться беспечно, потом вышла на улицу и легким шагом направилась к красной дорожке.

* * *

Тут же расцеловалась с Этани, которая встречала первых гостей. Светлое платье освежало загорелую британку. Она приобняла Лейлу за талию, немного прошлась с ней по дорожке, делая комплименты, и оставила.

Лейла хотела было пойти к логоволлу, но показался Даниэль, а за ним и Ханна. Они начали здороваться, целоваться и обниматься. Хорошо бы ускользнуть обратно в толпу, чтобы вернуться одной, но выход из ВИП-зоны перегородили фотографы. К центральному входу подошли уже вчетвером. Присутствие Даниэля грело и щекотало все внутри, пусть его полуулыбка и была видна лишь боковым зрением. Лейла упивалась чувством, что все начинает исполняться. Пусть что-то и пошло не так, но был план Б, можно забрать работы из укрытия позже, незаметно для остальных.

Она легко шла вперед с именитыми приятелями, справа и слева мельтешили люди и фотоаппараты, раздавались щелчки и сверкали вспышки. Кто-то даже окликнул именно Лейлу и попросил помахать для кадра, видимо, на всякий случай, вдруг тоже знаменитость. Она еще шире улыбнулась одними губами, подумала, что в прошлой реальности каждый снимал бы и их, и себя на телефон или отрешенно стоял посреди толпы, погрузившись в мир своего гаджета. «Интересно, если поделиться этой мыслью прямо сейчас с Даниэлем, что он подумает? Наверное, что я точно того».

Постояли у логоволла, позируя фотографам. Ханна, как обычно на мероприятиях, излучала очарование, смотря на всех вместе и каждого по отдельности. Доктор Даниэль не обращал внимания на других и не старался никому нравиться, улыбался он сдержанно. Лейла тоже позировала фотографам, хотя постоянно думала о своем тайнике за растяжкой. Даниэль взял ее под руку, чтобы пройти внутрь вместе, бросил на нее одобряющий взгляд.

Белый мрамор и резные арабские своды, огромная изумрудная люстра со множеством капелек-кристаллов – холл Дворца искусств не нуждался в украшениях и удивлял даже бывалых зрителей. Но сегодня через каждые несколько метров здесь стояли еще и античные скульптуры в тогах. Лейла засмотрелась на доктора и не сразу заметила, как одна из скульптур наклонилась и протянула им поднос с бокалами игристого. Оба засмеялись от неожиданности, Ханна застыла, а Этани расплылась в улыбке, довольная реакцией гостей. К ним подошли двое местных мужчин, представились. Лейла кивнула и попятилась назад, сказав, что возьмет коктейль и вернется.

Ханна метнулась вслед:

– Лейлочка, милая, подожди, – положила руку ей на плечо.

Они почти не виделись в последнее время.

– Я … мне кое-кого найти надо, вернусь ин э минут, – опешила Лейла.

– Пожалуйста, побудь немного со мной, надо поговорить.

– Да, окей, говори. – Лейла готова была помочь, если очень надо, но думала только о логоволле на улице и футляре.

– Что ты опять закатываешь глаза? Не хочешь разговаривать, так и скажи.

– Нет, что ты. Я тебя слушаю. – Лейла отвечала через силу.

– Мы с тобой так давно не виделись. Ты не представляешь, что произошло. Очень надо рассказать! По телефону не могла. – Подруга непривычно суетилась.

– А что случилось? – Лейла встревожилась, не связано ли это с Даниэлем и ее планом.

– За мной опять волочится Криш. Постоянно звонит, присылает цветы.

– Так это же замечательно, осэм, – выдохнула Лейла, опять думая, как бы скорее уйти.

– Нет, что ты, он же признался, что в Индии у него жена и двое детей! Я не должна с ним даже разговаривать после этого.

– М-м, да, ситуэйшен.

– Я должна его избегать и никогда с ним больше не разговаривать.

– Ну, тебе лайк видней.

Ханна еще несколько минут уточняла, как именно надо избегать бывшего приятеля, приводя новые и новые аргументы уже по второму кругу.

– Упси, там сзади у бара Криш! – прошептала Лейла и несколько раз приподняла брови, глазами показывая за спину подруги.

– Где? – застыла в улыбке Ханна.

– Сзади от тебя, у дальнего столика с фингерфудом, – кивнула вправо и вдаль Лейла, хотя там почти никого не было.

– Тогда я пойду отсюда! – И Ханна быстро двинулась в противоположном от мнимого Криша направлении.

Лейла выдохнула и, разворачиваясь, пару раз шагнула вслепую. Но тут же наткнулась на палестинца Ахмеда.

– Как приятно видеть тебя, Лейла! Ты сегодня как не из этого мира. – Он наклонился и приветствовал ее на европейский манер, щекой к щеке.

– Лайк в смысле? А, спасибо большое … До сих пор вспоминаю поездку к твоим родителям, Ахмед. Такой чудесный получился день!

– Ты само очарование, мы всегда тебе рады. Хотел поделиться: я много думал о нашем последнем разговоре тогда, за обедом. Что не бывает горя или катастрофы на Земле, которые не коснулись бы каждого рано или поздно. Так не бывает, чтобы кто-то оставался навсегда в безопасности и ни при чем.

– Правда? – Лейла не помнила, чтобы делилась таким, но с мыслью Ахмеда согласилась. Этот палестинец был одним из немногих приятных собеседников. На любом другом мероприятии Лейла говорила бы с ним как можно дольше, но сейчас было не место и не время.

– Да, сначала, если честно, я даже разозлился. Когда ты сказала, что, если пустить на самотек все эти лозунги против евреев где-то в Европе, закрыть глаза на несправедливость, в конце концов это придет и к нам. Что даже просто молчать о чем-то – значит молча поддерживать.

Она думала о логоволле и слушала вполуха. Обязательно хотела обсудить с Ахмедом его слова, но не сейчас.

– Потом поразмышлял и согласился. Это наверняка станет причиной повторения такого же с другими. А может, когда-нибудь и с нами, пусть мы и живем так счастливо на своей благословенной земле, благодаря милости Всевышнего. Нельзя закрывать глаза на что-то, даже если преступление происходит далеко и лично с тобой не связано.

– Да, это точно, – растерялась Лейла. Стоит ли делиться, как именно трагедия евреев может привести к трагедии палестинцев, да и привела в ее мире? Решила не говорить, только кивнула: – Ты совершенно прав, Ахмед.

Пообещала себе написать и его портрет: гордого человека в поисках истины.

– Спасибо, ты заставила меня глубоко задуматься, Лейла. Я даже решил, что пожертвую большую сумму в Фонд толерантной Европы.

– Это что такое?

– Как? Я полагал, вы связаны даже как минимум идеологически. Это организация, которая борется против идей национализма и юдофобии и за объединение Европы. Правда, им приписывают связи с сионистами и английскими социалистами. Их еще называют, точнее, они, по слухам, входят… – он понизил голос до едва слышного, – во Всемирную или Глобальную сеть … которая любви.

– Интерестинг … расскажешь потом больше про них, ладно? – Лейле не терпелось добраться до футляра с работами, тем более гостей уже приглашали в главный зал на официальную церемонию. – Еще поболтаем сегодня, – и, улыбаясь, попятилась назад.

– Увидимся, чудесная Лейла!

Почти у самого выхода на улицу ее окликнул Криш:

– О, давно, давно я тебя не видел! Ты сегодня чудесно выглядишь!

«Ох, только тебя не хватало», – улыбнулась наскоро, они расцеловались и слегка обнялись.

– Привет-привет! Тебя, кстати, Ханна искала! – Лейла решила, что на войне как на войне и надо экономить время.

– Правда? – разволновался индиец. – Ну, тогда … увидимся.

– Пока!

У логоволла стояла та же девочка-пиарщица, теперь с надменным и злым лицом. К стене с двумя большими логотипами быстро подходили люди из толпы и делали фото на маленькие аппараты. Девочка, скорее всего, уже раскусила самозванство Лейлы, но выбора не было.

– Так где Этани? – спросила, повысив голос.

– Э-э-э-э, я узнаю сейчас, – залепетала девочка.

– Побыстрее, плиз, – отчеканила Лейла. Стало даже жаль бедняжку, приходилось сдерживать улыбку и желание как-то ее ободрить.

Девочка убежала куда-то, а Лейла обогнула пару теток необъятных размеров, которые стояли в очереди на фото, проскользнула за логоволл и … ничего там не нашла. Только пустой мягкий чехол от самого логоволла.

* * *

Обратно Лейла шла по холлу сама не своя. Руки и уголки губ опустились, как под грузом, и не поднимались, перед глазами мерцали пятна.

«Дура, дура! – думала вслух, одергивая себя, чтобы не услышали другие. – Ну как можно было так надолго оставить футляр с работами. Наверняка их прихватил кто-то из толпы. – Тут же встрепенулась: – А вдруг сотрудники проверяли логотип с конвертиком и нашли кейс, а потом увидели и работы». Скоро успокоилась: неважно, все равно никто не поймет, да и любому работнику Триеннале сейчас не до неопознанных футляров. А если случится так, что рисунки найдет журналист и расскажет о них, так не этого ли она добивалась. Только вряд ли. Что ж, по крайней мере, она остается при своем, не будет рисковать сытой и, в общем-то, хорошей жизнью непонятно ради чего. Какой из нее, в конце концов, герой. Так Лейла добрела до главного концертного зала, где уже шла церемония открытия.

Притормозила у дверей, и девушки у входа плавными жестами пригласили ее пройти вглубь зала. На самом краешке заднего ряда, почти у стены было свободное место, Лейла присела. За сценой висел тот самый большой экран, на него шла видеопроекция с приветствиями известных деятелей со сцен мировых театров. Каждого торжественно объявляли: мэр Парижа из Гранд-опера, певец из Ла Скала и так далее. В первом ряду в середине она разглядела Даниэля, Ханну и еще кого-то, очень знакомого, рядом. Этани, похоже, устраняла в последние минуты миллион неполадок, как всегда бывает на мероприятиях. Криша тоже не было видно.

Лейла опять перевела взгляд на Даниэля и тут узнала его соседа по креслу: это был Ади. Изверг, моральный урод, исчадие ада. Что еще можно чувствовать к нему. Неважно, что там с ватманами, надо что-то сделать именно с ним, за этим она тут, вот он, смысл всего. Лейла ждала и ждала горячих потоков ярости, да такой силы, чтобы подняли ее над рядами зрителей, сделали огненной сферой, накрывающей зал, накрывающей Ади. Ловила в себе эти волны, прислушивалась. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Нет, ничего не было. Ничего внутри.

Жалкий больной старикашка, если это и правда тот самый Адольф. Каким-то образом дожил, но все равно жалок, немощен и стар. Мелкий конъюнктурщик с большим эго: рисует, о чем все и так говорят, впитал все стоки своего времени как губка, продает их под видом искусства. И Даниэль хорош: циник, ради денег или влияния поддерживает это все, делает вид, что так и надо. Да и она сама тоже, та, другая Лейла, в этом, другом мире …

На экран опустился золотой занавес, на сцену вышли ведущие, известные в этой части мира актер и певица, Лейла встречала их на местных тусовках. Они объявили председателя международной культурной организации, шотландца Мак-какого-то, и тот вышел, блестя от пота. Приветствовал всех, поделился, как рад открытию такого знакового мероприятия, рассказал, почему именно оно знаковое, почему именно ему он рад.

Лейла привстала и тихо вышла из зала. «Ади, Ади, Ади», – пульсировало в висках, наполняя решимостью. Со сцены шла трансляция в холл, на огромные экраны в саду и на весь мир. В холле осталось немного гостей, они тихо разговаривали за напитками и закусками, поглядывали на трансляцию. Лейла тоже следила, что происходит внутри зала.

Теперь выступал президент Палестины, он долго и поименно приветствовал гостей, делился, какая честь принимать Триеннале и деятелей искусства на священной земле уже много раз подряд. Лейла шла сквозь холл и думала – надо что-то делать. Делать сейчас. Ворваться на выставку работ Адольфа, попортить их там насколько возможно. Красное вино, вилки на столах … ей не слабо. Но пиарщик внутри остановил: так она только привлечет внимание, подарит Ади славу мученика и борца с ханжеством. Или … вывести бы что-то на этот экран за сценой, но как? И, главное, что?

Дыхание сбивалось, Лейла не могла полностью вдохнуть или выдохнуть. План с рисунками и надписями на ватманах провалился из-за ее глупости и самонадеянности. Как можно было ожидать, что футляр за логоволлом простоит вечность. Она и раньше точно не знала, что делать с рисунками. Ворваться на сцену. Развернуть перед камерами. Завесить ими работы Адольфа. Подгадать время, чтобы показать журналистам. Но тогда они хотя бы были, эти ее работы.

Свернув в коридор, продолжая слушать нескончаемую речь президента Палестины, Лейла увидела служебный вход за сцену. Точно, они с Ханной как-то заходили поздороваться с труппой оперного театра Маската, настоящие живые артисты здесь были редкостью. Да и с Давидом они проходили за сцену там же. Зашла, внутри полумрак, узкий проход между опущенным занавесом и экраном. «Начищенным добела», – шепнула Лейла. Так счастлива и беззаботна она была тут с Давидом.

За толстым занавесом говорил теперь Даниэль, как она любила этот глубокий, грудной голос. Сколько денег и сил доктор вложил в Триеннале, и тем не менее Лейла мечтала только о том, чтобы все им тут испортить. И себе тоже все испортить, что уж. Надо что-то делать, пока взгляды и камеры направлены в одну точку: позже момент будет упущен, все разбредутся по выставке. Даниэль представил ее сиятельство баронессу Этани Бомбаст и передал ей слово. Та повторяла бессмысленные фразы о важности, грандиозности и значимости Триеннале из прошлых речей, благодарила партнеров и Даниэля.

Лейла увидела ту самую платформу, на которой они с Давидом катались и дурачились. «Эх, где мои работы, прикрепить бы их к экрану. – Мысль была нестерпима. – Как раз все увидели бы, когда занавес откроется». Потерянный и мечущийся голос в голове остановился. И зазвучал ясно, как чужой: «Или … какой великолепный белый холст». Эйфория вспыхивала точечками по всему телу. Пытаясь совладать с собой, Лейла с трудом вскарабкалась на своих шпильках на платформу, вдавила кнопку подъема. «Я точно сумасшедшая, – ликовал голос внутри, – или гений».

Сладкая речь Этани все изливалась: в этом году у Триеннале своя изюминка, особенность, гордость. Наиболее полное собрание работ легендарного Ади Прешиоса. Идея амбициозна, реализация сложна, но что не преодолеешь ради счастья свершений.

Этани пригласила на сцену Ади Прешиоса, одного на миллион, просила громко аплодировать. Лейлу даже пошатнуло, и тележка под ней закачалась, как маятник. Ади заговорил. Голос как бы квакал через телефонную трубку, слабый, с хрипом, но все равно поднимался, накалял все вокруг, спадал, и так много раз подряд. Увидеть бы его. Решиться на что-то настоящее, что правда изменит мир. Только занавес между ней и Ади.

– Спасибо, ваше сиятельство, дорогая Этани! Имею честь приветствовать вас, ваши превосходительства президент Палестины и послы Австрии, Великобритании и России, дорогой друг и истинный покровитель искусства доктор Натансон, а также всех вас, дорогие, уважаемые гости Триеннале и ценители прекрасного со всего мира, которые смотрят трансляцию.

«Пусть вы отняли мои работы, мое прошлое, мой мир. Все это остается во мне». Лейла достала из сумочки красную помаду, которую подарила Ханна, и стала медленно двигать платформу справа налево, выводить красным огромные, в свой рост, буквы. «ОСТАНОВИ ЗЛО», – нарисовала, зажмурилась, опустила платформу ниже.

Лицо пылает. Что-то правильное, что-то важное наконец получается. «Я отказываюсь ненавидеть, отказываюсь».

«НА СЕБЕ», – дописывает сзади наперед строкой ниже.

Помада быстро стирается. Лейла мысленно поблагодарила Ханну, которая недавно подарила ей именно эту помаду, «суперустойчивую, незаменимую за ужином и ночью». «Вот и попробуйте теперь оттереть», – ухмыляется.

– Я отчаянно благодарен жизни за возможность делиться своим творчеством и миром с вами! – продолжал Адольф. – То, что мои работы находят отклик в сердцах людей разных стран, показывает, что все те запасы семян, которые мы не сожрали и сохранили в тяжелые времена, уже выросли в сильные прекрасные цветы. И скоро они дадут плоды!

Белым, не покрытым надписью оставалось почти две трети экрана, а помады уже так мало. Лейла лихорадочно вспоминала свои рисунки и образы последнего месяца. Ничего не подходило. Туфли из концлагеря? Один, не поднявший руки в нацистском приветствии? Все слишком сложно. Как говорить с людьми в этом мире? Все не то и не так.

– И потому хочу напомнить: да, мы лучше! Да, мы имеем право! Право и священный долг дать нашим детям лучшее! В новом прекрасном мире современного искусства и современного человека! – Голос продолжал звучать, то возвышаясь, то ниспадая, будто на американских горках. – Считаю Пятнадцатую Триеннале открытой!

«Хороший спикер», – невольно отметила Лейла. Он грамотно ставил акценты на нужные слова, как будто проходил много тренингов по ораторскому мастерству. «Спикер фигов, покажу я тебе современное искусство». И она начала рисовать.

Судя по всему, Ади выступал последним. Лейла ждала, что занавес вот-вот откроется, судорожно водила по экрану помадой. В ход пошла уже вторая, цвета «Нормандский закат». К микрофону вернулась Этани, передала слово генеральному партнеру, представителю Почты Хайфы, и на сцену позвали некоего мистера Смита.

Посреди холста Лейла нарисовала большое сердце: одна дуга, вторая, выводила такие на полях тетрадок в школе. Любовь. Как там говорил Ахмед? Всемирная сеть любви, да. Нарисовала большие пальцы и очень схематично руку с одной, потом с другой стороны сердца, соединила. Получилось Кладдахское кольцо, только без короны сверху. В одном из городков Ирландии все витрины были усыпаны этими обручальными кольцами, а их рисунки красовались на уличных растяжках. В той поездке Лейла мечтала, что Джонни вот-вот подарит ей такое, но нет. Нарисовать вместо короны Землю? Нет, лишнее.

Лейла подняла платформу выше, увела круто влево. Смит все еще говорит. Помада стерлась под корень. Лейла думала соскрести немного ногтем, но вспомнила юность и первые помады, когда ценился каждый грамм. Высосала остатки красящего воска и чуть вдавила обратно в тюбик, получилось еще два сантиметра. Проделала то же с другой помадой. Мистер Смит бубнит монотонно.

«МЫ ЛУЧШЕ/МЫ СТРАДАЛИ», – бесконечно долго выводит Лейла, все ускоряя платформу, тянет рычаг вниз. Смит уже благодарит всех, возвращает слово Этани.

«– ИМЕЕМ ПРАВО», – последние миллиметры помады. Красного хватило, она дописала.

Этани объявляет видео от Всемирной культурной организации. В фильме покажут знаковые произведения прошлого, которые помогут осознать тот прорыв, который совершается здесь и сейчас, на Триеннале. Лейла судорожно тянет рычаг влево и вниз, перечеркивает последнюю надпись и хочет вернуться на пол. Пальцы все красные, в горле и висках бешено пульсирует. Платформа медленно, нестерпимо медленно двигается к левому краю, потом вниз. В этот момент она видит, точнее, чувствует, как тень от занавеса тоже ползет по экрану влево, обгоняя тележку. О Лейлу и экран ударяется яркий свет софитов, сбивая ее с ног, изображение плывет и обратно уже не выстраивается.

Вокруг яркое, белое. Но даже через слепящий свет много вспышек. А потом – темнота.

Глава 6

Незнакома алфавит на бордовых стенах, коридор. Яркий свет, вспышки. Все белое, стерильное. Кто-то справа. Узнать бы кто, но тело сопортивляется, все так знакома. Эхом голоса. Не вижу ничего, все белое, крутится, как в стиральной машине.

Лейла в чьих-то руках, вокруг гул. Опять, опять этот сон, только теперь голову можно слегка повернуть. Много света, все размыто. Потом ярче, четче. Экран, занавес, люди. Что-то темное подбегает, вспышка, фигуру оттаскивают. Кто-то в форме, Этани, все говорят. Низкий голос Даниэля прямо над ухом: «Все хорошо, она в порядке». Голова Лейлы у него на коленях. Другие голоса, и опять доктор: «Скорее аффект, но сейчас ее надо в клинику, потом разберемся». Невнятные и размытые слова, потом снова Даниэль: «Нет, абсолютно точно нет, надо убедиться, что она в порядке». Посторонние люди. Звуки и картинки расширяются, кружатся, сливаются.

Снова та самая палата в клинике. Обитые бархатом стены, пятнистая картина Ади, кушетка. Опять, опять этот сон. Только это не сон, вот кнопки, она вызывает медсестру. Филиппинка Лавли, та самая, шустрая.

– Добрый день, мэм. Как могу помочь, мэм? – знакомый речитатив.

Спросить нечего, Лейла знает, где они, спорить тоже не о чем.

– Привет, Лавли, – вышло неожиданно тепло. – Что я тут делаю? Что-то со мной не то?

– Мэм, вас прислал мистер Натансон, попросил за вами следить. Он позже будет, мэм.

Лейла вытянула руки и ноги, сжала и расслабила кулаки и ступни. Все в порядке.

– Лавли, могу я встать? Я хочу встать.

– Вам отдыхать нужно, мэм, вы были без сознания много часов, мэм. Принести что-нибудь, воды, мэм? – Лавли смотрела с заботой, по-новому.

– Нет, спасибо, Лавли. Я тогда лайк отдохну еще немного. Позову, если что, спасибо.

– Хорошо, мэм. – Чуть помедлив, медсестра добавила: – Вы во всех новостях, мэм, и ваш рисунок, – запнулась. – Вы не волнуйтесь только, мэм, вам отдыхать нужно, мэм.

– Хорошо, Лавли, спасибо, – скрывая растерянность, – буду отдыхать.

– Отдыхайте, мэм.

Медсестра вышла, нестерпимо клонило в сон. Так много событий и впечатлений, мозг не выдерживал.

* * *

Проснулась. Та же комната, все как обычно, только темно. Перевернулась, оттолкнулась от кушетки, встала. Ясность в голове необычайная. На часах три, видимо, ночи. Вспомнила слова Лавли, захотела включить телевизор, но не нашла его.

Вернулась на кушетку, почувствовала слабость. Опять клиника и неизвестность. Все и знакомо, и нет. Только на этот раз в голове: «Вы во всех новостях, мэм, и ваш рисунок». Это был не сон. Триеннале, официальное открытие, пропавший футляр. Белый экран за занавесом. Передвижная платформа и помада. Надпись, рисунок. Быстрее вниз. Софиты. «Вы во всех новостях, мэм. И ваш рисунок». Похоже, все получилось.

Вдавила кнопку вызова, расспросить бы теперь Лавли. Та зашла в палату, смотрит в пол, на стены, бросает взгляды на Лейлу изредка, опять отводит.

– Лавли, привет, расскажи, а что там такого в новостях? А то у меня что-то нет телевизора в палате.

– Извините, мэм, спрошу про телевизор, мэм.

– Да ладно с этим телевизором. Что там говорят то? Расскажи.

– Извините, мэм, спрошу про ТВ, мэм.

Лейла повторила вопрос еще несколько раз, но Лавли теперь не понимала или делала вид, что не понимает.

– Вам нужно отдыхать, мэм.

– Да, спасибо, пока.

В голове дребезжало. И так было жаль утренних ясности и спокойствия, они ушли теперь. Лейле действительно нужен отдых.

* * *

Зашел Даниэль. Светло, на часах девять, видимо, наступило утро.

– Здравствуй-здравствуй, – бережно, как никогда.

– Добрый день, – ответила осторожно.

– Хорошо себя чувствуешь? – продолжил.

– Да, спасибо.

– Ты у нас герой дня, Лейла.

– Рилли?

– Или антигерой, – приободрил улыбкой.

Лицо стало горячим, и она кивнула молча.

– Лейла, я не должен говорить, – присел на край кушетки, – но ты послушай: отвечай полицейским, что приняла решение … сделать свой рисунок спонтанно. Скажи, что рвалась на Триеннале как художник и расстроилась, что не получилось, что не помнишь даже, как оказалась за сценой. А там уже порисовать захотелось.

– Но это же неправда, что лайк за детсад … порисовать захотелось.

– Ханна рассказала, как ты бредила участием в Триеннале.

– Что? Вот она дает. Как так можно …

– Так это и помогло тебе не отправиться сразу под арест, девочка моя.

Лейла молчала.

– Да и мне лично пришлось многое сделать, чтобы тебя привезли сюда, а не в полицейский участок. Убеждал всех, что это был аффект, а не спланированная акция. И заметь, все это на Триеннале, которое так много значит для меня, могла бы выбрать другую площадку для своих … творческих экспериментов. – Чуть погодя добавил с улыбкой: – Хорошо еще, что работала помадой.

– Даниэль, но это же так неправильно. Ай мин, почему рисовать что-то о любви и прощении – преступление, а все те мерзости, которыми делится Ади, преподносят как искусство? Помните все наши разговоры? Мы же так лайк понимали друг друга. Так же нельзя. Это рилли приведет к какой-нибудь катастрофе. – Лейла говорила что-то патетичное и беспомощное, но он должен, должен понять. Замявшись, добавила: – И вы же сам еврей, ай мин, как вы можете поддерживать Адольфа со всем его бредом? Даже нет, лайк … ограниченностью, юдофобией, ненавистью, больным эго и маниями.

– Лейла, дорогая, надо отличать творчество от жизни. Творчество – всегда квинтэссенция. Отличать действия от мыслей – иначе так далеко можно зайти.

– Ну как вы не понимаете, все, чем Адольф делится как фантазией и бредом, находится в полутора шагах от чьих-то экшенс. Искорка перейдет в пламя в любой момент, лайк … сто десять раз не загоралась, но на сто одиннадцатый – вжух-х-х, разгорится. – Она почти плакала, была в жару.

– Лейлочка, послушай меня внимательно, я желаю тебе только добра. Ты оторвалась от реальности. Путаешь фантазии и то, что происходит на самом деле. – Движением он остановил Лейлу, начавшую было отвечать. – Послушай меня, пожалуйста. В этом нет твоей вины, так порой работает мозг. Мы сами до конца не понимаем почему. Где-то в твоей системе сбой, и это уже мешает нормальной жизни. Мы постараемся выяснить, где именно, постараемся помочь.

– Спасибо большое, – процедила.

– Я сделаю все возможное. Но пока могу только советовать две вещи. Прошу тебя, как просил бы свою жену или дочь. Пожалуйста, хотя бы обдумай то, что я скажу.

– Да? – Лейла теперь готова была и расплакаться, и обнять его, и послушать.

– Первое: оставь свои революционные настроения хотя бы на время общения с полицией. Повторяй в точности то, что говорю я. Если будут спрашивать журналисты, тоже отвечай: это был аффект, желание славы, не осознавала, что делала … Тогда, думаю, получится быстро это замять. Я тоже сделаю все возможное со своей стороны.

– Но это лайк … не …

– И второе. Сколько раз ты теряла сознание за последние сутки? А раньше? Вспомни себя в этой клинике в первый раз, свои препирания со всеми, выдумки, – поймав ее взгляд, сразу добавил: – Хорошо, ту информацию о мире, которая противоречит всему, что знают другие. Пожалуйста, просто подумай об этом.

– Ну и? К чему это вы? – не было сил спорить.

– Лейла, мы много говорили про работу мозга и всех его механизмов. Твоему мозгу, очевидно, все труднее справляться. Пойми: тебе нужна помощь.

Она внимательно смотрела на руку доктора рядом на кушетке, коричневую и жилистую.

– И помнишь, я говорил про лекарство для стабилизации работы мозга? Я очень прошу, как просил бы самого близкого человека: начни ты уже пить эти таблетки. Пока еще достаточно одной каждые сорок восемь часов. Это как маленькая пластмассовая лапка для твоей сломанной шестеренки. Страховка, которая поможет хотя бы временно всему работать как надо, удержать мозг от вылетов в другие реальности. Со временем организм должен будет научиться справляться сам. Скорее всего, так и будет. Но пока ему нужна помощь. Только это должно быть твое решение.

