Джон Карр

Загадка Красной Вдовы

"John Dickson Carr

THE RED WIDOW MURDERS

Copyright © The Estate of Clarice M. Carr, 1935

All rights reserved

© С. Н. Самуйлов, перевод, 2024

© Издание на русском языке, оформление.

ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2024

Издательство Иностранка®"

* * *

Приглашение в тумане

Тем мартовским вечером, когда доктор Терлейн забрался в автобус, его уже немолодое сердце, надо признаться, билось не так спокойно, как обычно. Вернее сказать, почтенный профессор английской литературы на кафедре Джорджа Лаймена в Гарварде испытывал то же тревожное нетерпение, что и мальчишка, играющий в пиратов.

Нетерпение – он мог бы спросить себя – в ожидании чего? Приключения, которое ждет его в лондонском тумане? Тени за шторой? Голоса? Женщины под вуалью? Вуалей нынче не носят, в своей добродушно-рассеянной манере подумал доктор. Он прекрасно сознавал, что, оказавшись в реальной, а не изложенной на страницах книг рискованной ситуации, просто-напросто пропадет – именно по причине этой самой добродушной рассеянности. Однако ж, если подумать, он проявил себя не так уж плохо в том деле в замке Боустринг прошлым сентябрем. Именно события в Боустринге привели его к убеждению, что в привычном, обыденном мире кроются диковинные, пугающие провалы и что он в свои пятьдесят не только встретился с опасностью, но и счел ее живительно-бодрящей. Вот почему в этот вечер он покинул свою теплую, уютную квартиру в Кенсингтоне. Он не стал бы возражать даже против глупого, дурацкого розыгрыша – при условии, что его самого не выставят дураком. Коль скоро Джордж знал о его слабости, все могло и впрямь обернуться какой-нибудь хитроумной мистификацией. С другой стороны, тогда, в Боустринге, предчувствие беды его не подвело.

Несомненно, сэр Джордж Анструзер его не разыгрывал, когда пришел ранее этим днем в квартиру Терлейна. Доктор снова представил себе эту сцену: хмурящийся гость тянет руки к жаркому камину; на нем тяжелое, намокшее от тумана пальто, на голове – бесформенная шляпа. Джордж – невысокий, дородный, с большой лысой головой и красным, как у сельского сквайра, лицом. Джордж – директор Британского музея, человек, чьи научные познания глубоки, мысли нетривиальны, а речи зажигательны.

– Верите ли вы, – без околичностей начал он, – что комната может убивать?

Терлейн предложил ему виски с содовой, предположив в приятном предвкушении, что вопрос гостя есть лишь изобретательное вступление к некоему философскому спору, мысленно уже затеянному сэром Джорджем по дороге через парк. Устроившись поудобнее и не стесняя себя, хозяин квартиры, мужчина высокий и худощавый, полузакрыл глаза и приготовился обсудить сказанное в ходе глубокомысленного диспута. Джордж, однако, уставился на него едва ли не враждебно.

– Минутку, – добавил он с горячностью. – Я знаю, что вы скажете. Вы скажете: «Давайте определимся с терминами и попробуем разобраться…» Ба! Это академические мудрости. Я имею в виду буквально то, что говорю. Верите ли вы, что комната может убивать?

– Комната или нечто, находящееся в комнате?

– Конечно, – фыркнул гость. – Первое, что пришло вам на ум, – это истории о привидениях. Так вот, к тому делу, которое я имею в виду, никакой призрак ни малейшего отношения не имеет. С другой стороны, ни при чем и человеческий фактор – к примеру, убийца. Для полной ясности скажу так: вы верите в существование комнаты, обладающей такими смертоносными качествами, что каждый, кто войдет в нее один и останется в ней более чем на два часа, непременно умрет?

В практичном, любознательном, неуемном уме Терлейна что-то шевельнулось. Занявшись трубкой, он искоса взглянул на собеседника, который сидел перед камином, сжимая короткими толстыми пальцами стакан и хмуря красный выпуклый лоб.

– Год назад, – медленно сказал он, – я бы ответил «нет». Теперь я предпочитаю быть агностиком. Продолжайте. От чего умер этот человек?

– Ну… предположительно от яда.

– Предположительно?

– Я говорю «предположительно», потому что точно никто не знает, и это объяснение представляется наиболее приемлемым. Последнего человека эта комната убила восемьдесят лет назад; в те времена вскрытия проводились не так тщательно и медицинские знания о ядах еще не были столь глубоки. «Смерть в обмороке, почерневшее лицо» – это может означать что угодно. Они все ушли в мир иной похожим образом. Но дело в том…

– Да?

– В комнате не обнаружили никакого яда.

– Не напускайте туману, – раздраженно сказал Терлейн, выбивая трубку. – Если у вас что-то есть, выкладывайте.

Сэр Джордж задумчиво посмотрел на него.

– Я сделаю кое-что получше, – предложил он с ухмылкой. – Вы всё увидите собственными глазами. Послушайте, старина. Помните наш разговор в поезде шесть с чем-то месяцев назад, когда вы только-только приехали в Англию в ваш академический отпуск? Вы жаловались тогда на недостаток приключений и озорства в вашей упорядоченной и скучной жизни. И я еще спросил, какое именно приключение вы имеете в виду. Настоящее, в классическом стиле? Чтобы раскосая авантюристка, вся в соболях, проскользнула в ваше купе и прошептала что-то вроде: шестерка бубен… северная башня в полночь?.. И что вы ответили мне с полной серьезностью?

– Что именно такое приключение я и имею в виду, – спокойно произнес Терлейн. – Ну и?..

Сэр Джордж поднялся.

– Тогда я дам вам инструкции, – заявил он с видом человека, принимающего ответственное решение. – Примете вы их или не примете – решайте сами. Делайте, как пожелаете. Условие только одно, вполне обычное: никаких вопросов. Это ясно? – Он прищурил маленькие острые глазки. – Очень хорошо. Этим вечером, по возможности ближе к восьми, вы сядете на автобус, идущий на Пикадилли, и сойдете на Кларджес-стрит. Не забудьте надеть вечерний костюм. Вы прогуляетесь по Кларджес-стрит до Керзон-стрит. Ровно в восемь пройдете по северной стороне Керзон-стрит вдоль короткого квартала между Кларджес-стрит и Болтон-стрит…

Терлейн вынул трубку изо рта. Задавать очевидный вопрос он не стал, но ответ на него получил.

– Знаете, я говорю серьезно, – тихо сказал сэр Джордж. – Возможно, из этого ничего не выйдет. Но я полагаюсь на то, что народу там в этот час немного, а также на ваш… э-э, патриархальный вид…

– Послушайте!..

– Я продолжу. Если это сработает, то, когда бы мы ни встретились с вами в следующий раз, вы никоим образом не должны показывать, что я впутал вас в эту историю. Вы просто прогуливались и случайно там оказались, понятно? Очень хорошо. Походите там до десяти минут девятого. Если к тому времени ничего не случится, то уже не случится вообще. Но будьте готовы к странностям, и если кто-то обратится к вам с каким бы то ни было необычным предложением, вам надлежит его принять. Ах да, и не ужинайте до того, как выйдете из дома. Ясно?

– Восхитительно! И к какого же рода странностям мне нужно приготовиться?

– К любого рода странностям, – ответил сэр Джордж, рассеянно глядя на стакан.

С этими словами – ничего больше вытянуть из гостя профессору не удалось – он тяжелой походкой, зажав в зубах незажженную сигару, удалился, оставив Терлейна в сомнениях, но и заставив его посмеяться. Поднимаясь на второй этаж автобуса, он сверился с часами – было без двадцати восемь.

Лондон выглядел нереальным. Это был не просто туман. Белая дымчатая мгла размыла контуры ползущих по улицам автомобилей и рассеяла свет уличных фонарей. Терлейн похвалил себя за предусмотрительность – из дома он вышел с запасом времени. Автобус покачивался, пробираясь в тесном потоке машин. Он то дергался и останавливался, то останавливался и дергался, так что в какой-то момент профессор поймал себя на том, что нетерпеливо постукивает пальцами по запотевшему окну.

После Гайд-парк-Корнер, когда в тумане проступили освещенные витрины и замелькали лица пешеходов, картина изменилась: казалось, весь городской транспорт устремился на Пикадилли. Терлейн соскочил с автобуса, едва не прозевав Кларджес-стрит, увернулся от такси и выбрался на тротуар в растрепанном душевном состоянии. Часы показывали без трех минут восемь, но прежде чем двигаться дальше, ему нужно было немного перевести дух.

После непрерывного грохота и пронзительных гудков клаксонов темная и тихая улочка, которая вела к Мейфэру, воспринималась как избавление от страданий. Вот только походка его по причине торопливости утратила патриархальную степенность и достоинство. Пустой желудок напоминал о себе, и Терлейн проклинал Джорджа за дурацкое условие. Однако ж, если что-то и случится, то произойдет это очень скоро. Выйдя на Керзон-стрит, Терлейн поправил пальто и шляпу, расправил костлявые плечи и огляделся с некоторым волнением и опаской. Не должно, пустившись в приключение, нестись по улице, подобно сорванной ветром шляпе. Куда лучше изобразить почтенную неспешность, черт бы побрал Джорджа Анструзера! Безлюдная, тускло освещенная улочка, напоминающая тихую заводь, заворачивала направо, к загадочному Лансдаун-Пэссидж. И чем ближе к проулку, тем больше тяжелые фасады напоминали, как это ни странно, руины. Город действительно избавлялся от еще крепких домов, в течение двух столетий окружавших Мейфэр и служивших ему бастионом. Кое-где остались боковые стены с клочьями обоев, тут и там лежали кучки камней, на открытых пространствах зияли провалы подвалов. Безжизненная, словно выпотрошенная, улица. Согласно инструкции двигаться ему следовало по северной стороне. Человек с «необычным предложением» мог появиться где-то там, но до указанного места еще нужно было добраться.

Перейдя на другую сторону, Терлейн медленно пошел дальше. Дома здесь все как один были громоздкими, с тяжелыми эркерами, приямками и высокими ступенями. В окнах висели глухие, будто каменные, шторы. За одним-единственным исключением, света не было нигде, если не считать мутного, туманного свечения из приямков, где сидели сторожа, оставленные присматривать за пустыми комнатами и зачехленной мебелью. Исключением был дом, несколько превышавший размерами соседние, из окон которого на ступени лился свет. На стене возле двери Терлейн заметил крепления. И кое-что еще. Фигуру человека, наблюдающего за ним с крыльца.

Незнакомец оставался на месте. Терлейн еще более замедлил шаг и постарался принять самый беззаботный вид, хотя сердце его громко ухало. На этой глухой улочке, где даже далекий гудок с Беркли-сквер заставил бы вздрогнуть от неожиданности, этот незнакомец мог оказаться кем угодно, даже гоблином или калифом.

Лишь когда Терлейн достиг освещенного участка, фигура выдвинулась вперед, угрожающе увеличившись на фоне света, и сошла по ступенькам на тротуар. И хотя профессор весь вечер готовил себя к неожиданностям, при звуке его голоса он испытал нечто вроде шока.

– Извините, сэр, – несколько нерешительно обратился к нему незнакомец.

Терлейн остановился, медленно повернулся и, хотя он не смог разглядеть лица, понял, что перед ним дворецкий.

– Его светлость просит принять извинение за беспокойство. – Дворецкий сделал невнятный жест. – Но не будете ли вы любезны войти на минутку в дом? Его светлость желал бы поговорить с вами.

Притворно изобразив удивление, Терлейн сказал, что это какая-то ошибка.

– Нет, сэр, никакой ошибки. Знаю, это странно, но ошибки нет. И если вы…

– У вас тринадцать человек за столом, – с раздражением, вызванным внезапным разочарованием, заговорил профессор, – и вас отправили пригласить первого встречного прохожего. Не больно-то оригинально. Передайте мои наилучшие пожелания Гаруну аль-Рашиду, но…

– Нет, сэр, – возразил незнакомец с какой-то чудной интонацией. Вечер выдался прохладный, и он уже поеживался. – Уверяю вас, насчет этого вы ошибаетесь. Его светлость, конечно же, будет рад разделить с вами обед. Но, думаю, он хочет, чтобы вы присутствовали как свидетель при… э-э, своего рода эксперименте. – Он помолчал, затем, словно преодолев сомнения, серьезным тоном добавил: – Вам не стоит… э-э, бояться, сэр, если вы меня понимаете. Это Мантлинг-хаус. Лорд Мантлинг…

– Я нисколько не боюсь, – коротко сказал Терлейн. – Что ж, очень хорошо.

Следуя за дворецким, он поднялся по ступенькам и вошел в большой, обшитый белыми деревянными панелями холл. Полная, не нарушаемая ни единым звуком тишина подавляла, вызывая инстинктивное желание понизить голос. Профессору здесь сразу не понравилось. Строгая сдержанность восемнадцатого века была безвкусно разбавлена яркой позолотой, стеклом и зеркалами.

Взглянув на хрустальную люстру под потолком, Терлейн вспомнил девиз покойного лорда Мантлинга – «Покупаю лучшее». Дворецкий, по-видимому, полагал само собой разумеющимся, что имя бывшего владельца будет знакомо Терлейну. И действительно, оно было на слуху. Половина шерстяной продукции Манчестера принадлежала лорду Мантлингу. На страницы газет старый лорд попал лишь недавно, после своей смерти три или четыре месяца назад, когда стала известна сумма налога на наследство – этих денег почти хватило бы на сбалансирование правительственного бюджета; произвело также впечатление, что, какую бы жизнь ни прожил покойный, его гробницу охраняют четыре мраморных ангела, выполненных, как утверждалось, в натуральную величину. А что же новый лорд Мантлинг? Снимая пальто и шляпу, Терлейн увидел в дальнем конце холла первую из всех странных вещей того вечера.

Он увидел карточный дождь.

И это не фигура речи.

В люстре горело лишь несколько ламп, из-за чего в холле царил полумрак. Тем не менее Терлейн заметил лакированный шкаф, стоящий у стены справа, возле одной из дверей. Также он заметил, как кто-то отступил к этой двери, кто-то, уже положивший руку на шкаф. То ли случайно, то ли по расчету, что-то белое встрепенулось в воздухе, рассыпав разлетевшиеся широкой дугой карты. Дверь открылась и закрылась. Щелкнул замок.

Принимать случившееся всерьез было бы нелепо, а потому Терлейн воздержался от комментариев, хотя и посмотрел на дворецкого. На круглом честном лице последнего (глядя на которое никто не усомнился бы, что он всю жизнь носил только шерстяные изделия Мантлинга) не отразилось ничего, что позволяло бы предположить, будто он что-то заметил. И все же что-то, похоже, его беспокоило. Спросив у Терлейна его имя, дворецкий провел его в заднюю часть холла, к двери с левой стороны. При этом он не стал собирать карты и даже не обратил на них внимания. С гротескной отстраненностью он прошел прямо по ним и открыл дверь.

– Доктор Майкл Терлейн, ваша светлость, – объявил дворецкий и сделал шаг в сторону.

Обустроенная под кабинет небольшая комната была заполнена книгами, а также цветастыми одеялами, барабанами и военными трофеями южноамериканского, как предположил Терлейн, происхождения. Красные и желтые цвета одеял придавали мрачную сочность темному дубу. Посередине большого стола на четырех резных ножках стояла накрытая абажуром лампа. В комнате было двое мужчин. Один из них – сэр Джордж Анструзер – стоял спиной к камину, переминаясь и поеживаясь – то ли от жара, то ли от волнения.

Другой – дородный, с рыжими волосами – сидел за массивным столом и встал, когда Терлейн переступил порог.

– Прошу извинить меня, – сказал он с тем радушием, которое ясно указывало на то, что он не придает этим словам ни малейшего значения, – за этот маленький розыгрыш в духе «Новой тысячи и одной ночи». Проходите, сэр, проходите! Мое имя Мантлинг. Я – ваш принц Флоризель Богемский. Да, Джордж? – Он громко расхохотался. – Еще не обедали? Хорошо. Стаканчик хереса? Или, может, коктейль, хотя лично я их не терплю. Так, значит, херес? Отлично! Что ж, сэр, перейдем к делу. Если в вашем распоряжении есть несколько часов свободного времени и вы имеете спортивный склад ума, обещаю вам в качестве возмещения чертовски забавное развлечение. Так, Джордж?

Поразительное впечатление производил этот гостеприимный хозяин, накрахмаленный пластрон которого сотрясался от распиравшего его веселья. Высокий, шести с лишком футов ростом, с выражением кипучего добродушия на лице и толстой шеей. Тусклые рыжеватые волосы распластались на большой голове тугими колечками; по тяжелому лицу рассыпались блеклые веснушки; под взъерошенными клочковатыми бровями поблескивали голубые глаза; а широкий рот, когда он смеялся, растягивался, демонстрируя едва ли не все зубы.

И сам лорд Мантлинг, и все вещи в этом доме вызывали ощущение солидности, прочности с густым налетом пестрой пышности. Его мизинец украшало кольцо с опалом, костюм был определенно пошит на заказ, и сам он вполне вписывался в интерьер комнаты с индейскими одеялами и английским дубом. Жестом фокусника он откинул крышку хьюмидора, протянул коробку через стол, сунул ее сэру Джорджу и снова рассмеялся.

– Я тут кое-что задумал. – Он энергично расправил плечи. – Гаю эта моя идейка не нравится, и тот парень, Бендер, тоже отнесся к ней без энтузиазма. И хоть убейте, не пойму, почему это надо скрывать от Джудит. Так или иначе, сегодня представление даю я – как принц Богемский. Я знаю и Стивенсона, и его «Новую тысячу и одну ночь», хотя книгочеем меня представить трудно, не правда ли? Нет! Мне нравится название. Чертовски хорошее! В любом случае намного лучше многих. Так что скажете, сэр? Готовы немного развлечься?

Терлейн сел.

– Я благодарен принцу Флоризелю Богемскому. Но хотелось бы узнать, в чем именно заключается это развлечение. Если не ошибаюсь, в первом приключении ваш герой попадает вместе со своим конюшим в Клуб самоубийц, где им нужно тянуть карты, чтобы определить, кто… – Он остановился.

Лорд Мантлинг резко, со щелчком, захлопнул крышку хьюмидора, как будто поймав кого-то внутри.

– Не ожидал, что среди нас окажется ясновидящий. А, Джордж? – (Терлейн даже смутился, прочитав в устремленных на него блеклых глазах скрытое недоверие.) – Может быть, вам уже известно что-то об этом деле)? Не расслышал ваше имя. Доктор… чего? Уж не медицины ли?

Теперь Терлейн мог бы поклясться, что не ошибся. Во взгляде хозяина определенно читалось подозрение. Обдумать этого он не успел – в разговор вмешался сэр Джордж.

Представив профессора по полной форме, он добавил, что лично знаком с ним.

– Если подумать, – продолжал сэр Джордж, потирая голову с тем пиквикским простодушием, которое изображал порой и которое могло быть очень обманчивым, – в том, что он оказался здесь, нет ничего удивительного. Черт возьми, теперь я вспомнил. Вы же сказали, Майкл, что, может быть, заглянете ко мне сегодня, а поскольку я оказался на этой улице… Простите, совсем забыл.

Неуклюжая отговорка, подумал Терлейн. Джордж мог бы изобрести и кое-что получше, если бы не растерялся. Но странно было другое: почему Джордж так церемонится с этим человеком и почему он растерялся. Между тем к Мантлингу уже вернулись прежнее благодушие и громогласная сердечность.

– Не обращайте внимания, – с любезной улыбкой сказал он. – Такие уж манеры – оставляют желать лучшего. Наверно, слишком много времени провел в джунглях. Ха-ха! Недолюбливаю, признаться, докторов, хотя Джудит и помолвлена с одним из этой братии. Возьмите сигару. А, уже взяли. Но, строго между нами… – он сменил тон и с заговорщическим видом наклонился через стол, – с чего бы это вы упомянули про карты? А?

– Ну как же, в первом приключении «Новой тысячи и одной ночи» речь идет именно о картах. К тому же… – Терлейн остановился, припоминая.

– К тому же?.. А?

Профессор с некоторой неохотой рассказал о рассыпанных в холле картах. Мантлинг поднялся и потянул шнурок звонка. Затем он прошел к ведущей в холл двери и открыл ее, словно подготавливая ловушку для дворецкого.

Воспользовавшись паузой, сэр Джордж наклонился к Терлейну и прошептал:

– Ради бога, не упоминайте докторов.

В голове профессора уже рождались некие кошмарные фантазии, и он напомнил себе, что все происходящее может оказаться всего лишь розыгрышем. Хотя спина Мантлинга к шуткам отнюдь не располагала.

– Скажите-ка, Шортер, – обратился он к дворецкому, когда тот вошел в комнату, – вы видели сейчас разбросанные в холле карты?

– Да, сэр.

– И что? Как вы это объясните?

Дворецкий заколебался:

– Похоже, сэр, они лежали на шкафу. Кто-то, проходя в столовую, задел шкаф, и они упали и рассыпались. Я собрал карты, сэр.

– И кто бы это мог быть?

– Не знаю, сэр.

– А что распечатанные карты делали на шкафу?

– Они не были распечатаны, сэр, когда я видел их в последний раз. Я положил в шкаф свежую, нераспечатанную колоду, в упаковке. Приготовил, как вы и наказали, к сегодняшнему вечеру. Должно быть, их взяли оттуда…

– Похоже, что так, да? – без всякого выражения спросил Мантлинг, после чего повернулся, походкой завоевателя прошествовал к своему месту и побарабанил по столу костяшками пальцев. – Хм. М-да. Кстати, где остальные?

– Мистер Карстерс и мсье Равель в гостиной, сэр. Мистер Бендер еще не спустился. Мистер Гай и мисс Изабель тоже. Мисс Джудит ушла с доктором Арнольдом…

– Да. Вот что мне от вас нужно. Позаботьтесь, чтобы у нас сегодня же была свежая колода. В новой упаковке, с нетронутой печатью. Это все.

Когда дверь закрылась, Мантлинг повернулся к Терлейну, который уже подумывал, не забрел ли в какое-то игорное заведение. Мантлинг, похоже, прочитал его мысли, потому что хмуро улыбнулся, крутя на мизинце кольцо.

– Вы, наверно, спрашиваете себя, к чему бы такие предосторожности. Не беспокойтесь, сэр. Вас пригласили лишь как свидетеля. Дабы вы могли подтвердить, что здесь все по-честному. Вам не будут предлагать принять участие в самой игре.

– В игре?

– Да. И вы поймете, почему нам так необходимо убедиться, что карты не подтасованы. Сегодня мы, несколько человек, намерены сыграть в игру, которая может оказаться очень опасной. Мы будем тянуть карты, чтобы определить, кто из нас умрет через два часа.

Дом палача

Мантлинг снова разразился громким смехом. На Терлейна он смотрел так, будто гостю предстояло стать объектом некоего эксперимента. Терлейн чувствовал, что его изучают, и ему это сильно не нравилось. Если бы не сэр Джордж, он решил бы, что его занесло в сумасшедший дом.

– Понятно, – сказал он, сделав над собой усилие. – Итак, это все-таки еще один Клуб самоубийц?

Выражение лица Мантлинга смягчилось, зубы блеснули в одобрительной ухмылке. Тяжело отдуваясь, он опустился на стул.

– Хорошо! Мне это нравится. Должен опять извиниться – такие уж манеры. Нет, это не еще один Клуб самоубийц. Это дурачество, так я вам скажу, шутовство. Но мне по вкусу. А теперь – к делу.

– Да уж пора бы, – проворчал сэр Джордж. – Послушайте…

– Подождите, – резко оборвал его Мантлинг. – Я сам расскажу. Мой брат Гай занимается историей нашей семьи и знает все в деталях. Может рассказать парочку жутковатых историй. Но глава семьи – я, и бал открывать мне.

Этот дом шесть поколений назад, в 1751 году, построил прапрадед моего отца. Еще до того, как мы получили титул и кое-какие деньги, которые можно назвать деньгами. Сюжет сегодняшней игры – комната в этом доме, та, к которой ведет коридор от столовой. Комната, дверь в которую заперта и запечатана шестидюймовыми шурупами с 1876 года – это год смерти моего деда. С тех пор туда никто не входил. Никто и не хотел. И никто бы не вошел, если бы не одно обстоятельство.

Комната Синей Бороды, да? Лично я всегда хотел попробовать. Даже пообещал себе, когда был ребенком. «Алан, мальчик мой, – сказал я себе, – когда старик отдаст богу душу и ты унаследуешь все это, войди в эту комнату и позаботься о том, чтобы не умереть там за два часа». Но старик и это предвидел! – Мантлинг кивнул и, одобрительно хмыкнув, хлопнул ладонью по столу. – Чертовски ловко! Внес в завещание одно условие – да, придерживался консервативных взглядов, уважал право первородства, – так вот, я получу все при условии, что никто не войдет в комнату, пока дом не будет снесен.

Ха! Разумеется, я сам себе не враг, да? Поэтому до сих пор и не трогал. Но что ж случилось? Старый Мейфэр уходит, и оно, может быть, к лучшему. Они сейчас скупают все хорошие участки, чтобы застроить их многоквартирными домами и кинотеатрами. Вы заметили? Для меня это место – белый слон. Оно никому не нравится, кроме Изабель и Гая, и я плачу такой налог на землю, что мог бы на эти деньги купить остров где-нибудь на пересечении торговых путей. «Крест билдинг девелопмент» предложили мне кругленькую сумму – двадцать тысяч за один только участок. И я взял. Сносить начнут через неделю, так что я могу открыть комнату Синей Бороды.

Он склонился над столом, ухватился за оба края, как будто хотел сдвинуть его вперед, и пристально посмотрел на Терлейна.