– Я подумаю, спасибо.

– Лейла, будь умницей, – ласково погладил по волосам. – Помнишь наш давний разговор? Все восстановится, может, не так быстро, как всем нам хотелось бы, но, рано или поздно, все станет понятно.

– Хорошо, спасибо, Даниэль.

Он оставил таблетки на тумбочке, сказал: только ей выбирать, идти в сторону выздоровления или дальше в свой выдуманный мир, принуждать ее никто не будет. И что хорошо бы наглядно показать полиции, что работа идет, лечение как-то движется. Лейла молчала.

Только когда доктор попрощался и направился к выходу, спросила вдогонку:

– Я могу посмотреть новости?

– Тебе лучше не волноваться, старайся отдыхать пока.

Лейла сидела одна, опирала друг о друга блистеры с синими таблетками, строила из них фигуры на тумбочке. Никаких таблеток. Похоже, ей удалось воплотить свой замысел. Ее работа во всех новостях. Люди задумаются теперь.

* * *

Через несколько часов, тревожно улыбаясь, зашла ее неотразимая подруга Ханна. Лейла к этому времени выспалась, и стало получше. Они сидели на креслах у окна, принесли чаю.

– Лейла, ты что, с ума сошла? То есть нет. Но чего это ты вдруг? – набросилась подруга, стоило медсестре с подносом выйти.

– Ханна, то, что говорит Адольф, это фашизм. – Увидев ее вопросительный взгляд, Лейла быстро поправилась: – Крайний национализм, преступление против человечества.

– Какое еще преступление, Лейла? Он просто рисует. И делает это не на чужих экранах и выставках, заметь. – Ханна едва сдерживала улыбку и опять разговаривала как с ребенком.

– Нет, ты не понимаешь, эти идеи опасны для человечества, лайк для всей цивилизации.

– Лейла, ты меня прости, но звучит, как будто у тебя и вправду какая-то фиксация на Ади.

– Ты просто не понимаешь, Ханна. Даже то, что ты говоришь иногда, саундс лайк … отдает этим. Это как болезнь. Ты не видела, не знаешь того, что знаю я, – заметив испуг Ханны, задумалась, не звучит ли как одержимая. – Энивей, история нас рассудит.

– Лейла, правда… – на лбу Ханны появились морщинки, такое бывало редко, – в любом случае тебе, наверное, говорил Даниэль … сюда придет полиция. Ты, пожалуйста, с ними своими теориями не де-лись.

Лейла перевела взгляд на пустыню и крылья здания за окном, в пейзаже ничего не поменялось за последние месяцы.

– Правда, это важно. Ты скажи, что просто пришла на открытие Триеннале, стало нехорошо, вышла из зала. А потом оказалась в какой-то комнате, увидела большой холст и стала рисовать сама не знаешь что. – Ханна звучала убедительно, как будто проделывала такое не раз и делится секретами мастерства.

Лейла едва не съязвила в ответ, но одернула себя. О ней беспокоятся, наверное, она несправедлива к Ханне. Может, просто завидует всегда безупречной и уверенной во всем подруге …

– Ханна, я ценю твою заботу. Но лично мне важно говорить то, что я думаю.

– Мы все много чего думаем по разным вопросам. Но пойми, говорят напрямую все, что думают и чувствуют, только сумасшедшие. Мы живем в обществе, в социуме, не зря веками формируются те или иные социальные нормы. Не зря слова «нормальный» и «нормы» однокоренные.

– Окей, – ответила Лейла. Действительно, часто ли она говорила, что думала. Всегда говори да, то есть нет, и живи одна или вот в клинике.

– А в целом ты как? Лучше себя чувствуешь? Ничего не болит? – Ласковый тон Ханны смущал.

– Да, спасибо, все хорошо. Совсем ничего не болит, хотя должно бы, если я крашд с такой высоты. Наверное, опять лоадс оф … загрузили в меня всего, обезболивающих.

И тут что-то такое задребезжало опять. Видимо, об этой шестеренке, которая начинает сбоить, и говорил Даниэль. Ничего конкретного, Лейла только смутно улавливала что-то неправильное в голове, в воздухе вокруг.

– Мне надо прилечь, Ханна.

– Да, конечно, отдыхай. Я еще зайду к тебе.

– Спасибо, до встречи.

* * *

Наутро Лейлу возили по хорошо знакомым вычурным коридорам и белым комнатам. Сразу после обеда заглянула незнакомая медсестра: еще посетитель. Лейла подумала с тревогой, что это полиция, потом с надеждой, что Давид снова в Палестине и вот пришел. Она не удивилась бы.

Но в палату, шаркая и конфузясь, вошла долговязая Эмили с большой корзиной аляпистых фруктов в руках. Лейла даже подумала, не галлюцинации ли это.

– Привет, у меня к тебе корзина фруктов для выздоровления, – оттараторила гостья.

– Да, привет, входи. – Лейла присела на кровати, настороженно вытянулась.

– Хотела тебя навестить, узнать, как ты там, то есть тут.

– Да, спасибо, – продолжала вопросительно смотреть на гостью.

– Вот, вообще у меня фрукты от меня и от мамы. – Эмили стояла с корзиной в руках и мялась.

– Спасибо.

«О, точно, видимо, эту дылду прислала мамаша. А той-то что надо от меня?» – недоумевала Лейла. Но вслух спросила ровно:

– А как там поживает ваша мама, олл гуд?

– Все путем. Лейла, давайте погуляем в саду?

– Эм-м … да нет, я уже гуляла, спасибо. Может, хотите чаю?

– Не-не, спасибо. – Эмили странно подергивалась в лице. – Давайте все же погуляем, там очень круто сегодня.

Нет, не показалось, девушка подмигивала уже несколько раз подряд.

– Ну ладно … давайте прогуляемся. – Лейла встала с кровати.

Вдвоем они вышли в коридор, помахали медсестрам и прошли в садик. Теперь он казался маленьким и ненастоящим, хотя все равно очаровательным. Сколько они гуляли тут с Даниэлем. Тогда было так хорошо и спокойно: от нее ничего не зависело, не нужно было ни решать, ни думать.

– Лейла, надеюсь, вам лучше и вы уже поправляетесь, – громко сказала Эмили.

– Э, да, спасибо, вроде бы лайк получше.

Тут гостья перешла на шепот:

– Лейла, мы как бы вышли сюда, так как палата стопудово прослушивается.

– А, понятно, – машинально ответила Лейла, резкая перемена в собеседнице выбивала из колеи.

– Гм, в общем, так. То, что ты сделала, это круто. Можно же на ты, да? Но даже слишком круто для некоторых сил, реакционных. Мы должны вытащить тебя, пока сюда не добрались полицейские и журналисты. Знаешь, что они там готовят?

– Кто готовит? – Лейла привыкла к доле абсурда в диалогах и событиях последнего времени, но все равно терялась.

– Кто-кто? Из тебя ваяют невменько! Твоя выходка наделала много шума, и, как постоянно обсуждают моя маман с Даниэлем, единственный выход теперь – обесценить источник информации. У них там целый антикризисный штаб.

– Ноуп, этого не может быть. – Лейла улыбнулась дежурно, разговор становился необычным даже для нее.

– Может-может. Слушай, я не очень афиширую это по понятным причинам, но, когда училась во Франции, я стала частью молодежной организации Глобальная сеть любви. Мы работаем на объединение европейских, арабских и североамериканских стран. Как и ты, тоже выступаем против всего этого изма-изма, национализма-изоляционизма. Особенно против ксенофобских речей и всего такого.

– В смысле вы хотите создать европейско-арабско-американское государство?

– Не-не, нет, конечно. Просто мы, молодежь разных стран, хотим видеть сильными и едиными каждый свой регион, разрабатываем проекты Союза Европы, Американского Союза и Союза Арабских Стран. Пока это все только в теории, но у нас все больше сторонников. Давай я расскажу обо всем позже, окей? Главное сейчас – вытащить тебя отсюда, иначе они сделают все, чтобы засветить тебя полным неадекватом.

– Ю ноу, для этого нужно, чтобы я была неадекватом, ну, или хотя бы на время согласилась им казаться.

– Да согласишься, куда ты денешься. Лучше быть живым неадекватом, чем неживым.

– Что-что?!

– Вообще согласишься – не согласишься, по-любому сделают из тебя невменяемую, у Даниэля тут для этого богатый арсенал. Не успеешь оглянуться, как окажешься… – она заговорила плавно, опять пародируя мать, – с отчужденными правами и имуществом, – снова ускорилась, – это цитата, кстати.

– При всем уважении, Эмили, не могу согласиться, потому что Даниэль как раз обо мне заботится. Ай мин, он мой друг.

– Ага-ага, они с Ханной уже многое сделали, чтобы позаботиться о тебе, в кавычках.

– О чем ты, Эмили? Они мои друзья.

– Да они по всем ТВ каналам вместе с моей мамочкой только и рассказывают, как ты потеряла память и впала в бред и еще про твои кистеманство и зацикленность на Ади.

Лейла вся обратилась в слух, только мешал громкий стук в висках и груди. Эмили продолжала:

– Говорят, что ты часто пыталась строить нездоровые отношения, показывают кадры, где вы с Ади на рабочих тусовках. Еще кадры с тобой в этой клинике. И Даниэль что-то говорил о ментальных расстройствах, как он это назвал … переносе фиксации уже на него самого … эротомания, во! – Слова Эмили будто выстреливали, Лейла ежилась. – И твой рисунок на экране с Триеннале постоянно крутят. В размытом виде, конечно. Даниэль объясняет все аффектом, че-то там, как-то так … на фоне прогрессирующей мании.

– Ты меня прости, но это все саундс лайк … бред, – не сразу нашлась Лейла. Она еще не верила словам Эмили, но невольно сопоставляла их и недавние разговоры с Даниэлем и Ханной. Внутри что-то рвалось с треском, как ткань.

– Ты послушай, блин, пожалуйста … надо тебя вытащить отсюда. А потом уже вместе пересмотрим, как ты говоришь, весь этот бред.

Что-то ненадолго сошлось в голове, потом опять разъехалось в стороны. Может, пресловутые шестеренки? Паника, невозможность все объять.

– Эмили … получается, мою работу так никто и не увидел? Ну … без размытия? – спросила через некоторое время.

– Да увидели, увидели: и в зале, и по всему миру. Новости в ежедневках даже как-то так проскочили через цензуру. Наутро после открытия рисунок был на всех первых полосах. По всему миру об этом трубили. Думаешь, стали бы они так очернять тебя сейчас, если нет?

– Окей. А что надо делать, чтобы мне сбежать, да, ты говорила?

– Сегодня чуть позже к тебе придет Анна, которая Кармелия.

– Кармелита! – обрадовалась Лейла.

– Да, она. В общем, она тоже принесет корзину фруктов.

– Очень хороший план, – ухмыльнулась Лейла.

– Да ты дослушай. Ты обрадуешься подруге и все такое – главное, не вести себя подозрительно, не обсуждать ничего такого даже наедине. А потом скажешь: «Ой, а ко мне уже сегодня приходили с фруктами, давай отнесем эту Даниэлю или медсестрам». И возьмешь мою, именно мою корзину с фруктами, с красной лентой, поняла?

– Хорошо. – Лейла была весьма озадачена.

– Потом, как выйдете в коридор, скажи медсестрам, что тебе надо увидеть Даниэля, отнести ему фрукты, настаивай. Ты, в общем, умеешь. Вдвоем идите вроде как в сторону его кабинета. Будут останавливать медсестры – покажи всем видом, что тебе надо к их боссу, он тебя ждет. Идете до конца коридора в стеклянный переход в другое здание. Самое главное – добраться туда. Если получится, закройте за собой дверь, потом оставьте корзину на полу. Надо активировать детонатор, Кармелия в курсе, ну и ты тоже в случае чего найдешь кнопку под бананом. И быстро уходите в противоположный конец перехода, свернитесь на полу и закройте голову и лицо руками. А лучше ненадолго выйти из коридора в другое здание, потому что через две минуты будет взрыв.

– Ого.

– После из коридора бегите налево в заднюю часть, в другую сторону от пустыни на территории клиники. Увидите пробоину в заборе чуть дальше от ворот для машин – мы к этому времени тоже подвзорвем кое-что снаружи и там уже встретим вас и обо всем позаботимся.

Лейла не отвечала.

– Ты как, с нами? Готова бежать?

– Ну, думаю, да.

– Тогда все понятно? Вопросы есть?

– Да нет. – Через минуту Лейла добавила: – Слушай, а ты училась во Франции получается, райт? Никогда не слышала новости про Довиль? Ну, там, грузовики на фешен-показе?

– Чего это ты? Но что-то было такое. Напомни-ка.

– Да-да, грузовики въехали в толпу на побережье, лайк прямо в зрителей фешен-показа, теракт, было же такое, да? – оживилась Лейла и неприятно удивилась какой-то даже радости от того, что хоть кто-то еще об этом слышал.

– Чего-то вряд ли, Лейла. Такое бы уж точно запомнилось. – Потом добавила растеряннно: – Вообще эффектно, конечно.

– Понятно … слушай, сегодня-то от взрыва никто лайк не пострадает?

– Не должны. Плотно закройте за собой дверь в коридор.

– А почему бы Кармелите просто сразу не принести нужную корзину? Ай мин, она вообще в курсе этого коварного плана?

– Понятное дело, в курсе, просто ее бы проработали как следует на входе. Это же главная психушка региона. Не санаторий на первой линии у пустыни. А кто же будет проверять дочь лучшей подружки Даниэля?

– Окей, все понятно. Только разве это не клиника омоложения?

– И клиника омоложения тоже. В соседнем крыле.

* * *

Лейла осталась в глубоких раздумьях. С одной стороны, даже сама вероятность того, о чем говорила Эмили, пугала, но это было так похоже на правду. Она уже лечилась здесь, в клинике, в ее сумасшествие поверят. Хотя на месте Даниэля, чтобы добить, она просто отрезала бы все финансирование и выставила себе счета за лечение тут. С другой стороны, с чего ей доверять едва знакомой и никогда не внушавшей симпатии дылде, еще и дочери Этани. Тем более рискуя сильно подставить Ханну и Даниэля – а их обоих Лейла почти уже любила. Глупо полагаться на слова кого-то чужого, делать что-то против дорогих людей, даже не увидев лично все эти видео и статьи. Еще и взрывы, детонаторы – она покосилась на корзину фруктов в углу. Что-то в этом было неправильное … Захотела выложить все Даниэлю, нажала кнопку вызова медсестры.

Опять пришла новенькая филиппинка, Лейла хотела уже попросить позвать доктора Натансона. Но сказала другое:

– Привет, как тебя зовут?

– Меня зовут Ясмин, мадам.

– Ясмин, а ты можешь, пожалуйста, позвать Лавли? – На всякий случай надо узнать у той, правду ли говорила Эмили про новости.

– Мадам, Лавли сегодня нет.

– Она будет попозже?

– Нет, мадам, сегодня она не будет.

– А завтра?

– Нет, мадам, Лавли домой уехала, ей закончили контракт. Она счастливая, мадам.

Лейла расстроилась даже, что та не попрощалась:

– А ты сама скоро поедешь домой?

Медсестра на миг съежилась, потом тепло, с радостной надеждой улыбнулась:

– Через три года, мадам, когда закончат контракт.

– Скучаешь по дому?

– Да, мадам, скучаю, у меня там маленький сын, Марк, ему три годика.

– Наверное, тоже скучает по маме?

– Да, мадам, спасибо. – Ясмин совсем засмущалась.

«Вот и я тоже скучаю по дому», – подумала Лейла, но говорить не стала. Да и где он, этот дом? В Дубае? В Лондоне? Но там, может быть уже ходят на головах, судя по тому, что происходит здесь. В России? Да нет. В Бельгии или Ливане? Там родители. Но они даже не ответили на письма, а прошло уже несколько месяцев. До Ливана-то письмо должно бы уже дойти, только там ли папа? И все телефоны, которые она знала, молчат. Или дом в этой квартире со странными картинами, где они столько времени проводили с Ханной и Давидом? Или здесь, в клинике?

– Вы в порядке, мадам? – вернула в реальность медсестра.

– Да, Ясмин, просто скучаю по дому, как и ты.

– Понимаю, мадам. – Филиппинка сочувственно улыбалась.

Самое время расспросить про новости хотя бы эту, явно расположенную к ней теперь медсестру.

– Послушай, Ясмин, а ты смотришь телевизор?

– Да, конечно, мадам.

– А что там говорят про меня, расскажи? Так интересно, я же совсем первый раз в телевизоре!

– Я не знаю, мадам. Извините, мадам. Не понимаю вас, мадам. – Медсестра занервничала.

– Ты видела меня в новостях? Что там говорят, что показывают? – нажимала Лейла.

– Извините, мадам. Я не понимаю, мадам. Я спрошу супервайзера, мадам.

Уровень английского Ясмин и умение вести беседу вдруг упали в разы, Лейле больше не удалось ничего из нее вытянуть.

– Хорошо, Ясмин, спасибо, я позову тебя, если будет что-то нужно.

«Что тут с этими филиппинками опять», – разозлилась было Лейла, но вспомнила слова Эмили о прослушке палаты и увидела внезапный отъезд Лавли совсем в ином свете. Так захотелось встретиться с Даниэлем, чтобы тот объяснил все, развеял туман, вернул порядок в голове. Но с разговором Лейла решила повременить.

* * *

За долгий день она все обдумала: поблагодарит Кармелиту и Эмили, но останется в клинике. Что бы там ни было, она доверяла Даниэлю и Ханне, считала их родными. Пожалуй, единственными в этом странном мире. Может, еще и Давида, только где он … Клиника была уже знакома, совсем не тянуло окунаться в новую неизвестность. И сжигать мосты здесь, точнее, взрывать их, тоже было ни к чему.

Но стоило Кармелите войти в палату, и на стенах картинками из проектора ожили воспоминания о прошлой жизни. В Лондоне, в других, маленьких и уютных или больших и открытых для всех столицах мира. Куда они только не ездили на показы вместе с этой не вполне похожей теперь на себя бывшей коллегой. Или, может, не они. Обретенная за последние часы решимость таяла. Где, где в этом нестабильном мире хоть что-то если не вечное, то сколько-нибудь постоянное? Кармелита стояла в дверях в легком светлом комбинезоне и с большой корзиной фруктов.

Лейла хотела только поблагодарить за заботу, сказать, что устала и хочет спать. Но вместо этого услышала от себя другое:

– Кармелита, как я рада тебя видеть! Проходи, садись.

– Приветствую, Лейла! – Та выглядела сконфуженной. Оставила корзину с голубой ленточкой у стены и присела на кресло, странно подергивая губами.

– Вау, и фрукты, какая ты милая! Но мне уже принесли сегодня фруктов, давай отнесем эти доктору Даниэлю! – громко продекламировала Лейла, как и просила Эмили.

– Да не за что, мне это в радость. Только давай оставим пока фрукты и погуляем в саду. – Мимика сочилась показным дружелюбием, как в старых американских или советских фильмах. – Там так хорошо, я очень прошу, пойдем прогуляемся!

Лейла кивнула в сторону корзин с фруктами, но собеседница едва уловимым движением покачала головой, мотнула в сторону сада. Лейла покорно вышла за ней. Было странное чувство: они уже гуляли так сегодня с Эмили.

– Слушаю, – пропела насмешливо Лейла, заранее готовясь к очередному сюру.

– Я только хотела убедиться, что ты сама всего этого хочешь, – тихо сказала Кармелита, смотря через стеклянный куб сада на песчаный горизонт.

– Если честно, совсем не знаю. Лайк … минут десять назад, прямо перед твоим приходом я была уверена, что останусь здесь, в клинике. Но теперь даже не знаю.

– Если нет, ты никому ничего не должна.

– А что с этой Эмили и компанией? Ай мин, могу я им доверять?

– Они действительно хотят помочь. Чтобы ты бежала в Англию, делилась своими идеями уже оттуда.

– А ты? Тебе-то зачем все это? Ты же говорила, мы даже не были знакомы до лодки?

Кармелита едва повела плечами:

– Хочу помочь.

Не было похоже, что она играет. Да и Лейла теперь не сомневалась, что хочет уйти с подругой. Начать бы скорее исполнять план Эмили. Уже разворачиваясь к входу в клинику, Лейла спросила шепотом:

– Скажи, а это правда, что Даниэль и Ханна выставляют меня сдвинутой на Ади перед всеми?

Та кивнула.

Вернувшись в палату, девушки принялись в деталях обсуждать красивый вид на пустыню. Минут через десять Лейла взяла нужную, оставленную днем Эмили корзину с красной ленточкой, направилась к двери, жестом зовя Кармелиту. Потом вернулась к кушетке, открыла тумбочку и положила в карман блистеры синих таблеток, что оставлял доктор Натансон. В ящике лежал раскрытый блокнот и ручка. Лейла прислонила корзину к кушетке и быстро написала: «Доктор Даниэль, спасибо вам за все, Вы самый лучший! Лейла», положила блокнот обратно. Они вышли из палаты.

– Мне надо отнести фрукты Даниэлю, – небрежно бросила Лейла и пошла вверх по коридору.

– Мэм, куда вы? Давайте позовем доктора сюда, мэм? Вам нельзя волноваться, мэм, – хором заголосили филиппинки у стойки.

Лейла обернулась только верхней частью тела.

– Мне. Надо. К Даниэлю, – отчеканила громко. – Он меня ждет с фруктами.

Не дожидаясь ответа, снова повернулась к переходу и быстро пошла, Кармелита за ней. Они уже открывали дверь, когда филиппинки громко запричитали. Подруги вышли в стеклянный коридор и заперли дверь изнутри. Все шло идеально. Оставили корзину у начала перехода, Кармелита что-то нажала под фруктами, девушки быстро отбежали в противоположный конец. Тут Лейла увидела в саду бегущую к ним филиппинку и ее руки, которые вскидывались как бы отдельно от тела, – это была Ясмин.

«Убегай, уходи!» – показывала Лейла. Медсестра подошла вплотную к стеклу, барабаня по нему. «Уходи, уходи!» – Лейла махала руками прочь от себя, но филиппинка все колотила и колотила по прозрачной стене.

Кармелита схватила Лейлу за плечо и втащила за другую дверь, захлопнула ее, стало темно. Грохот, все пошатнулось. Теперь уже Лейла открыла дверь и тянула подругу обратно.

Через разбитые стены обдувало вечерней прохладой. Прямо как в Довиле тогда, только здесь пустыня и тихо, поразительно тихо. Они вышли наружу и развернулись к задней части клиники, как объясняла Эмили. Недалеко еще раз громыхнуло. Лейла обернулась к коридору, искала глазами и боялась увидеть Ясмин на земле в осколках, но не видела. Может, та успела уйти. «Быстрее, быстрее». – Кармелита почти отрывала руку.

Лейла мчалась за подругой то по песку, то пересекая узкие дорожки. Скоро показался забор и дыра в нем, а снаружи два незнакомца. Лейла все думала про медсестру-филиппинку и ее трехлетнего сына, который ждет маму в далекой стране. «Фак, фак, фак», – только и повторяла. Кармелита снова потянула ее за собой, они побежали уже вчетвером, сели в оставленный посреди барханов внедорожник, поехали. Опускались вверх и вниз по песчаным горам, как на аттракционах в парке развлечений.

– Это Патрик и Бернард, – сказала Кармелита, – друзья Эмили. И твои друзья.

– Очень приятно. А лайк куда мы едем?

– Поедем в аэропорт, но позже, ночью, – подруга помолчала, – отправим тебя в Европу, – еще через минуту добавила: – А пока на квартиру к Патрику. Тебя не укачивает?

– А, окей, – едва слышно ответила Лейла. – Нет, я в порядке, только хочу спать очень.

Она была сейчас как бы вне своего тела. Где-то позади в пустыне громыхнуло еще раз, красные всполохи на миг отразились в небе впереди. Кармелита вжалась в кресло и молчала, злилась отчего-то, может, и на Лейлу.

– Мы с вами, кстати, виделись, на открытии Триеннале, – весело заговорил Бернард, сидевший впереди, рядом с водителем. Повернулся к девушкам и ослепительно улыбнулся.

Теперь вспомнила, это он был с Эмили, когда Лейла прорывалась через толпу со своим тубусом. Ответила на улыбку.

– Я и не думал, что имел честь познакомиться с главной сенсацией Триеннале уже на входе. Вы и вправду легенда, Лейла!

Глава 7

Скоро мягкие песчаные горы сменились ночной трассой. Лейла падала в сон, приходила в себя. Круглые придорожные огни скользили в тишине салона. Спустя несколько часов они приблизились к Хайфе, в этот раз въехали в промышленный район недалеко от аэропорта. Остановились у многоэтажки на трассе, окна почти не горели. Только ночь и много неоконченных строек вокруг.

– Так, Бернард и Кармелита, на входе держитесь за руки и воркуйте. Лейла, а нам придется изображать пару с тобой, чтобы у охранника не возникло вопросов.

– Ноу проблем. Со стороны легко будет подумать, что ты лайк споил меня где-нибудь, настолько я уставшая, – тихо ответила Лейла, поймав смешок Патрика и широкую улыбку Бернарда. Кармелита все еще сердилась на что-то.

В гулком, отделанном мрамором подъезде охранник только кивнул рассеянно из-за каменной стойки. Уже в квартире Кармелита вызвалась приготовить поздний ужин и бутерброды для Бернарда, тот скоро уезжал. Лейле предложили отдохнуть в комнате для гостей.

– Можешь пока почитать, думаю, будет интересно, – Патрик вручил стопку газет с журналами и большое махровое полотенце, – гостевой туалет с душевой там же, у нас несколько часов, попробуй поспать.

После быстрого душа Лейла укуталась в белоснежное одеяло на кровати. Тело расплылось по постели и сделалось невесомым, только мысли продолжали гудеть. В голове, как главные хиты лета на тесной дискотеке девяностых, прокручивались разговоры с Даниэлем и Ханной.

Лейла переложила с тумбы стопку прессы и начала бегло просматривать. Не без гордости увидела на первых полосах газет перечеркнутое «МЫ ЛУЧШЕ/МЫ СТРАДАЛИ – ИМЕЕМ ПРАВО», рисунок закольцованных рук, держащих сердце, «ОСТАНОВИ ЗЛО НА СЕБЕ». Все у нее получилось.

Рядом с фото заголовки: «Главное заявление Ближневосточной Триеннале!», «Арт-прорыв года», «Ади поставили на место», что-то на арабском и немецком. В других газетах экран на сцене был уже размыт, много Лейлиных фото с мероприятий здесь, в Палестине и где-то еще, раньше. Тут уже другие названия: «Еще один инфо-акт глобалистов-социалистов?», «Сумасшедшая глобалистка из Палестины», «Натансон не пускает к безумной художнице». Спасибо и на том, что не пускает.

В журналах – длинные статьи о психических отклонениях Лейлы или силах, которые стоят за акцией. Среди вариантов болезней синдром навязчивых состояний, шизофрения, эротомания, замещение личности. Даниэль, похоже, дал всего пару комментариев, растиражированных слово в слово всеми изданиями. Но про эротоманию и навязчивую одержимость Ади, а позже им самим, Даниэль и вправду сказал. Если журналы не приписывали слов, такое тоже могло быть. В этот момент Лейла увидела в газетах и отрывки своих писем доктору: «Дорогой Даниэль …» Нейроны в голове, скрипя и поскуливая, притормозили на мгновение и стали крутиться в обратную сторону.

В статьях рассуждали о политических силах, которые стоят за ней. Писали о новых провокациях глобалистов, социалистов и евреев. О пропаганде то ли российских спецслужб, то ли антимонархистов. По словам некоего мистера Якова, прослеживалась явная связь: девушка была родом из России. В других материалах рассуждали о социалистических и имперских замашках Англии, желании вмешаться в дела независимых стран Европы и Аравии. В таких статьях подчеркивалось, что Лейла жила какое-то время в Лондоне. Пару раз упоминали подковерную борьбу в Международной культурной организации и подкоп под ее главу, который всегда поддерживал Ади и выступил на открытии Триеннале. Сам Ади комментариев не давал. Из статьи в статью кочевала только цитата безымянного представителя его фонда: мол, Лейла с ними больше никак не связана, в том числе финансово, и по любым вопросам она выражает исключительно личное мнение.

Почти в каждой журнальной статье встречались короткие справки о Лейле. Она с жадностью вчитывалась, искала что-нибудь про родителей и свое прошлое. Но все многообещающие абзацы с подзаголовками «Кто такая мисс Лейла?» сводились к ее работе с Ади. Встречались и неожиданные аналитические материалы вроде разбора направления в искусстве, политической идеологии или знака зодиака Лейлы.

Она с удивлением видела имена все новых экспертов по вопросам себя, которых и не знала никогда, во всяком случае, не помнила. Были там и комментарии Ханны о навязчивой идее Лейлы стать художницей и участвовать в Триеннале. Даже авторская колонка о разнице между новаторством в искусстве и провокациями любителей: кейс Лейлы, по словам бывшей подруги, как раз был примером последнего. Часто встречалось и имя баронессы Этани Бомбаст, но, что она там говорила журналистам, не имело уже никакого значения.

Лейла быстро пролистывала газеты и журналы, читая статьи по диагонали. Это умение ценилось в прошлой жизни. Только сейчас то и дело попадались абзацы или целые отрывки, которые она читала бы внимательно и медленно, будь побольше времени. Просмотрев всю стопку, Лейла зарылась в прохладные подушки и одеяло, попыталась уснуть.

* * *

Скоро она проснулась. Несколько минут вспоминала, где находится и что происходит. Из-под двери темной комнаты просачивался свет. Да, она дома у друзей Эмили, в гостевой комнате … да, Патрика. А голос за стеной принадлежит Кармелите.

– И все же тебе не кажется, что они перегибают палку? Одно дело, когда прогрессивные студенты устраивают свои веселые флешмобы, собираются обнаженными перед домами правительств… – Да, точно, говорила ее подруга.

– Не горячись, Анна.

– И совсем другое – когда взрываются здания и погибают люди.

– Прекрати, Анна. Ну, подвзорвали одно крыло, да и то чтобы отвлечь от вашего триумфального ухода.

– Я так не думаю, вот честно. И зачем я с вами связалась …

– Да я тоже не знал, что получится так, если честно.

Фоном звучала скороговорка новостей, как раз про взрывы в клинике. Лейла вышла из комнаты, кивнула дружелюбно Патрику и Кармелите, перевела взгляд на телевизор. Полиция, мигалки и сирены на фоне разрушенной стены. «По одной из версий, к происшествию причастно движение террористов-глобалистов из Английского Союза». Патрик выключил звук. На экране открывал рот корреспондент, а еще показывали старые фото хорошо знакомой клиники доктора Натансона и ночную съемку уже разрушенных стен.

– Привет, с добрым утром, – улыбнулся Патрик.

– Надеюсь, получилось отдохнуть, – процедила Кармелита. – Я сделала пасту с морепродуктами. Будешь? Еще здесь есть хорошее белое вино.

– Спасибо, гуд, я бы поела. Думала сначала, что проснулась опять в больнице. Слушайте, а что там сейчас показывали?

– Гм-м-м … это ребята немного замаскировали ваш побег, – ответил Патрик. – Пришлось самую малость.

– Они сильно перестарались. – Натянутый голос Кармелиты, она стояла спиной, накладывая пасту в тарелку.

– А что, кто-то погиб? – тихо спросила Лейла.

– Да, похоже, только несколько медсестер, не переживай, – ответил он.

Лейла кивнула. «Страшные люди», – пульсировало в голове. Она думала о Ясмин и ее трехлетнем сыне, который ждет маму дома, на Филиппинах, пробормотала:

– Там была одна очень милая медсестра, Ясмин, надеюсь, с ней все в порядке …

– Да не знаю, наверное, – растерялся Патрик.

Кармелита продолжала стоять лицом к плите, нервно резала салат.

– Хорошо хоть Лавли уехала, надеюсь… – добавила Лейла.

Подруга громче застучала ножом по доске.

– Так, ну хватит. – Патрик встал и ушел в соседнюю комнату.

Кармелита поставила на стол тарелку с пастой и салатом, жестом пригласила Лейлу сесть:

– Скоро поедем в аэропорт. У меня есть допуск к чистой зоне, я как раз сегодня лечу экспедитором с почтой. Когда будем уже внутри, попробуем попасть в самолет до Лондона или Женевы. Пока тут еще неразбериха и тебя, скорее всего, считают мертвой, лучше уехать.

Патрик вернулся в комнату, Кармелита продолжала, как бы не замечая его:

– Лучше, если получится в Лондон, потому что тогда это будет борт уже не Почты Хайфы, а Почты Содружества, то есть официально территория Англии и социалистического мира. А уже на месте, в Лондоне или Женеве, наша организация попросит для тебя политическое убежище.

– Понятно. У меня есть выбор? – Лейла принялась за горячую пасту, тело наполнялось теплом.

– Конечно, – встрял в разговор Патрик. – Можем подбросить тебя в клинику Натансона или полицию. Ты как?

Кармелита шикнула на него, потом повернулась к Лейле.

– Все выезды из страны, скорее всего, уже находятся под усиленным контролем. А вот про авиапочту никто не подумает. – Кармелита опустила руку ей на плечо. – Лейла, я понимаю, что это все сложно, даже страшно. Я тоже боюсь и рискую, поверь.

Патрик хмыкнул.

– Кармелита, я все понимаю. Спасибо, – ровно ответила Лейла.

– Кстати, Анна, а почему Лейла называет тебя Кармелитой?

– Это мое второе имя.

– Ого, да ты, похоже, двойной шпион, – рассмеялся.

– Дурак ты. Я же Анна-Кармелия. Просто по второму имени здесь меня мало кто называет.

– Похоже, я многого о тебе не знаю. – Он поднял вверх голос, изображая ведущего скандального шоу.

– Ладно, ребята, нам пора собираться, мой рейс в четыре тридцать утра, надо зачекиниться и начать смену за полтора часа до рейса. – Кармелита одновременно протягивала Лейле пакет. – Здесь униформа, будешь сегодня в роли экспедитора-практиканта. Если ты не против, конечно.

Лейла кивнула и прижала теплый пакет к себе.

– А когда ты вернешься в Хайфу? – спросил Патрик.

– В четверг ночью обратным рейсом.

Лейла встала, едва слышно поблагодарила обоих и пошла в комнату переодеться. После еды невыносимо хотелось лечь в кровать и еще поспать, но времени уже не было.

* * *

Борясь с вековой усталостью, Лейла натягивала на себя плотный брезентовый комбинезон. Собираются они как в космос. Услышала резкий голос Эмили, а следом, уже тише, Кармелиту и Патрика. Совсем не хотелось к ним на кухню, куда лучше спрятаться в шкафу и сидеть там до утра. Пока все не уйдут. Но Лейла глубоко выдохнула, вышла к голосам.

Эмили размашисто улыбнулась, шагнула к Лейле, сжала и затрясла ее руку:

– Круто, Лейла, все сделала как надо! Ты прям наш герой!

– М-м, спасибо.

– Главное, не дрейфь теперь. Самое сложное сделано, скоро зажжем уже в Европе!

– Знаешь что … экчуалли, я не вполне …

Та не дала закончить:

– Лейла, это так круто, столько людей поверило в тебя, везде, по всей планете! Мы теперь не имеем права подвести их! Ты сама уже символ, ты зажгла даже тех, кто раньше совсем не верил в силу любви и единства!

Вставить хоть слово не получалось.

– Давай расскажу про нашу миссию, – делано подмигнула дылда, как не вполне успешная звезда соцсетей, копирующая мимику более удачливых коллег.

Лейла видела блестящие точечки вокруг Эмили, почти как в фильтрах инстасториз, в комнате все тоже стало цветным, дискотечным, а может, это Патрик включил светомузыку. Не было сил оглянуться по сторонам. Эмили начала декларировать, как рэпер из привычной Лейле реальности:

– Почему и когда, да, страсть понять мир, стать гражданином планеты, а не государств альфы и беты, культура и космополитизм, отказ тупо сраться стали вдруг глобально порицаться. На заре двадцатого века это звали еврейством, детка. Всем тогда казалось, лучше не бывает, живем в особое время: индустриальная революция, нескончаемый рост, вот вся эта тема. Глыба тотальной войны выплыла на стыке веков и роста, было бы ой-ой, наши прадеды тогда, спасибо, вовремя остановились просто. Редкий инсайт: не стали громить все и рушить, тупо старались друг друга понять и послушать. Все тогда увидели, куда могут завести зацикленность и узость взглядов, и отказались от эго войны, эго каждого конкретно ради общего блага. Это подвело под вопрос, как лидеры рулили странами раньше, рабство стало чем-то невозможным, его отменили даже Южные Штаты. Колониальные системы держав лет за десять стали вчерашним днем, проржавев и не удержав, они мучительно задыхались в агонии. И какая ирония, что уже дети великих о мире мечтателей возненавидели глобальность всей душой, увидели в ней главного врага цивилизации. Лет на двадцать порвали все связи, варились в изоляции, в супе собственной важности, в чугунном котле стагнации. После бокала свободы и легкости мир глобальный исчез, как пшик, снова правит национализм, страсть делить на своих и чужих. Это уже несколько поколений самая главная идея пестрого мира предубеждений. Только мы – одно, мы – единое, правнуки тех прекрасных мечтателей, мы хотим быть частью целого, мы хотим творить созидательно. Тяготеем к крупной форме и в искусстве эпохальности, не приемлем мелких комплексов закостенелых, что как культурные коды вы так защищаете. Мы – дети мира, все, чего хотим – любви без догм и принуждения. Чтоб понимать друг друга, толерантности и тупо уважения. И это нам говорят: мы несмышленые идеалисты, пособники евреев, революции и коммунистов; и это нас называют кем-то типа инфо-террористов. Мы – ваши дети, на рассвете будет завтра, и асталависта. И обиднее, больнее непонимания нас днем вчерашним, которым грезили, к которому тянулись и считали настоящим, может быть только неприятие нас завтрашним, детьми и внуками, блин, только уже нашими.

«А из нее получился бы отличный менеджер по продажам или тренер по личностному росту», – пронеслось в голове. Эмили продолжала:

– Что, если мы и создадим миропорядок новый, а через пару поколений ваять будут догмы уже из глобализма и из толерантности, манипулировать тем и другим понятием для ненасытности лишь только утоления и своих шкурных интересов продвижения. Что, если вымечтать удастся нам организацию любви и мира, как художник кровью творит акцию. А через много лет мечта бюрократической структурой разрастется очень уж практической, чтобы любой вопрос любви и мира долго обсуждать, и на огромных конференциях над каждым размышлять, и в меморандумы и резолюции их загонять. Глобализация даст бурный рост, такая тема, маршрутов, эко-бедствий, прибылей и эпидемий. Без риска полной катастрофы будет полностью их не сдержать. И наши внуки проклянут нас и идеи мира, *** * ***. Станут в местные сообщества вновь закрываться, за надеждой выжить, идентификацией – кто, зачем я на земле, чего хочу-могу, ну, хотя бы в своем маленьком кругу. Может, этот день наступит, этот час, но за право гражданином мира быть сейчас я сражаюсь, пусть родители кричат: мой путь развратен, что я социалистов и евреев прихлебатель, что я своей культуры и страны предатель. Пусть смеются над моей наивностью, разрушают все, чему была строителем, что тогда уже закостенеет, дети и внуки мои, е-е-е.

Эмили окружили тишина и пустота. Лейла каким-то внутренним чутьем поняла, что надо теперь сделать ей. Голова раскалывалась, реальность плыла, но она вышла вперед как бы под софиты и заговорила неожиданно сильным голосом:

– Да, знаешь, Эмили, ай фил ю. Я и есть то самое дитя глобализации, о котором ты говоришь. Можешь не верить, но, пожалуйста, послушай. О тех, кого ты называешь своими внуками, кого боишься. О нас, у кого папа из одной страны, мама из другой, родились мы в третьей, а учились и работаем в четвертой, пятой и шестой. Где наши корни и кто мы? Что мы сможем передать и что рассказать уже нашим детям? И имеем ли право заводить детей вообще в этом летящем в тартарары мире, который обещал глобальность и любовь, а дает только вечный невроз из-за новых и новых потребностей, которые кто-то создает? Да и спрашивал ли нас кто-нибудь? Это был ваш выбор, а у нас выбора нет, мы родились такими, евреями XXI века, кочевниками, номадами без родины, только теперь и без идеи. Мы стремимся понять каждую из культур в мире, любим их порой больше, чем гордых родных или сводных братьев, которые не принимают нас до конца и живут в своих иллюзиях и лимитах, никого по-настоящему не впуская, да и не выпуская из них тоже.

Глаза Эмили сверкали дискотечными шарами, она будто давно ждала этих слов и этого человека. Кажется, во всей Вселенной были только они вдвоем, и никого больше, Лейла продолжала:

– Или даже тех, наших родителей, кто в какой-то момент осмелился разрушить свой мир, выйти из него в другой, побольше, потом еще, и еще, будучи не в силах уже остановиться. Но это был ваш выбор, мама, ваш выбор, папа, почему вы без спроса родили меня в эту бесприютность? Счастливы ли сами? Я, ваша прекрасная мечта о единстве и любви, чувствую себя здесь сиротой, Мишкой Паддингтоном по папе и Чебурашкой по маме. Ваша глобальность стала глобал бизнесом, всеобщность – тотал биг датой. Если бы все, о чем вы мечтали, и правда воплотилось, я первая бежала бы под ваши знамена, первая … Вы были смелыми и честными, мои мама и папа. Но что же вы натворили. И нам теперь с этим жить.

Что-то произносилось вслух, что-то Лейла думала про себя. Она наконец говорила то и так. Эмили смотрела на нее почти влюбленным взглядом. Цветной морок прошел, кухня снова стала нормальной. Горели Лейлины глазницы и виски, хотелось спать, спать, падать куда-то.

– Ладно, ваша взяла, я еду. Каунт он ми. Могу даже прописать коротко и ясно цели вашего движения. И в работе с журналистами помогу, в этом я кое-что понимаю, а у вас, похоже, маркетинг и пиар – неизвестные еще науке слова. Энивей, сделаю, что смогу. – В голове пронеслись картинки футболок со знаменитым уже рисунком с экрана Триеннале, книга о ее борьбе и длинная очередь на автограф-сессию, панк-рок концерты для европейских школьниц по мотивам нашумевшей акции, где-то она такое уже видела. Точно, на концерте «Пусси Райот» неполным составом в Эдинбурге – билеты на этих хедлайнеров театрального фестиваля были самыми дорогими. Лейла добавила: – Только выступать не ради борьбы, я так не стану, предупреждаю сразу. И говорить буду только то, что думаю.

– Да без проблем, – радостно и возбужденно кивала Эмили. Патрик улыбался рядом, Кармелита все еще хмурилась в углу.

– Я, пожалуй, отчаливаю, дети мои, – продолжила дылда. – Лейла, красотка, мои ребята о тебе позаботятся, и до встречи в Лондоне!

Так же стремительно, как делала все остальное, Эмили вышла из квартиры. Патрик и Кармелита переглянулись, чуть закатив глаза. Лейла налила воды из графина и, вымотанная, села в кухонное кресло.

Появилось тяжелое чувство: она всем что-то должна в этом новом мире. А может, и в старом была. Но Лейла будет в первых рядах их движения, поддержит новых друзей во всем, с чем согласна, объяснит, в чем те заблуждаются. Особенно Кармелита, тысячи Кармелит, потерянных и потерявшихся. Лейла так хотела сделать наконец что-то важное и жить не просто так.

Глава 8

Вскоре они отправились в аэропорт. Радио в машине бубнило о взрыве в клинике Натансона. Теперь выдвигались версии теракта: радикальные глобалисты, китайский след, братство сионистов.

– Они уже сегодня перекроют дороги и порты и начнут все прочесывать, если еще не начали, – сказал Патрик.

– Послушай, Кармелита, а ты не боишься, что тебя опознают? Что это ты ко мне приходила? А сейчас будешь в аэропорту… – вмешалась Лейла. – Тем более … лайк… – Она умолкла, чтобы нечаянно не обидеть девушку. На языке вертелось, что других мулаток в Хайфе она почти не встречала.

– Все в порядке, у меня хорошая репутация. И это Даниэль просил нас с Эмили проведать тебя в клинике. Сказал, ты как-то особенно ко мне относишься. Да и сотрудников Почты Хайфы никто обычно не трогает, разве чтобы разузнать, как попасть к нам на работу.

Они проехали невысокое серое здание, за которым мерцали белые всполохи, остановились чуть поодаль. Вокруг не было ни одного человека, только много пустых фур и автобусов, как на стоянке дальнобойщиков. Надпись «Воздушный порт Хайфы» почти не выделялась в ночи.

* * *

– Значит, так, Лейла, вот пропуск – повесишь на себя, а это мой. Сейчас пройдем мимо стоек регистрации почты и посылок, они останутся справа, потом прямо по курсу будет зона ожидания и выход для пассажиров, но обычно в ночи такие люди не летают. Оттуда повернем направо. – Кармелита убедилась, что Лейла внимательно слушает, и продолжила: – Уже там по правую сторону будет еще одна, почти незаметная стойка и сотрудник безопасности за ней. Мы поздороваемся и покажем пропуска, не очень близко и не очень далеко, чтобы он не разглядел фото. Смотрят обычно только какие символы и какого цвета на пропуске: это показывает, в какие зоны аэропорта у тебя есть доступ.

– Ну а если он все же увидит, что на фото не я?

– Не должен. Но если так, скажу, что ты моя новая стажерка и тебе не успели еще сделать свой. Дальше пройдем через коридорчик, там прогоним через сканер все вещи. Опять покажем свои карточки, и мы на взлетном поле. Я провожу тебя до рейса на Лондон, главное – попасть на борт незамеченной. А там ты будешь уже под юрисдикцией Англии, да и никто из аэропорта внутрь больше не зайдет.

– Очень впечатляет. – Патрик явно поддразнивал Кармелиту. Между этими двумя было что-то свое.

– Год в юридической школе, – гордо ответила Кармелита.

– А почему только год, тебя отчислили? – усмехнулся он.

– Нет, я получила предложение работы в Хайфе, а от такого не отказываются, – серьезно ответила Кармелита, а потом показала ему язык и засмеялась.

– Ребята, можно вопрос? – встряла в беседу Лейла.

– Да, конечно, – ответила подруга.

– А что, если они все-таки поймут, что это не мой пропуск или лайк позовут кого-нибудь уточнить? – Не считывая мимику Патрика и уловив растерянность Кармелиты, продолжила: – Что, если не сможем попасть на нужный борт, или он будет закрыт, или кто-то узнает меня по пути? Ай мин, были же фото по телевизору и в газетах.

Кармелита молчала неуверенно или скрывая что-то, но потом, по всей видимости, нашла слова:

– Лейла, ты задавалась такими вопросами, когда шла рисовать свое творение на Триеннале?

– Нет.

– Вот. А я почти каждую неделю летаю экспедитором почты и знаю, как тут все работает. Все будет хорошо.

– Понятно, окей. – Лейла успокоилась, – Я просто спросила.

Патрик остался в машине, а они вдвоем зашли в аэропорт, обе в брезентовых комбинезонах с нашивкой Почты Хайфы и кепках с фирменным конвертиком. Лейла невольно улыбнулась: вспомнила, как из-за этого логотипа накинулась на бедную девочку-пиарщицу на Триеннале. Та, наверное, долго потом перепроверяла картинку, не могла понять, в чем же ошибка. Интересно, признала она потом в безумной художнице из газет ту самую представительницу Почты Хайфы? А Лейла вот теперь и вправду идет в униформе с этим конвертиком.

Из задумчивости ее вывела подруга, всучив половину бумаг из своей стопки: «Это тебе, держи». Они прошли стойки регистрации почты – здесь были табло с названиями рейсов и направлений, большие очереди людей с разным багажом, почти как в привычных аэропортах. Дальше шли несколько рядов с надписью «Бизнес-класс».

– Это как, лайк посылки летят бизнес-классом? – сдерживала смех Лейла.

– Можно сказать и так. Здесь почту регистрируют очень быстро, а с таможней разбирается позже специальный человек, – ответила подруга строго. Похоже, в аэропорту, где работала, она относилась ко всему еще серьезней, чем обычно.

– Окей, понятно.

Дальше была регистрация пассажиров и вход для них, как и объясняла Кармелита. Перед стойкой – два длинных пустых дивана, на одном из них сидел мужчина в белом арабском халате. Девушка в синей униформе подала ему крошечную чашку, похоже, местный кофе с кардамоном. Другая сотрудница стояла рядом и что-то переписывала из документов.

Подруга едва заметно кивнула вправо, и Лейла повернула за ней к нужной стойке в конце коридора, почти незаметной. Кармелита показала пропуск сотруднику службы безопасности. Вся она вдруг преобразилась, стала легко шутить, махнула небрежно в сторону: мол, вот, еще одну стажерку дали. Лейла тоже старалась улыбаться непринужденно, хотя руки, ноги и губы слушались с трудом. Показала пропуск, не слишком далеко и не слишком близко, как учила подруга. А та заливалась настолько милым смехом и так виртуозно флиртовала с охранником, что на документы он бросил лишь рассеянный взгляд.

– До следующей недели, Анна! – послышалось вслед.

Почти сразу они вошли в небольшую дверь справа, ее легко можно было и не заметить. Вслед за подругой Лейла положила на ленту сканера сумку от униформы, тоже одолженную сегодня. Кармелита сняла часы и обувь, прошла через рамку досмотра, показывала бумаги из стопки сотрудникам безопасности. Лейла застыла перед рамкой в легкой панике, вспомнила: в кармане лекарства из клиники! Она положила их на всякий случай и поначалу даже не подумала, а потом забыла спросить у Кармелиты, не будет ли с ними проблем при досмотре. Через пару минут Лейла все же вдохнула и быстро прошла через рамку к охранникам. На нее даже не обратили внимания. Вещи вернули, пожелали хорошего полета.

Пройдя несколько метров по узкому коридору, они свернули вправо и вышли на ночное взлетное поле. Совсем недалеко стоял целый ряд одинаковых самолетов с логотипом Почты Хайфы и сине-белыми полосками на ливрее. Чуть поодаль – несколько бортов других расцветок. Слева от девушек, всего в нескольких десятках метров, шумно промчался самолет, обдало волнами жара. Тяжеловесная махина грациозно поднялась в небо и быстро удалялась свободной легкой птицей. Над тусклым взлетным полем светили небольшие, яркие на темном небе звезды и тоненькая, только что зародившаяся луна. Полумесяц смайликом выгибался вниз, а не вбок, как было привычно Лейле.

– Какая красота, Кармелита.

Небо заворожило Лейлу.

– Да, немногие видят подобное. Я поэтому так люблю летать. Знаешь, для меня это все еще каждый раз приключение. – Поймав взгляд Лейлы, театрально выдохнула: – Ты как будто на несколько часов исчезаешь из этого мира. Находишься уже не здесь и еще не там. Где-то между, в воздухе, где неважно, кто ты и что ты.

– Быстрее бы оказаться там, где-то между, лайк исчезнуть… – Потом, чуть помолчав, добавила: – А ты говорила, летаешь каждую неделю, да?

– Можно сказать и так.

– А куда в следующий раз?

– Через пару недель после возвращения из Наталя лечу опять куда-то в Африку, только на Запад.

– Африка… – замечталась Лейла, думая о Давиде.

Кармелита потупила глаза, как бы вспомнив что-то стыдное:

– Это совсем не командировки в Европу, конечно, но кто-то и эти рейсы должен экспедировать. Мало кто из коллег рвется в Африку, и, видишь, не всегда это так уж почетно: работать на Почту Хайфы. Хотя со стороны может казаться по-другому. Но Африку я и правда люблю.

Лейла вспомнила, как вместе они летали в Уганду смотреть на горных горилл, как Кармелита вышла в поход по горным джунглям в изящных кедах на небольшом каблучке и пришлось вызывать той «африканский вертолет», толпу местных с носилками. Решила пока не рассказывать. Приятельница тоже молчала.

– Кармелита, а что ты думаешь про этих наших ребят-глобалистов, только честно?

– Они говорят правильные вещи. Но для них все стало как увлекательная игра. Азартная. По-моему, они стали заигрываться, – она отразила беспокойный взгляд Лейлы, – эти взрывы, все же люди погибли. И ты понимаешь, да, что этот твой рисунок, да и тебя саму будут использовать теперь всегда и везде, поставят на все знамена. И в Европе, и в Аравии, повсюду.

– Ну, догадываюсь …

– Только ты этого хочешь сама, да? Я имею в виду, тебе близка борьба за идеи глобалистов и сами они как организация? Это дорога в один конец, знаешь … если выступать за них публично. Ты же понимаешь это?

Лейла рассматривала ливреи самых дальних самолетов. Думала про привычную уютную Европу, которую знала, Соединенные Штаты Америки, те, нормальные, из ее мира. Огромную Россию, размерами, балетом и Толстым которой так восхищались случайные попутчики и авторы романов, которые Лейла порой читала в пути. Такие разные арабские страны. Израиль, который то ли был клином, вбитым между ними, то ли, наоборот, хоть ненадолго объединил всех соседей против себя. Все же части ее мира, того, который она изъездила вдоль и поперек, были открыты и объединены чем-то, пусть внутри или между ними и возникали иногда тонкие звенящие несостыковки. Об этих натянутых струнах просто не принято было говорить, пока что-то по-настоящему страшное не разрывало их. Но и тогда большому миру любая местная трагедия казалась чем-то временным, обратимым. Так не было ли все тоже притворством, нужна ли вообще эта глобализация? Почему люди не были едины и в этом, и в другом мире? И настоящее ли хоть что-то из ее представлений о мире, может, просто сбой шестеренок, защита мозга, как там говорил Даниэль …

Она сжимала в кармане пачку синих таблеток, прием которых доктор так просил начинать, чтобы не терять связь с реальностью. Но что такое реальность? Та же Ханна как-то объясняла: если упростить, может, люди, точнее их нейроны или программы, просто договорились воспринимать все вокруг именно так, а не иначе. Или это говорил Даниэль … В любом случае имела ли право Лейла судить кого-то и тем более пытаться что-то менять, притягивать данность к тому, что ей одной почему-то кажется нормой? И больше никому, кроме группы мечтателей-глобалистов с неясными целями и тягой к эффектным, разрушительным взрывам. Если все у них получится, станет этот мир лучше, чем сейчас?

– Я имею в виду, если ты не уверена, то никому ничего не должна.

– Велл, и что ты предлагаешь, пойти и сдаться службе охраны аэропорта? Может, попросить вернуть меня в психушку на радость прекрасным Ханне и Даниэлю? – Лейла говорила несоразмерно громко для ночного авиаперрона. – Булл-шит, – ухмыльнулась, – ерунда. Надо лететь, а там разберемся. Раз уж мы здесь.

– Хм. Можешь полететь со мной в Дурбан. Если хочешь. Там же недалеко твой друг Давид. Я даже общалась как-то с его родителями, когда они гостили у родственников. Это было в один из рождественских вечеров у океана, там часто собирается местная община буров. Меня брал с собой на барбекю местный коллега.

– Ты серьезно, что ли? – Глаза Лейлы загорелись, как рождественская елка. Подвернулось новое приключение вместо старого плана, который, казалось уже, нужен был кому угодно, только не ей. Или это имя Давида так подействовало …

Подруга улыбнулась только уголками рта, совсем как та родная Кармелиточка, которую Лейла хорошо знала.

– А поехали! – так же растянула губы и Лейла. Внутри забилось ощущение счастья и предчувствие полета.

Кармелита взяла ее за руку, потянула вперед и одновременно влево, напевая: «Вж-ж-ж-ж-жух-х-х!» Обе девушки ускорили шаг, звонко смеясь.