– А теперь я спрошу вас кое о чем. Вы слышали о моем отце. Как думаете, старик Мантлинг, с его девизом «Покупаю лучшее», был суеверным?

– Я не знал его лично…

– Тогда я вам скажу. – Мантлинг весело хохотнул. – Не был. Да, Джордж? – Он бросил короткий взгляд на баронета, и тот кивнул. – Человека более здравомыслящего я, пожалуй, и не знал. Но в эту историю он верил. А что же мой дед? Он заложил основы богатства нашей семьи, выжав кровь из половины трущоб Манчестера во время – как вы ее там называете? – промышленной революции. Так вот, он не только верил, но и сам умер в этой комнате. Вот почему мой отец ее запечатал. Я говорю это, чтобы вы поняли – никакой речи ни о проклятии, ни о каком злом духе и быть не может. В той комнате нет никакого зла. Но в ней была – и, возможно, есть – смерть. Еще стаканчик хереса?

В наступившей долгой паузе, передвигаясь поближе к графину, Терлейн переглянулся с сэром Джорджем. В тишине слышалось тяжелое дыхание Мантлинга.

– Какого рода смерть? – тихо спросил Терлейн.

Мантлинг фыркнул.

– От яда, друг мой. В этом сомнения нет. Один костоправ уверял, что от страха, но это полная чушь. Яд – может, в мебели или еще где-то. – Он говорил с напором, будто старался убедить себя, и так настойчиво предлагал выпить, словно размахивал кнутом. – Никакой охоты за призраками. Вопрос чисто научный. Яд – как в тех перстнях, которые можно увидеть в итальянских музеях. Сами знаете. Человек надевает его на палец, пожимает тебе руку, шип прокалывает кожу…

Он изобразил соответствующий жест.

– Да, но насколько я понимаю, – начал Терлейн, – большая часть историй об отравлениях эпохи Ренессанса не более чем выдумка или преувеличение. Да, anello della morte, о которых вы говорите, существуют, я сам видел несколько таких перстней в музее во Флоренции. Но…

– Это не выдумки, – вмешался сэр Джордж, – и не преувеличения. Просто в наше время принято так говорить, не имея тому никаких доказательств или, напротив, вопреки доказательствам. Современные историки признают злодейство лишь за теми, кто прежде был на хорошем счету, а благородством наделяют только тех, кто раньше объявлялся злодеем. Иного научного знания, кроме того, что рождают наши собственные грязные машины, они и допускать не желают… Помню, один такой умник торжественно заявлял, что Борджиа, например, использовали только белый мышьяк и только в малых дозах. Но пойдите и посмотрите на те экспонаты, которые реально существуют. Если они знали и применяли только белый мышьяк, то как же тогда работали перстни? Мышьяк не действует через кровь; укол перстнем или шипом шкатулки не более опасен, чем гран соли. К тому же anello della morte существовали задолго до Венеции. Из истории известно, что таким способом убил себя Ганнибал. И Демосфен тоже.

– Так что же тогда? – сердито спросил Мантлинг.

Сэр Джордж потер свой упрямый лоб:

– Я не ставлю под сомнение возможность существования сильного яда, действующего через систему кровообращения. Я лишь констатирую, что в той комнате его быть не могло. Вы сами говорили, что ваш отец…

– Я к этому подойду, – прервал его Мантлинг, которому определенно нравилось быть в центре внимания, – если только вы позволите мне продолжить. А теперь давайте посмотрим на всю историю с практической точки зрения. Этот дом, как я уже говорил, построил в 1751 году мой уважаемый предок Чарльз Бриксгем. Примерно сорок с чем-то лет никаких проблем с той комнатой не было. Говорят, старик использовал ее как кабинет. Так и есть! В 1793 году его сын Чарльз вернулся из Франции с женой-француженкой. Следом пришел фургон со всякой модной мебелью. Пологи для кроватей, всякие позолоченные резные финтифлюшки, шкафы, зеркала – чего там только не было. Ту комнату отдали ей. Но умер в ней он. Первым из всех. Нашли утром, с почерневшим лицом. По-моему, это было в 1803-м.

– Извините, что перебиваю, – внимательно вглядываясь в его лицо, сказал Терлейн. – Комната была спальней?

Он так и не понял, почему в этой части своего рассказа Мантлинг заговорил невнятно и сбивчиво, почему его лицо вдруг отяжелело и исказилось, веснушки на нем проступили отчетливее, а дыхание затруднилось.

– Спальней, – ответил Мантлинг, с видимым усилием и, словно отгоняя какую-то мысль, овладевая собой. – Там был большой стол и несколько стульев, – он бросил на гостя быстрый взгляд, – но комната использовалась как спальня. Да. Ха. А почему вы спрашиваете?

– Его жена пострадала?

– Нет. Она умерла годом раньше. От какой-то болезни, не от яда. Потом было еще три смерти. У второго Чарльза – того, что умер, – было двое детей, мальчик и девочка. Девочка умерла в той комнате накануне свадьбы, ей было лет восемнадцать-двадцать. Вот тогда и родилась легенда.

– Минуточку, – подал голос сэр Джордж. – В промежутке между двумя смертями комнатой пользовались?

– Нет. По какой-то прихоти… чудачеству… не знаю! Спросите Гая. Она была первой, кто спал там после смерти ее отца. Горничная – или кто-то еще – вошла в комнату меньше чем через два часа после нее и обнаружила ее мертвой. Вот с той поры и пошли разговоры про проклятие и прочую чушь. Комнату заперли и не открывали, пока сюда не прибыл какой-то француз, деловой партнер моего деда. Он-то и настоял на том, чтобы переночевать в ней. Ха! Французик даже до кровати не добрался. На следующее утро его нашли мертвым перед камином. Дату я запомнил, потому что в тот год была Франко-прусская война. 1870-й. Через шесть лет испытать комнату решил мой дед. Сказал, что у него есть теория. Но и он умер. Отец рассказывал, что они услышали его крики. Когда деда нашли, он уже был в конвульсиях и пытался что-то сказать. Но так ничего и не сказал.

Все это время Мантлинг расхаживал взад-вперед по комнате, но теперь остановился и резко повернулся.

– И вот теперь самая чертовщина. Моему отцу было тогда двадцать лет. Как человек здравомыслящий, он сделал то, к чему призывали еще моего дела: вызвать специалиста и проверить в комнате мебель, все эти чудные французские штучки. Да? Он связался с фирмой «Равель и К°», самой авторитетной в те времена. Старая компания, мебелью занимается с незапамятных времен. Старик Равель сам приехал из Парижа с двумя помощниками-экспертами. Они буквально разобрали все на кусочки, искали скрытые ловушки или иголки. Ничего не пропустили. Кое-что вынесли из комнаты и разрезали. Но…

– Ничего? – поднял брови сэр Джордж.

– Ничего. Потом старик приглашал и строителей, и архитекторов, и… кого только не приглашал. Скатали ковры, сняли люстру – ничего такого, что могло бы убить даже муху. Но это «ничего» убило четырех здоровых человек. Живых, крепких, как… как я. – Он расправил плечи и сердито блеснул глазами. – Но должно же быть какое-то объяснение. Может быть, это все мистификация. Я сам так думаю. Какой-то розыгрыш или что-то в этом роде. Разрази меня гром, люди так не умирают! И мы все выясним. Сегодня.

Теперь вы понимаете, что я задумал? Я собрал всех, кому это может быть интересно, и двоих посторонних. Мой младший брат, Гай, и тетушка. Джордж Анструзер, мой старый друг. Боб Карстерс, тоже мой старый друг, был со мной в джунглях, на таких людей можно положиться в любой ситуации – твердая и верная рука, независимо от того, есть у него скорострельная винтовка или нет. Проверено. Есть еще молодой Равель – по техническим вопросам. Родственник того Равеля, который приезжал сюда когда-то. Хоть и француз, но парень неплохой. Вот такая компания, люди здравомыслящие, как… как и я! – Он нахмурил песочного цвета брови, выпятил полные губы и снова принялся расхаживать под раскрашенной в туземные цвета стеной.

– Ну и наконец, этот парень, Бендер…

– Кстати, – рассеянно вставил сэр Джордж, – кто такой Бендер?

– Что? Бендер? Ты его не знаешь? Такой мелкий, темнолицый, с мягкими, как у врача, манерами, с дамами ладит. – Он ухмыльнулся. – Да ты вроде бы с ним знаком…

– Знаком, да. Но я имею в виду другое. Что тебе о нем известно?

Мантлинг остановился и огляделся.

– Что мне о нем известно? Немного. Очередной протеже Изабель, художник или что-то вроде того. Приехал откуда-то из провинции. А что?

– Ничего. Просто интересно. Продолжай, излагай свой план.

– Хорошо. И в довершение двое посторонних. Одного надлежало выбрать наугад. Я велел Шортеру ровно в восемь подойти к двери, остановить первого – кххрр! – представительного прохожего и пригласить на обед. – Мантлинг кивнул Терлейну. – Вас. Второго постороннего выбрали с расчетом, и ему, разрази его гром, уже полагалось бы прийти. Я назову вам только его инициалы, этого будет достаточно. Слышали о Г. М.?

Джордж вскинул голову:

– Уж не сэра ли Генри Мерривейла ты имеешь в виду? Из военного министерства? Того самого…

– Того самого, который вычислил убийцу в Белом Монастыре. Большого медведя. Ворчуна. Лучшего игрока в покер, которого я когда-либо встречал, – довольным тоном продолжил Мантлинг. – Я знал его по клубу «Диоген». Он скоро будет. И если в этом деле что-то нечисто, он разберется.

Терлейн уже слышал это имя из двух источников. Первым был его друг Джон Гонт, отзывавшийся о Мерривейле почти с восхищением. Вторым – его бывший студент по фамилии Беннет, высказывавшийся о нем в высшей степени одобрительно.

– Когда он придет, – твердым голосом продолжал Мантлинг, – мы вчетвером войдем в комнату, о которой я говорил. Отопрем дверь, вывернем шурупы, все осмотрим. Там наверняка беспорядок – еще бы, столько лет оставалась под замком, – но это не важно. Потом мы все идем обедать. Я уже говорил, что эта комната находится в конце коридора, который идет от обеденного зала. После обеда мы все будем тянуть карты, чтобы определить того, кто проведет там два часа. Все, кроме троих. Двое посторонних не участвуют. И Изабель тоже.

Сэр Джордж с угрюмым видом перешел к кожаному креслу и сел.

– Послушай… Насчет карт. Это твоя идея? – недовольно спросил он.

Мантлинг бросил на него резкий взгляд:

– Здорово, да? Нет, идея не моя. А жаль. Я хотел бы остаться в этой комнате. Но старина Боб Карстерс предложил кое-что получше. «Послушай, дружище, – сказал он, – а почему не дать шанс каждому? За исключением Джудит». Это моя младшая сестра, – пояснил Мантлинг.

– Но почему за исключением Джудит? Ей уже тридцать один.

Мантлинг повернулся к сэру Джорджу, и Терлейн почувствовал, что он едва сдерживается, чтобы не заорать.

– С чего бы это вдруг такая дьявольская въедливость, а? Почему, почему, почему! Только это от тебя и слышу. Мы сделаем так, как я считаю нужным. Джудит сейчас в городе, отправилась поужинать с Арнольдом, и, когда вернется, все уже закончится… – Он вдруг осекся, поймав себя на слове, и обеими руками потянул полы пиджака. – Так или иначе, один из нас войдет туда. Тот, кто вытащит старшую карту. Мы останемся в обеденном зале. Через каждые пятнадцать минут будем окликать его, проверять, все ли в порядке. А теперь давай закончим с твоими «почему».

– Да, – сказал сэр Джордж, – однако ж и без них не обойтись. Не лишним будет спросить, почему кто-то пытался мошенничать с картами.

– Чепуха! Просто кто-то сбросил их со шкафа.

– Но сначала достал их из коробки. Нет-нет, мой друг. Такое объяснение не пройдет. Кто-то определенно хотел подтасовать карты так, чтобы не он вытянул старшую.

Мантлинг тяжело вздохнул:

– Так ты думаешь, что есть опасность?

– Я бы выслушал мнение Гонта. Но не беспокойся, – сэр Джордж с некоторым раздражением махнул рукой, – отступать я не намерен. Кстати, у комнаты есть какое-то название?

– Название?

– В больших домах комнатам обычно дают какое-то название, чтобы отличить одну от другой, – довольно путано объяснил Джордж. – Зная, как в доме называют комнату, становится ясно, с чем она ассоциируется и можем ли мы получить ключик к понимаю того, что с ней не так…

– Ее называют Вдовьей комнатой. Ну, помогло? Будь я проклят, если знаю почему. Разве что из-за ее смертоносного воздействия.

– Почему ты не говоришь правду? – раздался вдруг тихий голос. – Ты же все прекрасно знаешь.

Расстеленные в доме ковры приглушали шаги, так что кто угодно мог подойти сзади и его никто не услышал бы. Мантлинг, очевидно, привык к этому, потому что даже не пошевелился и лишь заморгал покрасневшими веками. Но Терлейн вздрогнул от неожиданности.

В дверном проеме стояла худощавая женщина с высоко поднятыми плечами. Определить ее возраст Терлейн затруднился бы, как, вероятно, и каждый, кто видел ее впервые. Ей можно было дать как на десять лет больше ее нынешних пятидесяти, так и на десять меньше. Тонкое, вытянутое лицо не было, однако, ни худым, ни угловатым. Как и у Мантлинга, нос у нее был с высокой горбинкой, но губы насмешливые; волосы были коротко подстрижены и отливали серебром. Терлейн подумал, что ее можно было бы назвать красивой или, по крайней мере, привлекательной, если бы не одна деталь. Ей бы стоило закрыть глаза. Они были бледно-голубыми, такими блеклыми, что радужка сливалась с белком, и возникало неприятное ощущение, что на вас в упор смотрит слепой. Голос у нее был мелодичный, даже слишком мелодичный, как у радиоведущей.

– Раз уж мы пригласили гостей, – продолжила она и приветливо кивнула Терлейну, – давай хотя бы будем с ними откровенны. Доктор Терлейн, не так ли? – Она подошла к нему и протянула руку – Ваше имя назвал мне Шортер. Я – Изабель Бриксгем. Покойный лорд Мантлинг был моим братом. Рада принять вас в моем… нашем доме. Добрый вечер, сэр Джордж.

– Любезная хозяйка, – хохотнул Мантлинг, и его широкая грудь как будто стала еще шире. – Ладно. Что вы хотите, Изабель?

Пропустив вопрос мимо ушей, она обернулась.

– Позвольте представить – мистер Бендер, наш очень хороший друг.

Впоследствии (хотя, возможно, это была всего лишь arrière-pensée[1], которая ничего не значила) Терлейн всегда говорил, что именно тогда, в первый раз увидев Бендера, он явственно почувствовал ужас предстоящего и ощутил дыхание смерти. Объяснить этого он не мог. Во внешности самого Бендера не было ничего зловещего, ничего, что могло бы предвещать грядущую беду. Довольно бесцветный, он все же скорее располагал к себе, чем отталкивал. Невысокого роста, аккуратный, с редеющими волосами и серьезным спокойным лицом, в чертах которого угадывался острый ум. При этом в нем ощущалась нервозность или даже не нервозность, а какое-то недовольство или давняя обида. Он определенно чувствовал себя не в своей тарелке: катал языком по щеке и вымученно улыбался, руки его слегка дрожали.

Возможно, на воображение Терлейна подействовала едва заметная выпуклость пиджака в том месте, где был внутренний карман. Он решил, не оружие ли это, но потом заметил, что выпуклость слишком плоская. Фляжка? Для смелости? Нет, для фляжки мала. Да и вообще, что за мысли?

– Мы с мистером Бендером знакомы, – сказал сэр Джордж, окинув его внимательным взглядом. – Вид у вас усталый. Много работы сегодня?

– Наверно. – Голос у Бендера был приятный, но бесцветный, невыразительный. Он попытался улыбнуться. – Знаете, работа бывает тяжелая, но мне нравится. И мисс Бриксгем меня поддерживает.

– Да, поддерживает, – добродушно сказал сэр Джордж, хотя выражение его лица говорило о другом. – И все же не перетруждайтесь. Рассчитываете скоро представить?

– Очень скоро, как мы надеемся, – негромко сказала мисс Бриксгем. – Но давайте не будем об этом сейчас.

В комнате повисло странное, зловещее молчание, и только Мантлинг, похоже, ничего не заметил; сунув руки в карманы, он продолжал нетерпеливо расхаживать, словно желая заполнить собой комнату. Остановившись возле одной из дубовых полок, он поправил бронзовую фигурку всадника. Взгляд его упал на два перекрещенных дротика с широкими наконечниками. Он уж было протянул к ним руку, но остановился при звуке мелодичного голоса мисс Бриксгем.

– Я много раз просила тебя, Алан, не прикасаться к отравленному оружию. – Она произнесла это таким спокойным и ровным тоном, будто продолжала предыдущее предложение. – Я также предупредила слуг, чтобы они не делали этого.

Мантлинг тут же обернулся с потемневшим от гнева лицом.

– А я много раз просил вас не болтать чепухи, – проревел он и, передразнивая ее тон, продолжал: – Если вы отдали такое распоряжение, то я отдам другое, противоположное. И позвольте еще раз спросить, что вам здесь нужно? Мой отец не допускал женщин в свой кабинет. Я тоже этого не позволяю. Вам ясно? Кроме того, хотя это к делу и не относится, вам совершенно не о чем беспокоиться. Арнольд уже проверил все эти стрелы. Они не отравлены.

– Стрелы, но не остальные твои безделушки, – холодно указала мисс Бриксгем.

– Эти? – Он постучал костяшками пальцев по наконечнику дротика.

– Пусть так. И раз уж ты спрашиваешь, что мне здесь нужно, я скажу. Первое. Почему ты сидишь с гостями здесь, а не в гостиной? Второе. Боюсь, мне придется настоять – как старшему и, возможно, более рассудительному члену семьи – на своем участии в этой дурацкой игре.

Пока мисс Бриксгем говорила, у Терлейна возникло ощущение, что у нее как будто два лица. Одно – лишь частично – они видели, когда она поворачивалась к племяннику; другое, с приятной улыбкой, когда смотрела на остальных.

– Да, если ты настаиваешь на том, чтобы тянуть карты, я определенно должна в этом участвовать. И кстати, Алан, почему ты не был откровенен?

– Откровенен?

– Почему ты не рассказал гостям всю историю? Ну, например, о том, что ты знаешь, как называется эта комната. Почему?

Большое лицо Мантлинга и покрасневшие веки как будто съежились. Тугие колечки волос блеснули в свете лампы.

– Может быть, потому, – медленно произнес он, – что своими предками я горжусь не более, чем ныне живущими родственниками.

Мисс Бриксгем повернулась к гостям. Приятная улыбка и мягкая поза странным образом контрастировали с бледными голубыми глазами, взгляд которых обратился к Терлейну, снова смутив профессора.

– В таком случае, джентльмены, – продолжала она, – я скажу вам, что во времена Регентства наш дом называли – полагаю, в шутку и с легкой руки самого принца-регента – Домом Палача. Что же касается Вдовьей комнаты, то Алан сказал вам не все. – Она поиграла нитью бус, изящным движением намотав их на запястье. – Поначалу комната называлась La Chambre de la Veuve Rouge. То есть Красная Вдова. Или гильотина.

Французские слова в ее исполнении прозвучали особенно мелодично, и она снова улыбнулась.

Терлейн вздрогнул – стук в дверь прозвучал особенно резко в наступившей тишине.

– Сэр Генри Мерривейл, ваша светлость, – объявил Шортер.

У темной двери

Это был он, великий Г. М., о котором Терлейн так много слышал от молодого Джеймса Беннета. Г. М., бывший глава Британской службы контрразведки. Г. М., начисто лишенный чванливости и скрывающий свою доброту приверженец белых носков. В дверном проеме показалась его массивная фигура с лысой головой, лицом Будды, очками, сдвинутыми на кончик широкого носа, и опущенными уголками рта, будто на завтрак ему подали несвежее яйцо. Вместе с ним в комнату ворвался здравый смысл. Дипломированный барристер и врач, он заговорил со строгой учтивостью.

– Добрый вечер. – Он неопределенно махнул рукой, словно ластом, и моргнул. – Надеюсь, не опоздал. Гори все огнем, они всегда меня задерживают! Им невдомек, что у меня могут быть свои дела. О нет. Это было в «Диогене». Старина Фенвик придумал латинский кроссворд, и Лендин попытался оспорить одно слово. Ответ был – «энхиридион». Ну конечно. Шестое слово по горизонтали, десять букв – сборник молитв, обладающих магической силой, составленный папой Львом Третьим и подаренный Карлу Великому в восьмисотом году. Я так Лендину и сказал. Но ему хотелось поспорить. Хуррум! Как дела, Мантлинг?

Мантлинг встретил гостя со всей сердечностью, и Г. М. вразвалку проковылял по комнате. Когда он захватил своей лапищей руку Терлейна, тот слабо улыбнулся.

– Я вас знаю. И, гореть мне в огне, рад с вами познакомиться. Джимми Беннет – тот, что попал в прошлом году в заварушку, так что старику пришлось его вытягивать, – рассказывал о вас. У меня и книга ваша есть. Между прочим, неплохая. Мантлинг, после того как вы пришли на днях в мой офис, я почитал о вас кое-что. Вы не сказали, а в газете написано, что вы бывали в Северной Родезии и носили волосяной браслет…

Мантлинг мгновенно оживился.

– Уложил там слона, – похвастал он. – Даже двух. Но это в прошлом году. Больше я туда не поеду. Что с Южной Африкой? Вычистили страну полностью, вплоть до Бельгийского Конго. Звери в заповедниках, как какие-то фазаны. В национальных парках прирученные львы подходят и обнюхивают машины. Нет, вы дайте мне Южную Америку. Только Южную Америку.

– И южноамериканские яды, – вмешалась Изабель, произнеся это таким тоном, как будто речь шла о редком блюде. Взгляд ее стал жестким. – Может быть, не будем отвлекаться от дела. Алан? Вы, сэр Генри, детектив. Я о вас слышала.

Г. М. не без труда развернулся, моргнул и посмотрел на нее. Выражение его лица нисколько не изменилось.

– Весьма интересно, мэм. Когда я слышу такое вступление, это означает, что мне хотят задать вопрос. Так скоро?

– У меня действительно есть к вам вопросы. Алан, можешь предложить сэру Генри стакан хереса. – Кисти ее сплетенных рук напряглись. – Слышала, вы человек опасный, и я вас немного побаиваюсь. Вот почему я так хочу задать вам несколько вопросов, пока вы не станете расспрашивать нас. Мой племянник рассказал вам историю Вдовьей комнаты?

– Ну, в общих чертах. Без подробностей. – Вид у Г. М. был такой, словно ему досаждала невидимая муха. – Ровно столько, чтобы пробудить мое любопытство. Я совсем уж закопался в работе, и тут он со своим рассказом. Ба! Дело Хартли весьма мутное. Вы, наверно, слышали – пистолет в чаше для пунша, вот только благодарности от Мастерса я так и не дождался… Так или иначе, об обстоятельствах он мне рассказал, и, конечно, старику пришлось тащиться сюда самому, чтобы выяснить, в чем дело. Но известно мне немного. По крайней мере, пока, мэм.

– Я хочу знать ваше мнение, – Изабель твердо держалась за свое и не позволила увести ее в сторону, – существует ли на данный момент какая-либо опасность?

– Ну… что ж. – Г. М. потер лоб. – Вы имеете в виду из прошлого? Злой дух или отравленная игла? Нет, мэм. Не думаю.

Мантлинг довольно фыркнул, и даже на бледном лице женщины промелькнула, как показалось Терлейну, тень облегчения. Тем не менее она продолжила с прежней мягкой настойчивостью:

– Но вы же не станете отрицать, что четыре человека, оставшись в этой комнате одни, умерли насильственной смертью по неустановленным причинам.

– Забавно, – сказал Г. М. задумчиво, и его маленькие острые глаза впились в Изабель. – В сказанном вами одно слово заинтересовало меня больше, чем все остальное. Это слово «одни». Ключевое слово. Да, эта загадка меня зацепила и не дает покоя. Допустим, они все умерли. В таком случае почему было так необходимо, чтобы каждый из них оставался там один, а? Была бы комната менее опасной, если бы в ней остались на два часа три или четыре человека?

– На этот вопрос отвечу я, – вмешался Мантлинг. – Когда в комнате больше одного человека, она не более опасна, чем воскресная школа. Это факт! Мой дед проделал такой опыт. Он и тот француз, приезжавший по делам и позже умерший в той комнате, просидели там вдвоем несколько часов. И ничего не случилось. Но потом мой дед ушел, а француз остался и протянул недолго.

– Вот как? – без особого любопытства пробормотал Г. М. и посмотрел на Изабель. – Кстати, мэм, как его знали?

– Его?

– Да, того самого француза, который приезжал к лорду Мантлингу по делам.

Она прищурилась, и на мгновение показалось, будто у нее глаза без ресниц.

– Вообще-то, не знаю. Может быть, Гай знает. Это важно?

– Ну, видите ли, он ведь там умер, – довольно туманно пояснил Г. М. – Посмотрим. О, знаю. Мантлинг, не вы ли говорили мне, что среди гостей сегодня будет еще один француз?

– Вы, наверно, имеете в виду Равеля. – Мантлинг уставился на Г. М. – Да, так и есть. А что? Он вполне приличный парень, этот Равель. Кстати, что интересно, блондин. Будете бренди? – Он повернулся к гостю широкой спиной, налил полный стакан бренди и, обернувшись, протянул ему стакан. – Так что Равель?

– Просто любопытно. Например, делал ли он вам какие-либо предложения насчет мебели в той комнате?

Мантлинг замер с открытым ртом.