* * *

В отдалении, где-то в городе завыли сирены, по небу забегали прожекторы. Кармелита, не сбавляя шаг, тревожно оглядывалась в сторону Хайфы. Через несколько минут звук был гораздо громче и ближе, он шел от здания аэропорта.

– Нам надо быстрее попасть на наш борт. Такого не должно быть, все эти сигналы тревоги.

Они как раз обходили самолет, огромный вблизи, с открытой пастью грузового люка. Кармелита резко остановилась и посмотрела на табличку с номером у входа. Потянула Лейлу внутрь.

– Это не мой рейс, но пойдем, так даже веселее. Этот тоже летит куда-то в Африку, и, судя по коду, туда, где я еще ни разу не была. Если борт открыт, значит, там ничего ценного, он полетит без экспедитора и скоро. До моего рейса все-таки еще полтора часа, лучше не рисковать.

– Но как ты потом объяснишь своим, странно же как-то, нет?

– Хм, например, сбегу с тобой в Африке. – Кармелита отвечала с безучастным лицом, потом вдруг улыбнулась: – Или скажу, что попала по ошибке на другой рейс, так редко, но случается у нас на Почте.

Они вбежали в пузатый самолет. Внутри удивило ощущение простора, хотя много ящиков и коробок врастали железными тросами к рейкам на дне борта. Привычных Лейле пассажирских кресел не было, только у самого входа – откидные стулья с красными ремнями. По стенам редкими вертикальными и горизонтальными прямоугольниками прорезались иллюминаторы.

– Давай туда, спрячемся за дальними ящиками, – сказала Кармелита.

Они быстро прошли в конец салона и затаились. Спустя время у входа послышались шаги и возня, по полу тянули что-то тяжелое. Потом все затихло, с шумом закрылся металлический люк. Самолет двинулся.

– Так, мы, похоже, не успеем пристегнуться, – Кармелита поймала встревоженный взгляд подруги, – видишь металлические ручки на стенах – держись крепко и не отпускай. А то улетишь куда-нибудь.

– Вау, ничего себе. – Лейла замерла.

– Да все нормально. Взлет гораздо легче приземления. Я пока на другую сторону, там тоже поручни.

Едва удерживая равновесие, Кармелита метнулась в левую часть борта. Самолет мчал все быстрее, потом подпрыгнул и оторвался от земли. Лейле пришлось крепко, что есть сил держаться за металлический поручень, тело будто тянули за ноги вниз. Под ней оказался большой ящик, и Лейла с облегчением думала, что если и упадет, то на него.

Скоро самолет выровнялся, и Лейла глухо ударилась о податливую стену, после – о такой же мягкий пол. Немного погодя подошла радостная Кармелита. Помогла встать и удержаться на ногах, Лейлу шатало поначалу. Не сговариваясь, подруги стали вытанцовывать и прыгать по свободным от ящиков участкам салона. Открывали коробки, перевязанные бумагой бандероли и стопки писем, разбрасывали конверты по всему борту. Кармелита пела, изображала бедрами движения неведомых танцев. Лейла вытягивала как могла подобия арий из опер и размахивала руками, полными писем, из стороны в сторону.

– Вжу-у-у-у-у-у-ух, свобооода! – кричала что есть мочи, как в детстве «ура» салютам в небе.

– Смотри: это письменный фонтан! А это фейерверк! – Разбрасывала по сторонам бумаги Кармелита. – Муа-ха-ха!

Ночной воздух переливался серебристым, черным и белым. В лунном свете конверты, падая, напоминали и птиц, и серебряный дождик новогодней елки. Еще долго подруги скакали по борту, открывали новые ящики, смеялись, напевали что-то, подбрасывали письма над головами.

Часть III. Радейжа

Глава 1

Пахло бумагой и прохладой – свободой. Широкая лунная полоса скользила по ковру из писем, иногда ломалась, переходила на большие ящики, раскиданные по салону. Где-то там, на земле, осталась влажная душная ночь. Подруги лежали рядом, запыхавшиеся и счастливые, крепко держась за руки.

– Вот мы и в небе. Все получилось!

– Кармелита, ты все же крейзи. Хотя по тебе и не скажешь.

– Я тихая сумасшедшая.

– А я всегда это знала.

– Лейла, скажи, а правда, что есть другой мир?

– Ну, кажется, мы как раз сейчас там.

– Нет, правда. Помнишь, ты говорила про разное такое? Возьми меня туда с собой.

– Думаешь, я знаю как? Ай мин, самой бы вернуться когда-нибудь.

– Ты только выслушай. Перед тем как что-то решать. – Ладонь подруги пульсировала, голос дрожал.

– Кармелита, я не …

– Выслушай, пожалуйста. Я никому не говорила и себе запретила даже думать. Выслушай, пожалуйста. Уже лет десять я люблю одного человека. – Дыхание мулатки сбивалось. – Пробовала забывать, отрезать. Иногда получалось на несколько лет. Но каждый раз как будто отрезала и часть себя: настоящей, легкой, радостной. А как только опять разрешала любить – сразу наполнялась счастьем.

– Ну а он что?

– Не знаю, мы никогда не были вместе. Это … этому человеку важны социальные нормы, статусы. Поэтому в нашем мире ничего у нас быть не может.

– А вы с ним говорили? Может, это лайк только в твоей голове, иллюзия? Знаешь, так бывает. – Лейла поежилась, вспомнила и разговоры с Даниэлем про свои иллюзии, и отчеты о крушениях из-за соматографических иллюзий пилотов. Прислушалась к мотору самолета.

– Мы знаем друг друга все это время, общаемся иногда. Я даже пробовала рассказать о своей любви пару раз. Только именно в такие моменты этот человек и исчезал на несколько лет.

– Соу, вы знаете друг друга десять лет, ты давала понять о сильной симпатии и у вас никогда ничего не было?

– Видишь, да, вот почему я так хочу в твой мир.

– Может, для начала попробовать что-то сделать в этом?

– Я пробовала. – Кармелита посуровела.

– Ну, или тогда оставить? Просто отпустить.

– Помнишь, в споре с доктором Натансоном ты как-то говорила, что у вас в мире даже Инобюро Англии готовит список курортов, где к этим парам … однополым … относятся хорошо, радуются в отчетах, что количество таких мест растет?

Лейла удивилась, что она, оказывается, спорила с Даниэлем, кивнула, хотя обе смотрели в потолок и не видели друг друга.

– Вот поэтому я и хочу туда. Помоги. Наш мир не для меня, – сразу же добавила: – Я люблю девушку.

Рука запотела в руке подруги, захотелось высвободить ее. Лейла не сразу нашлась, что ответить.

– Ну и что? Знаешь, в истории … лайк того мира, куда ты так стремишься, были такие моменты, не очень. Вот в середине двадцатого века в Германии вдруг законом стали преследоваться отношения между немцами и евреями. Ай мин, жили-были бойфренд немец и герлфренд еврейка, любили друг друга, и в один момент это стало лайк … незаконно. И что? Если это повод расставаться, значит, такая любовь и не стоила ничего. Что-то придумать можно, уехать далеко, сбежать, хоть в Америку, в ту же Африку. – Лейла задумалась и добавила уже как бы сама себе: – Ну, или разделить судьбу близкого человека, как бы патетично это не звучало.

– Все равно я хочу в вашу, другую Англию. Попробую найти эту свою любовь там или же ее двойника. Ты только забери меня с собой, пожалуйста.

– Кармелиточка, ну поверь, я вообще не знаю ни как вернуться в мой мир, ни как я попала сюда, – взгляд опустился на конверты, от слез лунная полоса ярко блестела, – ни о том, не привиделось ли мне все то другое и в самом деле. – И уже тише: – Я тоже ни с кем не делилась еще, что и сама теперь не уверена во всем, что говорила тогда …

– Не надо так, я же тебе верю. И всем рискую, помогая сейчас. – Подруга сжала руку Лейлы.

– Спасибо, конечно. Но, знаешь, с тем, кому ты не нужна, не стоит искать встречи, пусть и в другом мире. И каких-то сакральных причин, почему вы не вместе, искать не надо … Ай мин, эти чувства – почти наверняка иллюзия, ложная цель … поверь, я там была. Они могут нести много радости, как любая зависимость, но и радость эта не настоящая. Лайк … скорее, эйфория как от наркотика.

Кармелита сжалась капризно, отняла руку:

– Лучше бы рассказала побольше про свой мир.

– Обижаешься на меня? Не надо. В конце концов, я могу быть всего лишь чем-то вроде проекции твоего сознания … ну, так говорила одна моя умная подруга. – Лейла с горечью вспомнила Ханну, по которой скучала и которую по-своему продолжала любить. – Мы же все посылаемся друг другу не просто так.

Кармелита отвела взгляд, и Лейла решила сменить тему.

– Мой мир. Что бы такого рассказать, – задумалась. Она видела со стороны Кармелиту, мягкую, нежную, как топленое молоко, и себя, бледную, даже сероватую под луной. Видела земли и моря, плывущие под ними. И огромный, наполненный светом ее прошлый мир где-то далеко, с муравьиными роями людей на земле и десятками тысяч железных птиц в небе. – Мы часто летаем, ну, как тут ваши посылки и письма, только в каждом самолете много-много людей.

– Ха-ха, знаешь, один мой коллега, противный шотландец с блестящим носом, он много пьет и постоянно задирает всех, наш операционный директор, – Кармелита тараторила. – Так вот, он недавно шутил на встрече, что, если бы люди могли летать как письма, для нас не осталось бы работы.

– Так вы бы этих людей и возили туда-сюда.

– Ха-ха, ха-ха, ты смешная, Лейла, я обязательно предложу коллегам идею. – Подруга развеселилась. – Отправлять людей вместо почты, ха-ха.

– Ну … это не почта, у нас есть авиакомпании с флотом самолетов, аэропорты вроде ваших … И вы же тоже возите людей. Просто в нашем мире мы летаем лайк ну очень много. Хотя и грузы тоже летают, багаж, который везут пассажиры, или что-то большое и тяжелое, тогда отправляют отдельно.

– А что же тогда с письмами и посылками? – Кармелита разводила руками по борту, заваленному конвертами.

– Такая почта, как у вас, тоже есть. Но мы теперь мало ей пользуемся, даже документы, и те почти так не отправляем. Когда я была маленькой, еще слали письма друг другу лайк … ну, как вы тут, а сейчас почти нет.

– А что делать, если кто-то живет в другом городе или даже стране, работает, например, как я? Неужели и письма́ не отправить?

– Эм … У нас электронная почта, ну и мессенджеры, – Лейла увидела растерянный взгляд подруги, – лайк … как телевизоры, вот да.

Кармелита кивнула.

– А у нас компьютеры. Вроде как маленькие телевизоры, только на них печатаешь документ или смотришь что-нибудь.

– Да, я знаю, что такое компьютер, что уж ты. У меня есть на работе.

– Так вот, у нас они соединены в сеть по всему миру, но без проводов. Ай мин, какие-то провода там все равно идут по дну океана, но энивей, можно мгновенно отправлять письма куда угодно, в любую страну, на другой компьютер и даже на телефон.

– Как телеграф?

– Ну да, или как ваши трансляции, только сразу в обе стороны.

– Это как бы два экрана смотрят друг на друга и каждый транслирует что-то свое?

– Да нет, олл овер, сразу много экранов и каждый транслирует что-то свое сразу ко всем, кто в сети. И еще да, можно не только письма, но и картинки, видео. Можно даже вступить в диалог. Понимаешь?

– Думаю, что да, понимаю. Говорят, что-то похожее есть у военных правительств разных стран. И у наших ребят из Сети любви есть туда доступ, кстати. Только об этом никому. В нашей организации же много детей разных военных правителей. Не знаю, как именно это работает, но похоже на то, что рассказываешь ты: можно узнавать любую информацию и сразу меняться ею. Но это я так, продолжай.

– Интересно. А у нас появились еще и совсем маленькие компьютеры, их носят с собой, они как, ай мин, это и есть телефоны. Только каждый может звонить, писать и находить любую информацию, когда захочет.

– Так это же прекрасный мир, столько свободы! Даже если и без почты. Не думаю, что буду тосковать по почте. Тем более у вас можно любить кого захочешь.

– Ну, это как посмотреть. Знаешь, ту мач этого всего: информации, нужной и не очень, мусора. Мусора тонны, целые острова в океанах. Перебор полетов и путешествий, тоже не всегда нужных, может, только и затеянных из-за скидки или распродажи. И эти продажи, распродажи, все только и делают, что покупают, покупают, становясь несчастней и несчастней. И замусоренней. Переизбыток всего, переизбыток свободы, но ай мин, во всем таком второстепенном, неважном… – Лейла удивлялась словам, так и льющимся после долгого молчания, поддакивания всему. – И эти телефоны с тобой всегда и везде, как электронный ошейник … знаешь, у нас и такие есть, для котов и собак, чтобы не терялись на расстоянии, и для детей есть. Да и про любовь … многое можно, да, вроде как свобода, только это многое часто подменяет само чувство. И тем легче увиливать от чего-то настоящего. Ай мин, прятаться от настоящего чувства за причудливыми концепциями и борьбой за еще какую-нибудь эдакую свободу. Да, просто бороться нам легче, чем любить.

– Что-то у вас там странные все, – Кармелита засмеялась, – я теперь не удивляюсь, что ты такая, вы просто все немного, хм, особенные.

– Ну, я преувеличиваю, конечно. Хотя, в общем, все так и живут. Ай мин, когда рассказываю сейчас, да, звучит странно. – Лейла замолчала, прислушалась к себе, потом спросила быстро: – Послушай, а про Довиль ты никогда ничего не слышала, новостей там?

– Необычно, да. А про Довиль, нет, что-то не припомню. Лучше расскажи, что у вас еще отличается от нашего мира?

– Давай попозже, я подумаю. Что-то слишком устала, ту мач всего.

– Тогда поспи, – ласково пропела подруга, – впереди еще много часов дороги.

Кармелита бережно перебирала ее волосы, было хорошо и тепло засыпать на коленях у подруги. Лейла некоторое время блуждала взглядом по нескончаемым конвертам на полу, вдоль лунной дорожки. Борт оставался перед глазами, даже когда опустились веки, будто они были прозрачными.

И правда, каким он был, ее мир? Например, для рабочих-гастарбайтеров из Бангладеш и Пакистана в арабских странах, из Центральной Азии в Москве или из Мексики в Штатах? На острове Занзибар водитель рассказывал Лейле, как работал в Дубае на стройке: спать давали по несколько часов в день, кормили рисом с овощами или курицей, постоянно мучала изжога, платили мало. Немногим легче в этом оазисе перепотребления было таксистам. Хотя и они работали до позднего вечера, ели что-то только утром и на ночь, а о том, чтобы заниматься спортом или гулять по городу, не было и речи. Водители в Дубае выглядели раза в полтора-два старше Лейлы, но оказывались даже младше, если спросить. Или в Африке, было что-то в новостях про детский секс-туризм в Гамбию, где пожилых белых дядей стало так же легко увидеть на улицах с детьми, как раньше в Паттайе с тайками всех возрастов и гендеров. Все это было неправильно, несправедливо, но совершенно обыденно и легко уживалось с прекрасным и высоким в людях и мире. Не потому ли, что почти каждый, явно или не очень, но был несчастен, считая это нормой и для других, пытаясь заглушить хотя бы свое несчастье неостановимым потреблением?

В гламурном пресс-туре журналист рассказывал про военных наблюдателей в бывшей Югославии, как в ооновских базах в зонах геноцида находили ими же оставленные надписи: UN – United Nothing, Объединенное Ничто. Как спустя годы многие из них кончали с собой: наблюдатели могли лишь наблюдать и ничего больше делать не имели права, даже если при них семьи делили на мужчин и женщин с детьми и уводили куда-то. Была Лейла и в Боснии и Герцеговине, на том самом мосту, где когда-то застрелили короля Фердинанда. Как каждый турист, изучивший хотя бы путеводитель, задавалась вопросом: а если бы не застрелили, может, и Первой мировой бы не было, и Второй … Местные коллеги водили в кафешку в полуразрушенном войной доме, наливали из маленьких турок кофе по-боснийски (ни в коем случае не по-турецки), объясняли, что в этих местах привыкли радоваться каждым мелочи и мгновению.

И Довиль, Довиль … столько чужих родственников, столько лиц. Сначала по отдельности: каждый рассказывает свою историю, вспоминает о том, кто погиб, кто был ему дорог. Кто-то храбрится, держит спину и лицо, хотя внутри – горевание, пропасть. Кто-то дает волю слезам – Лейла кивает, протягивает бумажные платочки и воду. Историю одной из женщин, которая потеряла обеих дочерей, выслушивает из года в год по часу-два подряд, вдыхает один и тот же кислый запах изо рта, не смеет прерывать. Кто-то изо всех сил драматизирует, оговаривает других родственников – как объяснили потом в центре, надеются получить бо́льшую долю компенсации от государства. Таких мало, они напоказ кричат, громко обвиняют и родных, и компанию, и правительство, и арабов, и мусульман, и ее саму. Но почему-то к Лейле рано или поздно проникаются, подписывают все бумаги, только плачут все больше, а у Лейлы после каждого человека и каждого разговора просыпается, расширяется ее собственное сердце, становится размером с Довиль. Делается огромным, экзальтированным, как написали бы в пресс-релизе о новой коллекции … все лучше, чем писать пресс-релизы о новых коллекциях. А потом эти лица уже все вместе кружат, сменяют друг друга, как эпизоды в заставке сериала – на открытии мемориала и каждой годовщине трагедии. Стелла, мертвый зимний пляж и никого, пустота …

Но и тот мир, и этот постепенно расползались нитями сладкой ваты, таяли. На смену приходило что-то отрывочное, бессюжетное. Лейла просыпалась не до конца, чувствовала Кармелиту рядом, засыпала.

Кто-то говорит, гул, ничего не вижу, не понимаю, не пошевелиться.

* * *

Лейла очнулась от белого морока, с облегчением увидела залитый луной борт, подругу у одного из прямоугольных иллюминаторов. Шум моторов шел, казалось, прямо из головы, отсюда, видимо, было это сопр-пр-сопор-пр жу-у-у-х во сне. Кармелита обернулась:

– Ты проснулась? Посмотри, какая красота. Обожаю! – жестом позвала к себе. – Мы скоро будем снижаться. Но ты только посмотри, полюбуйся.

В прежней жизни Лейла летала слишком часто. А еще раньше, в жизни уже позапрошлой, любой аэропорт или самолет были частью чего-то волшебного, нездешнего. Каждый раз они встречали новыми надеждами, новой Лейлой, бессчетными возможностями и реальностями. Это чувство затерлось потом. Очередной перелет стал только способом попасть из точки А в точку Б, необходимостью делить личное пространство с другими. Какое тут может быть волшебство, в иллюминатор она даже и не смотрела. Но Кармелитина страсть к полетам взбудоражила ее, да и сама Лейла летела теперь после долгого перерыва. Как в самый первый полет до Нью-Йорка: тогда она не могла оторвать взгляда от неба и меняющих форму облаков, то и дело дергала соседа за рукав, чтобы поделиться восторгом. «Первый раз летите? – спросил тот устало, предчувствуя долгие часы перелета и джетлаг. – Тогда понятно».

Лейла шла теперь к иллюминатору с ожиданием чуда, хотя и представляла, какой будет вид: города с высоты были чем-то похожи друг на друга, даже совсем разные. Кармелита взяла ее за руку: «Смотри». Под ними плыло темное бесконечное озеро, по берегу ровными квадратами до самого горизонта распределялись огоньки, будто кто-то отмерял линию и аккуратно засаживал в землю семена светлых точек.

– Виерд, никогда такого не видела, – удивилась Лейла.

– Так почти никто такого и не видит! Отсюда ты как птица. Не представляешь, как нам повезло. – Подругу было не остановить. – Не перестаю чувствовать благодарность каждый раз, когда лечу и вижу эту красоту.

– Да и я летала чуть ли не каждую неделю. – Лейла смутилась, увидев недоверие в ответ. – Ай мин, может, и не каждую, но раз в месяц точно. И мы даже вместе летали иногда в командировки. В моем мире.

– Мы экспедировали почту, вместе?

– Ну нет, конечно. Работали в пиар-агентстве, продвигали люксовые бренды в журналах, ну и в соцсетях. – Лейла поймала вопросительный взгляд подруги. – Эм … ай мин, делали так, чтобы про дорогие товары писали редакторы и разные знаменитости, чтобы всем захотелось что-то купить, даже если это дорого и совсем им не нужно.

– Ха-ха, это примерно как твоя работа с Ади?

– Вроде того. Только там лайк никто из работодателей не рвался обеспечивать меня до конца жизни, приходилось работать. – Лейла призадумалась, так ли плохо было ее двойнику с местным Адольфом. Может, в этом мире он и вправду более-менее безобиден.

– Знаешь, даже не представляю себя за такой ерундой. – Кармелита запнулась на мгновение, добавила: – То есть я всегда хотела заниматься чем-то творческим … но в Почте Хайфы такая высокая зарплата и привилегии. Я столько летаю, столько всего вижу. Могу читать книги или думать о своем, подолгу смотреть на облака, горы и реки, как птица, с неба. А раз в несколько лет даже летаю домой в Лондон как настоящий пас-са-жир, представляешь? Как самые влиятельные люди Палестины и Англии. – Кармелита самодовольно закатила глаза, потом с усилием опустила взгляд. – На этой работе порой невыносимо скучно, конечно, и интеллект она совсем не развивает. Доставка писем туда и сюда, планы, отчеты.

– Кармелита, ну, если честно, твоя … твоя работа, да и бенефитс в том мире лайк … в корне не отличались от этой. Все примерно то же.

– Возможно и так. Но здесь же очень красиво, правда? Облака разорваны на клочья ночного неба, луна, звезды.

– Да, красота. Только я ни в одном городе не видела настолько ровные квадраты огней и темноту вокруг. В вашем мире такое часто?

– Думаю, нет, только в городах Африки, – растерялась Кармелита, – это трасса и прожекторы.

– Я даже не знаю, так ли это у нас, в Африке я такого не видела, эт лист, не помню, – ответила Лейла.

Под потолком заалела круглая лампа, Кармелита впилась в предплечье Лейлы.

– Скоро приземление, видишь складные кресла у стены? Идем, это уже не взлет, обязательно надо пристегнуться, – и уже на ходу: – Как только приземлимся, пожалуйста, сразу отстегнись и беги вон за тот ящик, на борт в любой момент зайдут грузчики. – Кармелита продолжала: – А там я их отвлеку, отправлю с чем-нибудь в аэропорт, и мы постараемся незаметно выйти через багажную ленту.

Лейла кивнула, представляя, как пролезает через багажную ленту в терминал. Засмеялась тихо. Где еще можно будет проделать такое?

Кресла оказались тугими, и подруга помогла откинуть одно, попросила снять обувь и спрятать вместе с сумкой в выдвижную полку под сидением.

– Раз, два, три, – пристегнула на Лейле ремни крест-накрест. – Видишь, несложно, но отстегиваться придется самой и быстро, через эти же три застежки. Я до тебя уже не дотянусь.

Кармелита вытянула и свое кресло, ловко справилась с ремнями. Эти сиденья со всеми креплениями напоминали скорее детские кресла в автомобилях.

Самолет снижался. В какой-то момент борт затрясло, и конверты заметались по салону. Хорошо, что ящики были привязаны. Некоторые письма долетали до Лейлы, обидно шлепали по лицу, а она не могла поднять рук и отбиться. Трясло, жужжало. В какой-то момент все как будто пошло не так. Только спокойное лицо Кармелиты и ее прыгающее «Все хор-рошо-о-о» помогали не паниковать. Точно как на аттракционе с американскими горками или виртуальной реальностью.

Сильно тряхнуло, и вот самолет уже катится по земле, останавливается. Кармелита делает знаки отстегнуться. Пока Лейла возится с ремнями и креплениями, подруга расстегивает свои:

– Видишь, как нелегка работа экспедитора. Ты вроде домового или прекрасной феи для писем и посылок.

– Да уж, непросто у вас… – бормотала Лейла, расправляясь с последним ремнем.

Освободившись, взяла сумку и туфли под сиденьем, побежала за большой ящик в дальней части борта. Почти сразу с шумом открылась дверь, и Лейла притаилась, сдерживая дыхание. Послышались возня, шорох и голос Кармелиты:

– Все чисто, похоже, никого нет, пойдем отсюда быстрей.

Лейла вернулась к двери и надела туфли, подруги вышли на взлетное поле. В воздухе стрекотало и шуршало. Кармелита крепко схватила ее за руку, они побежали за угол одноэтажного здания с едва видной надписью «Воздушный порт Асфары». Мулатка приложила палец к губам, послышались шаги и два мужских голоса, напевающих на незнакомом языке. Когда звуки удалились, подруги вышли из-за угла и проскользнули в широкую дверь аэропорта. Внутри, среди сваленных ящиков и писем, раскорячилась проржавевшая тележка. В конце выцветшего, когда-то желтого фойе темнел проем, похожий на вход в пещеру. Его занавешивали широкие черные полосы из резины.

– Вот раздолбаи, – вырвалось у Кармелиты.

Она провела Лейлу через этот выход в главный зал аэропорта. Там на подруг устремились десятки скучающих взглядов, правда, совсем ненадолго. Похоже, люди давно ждали письма и грузы, устали и не сильно интересовались ими двоими.

– Стой здесь, никуда не уходи. Если кто-то подойдет, улыбайся и ничего не отвечай. Мне надо только уладить формальности с рабочей сменой, я скоро вернусь, – шепнула Кармелита на ухо и побежала обратно в черные резиновые занавеси.

* * *

Лейла осмотрелась: это был странный аэропорт. Скорее похожий на большой сарай, только с двумя стенами под углом, вместо двух других издали темнела улица. Потолок, стены, тележки, вывески как бы в шутку были сильно изношены и обшарпаны, состарены напоказ. Шнуры неаккуратными гроздьями тянулись по высокому потолку, тут и там свисали вниз концы разной длины и толщины.

Несмотря на слишком позднее, а может, слишком раннее здесь время, вокруг сновали люди, почти не обращая внимания на Лейлу. Иногда она ловила на себе взгляды, украдкой тоже всматривалась в местных. Невысокие щуплые мужчины с коричневой кожей и арабскими чертами лица явно скучали. Некоторые стояли в заношенных пижамах, другие – в золотистых туниках и с цветными шапочками на голове. В углу не переставая говорили два раздобревших европейца за пятьдесят в почти одинаковых рубашках с цветными квадратами. Время от времени кто-нибудь в зале широко и громко зевал.

Трое темнокожих мужчин в комбинезонах Почты Хайфы, как у Лейлы, только застиранных и неаккуратных, проходили туда и обратно через дыру с резиновыми занавесями. Каждый раз шли с ящиками, коробками, большими сумками на тележках или в руках и сваливали все в левой части фойе. Там скопился длинный ряд, который люди в зале время от времени обходили, читали надписи и искали свою поклажу.

Лейла присела на один из бетонных прямоугольников в зале, как делали остальные. Она все смотрела на занавешенный выход для груза и ждала подругу, но та не появлялась. Сердце неприятно сжалось. Куда они прилетели? Если подруга исчезла, что делать Лейле, куда идти в африканской ночи? Так надоели эти постоянные смены реальности, новые и новые наборы пазлов. Лейла заставляла себя ни о чем пока не думать, не беспокоиться. В конце концов, можно будет обратиться к тем двум европейцам за помощью. Скоро в проеме показалась Кармелита. Лейла обрадовалась ей почти так же сильно, как в самый первый раз на лодке.

– Привет, извини, что так долго, – подруга тоже сияла в ответ, – я нашла представителя Почты Хайфы в аэропорту, объяснила ситуацию, хм, что случайно попала не на тот борт из-за опечатки в задании, – подмигнула. – Я смогу вернуться через три дня, потому что лететь тем же бортом нельзя: получится больше, чем разрешено, полетных часов, – не видя никакой реакции, продолжила: – Так что мы как раз все тут обустроим для тебя.

– Экселлент, – внутри потеплело.