– Как вы догадались? – Он покачал головой. – Вот это да! Ловко, да, Джордж. Догадаться вот так с ходу. И уж если на то пошло, да, обращался.

– Ага! Я просто поинтересовался. Речь шла о чем-то конкретном?

– Нет. Вообще-то, нет. Он только сказал, что приедет и посмотрит, если я надумаю продавать. Подождите-ка. Он упоминал стол, какие-то стулья или что-то еще.

– Лучше всего, – твердо сказала Изабель, – продать их в Музей мадам Тюссо.

Все удивленно посмотрели на нее, и только Г. М. никак не отреагировал на ее слова. Прислонившись к столу и сложив руки на необъятном животе, он спокойно сидел и только моргал.

– Уф. Я тоже думал об этом, мэм. По-моему, музей уже приобрел оригинальный нож гильотины. Но давайте это пока оставим. Мне хотелось бы узнать кое-что о вашей племяннице, мэм. Как ее… Джудит, да? Милая девушка. Скажите, почему ей не позволили участвовать в сегодняшнем представлении?

Мисс Бриксгем кивнула, и на ее лице мелькнуло выражение жестко подавленного удовольствия.

– Умно. Думаю, вы и сами знаете, почему ее здесь нет. Я скажу вам то, чего никогда не скажет из-за недостатка смелости мой племянник. Ее не допустили к участию в сегодняшнем вечере, потому что она, скорее всего, сообщила бы об этом своему жениху, доктору Арнольду.

– Слышал о нем, – хмуро кивнул Г. М. – Доктор-психолог, да? Я так и думал. И что?

Лицо Мантлинга посерело под очками. Как ни удивительно, ропот протеста последовал лишь со стороны молчаливого Бендера. Сорвавшись с места, он устремился к мисс Бриксгем, и в тот же момент здоровенная рука Г. М. вытянулась и легко ухватила его за левый лацкан пиджака.

– Полегче, сынок, – спокойно сказал Г. М. – Будь внимательнее, смотри, куда идешь. Ты зацепился бы за шнур от лампы и врезался бы прямо в книжный шкаф. Так что, мэм? Что изменилось бы, если об этом узнал бы доктор Арнольд?

– Он предотвратил бы то, чего не смогла предотвратить полиция. Возможно, радикальными средствами. А мы не можем позволить себе скандала. – Слова мисс Бриксгем подбирала с такой тщательностью, с какой хозяйка выбирает в корзине спелый фрукт. – Видите ли, так случилось, что в этом доме есть сумасшедший, – пояснила она все так же ровно и любезно.

Затянувшуюся гнетущую паузу оборвал раскат грома.

– Наглая ложь! – взревел вдруг Мантлинг.

– Выслушайте, пожалуйста, меня, – отчеканила она. – А ты, Алан, будь добр, не вмешивайся, когда я говорю. Я прекрасно понимаю, что было бы глупо обращаться в полицию по поводу попугая и собаки. Это же самые обычные домашние питомцы. – Она глубоко вздохнула. – В этом доме неделю назад кто-то задушил моего попугая, свернул птице шею. Бедняжка Билли. Звучит нелепо, да? Вам, мужчинам, больше нравятся собаки. Джудит завела себе фокстерьера. Лично у меня он восторга не вызывал, но был существом спокойным и тихим. Некоторое время назад он исчез. Джудит решила, что он просто убежал; она и сейчас так считает. Я нашла его в мусорном ящике. Не стану описывать, в каком состоянии. Кто-то использовал тяжелое, острое орудие.

Она дрогнула, будто у нее подвернулась лодыжка. Бендер тут же поспешил к ней, демонстративно обойдя шнур и бросив резкий взгляд на Г. М., и усадил ее в кресло.

– Я в порядке, – раздраженно сказала мисс Бриксгем. – Я в полном порядке. – Впрочем, она тут же закашлялась и побледнела, но оттолкнула протянутую руку Бендера. – Будьте добры, оставьте меня в покое. Я еще не закончила. Если бы Алан был откровенен с вами, джентльмены, он сказал бы вам, что в нашей семье это наследственное. Он сказал бы вам, что Чарльз Бриксгем, который привез сюда жену и умер в той комнате в 1803 году, повредился рассудком задолго до своей смерти. Он был, как это теперь называется, невменяемым. И рассудка он лишился по ужасной причине. Алан должен был рассказать вам об этой причине. Что ж, расскажет Гай. – Словно чужие, она подняла руки и тут же уронила их на колени. – Я ничего не предполагаю. Я лишь заявляю, что эта болезнь проявилась снова. Можете смеяться над задушенным попугаем. Можете даже смеяться над убитым фокстерьером. Но мне не смешно. Я лишь говорю, что сегодня вы подталкиваете к преступлению несчастного безумца, который может выйти на охоту за более крупной дичью.

– И кто этот несчастный безумец? – спросил Г. М.

– Я не знаю, – ответила она. – Поэтому мне страшно.

Никто не произнес ни слова. В тишине слышалось только тяжелое, хриплое дыхание Мантлинга и дребезжание стекла в серванте. Краем глаза Терлейн заметил, как большая, в веснушках рука с рыжеватыми волосками ухватилась за бутылку.

– Дайте мне руку, – сказала мисс Бриксгем Бендеру и со сдержанной любезностью и странным, почти неприятным шармом добавила: – Не хочу заниматься прорицаниями, сэр Генри. Одного предупреждения вполне достаточно. Увидимся в гостиной.

Когда дверь за ними закрылась, Г. М. выбрался из-за стола, проковылял через комнату и дернул шнурок звонка. Через считаные мгновения он уже отдавал распоряжения Шортеру:

– Приведите сюда Гая Бриксгема и француза по имени Равель. Скажите, что они нужны здесь сейчас же. Поживее. – Потом он повернулся и, мигая, посмотрел на Мантлинга. – Темное дело, сынок. Очень темное. Почему вы не рассказали мне про попугая и собаку?

– Но я не знал о бедняге Фице. Господи, это ужасно! Я про старушку Изабель. Послушайте, как вы думаете, она в своем… – Голос Мантлинга напоминал звучание дырявого барабана.

– Ну, сама-то она считает, что кто-то здесь определенно не в своем. Вы что-нибудь об этом знаете?

– Нет! Говорю вам, это все чепуха! Про собаку я услышал впервые. А насчет попугая… – Он выпятил подбородок. – Скажу вам так – его следовало придушить. Не выношу попугаев. Мерзкие твари. Вы замечали, какие у них глаза? Нечеловеческие, как у змеи. Попробуйте до него дотронуться – он вам и палец отхватит. Стоп! Не поймите меня превратно. Я его не трогал. И не я его задушил.

– Ага. Знаете, кто это мог быть?

– Нет. Может быть, слуги. Изабель они не любят и попугая тоже. Своим криком он кого угодно мог до ручки довести. Обычно висел в клетке в столовой, вопил: «Так это ты, так это ты!» – и хохотал как сумасшедший. – Мантлинг раскраснелся и, как только дверь открылась, заговорил быстрее: – Гай! Послушай, Гай! Она тебе сказала? Кто-то убил Фица и бросил в мусорный ящик. По крайней мере, Изабель так говорит.

В комнату вошли двое. Первый, к которому и обращался Мантлинг, остановился за порогом. Это был невысокий, с резкими чертами лица и приятной улыбкой мужчина в темных очках. Высокий и выпуклый, как у брата, лоб и тугие рыжеватые колечки волос. Хотя он и был, похоже, лет на пять-шесть младше, лицо его было покрыто сетью мелких морщинок, особенно заметных под впалыми щеками и вокруг улыбчивого рта.

И несмотря на всю самоуверенность, напыщенность и крикливость Алана, Терлейн почувствовал, что характер у Гая покрепче. Лицо умное, но… веселое или хитрое? Такое странное выражение, Терлейн это знал, бывает из-за темных очков. Ему не нравились темные очки. Глаза за ними казались темными пятнами, бегающими, словно крысы за перегородкой. Без остановки.

На мгновение Гай замер в нерешительности.

– Да. Мне было известно про Фица. Но послушай, старина, зачем так кричать?

– Известно?

– Со вчерашнего дня. – Он снова улыбнулся. – Боялся, что Изабель узнает. Она же…

– Что? Всюду сует свой нос?

– Ну да. – Глаза его быстро метнулись туда-сюда. – Нам не нужны здесь скандалы и крики. – Словно показывая, что вопрос закрыт, Гай достал серебряный портсигар, взял сигарету и постучал ею по портсигару. – Входите, Равель. Нас желают здесь видеть.

– Я вовсе не против, дружище, – раздался добродушный голос из-за его спины. – Но о каком Фице идет речь? Кто этот Фиц, позвольте спросить?

Странным образом именно это, к месту и с хорошим произношением употребление идиоматических выражений, выдавало в Равеле иностранца. Нужную фразу он использовал так, как гольфист наносит расчетливый удар по мячу, – с подчеркнутой выразительностью. Перед гостями предстал высокий мужчина с рыжеватыми волосами и румяным лицом, на котором, у висков, проступали едва заметные ниточки вен. Глаза у него были веселые, костюм, если мерить по англосаксонским стандартам, излишне наряден, и руки он держал в карманах.

– Мы таки изрядно проголодались, – добавил он, тщательно подбирая слова. – Ха-ха-ха!

– Кто такой Фиц, ты и сам знаешь, – сказал Гай, нацеливая взгляд на Г. М. – Песик Джудит. Ты же видел его, когда приходил сюда, помнишь?

– А, да. Да, – заметил Равель, с видимым усилием напрягая память, и тут же безразличным тоном добавил: – Веселый песик. Что с ним случилось?

– Его кто-то зарезал, – ответил Гай и, еще раз постучав сигаретой о портсигар, кивнул Г. М. – Вы ведь сэр Генри Мерривейл? Очень рад видеть вас здесь, сэр. – При этом никакой радости на его морщинистом лице не отразилось, если не считать некоего подобия ухмылки. Тем не менее он вежливо протянул руку.

– Забыл, черт возьми! Позвольте представить! – вмешался Мантлинг. – Г. М., это мой брат. А кто другой, вы уже поняли. – Он пытался острить, но едва не спровоцировал еще один скандал. – Послушайте, Г. М., спросите Гая насчет пса. Гай интересуется то ли магией, то ли демонологией, то ли вуду, то ли еще какой-то дьявольщиной. Никогда в этом толком не разбирался, но, судя по рассказам, единственный, для кого все плохо заканчивается, – это тот, кто их практикует. Может быть, собака – часть какого-то обряда. Ну, знаешь, Гай, вроде того, когда надо зарезать черного петуха, сжечь перья, потом…

Возникшая вслед за этим жуткая пауза мгновенно накалила атмосферу в комнате. Выражение лица Гая не изменилось, но пальцы сжали портсигар, и сигарета упала на пол.

– В наше время, – неприятно мягким тоном заговорил он, – человеку приходится скрывать даже веру в Бога. Так что я, если ты не против, свои верования держу при себе… Сказать, о чем вы сейчас думаете, сэр Генри? – неожиданно обратился он к Г. М., резко меняя тему разговора и касаясь пальцами дужки очков. – Вы, как и все остальные, задаетесь вопросом, почему я ношу темные очки в лондонском тумане. Дело в том, что естественный дневной свет причиняет моим глазам боль чуть больше, чем я могу стерпеть.

– Слушай, Гай, ты что, шуток не понимаешь? – забеспокоился Мантлинг и повернулся за поддержкой к Г. М. – Видите, он винит меня, но я-то, черт возьми, что мог сделать? Эти неприятности с глазами начались у него с тех пор, как я убедил его отправиться со мной в мое последнее путешествие. Думал, оно пойдет ему на пользу…

Гай поднял сигарету и щелкнул зажигалкой. Рука его при этом заметно дрожала. Лишь теперь Терлейн заметил, какой у него высокий и костистый лоб; из-за этого возникало неприятное впечатление, что очки находятся посередине лица. Но голос его звучал по-прежнему дружелюбно, с легкой нотой сарказма:

– Кое-кто, конечно, посмеялся над этой идеей. А экспедиция, сэр Генри, мне даже понравилась. Никакая романтика Зеленых поместий[2] или Амазонки меня не интересовала. Я поехал с Аланом и Карстерсом с таким расчетом, чтобы высадиться на Гаити… изучить обычаи тамошних племен. Но потом Алан решил, что времени не будет, и я остался в Макапе. Изнывал там три месяца под палящим солнцем, пока они не вернулись с триумфом и трофеями: парой чучел змей и пригоршней отравленных, как они надеялись, стрел. Но вы же хотели спросить насчет очков…

– Вообще-то, – просипел Г. М. – меня заинтересовало другое. Почему в этом доме так много говорят об отравленном оружии? Хотя это не так важно. Я вот что хотел спросить. Вы ведь здесь знаток семейной истории, да? Хранитель документов, скелетов и проклятий?

– Если хотите, называйте это так.

– Документов, полагаю, немало?

– Да.

– Они открыты? Их можно посмотреть?

– Нет. – Лицо Гая буквально окаменело. – Простите, сэр. Не хотел, чтобы это прозвучало так резко. С удовольствием предоставлю вам их список или расскажу все, что вы пожелаете узнать.

– Угу. Понятно. – Г. М. пристально посмотрел на него и кивнул. – Каким образом передаются эти документы? От отца к старшему сыну, так?

Гай едва не рассмеялся.

– Алан не стал бы ими заниматься. Документы передаются тому, кто проявил к ним наибольший интерес, – объяснил он.

– Хорошо. Позднее я займусь легендой о комнате, а сейчас давайте перейдем к Чарльзу Бриксгему, первому, кто умер там… – Пыхтя от усилия, Г. М. сунул руку во внутренний карман и достал листок с заметками. При этом его черный галстук сбился под ухо и мешал ему читать. – …В 1803 году. Хм! Так, у него было двое детей. Сын и дочь. Что известно о сыне?

Гай пожал плечами:

– Парень был, как я полагаю, слаб рассудком. Не сумасшедший, как вы понимаете, но… За ним ухаживала сестра.

– Ага! И она умерла во Вдовьей комнате накануне своей свадьбы. Точная дата известна?

– Четырнадцатого декабря 1825 года.

Г. М. скосил глаза на потолок и подвигал очками по переносице – вверх-вниз.

– 1825-й, да. Посмотрим. Что произошло в 1825-м? Много разных договоров. Признание независимости Бразилии. В России император Николай I. Друммонд изобрел друммондов свет для освещения сцены. Первое путешествие из Англии в Индию на пароходе. Впервые расшифрован «Дневник Пеписа».

– Вы очень хорошо информированы, – отрывисто бросил Гай, наморщив костистый лоб.

– Что? Да. Сынок, я энциклопедист. – Г. М. потер лоб. – Дайте подумать. В тот год была сильнейшая паника среди коммерсантов и финансистов… Хм! А финансовое состояние вашей семьи?..

– С радостью сообщаю – отличное. Могу предъявить доказательства.

– Вот как. Значит, вам есть что скрывать, а? Так, его дочь, Мэри, умерла в той комнате накануне своей свадьбы. Вот это меня и смущает. Ни с того ни с сего ей вдруг вздумалось провести ночь именно там. Почему? Что заставило ее остаться на ночь в комнате, которой не пользовались, и именно в тот момент?

Гай снова пожал плечами:

– Я не знаю. Какая-нибудь сентиментальная причуда… каприз…

– Сентиментальная причуда, – проворчал Г. М., – провести ночь перед свадьбой в комнате, где умер ее безумный отец. Очень странно. За кого она собиралась замуж?

– За некого Гордона Беттисона. О нем я не знаю ничего.

На широком лице Г. М. промелькнула едва заметная тень, и это значило: а вот тут ты лжешь. Но он лишь сделал еще одну пометку на листке и моргнул.

– Что ж. Давайте перейдем к следующей жертве, французу, умершему там же в… хм… 1870-м. Кем он был?

За спиной Гая послышался смешок.

– Он был моим двоюродным дедушкой, старина, – с неожиданным дружелюбием ответил Равель и тут же нахмурился. – По-моему, так у вас называют дядю отца? Да. Спасибо. Мой двоюродный дедушка. С этим связано что-то зловещее?

Позвякивая монетами в кармане и покачиваясь на каблуках, он оглядел всю компанию одним глазом, закрыв второй. Покрасневшее лицо и проступающие на висках вены придавали ему слегка нетрезвый вид.

– Вот как. Интересно. Он был совладельцем вашей мебельной компании?

– А? Нет. Не совсем. Он возглавлял наше отделение в Туре. Старина Мартен Лонгваль. Меня назвали в его честь. Я видел его портрет с бакенбардами. Поэтому-то мне, как вы понимаете, так интересно поучаствовать в поимке призрака.

– Есть еще какие-то причины?

– Как сказать… Мой папаша, который однажды проводил осмотр мебели по просьбе отца моего друга Алана, сказал как-то, что, если подвернется случай, я найду там немало стоящего. А вообще-то, я друг семьи. Хм.

– Мартен Лонгваль, – задумчиво проворчал Г. М. – Какого рода бизнес он вел с Мантлингом?

Равель склонил голову набок, как будто целился из ружья.

– Вот этого я, ей-богу, не знаю. Но не думаю, что он вел какой-либо бизнес. Может быть, ему просто нравилась Англия? Большие ложки, виски с содовой. Ха-ха-ха!

Г. М. сунул бумажку в карман и, вытянув шею, огляделся.

– Ладно, – сказал он сонно, – я готов. Речь шла о том, что мы пройдем туда и откроем вашу запечатанную комнату? По-моему, самое время, если мы собираемся сделать это до обеда.

Мантлинг тут же с энтузиазмом взялся за дело. Скрип выдвигаемого ящика стола вернул Терлейна, который был как под гипнозом, к действительности и напомнил о предстоящем деле. Вооружившись стамеской, молотком и отверткой, Мантлинг открыл замок нижнего ящика стола, откуда извлек большой ключ с искусно выполненной бородкой и следами ржавчины.

– Вот этим мы ее и откроем, – пробормотал он, – и прикончим всех злых духов. Хорошо, что на нем нет отравленного шипа – иначе я бы уже умер, когда его чистил. Есть! Идемте, парни!

Терлейна удивило, что Гай, которого брат не включил в число участников церемонии, даже не попытался возражать против такого решения. В состав делегации вошли только Алан Мантлинг, Г. М., Терлейн и сэр Джордж. Гай проводил их поклоном и усмехнулся, легонько постукивая пальцем по верхней губе.

После теплого кабинета Терлейна неприятно поразило тусклое освещение и тишина дома. Света здесь определенно недоставало. Четверку избранных сопровождал Шортер, с коробкой свечей и жестянкой с машинным маслом для смазки замка. С некоторым беспокойством Терлейн поймал себя на том, что в голову лезут мысли о предстоящем, а воображение рисует картины пыльной, пребывающей в запустении комнаты. Понятно, что ничего необычного они в ней не обнаружат. Но на всякий случай лучше ни к чему не прикасаться.

Из холодной музыкальной комнаты они прошли через двойные двери в длинный белый обеденный зал. Топавший рядом Г. М. что-то бормотал себе под нос. Длинный стол был накрыт на девять персон и с избытком украшен цветами. Свечи еще не зажгли, и на стенах мерцали отблески камина. Следуя поспешно отданному хозяином распоряжению, Шортер включил хрустальную люстру на полную мощность. А потом Мантлинг остановился. Держа в руке молоток, он застыл в нерешительности перед двойной дверью напротив столовой. Взгляд его перешел на эркер, оттуда – что любопытно – на потолок над ним. В потолок, заметил Терлейн, был вделан латунный крюк. Зачем? Прежде чем двинуться дальше, Мантлинг что-то буркнул себе под нос и внимательно осмотрел стол. Сделав шаг вперед, он тут же отступил. На его лице отчетливее проступили веснушки. Неужели… испугался?

– Идем же, – грубовато бросил сэр Джордж и кивком указал на дверь в другом конце столовой. – Это она?

– Эта дверь ведет в коридор. Наша комната в конце коридора. Так! Шортер, зажги свечи. Приготовь ключ к двойной двери.

– Да, сэр.

– Хорошо. Вперед! Открывай, а потом…

Замок поддался с трудом и только после того, как его щедро полили машинным маслом. За дверью их ожидал узкий проход между голыми, обшитыми панелями стенами. Здесь пахло плесенью и с потолка свисала паутина. Когда Шортер зажег пять свечей, они увидели в конце прохода тяжелую дверь. Но не только. Терлейн даже вздрогнул, заметив кое-что еще.

– Шортер! – нервно крикнул Мантлинг. Рука с подсвечником дрогнула, и подсвечник ударился о белую дверь. – Ты чем тут занимался? Кто, черт возьми, подмел здесь пол?

Голос Шортера прозвучал ровно и спокойно:

– Никто, сэр. То есть с прошлого года. Его… Покойный лорд Мантлинг распорядился подметать проход раз в год. С тех пор здесь никого не было.

– Не было? Черта с два! Здесь подметено. – Г. М. отвел в сторону его руку с подсвечником, и Терлейн почувствовал запах горелого дерева. На белой двери остался бурый след от огня. Мантлинг ткнул свечой вперед и схватил Шортера за шиворот.

– Не подметали, да? Посмотри! Видишь? Чисто до самой двери. – Оттолкнув дворецкого, он тяжело прошел вперед, потом сунул свечу Шортеру и взял отвертку. – Шурупы не проблема – мигом выкручу. – Он наклонился, замер и, повернув голову, посмотрел на остальных снизу вверх. Тяжелое, будто сонное лицо предстало в жутковатом виде. – Знаете, а ведь здесь и впрямь умирали.

Терлейн оглянулся на Г. М. После первого поворота отвертки тишину нарушал только скрип. Все пять свечей горели ровно и ярко, хотя в затхлом помещении должны были бы притухнуть. Но воздух действительно казался относительно свежим. Оглянувшись на прометенную к двери в столовую кривую дорожку, Терлейн вспомнил про крюк в потолке. Мантлинг упоминал о нем, когда говорил о клетке для попугая. Он представил бьющуюся о прутья птицу и ее хриплый крик: «Так это ты!»

Что-то упало на пол под ноги Терлейну, и Мантлинг выругался.

– Шуруп сломался! Я-то и подумал, что уж больно легко он вышел. Надеюсь, сломался в косяке. Иначе…

– Знаешь, сынок, – спокойно сказал Г. М., – я бы на твоем месте не беспокоился из-за этих шурупов. Держу пари, они здесь только для виду. Попробуй ключ и посмотрим, откроется она или нет. Если замок смазан…

– Точно, он смазан, – проворчал сэр Джордж. – И смазка еще не высохла. Я вот манжету испачкал. Видите? Давайте ключ!

Мантлинг возился с дверью, как пьяный. Ключ наконец повернулся с легким скрипом, и она распахнулась, будто сама по себе. Они подняли свечи уже за порогом, и пламя заиграло на позолоте мебели, высветило тяжелые гардины…

В следующий момент Терлейн поймал себя на том, что всматривается в полумрак, и свеча дрожит в его руке.

Карта смерти

Свечи на обеденном столе растеклись лужицами воска, и скатерть обрела помятый вид после многочисленных перемен предложенных блюд, когда Мантлинг, сидевший во главе стола, поднялся со стула.

– Перейдем к делу? – сказал он. – Шортер! Чтобы не задерживаться – подайте кофе сюда. И карты. Не забудьте – новую колоду.

В воцарившейся за столом тишине, казалось, еще можно было услышать эхо мгновение назад закончившегося разговора. Даже Равель, рассказывавший забавный анекдот, осекся на полуслове. Терлейн обвел взглядом собравшихся. Сам он сидел справа от Мантлинга. Напротив, слева от Мантлинга, расположился Г. М. Его соседом был мистер Ральф Бендер, молчаливый и явно чувствующий себя неуютно. После супа он так ничего и не съел и даже вина выпил лишь самую малость. Его молчание, однако, осталось почти незамеченным на фоне шумных излияний соседа, Мартена Лонгваля Равеля. Не то чтобы он позволил себе лишнее, но то ли выпитое так сильно на него подействовало, то ли по какой-то иной причине его лицо, которому по своей природе было свойственно несколько нетрезвое выражение, раскраснелось и словно налилось жаром. Сидевший следующим и терпеливо слушающий анекдоты Равеля сэр Джордж Анструзер то и дело поглядывал на Терлейна и Г. М. На другом конце стола, напротив Мантлинга, сидела Изабель Бриксгем. Ее соседом слева оказался Гай. Далее, между ним и Терлейном, расположился мистер Роберт Карстерс.

Карстерс Терлейну понравился. По описанию Мантлинга, тот был мужчиной примерно его же возраста, может быть чуть старше. Но на самом деле Карстерс оказался худощавым молодым человеком с румяным лицом, жесткими щетинистыми усами и мягкими манерами. В качестве хобби он выбирал те виды спорта, которые давали возможность показательно свернуть себе шею. Представленный в качестве образца Молчаливого Англичанина-Спортсмена, он определенно был бы воспринят как сюрприз. В первые пятнадцать минут он не только изложил бо́льшую часть своей жизни, но и проиллюстрировал каждое приключение убедительной актерской игрой и богатой жестикуляцией. Используя все, что было на столе, он выстроил гоночную трассу и с фырканьем и рычанием, имитируя мотор, провел по ней свой автомобиль, представленный в данном случае солонкой. Рассказывая об охотничьей экспедиции, Карстерс с хищной ухмылкой всматривался в прицел воображаемой винтовки и шумно выдыхал, когда пуля попадала в цель. При этом, что показалось Терлейну даже несколько странным, он вовсе не был выдумщиком, сочинителем небылиц.

Как признался Карстерс, он сам погубил свою карьеру. После Итона и Сандхерста он, по настоянию отца, подался в авиацию, но там ему вежливо предложили подать в отставку после череды преждевременных снижений при заходе на посадку, особенно в последнем полете, когда он, стремясь показать себя с хорошей стороны, врезался в офицерскую столовую на бомбардировщике стоимостью шесть тысяч фунтов, отделавшись растяжением лодыжки.

Карстерс также сообщил Терлейну (под большим секретом) о своих пылких чувствах к Джудит, сестре Мантлинга. Он сказал, что даже признался ей в любви, но ее интересуют лишь те мужчины, которые Добились в Жизни Положения. Описав это как полное фиаско, Карстерс горько усмехнулся. О докторе Юджине Арнольде он сказал, что никогда не видел белого человека, который выглядел бы таким старым в свои тридцать шесть, и карикатурно спародировал некоторые особенности мимики последнего. И наконец, он предъявил собственную теорию, объясняющую загадку Вдовьей комнаты. Все дело в газах или пауках.

– Попомните мое слово, – заявил он после третьего коктейля, когда Терлейн встретил его в гостиной, – это либо газы, либо пауки. Как всегда. Вы сидите в кресле или лежите в постели, и тепло вашего тела высвобождает смертоносный газ. Я знаю. Поверьте мне, сэр, если я вытащу ту самую карту, то открою окно, высуну голову наружу и так простою большую часть времени. Или же, – тут мистер Карстерс взволнованно постучал пальцем по ладони, – это ядовитые пауки, какие-нибудь тарантулы размером с кулак, которые прячутся в сундуке. В один прекрасный момент вы, ничего не подозревая, открываете сундук и – уф! – поминай как звали. Как оно? Помню, читал об этом где-то.

Терлейн мягко напомнил, что паук должен быть весьма почтенного возраста, если ему удалось прожить сто двадцать пять лет на голодной диете. Карстерс ответил, что читал где-то, будто пауки живут даже дольше, будучи замурованными в каменной кладке, но присоединившийся к дискуссии Равель указал, что речь, должно быть, идет о жабах.

– Срок паучьей жизни, старина, – тоном вещателя провозгласил он, причем его английский уже не звучал так четко и правильно, как вначале, – сравнительно короток. – Он поморщился. – Но я… я надеюсь, что это не пауки. Фу! Если я увижу хоть одного такого, дам деру, что и чертям не угнаться. Уж можете мне поверить.

В ходе этой горячей дискуссии у Терлейна все не шла из головы картина, представшая перед ними, когда дверь легко отворилась. И после того как Мантлинг поднялся наконец из-за стола, он испытал немалое облегчение.

– Что ж, к делу? – произнес хозяин дома.

Он стоял за серебряными подсвечниками с оплывшими и согнувшимися свечами, спиной к белой двойной двери. Обеденный зал наполнялся тенями, поскольку огонь в камине уже погас. В неровном свете лицо Мантлинга выглядело раскрасневшимся, жесткие завитки волос стали влажными, а бледно-голубые глаза, казалось, округлились. Он опирался кулаками о стол и улыбался.

– Я велел принести свежую колоду, – продолжал он с ухмылкой, – потому что со старой что-то не то. Что-то очень не то. – Мантлинг подался вперед. – Кто из вас пытался сжульничать? А?

– Ты понимаешь, Алан, что выпил лишнего? – спокойно обратилась к нему с другого конца стола Изабель Бриксгем.

Не обращая внимания на ее слова, Мантлинг уставился на Изабель с задумчивым видом.

– Это не вы, тетя, – проревел он и рассмеялся. – Потому что вы не будете тянуть карту. Но я спрашиваю остальных, поскольку у меня есть информация. Кто-то из вас хочет, чтобы туда пошел другой. Почему? Мы уже распечатали комнату, хотя ее и распечатывать-то не пришлось. И мы кое-что там увидели.

– Тебя это напугало? – отчетливо и громко произнес Гай и тоже рассмеялся.

Мантлинг перевел на него взгляд:

– Ты там был?

– Был ли я там? Нет. Просто не надо держать нас всех в напряжении. Что ты там увидел? Что…

– А вот и Шортер, – перебил его брат. – Это свежая колода? Хорошо. Дайте мне посмотреть. Вы знаете, что делать. Когда подадут кофе, каждый, за исключением названных мною ранее, возьмет карту. А теперь внимание, джентльмены! Взяв карту, вы, если хотите, можете ее посмотреть. Затем положите ее рубашкой вверх. Не объявляйте сразу, что у вас. И прежде чем мы начнем, я скажу вам, что мы там увидели. После этого вы, если пожелаете, можете выйти из игры. Хорошо, Шортер, мы ни к чему не прикасаемся. Распечатайте колоду. Разложите карты по подносу… так. Я возьму первым.

Не спуская выпученных глаз с гостей и даже не взглянув на рассыпанные веером карты, он взял с подноса одну, коротко посмотрел на нее и, сохранив на удивление бесстрастное лицо, положил на стол перед собой лицом вниз. Шортер прошел мимо Терлейна, который на мгновение ощутил напряжение, тут же сменившееся облегчением – ему тянуть не надо. Поднос был предложен Карстерсу, и Терлейн увидел синюю рубашку карт с цветным щитом – вероятно, гербом Мантлингов – и повисшую над ними мускулистую руку Карстерса. Карстерс колебался. Потер руки. Размял плечи. И протянул руку. Румяное лицо поблескивало от пота.

– Дайте-ка среднюю. И пожелайте мне удачи, сэр. Хо-хо-хо! Поехали. Только бы… Черт! – Он шлепнул карту на стол и попытался сделать каменное лицо.

Шортер перешел к Гаю, который небрежно смахнул карту с подноса и, не глядя, положил перед собой.

– Я передумал, – объявил вдруг Мантлинг. – Подождите, Шортер. Если мисс Изабель желает, пусть возьмет карту.

– Благодарю, – спокойно сказала мисс Бриксгем и, не выразив ни малейшего удивления, протянула руку. – Свой выбор я уже сделала. Полагаю, вопрос о моем неучастии не стоял. – Она взяла карту и бросила на нее мимолетный взгляд. Лицо ее осталось непроницаемым.

Шортер подошел к сэру Джорджу, который, взяв карту, наморщил лоб, но ничего не сказал. Раскрасневшийся Равель долго разглядывал карты, бормоча и призывая к тишине, чтобы он смог сосредоточиться. Коснувшись пальцами одной карты, он тут же передумал и взял другую.

– Мне в картах никогда не везло, – жаловался француз. – Вот и сейчас… Тьфу! Даже не жду… Что? Господи! Уррра! Ха-ха-ха!

Лицо его растянулось в широкой улыбке. Он заерзал, посмеиваясь и поглядывая на карту. Радость его была особенно заметна в сравнении с угрюмым молчанием Бендера. Когда ему подали поднос, Бендер резко повернулся к Мантлингу:

– Полагаю, сэр, я должен взять карту? Или же меня назовут… Хорошо. – И прежде чем Мантлинг успел что-либо сказать, Бендер осторожно взял карту дрожащей рукой и подтянул к себе так, чтобы никто ее не видел. Потом он положил ее на колено, под прикрытие стола, посмотрел и вернул на стол. На его смуглом лице не дрогнул ни один мускул.

Г. М., не обронивший ни слова на протяжении всего обеда, с любопытством посмотрел на него.

– Игра закончена, – немного хрипло сказал Мантлинг и кивнул. – А теперь я расскажу вам про комнату. Изабель говорит о присутствии в доме сумасшедшего. Если кто-то этого не знал, она не преминет вам рассказать. Я уже начал верить ей.

Комната была открыта, друзья мои. Кто-то вывернул шурупы и заменил их поддельными, которые не доставали косяка. Кто-то сделал слепок замка и изготовил ключ. Кто-то смазал замок и петли и подмел проход, чтобы не оставить следов обуви. Но это еще не все. Если вы полагали увидеть неубранную комнату с двухдюймовым слоем пыли и паутиной, то вашим ожиданиям не суждено было оправдаться. Там так же чисто, как и в тот день, когда ее заперли почти шестьдесят лет назад. В комнате стоит большая позолоченная деревянная кровать, и дерево отполировано, хотя занавески уже истрепались. Мой дед перед смертью поставил газовое освещение, так вот форсунки прочищены и горят. Понимаете? Кто-то пробирался туда по ночам, пока мы все спали.

Он взял паузу – перевести дух. Перед мысленном взором Терлейна снова предстала большая квадратная комната с люстрой, открытые форсунки которой горели желтовато-голубым пламенем, бросавшим резкий, унылый свет на некогда пышное убранство. Пурпурные, с позолотой, стены потемнели, и очистить их было уже невозможно. Также там был камин из белого мрамора и высокие, в полный рост, зеркала в золоченой оправе – по одному на каждой стене, изящный золоченый туалетный столик и кровать с балдахином по моде конца восемнадцатого века. Но то, что прежде всего бросалось в глаза, самое необъяснимое и гротескное…

Мантлинг снова заговорил:

– С особым тщанием этот неизвестный позаботился о большом круглом столе посредине комнаты. Столе, окруженном стульями… Эти стулья, должен признать, и впрямь хороши. Сделаны из какого-то желтоватого дерева с такими латунными штуковинами…

– Ciseleurs![3] – воскликнул Равель, шлепнув ладонью по столу, и тут же притих под тяжелым взглядом Мантлинга. – Нет-нет, старина, я не вмешиваюсь. Это такой стиль. Я потом расскажу. Продолжайте.

Гай потянулся к свече – прикурить сигарету.

– Ты ведь заметил, Алан, имена, вырезанные на спинке каждого стула? На одном – Monsieur de Paris, на другом – Monsieur de Tours, на третьем – Monsieur de Rheims, еще на одном… А! Вижу, наш добрый друг сэр Джордж Анструзер подозрительно на меня смотрит. Я знаю, друг мой, потому что это часть семейной истории. Как и Равель, я расскажу об этом позднее. Дело в том…

– К дьяволу все это! – оборвал его Карстерс, отодвигая чашку и как будто расчищая стол для настоящей игры. – Это все чушь! Алан, зачем кому-то понадобилось возиться со всей этой мебелью посреди ночи? – Он посмотрел на Мантлинга, который уставился на Изабель, и тоже перевел на нее взгляд. Бледные глаза мисс Бриксгем блестели, как и ее серебристые волосы.

– Позвольте мне сказать то, – произнесла она любезным тоном, – что более проницательные члены этой компании уже знают и что послужит ответом на ваш вопрос. Спасибо. Вы все думаете о ловушке с ядом, убивавшей людей в прошлом. Если таковая действительно существовала, ее сила давным-давно иссякла. Если только ее не переустановили. Возможно, две недели назад она была неопасна. Но не исключено, что теперь она снова стала опасной. – Выдержав тягостную паузу, Изабель продолжила: – С твоего позволения, Гай, я возьму сигарету. Я уже говорила, джентльмены, и не стану повторять предупреждение. Soit![4] Если вам так не терпится сделать ставкой в этой игре собственную жизнь, я могу лишь подчиниться и тоже вытащить карту. Смею сказать, я фаталистка. Но считаю, что было бы лучше, если бы мы снова заперли эту комнату и нашли того, кто повредился рассудком. Что скажет сэр Генри Мерривейл?

Г. М. шевельнулся. Дыхание его оставалось ровным, с присвистом, уголки широкого рта опущены. Весь вечер он по большей части молчал и совсем не походил на того человека, каким его описывали Терлейну, – шумного, ворчливого, докучного непоседу, не дававшего покоя половине военного ведомства. Теперешнее, нехарактерное для него, смирение – это Терлейн уже понял – объяснялось тем, что он был встревожен. Встревожен, как, может быть, никогда в жизни. Медленно проведя ладонью по лысине, Г. М. прочистил горло после долгого молчания и заговорил:

– Мэм, я скажу, что вы правы.

Мантлинг обернулся, словно ужаленный, и с недоверием посмотрел на него:

– Но вы же сами сказали мне…

– Не торопитесь. Подождите, черт бы вас побрал! – ворчливо осадил его Г. М., сопроводив слова недовольным жестом. – И позвольте мне пояснить свою позицию. – Он сердито взглянул на Мантлинга. – Час назад я выпроводил вас, доктора и Джорджа Анструзера из этой комнаты, чтобы осмотреть ее самому, и могу поклясться – никакого обмана, никаких хитростей там нет. Я много чего знаю об отравленных ловушках – за грехи мои. Взять хотя бы дело Башенной комнаты – там ядом были пропитаны обои, или дело со Шкатулкой Калиостро в Риме в прошлом году, где отравленная цианидом игла проколола палец жертвы под ногтем, и обнаружить прокол не удалось даже при вскрытии. Сынок, я осмотрел всю комнату. Шестьдесят лет назад старик Равель сказал, что с комнатой все в порядке, так оно и есть. Но…

– Тогда что? – спросил Мантлинг.

– Я чувствую запах английской крови, вот и все, – серьезно произнес Г. М. и шумно засопел. – Черт возьми, это самое большее из того, что я могу сказать. Что-то здесь не так. Где-то есть кровь и, может быть, смерть. Я не выдумываю, не высасываю из пальца – это факт. Разум здесь не помощник, он говорит, что опасности нет, а я простофиля. Возможно, вот здесь, – он ткнул куда-то в область желудка, который, судя по всему, представлял его сердце, – мне бы и хотелось, чтобы вы сыграли в эту дурацкую игру просто потому, что я вижу проблему, которую не могу решить, и мне сразу полегчает, если удастся с этим разобраться. Но я не собираюсь вмешиваться. Мой совет – остановитесь, ничего не трогайте. Однако вы же ему не последуете.

Мантлинг повернулся к столу.

– Что ж, справедливо, – согласился он и оглядел собравшихся с видом мрачного торжества. – Кто-нибудь хочет выйти, а? Конечно, выглядеть это будет странно, как все понимают, но… Кто-нибудь хочет выйти?

У стола возникло едва заметное шевеление, но никто не произнес ни слова. Там звякнуло блюдце, тут скрипнул стул. Терлейн отчетливо слышал, как стучит его сердце. Подняв чашку, он пролил немного остывшего кофе на руку и поставил чашку на место.

Теперь Терлейн уже жалел, что не участвует в игре. Жалел, что…

– Начнем с меня, – сказал Мантлинг, – и пойдем вправо в таком порядке: Боб Карстерс, Гай, Изабель и дальше. Все! Итак, я вытащил… – Он поднял руку, представив карту, чтобы ее увидели все. – У меня девятка треф. У кого больше? Идем дальше.

Шевеление за столом возобновилось. Карстерс выругался, пытаясь подергать себя за щетинистый ус, и перевернул карту.

– Тройка червей. – Он предъявил ее остальным. – Повезло. Не знаю. Мог бы выиграть, если б играли на деньги. Ну, Гай?

Гай аккуратно положил сигарету на край блюдца и, сохраняя деревянное лицо, с некоторым пренебрежением поднял верхний краешек карты, взглянул на нее и снова взял сигарету.

– К счастью или нет, ты, Алан, по-прежнему выше.

Краем глаза Терлейн увидел, как Мантлинг утирает лоб. Активность за столом усилилась до такой степени, что даже скатерть сдвинулась, как будто кто-то ее потянул.

– У меня семерка пик. Удача на твоей стороне, если только тетя Изабель…

– Как сказал один из вас, удача со мной, – перебила его Изабель голосом, звенящим, как тяжелое кольцо. Не сводя с Мантлинга водянистых глаз и вцепившись в скатерть хрупкими пальцами левой руки, отчего на столе сдвинулась посуда, она правой подняла даму треф.

– Но… Проклятье! – воскликнул Мантлинг. – Это невозможно…

– Продолжаем, – бесстрастно предложил Гай. – Дама. Дальше.

– Боюсь, побить ее я не могу, – объявил сэр Джордж. Терлейн испытал прилив облегчения, успев заметить озорной блеск в глазах баронета. – Десятка бубен – это все, на что меня хватило. Но я согласен с Мантлингом. Нельзя позволить, чтобы мисс Бриксгем…

– Ха-ха-ха! – весело рассмеялся Равель и выразительно постучал пальцем по переносице. – Ей и не придется, дружище. Нет-нет. Поучитесь у старика. У меня poppa. Король червей, видите? Ну что? Куда идти? Где…

– У нас еще один, – устало напомнил Мантлинг.

Пауза затянулась. Бендер сидел на стуле с прямой стеной, закрыв ладонью глаза.

– Ну? – не выдержал Карстерс. – Давайте же!

Бендер протянул руку, поднял карту и показал пикового туза.

За столом зашумели, напряжение сменилось облегчением.

Бендер убрал прикрывавшую глаза руку. Понять выражение его смуглого проницательного лица было непросто, но Терлейн мог бы поклясться, что в какой-то момент в них блеснуло дерзкое веселье.

– Знаете, молодой человек, – бросил Гай, – некоторые называют это картой смерти.

Карстерс заухал. Тщательно убрав салфеткой крошки, Бендер поднялся.

– Сомневаюсь, сэр, – с полным самообладанием ответил он. (Интересно, подумал Терлейн, почему Гая он называет «сэром», а Алана просто «Аланом»? И почему это прозвучало почти заискивающе?) – Думаю, я сам о себе позабочусь. Что мне делать теперь?

– Мы поместим вас в комнату, – сказал Мантлинг, к которому уже вернулось прежнее бодрое настроение. – По крайней мере, мы четверо – Терлейн, Джордж, наш друг Г. М. и я. Остальные могут уйти или остаться. А мы посидим здесь и подождем. Ха! Дверь во Вдовью комнату придется закрыть, чтобы все было по правилам и вы точно находились там один. А вот двойные двери мы оставим открытыми, и сами будем неподалеку. Часы есть? Хорошо. Каждые пятнадцать минут мы будем окликать вас, а вы будете отзываться. Сейчас три минуты одиннадцатого. Ваш пост закончится в три минуты первого. Так! Исполним все, как подобает. Терлейн, берите его за одну руку, я возьму за другую…

Бендер резко повернулся, и на его лице проступил нездоровый румянец.

– В этом нет необходимости, вы же не провожаете меня на виселицу.

Тем не менее избежать неприятной параллели не удалось – процессия двигалась медленно и напряженно, будто никто не хотел принимать в ней участия. Теперь, с включенным в обеденном зале верхним светом, проход был освещен лучше. Они прошли к Вдовьей комнате, и Терлейн снова увидел большую квадратную комнату с остатками темных с золотом обоев на стенах. Люстра светилась голубовато-желтым светом. Единственное окно – высокое, во французском стиле – располагалось на противоположной от двери стене. Снаружи окно защищали ржавые стальные ставни с узкими горизонтальными щелями – для вентиляции. Ставни были закреплены болтами, заржавевшими настолько, что все попытки вывернуть их, предпринятые ранее вечером, ни к чему не привели. Какие-то панели в старом окне, должно быть, разбились, потому что в комнате ощущался легкий сквозняк.

Бендер с любопытством огляделся, остановив взгляд на массивной, выполненной в форме позолоченного лебедя кровати с розовыми занавесями, собранными справа от окна. Увидев свое отражение в зеркале с золотой оправой, он повернулся и посмотрел на остальных. Но каждый раз взгляд его возвращался к полированному столу атласного дерева диаметром в добрых десять футов с расставленными вокруг него стульям.

Всем было не по себе еще и потому, что из обеденного зала доносились громкие голоса Карстерса и Равеля, выкрикивающих шутливые предупреждения и тут же смеющихся над ними. Особенно неудачным вышло упоминание о пауках, от которого Терлейн поежился.

– Полагаю, растапливать камин не нужно? – хмуро спросил Мантлинг. – Хорошо. Хотите что-нибудь еще? Э… сигареты? Бутылку виски? Может быть, что-то почитать?

– Спасибо, ничего. – Бендер обтянул пиджак и принялся поправлять манжеты. – Я не курю, а для выпивки настроение неподходящее. Я… я, пожалуй, попишу.

С видом несколько дерзким он выдвинул стул атласного дерева и сел. Мантлинг посмотрел на него с сомнением, пожал плечами и, кивнув остальным, шагнул к выходу. Они вышли, оставив Бендера за столом, посреди былой роскоши; тишину нарушало лишь тихое шипение газа и шуршание крыс за обшивкой. Дверь закрылась.

– Мне это не нравится, – проворчал вдруг Г. М. – Мне это не нравится. – Он постоял, сердито оглядываясь, и тяжелыми шагами направился по переходу к столовой.

В столовой к этому времени остались только Карстерс и Равель. Шортер поставил на стол еще несколько графинов, и два шутника чокались через стол стаканами после каждого тоста, один отвратительнее другого.

– Гай и тетя Изабель? – повторил Карстерс, откидываясь на спинку стула. – Ушли, мой мальчик. Я не смог убедить их остаться. Изабель расстроилась, а Гай… С ним никогда не поймешь, о чем он думает.

Ровно в тот момент, когда Мантлинг положил на стол свои часы, другие часы, в холле, пробили четверть. Все уселись за стол, настороженно поглядывая в сторону двойной двери. Им снова и снова приносили свежий кофе, и каждый раз он остывал прежде, чем Терлейн успевал его попробовать.

Никогда еще два часа не тянулись для него так долго. Началось все бодро. Словно нарочно, чтобы исключить из обсуждения главную тему, Мантлинг и Карстерс ударились в общие воспоминания, охватившие три континента и включившие оружие всех калибров. Карстерс слегка перебрал и немного шумел, демонстрируя иногда удивительное остроумие. Терлейн и сэр Джордж негромко разговаривали, тогда как Равель потчевал обоих анекдотами. И только Г. М. был молчалив и мрачен. Рассеянно ероша клочки волос по обе стороны лысины, он то ворчал что-то под нос, то посасывал трубку. Когда Равель в какой-то момент попытался поднять тему Вдовьей комнаты, он впервые заговорил вслух.

– Нет! Пока еще рано. Не сейчас. Дайте мне подумать и не сбивайте меня с толку. Жду, когда истекут эти два часа. Я хотел бы услышать всю эту историю от Гая. Что за проклятие, черт возьми? При чем здесь стулья, эти безобидные стулья? Мне нужно это знать, но я не могу уйти отсюда. – Он задумчиво посмотрел на Мантлинга. – Вы ведь не хотите рассказать нам об этом?

– Совершенно верно, – кивнул Мантлинг, взглянув на него, и тут же вернулся к сцене, воссоздаваемой им с помощью столовых принадлежностей. – Теперь, мой мальчик, смотри сюда. Вот здесь Замбези! Все это вокруг – высокая трава и – подожди – колючий кустарник; никакие загонщики не пройдут. Вот круг, это они. Идут, колотят по щитам… Здесь – пастбище.

Часы пробили полчаса. Мантлинг остановился и, немного помедлив, повернулся в сторону комнаты в конце прохода и окликнул Бендера.

Тот отозвался; не сказать, что бодро, но все же. Первый приступ страха прошел…

Дальше пошло легче. Страх убывал. Часы снова отбили четверть, а затем и час; тягучие звуки казались все громче, по мере того как снаружи замирала вечерняя суета Лондона. Белый туман затягивал окна в притихшем, приглушенном мире. Иногда оттуда доносились гудки такси, катившегося вдоль тротуара. Часы пробили четверть первого; окурков в пепельницах становилось все больше, и после каждого оклика из Вдовьей комнаты доносился успокаивающий ответ.

Страх растворился, и разговоры сами собой сошли на нет. Объятый сизой дымкой, Мантлинг с ухмылкой откинулся на спинку стула. В половине двенадцатого, получив ставший уже привычным невнятный ответ, означавший, что все в порядке, Равель с разочарованным видом поднялся и, сказав, что ему нужно сделать какие-то записи и подготовить телеграмму, пообещал вернуться в полночь. Его недавняя бурлящая веселость как будто выдохлась. Без четверти двенадцать Мантлинг встрепенулся, прогудел свой обычный запрос и, дождавшись ответа, налил себе последнюю.

– А ведь продержался, – фыркнул Карстерс, и его худощавое лицо просветлело. – Ей-богу, продержался! Вот вам и постная физиономия! Злой дух побежден, благоразумие торжествует. Осталось пятнадцать минут. Если гоблины не утащили его к этому времени, то уже не утащат.

Сэр Джордж глубоко вздохнул.

– Я рад, – заметил он. – Даже больше, чем готов признать. И уже чувствую себя немного дураком. Было у меня плохое предчувствие, как и у нашего молчаливого друга. Мне казалось, что-то с ним не так, с этим Бендером, будто он тут не на своем месте, но что именно, я так и не понял. Меня это беспокоило.

Мантлинг снисходительно хмыкнул.

– Он художник, старина. Может быть, поэтому ты…

– Художник, – проворчал Г. М. – Как же!

У кого-то звякнула чашка. Мантлинг вскинул голову.

– Художник, вот еще, – проворчал Г. М., уставившись на свою трубку. – Где ваши глаза?

– Но если он не художник, – нарушил молчание сэр Джордж, – то кто же он тогда, черт возьми?

– Может быть, я и ошибаюсь, но у меня есть сильное подозрение, что он либо начинающий доктор, либо студент-медик. Вы видели, что он сделал, когда почтенная дама была готова то ли упасть в обморок, то ли впасть в истерику? Он сразу же, машинально, потянулся к ее запястью – проверить пульс, так что ей пришлось отдернуть руку. Заметили? Жест профессионала. Хм! А потом меня заинтересовала выпуклость в нагрудном кармане. Пришлось споткнуться и ухватиться за него, чтобы пощупать, что же там лежит. Так вот, это был блокнот или записная книжка. Записная книжка и что-то еще, но книжка с внешней стороны. Кто кладет в карман записную книжку, одеваясь на обед? И он сказал, что собирается что-то написать…

В порыве злости Мантлинг вскочил со стула.

– Ты, дружок, может быть, и доволен, – добавил Г. М. – А вот я – нет. Пока нет.