Прямо у выхода из аэропорта они остановились у обтрепанной фанерной доски с едва видной надписью «Такси». Вокруг было пусто, только пара машин в некотором отдалении. Подруги стояли под надписью, ничего не происходило, никого не было видно. Только спустя некоторое время из ниоткуда появился поджарый мужчина из местных. Кармелита что-то сказала ему на незнакомом языке, тот ответил, и они пошли к машине.

– А ты что, говоришь на их языке? – удивилась Лейла.

– Немного, это суахили, скажем так, общий язык для большинства стран вокруг, точнее, даже смесь языков.

Подруг привели к ветхой машине, напомнившей Лейле советское детство. В африканских жигулях скучал другой водитель, девушки сели в машину, поехали куда-то в редеющей уже темноте. Раз в несколько кварталов били в глаза и тут же оставались позади яркие прожекторы. По обочине пробегали одноэтажные квадратные дома, изредка люди.

– Куда мы едем, кстати? – прервала тишину Лейла.

– Я взяла у нашего представителя несколько адресов гостевых хижин, попытаем счастья по одному из них.

* * *

Свернув на узкие улицы, сплошь покрытые высокими железными воротами, машина остановилась. Водитель, темнокожий старичок, вышел, гулко постучал по ближайшим воротам. Послышался отдаленный лай собак, больше ничего. Водитель продолжал стучать. Через пять или десять минут ворота открылись сами собой, на улицу вышел заспанный недовольный мужчина, долговязый араб европейского вида. Увидев на заднем сиденье Лейлу и Кармелиту, он расплылся в улыбке, помахал и жестом позвал через сад пройти в дом.

В гостиной подруг усадили на жесткий диван из дерева. Тут же пожилая женщина, филиппинка, принесла воды в высоких хрустальных стаканах. «И тут эти филиппинки, ну да, они же приветливые, самые лучшие для невидимого сервиса», – подумала Лейла. Женщина суетилась вокруг, громко кряхтя, и не казалась такой уж приветливой или невидимой. В голове возникли кадры разрушенной клиники по ТВ и медсестры, Лавли и Ясмин. Дома их могли ждать такие вот сердитые мамы. Лавли и Ясмин смотрели в упор на Лейлу и молчали, как родственники на траурных церемониях в Довиле. Молчали и смотрели. Чтобы отвлечься как-то, Лейла принялась строить женщине глазки, спросила ее имя. Смущаясь, та не сразу, но ответила на улыбку и представилась: «Абесоль».

Подруг разместили в прохладной комнате с двумя кроватями, узкой и широкой, на обе с потолка свисали скрученные, как полотенце, москитные сетки. На желтых стенах на уровне пояса краснели и синели узоры незнакомого, но определенно африканского орнамента. Хозяин, судя по всему, был рад гостьям: на столике оставили фрукты и глиняный сосуд. Банановый джин, как пояснила Кармелита. Так и не понятно было, откуда родом хозяин дома, хотя его акцент казался знакомым.

– О, смотри-ка, наши балдахины для принцесс, – засмеялась Лейла, распуская москитную сетку, похожую на винтажный тюль. Кармелита помогла расправить ткань вокруг кроватей, объясняя, как важно, чтобы внутрь не залетело ни одно насекомое. Обе пританцовывали и напевали мелодию ламбады, во всяком случае, Лейла знала песенку из детства под таким названием, лет тридцать назад в Ташкенте была на нее мода.

– Посидим в саду? Все равно почти утро.

Лейла обрадовалась: совсем не хотелось спать, может, потому, что обе отдохнули в самолете. Все тело покалывало от напряжения, слишком многое случилось за последние сутки. Подруги сняли тяжелые комбинезоны служащих Почты Хайфы и обернулись грубыми льняными простынями с кровати, как тогами, накрыли плечи полотенцами, вышли в сад. Стрекотала дикая африканская ночь. Даже в темноте и при слабом свете керосиновой лампы природа завораживала. Огромная трава и нездешние цветы, деревья переливались глубокими ночными оттенками зеленого. Все таило опасность, невероятно притягательную и обостряющую красоту вокруг.

Посреди сада стоял большой деревянный подиум с обеденным столом, чем-то похожие топчаны для долгих чаепитий были во дворах далекого среднеазиатского детства. Подруга устроилась в уголке, спрятала ноги под простыню и положила керосиновую лампу рядом. Лейла села у другого края деревянной платформы, сняла с горлышка бутылки две глиняные чашечки, положила их на пол и разлила джин:

– Ну, за наше африканское приключение, дарлинг!

– Наздоровие! – ответила Кармелита.

Они долго говорили о мире, том и этом. Кармелита объясняла, почему поведение и слова подруги казались здесь такими странными, Лейла – что многое отсюда абсурд по меркам мест, откуда родом она. Обе заливались смехом. Чуть погодя Лейла опять напела мелодию ламбады, мулатка подхватила, и они принялись танцевать на траве босиком, забыв про москитов и миры вокруг. Начинало светать, ночные опасности таяли, делались прозрачными и неважными. Запыхавшись, девушки присели на подиум. Подруга отвернула лицо, опустила голову и умолкла.

– Что такое, Кармелиточка, ты чего, устала?

– Знаешь, я тут вдруг подумала. Над твоими словами. Я про ту мою великую любовь.

– Угу, и что?

– Думаю, ты права. Это, действительно как наркотик – и неограниченная радость, эйфория, и ужасная неконтролируемая ломка после. Иллюзия. Обман себя. – Она замолчала, а Лейла участливо кивала, хотя подруга и смотрела в другую сторону. – И сколько времени я потратила совершенно зря, на эти свои фантазии, на полную ерунду.

Лейла поддакивала, как со всеми обычно, только теперь и ее душа словно бы сжималась. Кармелита продолжала, не глядя на нее:

– Гонялась за миражом, которого и нет на самом деле. Вместо того, чтобы жить, строить настоящие отношения. Только представь. Десять лет, каждый день самой прекрасной юности. Которая уже прошла. Сколько я могла узнать о себе и мире за это время. А я не узнала.

Сердце откликалось и подсказывало слова, но Лейла ждала, пока подруга выскажется, и только потом ответила:

– А знаешь, вот рилли, ты мне нравишься в этом мире гораздо больше.

– Как это? Мне кажется, по сравнению с той Кармелитой, о которой ты говорила, я просто унылая размазня. Нет, правда. Занимаюсь скучнейшим делом, боюсь потерять какие-то там перелеты раз в пару лет домой. Живу дурацкой мечтой, которую даже не пробую воплотить. Только убегаю от нее все дальше.

– Кармелиточка, не говори так, ты чудесная. Подумай, может, это как раз сберегло твою душу, ай мин, сохранило ее такой же светлой, как и десять лет назад? Столько внутренней работы ты уже проделала, почти исцелила сама себя. Подумай, какая ты смелая и честная с собой.

Подруга едва не плакала. Лейла видела, но продолжала:

– Кармелита из моего мира за последние десять лет перепробовала все, лайк тоталли все, думаю, многое до сих пор не может себе простить.

– Правда? А что у нее такого было?

– Ну, вотевер. – Лейла с удивлением поняла, что и не знала ничего толком о Кармелите из своего мира, да и та о ней, хотя они много времени проводили вместе. – Только вот насколько я вас обеих знаю, ай мин, тебя тут и там, эта иллюзия, она точно для тебя лайк спасение. – Лейла видела слезы подруги, с трудом удерживалась, чтобы и самой не заплакать. – Вот ты говоришь … но это все равно лучше, чем те же настоящие наркотики … ай мин, ну, например.

Кармелита уже рыдала, пытаясь иногда улыбаться. Выглядело комично, но по-настоящему трогало.

– И посмотри на себя. У тебя огромное, полное чистой любви сердце, ты готова ее дарить и принимать, ай мин, ты так хочешь глубоких отношений, может, даже семью. Кармелиту из моего мира сложно представить такой.

Лейла замолчала, получается, и внутри ее авантюрной поверхностной Кармелиты всегда жила такая вот, другая.

– И ты же еще молодая и такая лавли, кьют. Вот-вот встретишь его, того самого человека, создашь счастливую крепкую семью.

Кармелита уже не сдерживала себя, плакала заразительно и прекрасно, так, что и Лейла ударилась в слезы. Подруга протирала иногда глаза краешком покрывала. Потом успокоилась, замолкла и скорчилась как от боли.

– Ну что такое опять? Телл ми… – Лейла удивлялась нежности в своем голосе.

– Но я-то … я-то знаю, что всегда буду ее любить, – тихо и серьезно ответила Кармелита, опять зарыдала, – даже полностью осознавая, что это иллюзия, наркотик и так далее, понимаешь?

– Ну, люби, кто же тебе мешает, – улыбнулась Лейла.

Уже совсем рассвело, тишина и мягкость разливались повсюду сначала розовым, потом оранжевым утром. Сияющий сад вокруг казался теперь тоже прекрасной выдумкой. Подруги вернулись в комнату, захватив с собой пустую бутылку из-под джина. Обе отключились почти сразу, как только добрались до кроватей.

– А про Довиль ты же точно не слышала, да? Грузовик там, фешен-показ… – уже засыпая, спросила Лейла, но подруга не отвечала.

Глава 2

Солнечные лучи били через москитную сеть прямо в глаза. Подруга еще спала. Так она была похожа и одновременно нет на ту, другую Кармелиту. Повезло с генами – в тридцать с хвостиком выглядеть как подросток, даже на заспанном лице ни складки или морщинки. В мире Лейлы все бьюти-бренды хотели, чтобы с ними работала именно Кармелита, идеальный представитель для любого из них.

– Привет, – широко улыбаясь, подруга нашарила часы рядом с подушкой, – вот мы поспать!

Лейла только счастливо кивнула: было все равно, сколько времени, на какой широте и долготе они находятся. Кармелита приподняла москитную сетку и знаком позвала подругу к себе. Обе полулежали и лениво потягивались, ловя солнечные блики.

– Ты обещала рассказать еще про свой мир. – Глаза девушки блестели. Что-то изменилось за ночь, в ней появилась игривость, но не легкомыслие и хулиганство, как у Кармелиты в другом мире.

– Что тебе рассказать… – Лейле была непривычна роль посланника цивилизации. – Вот я же говорила, что ты там у нас пиарщик и фешен-блогер?

– Да, – засмущалась Кармелита, – хотя это и звучит как специалист по насыпанию песка в пустыне, если честно.

– А вот Адольф, который этот ваш художник Ади, он был лайк… – не получалось найти слов, все было не то, да и Лейла отвыкла говорить напрямую, – он в нашем мире делал страшные вещи.

– Что, рисовал еще хуже? – заливалась Кармелита, в Африке ее смех был легким, плечи расправились, вся она была как пружинка, которую отпустили.

– Нет-нет, он … М-м, не знаю, как это у вас в мире и было ли. А у нас лайк в начале двадцатого века случилась Первая мировая война, и в Германии жить стало совсем тяжело.

– В начале прошлого века была Великая война, ты про нее?

– Не знаю, скорее всего, да. Энивей. Все равно говорю не то. – Лейла перевела дыхание. – У нас Ади пришел к власти в Германии, когда там был полный хаос … а потом захватил почти всю Европу, а хотел весь мир. Если ваш художник это он, конечно, а не какой-нибудь его сумасшедший фанат. У вас тут, случаем, не было другого Ади, Гитлера в середине двадцатого века? Он тоже мечтал стать художником, кстати, но что-то с творческим началом у него не заладилось.

– У нашего Ади с творческим началом не заладилось тоже, – Кармелита со смехом повернулась на бок, – у него просто был хороший, как это … продвигальщик? – подмигнула застывшей Лейле. – Про второго такого Ади не слышала, а этот как раз в весьма почтенном возрасте.

– Вот, а у нас он свои эти дурные фантазии воплощал в жизнь. Ну, ай мин, все эти деления на людей высшего и похуже сортов, самыми «грязными» он считал евреев, но там и другим досталось …

– Он и до сих пор так думает, – поддразнила Кармелита.

– Да, – Лейла чуть раздражилась, – только одно дело что-то лайк думать, а другое – переселять людей в отдельные гетто, а после в кон-цен-тра-ци-он-ные лагеря.

– В китацо … лагеря как китайцы, что ли? И что, только из-за того, что кто-то еврей? – Подруга смотрела с недоверием. – И не один же он все это проделал?

Лейла понимала, что звучит неубедительно, терялась.

– Ай мин, сначала только евреев из Германии, потом из других стран. Ну и не только евреев … А, да, Германия стала захватывать страны Европы, Францию, Польшу, много стран … И … и всех, кого он считал, ну, лайк недостойными … есть хлеб, тогда с урожаем были проблемы, да и вообще быть рядом на планете – он отправлял в трудовые лагеря, потом … в газовые камеры. Ай мин, убивал их там, массово.

Кармелита приоткрывала рот, как бы говоря что-то сама себе.

– Ты меня извини, но это уже чересчур. – Ее голос поднялся, забил электричеством. – Перебор. Ладно, трудовые лагеря, хорошо. Тут в соседних странах и не такого насмотришься. Но убивать-то всех поголовно зачем? Какой смысл?

– Но это же правда. Рилли. Фашисты – последователи Адольфа Гитлера … Ай мин, это не он придумал, но довел до предела… – увидела неестественно большие глаза подруги, что-то в ее взгляде не дало Лейле продолжить.

Кармелита смотрела в потолок, накручивала на палец и дергала кудрявый локон.

– Ладно, предположим, это правда, что ты говоришь. Но другие-то как все это допустили?

– Да, в том то и вопрос. Похоже, у Адольфа были и там хорошие пиарщики, ну, лайк продвигальщики. – Лейла засмеялась негромко и нервно. – Нот ми, я тогда еще не родилась. – Она искала и не находила отклика на шутку. – Да и начиналось все незаметно, сначала один вроде бы бессмысленный закон, потом другой. Еще я читала где-то, что уровень жизни каждого отдельного немца с этими войнами только рос – наверное, так всем им легче было закрывать глаза.

– А другие страны? Неужели там совсем не было глобалистов, вроде Эмили или тебя, чтобы рассказать, донести информацию до других? – сощурилась Кармелита.

– Может, тогда информации и не было. Или просто никто не верил, думали, лайк газетчики преувеличивают – на войне же всегда все врут, всегда делают из врага чудище. Но в итоге Гитлера победили, СССР – ну, это как Россия, только больше. Ну … еще и Союзные войска, это ну лайк … Америка, Англия и другие страны, кто против него объединился.

– И что, все объединились? Прямо мечта наших ребят-глобалистов. Надо было тебе рассказать это Эмили.

– Ну да, они там разные всемирные организации любви и мира наоткрывали после той войны. И вообще, у нас многие объединены, лайк да, совсем как говорила твоя Эмили … Европа там, Америка … Ну, то есть из Европы как раз недавно вышла Англия, то есть Великобритания. Ай мин, и СССР распался лет двадцать назад … тридцать. Зато Америка объединенная и сейчас, ну, ай мин, Северный континент, его часть … Соединенные Штаты. Правда, и там внутри что-то не понимают друг друга последнее время. Но весь мир, все люди очень открыты друг другу … ну, то есть были открыты … временами.

– Занятно. Только Эмили не моя. Да и в идеях глобализма я порой уже сомневаюсь. Но теперь понятно, почему тебя так задевает этот Ади, – задумалась Кармелита. – У нас-то он лишь старичок с причудами, никто его всерьез не воспринимает.

– Это хорошо, если так. Он и у нас до поры до времени считался лайк … с причудами … Хотя, может, и правда пусть там рисует себе, что хочет… – Лейла подбирала слова, – и еще, вот я мучилась от бессмысленности своей работы, ай мин, продвижения чего-то ненужного. Даже в этом мире так было, Давид говорил. А получается, даже делая что-то совершенно бессмысленное, ты можешь чуть ли не спасать мир. – Ну, как я с этим Ади … здесь … похоже.

– Ладно, моя спасительница, – подруга вцепилась в руку Лейлы, потянулась и села на кровати, – давай позавтракаем, я дико проголодалась. Хотя дай-ка сначала схожу в душ. Подождешь минут пять?

Она выскользнула из кровати, укутанная в покрывало, и вышла в коридор, волоча за собой подол. Лейла отчего-то смутилась.

«Ох, что я такое несу, – больно отзывалось в голове. – Что за бред. Не могу связать двух слов. Говорю банальности. Пиарщик еще называется. И это все, что можно рассказать о моем мире?»

* * *

Чуть погодя Кармелита вернулась. Подруги нехотя надели тяжелые комбинезоны и вышли в гостиную. Хозяин дома работал с инструментами в саду, но, увидев девушек, вошел в дом.

– Джамбо! – крикнул, смеясь. – Вы, наверное, голодны? Абесоль, приготовь гостьям омлет и тосты! И кофе! – добавил громко, начал прибивать деревяшку к полу у стены, опять посмотрел на подруг. – Вам, наверное, надо одежду поудобней? Попросим у женушки.

Оказалось, хозяина дома зовут Малкольм, он шотландец. Сердитая Абесоль – его жена, а вовсе не прислуга, живут они в Асфаре последние четырнадцать лет. Хозяйка скоро пришла накрыть на стол в гостиной и принесла завтрак. При свете дня она выглядела даже молодой, просто одутловатой женщиной. Объемы тела, как объяснила позже Кармелита, считаются в этой культуре признаком достатка и привлекательности. Небрежность долговязого шотландца, его выцветшая одежда особенно выделялись на фоне суровой аккуратной супруги.

– Ах, какое утро. И уже послезавтра мне обратно в Палестину, – погрустнела Кармелита.

– А тебе там что, не нравится?

– Как сказать. Нравится. Многие мечтали бы жить, как я, – чуть погодя добавила: – Но ты, если найдешь дорогу в свой мир, все равно возьми меня с собой, ладно? У вас там, похоже, везде что-то наподобие Палестины, все живут вместе и любят кого хотят.

– Мейби-мейби, может, и любят … Но, знаешь, про Палестину … вы все так очарованы ею, я даже не хотела говорить. У нас там все немного по-другому. И ты так говоришь, лайк я тебя и правда хоть завтра могу взять в какой-то там другой мир.

– Мало ли, вдруг сможешь, – ответила Кармелита. – А что там настолько другое, в вашей Палестине? Это же благословенная земля.

– Ты слышала, наверное, что когда-то давно, совсем давно, евреи жили в Палестине, а потом их оттуда изгнали? Я лайк не очень хорошо знаю все эти истории из Библии.

– Что-то такое слышала, да, думаю, в Иерусалиме кто-то рассказывал.

– Вот. Поэтому евреи стали переселяться в Палестину, лайк все больше и больше, потому что были погромы там разные в России и Европе, и этот слетевший с катушек Гитлер. Ади. Ну, я рассказывала тебе про все его … зверства. Ты еще не хотела верить, да я и сама бы не верила.

– Понимаю, в Палестине много народов, иностранцы, это же дом для всех, даже аристократов-эмигрантов из Англии, – закивала Кармелита.

– Да, только в нашем мире евреи создали на месте Палестины собственное государство, Израиль, как раз в середине XX века.

– А куда делись палестинцы?

– Ну лайк … на территории Израиля есть небольшая автономная часть, точнее, несколько частей, палестинских. А вообще, конечно, получилось не очень справедливо, даже совсем не. С другой стороны, ай мин, после всех ужасов геноцида и Второй мировой войны евреи заслуживали и свое государство, и вообще что угодно. Но …

– Подожди-подожди, так куда делись палестинцы?

– Им пришлось уехать из страны, ай мин, большинству. В нашем мире много беженцев из Палестины, в том же Лондоне, арабских странах, да вообще повсюду.

– А они не могут жить в Израиле-Палестине? Как в той же Радейже, куда ты поедешь? Там вот много этнических англичан, но и местных тоже никто никуда не прогоняет.

– Палестинцы теперь на отдельных территориях, но находятся лайк внутри Израиля, других внешних границ нет. И на этих клочках земли палестинцы живут гораздо хуже, чем евреи в израильской части. Ай мин, одни обрели долгожданный дом, это прекрасно. Только теперь с родной земли изгнали уже палестинцев, чтобы уже они лайк … скитались по миру.

– То есть, по сути, Израиль делает с палестинцами что-то наподобие того, что делали когда-то с ними, этот ваш Ади?

– Ну нет, там не так все плохо. Не должно быть … Хотя, по сути, ай мин … не знаю … Скорее, это напоминает колониализм. Или даже, может … да, ты даже права, антисемитизм. Как ни парадоксально. Тем более арабы тоже семиты. Не знаю. Энивей, они, евреи, пережили страшную трагедию прямо перед созданием этого своего государства.

– Так ты же сама написала: главное – остановить зло на себе, эта фраза во всех газетах была потом. Но как такое могло повториться после всего, что случилось в вашем мире? Или опять никто не верит, думает, что, как ты это говорила-то, преувеличивают газетчики?

– Да нет, теперь у нас в мире с этим интернетом … Всемирной сетью, можно найти и увидеть ну что захочешь, из любой точки Земли. Только и разных вариантов правды стало много. Время от времени поднимают вопрос о несправедливости по отношению к палестинцам, но … Ай мин, такое ощущение, что никто не хочет из-за них ссориться с евреями, своя шкура или торговые интересы дороже. И было еще что-то такое в Южной Африке, апартеид. Сначала там белые угнетали черных, ужасно угнетали, потом уже черные белых – по одной из версий этой … правды.

– А где именно в Южной Африке? Мы и сейчас почти на Юге, никто тут никого не притесняет, как видишь. Да и в соседних странах люди в целом живут гораздо лучше, чем в остальном мире, пусть и работают на китайцев. Не так хорошо, как у нас в Палестине, это да. – Кармелита смотрела на подругу, витающую где-то далеко, заговорила громче: – И все же, как странно, я поняла так, что после Ади в вашем мире настала эпоха гуманизма, что люди поняли все про национализм и изоляцию. То, к чему в нашем мире еще только идут.

– Вотевер, Кармелита, я не знаток истории … но самым темным и болезненным образом все это связано, какие-то страшные ее ритмы и рифмы.

– Не совсем понимаю, о чем ты, но верю. Верю твоей боли, что ли.

– Да я и сама лайк до конца не понимаю.

После завтрака Абесоль принесла и молча протянула им две длинные цветастые юбки, короткие блузы и шали. Когда они громко принялись ее благодарить, тут же ушла. Подруги вернулись в комнату, скинули почтовые комбинезоны и натянули юбки до подмышек, как легкие сарафаны. Сразу отправились гулять по улицам, вдыхая пряную опасность, что носится в воздухе африканского городка даже днем.

* * *

Пройдя по широкой улице с колониальными дворцами, подруги свернули в узкие переулки с песочными, словно обожженными в печке домиками. Женщины сидели на порогах у дверей, следили за детьми и жизнью на улицах. Детишки бегали туда-сюда и улыбались забавным чужестранкам. Реже встречались мужчины, они чинно разговаривали друг с другом, приветствовали прохожих. Золотой городок, опрятный как комнаты в музее, лучился под солнцем. «Асфара, желтый на арабском, – мечтательно сказала Кармелита: – Желтый город, никогда тут еще не была». За очередным поворотом сгустилась толпа людей. Они смотрели в другую сторону и что-то кричали. Лейла отпрянула, но Кармелита лишь кивнула с улыбкой и повела подругу вперед. Уже ближе стало понятно, что все эти люди смотрят футбол на большом экране крошечного магазина, они облепили витрину и даже не обратили внимания на подруг.

Лейла и Кармелита шли, пританцовывая, не зная, куда направляются и зачем. Говорили о плотном завтраке и пользе прогулок, яркости местной одежды, жизни в Лондоне с его постоянными дождями и на Ближнем Востоке с его жарой. Разговоры эти вспыхивали, как искорки, и, чуть поиграв, угасали. Девушки все больше молчали, впитывали в себя однотипные, пусть и разные по цветам и форме картинки: припудренные золотым постройки, массивные деревянные двери, резные орнаменты точно из старой Англии и Руси. Квадратные домики рассыпались от квартала к кварталу как грибы после дождя, хотя здесь их скорее сравнили бы с пляжными крабами поутру или москитами перед закатом. Один из домов был шире и выше остальных, но такой же состаренный и желтый, на нем висела табличка: «Министерство труда» на английском и на арабском.

– Вау, а почему здесь надписи на арабском? – удивилась Лейла.

– Это на суахили, только арабскими буквами. Сейчас все больше стран возвращаются к арабскому алфавиту.

– Рилли? Интересно, как раз недавно узнала, что тюркские языки, и даже татарский, язык тех мест, откуда я родом, тоже был раньше на арабском, ай мин, писался арабской вязью … эм-м … на арабском алфавите. А мы сейчас где-то на Севере, да? Здесь же были колонии Британии, Франции, ну, у нас. Столько теперь арабов оттуда живет в Европе… – Лейла вспомнила Довиль и осеклась.

– Мы в Ватаньясе, это внизу, у озера Ньяса, на границе арабской и китайской Африк, рядом с англо-бурскими республиками. Представляешь примерно? Покажу потом на большой карте в гостевой хижине.

– Ай мин, я не очень хорошо знакома с этой местностью. Но что это еще за китайская Африка?

– Страны в Центральной Африке и западнее, отсюда к Северу. Я там не была, Почта Хайфы не летает в такие места. Разное про них говорят. Что там вот примерно такие лагеря, как ты рассказывала. Только, понятное дело, никто никого не убивает просто так, все работают, и много.

– А откуда там китайцы-то вообще? Ай мин, это часть Китая, тоже что-то вроде колоний?

– Нет, разумеется, только сферы влияния разных стран. Колоний давно уже нет, но арабы и китайцы перетягивают местных правителей и вождей каждый на свою сторону. Есть даже такая присказка, что арабы – душа африканцев, а китайцы – кошелек.

– Интерестинг, покажешь и эти страны на карте?

– Попробую, хотя я не очень хорошо ориентируюсь в той части. Спросим Малкольма. Или его жену, вот она точно должна знать, она же метиска кого-то из местных черных и китайцев. В этой части Африки таких мало, даже интересно, откуда она.

– Вау, ничего себе, она же вылитая филиппинка! Слушай, а в Палестине это филиппинцы или тоже метисы отсюда, их же очень много там среди обслуги, официантов?

– Метисы, скорее всего … Обычно они на таких работах … низовых. – Ответив, Кармелита отвернулась и умолкла.

Лейла поняла, что сказала что-то не то, но не находила слов, чтобы извиниться. Какое-то время они шли молча. Как тут все по-другому: чисто, золотисто, светло. И они как ни в чем не бывало идут по улицам. В мире Лейлы в большинстве стран Африки, где ей довелось побывать, сразу же предупреждали не гулять одной и изучать города только из окон такси, проводить свободное время в гостинице – на улицах опасно. И почему ей раньше казалось, что правильнее все так, как сложилось в ее мире.

* * *

Лейла как раз любовалась кудряшками подруги, когда обратила внимание на яркую темнокожую женщину у одного из домов. Та заплетала тонкие косички маленькой девочке. Поначалу хмурая и сосредоточенная, женщина перевела взгляд на Лейлу, улыбнулась ей широко. Знаками пригласила тоже заплести волосы. Лейла игриво взглянула на Кармелиту, потом на вскочившую малышку с косичками и села на свободное теперь зеленое ведро.

Женщина развернула Лейлу к улице, туго сжала коленями плечи. Умелыми движениями начала разделять волосы на пряди. Девочка стояла рядом и помогала маме держать голову Лейлы. С каждой новой косичкой кожа на голове Лейлы стягивалась туже, боль в корнях становилась сильней. Кармелита сидела у двери напротив, рассматривая то улицу, то страдающую во имя красоты подругу:

– Расскажи, а ты когда-нибудь любила?

– Ты такие вопросы задаешь, – разливалась смешками Лейла, разлохмаченные пряди висели над лицом и щекотались. – Вот любовь тоже стала лайк каким-то товаром или брендом, нет? Ну, был один, Джонни, только он в два раза старше и бросил меня прямо под Рождество, как в песне, представляешь? Ну, это в первый раз, мы еще много сходились и расходились потом, всегда очень эффектно. Окончательно расстались лайк на райском острове.

– Вот он дает, я про Рождество. Как так можно.