В холле закрылась входная дверь, и Мантлинг остановился, не успев ничего сказать.

Из обеденного зала донеслись голоса… Дверь открылась, и в комнату вошли двое, мужчина и женщина, с радостными, несмотря на мокрую одежду, лицами.

– А вы засиделись, Алан, – сказала женщина. – Мы бы вернулись раньше, но такси едва… – Не договорив, она перевела взгляд на двойную дверь и словно замерла.

Алан потер руки:

– Все в порядке, Джудит. Привидение ушло, и теперь я могу тебе сказать. Мы ее проверили. Бояться больше нечего. Там, за дверью, сидит один парень. Он-то и есть испытатель, понимаешь? Кстати, время почти истекло, и мы выпустим его, как только…

Часы издали мелодичный звон и начали отбивать час. Мантлинг перевел дух.

– Ну вот и все. Вы там в порядке, Бендер? – крикнул он. – Время вышло. Выходите да выпейте.

Мужчина, снимавший у двери свое мокрое пальто, внезапно обернулся.

– Кто, вы сказали, в той комнате?

– Тот парень, Бендер, ну, вы знаете… Извините, забыл представить. Моя сестра Джудит… доктор Арнольд… будьте любезны… Эй! Давайте, Бендер! Говорю вам, время вышло!

– Кто отправил его туда? – Голос у доктора Арнольда был ровный и спокойный, но лицо приняло странное выражение.

– Ну, мы тянули карты, и ему достался пиковый туз. Да перестаньте, Джин, – раздраженно воскликнул Мантлинг, – и не смотрите на меня так! Все было по-честному. Мы сняли проклятие. С ним все в порядке. Вошел в комнату два часа назад, и до сих пор с ним ничего не случилось.

– Не случилось? – произнесла Джудит с побледневшим лицом. – Тогда почему он не выходит? Ральф!

Первым зашевелился Г. М. Терлейн увидел, как дрогнули, словно с них слетело короткое проклятие, его губы; потом он услышал хриплое дыхание и скрип обуви. За Г. М. последовал и быстро его опередил Арнольд. К ним присоединились Терлейн и сэр Джордж. Эту сцену Терлейн запомнил на всю жизнь: массивная фигура в скрипучей обуви и с безнадежно поникшими плечами вразвалку движется по проходу впереди них… Затем Арнольд открыл дверь.

Комната не изменилась, все было на своих местах, и в первую секунду она даже показалась пустой.

– А где же… – начал было сэр Джордж и осекся, потому что увидел, как и все остальные…

В левом углу стоял изящный туалетный столик с купидонами и розами; зеркало в позолоченной оправе было слегка наклонено внутрь, и в нем отражалась часть пола в другом конце комнаты. Они увидели отражение истлевшего ковра. И лица. Оно было опухшее, почерневшее, с белыми щелочками.

– Отступите, – негромко сказал Арнольд. – Отступите, говорю вам! – Он обошел кровать по скрипучим половицам и наклонился. Г. М. стоял молча, и только губы его шевелились, повторяя неслышные проклятия.

– Но этого не может… – громко начал Мантлинг и, испугавшись собственного голоса, умолк и принялся как-то странно, по-детски грызть ногти.

– Он жив! Он был жив пятнадцать минут назад…

Арнольд выпрямился:

– Вы так думаете? Кто-нибудь, закройте дверь! Не подходи, Джудит! Этот человек умер по крайней мере час назад.

Слишком много алиби

Понятно, что после случившегося ни у кого не возникало ни малейшего желания до чего-либо дотрагиваться или куда-либо садиться. Ни у кого, за исключением Г. М., сидевшего сложа руки на краю кровати. Сэр Джордж стоял возле окна, Терлейн отступил к камину и смотрел туда, где, по другую сторону кровати, еще недавно лежало тело Ральфа Бендера. Фотограф свою работу уже закончил, тут и там белел порошок, рассыпанный криминалистами, искавшими отпечатки пальцев, и вообще комната выглядела словно после вечеринки. Тело Бендера вынесли на носилках двое констеблей – зрелище далеко не самое приятное. Одежда на нем осталась в порядке, но при этом умер он в конвульсиях: правая нога подтянута к животу, голова втянута в отброшенные назад плечи, губы растянуты. Были и другие детали, перечислять которые уместнее в отчете о вскрытии.

Тело перенесли в комнату с лучшим освещением, где полицейский врач мог бы произвести предварительный осмотр. После Бендера во Вдовьей комнате остались два странных предмета. На полу, справа от тела, лежала смятая игральная карта – судя по щиту на рубашке, из тех колод, которые использовались в доме. Это была девятка пик. Другой странной вещью была полоска жесткой бумаги, свернутая так туго, что ее можно было бы просунуть в игольное ушко. На бумаге обнаружились какие-то непонятные слова.

Теперь обе эти находки лежали на столе. И именно на них взирал стоящий у стола старший инспектор Хамфри Мастерс.

Старший инспектор Мастерс выглядел точь-в-точь как описал его Терлейну Джеймс Беннет: солидный, неброско одетый мужчина с мягким проницательным лицом, вежливыми манерами, тяжелым подбородком и посеребренными сединой волосами, аккуратно зачесанными, чтобы скрыть лысину.

Защемив нижнюю губу большим и указательным пальцем, инспектор вытягивал так и этак шею, чтобы получше рассмотреть находки. Если они и не говорили ему ничего, он этого не показывал. Сдвинув на затылок шляпу, Мастерс с легкой усмешкой повернулся к Г. М.

– Итак, сэр, – с ноткой укоризны сказал он, – вы и в этот раз на месте, да? Знаете, я уже привыкаю к тому, что меня вытаскивают из постели среди ночи, сообщают, что там-то и там-то случилось нечто чудное и небывалое и что там снова замечен этот ворчун, сэр Генри Мерривейл. Вот же повезло! Еще немного, и я буду считать, что такая ерунда, как поножовщина в Попларе или ограбление магазина в Вест-Энде, ниже моего достоинства. А, сэр?

Подняв руку, Г. М. потряс внушительным кулаком. Сияющая безмятежность Мастерса была встречена им с явной враждебностью.

– Сынок, я был на месте во многих смыслах. Но что, гори оно все огнем, я мог сделать? Мне сообщают о некой игре. Хорошо. И какую убедительную причину я мог привести, чтобы остановить их, если самолично осмотрел комнату и мог бы поклясться, что никаких подвохов тут нет? Выбежать на улицу и схватить за шиворот полисмена? «Ради бога, констебль, идемте скорее! Одному из гостей лорда Мантлинга грозит смертельная опасность. Он собирается войти в комнату и просидеть там два часа». Что, по-вашему, он бы мне ответил? «Вот вам, сэр, мой совет. Ступайте-ка домой». И вот чем все закончилось. Да, вы можете даже веселиться сейчас. Потому что здесь я в вашем полном распоряжении, и деться мне некуда, даже если б захотел, потому как свидетель. И надо сказать, тот еще свидетель. Осел надутый. Да, Мастерс, такова горькая правда. И эта правда язвит. Оправдываться, мол, что я мог сделать, бессмысленно. Факт остается фактом: я ничего не сделал.

– Ну-ну, – начал Мастерс, примеряя на себя роль утешителя, – нужно помнить…

– Нужно помнить, – тыча пальцем, оборвал инспектора Г. М., – что я так и не понял, отчего умер этот бедолага. И до сих пор не понимаю. И уж если начистоту, я в полном недоумении, по крайней мере сейчас.

Мастерс снова ущипнул себя за нижнюю губу. Похоже, его что-то беспокоило.

– Да, сэр, случай, конечно, престранный, – согласился он, обводя взглядом комнату. – В том смысле, что обстоятельства весьма необычные, а улики еще необычнее. Но есть кое-что, с чем можно работать и что можно доказать. Начнем с того, что у нас тут явный случай отравления. Полагаю, в этом нет никаких сомнений?

– Нет, конечно. Отравление. Надеюсь, это вам поможет.

– Ведь так? Что ж, начнем! Посмотрим, что у нас есть. Вполне возможно, что эта комната еще удивит нас. Ошибаться, знаете ли, может каждый. И если мы найдем ядовитую ловушку и соответствующую отметину на теле несчастного…

Г. М. притих и только моргал поверх очков.

– Угу! Валяйте. И если найдете, то ликовать и злорадствовать будете с еще большим удовольствием, чем сейчас. Думаю, я уже теперь могу сказать, от какого яда умер несчастный, но, чтобы говорить с полной уверенностью, предлагаю подождать результатов вскрытия. А пока доктор Блейн не дал нам даже намека, давайте поиграем с разными версиями. Предположим – да? – что вы не найдете здесь никакой отравленной ловушки или инструмента для введения дозы яда подкожно. Что тогда?

– Простите, сэр Генри, – сказал Мастерс с ноткой беспокойства, – но не кажется ли вам… как и остальным присутствующим… что вы слишком близоруко смотрите на все это дело? А? Да полно вам! По-моему, у вас на уме одни только отравленные иголки. Они вас некоторым образом загипнотизировали. Вы не предполагаете ничего другого, кроме яда местного действия, введенного через ткани тела.

Но взгляните на факты. Я не медик, согласен, но о ядах кое-что все же знаю. Обязан. Итак, посмотрите на симптомы! Состояние тетании: зубы оскалены, голова и плечи откинуты назад, спина немного выгнута – говоря медицинским языком, это опистотонус. Одна нога поджата – хотя обе должны быть вытянуты, но это не… э…

– Не вписывается в общую картину?

Мастерс угрюмо кивнул.

– Если хотите. По-моему, эти симптомы более-менее указывают на отравление стрихнином, который мистер Бендер проглотил. Проглотил, сэр, без всяких там фокусов. Вы скажете, что в комнате нет никакого сосуда, ничего такого, из чего он мог бы проглотить яд. Конечно нет! Яд каким-то образом дали ему до того, как он вошел в комнату. Стрихнин, как известно, действует не сразу – время зависит от дозы и… э… физического состояния жертвы. Но, – продолжал Мастерс, тыча пальцем в ладонь, – есть симптомы. Например, – он повернулся к Терлейну, – вы, сэр, представили мне описание мистера Бендера. А теперь я кое-что процитирую из своего справочника: «У жертвы отравления стрихнином сначала возникает легкая скованность в области шеи, и затем начинают проявляться признаки беспокойства или ужаса». Разве это не описывает состояние мистера Бендера, а? Спасибо. Вот так.

– Будет лучше, если мы отвлечемся от пустого теоретизирования, – сказал Г. М. – Итак, это то, что вы думаете? Пусть так. А как же синюшность лица?

Мастерс замялся:

– Да, признаться, немного странно…

– Странно? – прорычал Г. М. – Да бросьте вы! Вы же сами лучше меня знаете! Все же просто. Синюшность и отечность лица указывают на действие яда, проникшего через дыхательную систему. Жертва не может подать голос. Но стрихнин воздействует на спинной мозг. Если Бендеру дали дозу чистого стрихнина, почему он не позвал на помощь, когда почувствовал что-то неладное? Но нет, никакого сигнала от него не поступило. Бендер даже на несварение не жаловался. А вы утверждаете, что он проглотил яд, вызывающий сильные болевые ощущения. Бендер не подал голоса, потому что не мог. Что-то парализовало его мышцы. Он стал трупом еще до того, как умер.

Я хочу довести до вас вот что: яд был чертовски быстродействующий. Введен он был в этой комнате. И самое главное, яд Бендер не глотал.

– Почему?

– Потому что это было кураре, – сказал Г. М.

После паузы, во время которой Мастерс снял шляпу, аккуратно положил ее на стол и достал записную книжку, Г. М. продолжил:

– В случае с любым другим токсином я бы с вами согласился. В случае с кураре – нет. Это исключение. При проглатывании он абсолютно безвреден. Можно намазать его на бутерброд, выпить с пивом – и вы ничего не заметите. Но при введении под кожу даже десятая доля того же количества убьет вас в течение десяти минут. Да, некоторые симптомы отравления кураре схожи с теми, что дает стрихнин. Оба вещества получают из одного растения – Strachnos Ignatii, если вас интересуют технические детали. Но смертельный потенциал у этого растения огромен. В Южной Америке индейцы смазывают им наконечники стрел. Каким-то образом кураре и вкололи Бендеру.

– Яд для стрел, – задумчиво повторил Мастерс. – Да, я об этом слышал. – Он усмехнулся. – Ну-ну, сэр, не расстраивайтесь! Немного непривычно видеть вас расстроенным. Должен признаться, я и сам поспешил с выводами. Но это все теория. Мы просто возвращаемся к тому факту, что с комнатой не все так просто. А раз так, то ее нужно обыскать, – с мрачным удовлетворением объявил Мастерс. – И вот по этой части, скажу вам прямо, я именно тот, кто вам нужен.

– Не хотелось бы вмешиваться, мистер Мастерс. – Голос принадлежал сэру Джорджу Анструзеру, который стоял у окна, опустив голову и заложив руки под фалды смокинга, и в этой позе напоминал весьма зловещего Пиквика. – Я, разумеется, благодарен за то, что мне разрешили присутствовать на этом совете. Но похоже, мимо вашего внимания прошла самая странная и непонятная часть этого дела. Если Бендер умер от яда, то кто же еще был тогда в этой комнате?

– Кто еще, сэр?

– Да. Тот, кто отвечал Мантлингу каждые четверть часа, когда Бендер был уже мертв? Вы слышали, что сказал доктор Арнольд? Бендер умер где-то около одиннадцати часов. Если так, то кто тогда трижды отзывался вместо него?

– А… – произнес Мастерс. Уверенности и бодрости в нем как-то поубавилось. Он слегка наклонил голову набок и прищурился. – Насчет этого… Видите ли, всю информацию я получил пока только от вас, джентльмены. Я еще не опрашивал прислугу. Да, что-то такое до меня дошло. Но ошибка в поставленном в спешке диагнозе…

– Никакой ошибки в диагнозе, – проворчал Г. М., – если только ты не хочешь выставить меня еще большим болваном, чем есть на самом деле. Знаешь, я тоже его осматривал. Хм. – Г. М. достал из кармана свою черную трубку, сунул в уголок рта, но закуривать не стал. – Думаю, смерть наступила около четверти двенадцатого. Потом Бендера определенно кто-то имитировал. Сделать это нетрудно – дверь толстая, расстояние большое, так что достаточно просто крикнуть. Главное, чтобы мы услышали. Но зачем, Мастерс? Зачем кому-то это делать? Да, там определенно был кто-то еще. И этот кто-то прибрал к рукам записную книжку Бендера. – Мастерс сел к столу и открыл блокнот. – Знаю. Знаю, что ты сейчас скажешь. Согласен, я дал тебе общую картину. Но и факты тоже дам. Я сразу стал искать записную книжку Бендера. Она пропала. В ней могло быть что-то опасное для кого-то. Ну и еще одно. Кто-то положил на его рубашку вот эту свернутую бумажку.

– И игральную карту. – Мастерс вытянул шею, оглянулся и нахмурился. – Что касается этой бумажки…

– Пергамента, – поправил сэр Джордж. – Инспектор, я могу взглянуть на него?

Мастерс передал ему находку. Сэр Джордж положил на стол хрустящую полоску пергамента и расправил ее. Терлейн заглянул через плечо сэра Джорджа. Пергамент был около восьми дюймов в длину и полдюйма в ширину. На нем мелкими четкими буквами было написано: Struggole faiusque lecutate, te decutinem dolorum persona.

Сэр Джордж убрал палец, и пергамент свернулся. На его лице проступило обеспокоенное выражение.

– Не будь это полным абсурдом, я бы сказал, что эта штука предназначена для амулета или талисмана. Шутка, конечно. – Он посмотрел на Г. М. – Сам текст, очевидно, заклинание или молитва об «освобождении от боли этого человека». Хотя dolor также может означать «печаль». Здесь какая-то путаница. Это вульгарная латынь. Одни слова искажаются, другие обрезаются, инфинитив используется для выражения цели. Сказать что-либо про использование здесь faius так сразу не могу. Говорю же, это шутка.

– Понятно. Вы ведь добрый друг семьи, насколько я понимаю. И считаете шуткой положить на грудь мертвеца молитву об избавлении от боли?

– Теперь вы видите, Мастерс, что в этом доме все не так просто?

– Согласен, – кивнул Мастерс и негромко чертыхнулся. – Но…

– Тем не менее, сынок, хотя ты еще не видишь всей проблемы, есть и кое-какая компенсация. Я поделюсь с тобой своими наблюдениями, а уже потом двину в глаз. Если хочешь найти того, кто был в этой комнате, выбор у тебя не слишком велик. Почему? Потому что, за исключением двух человек, у всех в этом доме или связанных с ним железное алиби.

Слушай, сынок. Пока они кричали и звонили в полицию, я здесь немного поработал. Итак, вот люди, которые связаны с этим делом. – Он поднял руку и начал загибать пальцы. – Во-первых, компания, которая сидела за столом: Алан, Гай, Изабель, Карстерс, Равель, Терлейн, Джордж Анструзер и я. Во-вторых, двое отсутствовавших: Джудит и Арнольд. В-третьих, прислуга: дворецкий, экономка, повар, две горничные и шофер. Записал?

– Да, сэр, – кивнул Мастерс. – Вот это мне нравится. Итак?

– Теперь в обратном порядке. Хм. От четверти одиннадцатого до половины двенадцатого или позже вся прислуга ужинала внизу. Джудит с женихом были в театре с друзьями, трое из которых ехали с ними в такси и высадили их у дома без пяти двенадцать. И наконец, остальные были постоянно у меня на глазах… за исключением двоих. Вроде бы просто, да? Гореть мне в огне, даже слишком просто! Мне это не нравится.

– Эти два исключения, – сказал Мастерс, отмечая что-то в блокноте, – мистер Гай Бриксгем и мисс Изабель Бриксгем. Да? Да. Стоп, секунду! По-моему, кто-то упомянул, что этот парень, Равель, тоже выходил из-за стола? Эти иностранцы – народ опасный.

– Но видишь ли, Равель вышел сразу после половины двенадцатого. Иначе говоря, к тому времени Бендер был мертв, и тот, кто был в комнате, уже дважды отозвался в присутствии Равеля. Алиби у него такое же твердое, как и у всех остальных.

– Мне и с другими на ночь работы хватит, хотя слишком уж долго задерживать их не стану, – сказал старший инспектор. – Первым делом… А, доктор, входите! Мы тут немного поспорили. Вы уже?..

Полицейский врач – бодрый, энергичный мужчина, похожий на преуспевающего бизнесмена, – уже надел пальто и шляпу.

– Мастерс, мне нужно разрешение на вывоз тела. Не проведя вскрытия, с абсолютной уверенностью сказать ничего не могу, но даю сто к одному в пользу предположения сэра Генри. – Он отряхнул пальто. – Кураре. Я видел похожие случаи в больнице Гая, хотя вообще это не по моей части.

– Давайте, Мастерс, спрашивайте, – обратился к инспектору Г. М.; его круглое лицо расплылось в довольной улыбке. – Видите ли, доктор, инспектор считает меня шарлатаном и хотел бы знать, опасно ли кураре, если его проглотить. Хо-хо-хо! Что скажете, Блейн?

– Нет, не опасно. И могу вам сказать, что в данном случае его не глотали. Я взял образец крови, и результат виден практически невооруженным глазом.

– Ага! По-вашему, через какое время проявилось действие яда?

– Я могу лишь предполагать. Паралич мышц наступил примерно через три минуты. Смерть – минут через десять.

Мастерс негромко чертыхнулся.

– В таком случае должен быть прокол. Как и в каком месте он был выполнен?

– С полной уверенностью сказать пока не могу. Послушайте, я ведь еще не осмотрел все тело. Есть царапина на нижней стороне подбородка. Выглядит так, как если бы он порезался при бритье. Но яд не мог попасть в кровь через эту царапину, если только он не взял бритвенный инструмент с собой. Иначе он умер бы раньше, максимум через пятнадцать минут после пореза. Что-нибудь еще? Если это все, выпишите мне разрешение, и я займусь своими делами. Да, кстати, вас там хотят увидеть двое. Доктор Арнольд и пожилая леди.

Мастерс, обменявшись взглядом с Г. М., распорядился позвать их. Лишь теперь Терлейну представилась возможность как следует разглядеть доктора Юджина Арнольда. Он помнил, как его описал Карстерс, и сейчас, сравнив это описание с увиденным, понял, почему Юджин Арнольд так неприятен Карстерсу. Доктора окружала аура уверенности, успеха и уравновешенности. Люди такого типа печально известны своей прямотой и редко кому бывают по душе, но именно в силу антипатии окружающие почему-то оказывают им услуги. Твердое, с приятными чертами лицо могло в одно мгновение, словно включался электрический свет, становиться добродушным; светло-карие глаза смотрели серьезно и проницательно, а густые темные волосы романтично серебрились на висках, что наверняка нравилось женщинам. Серьезным, строгим, не терпящим глупостей – таким подавал себя Юджин Арнольд. В сравнении с ним Карстерс выглядел беспутным мальчишкой. Глядя, как он держится с мисс Изабель Бриксгем – высокий, весь внимание, голова наклонена под точно выверенным углом, – Терлейн подумал о портретах первого герцога Мальборо. Доктор Арнольд – расчетливый, лишенный чувства юмора победитель, возможно не меньше Мальборо падкий на деньги и такой же скупой.

– Мне нужно поговорить с вами, – негромко сказала Изабель, нерешительно переводя взгляд с Мастерса на Г. М. Веки ее блеклых глаз покраснели, и сама она как будто съежилась. Ей было, наверно, около шестидесяти. – Потому что, понимаете, я чувствую себя отчасти ответственной за смерть несчастного мальчика. Но обязательно ли оставаться здесь? Пожалуйста! Нельзя ли перейти в другое место?

Арнольд включил пару своих лампочек, но на Г. М. они не произвели ровным счетом никакого впечатления.

– Боюсь, джентльмены, я вынужден настаивать на этом, – резко заявил доктор. – Мисс Бриксгем на моем попечении, и я полагаю, что она перенесла сильнейшее нервное потрясение.

– Угу! – пробурчал Г. М., пытаясь разжечь трубку и кося глаз. – Тогда зачем, сынок, ты привел ее сюда?

Арнольд бросил на него оценивающий взгляд. Он, похоже, еще не определился, как именно следует вести себя с Г. М.

– К сожалению, мы хотели бы сообщить кое-что довольно важное. Полагаю, полиции… – Он выдержал короткую паузу и, когда Г. М. не попался в ловушку и не задал очевидного вопроса, продолжил: –…Будет интересно узнать это. Речь идет о несчастном Ральфе Бендере.

– Понятно. Он все-таки доктор, не так ли?

– Это я привела его сюда, – сказала Изабель. – О боже. Я допустила…

– Вам определенно не в чем себя винить, тетя Изабель, – вмешался Арнольд. – В некотором смысле, джентльмены, это не что иное, как нарушение профессиональной этики. Но поскольку дело завершилось убийством, факты должны выйти наружу, и я ни в коей мере не намерен скрывать их. Так вот. Ральф Бендер был блестящим, самым способным студентом своего курса в Королевской медицинской академии. После прохождения клинической практики в больнице Святого Фомы он выразил желание посвятить себя психологической медицине, но ему недоставало средств, чтобы снять кабинет для консультаций, тем более на Уигмор-стрит. В результате…

– Вы приняли его как своего рода служащего в больничной аптеке, чтобы он бесплатно вел какие-то ваши дела?

– Я рассматривал это исключительно как благотворительную акцию. Друг мой, у меня нет аптеки. Возможно, вы плохо представляете, чем я занимаюсь.

– Не знаю. Психиатрией, да?

– Лишь отчасти и… – Он замолчал, и лицо его стало суровым. – Простите, друг мой, но позвольте узнать, с кем я имею честь разговаривать?

– Ну-ну, – спокойно сказал Г. М., посасывая пустую трубку. – Не ерошись, сынок. Пусть вспышка гнева не омрачит этот магнетический взгляд. Расскажи нам о Бендере.

– Он работал на меня вместе с еще одним подающим большие надежды молодым человеком. – Доктор Арнольд справился с эмоциями и вежливо улыбнулся. – Некоторое время назад ко мне обратилась мисс Изабель Бриксгем. Думаю, вы знаете, по какому делу. Я оказался в трудной ситуации, и мне пришлось серьезно подумать. Непосредственное вмешательство с моей стороны в форме расследования с неизбежными вопросами исключалось даже в самой скрытой, завуалированной форме. Вы меня понимаете?

– Я знаю, что Мантлинг терпеть не может докторов, особенно мозгоправов.

Арнольд посчитал правильным не обижаться и продолжил:

– Особенно мозгоправов, как вы выразились. Мое присутствие здесь только терпят, и говорить мне позволено лишь о спорте. Поскольку я и сам во времена Оксфорда неплохо играл в крикет, – тут Арнольд смахнул с лацкана воображаемую пылинку и позволил себе небрежную улыбку, – общество столь дружелюбного спортсмена доставляло мне истинное наслаждение. Ха-ха-ха! Но на меня это никак не влияло. Если в доме, говоря простыми словами, есть безумец, его следует соответствующим образом ограничить. По возможности, без скандала. По предложению мисс Бриксгем Бендера представили как художника, одного из ее протеже. Все прошло гладко. В это время в доме находился мсье Равель, и основное внимание было сосредоточено на нем. Бендеру предстояло выявить…

– И он выявил?

– Несомненно, – хладнокровно ответил доктор Арнольд. – Вы же видите – его убили.

Шкатулка без иголки

– Прошу меня понять, – продолжал Арнольд своим резким рассудительным голосом. – Я не стану притворяться, будто так уж опечален смертью Бендера. Полагаю, он поступил глупо, позволив втянуть себя в смертельную ловушку. Но конечно же, я сожалею о его смерти. Он работал на меня и был полезен. Мне определенно следовало запретить это сегодняшнее безумное представление. Мисс Бриксгем… – Он снова на мгновение включил лампочку доброты и сочувствия, посмотрев на Изабель. – Мисс Бриксгем согласна со мной, что это было именно безумие, и, насколько мне известно, пыталась в меру своих сил предотвратить это. Я не виню ее, но сожалею, что она не была откровенна со мной ранее.

Высказав этот укор, доктор Арнольд поправил галстук, одернул пальто и наконец улыбнулся Изабель, показав, что она прощена. За последние несколько часов с этой спокойной хладнокровной женщиной произошла разительная перемена: она, можно сказать, сломалась, словно сухая веточка, и теперь только что не плакала.

Г. М. беспокойно заерзал:

– Что ж, карты на столе, и вы можете исполнить свой долг. Что намерены сделать?

Арнольд пожал плечами:

– К счастью или нет, теперь это ваше дело. Я могу лишь помешать вам повесить убийцу после того, как вы его поймаете. Повторяю, это ваше дело.

– С плеч долой, да?

– Да, с плеч долой, – спокойно подтвердил Арнольд.

– И все же я не представляю, что вам удастся так легко отмежеваться от этого, – сказал Г. М., рассматривая чашу трубки. – Неужели никаких угрызений совести, а? В семье завелся безумец и… Нет, вижу, вас это не трогает. Вы распланировали жизнь, как пригородный сад; вы знаете, кого посадить за ваш стол, а кого нет, и такая мелочь, как безумный шурин, конечно же, не заставит вас забыть, что его смирительная рубашка будет помечена короной. Да?

– Восхищен вашей прямотой, друг мой, – сохраняя хладнокровие, сказал доктор, явно не выносивший прямоту ни в ком, кроме себя. – Вы забываете, что я люблю мисс Джудит Бриксгем.

– Да, знаю. Поэтому и говорю так откровенно. Видите ли, кое-что все же придется сделать. Вы не сомневаетесь в здравом рассудке мисс Джудит? Нет. А мисс Изабель?

– Как вы можете… – воскликнула Изабель.

– Спокойнее, мэм, спокойнее! Так что? Не сомневаетесь? Нет. Что ж, в таком случае остаются двое. И если вы не поможете в этом направлении, нам придется самим предпринять определенные шаги.

Арнольд задумчиво посмотрел на него:

– В данный момент я отказываюсь отвечать на этот вопрос. У меня нет оснований делать какие-либо выводы. Для этого нужно проделать определенную работу, провести опрос. Сейчас, не касаясь кого-либо еще, скажу лишь, что всегда считал и считаю лорда Мантлинга человеком в высшей степени благоразумным.

– Вот так! – пробормотал Г. М., вскинув брови. – Я закончил. Вопросов не имею. Посижу, подумаю. Дальше вы, Мастерс.

Мастерс приступил к делу в своей обычной вкрадчивой манере. До поры до времени он убедительно изображал необстрелянного юнца, чья задача состоит лишь в сборе информации от знающих людей, а потом, в неожиданный момент, набрасывался на жертву, как ястреб. Он долго пытался усадить Изабель, которая отказывалась, пока он сам не принес стул из обеденного зала. Это место как будто гипнотизировало ее. Взгляд блеклых глаз блуждал по комнате, метался от одного предмета мебели к другому, но Мастерс, руководствуясь какими-то своими соображениями, отказывался перейти в другую комнату.

– Надеюсь, вы понимаете, – доверительным тоном продолжил он, – что нам нужно выполнить формальные требования и получить от каждого из вас показания. Итак, если не возражаете, начнем с вас, доктор.

– Чтобы вы потом опрашивали мисс Бриксгем без меня? – резко спросил Арнольд.

– Сэр, мы не сделаем ей ничего плохого. А потом, знаете, вы ведь доктор, а не адвокат. Так? А теперь, будьте любезны, расскажите о ваших передвижениях этим вечером. В общих чертах.

Впервые за все время по лицу Арнольда скользнула неподдельная улыбка.

– Бог с вами, инспектор. Несчастного Бендера убил не я, если вы к этому клоните. И Джудит тоже ни при чем. Я вообще стараюсь глупостей не делать, а уж рисковать собственной шеей… Нет, я не такой дурак. – Похоже, внимание Мастерса, державшегося вначале как бы в тени, его немного удивило.

Коротко и отрывисто, словно диктуя секретарю, доктор изложил свою версию. Уловив в зеркале собственное отражение, он поправил галстук и, пока говорил, несколько раз машинально потянул белую жилетку. После обеда они с Джудит и компанией отправились в театр – смотреть «Десятиминутное алиби» на Хеймаркете.

Из театра вышли в начале двенадцатого и с тремя знакомыми поехали ужинать в клуб на Риджент-стрит, где выпили и потанцевали. Из клуба ушли без двадцати двенадцать. Из-за тумана такси шло медленно, так что к дому подъехали почти в полночь. Выслушав отчет, Мастерс выпроводил доктора из комнаты. Терлейн заметил, что желание Арнольда остаться и защищать Изабель было скорее напускным. После того как он удалился с видом победителя, инспектор обратился к мисс Бриксгем.

– Итак, мэм, – добродушным тоном начал он, – вам не следует расстраиваться ни из-за комнаты, ни из-за тех вопросов, которые я задам. Все будет хорошо, вот увидите.

– Знаю, я веду себя глупо. Не понимаю, что со мной. Просто у меня такое чувство, будто все здесь по какой-то неведомой причине изменилось. – Держась за нитку жемчуга, она сжимала и разжимала кулачки, так что на тыльной стороне ладоней появлялись ямочки. – Еще вчера, еще два часа назад я бы не поверила, что буду вот так себя чувствовать. Я в первый раз увидела эту комнату в семьдесят шестом, когда здесь умер мой отец, мне было три года. Но какой комната была тогда, я уже не помню. – Ее бледные растерянные глаза остановились. – О чем вы хотите меня спросить?

– После того как мистер Бендер вошел в эту комнату, вы ушли из столовой?

– Да. Не могла там оставаться. Гай тоже ушел. Сказал, что ему скучно. Скучно! Вы только представьте!

– Куда вы пошли из столовой?

– Наверх, в мою гостиную. Это этажом выше. А что?

– Для порядка, мэм. – Мастерс радушно улыбнулся. Терлейн заметил, что Г. М. пытается привлечь внимание инспектора, корча гримасы, придающие ему сходство с Серым Волком из известной сказки. – Нам нужно уточнять такого рода детали, вы же понимаете. Вы долго оставались наверху?

– Пока не услышала крик Джудит. Когда… – Она вдруг указала на кровать. – Этот мальчик, которого я привела сюда…

– Мы все вам сочувствуем, мэм. Скажите, с вами там был кто-нибудь? Может быть, служанка или кто-то еще?

– Да. Со мной был Гай.

Карандаш, которым Мастерс делал записи, скользнул по бумаге и едва не выпал из пальцев.

– Кхмм! – откашлялся инспектор. – Э… вот как. Да. Но он не все же время был с вами, мэм? Я в том смысле, что молодые люди… они бродят по дому…

Она посмотрела на него:

– Не понимаю, что вы имеете? Что значит «бродят по дому»? Да, он был ужасно взволнован, когда пришел ко мне в гостиную…

– Когда?

– Примерно через полчаса после начала игры. Около половины одиннадцатого. Я знаю, потому что – господи! – смотрела на часы. Это такие часы, – она пальцем описала в воздухе круг, – в которых минутная стрелка не движется, пока не истечет минута, а потом прыгает. Наблюдать это – ужасно. Вы уже думаете, что она никогда не сдвинется с места, и тут… Потом пришел Гай. Сказал, что тоже не находит себе места. Мы попытались сыграть в шахматы – мы частенько играем по вечерам, – потом в карты, а потом просто почитать. Ничего не получилось, так что в конце концов мы просто поговорили о том, что происходит.

– И мистер Гай Бриксгем был с вами все время, от половины одиннадцатого до полуночи?

– Да.

Терлейн посмотрел на сэра Джорджа, который все еще разбирался с надписью на полоске пергамента. Сдвинув пенсне на кончик носа и наклонившись так, что уши ушли в плечи, он выглядел на удивление довольным. Прекрасно! Теперь у всех в доме было алиби. Мастерсу было о чем подумать. Он помрачнел еще больше, когда со стороны Г. М. донеслось рассеянное мурлыканье, в котором можно было различить отдельные слова: «Та-та, Серый Волк… Он боится…» Мастерс оглянулся:

– Вот так. Сэр Генри? Может, у вас есть вопросы к мисс Бриксгем?

Мурлыканье стихло. Г. М. потер подбородок.

– Вообще-то, да, есть. Вы сказали, мэм, что разговаривали с племянником об этой комнате. Что он сказал о ней?

– Уверял, что все будет хорошо. Что комната совершенно безобидна. Даже посмеялся над моими опасениями.

– Насчет отравленной ловушки?

– Да. – В ее голосе чувствовалось угасшее рвение. – Сначала он сказал: «Неужели ты думаешь, что яд, даже если он и был, сохранил силу спустя многие годы?»

Г. М. нахмурился:

– Даже не знаю. Если яд убил первую жертву в 1803-м и последнюю в 1876-м, это говорит о весьма длительном периоде вирулентности. Кроме того… Послушайте, Мастерс, я тут вспомнил наш разговор сегодня за столом. Помните, несколько месяцев назад меня приглашали в Рим по делу о шкатулке Калиостро. Коллекционера, старика Бриоччи, обнаружили мертвым в его частном музее. Отравлен, но без каких-либо следов на теле. Напомните потом, я расскажу. Это к тому, что хитроумная шкатулка, которая и убила его, была изготовлена то ли в 1791-м, то ли в 1792-м, и яд сохранил свои свойства благодаря специальной защитной оболочке, уберегшей его от разложения. Не забудьте. Мисс Бриксгем, продолжайте, пожалуйста.

Изабель пристально посмотрела на него.

– Потом… Нет, это не важно. – Она снова с беспокойством огляделась. – Нет, я об этом не думала. Я сказала Гаю: «Может, и так, но кто-то… – тут женщина украдкой взглянула на Г. М., – побывал в комнате, убрал, подмел пол. Что, если этот человек заново установил ловушку с ядом для стрел?»

Мастерс снова взял инициативу в свои руки:

– Похоже, мэм, именно такой яд и использовали. Говорят, он встречается очень редко. Где, по-вашему, можно достать что-то похожее?

– Ох, я же пыталась вас предупредить! – Она сцепила руки. – Где достать, говорите? В кабинете моего племянника полно такого оружия. Я имею в виду не копья и стрелы на стене, а два или три дротика, которые он держит в коробке в ящике стола.

Мастерс даже присвистнул от неожиданности и наверняка бы сорвался с места, если бы не вмешательство Г. М.

– Да-да! Спокойно. К этому мы еще вернемся. Сейчас меня интересует ваш разговор, мэм, с племянником. Что он сказал насчет переустановки ловушки?

– Он сказал то, что успокоило меня. Я… я почти поверила ему. – Мисс Бриксгем поежилась. – Он сказал: «Неужели вы думаете, что тот, кто хотел устроить ловушку, стал бы убирать в комнате и подметать пол в проходе, вставлять обрезанные шурупы? Он наверняка постарался бы оставить все как есть, чтобы ничем себя не выдать и не вызвать подозрений. А подозрения-то как раз и возникли, ведь так?» – Она выжидающе посмотрела на него, и Г. М. одобрительно хмыкнул:

– Молодец. Я тоже об этом думал. И должен признаться, меня эти соображения тоже успокоили. Он говорил что-нибудь еще?

– Да, в общем-то… – Мисс Бриксгем замялась, словно не зная, что сказать. – Помню, он произнес такую странную реплику… Уверив меня, что комната безопасна, он вдруг добавил: «И совершенно неинтересна, если только они не догадаются насчет замазки».

– Замазки? – воскликнул Мастерс. – Замазки? Это такая штука, которой замазывают оконные рамы? – В этот момент, как показалось Терлейну, женщина едва заметно вздрогнула, но поскольку она и без того была в полушаге от истерики, причиной вполне мог быть тон старшего инспектора. – Вы об этой замазке говорите? И что же он имел в виду?

– Откуда мне знать! Гай ничего больше не сказал. Неужели вы не понимаете? – Голос у нее сорвался. – Я жду от вас помощи. И рассказываю обо всем в надежде, что вы сложите все это вместе и как-то объясните. Больше мне нечего добавить.

– А мне, мэм, хотелось бы знать, – тут Мастерс постучал по столу, – откуда мистеру Гаю Бриксгему так много известно о комнате, которую он ни разу не видел.

Она улыбнулась краешком губ.

– Гай занимается семейным архивом. Он – единственный, кто прочел все документы. Конечно, я знаю историю комнаты… – Она бросила взгляд на большой круглый стол, за которым сидел Мастерс; полированную желтоватую столешницу украшала темная геральдическая лилия. По какой-то неведомой причине и этот стол, и расставленные вокруг него шесть стульев с медной чеканкой и красными атласными сиденьями вызывали у нее едва ли не отвращение. Взгляд ее задержался на них; в колеблющемся газовом свете они, казалось, сами обрели зловещие свойства, выделяясь на общем темном фоне комнаты бледно-золотистым цветом.

– Они все сидели там, – внезапно произнесла мисс Бриксгем, указывая на стулья. – Мсье де Пари, мсье де Тур, мсье де Блуа, мсье де Реймс. Все шестеро… вместе. Видите ли…

– Не обращайте внимания, – вставил Г. М. – Помолчите, Мастерс. Вы аж побагровели от любопытства. У меня тут появилась одна жуткая идея насчет легенды относительно этой комнаты. Но услышать ее я хочу от самого Гая. Я настаиваю на этом, потому что… А теперь, мэм, у меня к вам еще два вопроса. Вы говорите, что знаете историю этой комнаты, знаете о четырех случившихся в ней смертях. Одна из них интересует меня более, чем другие. Мари Бриксгем, которая умерла здесь в декабре 1825 года, накануне своей свадьбы. Что вы знаете о ней? Я спрашивал у Гая, но он не пожелал ответить.

– А что вы хотите знать о ней?

– Не о ней. О ее женихе. Джордже Беттисоне. Кем он был?

Вопрос как будто смутил мисс Бриксгем. Она даже отвела затуманенный взгляд от круглого стола, который как будто гипнотизировал ее.

– О… да, я знаю. Он был очень модным в то время ювелиром. Роман, обернувшийся трагедией. После ее смерти его предприятие пришло в упадок, и сам он исчез. А что?

– Так-так! Будьте любезны, передайте мне тот пергамент, Мастерс. И карту. Благодарю. А теперь… – Он сполз с кровати, пересек вперевалку комнату и расправил пергамент на столе. – Вы раньше это видели?

Изабель замерла в каком-то странном напряжении и посмотрела на Г. М., как могло показаться, с отчаянием. Однако голос ее, когда она заговорила, был спокоен.

– Нет. Это ведь латынь, не так ли? Если я что-то и знала из латыни, то давно уже позабыла. И что это означает? Где вы это нашли?

– Не тревожьтесь. Видите ли, кто-то положил этот пергамент Бендеру на грудь. – Г. М. говорил об этом как бы между прочим, но его острые глазки ни на мгновение не отрывались от лица Изабель. – Это видели? – Он протянул ей карту.

– Но это всего лишь… Что это за карта? Дайте-ка посмотреть! Эту карту сегодня кто-то вытянул! Я же помню! Пиковая девятка! Ее вы тоже нашли на нем?

– Успокойтесь, мисс Бриксгем. Нет-нет, было бы слишком легко, если бы ее кто-то вытащил. Вы перепутали. Ваш племянник Алан вытащил девятку треф. Возможно, вы о ней и подумали. Благодарю, мэм, это все.

– То есть я могу идти?

– Да. И пришлите, пожалуйста, Гая. У нас к нему несколько важных вопросов.

Сопя и отдуваясь, Г. М. вернулся к своему месту на кровати. Мисс Бриксгем поднялась, но остановилась в нерешительности с таким видом, словно ее мучила физическая боль. Облизав губы, она несколько раз пыталась заговорить и в конце концов выпалила мучивший ее вопрос так, будто это было признание:

– Пожалуйста, послушайте меня. Вы должны мне сказать! Я ответила на все ваши вопросы и имею право знать. – Как ни странно, она кивком указала на ржавые стальные ставни. – Алан сказал, что это так, но мне нужно знать точно. Эти ставни действительно закреплены изнутри?

– Да, закреплены. И болты так заржавели, что их придется резать ацетиленовой горелкой. У нас все, мэм.

После ее ухода Г. М. достал табакерку и начал наконец набивать трубку, насмешливо посматривая при этом на инспектора.

– Ставни, Мастерс, весьма надежные. Вспомните об этом, когда снова увидите ваш старый bête noire[5], страшилище о тринадцати хвостах, крадущееся за вами в темноте. Хо-хо-хо! А вам не случалось попадать в кошмары с невозможными ситуациями? Ну да ладно, я сейчас о другом хочу поговорить. Помните, я тут упомянул шкатулку Калиостро?

– Да, сэр, помню. И что? Я все-таки думаю…

– В этой комнате есть очень похожая на нее шкатулка. Черт, Мастерс, что же вы так дергаетесь? Напугать можете… Ох-хо-хо! Эта так похожа на ту, как будто их изготовил один и тот же мастер. Может быть, так оно и есть.

– Но вы же сами сказали, что в комнате нет ничего необычного! – громко возмутился Мастерс.

Г. М. со вздохом поднялся и проковылял к стоявшему в левом углу комнаты туалетному столику. Оглядев засиженное мухами зеркало, мраморную столешницу и два золоченых ящичка, он потянул правый из них, который подался со скрипом и такой неохотой, что задрожала вся рама…

Тяжелая, потемневшая до черноты серебряная шкатулка девяти-десяти дюймов в длину и вполовину меньше в ширину стояла на коротких изогнутых ножках высотой около четырех дюймов. Когда Г. М. поставил ее в центр стола, все увидели, что ее округлые бока украшены рельефными фигурками безмятежных аркадцев, танцующих под звук Пановой флейты. По верхнему краю шкатулки, под самой крышкой, шла выгравированная розеточная кайма, прерывающаяся примерно на дюйм в том месте, где находилась замочная скважина. Крышка имела форму скатной крыши, стороны которой спускались к розеточной кайме. Края крышки были выровнены заподлицо со стенками, за исключением небольшого выступа над замочной скважиной с изящным ключиком.

– Ну вот, – сказал Г. М., вынимая ключ. – Вперед! Давайте, Мастерс, открывайте.

Старший инспектор потер подбородок:

– Ну, видите ли, сэр…

– У кого крепкие нервы? Попробуйте, Терлейн. Поверьте старику, шкатулка опасности не представляет. Хотите испытать?

Терлейн почувствовал, как резко участился пульс. Он вспомнил, как однажды кто-то в зоологической лаборатории предложил ему просунуть прутик сквозь сетчатое ограждение и потрогать спящую в коробке гремучую змею. То, что последовало затем, напоминало взрыв. Но ни тогда, ни теперь противиться соблазну было выше его сил.

Тогда у него было похожее чувство. Он хорошо знал, с какой скоростью прыгает гремучая змея, но не смог противостоять искушению – как и сейчас. Протянув руку, он осторожно дотронулся указательным пальцем до выступа над замочной скважиной, подцепил крышку и потянул вверх. Ничего. Он потянул посильнее. Край шкатулки оторвался от стола, но крышка не поднялась.

– Осторожнее, черт возьми! – рыкнул сэр Джордж.

Придержав шкатулку одной рукой, профессор снова потянул крышку вверх. Она немного поддалась. Терлейн просунул ноготь в образовавшуюся щель и нажал…

Что-то повернулось, щелкнуло, и шкатулка раскрылась.

От испуга его бросило в жар. Дыхание сбилось на короткие, прерывистые вдохи. И при этом ничего не случилось – лишь со дна шкатулки поднялось облачко пыли.

– Теперь понятно, в чем тут трюк? – осведомился Г. М. – Вы делали все то, что делала бы жертва, если бы шкатулку снабдили отравленной иглой. Крышка заедает не случайно. Ее умышленно сделали так, что открыть ее можно, только подсунув большой палец под выступ. Когда крышка немного поддается, вы просовываете палец, и ноготь оказывается на одной линии с крохотным отверстием. Вы надавливаете сильнее; крышка открывается. В этот момент из верхней части замка выскакивает стальная игла в одну восьмую дюйма, колет вас под ноготь и прячется еще до того, как крышка полностью откинется. Ловко, а?

Мастерс шумно выдохнул. Терлейн, еще не успевший полностью оправиться, поймал себя на том, что смотрит в открытую шкатулку. Когда-то она была выстелена чем-то вроде плюша. На дне ее лежал большой потускневший медальон. И больше ничего. Он поставил шкатулку на стол.

– Да, довольно ловко. – Он сделал усилие, чтобы произнести это ровным голосом. – Игла ранит – и никаких следов. Но никакого хитроумного устройства в этой шкатулке нет. Разве что я не почувствовал…

– Подождите! Не нагоняйте страху! Со шкатулкой все в порядке – я сам ее проверил. Никаких отравленных игл или чего-то еще в этом духе в ней нет и никогда не было. Но на крышке имеются инициалы мастера. Посмотрите внимательнее и увидите. М. Л.

Так случилось, что я знаю немного мастеров того периода. Пришлось вникать во все это, когда имел дело с другой шкатулкой. Одним из тех, кто делал такие вещицы, был француз, занимавшийся также изготовлением мебели. Никто о нем ничего не знал, кроме имени, которым он себя называл.

– Ну же, сэр? – не сдержался Мастерс.

– Звали его Мартен Лонгваль. И здесь у нас есть кое-кто, чьи два первых имени звучат точно так же. Как по-вашему, этот мастер не родственник ли нашему другу Равелю?

Получить ответ на свой вопрос он не успел. Хлопнула дверь, и раздался голос, в котором звучала такая ярость, что обернулся даже Г. М.

– Какого дьявола! – воскликнул Гай Бриксгем. – Что вы делаете с этой шкатулкой?

Снова пиковый туз

Как выяснилось чуть позже, по растерянному выражению по крайней мере двух лиц, Гай быстро понял, что ничего опасного – какой бы смысл он ни вкладывал в это понятие – здесь никто не замышляет. Проходя мягкими шагами через комнату, он улыбнулся и промокнул выступившие на верхней губе капельки пота.

Испытав в первую секунду неприятный шок, Терлейн невольно отступил. Если бы в этот момент Гай протянул ему руку, он, скорее всего, не смог бы ее пожать. В облике Гая проступило что-то змеиное, что подчеркивалось узкой головой со слишком высоким лбом и впалыми висками, медленными поворотами головы, меняющимся рисунком морщин и даже самой улыбкой.

– Простите за несдержанность, джентльмены, – сказал он, убирая носовой платок. – У меня странные представления о некоторых предметах. И когда я вижу, как посторонние обращаются с вещами, принадлежавшими моим предкам, они, в моем понимании, совершают нечто близкое к богохульству. Ха-ха-ха! – Все это время глаза за темными стеклами очков ни на миг не оставались на месте. – Так это и есть та самая знаменитая комната? Интересно. Э… входи, Джудит.

Она стояла за его спиной, и ее заметили не сразу. Оглядев комнату и секунду-другую помявшись в нерешительности у порога, она взяла себя в руки. Со стороны казалось, что молодая женщина пытается подражать Арнольду, но ей явно недоставало ни его уверенности, ни его хладнокровия. Человек старой закалки, Терлейн мгновенно проникся к ней искренней симпатией.

Темно-каштановые волосы обрамляли чистое ясное лицо, внимательный наблюдатель отметил бы и ее задумчивость, и приятную внешность. Она также имела привычку изгибать бровь, что придавало ей глубокомыслия, и тут же улыбаться, как будто ей на память приходил забавный и не очень приличный анекдот.

– Я и хочу войти, – сказала Джудит. – Во всяком случае посмотреть. – Ее голубые глаза с некоторым сомнением остановились на Г. М. – Вас это, похоже, нисколько не беспокоит?

– Как видишь, они чувствуют себя здесь почти как дома, – сказал Гай. – Нет-нет, джентльмены, я ничуть не возражаю. Но послушайте – мне просто любопытно, – чем вас так заинтересовала эта изящная шкатулка?

Г. М. моргнул.

– Изящная шкатулка? – повторил он. – Довольно странное описание, на мой взгляд. Исключительно из любопытства, а откуда вы о ней узнали?

– Об этой комнате я могу рассказать вам намного больше, чем те, кто тут бывал. В ней должны храниться, если никто не украл, два выполненных в миниатюре портрета наших предков. Могу также сообщить, что и сама шкатулка изготовлена представителем одной из ветвей нашей семьи.

Мастерс уставился на него, раздув щеки.

– Уж не хотите ли вы сказать, сэр, что Мартен Лонгваль тоже ваш родственник?

Вопрос старшего инспектора определенно поверг Гая в шок. Он вдруг замер, и проступившие вокруг рта морщины неприятно изменили выражение его лица.

– Поразительно, – пробормотал он наконец. – Скотленд-Ярд, оказывается, знает намного больше, чем мы, простые смертные. Так вы, значит, слышали о Мартене Лонгвале? Да, он наш дальний родственник.

– А также, – подхватил Мастерс, – имеет родственные связи с семьей мистера Равеля?

Гай пожал плечами:

– Очень дальние. Вы уже осмотрели шкатулку?

Вопрос должен был прозвучать небрежно, но Гай перестарался, и голос предательски дрогнул. Почему? Терлейн посмотрел на шкатулку. Никакой смертоносной ловушки в ней не оказалось. И что? Он посмотрел на Г. М., сидевшего на кровати с каменным лицом.