– Ну, я и сама была тогда хороша, доводила любой спор до крайности. Сейчас-то понимаю, что просто не хотела этих отношений и одновременно тянулась к нему. Но это я сейчас так легко говорю. А тогда страдала, тогда лайк целым миром для меня был он. Я только переехала в Лондон и мало еще понимала, что происходит вокруг. Потом, уже перед расставанием, он стал говорить какие-то важные слова … Во время одного из ужинов, что хочет на мне жениться, что готов даже перейти в ислам, если я так хочу, но только при условии, что у нас никогда не будет детей. Правда, был сильно пьян в тот вечер …

– Да, как-то у вас замысловато … А ислам ему зачем было принимать?

– Ох, это тоже был мой пунктик. До него я встречалась с другим, французом, и, когда мы в первый раз поехали вместе на отдых, тот заявил, что никогда не сможет жениться на мне, потому что я мусульманка, представляешь? Ох, как стал меня потом раздражать. Я и не задумывалась никогда над тем, что мусульманка, ай мин, ровно до того момента, пока он это не сказал. А тогда решила, что теперь везде буду представляться именно мусульманкой и что будущий муж обязательно должен перейти в ислам, по всем правилам. Ну, вот и этому британцу выдала почти сразу после знакомства. Только и у него оказались свои … условия для брака.

– М-да. С Джонни вы, похоже, тоже не нашли согласия? Сожалею, что тебе пришлось выслушать такое с этим французом. Хорошо понимаю тебя. Я думала, если мир един и все открыто общаются друг с другом, у вас так не бывает.

– Бывает по-разному. Я слышала, что французы вообще очень предвзяты, во всяком случае, по отношению к арабам в своей стране, даже тем, кто родился уже там и изо всех сил хотел бы слиться с французской культурой, лайк быть ее частью. – Лейла вспомнила бесконечные обсуждения Довиля на работе, инстинктивно замолчала, но потом с усилием продолжила: – Что именно поэтому там столько терактов, и их совершают не религиозные фанатики извне, а именно те местные арабы, кому с самого детства дают так или иначе понять, что он если не чужой, то второго сорта … ими легко потом манипулировать другим, внушить любую, самую радикальную идею.

– Думаю, и меня наши глобалисты зацепили примерно так же. Хоть с кем-то я почувствовала себя вроде как своей.

– Ну, да … Ай!

Волосы в очередной раз сильно дернули, Лейла вскрикнула. Бо́льшая часть головы была уже туго стянута косичками, только слева еще свисали пряди. Девочка помогала маме с прической Лейлы, во все глаза изучая двух девушек, ворковавших о чем-то на непонятном языке.

– А про Джонни, говорю же, он был лайк пьян, когда делал предложение, да и говорил надо сначала обручиться на полгода или год. Мы как раз должны были полететь на Мальдивы, а потом по прилете и расстались, хотя даже не ссорились там ни разу. Я слышала такое про эти островки, Мальдивы – лайк это испытание для пар. Многие ссорятся даже в медовый месяц. Столько дней наедине в лимитед пространстве: или понимаешь, что на всю жизнь, или … У нас вот получилось второе. – Она еще раз улыбнулась и дернулась от боли, опять сильно потянули корни волос.

– А где это, куда вы полетели? Странно все же, что у вас там так много летают. И куда угодно.

– Это коралловые рифы и много идеальных островков в Индийском океане, на каждом по курорту. Только нигде я себя не чувствовала такой лайк … никчемной, как там, в этой неживой безупречности. Как будто фотошоп … ну, неважно … Просто именно там, где ни души, где ни отвлечься, ни спрятаться, я так ясно поняла, что Джонни ко мне уже равнодушен … Энивей, тогда я в первый раз попробовала сноркелинг. Настоящая жизнь там как раз под водой: красные, синие, зеленые, большие и маленькие рыбки, кораллы, все в метре от тебя, даже на сваях виллы в воде – кораллы. Лайк … невероятная красота. И вот мы взяли маски, ласты и поплыли. Сначала держались за руки, но в какой-то момент я поняла, что плыву одна, а его нигде нет.

Лейла старалась выглядеть невозмутимо, но было сложно, перетянутую косичками голову как раз наклонили набок, доплетая последние локоны. Она понимала, что говорит слишком много и что половину из сказанного о ее мире просто не поймут, но не могла остановиться, а Кармелита внимательно слушала.

– Сначала даже испугалась за него, и вся эта яркая, нездешняя красота сделалась лайк тревожной, опасной. – Лейла одновременно видела и эту картинку, и завороженный взгляд подруги. – Было так грандиозно, так страшно, как будто я осталась одна во всей вселенной. Ай мин, вот выплыву сейчас, а там на земле началась мировая война и все исчезли. – Лейла часто моргала, проветривая глаза, а темнокожие женщина и девочка смотрели с тревогой, не могли понять, что происходит. – И я захлебывалась все чаще, выплывала, откашливалась, погружалась снова. Наконец увидела вдалеке нашу виллу, доплыла, поднялась на террасу. Джонни был внутри, смотрел телевизор, – Лейла сидела уже прямо, – только тогда я поняла, что он оставил меня там одну, посреди океана. А я же лайк первый раз была под водой. Даже я за него боялась, а он за меня, получается, нет. Так и стояла, смотрела на закат, мокрая и замерзшая.

– Хм, это не конец света, – осторожно добавила Кармелита, – и ты же говорила, он был в возрасте, может, устал, не мог больше плыть и дышать под водой. А может, всего лишь не умел показывать любовь.

Лейла пожала плечами.

– На Мальдивах есть и обитаемые острова, кстати, на них все живут как раз в тесноте и обиде, у них там еще отдельные острова только для мусора … А вообще, это тоже мусульманская страна. Ай мин, живут они так не из-за ислама, конечно, у нас в мире много где так живут, – тут же улыбнулась женщине, мол, плакала не из-за тугих косичек.

– Вам как будто бы не помешало поговорить об этом, нет? Я про Джонни и ваши отношения.

– Столько лет прошло … И каким образом с ним говорить, лайк … отправить письмо Почтой Хайфы в другой мир, а?

С прической закончили. Голова ныла так сильно, что казалось, вся боль, испытанная когда-либо, сжалась теперь в корнях волос. Лейла встала, смеясь, отвесила реверанс. Женщина рукой пригласила Кармелиту. Но та покачала головой и ответила на суахили, перевела Лейле: устала и не хочет еще час сидеть здесь же на улице. Кармелита дала женщине несколько динаров, и подруги пошли дальше. Не терпелось быстрее оказаться у зеркала в хижине, вволю насмотреться на новую прическу. Как пригодился бы сейчас телефон: рассмотреть на селфи каждую косичку … От ходьбы неподвижное до этого тело приятно ныло и пружинило.

Подруги вышли из лабиринта улочек к широкой набережной озера, в единственной открытой лавке купили маленьких пирожков с горохом и овощами, сели у берега. Обе долго и вдумчиво жевали, смотрели на упрямые волны, похожие на слабые морские.

– Знаешь, думаю о твоих словах. А я вот, наоборот … с тем чувством, к женщине, которую вроде и не знала совсем. Где бы я ни была и что бы ни происходило, всегда была не одна, а с этой своей любовью. Нигде и никогда я не была одинока. – Кармелита заметно оживилась, переведя разговор на любимую тему. – Знаешь, внутри такой источник бесконечной любви, когда я могу с лихвой одаривать каждого встречного. В такие моменты и меня все любят, что угодно получается легко, как по волшебству.

– Так это же счастье, Кармелита.

– Да, но это когда разрешаю себе любить. А если нет, сразу все валится из рук, становится нелепым. Пока не разрешу себе любить опять.

Лейла уже слышала эту историю, но теперь, похоже, и Кармелите нужно было выговориться.

– Ну, ты же сама говорила, так действует любой наркотик. Ай мин, надо просто перетерпеть, тогда все станет нормально и без него.

– Вот именно, что нормально. То есть серо, никак. Это я тоже проходила, я же с этим лет десять уже. А если я внутри своей любви, то мир вокруг сразу такой магический, с порхающими феями и танцующими единорогами. Зачем от такого отказываться?

– Дарлинг, мир такой, какой есть. Он прекрасен сам по себе, не надо ничего додумывать, надо просто быть здесь и сейчас.

– Может быть. – Кармелита погрустнела.

– Хотя знаешь … Вот я говорила про рыбок на Мальдивах … Я же в первый раз тогда плавала … думала, найду такое же ну лайк где угодно на земле. Что просто никогда раньше не ныряла, а тут такая красота может быть прямо в шаге от тебя.

– И что?

– Нет, я ошибалась. Пробовала еще несколько раз, но в других местах все гораздо скуднее, совсем не так. Лайк не зря со всего мира летают нырять именно на Мальдивы.

– Хм, спасибо, учту. А где, ты говоришь, это все? – Подруга обиделась на что-то.

– Да нет, ай мин, так же и с Джонни: я тогда в первый раз с ходу занырнула в глубокие отношения и не понимала, как редко это встречается. Казалось, смогу найти такое где угодно, стоит решиться уйти поглубже, только уже с подходящим человеком. Но оказалось, что нет …

Начинало темнеть, подруги свернули в переулки, искали выход на центральную улицу, чтобы оттуда пройти к гостевой хижине. Шотландец дал с собой карту города, и Кармелита пыталась теперь разобраться по ней, куда идти. Лейла тоже заглянула, но буквы и рисунки были слишком мелкими и непонятными.

Через пару часов, когда они наконец увидели вдали огни центральной улицы, воздух сгустился уже до черноты, темнело здесь рано и быстро. На дороге они услышали музыку из бара, но прошли мимо, обеим хотелось быстрее домой и спать. Поплутав по окрестным переулкам, нашли нужную виллу, постучались в железные ворота, почти сразу открыла Абесоль. Хозяйка с порога жестами предложила еды, и они быстро, жадно поели банановой каши с рисом, а потом ушли в комнату. Лейла не дождалась, пока Кармелита вернется из душа, уснула прямо в одежде. В эту ночь ничего не снилось.

Утром, когда проснулась, подруги в комнате не было. Лейла встретила ее уже в гостиной, та как раз прощалась с Малкольмом. Выходя из дома, он одновременно отвечал Кармелите, желал доброго утра Лейле и бросал в сторону столовой: «Абесоль, приготовь покушать второй девушке!»

На завтрак опять были яйца, только теперь пашот, колбаски и тост с черным кофе. Такой же завтрак был в гостиницах почти любой африканской страны, где она останавливалась раньше. Кармелита уже поела, но тоже села за стол, попросила кофе у Абесоль.

– Послушай, мы же пока еще не обсуждали: какой план, что дальше. Мне улетать уже в пятницу.

– Ай си … ну да, я знаю. – Лейла старательно разделяла вилкой яйца и колбаски на тарелке, надкусила тост с маслом.

– Надо придумать что-нибудь.

Лейла теребила в руках одну из косичек на голове, отчего и так нывшая кожа под корнями волос заболела сильней.

– Но я могу остаться, как-нибудь улажу потом на работе, – сразу добавила подруга.

– Послушай, а … лайк … Радейжа далеко отсюда?

– Думаю, через одну или две страны. А что?

– Там же Давид. Может, мне правда поехать к нему, ай мин, отсюда же можно доехать?

– Надо узнать, – ответила Кармелита, стала прикидывать что-то. – Узнаю.

* * *

Почти весь день они провели в саду хижины и вышли наружу лишь перед ужином погулять по ближайшим улочкам. Кармелита договорилась с шотландцем, что один из его друзей отвезет Лейлу в таинственную Радейжу, которая звучала как «раджа» и скорее навевала картинки со слонами из Индии. Что поможет найти ферму Давида. Кармелита оставила подруге двести динаров, попросила отдать тридцать пять за транспорт и сопровождение и еще шестьдесят за проживание в хижине и еду. Дала и несколько цветных почтовых марок, чтобы Лейла сразу, как доберется до Давида, написала с нового адреса.

– Только ты подписывайся Анжеликой, например, а то мало ли, кто заинтересуется моей почтой после недавних событий. – Кармелита опять сжалась, как всегда, говоря о работе.

Подруга наутро улетала в Хайфу. Лейла долго подбирала слова, пока не выдала:

– Может, передать тебе права на картины у меня дома в Хайфе, я так поняла, они представляют какую-то ценность. Или как еще возместить эти деньги? Мне лайк неудобно.

– Да полно тебе, Лейла, это мне неудобно, что бросаю тебя одну и что почти нет с собой денег оставить побольше.

В последний вечер они долго говорили, сидя на краешке деревянного подиума во дворе. Над подругами висел полумесяц, уже налившийся и хорошо видный на темном небе, а еще крупные, спелые звезды. Подруги взяли с собой местные небольшие бананы и бутылку белого вина из Кейптауна, ее тоже подарил радушный шотландец.

– Как мне все-таки нравятся мои новые косички, – радовалась Лейла. – И еще поеду в Радейжу, давай выпьем за это!

– Давай, – поддержала подруга, – за тебя, твои косички и Давида! Ты же говорила, у вас в России всегда пьют только за что-нибудь со смыслом.

Лейла засмеялась, они чокнулись деревянными стаканами, вино было фруктовым и кисловатым.

– Только не понимаю, Лейла, как ты можешь так сразу ехать к нему? А вдруг он храпит по ночам?

– В смысле? И что?

– Как это что? А если в быту начнет тебя раздражать? Одно дело – романтика через расстояния и мечты, а другое …

– Да нет, ты что? Ай мин, мы же только друзья. Просто Давид говорил, что будет ждать меня, что покажет свой дом и красоту родной земли. – Лейла старательно договаривала фразу, тут же ловя внутри какую-то новую, неясную пока мысль. – Он и тебе все с удовольствием покажет, присоединяйся.

– Ага-ага, – зажмурилась Кармелита, совсем как в их поездках в другом мире, лицо Лейлы стало горячим. – Но я обязательно приеду, обожаю Радейжу, Африканcланд и Новую Англию, очень их люблю! Постараюсь организовать командировку поближе к вам. Ты только пришли контакты сразу, как доберешься.

– Окей. Кстати, а почему ты решила выучить местный язык? Так хорошо говоришь на нем.

– Хм, я искала здесь своего папу. Если заметила, я наполовину черная.

– А, да … ай мин, он разве не с Ямайки?

– Тогда я думала, что откуда-то из Африки. Коллеги на почте до сих пор гадают, что я здесь забыла. Обычно никто в такие командировки летать не хочет, стараются в страны Европы, а я вот поначалу … Еще и суахили выучила, теперь на работе чуть Африка, так сразу я.

– Подожди, лайк ты же сама говорила, лайк даже в этом мире говорила, что твой папа с Ямайки?

– Да-да. Я рассказала об этих своих поисках тете в Лондоне. Не сразу, не хотела ее расстраивать. У нас в семье не любили разговоров про папу, с самого детства. И я всегда думала, это что-то стыдное, эта моя … черная часть.

Лейла поддакивала, она хорошо понимала подругу. В другом мире часто приходилось слышать неприятное и про мусульман, и про выходцев из России или Ливана. И тоже считать по неопытности, что это стыдно, что это стыдные части ее самой.

– Тогда тетя рассказала, что папа с Ямайки и они с мамой познакомились на танцах, что больше о нем мама ничего не говорила. Вот так я поняла: моя жизнь еще никчемней, чем казалась.

– Не говори так, дарлинг.

– А как? Сколько я ездила тут повсюду, суахили этот учила все свободное время. А на нем даже в Эфиопии, откуда далекие предки моего папы, и то не говорят.

– Ну, зато ты знаешь теперь суахили! А до Ямайки еще доберешься.

– Там, на Ямайке, кстати, много метисов черных и китайцев, вот как Абесоль – ты спрашивала. Это мне рассказывал один эфиопец, говорил еще, туда когда-то давно увозили насильно много людей с его земли. Но до Ямайки я так и не доехала, туда ни моя Почта, да и никто из Хайфы или Лондона не летает теперь. Да и ни к чему это. Хватит с меня и той моей великой, в кавычках, любви к женщине. Может, и ее я придумала.

– Лайк любовь или саму женщину? – мягко спросила Лейла.

– Наверное, и то и другое. Как и папу в Африке. – Кармелита быстро улыбнулась в ответ.

– Ты не грусти. – Подруга вся сжалась, но Лейла продолжила: – В нашем мире твой папа был лайк дипломат, и родители встретились в Лондоне, тоже на танцах. Только у нас они не расставались, постарели вместе, папе чуть ли не под сто было, когда он умер. Помню, ты с большим уважением говорила о нем. Но я ничего больше не знаю.

– Правда? Занятно. – Кармелита задумалась.

– И у меня папа был издалека, кстати … и я тоже его лайк искала, только вот нашла, к сожалению. Так разочаровалась. Ай мин, в воспоминаниях он был героем, летчиком, гордостью и статью, помноженной на честь. А в итоге поняла только, что не хочу становиться такой как он.

– Почему? Какой такой? – смотрела на Лейлу растерянно.

– Быть без дома, чужестранцем в собственной стране. Стараться убивать время и жутко его бояться, этого свободного времени. Быть вообще никем, не иметь ни имени, ни корней.

– Думаю, ты к нему несправедлива. Наверное, как все мы к своим родителям.

– Да нет, в моем случае все заслуженно. Ай мин, потому что он сам сделал выбор. А меня никто не спрашивал.

– Лейла, помнишь, когда ты говорила про любовь и иллюзию, сказала очень правильные слова.

– Какие это?

– Что именно делает нас нами. Мы никогда не знаем, что и от чего тебя защитило, сохранив душу невинной.

Теплые волны пошли по телу Лейлы, согревали лицо, заставляли улыбнуться. Было неловко, не хотелось показать смущение, но эти слова были очень вовремя. Они обнялись. С прикосновением горячих рук Кармелиты собственные плечи показались ледяными. Похолодало, пора было идти внутрь.

Глава 3

Кармелита уезжала в аэропорт еще до рассвета. Лейла тоже встала засветло, чтобы пожелать той хорошей дороги, но почти сразу вернулась в кровать. Проснулась окончательно уже поздним утром. Оставалось лишь неспешно позавтракать, пройтись по соседним улочкам, пообедать и отправиться в долгий путь до Иньязуры.

Недалеко от дома Лейла увидела лавку с местными украшениями из жемчуга и перламутрового бисера. В голове сразу родился план найти недавнюю девочку-ангелочка и оставить несколько украшений той на память. Позавчера с собой ничего не было, и Лейла долго потом из-за этого расстраивалась. Теперь накупила браслетиков и ожерелий, вернулась в хижину за картой, тут же подарила пару украшений и чудесной Абесоль. Та пусть и держалась всегда строго, но хорошо заботилась о них с подругой, а теперь и улыбнулась в первый раз. Лейла вышла по карте к озеру и свернула на улочки, долго шла по ним, каждый раз узнавая их и нет. Но ни девочки, ни ее мамы нигде не было. «И действительно, что за глупая идея искать тот самый переулок, да и с чего той девочке гулять там именно когда я пройду мимо».

Лейла почти сдалась, думала уже вернуться к озеру, но с каждым новым поворотом и улочкой понимала, как сильно заблудилась. Не опоздать бы теперь к отъезду приятеля Малкольма из города. Вышла на проезд пошире: ура, должно быть, она рядом с центральной улицей, а значит, и гостевой хижиной. Навстречу выскочил мотоцикл, их тут было много. Как москитов вечером у озера. У мотоциклиста белые и мертвые – точно офисные лампы – глаза. Ослепило. Прожгло ладони. Толкнуло назад. Не сразу, но Лейла поняла – прямо из рук вырвали новую, расшитую нитками сумку с сувенирами. Браслетов было не жаль, она все равно уже отчаялась найти девочку сегодня. Но тут поняла, что внутри были и карта, и все деньги, которые она зачем-то взяла с собой. Она продолжала идти без цели, то замирая, то двигаясь опять. Повернув в очередной раз, увидела в отдалении небольшую толпу, услышала хоровое пение.

– Все хорошо, мэм? Вам не нужна помощь? – послышалось совсем рядом на хорошем английском. На порогах домов сидело четверо темнокожих мужчин, двое из них в одежде, похожей на арабскую.

– Да я просто думаю … зачем там столпились все эти люди. – Лейла старалась не показывать страха. – Футбол? – добавила со знанием дела.

– Они слушают трансляцию оперы, – изумился один из мужчин.

– Можете тоже присоединиться, это бесплатно, – со смехом добавил второй, в арабской одежде.

– Да нет, спасибо, – улыбнулась Лейла. – А что, в Ватаньясе есть своя опера?

– Нет, они смотрят трансляцию из Маската.

– Понятно.

– Присаживайтесь к нам, – тихо добавил самый старый.

– Спасибо. – Растерянная, она села. – Я Лейла, уезжаю сегодня в Радейжу, – выдала поначалу и задумалась, как теперь ей представляться здесь другим.

– О, Радейжа. – Все понимающе закивали.

– Очень приятно, а я Исмагил, живу в Омане уже пятнадцать лет, но приехал домой проведать родных, – добавил степенный мужчина в арабской одежде, он с ходу вызывал доверие.

– Угощайтесь, – протянул поднос с жареным хлебом, похожим на индийскую лепешку чапати, другой старик.

После этого мужчины почти не обращали внимания на Лейлу, говорили на своем языке, изредка здоровались с прохожими. Помолчав и поулыбавшись какое-то время, Лейла поблагодарила всех, мол, надо идти. Исмагил вызвался ее проводить, и она с радостью согласилась, потому что совсем не знала, как добираться до гостевой хижины.

Пока шли, Исмагил рассказал, что занимается торговлей и представляет дела своей большой семьи на Занзибаре, в Сомали и Омане, часто бывает в Палестине, а раз в несколько лет ездит сюда, к жене и детям. Лейла с воодушевлением кивала, о себе говорила туманно, почти ничего по существу, как в былые времена в Хайфе или еще раньше, в Дубае и Лондоне. Сильно отвлекала мысль об оплате хижины и дороги до Радейжы, поэтому слушала она вполуха. Но одна фраза Исмагила сразу обратила на себя внимание:

– Жаль, что британцы так и не дошли до нас с колонизацией. Может, тогда и здесь были бы нормальные дороги и инфраструктура.

Лейла как раз обдумывала, удобно ли просить у этого, судя по всему, знатного и обеспеченного торговца, немного денег взаймы. Но поддержала разговор:

– А британцы вас что, никогда не колонизировали?

– Нет, конечно. Они были только в некоторых странах южнее и севернее, и то недолго. А вот Китай старается теперь сюда подобраться, видела уже, наверное, нашу Шанхай-стрит, широкую улицу с прожекторами? Ты живешь недалеко.

– Да. А разве это Шанхай-стрит? На карте было лайк … Шейх-что-то …

– Хе, так ее прозвали в народе. Китайцы построили трассу через всю Ватаньясу до Танганьики, Конго и дальше. Это для рабочей силы отсюда, заманивают как могут. Хотя бы на этом спасибо, все же дорога останется теперь на века, даже если пока и служит поводком для здешних стран. Британцы бы вот и железную дорогу отстроили.

– Как интересно. Ну а как же свобода, разве она не важнее? – спросила Лейла.

– Это как посмотреть. Когда-то большая дорога была на Юг в твою Радейжу и южноафриканские республики, теперь на Север к китайцам. В одну сторону едут бесплатно – в другую уже задорого и только после того, как отработают хотя бы несколько лет. Схемы не меняются, только направления потоков рабочей силы, товаров и денег. Но никто же ни к чему не принуждает, люди сами едут туда, где больше платят.

– У вас тут, значит, никогда не было ну лайк рабства, работорговли?

– Давно, очень давно, что-то такое было. Только вовремя поняли, что торговать выгодней тем, что производят такие рабы, как бы они ни назывались. В китайской Африке вот много работают, это да. А у нас для этого слишком ленивые: можно спать сколько захочешь, есть свежевыловленную рыбу и фрукты, как только проголодаешься. Потому у китайцев пока и не получается толком ничего на побережье Ньясы и океана. А уж дороги здесь … кроме этой Шанхай-стрит, просто беда, у-узкие … Хорошо еще, что почти нет машин, иначе заторы бы были … ох. Зато столько шума и пыли от этих шайтанских мотоциклов!

Лейла дернулась чуть в сторону, вспомнила про мотоциклиста с блеклыми глазами, но голос Исмагила сразу успокоил. Видно было, что, хотя родом отсюда, он тоже стал в какой-то мере посланником другого мира. Похоже, африканцу давно хотелось поделиться с кем-то новыми впечатлениями от своего же дома и никого при этом не обидеть.

– Но это же самое главное – свобода. Ай мин, неужели удобная трасса для машин или даже железная дорога, проходящая через страну, важней? – Она замолчала, потом спросила: – То есть тут вообще никогда такого не было, чтобы белый мог владеть чер … темнокожим как собственностью и тот работал бесплатно?

Исмагил остановился, и Лейла тоже, так, что почти споткнулась. Он молча смотрел на нее.

– Ну, значит не было, извините. Если что-то не то сказала. – Она чувствовала неловкость и с этим африканцем, и с Кармелитой, если разговор так или иначе касался цвета кожи.

– Да нет, все нормально. Я только хочу понять, что ты имеешь в виду. Белый ты или черный, хоть фиолетовый, если должен денег, особенно китайцам, будешь отрабатывать. Да, к китайцам сюда приезжает много белых управленцев, почему-то часто только из-за страны, откуда родом, они считаются умней и получают в разы больше. И зачастую они не самые кхм … смышленые. Но чтобы так, как ты говоришь, где это ты такое могла увидеть?

– Да, видимо, сочиняют глупые люди, – пожала плечами Лейла и заискивающе улыбнулась. – Знаете, если всех слушать, и в Америке люди ходят с собачьими головами, – не хотелось никого ни в чем убеждать, да и многое в этом мире казалось теперь даже правильней.

– Ох, в Америке уж точно неизвестно что происходит. Я слышал, туда продолжают ссылать всех недовольных властью из стран Европы.

– И евреев? – вырвалось у Лейлы.

– Наверное, и евреев, не знаю, – удивился африканец в арабской одежде. – Про Америку, знаешь, мы немного торгуем с их представителями. Интересные ребята, с дешевой рабочей силой, качественными товарами. Только слишком сложная логистика по морю, из-за этого далеко не все можно возить из Америки.

– Ай си … Интересно …

– Технологически все, что оттуда, совсем не дотягивает, совсем. Но многие базовые товары и сырье лучше не найти.

– А там тоже рабства не было? Темнокожих там нет?

– Откуда же я знаю. Было что-то такое, но сейчас вроде бы нет, на кораблях оттуда все работают вместе. Что тебя так волнует это рабство, – немного подумав, добавил: – Я же говорю, у нас бывает такое, как ты говоришь, но только с должниками. Если взял денег в счет будущего, то, само собой, работаешь, пока не выплатишь долг и проценты, нравится тебе что-то или нет. Вот у меня есть пара таких рабочих рабов в Сомали, взяли долг на свадебный выкуп и не вернули. Но они же только временно, до конца следующего года будут помогать со строительством лодок моему человеку там.

Последняя фраза вернула Лейлу из высоких сфер на землю: деньги пропали, а надо платить за жилье и дорогу. Только просить в долг у торговца она передумала. Лучше уж уладить проблему с шотландцем, чем ехать к сомалийцам на строительство лодок. В голове жутко заскрежетало, перебивая и звуки улицы, и голос собеседника. Что же, что же теперь может произойти … Успокаивало одно – в кармане комбинезона на вилле оставались синие таблетки. Почему-то именно эта мысль удерживала сознание на плаву, не давала разбиться о волны бурных событий последних дней.

Когда дошли до ворот гостевой хижины, Лейла долго благодарила торговца. На всякий случай попросила телефонные номера и почтовые адреса со всеми префиксами в Асфаре, на Занзибаре, Сомали и Омане. Уходя, торговец шепнул, смущаясь, что Лейла похожа на его дочку из второй семьи в Маскате, по которой он скучает. И быстро ушел.

* * *

В гостиной как раз обедали Малкольм и его друг, местный из темнокожих. Абесоль продолжала сервировать блюда и готовилась сесть за стол.

– О, мы вас заждались, присоединяйтесь к обеду.