– Очень интересно, – с каким-то странным ударением произнес сэр Генри. – Я не вижу в ней ничего необычного, но я все-таки не эксперт. Может быть, эксперт скажет, что с ней не так. Впрочем, это не важно. В этой комнате есть мебель работы Лонгваля?

Гай, похоже, колебался, но потом все же принял решение:

– Да, полагаю, что есть. Надо посмотреть в письмах; там, по-моему, есть какие-то указания. Но сказать прямо сейчас я не могу.

Руководствуясь какими-то своими соображениями, Г. М. переключился на все еще стоявшую у двери девушку.

– Проходите, мисс, – приветливо предложил он. – Проходите, садитесь, устраивайтесь поудобнее. Если опасаетесь, возьмите стул из столовой – гарантированно безопасный. Хм! Это вы помолвлены с Hippocrates Erectus?[6]

– С кем? О… – Джудит посмотрела на сэра Генри так, словно уловила в его словах выпад против жениха, и тут же взяла тон дерзкий и вызывающий. – Если вы имеете в виду доктора Арнольда, то да. И вам вовсе не обязательно мне грубить. Знаю, он вам не нравится. Да, он рассказал мне о вас! Он также сказал, что полиция забыла свое место и ему придется сообщить о вас главному комиссару.

– Старине Боко? Если уж на то пошло, – заговорил он сердито, словно вспомнив о чем-то позабытом, – этот пройдоха до сих пор должен мне тридцать гиней, которые проиграл давным-давно в кости, чтоб ему тошно стало. Спасибо, что напомнили, моя дорогая. Вы очень любезны.

– Да, я знаю, – сказала она, вскинув бровь, и запальчиво добавила: – Алан рассказал ему, кто вы такой, и Юджин признал, что, должно быть, ошибся. Он и жену вашу знает, и дочь, и вообще многих, кто с вами знаком. Говорит, что в свое время, пока не состарились, со своей работой вы неплохо справлялись. – Она задумчиво улыбнулась и выпалила: – Но послушайте, вы все так легко это восприняли! А меня эта комната всегда пугала, с самого детства, сколько я себя помню. И вот теперь здесь убивают человека, убивают каким-то неизвестным ужасным образом, а вы тут расселись и преспокойно рассуждаете! Будто в каком-то клубе!

– Есть такой способ изгнания дьявола, не знали? Но я вот что хотел у вас спросить: что вы обо всем этом думаете?

Она замялась.

– Как вам сказать… Мне этот Бендер симпатичен не был. Неприятный тип. Да, понимаю, теперь он мертв, а значит, был такой честный, умер мучеником и все прочее! Но мне не нравилось, как он ходил тут, вынюхивал, задавал странные, непонятные вопросы, да еще и смотрел на тебя как-то чудно… Брр!

– Понятно. А вы догадывались, что он специалист по психическим заболеваниям?

– Господи, нет, конечно, – быстро ответила Джудит и покраснела. – Если бы знала… я бы не простила Джина за то, что привел в дом свою ищейку. Как по мне, так во всем должна быть умеренность, особенно в добродетели. Мне нравится, когда мужчина еще и человек. Пусть напьется, пусть глупость сотворит, пусть даже свой шанс профукает – все лучше, чем в чужих мозгах копаться.

– Ага. Как Карстерс, да?

– Вот еще!

– Я только спросил. – Г. М. посмотрел на Гая. – А вы Бендера раскололи?

– А? О! Нет, должен признаться, нет. Да я и внимания на него почти не обращал. Замечал, конечно, его странное поведение, но принимал за такого, знаете, психолога-любителя, донимающего всех своим хобби. Кроме того, – глаза за темными стеклами очков озорно блеснули, – он был до смешного серьезный, и я на его вопросы давал такие ответы, которые немало его озадачивали. А теперь, сэр Генри, давайте перейдем к делу. О чем вы хотели меня спросить?

– Я обеспокоен, сынок, и отнюдь не понапрасну. Слышал, у вас надежное, крепкое алиби… Не раскланивайтесь. В этом доме у всех такое же, что немало тревожит нашего друга Мастерса.

– Надо же! – злобно усмехнулся Гай. – Извините, инспектор.

– Насколько я понял, вы тоже не верили в существование отравленной ловушки, – продолжал Г. М. – То есть отвергали даже саму идею.

– Так это она вам рассказала? Хм. По правде говоря, не знаю. Я высмеивал эту идею, чтобы не волновать Изабель. Но я вовсе не отрицаю, что такая штучка может где-то быть. Если у каждого есть алиби, то подготовленная заранее смертельная ловушка устраняет все ваши трудности, ведь так?

– Хо-хо! К сожалению, нет, не устраняет. Кто-то же был в комнате. Кто-то отвечал, подражая голосу Бендера. Кто-то умыкнул его записную книжку и положил свернутый в трубочку пергамент ему на грудь.

– Что? – удивленно воскликнул Гай.

Наблюдавший за ним Терлейн мог бы поклясться, что удивление было неподдельным и что Гай, которого эти новости застали врасплох, сильно занервничал. Впервые за весь вечер он как будто испугался.

– Так… вы… э-э, говорите, пергамент? Да. Уж извините, но получается у вас неплохо. Меня вы точно ошарашили. Поздравляю. Можно посмотреть этот… как его?..

Г. М. протянул пергамент. Руки у Гая дрожали. Он положил листок на стол, неловко его разгладил и после недолгой паузы поднял голову.

– Знаете, что это? – осведомился Г. М.

– Да, я знаю, что это, – негромко ответил он. В следующее мгновение его голос сорвался на визг. – Попытка бросить тень на меня, вот это что. Посмотри, Джудит. Узнаешь?

Она подошла, шурша вечерним платьем, наилучшим образом вписывавшемся в старинный интерьер комнаты, и ее плечи блеснули в газовом свете. Но приближаться к столу Джудит не стала.

– Похоже на один из твоих…

– Так и есть. Видите ли, джентльмены, некоторое время назад я купил дюжину таких листочков. Это вам любой подтвердит. Именно эту полоску срезали с одного из них. Данный пергамент не имеет отношения к хозяйственной бумаге, в которую заворачивают овощи, его используют для карт и схем. Этот выделан из козьей кожи, и он чертовски дорогой.

– Вы признаете, что он ваш? – строго спросил Мастерс.

– Я же вам говорю, – воскликнул Гай, позабыв о привычном позерстве и манерности и впервые демонстрируя поведение обычного человека. – Я не имею к этому ни малейшего отношения! Вы ведь меня не обманываете? Не заманиваете в ловушку? Вы действительно обнаружили эту штуку в…

– Странное дело, – сказал Г. М. – но я думаю, что вы говорите правду. Так для чего вам понадобился этот пергамент?

Гай подтянул стул и сел.

– Пожалуй, будет лучше, если вы узнаете от меня. Не знаю только, смогу ли я объяснить достаточно ясно, если вы с избытком наделены тем, что называется здравым смыслом. Но попробую. Мое хобби – одно из моих хобби – изучение древних суеверий. Высокая и низкая магия, оккультизм, некромантия, гадание, всякие заклинания, вызывающие дьявола. Для меня это все равно что игрушки. Я…

– Послушай, зачем ты оправдываешься? – нетерпеливо вмешалась Джудит и обвела присутствующих спокойным взглядом. – Мне это тоже нравится. Думаю, вот будет потеха, если что-то на самом деле получится. Мне нравятся чучела крокодилов, нравится, как маги жгут всякие травы, – Гай ничего такого, конечно, не делает. Но у него огромная библиотека.

– В любом случае чем-то же надо заняться, когда бывает скучно. Вот так. – Гай поерзал на стуле. – У меня тут всё – Хорст, Эннемозер, Сибли и много еще чего. Есть даже якобы перевод Великого Гримуара[7]. Алана все это раздражает. Ему нравится развлекаться, а я в меру сил стараюсь ему подыграть. И ей-богу, как-нибудь я ему такое устрою… Слышали, что он сказал сегодня? Раз уж я потратился, купил пергамент и шутки ради изобразил на нем пентакль Соломона… – Он уныло пожал плечами.

Некоторое время Г. М. молча смотрел на него, потом спросил:

– Так что насчет надписи?

На этот раз Гай не стал спешить с ответом. Казалось, с ним случилось что-то неожиданное, а потом вдруг вокруг рта разбежались морщинки злобной торжествующей усмешки.

– Надпись? А, эта? Даже не представляю. То есть понятно, что это талисман для защиты от разного рода зла. Может быть, одно из речений Альберта Великого. Если хотите, я посмотрю, хотя Альберт написал двадцать толстенных томов. – Гай повернулся к сэру Джорджу. – Вы поняли, что это?

– Нет, – грубовато ответил сэр Джордж. – Но я нисколько не удивлюсь, если вам, Гай, это известно. Спокойно! Я не говорю, что вы написали это или положили туда, где мы это нашли. Я лишь говорю, что вам эта надпись знакома.

– Неужели? Ладно, вы можете думать, что вам заблагорассудится. Ха-ха-ха! Я вам так скажу: даже если мы поймем, что там написано, легче нам от этого не станет. Какой-то глупец скопировал наугад цитату, – тут пальцы его сжались в кулак, – и подложил, чтобы ее нашли и чтобы она указала прямиком на меня. Только на меня, больше ни на кого.

– Есть предположения, кто это может быть?

– Возможно.

– В таком случае, сэр, – бесцеремонно вмешался Мастерс, – я буду признателен, если вы поделитесь с нами своими соображениями. В конце концов, как вы знаете, бремя доказательства лежит на вас. Пока что у нас есть только ваше слово, что вы не…

– Вы за кого меня принимаете? Нет, инспектор, ни на кого я вам указывать не стану. Это ведь будет клевета, не так ли? А я всего лишь младший сын, оставленный без наследства. Мне штрафы платить нечем. – Гай оскалился. – Может быть, я поработаю над собственной теорией. Вы сказали, кто-то украл записную книжку Бендера. Что-то еще, о чем вы хотите знать мое мнение?

Г. М. положил на стол пиковую девятку:

– Нашли возле тела этого бедняги. Она что-то означает? В практическом смысле или в гадании?

– Возле тела, да? Интересно. Стоп, а вот… Вы мне льстите, сэр Генри. Любая цыганка скажет вам, что пики всегда означают неприятности. По-моему, девятка – это что-то особенно плохое. Интересная задачка. Но я все-таки склоняюсь к тому, что карту положили как дурной знак.

Г. М. подался вперед через стол.

– Вы что-то больно уж развеселились ни с того ни с сего, – резко сказал он. – Что у вас на уме?

– Я развеселился так, – сказал Гай, – что вы и представить себе не можете. Сама карта дает мне определенную подсказку. Ей-богу, никогда еще я не бывал в роли криминалиста. Надо попробовать себя на этой стезе. Напомни мне, Джудит, чтобы не забыл. А теперь давайте постараемся решить эту задачку логическим путем. Прежде всего позвольте заметить, вы допускаете роковую ошибку. Начинаете не с того. Ведь что есть начало?

Г. М. широким жестом обвел комнату.

– Вот оно, начало, – проворочал он. – Начало всей этой нелепицы, завершившейся сегодня вечером. Ключ, большой и скрипучий, запрятан где-то в истории этой комнаты. И именно об этом мы хотим услышать от вас. Не какие-то придуманные теории, россказни…

– Рад услужить. Но сначала немного послушайте. – Гай постучал ногтем по столу. – Я про убийство Бендера. С чего все началось? С того, что в доме появляется Бендер. Он врач, мозгоправ, и его задача – обнаружить меж нас свихнувшего садиста, который и попугая задушил, и собачонке горло перерезал. – Гай неожиданно хохотнул, и Терлейн вздрогнул. – Немезида из сумасшедшего дома! Бендер ищет и находит безумца. А значит, он должен умереть.

– Ну что за нелепость! – воскликнула Джудит. – Гай, перестань кривляться, веди себя нормально. Прекрати, ты меня слышишь? Вот этим самым голосом ты всегда меня пугал, когда рассказывал про привидения…

Ее встревоженный взгляд остановился на столе и стульях, щеки снова разрумянились. Нетерпеливо, по-детски топнув по полу, она умоляюще посмотрела на Терлейна, который прокашлялся, как человек, который готовится выступить с серьезным заявлением.

– Но ты уже не ребенок, моя дорогая, – вежливо напомнил Гай. – Тебе тридцать один. Так что позволь мне продолжить. Итак, Бендер назначен следующей жертвой. И вот во время так называемой игры он – что выглядит весьма любопытным совпадением – вытаскивает карту, которая и отправляет его в эту комнату! Ну и ну! Можем ли мы поверить, что карта выпала ему случайно?

– Продолжайте, – глухо проворчал Г. М.

– Спасибо. Обратите внимание, джентльмены, на еще одну деталь. Поверить в случайность тем более трудно, что Бендер вытащил не просто старшую карту, а пикового туза, печально известного в романтической литературе как карта смерти. Так что о случайности говорить не приходится. Но если мы отметаем случайность, то перед нами встает другой вопрос: как, черт возьми, был исполнен этот трюк? Подумайте сами. В обычной игре карты можно подтасовать при сдаче. Но в нашем случае их просто рассыпали веером на подносе, и Шортер обошел всех, предлагая каждому взять карту на выбор. Бендер брал последним. Как можно было подсунуть ему карту, если он выбирал сам? Вот вам и задачка, – Гай кивнул, потирая руки, – в чистом виде. Что скажете, сэр Генри?

Рука Г. М., развалившегося на одном из стульев атласного дерева, застыла в воздухе вместе с трубкой. Замерев в неподвижной позе и даже не мигая, он обратился к инспектору:

– Мастерс, я говорил вам, что я дурак. Так вот, я хуже, чем дурак. Я не вижу даже того, что у меня перед глазами. – Он помолчал и продолжил, не повышая голоса. – Боже мой! Какой глупец! Видел, однако ж и подумать не мог. Быстро, приведите сюда Шортера! И пусть принесет карты, которыми пользовались этим вечером. Никаких вопросов, гори оно все огнем! Делайте, как я сказал, и побыстрее.

Изгнав из комнаты старшего инспектора, Г. М. угрюмо посмотрел на Гая:

– Что ж, сынок, пока ведешь ты. Потрепал мой лавровый венок, ничего не скажешь.

– Не знаю, что вы там себе вообразили, – заговорила Джудит, глядя на него округлившимися глазами, – но Шортер… Это абсурд! Он у нас много-много лет. Был здесь еще во времена моей матери.

– Ты не понимаешь, – заметил Гай. – А вот сэр Генри, полагаю, понимает.

Мастерс привел обескураженного дворецкого, ничуть не выглядевшего виноватым. Мало того, весь его вид выражал оскорбленное достоинство.

– Не знаю, сэр, что нужно этому человеку, – обратился он к Г. М. – Но вот карты, которыми пользовались вчера. Я их собрал и положил в коробку. Если хотите увидеть…

– Да. Пересчитайте их.

– Сэр?

– Пересчитайте карты! Считать-то вы умеете?

Беспокойно оглядевшись, Шортер достал колоду неуклюжими пальцами и, едва не рассыпав ее, принялся считать, медленно и аккуратно. Закончив, он нахмурился.

– Так что, сэр? Не понимаю, что здесь не так. Пятьдесят две карты…

– Верно. А теперь то же самое еще раз, но будьте внимательны. Посмотрим, не заметите ли вы чего-то необычного. Не спрашивайте ни о чем! Просто скажите, если что-то увидите.

– Послушайте, это что еще за чертовщина? – подал недовольный голос сэр Джордж.

– Спокойно! Увидите сами. Вот так, Шортер, молодец, не торопитесь. Ага! Вот оно! В чем дело? Что не так?

Замерший с растерянным видом дворецкий более всего напоминал артиста, испытавшего приступ паники перед выходом на сцену.

– Сэр, я не знаю, как это могло случиться. Я, может быть, и ошибаюсь, но здесь, похоже, два пиковых туза.

– Разумеется два, – грустно сказал Г. М. – Вот так, Мастерс, одна из наших зацепок превратилась в труху. О да, Бендер устроил отличное представление. Вы не видели, но остальные видели. Помните, как Бендер, взяв карту, убрал ее под стол, сделав вид, что хочет посмотреть подальше от чужих глаз? Помните, как он – изо всех сил стараясь не вызвать подозрений – не удержался от ухмылки, увидев пикового туза? Помните, как ранее тем же вечером кто-то взял из шкафа колоду карт и без всякой причины рассыпал их по полу? Теперь вы понимаете, что случилось. Бендер взял из той колоды второго пикового туза. В обеденном зале он просто заменил им карту, которую вытащил на самом деле. Он был последним и уже знал, что пиковый туз не достался никому. О-хо-хо! По какой-то причине Бендер хотел попасть в комнату. Что касается пиковой девятки, то все это время она лежала у него в кармане. Заметили, как она помята? Действие яда он ощутил в тот момент, когда что-то искал в кармане, и, уже упав, вытащил карту. Девятка пик, которую мы, тупоголовые, принимали за ключ к разгадке, была той самой, единственной, картой, которую он действительно взял с подноса. Если бы я мог, я бы дал себе пинка, Мастерс. Если бы я мог, я взошел бы на костер!

Талисман на груди мертвеца

– Ловко! – сказал сэр Джордж.

– Элементарно, – заметил Гай и неприятно рассмеялся. – Да, думаю, так оно и было. Интересный случай и задачка для детектива – злодеем оказывается мертвец. Полагаю, мы не имеем дела с изощренным самоубийством?

Мастерсу, чтобы прожевать и переварить это все, времени потребовалось больше. Он прохаживался взад-вперед по комнате, потирал подбородок и то и дело заглядывал в свой блокнот, словно в надежде найти там вдохновение.

– Все это очень хорошо, сэр! – изрек он наконец. – Да только я не вижу, чем оно поможет нам. Не вижу. По правде говоря, я думал, что девятка пик и впрямь послужит ключиком. И вот теперь мы понимаем, что никакой она не ключ. Мало того, она еще и ставит перед нами новый вопрос. Почему мистер Бендер так хотел попасть в эту комнату?

– Ответ я теперь знаю, – сказал Г. М. – Он надеялся, что туда за ним придет убийца! Бендер выставлял себя в качестве наживки. И убийца действительно пришел. Знаете, этот Бендер оказался храбрым малым. Я вот думаю, не было ли у него в кармане оружия и не пытался ли он достать его, когда вытащил девятку? Если так, то оно тоже пропало.

– Подождите-ка! – заволновался Мастерс. – Может быть, не все так плохо. Я понял, сэр! Я понял, и, может быть, небольшой обыск подтвердит это. Например… – Он оборвал себя на полуслове и пробежал взглядом по собравшимся.

– Хорошо, хорошо, – проворчал Г. М. – Продолжайте. Напомню, вы среди друзей. Но даже если злодей и слушает вас сейчас – что маловероятно – и даже если вы вдруг окажетесь правы – что еще менее вероятно, – в любом случае ответственность за то, что вы проговорились, ляжет на меня. Так какая блестящая идея посетила вашу голову?

Мастерс оглядел комнату.

– Все просто, сэр. Мы проведем небольшой обыск и в случае удачи получим полную картину. Я к тому, что отравленная ловушка, возможно, все-таки существует.

– Бог ты мой! И только? Это и есть ваша оригинальная идея? А о чем, по-вашему, мы тут весь вечер толкуем?

Старший инспектор, однако, нисколько не смутился.

– Вам бы только посмеяться. Но оригинально здесь мое объяснение. Вы доказали – ведь так? – что карта выпала из кармана Бендера. Теперь возьмем этот скрученный в трубочку пергамент, который тоже не дает нам покоя. А что, если и он выпал из кармана?

– Говорю вам, инспектор, – вмешался Гай, – я никогда не давал…

– Успокойтесь, сэр. Почему и как пергамент оказался у него, тому может быть дюжина объяснений. С вашего позволения, я продолжу. Мистер Бендер приходит сюда с надеждой устроить западню убийце. Чего он не знает, так это того, что убийца уже установил свою ловушку с кураре. Возможно, спрятал ее где-то в мебели или в чем-то еще. А? Он чувствует укол и понимает, что случилось. В кармане у него обвинение против злодея – в записной книжке. О чем он думает? Если себе он уже ничем помочь не может, то нужно хотя бы спрятать записную книжку. Спрятать так, чтобы другие нашли ее раньше, чем убийца. Он успевает засунуть ее куда-то – может быть, в кровать, что объясняет положение тела. Карта и пергамент лежали в том же кармане, что и записная книжка, и выпали случайно. Карта падает рядом с ним. Пергамент каким-то странным образом оказывается на груди. Вот и все.

Г. М. медленно выпрямился.

– Ох, Господи, дай мне сил! – выдохнул он устало. – О, сын мой Исав! За всю свою впустую прожитую жизнь я слышал немало чудных реконструкций, но сколько же пришлось ждать ту, что отвергает как закон притяжения, так и здравый смысл. Ты действительно в это веришь, сынок?

– Конечно. На момент убийства у всех здесь алиби. Окно закрыто стальной решеткой, за дверью наблюдают пять пар глаз. И что?

– Если надо будет, я скажу, что здесь не так. – Г. М. посмотрел на Гая. – А что вы об этом думаете?

– Но это же глупо! – запротестовала Джудит. – Извините, мистер Мастерс. Понимаю, вы знаете обо всем намного больше нас, но это глупо. По-вашему выходит, что ему хватило сил достать из внутреннего кармана и спрятать записную книжку, но не хватило сил подать голос? То же самое, как если бы тонущий смог бросить на берег шляпу, чтобы она не намокла, но не смог позвать на помощь. Потом… Если карта и пергамент выпали из кармана, когда он доставал записную книжку, то они бы и находились рядом, разве нет? Он лежал на спине – я сама видела. В таком случае пергамент, наверно, должен был повисеть в воздухе и только потом упасть ему на грудь. Это, знаете, какая-то пташка… Можете выставить меня из комнаты, но я считаю, что это глупо!

– Спокойно, Джудит, – сказал Гай. – Ваше объяснение, инспектор, действительно немного притянуто за уши. Но даже если мы согласимся со всем остальным, как вы объясните голос из комнаты?

– Я не обязан ничего вам объяснять, – спокойно ответил Мастерс. – Если я позволил себе некоторую вольность, то лишь по настоянию сэра Генри. Но мне приходилось слышать о механических устройствах, способных воспроизводить голос. Хорошо, хорошо! Некоторые имеют право корчить забавные рожицы, если им от этого легче. Сейчас третий час ночи, а у меня еще куча дел. Со мной тут трое, и теперь мы займемся простой, не требующей вдохновения работой. Есть желающие помочь?

Г. М. сказал, что у него есть другие дела и он собирается перейти в кабинет Мантлинга, а остальным надо пойти с ним. Гай, наблюдавший за Мастерсом под прикрытием своего темного щита, подождал, пока все будут готовы идти, и положил руку на серебряную шкатулку.

– Вы сказали, что уже осмотрели шкатулку и что с ней все в порядке, так? Да. Если как улика она вам не нужна, вы не против, чтобы я взял ее с собой? Мне эта штука интересна. Исключительно из сентиментальных соображений, но полагаю…

И едва Гай коснулся шкатулки, как к ней потянулась другая рука. Что бы ни думал Мастерс, на его лице не дрогнул ни один мускул.

– Простите, сэр, – произнес он бесстрастным голосом. – Но пока выносить ничего нельзя. Конечно, никаких причин, которые не позволяли бы вам взять ее, нет, но правила есть правила. По секрету, для чего она вам нужна?

– Вообще-то, она мне не нужна. – Гай держался спокойно, но что-то вроде недавнего необъяснимого и отвратительного гнева, страха или просто упрямства промелькнуло на его вытянутом лице.

В этот момент он и впрямь выглядел опасным, как стрелок, ищущий амбразуру. Его вообще было трудно понять. Беззаботный и любезный, в одну секунду он вдруг становился капризным и манерным, а потом в нем проступало что-то омерзительно, пугающе змеиное. Вот и сейчас голос его дрогнул.

– Но в ней кое-что есть… миниатюра… По-моему, я вам говорил… Так вот ее я и хотел бы… Подозрительно? Ха-ха-ха! Какая чушь!

Искоса поглядывая на Гая, Мастерс поднял крышку и достал ту самую металлическую штучку, которую уже видел Терлейн. Плоская, овальной формы, не более трех дюймов в длину, она служила обрамлением для миниатюры, выполненной на слоновой кости. На одной стороне было изображено женское лицо, на другой – мужское. Запечатанное тонким стеклом с золотой защелкой, изображение сохранило и богатство оттенков, и чистоту черт.

Гай бережно взял миниатюру, и Джудит тут же подбежала к нему.

– Чарльз Бриксгем. – Она провела пальцем по стеклу. – Первый из тех, кто умер здесь. И его жена. Я же могу?..

– Пусть возьмет, – обратился к Мастерсу Г. М.

Выходя из комнаты, Джудит взяла миниатюру и принялась с интересом ее рассматривать. Что-то в портрете как будто заворожило молодую женщину. Казалось, Джудит уже не расстанется с ней, но она протянула реликвию Терлейну, и впервые тени прошлого материализовались в живых, осязаемых существах. Они наполняли эту комнату обычными людскими занятиями – спали, зажигали свечи, смотрелись в зеркала, и из-за этого случившаяся здесь смерть выглядела еще более ужасной.

Лицо молодого, лет двадцати с небольшим, мужчины было тонким, согретым пламенем мечтательности и нежным, чтобы не сказать слабым. Волосы – не парик, а его собственные – были заплетены сзади в косичку, шейный платок дополнял застегнутый на все пуговицы коричневый редингот. Касавшиеся подбородка пальцы придавали ему задумчивый вид. Хотя неведомый художник и оживил лицо румянцем, в нем угадывалась бледность и сквозил ум, уравновешенный мечтательностью.