Лейла с натянутой улыбкой села на один из свободных стульев. Абесоль принесла тарелку с приборами, рукой показала на огромное блюдо с рисом и курицей в середине стола. Лейла положила в тарелку немного еды. Каждое движение выходило неловким. Даже распробовать вкус толком не получалось: она наскоро прожевывала еду и, силясь, проглатывала. Все хотела начать разговор про деньги, но каждый раз было некстати. Она никак не могла решиться: непонятно, чем сменится тогда радушная улыбка хозяина дома.

– Очень вкусно, спасибо, – положила в тарелку еще немного риса, – а это что, бириани?

– Да, – поднял густые брови шотландец. – Откуда ты знаешь? Это индийское блюдо, но его здесь любят. Сегодня приготовили бириани для нашего друга Боба. – Он бросил довольный взгляд на уплетающего за обе щеки счастливого приятеля. – Наша Абесоль – чудесная хозяюшка. Как твоя прогулка сегодня, готова к дороге?

– Хорошо, да. Послушайте, у меня … у меня, – Лейла выдавила, – сумку выхватили. Пока гуляла, – сразу добавила: – Там были все деньги. – За столом замерли, Лейла заговорила еще быстрей: – Но я могу мыть посуду. И вообще помогать по хозяйству. И что угодно. Или мой друг в Радейже сможет отдать долг. Я думаю. Или подруга Кармелита. Как прилетит в следующий раз… – голос звучал беспомощно, – я … я ей напишу.

– Долго ты будешь мыть тут посуду, чтобы отработать почти сотню динаров! – Брови и волосы шотландца взъерошились и тут же опали. Его друг Боб живо и с аппетитом смотрел на Лейлу, как до этого на блюдо с бириани.

– Но я подумаю, что делать с тобой … может, родственнички моей жены выкупят долг, им на табачной фабрике в Конго всегда нужны люди. И невесты там нужны. На Север-то тебя кто угодно отвезет и бесплатно. – Малкольм говорил обыденно и вместе с тем с задором, непонятно было, шутит он или нет.

Абесоль взглянула на мужа, как всегда, сердито, даже с укоризной, тот стушевался.

– Ладно-ладно, что с вами, женщинами, поделаешь. Но тогда мой друг Боб довезет тебя только до местечка Тете на реке Замбези. Он как раз поехал бы туда потом за товарами. А дальше ты уж как-нибудь сама … Оттуда ходит много почти бесплатного транспорта в твою Радейжу. А долг придумаем позже, как ты вернешь. Там у нас как раз пока никого нет, а знакомые китайцы Радейжей интересуются.

Лейла выдохнула и обмякла на стуле.

– И еще, оставишь мне тогда марки почты Хайфы, видел у тебя в комнате. А то разоришься с этими письмами… – Под недовольный взгляд супруги тут же поправился: – Ладно, одну или две марки оставь себе, может, придется заплатить за что-нибудь в дороге, пригодится.

Он обсудил что-то на местном языке с Бобом и бросил уже выходящей из гостиной Лейле:

– Так, раз уж напрямую в Тете, выедете позже, вечером, тогда к утру будете на месте. А дальше думай сама. А Бобу надо сейчас выспаться, ему теперь завтра в один день ехать и обратно.

Лейла не ждала, что все пройдет так легко. Голову кружило как после бокала игристого вина. Сквозь эйфорию все-таки царапала мысль, как добираться завтра из городка с мультяшным названием Тете в не менее загадочную Иньязуру. По крайней мере, Лейла будет гораздо ближе к Давиду.

Еще пятнадцать минут назад воображение в красках рисовало бесславное рабство у китайцев или сомалийцев, и план хотя бы еще один день быть свободной и живой виделся вполне толковым. За последние месяцы она не в первый раз оказалась в полной неопределенности. Поэтому вместо ненужных терзаний сходила в горячий душ и легла в кровать, чтобы тоже отдохнуть перед дорогой.

* * *

Уснуть не вышло: скоро в комнату постучались, вошла Абесоль.

– Мэм, извините, – сказала на вполне сносном английском, и Лейла с изумлением поняла, что та просто молчала до сих пор.

– Да нет, что вы.

– Я попросила моя подруга с тобой доехать до твой друг в Иньязара, – тщательно выговаривала женщина.

– А-а-а … спасибо, – растерялась Лейла.

– Но она не говорит английский совсем, – взбудораженно, даже напуганно добавила Абесоль.

– Это ничего страшного, как-нибудь разберемся. – Лейла широко улыбнулась женщине, так похожей на филиппинку, а та в ответ. Абесоль вышла из комнаты еще быстрее, чем зашла.

Лейла уже не могла уснуть, вдыхая и выдыхая щекотную радость. Она и сейчас не совсем представляла, как потом искать дом Давида, но, по крайней мере, с ней будет местная проводница. Скоро им выезжать.

Только даже если Лейла и доберется до фермы … Давид же и не подозревает о своем надвигающемся счастье. У него там хватает забот, а может, уже появилась невеста. С большой фермой и шармом дальнего странника, повидавшего и Париж, и Палестину, он наверняка завидный жених для всех девушек в округе … А тут она, как бы не вышло неловко. Лейла перевернулась на другой бок, подумала, может, и вовсе отправляться в Радейжу не стоит. Она приехала так однажды жить в Дубай вслед за Джонни, чтобы не терять друг друга в этом большом мире, нашла там работу и приехала. Он бросил ее тогда в первый раз уже через пару месяцев. Но это же теперь Давид, ее Давид …

За окном стемнело. Лейла аккуратно сложила одежду Абесоль и опять надела комбинезон, только отрезала ножницами логотипы почты Хайфы. Вышла в гостиную. Там сидели шотландец с супругой, Боб и еще какая-то сухая, темнокожая женщина в ярких тканях, обмотанная ими буквально с головы до ног. Наряд напоминал и греческий хитон, и закрытое мусульманское платье, и индийское сари. Поверх ткани рябили ожерелья и браслеты из бисера и жемчуга, совсем как те, что покупала Лейла с утра. Кажется, именно у этой женщины.

– Нуба, – представила подругу хозяйка дома, – идти с тобой. Давно мечтает видеть Родезия и пробует там делать мена. – Абесоль теперь говорила медленней и тише.

– Она имеет в виду: попробует обменять в Радейже жемчуг из рыбьей чешуи на что-нибудь, – резко и немного раздраженно, с ощутимым шотландским акцентом поправил Малкольм, – извините за английский моей супруги.

– Хорошо, здорово. – Лейла очарованно смотрела на всех по очереди, Абесоль и пожилая темнокожая женщина широко улыбались в ответ. Во рту Нубы блеснула темнота: посередине не было нескольких зубов.

«А … так, значит, это Родезия, – поняла теперь Лейла. – Про эту страну я точно что-то слышала».

Втроем они отправлялись в ночную дорогу: Лейла, Боб и незнакомая женщина с беззубой улыбкой и в местной одежде. В последний момент Абесоль дала Лейле в руки две яркие тряпичные сумки: «Еда, кушать дорога». Потом догнала перед машиной и всучила Лейле еще и сложенную одежду, оставленную на кровати: «Это для Лейла».

* * *

Машина Боба напоминала угловатую четверку, только узкую и вытянутую. Лейлу и Нубу он усадил спереди. Вместо пассажирского сиденья от боковой двери до кресла водителя тянулась деревянная лавка с тонкой спинкой. Никаких ремней безопасности. Коробки и мешки с рисом заполонили весь салон, заднего стекла за ними не было видно. Шотландец рассказывал перед отъездом, что рис везли с Севера в Тете, чтобы менять его там на пакетики с чипсами. Чипсы же привозили на кораблях в порты Мо-Замбии, местные почитали их, как признак красивой жизни. «А, как баночка колы или шампанское», – подумала Лейла, но промолчала. Наговорившись с Кармелитой, напитавшись ее безграничной верой и поддержкой, Лейла не рвалась теперь обсуждать с другими странности этого мира. Потом вспомнила: плутая по Юго-Восточной Азии, видела и раньше гигантские рекламные растяжки с отцом семейства в деловом костюме, чипсами в руках и нарядными женой и детьми рядом.

Ехали медленно, то и дело подпрыгивая на кочках и ухабах. И зачем отправляться в такую даль ночью … Нуба же улыбалась во все имеющееся зубы дорожному приключению. Лейла свернула подушку из сложенных юбки с кофтой и тряпичной сумки. Внутри, кроме фруктов и лепешек, она нашла тридцать динаров от сердобольной хозяйки гостевой хижины. Другую сумку, с лепешками, яйцами и небольшими зелеными бананами, положила назад на коробки, рядом с узелком попутчицы. Лейла долго ворочалась, никак не могла найти удобного положения, тем более все еще ныла кожа головы из-за косичек. Нуба положила подушку себе на плечо и принялась легко гладить Лейлу по щекам и плечам, как дочку или внучку. Лейла время от времени проваливалась в сон, в нем она то плыла в озере или море, то летала над скалами. В этот раз сквозь видения она понимала, что еще в дороге, сидит на неудобной лавке в машине, и засыпала опять.

В какой-то момент уснула крепко. А когда открыла глаза, за окном под утренним солнцем желтел новый городок. Одноэтажные домики вокруг и дорога, по которой ехала машина, были одного и того же песочного цвета. Иногда мимо пробегали деревянные сараи с рисунками на вывесках вместо надписей: картофель, кукуруза, рыба или велосипед.

Лейла смотрела на бегущие дома, продолжая смаковать ночные полеты и заплывы. Вспомнила и уже обычный навязчивый белый сон, хорошо, что сегодня ничего такого не снилось. Нуба и Боб говорили на своем языке, и, если они встречались взглядами с Лейлой, оба ошеломительно ей улыбались. Не понятно было ни о чем те говорят, ни что происходит.

Поселение кончилось, и они проехали реку через три прижатых друг к другу парома как по мосту. Другой берег встретил городком с домами больше и крепче, здесь были уже и двухэтажки. Боб высадил обеих у проржавевшей автобусной остановки, размашисто помахал на прощание. Нуба, хотя почти не спала ночью, окружая Лейлу заботой, и теперь подбадривала улыбкой. Рядом прошли несколько белых в выцветшей одежде и с суровыми лицами, не обратили внимания на Лейлу с попутчицей.

Скоро приехал автобус, небольшой, скругленный, как буханка хлеба. Нуба знаками позвала за собой внутрь, и обе сели на сиденья за водителем. Они все ехали и ехали куда-то, Нуба то смотрела в окна, то расплывалась в улыбке. По обочинам дороги навстречу движению шли мужчины, женщины, дети. В спортивных костюмах и цветных туниках, с корзинами на голове, с загруженными барахлом велосипедами на привязи, как мулами. Они шли и шли, как в видеоинсталляции из музея современного искусства. Через несколько часов автобус проехал уже настоящий каменный мост через другую реку, несколько деревень и, наконец, добрался до такого же обтрепанного ветром и солнцем городка, как и предыдущий. Здесь все выходили.

У новой остановки сидели темнокожие женщины, покрытые яркими длинными платками, их наряды походили на платье Лейлиной попутчицы. Нуба спросила их о чем-то на своем языке, потом показала Лейле на свои электронные часы, так не вязавшиеся с ее образом: надо подождать. Опять подкупающе улыбнулась, и они сели перед высокой травой в стороне от остановки. Лейла достала из сумки вареные яйца с лепешкой, обе с аппетитом позавтракали.

Через пару часов пришла маршрутка, в точности как из школьных и студенческих лет в постсоветской провинции. Только эта была настоящим лоукостером среди маршруток: места для ног просто не было. Лейла никогда бы не подумала, что так в принципе возможно ехать куда-то, но они с Нубой втиснулись на задний ряд. Пассажиры в салоне, все сплошь темнокожие, смотрели на нее с удивлением и любопытством. Лейла же улыбалась каждому, стараясь быть искренней. А что еще оставалось, терять и охранять было нечего, только улыбаться из самого сердца, из самой души. Что-то было в этом очень настоящее.

Прошло время, и по знаку попутчицы они вышли, та жестами объяснила: надо еще подождать. Нуба зашла в одну из лавок-сараев, вынесла Лейле закупоренный деревянный сосуд с водой, заполнила там и свой такой же. Скоро примчалась похожая на первую маршрутка, только не канареечно-желтая, а синяя, как море. «Инязура». – Спутница показала рукой на маршрутку. Пропела еще раз радостно: «Инязу-у-у-ура!», – и улыбнулась. Лейла повторила с задором: «Иньязура!» Смеясь, забралась вслед за новой подругой в маршрутку. Места тут тоже почти не было, но им уступили два сиденья рядом с дверью, Лейла протиснулась к окну. По радио играли беспечные африканские песенки, и теперь она прониклась здешней «акуна мататой».

Лейла готова была бесконечно сменять остановки и маршрутки, как раньше миры и идентичности, дома, страны и друзей, до перехода в эту или ту, позапрошлую, еще более странную настоящесть. Пейзажи вокруг все больше сочились зеленым, пару раз автобус проехал под высоким и длинным навесом из проросших друг в друга раскидистых деревьев. Богиня-природа то расправляла мощные крылья, наполнялась жизнью, то дремала на выжженных равнинах, из которых торчали, балансируя друг на друге, огромные камни, каждый из которых мнил себя скалой. Через много-много зарослей, полей и деревенек спутницы добрались наконец до вожделенной Иньязуры.

* * *

И тут Лейла поняла: она совсем не знает, что дальше. Ни координат фермы Давида, ни даже названия района, где тот живет, ей не известно. Адрес для писем остался в блокноте, который украли с сумочкой и деньгами. Только Иньязура, ближайший к ферме город – все, что помнила Лейла. А чудная попутчица даже не говорит на английском, смотрит теперь с тревогой.

Вдвоем они спрятались в прямоугольной тени остановки. Долго сидели на кромке пыльной дороги, смотрели на выцветший луг с невысокими кустиками и глиняными домиками. Машин не было, люди продолжали идти по обочине. Лейла достала хлеб и маленькие несладкие бананы, последнее, что у нее осталось из еды, угостила Нубу, допила воду из своей деревянной бутыли.

«Санрайз вилла, Санрайз вилла», – всплыло в памяти из разговоров с Давидом. Она повторила несколько раз это название попутчице. Та теперь спрашивала прохожих на суахили и других языках, иногда звучало и заветное «Санрайз вилла». В конце концов два мальчика обрадованно закивали и вызвались их проводить. Теперь и они вчетвером шли по обочине, как персонажи видеоинсталляции музея. Проходили и деревеньки с невысокими хижинами, и широкие луга, поля, и сплошные заборы, и большие дома. Солнечный день только разыгрывался, а воды уже не осталось. Лейла начинала порой сползать во влажный горячий туман, очередное беспокойное видение, которое или испарялось, или переходило в тошноту. Так бывало раньше, перед обмороками.

Они шли и шли. На ногах держала только мечта увидеть Давида еще раз и полная задора улыбка Нубы. Та будто и не устала после многочасовых переездов и бесконечной ходьбы. Мимо промчался, жужжа, мотоцикл. Лейлу как рой москитов ужалил: не ловушка ли, не замышляют ли чего мальчишки. Но искорка тревоги лениво проплыла по задворкам сознания и угасла. Не было сил ни менять что-то, ни даже думать про новый план действий. Каждая частичка энергии нужна была сейчас, чтобы только продолжать идти.

Скоро добрались до огромных ворот с надписью «Санрайз вилла». По иронии вместо обещанного в названии рассвета за створы как раз заходило тяжелое солнце. Лейла отдала мальчишкам почтовую марку. Те возбужденно запрыгали и убежали, а они с Нубой забарабанили из последних сил по железным воротам. Стучали и стучали. Далеко и негромко залаяли собаки. Потом ближе, громче, и ворота распахнулись. Тупой болью в голове отразился розово-красный закат, а к ним вышел темнокожий жилистый старичок. Не Давид. За спиной простирался фиолетовый под небесным светом газон и большой дымчатый дом, похожий на облако. Все медленно размывалось.

– Давид, Давид? – громко, как одержимая, повторяла Лейла, показывая пальцем на дом.

* * *

– Да, да, проходите, – изумился на отличнейшем английском старик, – Давид на охоте, но скоро вернется. Меня зовут Майкл, я его управляющий, – жестом пригласил их пройти в сторону дома.

Нуба перекинулась с ним фразами на непонятном языке, а Лейла теперь сильно засмущалась и молчала. Было неудобно, что она с порога вела себя так невоспитанно. Не сразу набралась смелости.

– Извините, мы просто очень устали, даже не представляете, чего натерпелись в пути, – откуда-то появились силы улыбаться, – я Лейла, а это моя подруга Нуба.

Тот учтиво кивнул и провел обеих в просторную гостиную. В проеме дальней стены был выложен камин из кирпича, а на стенах висели шкуры леопарда и других животных. Что-то смутно промелькнуло в голове: она уже это видела. Майкл жестом пригласил их сесть на диван, принес графин с водой, а чуть позже высокий железный чайник, молочник и поднос с печеньем.

Лейле было здесь на удивление хорошо. Появилось странное, знакомое только по отрывочным снам чувство – она дома. Да, именно это место, как и ощущения от него, возникали во сне уже много раз, только поймать такие воспоминания до сих пор не получалось. Гостиная утопала в теплых оттенках, была домашней, пусть ее огромные размеры, тяжелая мебель и шкуры животных на стенах делали обстановку избыточной, придавали вид музейного замка. Лейла заметила, что Нубе неуютно, та сжималась на краешке дивана, растерянно озираясь. Теперь уже Лейла старалась подбодрить улыбкой новую приятельницу.

После долгих часов под солнцем прохлада кружила голову, делала Лейлу легкой, невесомой. Немного она продержалась, строя глазки Нубе, а потом, по всей видимости, уснула. Потому что очнулась уже от теплых и знакомых прикосновений и низкого, такого настоящего голоса Давида:

– Ого-го, смотрите, кто тут у нас! Проснулась? – На Лейлу смотрели восторженные, необъятные глаза, такие же, как на детских фотографиях Давида, которые они часто смотрели потом вместе.

Лейла, продолжая плыть в морских волнах из сна, была уже и здесь, на диване в гостиной, рядом с другом. Не в силах сомкнуть губ и перестать улыбаться, повторяла:

– Давид, Давид …

Можно было теперь расслабиться, даже заплакать. Друг обнял, поцеловал Лейлу в макушку. Нуба и Майкл стояли в стороне и тихо умилялись на своем непонятном языке.

– Приехала, моя хорошая, – успокаивал Давид.

Он попросил Майкла выделить комнаты им с Нубой, чтобы отоспаться до ужина. Лейла не помнила, как прошла в комнату, такой была уставшей, но уснуть не могла. Вышла обратно в гостиную, попросила позвать Давида, и вместе они отправились к ближайшему озеру.

Там было дико и красиво. Несообразно большие листья самых разных форм: круги, овалы, толстые линии и зигзаги – росли и вдоль берега, и на другой стороне озера. Лейла поймала себя на мысли, что это не было искусственным, как в саду клиники, а веками зеленело и буйствовало само по себе, безо всяких шлангов и подпорок. Эта природа завораживала, погружала в странный и прекрасный мир настоящей жизни.

– Может, нам все-таки пожениться? – спросил Давид безо всяких предисловий. Страх прошел через Лейлу насквозь, что-то тоже очень настоящее.

– В смысле?

Разговор не клеился, любая попытка сказать что-то напоминала комедию положений, и скоро Лейла убежала в свою комнату. Отказалась от ужина и долго-долго плакала навзрыд. В ней, уже не таясь, прямо и честно разыгрывалось огромное по силе чувство. Оно обнажало все болезненное, нежное: было невыносимо страшно, никакой защиты, нечем прикрыться. Кто-то приходил и стучал в дверь комнаты, только на третий раз она открыла. На пороге стояла Нуба с тарелкой сэндвичей, улыбаясь беззубой улыбкой.

Глава 4

Спустя несколько месяцев Лейла с Давидом сидели на одном из еще незасеянных полей, накинув шкуры и бычьи хвосты поверх легкой одежды. Их и нескольких гостей-буров плотным кольцом окружили сотни темнокожих работников окрестных ферм, все в платьях, накидках и костюмах из двух видов одинаковой пестрой ткани. Лейла и Давид уже второй или третий час слушали, казалось, одну и ту же монотонную песню, что тянули по очереди совершенно разные люди. Нуба спросила вначале, можно ли гостям спеть несколько песен в честь друзей и родных невесты и жениха, только длилась каждая такая песня, как выяснилось, больше получаса.

Но деваться было уже некуда, это был день их свадьбы. Проплакав всю первую ночь на ферме, наутро Лейла решилась сказать «да» и ни минуты об этом не пожалела. Давид показал себя отличным хозяином – все в доме было по уму, оказался он и нежным, заботливым мужем. Свадьбу пришлось отложить на несколько месяцев, потому что Лейла не хотела венчаться по христианским традициям, а Давид – по мусульманским. Они ездили несколько раз к местным пастору и шейху за решением, но те так ничего и не придумали. Благо Нуба предложила провести все по традициям местных темнокожих племен и рьяно взялась за приготовления.

Из родных у Давида осталась только двоюродная тетушка Берта, набожная протестантка, которая, как только услышала про церемонию в поле, сразу же сослалась на нездоровье и приезжать отказалась. Лейла отправляла приглашение Кармелите, но та не могла приехать так быстро. Поэтому гостей от имени молодых собирала Нуба, она же закупила каждому из пришедших ткани для нарядов на свадьбу и оплатила портных. И на самом торжестве гости искали прежде всего ее одобрения, протягивая свои заунывные песни или позже, выстраиваясь в очередь к молодым с подарками, одеялами и статуэтками. Впрочем, Нуба или, как теперь ее называли на ферме, мама́, благодушно кивала каждому, так и светясь гордостью и радостью за молодых.

Отсидев и дослушав все песни, жених с невестой послушно переместились с гостями к другому полю перед домом, где помощники Нубы раздали каждому угощение: чипсы, кукурузную кашу с козлятиной и бутылочку лимонада. Наутро Лейла и Давид вдвоем поехали в ближайшую от фермы Иньязуру, чтобы расписаться в мэрии. Вскоре Лейла начала пить синие таблетки из Палестины, и, возможно, необычайное спокойствие и счастье будущих месяцев объяснялось именно этим. Пока же настоящее еще не казалось настоящим.

* * *

Большой запас таблеток ей привезла Кармелита: Лейла отправила в письме просьбу и пустой блистер. Лекарства пришлось брать у доктора Натансона, так как в продаже их не было. Но местоположение подруги, уверяла Кармелита, она не выдала, хотя доктор и просил передать, что всегда будет рад помочь Лейле с таблетками и чем угодно еще. Из космополитичной Хайфы подруга привезла и пару красивых платьев, сумочку и большую подборку прессы о нашумевшей акции с экраном на Триеннале. В статьях говорили и о мессии из другого мира, и о психически больной бывшей сотруднице Ади, и о борьбе глобалистов и застарелых правительств, и о «самом громком перфомансе десятилетия». В последних утверждали, что рисовала Лейла на экране своей кровью, да не простой, а сакральной женской. Из статьи в статью по-прежнему кочевал один и тот же сдержанный комментарий Даниэля, соседствуя с бойкими выводами других экспертов по вопросам Лейлы. Ади так ничего прессе и не говорил, только безымянный представитель его фонда терпеливо разъяснял, что Лейла к ним отношения больше не имеет. Ханна теперь писала много авторских колонок с рассуждениями о политике и искусстве на примере кейса с Лейлой, видимо обойдя в экспертности свою всегдашюю соперницу баронессу Бомбаст. Неожиданно всплыли и потерянные работы из тубуса: их продали за рекордные для аукционов суммы. Деньги получил Даниэль как поручитель Лейлы, но позже, под давлением общественности, передал все в Фонд толерантной Европы. Похоже, глобалистам симпатизировало теперь все больше людей в разных странах.

Именно с первым визитом подруги Лейла стала чувствовать настоящее настоящим, и хотелось верить, дело было не только в запасе таблеток. В тот раз они отправились на океан в соседнюю Мо-Замбию, Лейла рвалась показать подруге сноркелинг. Сама она часто приезжала сюда погрустить о далеком старом мире и помечтать, как могла бы когда-нибудь добраться до него вплавь. Океан в здешних местах каждое утро уходил на много километров, обнажая свое цветистое дно и только к вечеру с шумом возвращая воду. Из-за отливов подруги приехали сюда засветло и провели потом целый день в лодке с управляющим Майклом и местным гидом, мужественно плывя от одного рифа к другому, чтобы в пятый или десятый раз погрузиться в воду к рыбкам и кораллам. Лейла быстро устала и, хотя и радовалась за подругу, сама все чаще причитала, что хорошо бы уже вернуться на берег и что все красиво, конечно, но совсем не так, как тогда, в первый раз на Мальдивах.

– Смотрите, дельфины! – крикнул гид в одно из таких понурых перемещений к очередному рифу. – Прыгайте, прыгайте быстрее в воду!

И действительно, совсем рядом с ними заблестели серые дельфиньи спинки. Лейла прыгнула за борт и все пыталась разглядеть под водой этих удивительных посланников прекрасного, но не получалось толком, она быстро выдохлась, всплыла. И увидела, что один из дельфинов несется прямо на нее. Через секунды тот уже летел у Лейлы над головой, оставляя в ней огромную и щекотную, какая бывает только в детстве, радость.

– Такого еще не было, – только и повторяла Лейла всю обратную дорогу, – вот оно, чудо, вот она, жизнь, здесь и сейчас!

Кармелита же, наоборот, к вечеру поутихла, только вспомнила как-то раз про свою первую несчастную любовь. Хотя до этого весь день щебетала про «невыносимого», по ее словам, революционера Патрика, с которым они вдруг решили быть вместе.

* * *

С соседями отношений не сложилось, до того экзотичной должна была им казаться Лейла. Особенно после того, как она открыла свою бесплатную школу английского, которая кроме работников окрестных ферм и их детей притягивала много проституток из ближайших городов. Школу Лейла придумала во время одной из прогулок на ферме с Нубой – та уже на довольно бойком английском рассказывала, кто из работников откуда приехал и что сейчас делает, и вот на пути им встретились и «нехорошие женщины». По словам Нубы, те приезжали сюда на велосипедах из Иньязуры, иногда даже из Солсбери, и часто по нескольку месяцев жили с мужчинами на фермах, еще и помогая по хозяйству. Соседи на них закрывали глаза, а вот Лейла долго мучила и себя, и Давида вопросом, как же им следует поступить. В конце концов, ввела новое правило, о котором как раз и шептались потом соседи: на ферму могли приезжать в гости и жить только те, кто посещал школу Лейлы и получал хорошие оценки.

Давида соседи, впрочем, тоже не жаловали. По словам все той же вездесущей Нубы, которая подружилась с домашней прислугой соседних ферм, Давида называли то «хэндсхопером», что-то вроде «и нашим, и вашим», то «реднеком», хотя он-то как раз не был необразованным мужланом и только что вернулся с учебы во Франции. Сам Давид на последнее громко рассмеялся и объяснил, что так в этих местах называли детей англичан и буров, потому что английские военные носили когда-то давно красные воротники, а его мама была как раз англичанка.

Белые фермеры-буры вообще держались сурово, Лейла думала поначалу, что все сердятся именно на нее. Даже попытки говорить на местном языке африкаанс, чем-то похожем на битый немецкий, как и идиш, никого не задобрили. Гораздо легче и приятней было с любыми темнокожими и здесь, и особенно в столице, Солсбери, впрочем, и белые там были дружелюбней. А еще город манил большой круглой библиотекой и высоким университетом. С женами друзей Давида и с его тетушкой общих тем для разговоров, кроме вездесущего браай, не находилось. Лейла часто повторяла, что первое услышанное когда-то от мужа про родную землю было как раз про браай, на что все довольно улыбались. Впрочем, и тут Лейла прослыла странной, потому что после пары встреч с мусульманским шейхом из соседней Мо-Замбии совсем отказалась от свинины и алкоголя, что местным страстным любителям жареного чего угодно, завернутого в бекон, и пива с джин-тоником понять было сложно.

Тетушка Берта страшно докучала, приезжая даже в отсутствие мужа и долго поучая Лейлу, как себя следует держать с темнокожими и китайцами. Поездки к Берте, впрочем, не жаловал и сам Давид, называя ее Ящерой за манеру облизывать зубы после каждой шипящей фразы. Долгие чаепития, сервированные так замысловато, что терялась даже Лейла, привыкшая по прошлым жизням к самым экстравагантным приемам, он стойко сносил. Но вот от обеда или ужина, поданных в соседней комнате, уже почти всегда отказывался, заранее придумывая, что же еще у них могло сломаться на ферме и требовало немедленного ремонта. По словам Давида, тетушка была прямым потомком незаконнорожденной дочери французской королевы. Эта дочь пряталась от церковных реформ сначала в Голландии, а потом и вовсе уплыла с голландскими переселенцами в далекую Южную Африку. А еще среди родственников, которые пока не умерли или не прекратили общения с его смешанной семьей, одна только Берта и осталась.

Похоже, одежда и сервировка стола были единственной областью жизни, над которой ей удавалось сохранять полный контроль. «Как фарфоровая кукла! – Лейла с первого же чаепития удивилась неестественно прямой осанке и безнадежно устаревшей одежде тетушки. – Стареет, покрывается трещинами, но совсем не меняется, даже спину не расслабит».

Все эти разговоры про темнокожих и китайцев, как следует или не следует себя с ними держать, Лейле порядком надоели. В ее прежнем мире страшно было ляпнуть что-то не то, чтобы не прослыть расистом, но евгенический бред этого нового мира раздражал еще сильней. Еще работая в Дубае, она сама побывала как-то внутри ростовой куклы: никак не успевали оформить артиста для фотосессии. А Лейле тогда как раз сказали на ежегодной оценке работы, что она слишком надменна и только командует, что главная задача теперь – расположить к себе коллег. Ох, и тяжела была голова из папье-маше в жаркий летний день. Но сколько счастья вокруг: и дети, и взрослые улыбались, радовались фейковой Лейле как никогда раньше. И вот одно дело – развлекать мир в поролоновом костюме несколько часов, а другое – не выпускать себя настоящую наружу всю жизнь. Да еще называть этот поролон воспитанием или манерами и считать поводом принижать кого-то другого.

Но, что ни говори, шаг за шагом надо было принимать, что и ее муж, и будущие дети, да и сама Лейла теперь в какой-то мере если не угнетатели, то как минимум потомки колонизаторов и угнетателей прошлых веков. Пусть ее новый народ и считал себя белым племенем, живущим на этой земле подольше многих темнокожих, назывался африканерами, бурами или родезийцами. И пусть каждый приезжал на эту землю добровольно, пусть те же темнокожие владели фермами где-то там на северо-западе и заседали в парламенте, только ни одного белого рабочего на фермах вокруг Лейла не видела. Что-то во всем этом было неправильное, и с этим неправильным приходилось мириться.

Утешалась она тем, что Давид это тоже понимал и относился ко всем с уважением, что именно на их ферму всегда выстраивалась очередь из мигрантов и местных, желающих поработать. А китайцев здесь все просто боялись и обожествляли одновременно, хотя толком про них никто ничего не знал. Почти каждый из соседей поддерживал с ними торговлю или был им должен, но при этом делал вид, что все по-старому и китайцев на континенте вроде и нет. Удивляло еще, что за пределами столицы и китайцы, и метисы-посредники, да и просто чужестранцы зачастую не могли найти ночлега, им не очень-то были рады.

Лейла и сама не заметила, как настоящая жизнь сгустилась вокруг ее дома и школы английского. Муж часто засветло уходил по делам, а Лейла проводила целый день в обществе Нубы, которая так и осталась жить здесь в гордом звании мама́ и взяла на себя все заботы по дому. Лейла же читала книги из обширной домашней библиотеки, изучая новый мир через его энциклопедии и романы. Еще она обнаружила в себе страсть к кулинарии, почти все блюда из поваренных книг пробовала где-то в путешествиях и хорошо знала подачу и вкус каждого. Удивляло и радовало теперь, что все это можно готовить самой.

Поля Давида и Лейлы тянулись во все стороны, томились в ожидании работы трактора, росли в ширину дома работников и школа, блестело озеро. Обо всем вне дома Лейла, впрочем, так и узнавала со слов Нубы или мужа, она не сильно интересовалась делами фермы. Оказалось, что Родезия была эдаким африканским Вавилоном, Дубаем и Хайфой, уже не первое десятилетие сюда добровольно съезжались темнокожие работники из окрестных стран.

Только работали на таких же пришлых столетие назад потомков англичан или пришедших еще на пару веков раньше с юга буров, потомков голландцев-переселенцев. Впрочем, светлокожие родезийцы тоже любили эту землю всем сердцем, заботились о ней и считали домом. Теперь здесь жили представители самых разных народов и племен, дети и внуки бывших колонизаторов, мигрантов и местного темнокожего большинства шона. И пусть Лейла оставалась немного как бы не от мира сего, в тех краях почти каждый был в той или иной мере чужаком.

* * *

Кстати, услышав все от той же Нубы, что работники перед посевом заливают поля сваренными их женами пивом, чтобы задобрить духов и получить высокий урожай, Лейла стойко решила заменить пиво на что-нибудь безалкогольное. Под влиянием шейха из Мо-Замбии сама она к тому времени полностью отказалась от алкоголя. Но за традиции темнокожих тогда вступился Давид, и это была их первая серьезная ссора.

Вторая, третья и все последующие ссоры возникли, когда Лейла узнала, что на их ферме выращивают табак и другие «нехорошие» травы, которые продают потом китайцам для особой «шанхайской» смеси табака.

– Во-первых, под табак у нас выделено не больше трети полей, да и они в этом году отдыхают, – всегда парировал Давид. – Во-вторых, этим делом занимались и мой отец, и дед, это семейное!

Только в этом споре в конце концов победила Лейла, а Давид обещал придумать, что еще можно делать на их земле, чтобы кормить семью.

В остальное время между ними развевалась легкая, ничем не омраченная и пока не засахарившаяся идиллия. Муж по утрам долго смотрел на нее спящую, гладил по волосам и уже позже будил поцелуями, возвращая в их укромный и полный нежности мир. Это если Лейла не просыпалась сама среди ночи или засветло из-за белых снов, взбудораженная, а после счастливая, что ей это только приснилось. Они много и обо всем на свете говорили, гуляли вокруг озера, все откладывая поездки в другие части Родезии или соседние страны. Но и это домоседство стало Лейле по душе, тем более что каждый день был наполнен до предела и заканчивался в теплых, кажется, специально по ней сшитых объятиях мужа.

Огорчала разве что ее не совсем понятная идентичность между разными мирами, молчание об этом с самым близким человеком. Однажды она все же попыталась завести с мужем разговор, вспоминала о первых днях в клинике Натансона, о предназначении, предзнаменовании и возвращении в свои изначальные природу и суть. Только поняла, что звучит путано, и просто сказала, что, по одной из версий происходящего, она может быть из другого мира, а по другой – и Давид, и все здесь вокруг только плод ее воображения. На что Давид рассмеялся и ответил, что тогда и она может быть с таким же успехом плодом воображения, только уже его.

Личное счастье нашла на ферме и Нуба, став верной подругой управляющему Майклу. Лейла, как только узнала, долго настаивала, чтобы устроить пышную свадьбу и им. Но оказалось, что Нуба, как вдова вождя племени яо, не могла больше выходить замуж: узнай кто из соплеменников, покрыли бы позором всех даже самых дальних родственников. А еще ее дедушка когда-то работал недалеко и привез бабушку отсюда, поэтому Нуба грезила сказочной Родезией с самого детства. Ее мечты сбылись.

* * *

Когда-то Лейла побывала на земле счастья, в Бутане, крошечном, затерявшемся во времени королевстве в горах между Непалом и Индией. Еще только готовясь к поездке, она прочла, что там изобрели свой показатель, валовое национальное счастье: замеряют, насколько экономический рост государства позволяет нации не терять свои ценности и жить в согласии с ними. «Какое точное определение счастья и каждого отдельного человека», – радовалась за бутанцев Лейла. На деле все оказалось более прозаично: в страну никого не пускали до второй половины прошлого века, еще десятилетия назад там не было телевизора и личных паспортов, до сих пор законодательно запрещено курить. А может, и печалиться тоже. Живут все бедно, а чтобы согреться и не грустить, постоянно жуют какие-то орешки, завернутые в листики, от которых все бутанцы пахнут сушеной говядиной и улыбаются.

О счастье на государственном уровне слышала она и в Арабских Эмиратах, где даже создали Министерство счастья. По слухам, после его создания в парках к экспатам стали подсаживаться и мило расспрашивать, что им в стране нравится, а что можно улучшить. Если, растаяв от внимания, иностранные работники начинали делиться своими бедами и жалобами, тут же получали штраф на крупную сумму. То были лишь слухи, конечно, хотя в том краю и сплетни в «Ватсапе» и соцсетях объявили преступлением. И это прекрасная метафора. В жизни так часто бывает: устал, разнылся – получай еще и штраф на сотню долларов. К тому же, что ни говори, мало где на земле Лейла видела людей если и не счастливей, то радостней, чем в Дубае. И местных эмиратцев, и экспатов с огромными зарплатами, и таксистов, которые, пусть Лейла их и жалела, считали за удачу находиться именно там.

Так что же такое счастье? Хотя и к Родезии, и к миру у нее оставались вопросы, Лейла была счастлива каждый прожитый день. А с Давидом они часто даже снились друг другу, засыпая рядом.

* * *

Время в Родезии летело быстро. Стало даже казаться, что все до жизни с Давидом ей только привиделось. Переписка с Кармелитой оставалась, пожалуй, единственной тоненькой ниточкой, связывающей Лейлу с Палестиной, другими странами, путешествиями и прошлой ею. И скоро подруга навестила их снова.

Глава 5

Кармелита в этот раз тоже привезла с собой таблетки, а еще несколько журналов и газет. Лейла с облегчением выдохнула: про нее ничего уже не писали, история с экраном себя исчерпала. Зато увидела в куцых международных рубриках хайфских газет новость о теракте в Довиле: грузовик въехал в толпу отдыхающих на набережной, ответственность на себя взяли радикальные глобалисты из Сети любви. Бедами из своего мира Лейла решила ни с кем больше здесь не делиться. «Это они из-за закрытия водного сообщения и границ с Англией, – объяснила подруга. – Видишь, почему я так не хотела, чтобы ты оставалась с ребятами, что-то их совсем заносит. Мы с Патриком тоже решили прекратить с ними все контакты, кстати. Идеи их правильные, а вот методы – совсем уже нет».

В этот приезд Кармелиты Давид снова остался на ферме и отправил с подругами в Мо-Замбию своего управляющего. Они выехали засветло и скоро добрались до океана. Была середина июля, разгар зимы в этих местах, ветер едва не сбивал с ног. Никакой речи о том, чтобы плавать не шло, обе подруги старательно кутались в шершавые кофты, связанные для Лейлы благодарной ученицей, одной из немногих в ее школе пожилых женщин из африканеров, или буров. Со временем Лейла поняла, что это название одного и того же народа, просто в ее старом мире слово «бур» на английском стало звучать обидно, указывая на белый цвет кожи, а вот название «африканеры» подчеркивало, что и этот народ много веков жил в Африке.

Огромные даже не волны, скалы из воды и пены то и дело вздымались вверх и через мгновения, грохоча, падали. Иногда эта мощь пугала, вот-вот одна из волн дотянется до стоп, вырвет землю из-под ног, унесет с собою вглубь океана. Подруги долго стояли у берега как вкопанные и мерзли.

Потом вернулись к машине. Там ждал как всегда радушный Майкл с большим термосом, полным горячего чая, все у него было продумано и приготовлено заранее. Оказалось, с их приезда прошло не более часа, хотя всю дорогу девушки доказывали ему, что проведут на пляже, даже и зимнем, как минимум полдня. Когда немного отогрелись, Майкл предложил заехать, раз уж они так далеко от дома, посмотреть древний грот в местной священной горе.

Священная гора снаружи выглядела обычно, поросла невысокой, почти прозрачной травой. Ее окружали такие же неприметные горы пониже. Из одной такой торчали огромные куски проржавевшего металла, заброшенная электростанция. Майкл проводил девушек до самого грота, но входить не стал, только дал каждой по фонарику. Стоило погрузиться в нутро горы, как картина мира вся переменилась опять, как будто Лейла уже в который раз попала в иную реальность. В безграничном подземном царстве всюду, куда падал взгляд, тянулись вверх и ниспадали бесчисленные каменные гряды. Каждая такая колонна сама по себе была некрасивым, уродливой формы камнем, который, как рассказывал по дороге Майкл, долгие столетия рос по миллиметру, вытягивался с водой вверх или вниз. Но вместе сталактиты и сталагмиты сливались в каменную вселенную невероятных масштабов, за каждым поворотом таился новый, еще более нереалистичный вид. Здесь можно было снимать фильмы про длинные странствия и приключения на других планетах или в сказочных мирах.

Подруги много говорили о своих семьях. Кармелита за эти месяцы тоже решилась сказать «да» и стала супругой уже бывшего революционера Патрика, вместе с которым они готовили побег Лейлы из Палестины. Кармелита и утопала в счастье, и беспокоилась из-за переезда в Польшу, откуда был родом ее муж. После стольких лет в Палестине она не понимала, как будет чувствовать себя в незнакомой и закрытой стране, тем более со своим цветом кожи. Впрочем, девушке было не привыкать становиться везде немного чужой, так же как и Лейле везде немного своей. Много говорили и о работе, предназначении, природе и истории. Сталактиты и сталагмиты вокруг зачаровывали – каменная симфония, которую капля за каплей, нотка за ноткой терпеливо, многие тысячи лет создавали природа и вода.

– Знаешь, о чем я думаю? – Кармелита смотрела на изгибы пещеры вдали. – О той своей великой любви. Я же и не вспоминала про нее уже несколько месяцев. Эх. – Она погрустнела.

– Ты вспоминаешь ее всегда, когда видишь что-то необыкновенное и величественное в природе, – подбирала слова Лейла, хорошо уже зная подругу.

– Что-то вечное, – вторила та, глядя на один из больших сталагмитов.

– Да. Наверное, это уже очень глубоко внутри тебя.

– Как коренной зуб? – озорно улыбнулась Кармелита, в голосе слышались жалобные нотки.

– Нет, намного глубже, это уже часть тебя. – Лейла видела, что слова успокаивают Кармелиту и радовалась этому.

Подруга же словно получила опять разрешение на свою необычную первую любовь, выпрямилась, невозмутимая и счастливая:

– А ты? Ты думаешь о Джонни, вспоминаешь его?

– Думала иногда о том, чему хорошему он меня научил. – Лейла и правда вспоминала его пару раз. – И как хорошо, что мы теперь не вместе. Спасибо ему, что тогда оставил меня. Я бы сама не смогла. – Лейла смотрела под ноги. – Иначе я никогда и не нашла бы себя, – расплылась в улыбке, – и Давида.

Кармелита ответила на улыбку, мол, то же самое.

– А еще … еще знаешь, что я поняла… – опять заговорила Лейла, – ведь вот алкоголь, даже бокал вина, это такая же иллюзия. Мир прекрасен и сам по себе, без него. Ил-лю-зи-я, – повторила нараспев, ловя эхо.

– Как выдуманная любовь? – Взгляд Кармелиты опять заиграл.

Подруги шли среди величия и буйства камней, то молча, то снова обсуждая что-то. Тонули в роскоши ничего не скрывать, быть полностью понятыми. Невозможность ранить друг друга и говорить открыто все, что думаешь и чем являешься, сближала. Было в этом что-то сестринское, недостижимое с другими, даже такими любимыми и заботливыми мужьями. Лейла сомневалась, стоит ли, но сказала: грустит, что подруга уходит из Почты Хайфы и переезжает в Польшу, что они могут больше не увидеться никогда или встретятся очень нескоро. И все же радость за них с Патриком перевешивала. Тем более что именно из разговоров с Кармелитой она поняла: для настоящего глубокого чувства, будь то дружба или любовь, совсем не обязательно даже и видеться.

– Кармелита, а может, я и тебя придумала?

Подруга только улыбнулась, одновременно по-детски наивно и как будто зная все на свете. Лейла продолжала вдохновенно:

– Ты знаешь, я так всегда обожествляла тебя … и в Лондоне, и здесь … Ты такая идеальная, я всегда мечтала о такой подруге. Просто … чтобы ты знала.

– Спасибо за такие слова, я тоже тебя ценю. И мы и вправду подруги, ты ничего не придумала.

– Да нет, я про другое. Может … может, тебя и в Лондоне тоже не было, да и Лондона, может, тоже … Знаешь, в городе, откуда я родом, была одна девушка, не помню даже, как ее звали, Эллисон или Сильвия, что-то такое сценическое, карнавальное … она была из еще меньшего городка рядом. Наверное, это псевдоним. Вспомнила сейчас о ней отчего-то. Она мулатка, а там, откуда я, такое встречается нечасто и вызывает нездоровый интерес. Может, ее папа учился у нас или приезжал просто, не знаю, но она выросла в Волжске, и, видимо, не было другого пути, кроме как работать стриптизершей и все свободное время проводить с местными геями, в той компании мы и познакомились, кстати. И я позвала ее с собой на выпускной в школу, ох …

– Ты хочешь сказать, что ей пришлось работать в стриптизе из-за того, что она мулатка? – Кармелита наморщила лоб. – Эти слова немного, кхм …

– Да нет, прости, если сказала что-то не то… – Лейла вспомнила разговоры с Ханной, как порой ранили ее слова, поняла, что и сама могла звучать так. – Я хотела сказать, что только сейчас задумалась, какой одинокой была эта девочка. Представь, как ей сложно было чувствовать себя своей в провинциальном российском городке: мужчины воспринимают как сексуальную куклу, друзья чураются или, наоборот, превращают дружбу с тобой в сплошной шоу-офф …

– А вы с ней общались потом? Как у нее все сложилось дальше?

– Я не знаю … Она и на выпускной-то не пришла в итоге. И хорошо. Мне так стыдно сейчас. Что там, интересно с ней, с этой Эллисон … или Сильвией? Вы так похожи, мне кажется. – Лейла тут же спохватилась: – Прости, я опять говорю, как все эти ваши … неважно. Вы просто очень добрые и красивые обе, поэтому похожи.

На самой ферме Кармелита гостила всего пару дней. Нуба принялась и ей показывать, где какие поля и кто из работников откуда приехал. Но Лейле стало почему-то неприятно, и она отправила Нубу домой, а сама долго водила подругу вокруг своей школы и любимого места на берегу озера. Все ждала, когда Кармелита скажет: «Вот и ты стала колонизатором и угнетателем, моя дорогая». Но та ничего такого не говорила.

* * *

Время на юге Африки пролетало незаметно. Лейла и Давид ждали близнецов, о чем узнали на обследовании в городе. Смелых и отчаянных героев, если верить местному шаману со срединных земель Родезии. Кстати, увидев ее, шаман отвел их с Нубой в сторонку и шепотом поведал на своем языке, что Лейла принадлежит совсем другому измерению и в этом она гостья, что он может помочь вернуться обратно. Говорил что-то про большие каменные дома, Дзимбабве, Иерусалим и древние порталы Земли, что соединяют миры. Мама́ все старательно переводила, но Лейла только мягко качала головой и, даже не дослушав, тихо попросила Нубу поблагодарить шамана и дать ему денег. Потом, так же улыбаясь в землю, быстрым шагом вернулась к мужу, который стоял неподалеку и обсуждал дела с местным торговцем.

Позже Лейла все же расспросила знакомых, изучила книги дома и в университетской библиотеке Солсбери. Дзимбабве оказался руинами древнего города всего в нескольких часах езды от фермы. По версии Университета Родезии, соседей и тетушки Берты, затерянный дворец царицы Савской на месте копей царя Соломона. Поэтому, ссылались буры на сказания из Библии, они и имеют полное право на колонизацию этой земли и угнетение местных. «О, прямо как твои евреи в той, другой Палестине!» – ответила Кармелита в письме на эту историю. Нуба же и Майкл рассказывали о великой древней цивилизации, продававшей золото далеко за моря и океаны многие века назад. Правда, Майкл говорил, что это были племена шона, а Нуба – что те и сами захватили когда-то другой африканский народ, живший здесь и построивший таинственный каменный город. Надо будет туда обязательно съездить когда-нибудь потом.

Тогда же Лейла поняла, что в ее мире Родезия как раз и стала этим Дзимбабве или Зимбабве – символом возрождения темнокожей Африки и изгнания уже светлокожих, давно укоренившихся здесь фермеров, с земель своих бабушек и дедушек. А еще – символом дурного диктаторства, упадка с инфляцией в миллионы процентов и худших в мире условий жизни. За сыновей стало немного боязно. Но к шаману решила больше не ходить, пусть и мучило любопытство, что же он пытался до нее донести.

Давид в той поездке как раз договорился о поставке большой партии дерева и камня для строительства гостевых хижин у озера на ферме, таких в этой части страны пока не было. Тут и пригодились связи Лейлы с шотландцем и арабским торговцем из Ватаньясы – и тот, и другой обещали присылать к ним многочисленных торговцев и путников, которых интересовала Родезия. А еще Кармелита в Польше, сокурсники мужа во Франции – Лейла могла отправлять фотографии и длинные статьи про природные чудеса этой земли для журналов в их странах, вставляя координаты своей фермы и гостевых хижин. Наверняка и там были путешественники-мечтатели, которые могли захотеть увидеть далекий африканский край своими глазами.

Просторный и большой дом Давида и Лейлы был выложен изнутри камнем и древесиной, он дышал диким воздухом и светился солнцем южного полушария, согревался огнем из камина, который выложил когда-то еще прадедушка мужа. Отсюда никуда не хотелось уходить. Наверное, впервые в жизни. И если раньше весь мир для Лейлы был домом, то теперь дом стал для нее всем миром.

* * *

И все же иногда, редко, возвращались белые сны. Невыносимые. Лежу в пустой комнате, не пошевелиться. Рядом люди, слышу шаги, и это сопр-пр-пр-сопор-пр и ком-км-ко-ма-км, а-у-у-вжи-вжх. Через тяжелые вздохи и шум пару раз отчетливо: «Просыпайся, Лейла, просыпайся, Лейла, просыпайся». Иногда и вовсе кошмары: белые люди делают непонятное с телом, руками, ногами, а я не чувствую, не сопоротивляюсь. И каждый раз так хочется быстрее в милую уютную реальность. Обратно к любимому мужу, привычным гармонии и счастью.

Лишь однажды в таком сне рядом женщина, слышу родной, только совсем незнакома голос, сердце колотится. Впервые хочу остаться там. Поворачиваю голову на чуть, с трудом, вижу белый контур. Тени вокруг суетятся, разбегаются гулом и мелким стрекотанием, просыпаюсь. В другой раз – осознаю: я сплю. Но, как ни стараюсь, проснуться не могу. Рядом тот самый шаман, не вижу его, ощущаю. Глубоким басом доктора Даниэля он спрашивает, что я вижу и чувствую, чего на самом деле хочу, чего себе не разрешаю. Только ни ответить, ни даже повернуться никак, и очнуться от наваждения тоже. Голос продолжает: если хочешь уйти, пусть, уходи. Если выберешь, никогда больше не вернешься в этот белый морок. «Она ушла?»

И вот с чувством облегчения и благодарности Лейла просыпается в своей прохладной, свежей от ночного воздуха спальне. В Родезии лето, февраль. Обожаемый муж рядом, такой теплый, родной, знакомый до каждой черточки и впадинки. Лейла долго смотрит, не может налюбоваться на его обычно мужественное, но такое беззащитное сейчас лицо и сдавленную подушкой щеку. До усталости в скулах улыбается свету внутри, не может больше уснуть. Давид чувствует что-то, обнимает ее прямо во сне, крепко прижимает к себе. Не терпится, чтобы и он проснулся, чтобы целовать его долго, чтобы рассказать, насколько глубоко, но пока не запредельно она его любит, насколько счастлива этим утром. Чтобы скорее на озеро – туда, где жаркой сухой зимой растения остаются зелеными, пусть и высыхают, умирают внутри. Спят. За окном, как всегда на рассвете, поют птицы, они тут даже местным летом – прежней Лейлиной зимой.

А в животе лениво, но с нажимом задвигались малыши, как бы изучая, расширяя свое пространство, потом требовательно, ритмично запинались. Лейла закрывает глаза, прислушивается.

Этим утром в душе поселился мир. Белые сны больше не приходили, хотя ночами она иногда и не спит подолгу, волнуясь из-за чего-нибудь пустячного. На всякий случай пьет синие таблетки каждые сорок восемь часов. Вот-вот должны родиться близнецы.

Дубай – Занзибар – Москва – Казань.

Август 2017, январь 2020 – январь 2022

Список книг к «Путешествиям Лейлы» Дании Жанси

Спасибо за то, что прочитали «Путешествия Лейлы». Ниже список документальных книг, на которые я прежде всего опиралась при работе с текстом и художественные произведения, которые, как мне кажется, раскрывают близкие роману темы. Если найдете для себя что-то новое, приятного прочтения!

Нон-фикшен

1. Светлана Абрамова. «Африка: четыре столетия работорговли»

2. Теа Бюттнер. «История Африки»

3. Дэвид Ливингстон. «Дневник исследователя Африки»

4. Шейх Мухаммед. «Reflections on Happiness and positivity»

5. Евгений Примаков. «Ближний Восток. На сцене и за кулисами»

6. Влад Ривлин. «Палестинские рассказы»

7. Юджин Роган. «Арабы»

8. Эдвард Саид. «Ориентализм», «Мысли об изгнании»

9. Франц Фанон. «Черная кожа, белые маски»

10. Бригитта Хаманн. «Гитлер в Вене. Портрет диктатора в юности»

11. Себастьян Хафнер. «Некто Гитлер: политика преступления»

12. Умберто Эко. «Вечный фашизм»

Фикшен

13. Сьюзан Абульхава. «The blue between sky and water»

14. Чинуа Ачебе. «Все рушится»

15. Майя Анджелу. «Поэтому птица в неволе поет»

16. Карен Блинксен. «Из Африки»

17. Дон Делилло. «Белый шум»

18. Филипп Дик. «Человек в высоком замке», «Убик»

19. Кадзуо Исигуро. «Не отпускай меня»

20. Аркадий и Борис Стругацкие. «Обитаемый остров»

21. Людмила Улицкая. «Даниель Штайн, переводчик»

22. Мишель Фейбер. «Книга странных новых вещей»

23. Джонатан Франзен. «Свобода»

Спасибо

Thanks

мужу Альберту и сыну Дамиру, моим соучастникам всего лучшего в жизни. Родителям за всегдашнюю поддержку.

Оле Брейнингер за рок в русской литературе и бесконечную поддержку молодых и потерянных (до поры до времени) авторов.

Арине Ходыревой, Катерине Багинской, Евгении Чернышевой, Игорю Егорову – за самые пристрастные и полезные прочтения первой версии романа.

Альбине Абсалямовой, Ольге Федоровой, Людмиле Кочневой, Павлу Мельникову, Анастасии Сагировой, Ольге из ЮАР, Анечке Никольской, Марине Кузнечевской, Ольге Фатеевой – за поддержку и вдумчивые отзывы.

to Hannes Russouw, Nancy Carda, Abdulla Qassem, Houda Kaissi, Kareem Mahjoub, Irina Malkova – for our beautiful long conversations about the Arabic and the African worlds that sparked this story.

Полине Бояркиной – за правильные вопросы и крутую редактуру.

Редакторам Inspiria Алине Зальновой и Миле Ивановой – за то, что поверили в рукопись, за поддержку и чуткость.

Вам, что читаете эту книгу :)

Примечания

1

Социальная сеть, принадлежащая Meta, которая признана в РФ экстремистской организацией.

2

Социальная сеть, принадлежащая Meta, которая признана в РФ экстремистской организацией.

Content

Дания Жанси
Путешествия Лейлы

Часть I. Мир

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Часть II. Палестина

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Часть III. Радейжа

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Список книг к «Путешествиям Лейлы» Дании Жанси

Спасибо

Примечания