По контрасту, женское лицо было по-своему мягким, округлым, с приятными латинскими чертами и темными глазами, но в нем ощущалась здоровая практичность, естественная для этой женщины в той же мере, как и тугие завитки напудренного парика.

– Думаете, она похожа на меня? – неожиданно спросила Джудит. – Гай говорит, что да, судя по ее большому портрету наверху, но разрази меня гром, если я вижу хоть малейшее сходство. Другой цвет глаз и волос и все прочее. Да еще и такие толстые щеки. Интересно, почему тогдашние художники – особенно французские – изображали всех такими круглыми и с выпученными глазами, как будто их накачали воздухом? Нет, я повешусь, если найду хоть какое-то сходство.

– Дорогая, она была очень умная, – сказал Гай.

Лица с миниатюры стояли перед глазами Терлейна, даже когда все вернулись в кабинет Мантлинга, из которого доносились резкие постукивания и приглушенные проклятия. Стоявшего у двери и с любопытством заглядывавшего в комнату констебля Г. М. отослал к Мастерсу. Свет настольной лампы падал на Равеля и Карстерса, склонившихся над доской для багатели. Первый из них, не жалея крепких выражений, подсчитывал свои очки – всего их набралось лишь пятьсот на двадцать шаров. Карстерс со смущенным видом торопливо смел с доски кучку серебра.

– Надо же было чем-то заняться, – завопил Карстерс, едва взглянув на Джудит. – Нас пытаются изолировать, что-то в этом роде, и не выпускают. – В голосе его звучали обиженные нотки. – Черт возьми, Джуди, не смотри на меня так, будто я муха, попавшая в твой салат! Я предлагал тебе помощь, предлагал…

– Не обращайте на него внимания, – снисходительно успокоил их Равель. – Сам не понимает, что несет. Пьет виски с содовой. Ха-ха-ха! Говорит мне: «Старина, я предлагаю ей утешение, а она отвергает!» И глотает виски с содовой. Я говорю: «Да, старина, но почему ты хочешь ее утешить, какой повод?» Он отвечает: «Дело не в этом, дело в принципе». И выпивает еще. Провалиться мне на этом месте! Я сам уже почти англичанин, но англичан не понимаю. Может, если пить виски с содовой, то и понимать буду лучше. Вот что, приятель, я сейчас сделаю: загоню тебе десяток по таннеру[8] за шар, а?

– Вы уберете эту треклятую доску! – взревел Г. М. – И… Хм. Нет! Подождите. Где все? Где Мантлинг?

– Прилег, – с готовностью отозвался Карстерс, словно спеша реабилитироваться в глазах Джудит. – Послушайте, я понять не могу, что такое с Аланом. Он всегда держится и даже в тяжелых ситуациях не теряет головы. Это я вам говорю. Но из-за этого дела… он просто сам не свой. Не понимаю.

– Ага. А мисс Изабель?

– По-моему, она немного не в себе, – сказал Равель. – Что вообще происходит? Вот послушайте! Мы все здесь, и вдруг она влетает и сразу вот к этому столу. Вытаскивает ящики, переворачивает, высыпает все на пол. У двери бобби[9]. Он подбегает к ней…

– Прекрати, ладно? – раздраженно сказал Карстерс. – Это все ерунда, но шуму она наделала немало. Джуди, тебе надо поговорить с ней. Она вбила себе в голову, будто те дротики, которые привезли мы с Аланом, – не копья и не стрелы, а те маленькие, около двух дюймов длиной, – в общем, что они отравлены…

– А они отравлены? – спокойно спросил Гай. – По-моему, ты сам хвастался…

– Да, знаю. И что с того? Почему бы не похвастаться, если даже ты знаешь, что шансов на это – один к тысяче. Просто ради интереса, – с жаром продолжил Карстерс, – например…

– Здесь никому нет дела до вашего представления о том, что интересно, – быстро заговорила Джудит, – а уж мне тем более. И если начистоту, то ваше присутствие в доме совершенно некстати. К сожалению, я ничего не могу поделать, потому что вы считаетесь другом моего брата. Но раз уж вы здесь, я жду от вас соблюдения общепринятых приличий. Вы можете пить ваш чертов виски с содовой – этому я воспрепятствовать не могу. Вы можете хвастаться и лгать насчет… – Она отвернулась и перевела дух. – Сэр Генри, зачем мы с Гаем были вам нужны?

Карстерс остановился, уставившись в пустоту, как если бы на него вдруг нашло озарение.

– О боже, – выдохнул он. – Так вот оно как?

Шурша юбками, Джудит покинула комнату.

Секунду-другую Карстерс тупо смотрел на дверь, потом медленно поднял руку и тут же опустил ее, будто бросал кости. Терлейн, ожидавший взрыва недовольства со стороны Г. М., с удивлением обнаружил, что тот совершенно спокоен.

– Ну что ж. Знаете, я так и думал, что будут какие-то неприятности.

– Это все из-за тех дурацких копий, – произнес Карстерс. – Но откуда мне было знать? Тогда она ничего мне не сказала. Только посмеялась, и я подумал… Понимаете, она постоянно твердит, что терпеть не может сантименты. У женщин в наше время столько причуд… И откуда мне знать? А потом я был здесь однажды, плел ей всякую ерунду про эти копья и вертел одно над головой да и попал им случайно себе в руку. На секунду, признаться, мне сделалось нехорошо, но потом я подумал, а почему не представить все так, как оно было бы, случись на самом деле. Я и сказал: «Джуди, дорогуша, моя песня спета». Ну и разыграл небольшую драматическую сцену. Мне и в голову не приходило, что получится настолько убедительно. Вот что значит ровное поле и ни логовищ, ни оврагов. В общем, расписался в своих чувствах, а потом добавил: «Но все напрасно, милая, мое время истекло, прости-прощай». Ха! Ну, потом она много чего мне наговорила, – тут Карстерс расцвел улыбкой и выпятил грудь, – повторять не стану, потому как джентльмену это не пристало. Так вот, когда неделей раньше я так же заливался, она назвала это тошнотворной мутью. Беда в том, что она, вся в слезах, побежала звать доктора или кого-нибудь еще, а когда вернулась, немножко некстати, то застукала меня не в кресле, так сказать non compos, а с бутылкой в руке, к которой я и приложился-то исключительно для подкрепления духа. Тут все и кувыркнулось, хотя, казалось бы…

Равель, покачав головой, постучал пальцем по носу.

– Dans I’amour, mon vieux, – провозгласил он отвратительно назидательным тоном, характерным для многих его соотечественников в отношении данной темы, – il faut s’approcher de la femme avec le plus grand soin, voyez[10]. В таких делах необходимо действовать постепенно. Как и во многих других, должен вам сказать. А когда подходит время и это уже невозможно, тогда в любом случае беспокоиться не о чем.

– Ладно, ладно, – проворчал Г. М. – Потом она рассмеялась, обратила все в шутку и сказала, что с самого начала все поняла? И все было чудесно в тот вечер, и вы не ссорились, но два или три дня спустя она вдруг вспыхнула из-за ничего, и все посыпалось? О-хо-хо. А теперь, черт побери, послушайте меня! Я здесь не ради ваших глупостей. Что там с этим ядом?

– Не повезло – копье отравлено не было, – хмуро ответил Карстерс.

– А все остальное?

– Копья и стрелы в порядке. Думаю, и дротики Алана тоже. Скоро узнаем. Я же вам сказал – да? – что старушка закатила скандал? Сначала один коп прибежал – тот, что у двери стоял, потом сержант, потом еще один и те ребята, что отпечатки пальцев снимают. Они-то дротики и забрали. А Изабель Арнольду пришлось наверх увести. Надеюсь, она уже успокоилась.

– Тогда все. Ступайте. Да, убирайтесь! Куда – сами найдете, но из дома пока не уходите… Нет, стойте! – Он удержал Равеля, тогда как Карстерс, бормоча что-то под нос, поспешил выйти. – Мы хотим, чтобы вы послушали небольшую главу семейной истории.

– Семейной истории? А какой семьи, старина?

– Вашей, – сказал Г. М. – Вы ведь не сказали нам, что состоите в родстве с Бриксгемами?

Равель слегка прищурился, но все же удержал приветливое выражение, хотя морщинки недоумения остались на лбу.

– Это шутка? Послушайте, старина, я, конечно, польщен, но кто сказал, что я родственник моих здешних друзей?

– Полиция, – ответил Гай. – И могу подтвердить. Видишь ли, я покопался немного в прошлом. Не думаю, что кто-то еще в курсе. И уж Алан точно ничего не знает. Я счел за лучшее никому не говорить, потому что вы сами ни словом не обмолвились.

– Что ж, буду откровенен, – сказал вдруг Равель. – Да не хмурьтесь вы так. Дело пустяковое. Да, я слышал, что какое-то родство есть. Но это такая мелочь, что мы вполне можем оставаться хорошими друзьями. А теперь я вам скажу. Я приехал кое-что купить – может быть. И что? Зачем смущать друзей? Предположим, я говорю: «Алан, друг мой, отдай мне то-то или то-то по моей цене, потому что я твой родственник». Нет, нет и нет! У нас ведь так не принято, да? Вот я и промолчал.

Гай кивнул.

– Поскольку мы оба это знаем, – сказал он, – то пусть все остается как есть, и это будет честно. Я не возражаю.

– Хорошо! Премного благодарен. – Равель, которого все услышанное нисколько не встревожило, кивнул в ответ. – Я сегодня изрядно перебрал виски с содовой, так что соображаю не лучшим образом. К тому же у меня из головы не выходит тот парень. Какая жуткая смерть. Не скрою, я рад, что это случилось не со мной. Позвольте спросить, что же вы обнаружили в своих изысканиях? Полицейский не скажет, а мне интересно.

– Один ваш предок тоже интересовался такого рода вещами, – заметил Г. М. – Знаете ли вы, что среди предметов мебели в этой комнате есть такой, который изготовил в восемнадцатом веке Мартен Лонгваль?

Равель удивленно вскинул брови:

– Уверяю вас, сэр, ни о каком Мартене Лонгвале, жившем в столь далекие времена, мне ничего не известно. Первый Мартен Лонгваль, о котором я знаю, – это мой двоюродный дед.

– Тогда, раз уж вы не интересуетесь мебелью, – медленно произнес Г. М., – как насчет замазки? Насколько я знаю, Гаю о ней кое-что известно.

Наступила мертвая тишина. Стрела эта так долго лежала в колчане, что Терлейн почти забыл о ней. Забыл о словах, которые, как утверждала Изабель, произнес в ее комнате Гай.

Заявление произвело разительный эффект, но не на того, кого выбрал бы Терлейн. Гай всего лишь медленно повернулся и после короткой паузы негромко похлопал в ладоши. А вот Равель, который закуривал в этот момент сигарету, обжег спичкой пальцы. Отпустив цветистое проклятие, он отвернулся к камину, чтобы выбросить сгоревшую спичку. Когда же он снова повернулся, на висках у него обозначились голубые жилки, а любезное выражение на его лице напоминало намертво приклеенную маску.

– Замазка? – повторил он. – Прошу прощения, сэр, но что значит замазка? Я не понимаю. – Он откашлялся. – Некоторые слова плохо запоминаются, и что такое замазка, я не знаю.

– По всей вероятности, друг мой, – вежливо заметил Гай, обращаясь к Г. М., – вам это известно лучше, чем ему. Мне нравятся эти ваши выстрелы наугад. Мне они так нравятся, что, рассказывая о Вдовьей комнате, я буду абсолютно откровенен. Не собирался раскрывать все, но вы заслужили. Вы даже обнаружите ключ ко всем тем смертям – если будете достаточно проницательны. Считайте это вызовом. – Сморщив довольную гримасу, он направился к буфету. – Стаканчик портвейна – промочить горло. Так, посмотрим. Алан держит его в одном из этих отделений.

Он видел, что все смотрят на него и что прозвучавшая в его голосе странная нотка тем более привлекла к нему внимание. Сейчас у него был вид фокусника-любителя. Посмотрев на две нижние дверцы и продолжая говорить, Гай повернул ключ в той, что справа.

– Вам нужно это попробовать. И почему эти дверцы в комодах так плохо открываются? Скособочиться в теплой комнате они вроде бы не должны. По крайней мере, не больше, чем чьи-то мозги. Вот так… оп!

Дверца громко заскрипела. Гай отступил в сторону, чтобы не заслонять свет настольной лампы. И Терлейн, смотревший из-за плеча сэра Джорджа, увидел лицо.

Лицо взирало на них изнутри буфета широко открытыми глазами. Поняв, что это, Терлейн испытал облегчение, сменившееся злостью.

Гай ухмыльнулся.

– Должно быть, в другом отделении. Простите, джентльмены! Надеюсь, не напугал? Алан – большой забавник со здоровым детским чувством юмора. Получает огромное удовольствие, заставляя эту куклу рассказывать друзьям сомнительные анекдоты. Я, наверно, забыл упомянуть, что мой брат весьма искусный чревовещатель?

Он потянул другую дверцу.

Легенда

– История Вдовьей комнаты, – заговорил Гай, – начинается в августе 1792 года в Париже. И начинается она с террора, конца которому пока не видно.

Гай сидел за столом, в маленьком круге света, подкрашивающем красным стакан с портвейном. Возле стакана лежала миниатюра. Он взял медальон и показал своим слушателям, которые расположились напротив, портрет молодого мужчины. В какой-то момент на лице Гая мелькнула та же одержимость, которая чувствовалась и в человеке на портрете.

– Чарльз Бриксгем был единственным сыном основателя нашего дома. В тот год ему исполнилось двадцать; к этому времени он отучился год в Париже, и его письма домой (написанные в духе Руссо, но с еще большим неистовством) показывают, что Французская революция все еще оставалась идолом для многих умов. «Мы три года трудились не покладая рук, – писал он в апреле, – и это еще не конец, но, слава богу, то, чего мы добились, мы достигли, пролив меньше крови, чем гражданские суды Англии проливают за полгода. Наше новое жирондистское правительство твердо, но не жестоко. В нем есть, va sans dire[11], люди крайних взглядов, члены трижды проклятого клуба якобинцев, но мсье Ролан знает, как держать их в руках».

На родине его отец, богач, добившийся всего сам, но такой же фанатичный революционер, как и его сын, похоже, думал иначе и в нескольких безграмотно написанных письмах тупо повторял, что нельзя приготовить гуся, не свернув ему шею. На этой почве они, по-видимому, разошлись, потому что в одном из писем Чарльз со всей страстью заявил, что «отречется от родства и не примет ни пенни» от того, кто придерживается таких взглядов. Сказано сильно, но, как видно, глупый юнец от своих слов не отказался. В 1792 году он перебрался в скромную съемную квартирку на Сен-Жюльен-ле-Повр у реки, на острове Ситэ; ходил в драных чулках, не пудрил волосы, читал Руссо при свете сальной свечи, делился хлебом и сыром и слонялся по шумным галереям Национального собрания.

Когда жирондистское правительство объявило войну Австрии, все, даже малые дети, поняли, что надвигается буря. Французская армия прогнила насквозь – измены, нехватка денег, офицеры-дезертиры, и, после того как она рассыпалась в прах перед лицом врага, клич «Измена!» пронесся по Франции. Королеву-австрийку объявили изменницей, Лафайет ушел в тень, а Марат потребовал крови. Страсти улеглись, когда король, надев красный колпак[12], обратился к парижанам с примирительной речью. Тем временем войну Франции объявила Пруссия, и ее армия двинулась маршем на Париж.

К власти пришли якобинцы. Чарльз Бриксгем стоял у Орлеанских ворот, когда в город вошли марсельцы – «на фоне желтого заката, под барабанный бой и с песней, которую я не понимал». Он выкрикнул в толпе имя мсье Ролана, за что был бит и лежал без сознания в подворотне, пока мимо, распевая величайший в истории боевой гимн, с триумфом проходила революционная колонна.

Но все прочее он записал.

Париж трясло. Десятого августа Дантон возглавил восстание, и Чарльз Бриксгем услышал звуки выстрелов со стороны Тюильри. Выбежав из квартирки, он узнал, что швейцарская гвардия перебита, а король с королевой взяты под стражу. Пройти к месту событий не удалось – мосты были запружены толпами народа. Национальное собрание было свергнуто, и на площади Революции с благословения трех столпов славы приступила к работе гильотина.

А потом Чарльз Бриксгем влюбился.

Полагаю, бедняга просто ничего не мог с собой поделать. Он слишком долго внимал зажигательной риторике и голодал, но с Мари-Ортанс ему хватило одного взгляда. Знакомство произошло при любопытных обстоятельствах. 16 августа, через три дня после того, как королевскую семью заключили в Тампль, Чарльз, подхваченный толпой, оказался у стены Отеля-дель-Виль, где шло заседание Коммуны. Прильнув к окну, он вместе с парижанами слушал проходящие там дебаты и, в частности, речь Робеспьера, призывавшего учредить Революционный трибунал. «Строгий человечек с нездоровым бородавчатым лицом, похожим на огурец, и приятным голосом. Держится напряженно, как будто пытается удержать очки на кончике носа». Потом выступил кто-то еще и тоже требовал крови. Чарльз Бриксгем попытался выкрикнуть проклятие, но не смог вспомнить ни одного подходящего французского слова и пискнул что-то по-английски, что было принято толпой за возглас одобрения. Его сбросили на землю, помяли, и в итоге он очнулся под стеной в слезах. Придя в себя, Чарльз обнаружил рядом с собой женщину в накидке с капюшоном.

Заинтриговав аудиторию, Гай повернул медальон, так что все увидели круглое женское лицо с пронзительными веселыми глазами и твердым ртом.

– «Я знаю английский, а милорд, должно быть, сошел с ума», – сказала она. На что наш глупыш ответил по-французски: «Долой проклятых якобинских убийц!» Толпа сомкнулась. Женщина была у него за спиной, и отступать было некуда. Кажется невероятным, но он держался целых пять минут, пока шпага не сломалась от удара о камень. В суматохе вместо него схватили кого-то другого. Незнакомка в серой накидке протащила его через толпу. Выбившись из сил, они добрались до реки и сели на каменные ступени. Она не назвала ему свое имя, но сказала: «Faut pas faire des bêtises»[13], а потом поцеловала и произнесла: «Мы еще увидимся».

Представьте себе, какое впечатление возымел этот случай на восторженного юнца с кашей из политических идеалов в голове, судившего о любви по «Новой Элоизе». Незнакомка стала его богиней, заменив ему все. «В смертной женщине я нашел ангельский лик», – написал он отцу. Бриксгем-старший ответил в грубовато-насмешливом духе и дал вполне практичные советы, что привело к временному приостановлению переписки. Весь следующий месяц Чарльз почти не бывал дома и, оставив молитвы о прекращении кровопролития, бродил по улицам в поисках незнакомки. А между тем в Париже наступает время Сентябрьских расправ.

Улицы Парижа стали скользкими от крови, но его не трогали. Он снова встретил ее вечером первого дня первого года Республики, на коронации Богини Разума. Встретил вдали от света факелов, когда она выскользнула из двери на улице Тампль с чем-то похожим на бухгалтерские книги под мышкой. Он сразу решил, что она выполняет какую-то благородную миссию. Она обрадовалась ему, но держалась с ним сдержанно. Они зашли в таверну. Ее ангельский лик и улыбки сводили его с ума.

Она проводила его до дома, где они и провели три следующих дня. Три счастливых дня в пору теплых дождей и желтеющих листьев. «Да, мы должны пожениться, но не сейчас», – сказала она, но так и не назвала ему свое имя. На четвертое утро незнакомка ускользнула, пока он спал, однако оставила записку.

Он ничего не мог поделать и просто ждал. Ждал долго, но так и не встретил ее до того промозглого январского дня, когда Людовику Капету, бывшему французскому королю, отрубили голову. Чарльз Бриксгем был свидетелем казни, наблюдал за всем из толпы. В тот день взлетели цены на лестницы и театральные бинокли. В какой-то момент ему одолжили трубу, и он увидел забрызганную кровью машину смерти и двух палачей в сером, надетом поверх обычной одежды, чтобы не испачкаться. Трубу забрали ровно в тот момент, когда к лестнице подвели невысокого толстячка, похоже плохо понимающего, что происходит. Не успел Людовик опомниться, как ему закололи волосы, подвели к гильотине и нагнули так, что шея оказалась под ножом. Палачи работали уверенно и слаженно. Чарльз закрыл глаза за мгновение до того, как толпа на площади взревела, и услышал три глухих удара – это сработала гильотина.

К эшафоту подъехала телега – принять голову и тело. Чарльз, спотыкаясь, побрел прочь. Он запомнил, как ругался сосед в толпе, с завистью говоривший, что палач Сансон неплохо заработает на продаже волос с головы Луи Капета. И в какой-то момент, еще не оправившись от потрясения, от всего этого ужаса и поразившей его слаженности этой бойни, Чарльз задумался над механикой всего происходящего. Куда увозят тела казненных, эти горы голов и тел? Что делают с их одеждой и личными вещами? Как часто точат или заменяют лезвие у «Луизетты»? То были дурные мысли. С тех пор последствия этого умственного напряжения странным образом выражаются в характерах большинства представителей нашей семьи. Увлеченность иллюзорным и романтическим сочетается с прагматичностью, например в моем практическом подходе к изучению магии и мечтательном отношении Алана к убийству носорога[14].

Время от времени он выходил посмотреть, как выводят приговоренных, как, подталкивая прикладами мушкетов, ведут их со связанными за спиной руками. «С трудом, спотыкаясь и падая, забираются они на телеги под насмешки зевак, дрожа от холода, если день выдался дождливый и сырой», – писал Чарльз Бриксгем в своем дневнике. Он пристрастился к дорогому бренди и задавал вопросы приветливому хозяину винной лавки на набережной Ке-дю-Нор. Чарльз опасался, что навлечет на себя подозрения – юный небритый англичанин с полным кошельком, слишком часто забывающий в обращении слово «гражданин». Но француз был дружелюбен, и Чарльз, вероятно, еще не представлял ценности для «Луизетты». Если гражданин хочет знать, как Республика избавляется от своих врагов, то пусть сходит ночью на холм за Пер-Лашез – найти нужное место легко, нужно лишь идти на свет костров.

Гражданин англичанин так и поступил, и потом страшные видения долго преследовали его во сне. Огромные костры разводили не только для освещения, огонь отгонял заразу из выкопанных длинных рвов, в которые сбрасывали, предварительно сняв одежду, тела врагов республики. Снятую одежду сортировали и складывали аккуратными кучками, после чего контролер с книжечкой назначал цену. Затем одежду стирали и отправляли на продажу.

По ночам эта сцена из ада (контролер в грязном синем балахоне и красной шапке, с бородавкой на носу и бутылкой вина в кармане, но при этом единственный с чистыми руками) повторялась все чаще, обретая четкие формы. И еще одна картина тех дней. Было начало февраля, когда поползли слухи о войне с Англией, где у власти стояло правительство тори во главе с ненавистным министром Питом; и Чарльз следовал за телегой до самой лестницы на эшафот. Палачей было двое, и один из них, старший, был представительным, горделивым молодым мужчиной, немножко денди, с аккуратной косичкой и розой в зубах.

Лишь одно удерживало Чарльза в Париже – «белое сияние», если говорить его словами. Сияние, которое не грело. Он даже не распечатывал письма, в том числе от отца, который писал: «Предупреждаю, тебе нужно убираться оттуда. Вчера за игрой оказался рядом с Ш., тот был пьян, но клялся, что Чатам заставит их выступить с заявлением, которое означает войну[15]. Выслал 200».

Беда пришла к Чарльзу Бриксгему третьего февраля 1793 года. Двумя днями ранее Мари-Ортанс появилась в его квартире, и бедняга едва не сошел с ума от радости. Он засыпал ее вопросами, которые растрогали ее до слез. «Я должна принять решение. Если ты все еще желаешь, мы поженимся, но в таком случае должны сразу же покинуть Францию».

Он побрился и впервые за все время достал из сундука старый атласный камзол. Они поженились в тот же день, без свидетелей (при Богине Разума это было простое дело). Он не видел, какое имя невеста вписала в книгу регистрации браков, но ему она назвалась Мари-Ортанс Лонгваль…

В свете настольной лампы стакан с портвейном казался красным. Завороженный плавным течением рассказа, Терлейн вздрогнул, когда глухой голос Г. М. вернул его в кабинет Мантлинга.

– Лонгваль? – спросил Г. М. – Вы уверены? Это точно?

Но чары еще не утратили силы. Сэр Джордж Анструзер, с потухшей сигарой в руке, застыл, подавшись вперед. Мартен Лонгваль Равель странным жестом потер глаза, он больше не улыбался. Но сильнее всего рассказ захватил самого Гая. Терлейн чувствовал: эта повесть – его жизнь.

– Да, ее и в самом деле так звали, – ответил он. – В том смысле, что она имела право на это имя. Вы еще поймете почему. Интересная история, да, джентльмены? Я рассказывал ее много раз.

Он отпил портвейна и продолжил, как человек, погружающийся в сон после недолгого пробуждения.

– Чарльз нанял стеклянную карету, в которой они проехали вдоль реки до деревни Пасси. Им предстояло провести там неделю на постоялом дворе и только потом отправиться в Англию. Все ее вещи поместились в сундук, но когда он спросил, есть ли у нее родители или вообще кто-то, она ответила, что это не важно. Юного идеалиста, все еще не верившего своему счастью, такой ответ вполне устроил. Записи в его дневнике бессвязны и не всегда понятны. Он пишет, что по ночам спит как убитый, утомленный любовной негой, и видит во сне свою жену, а просыпается бодрым и отдохнувшим.

Погода стояла теплая, во дворе уже зацветала сирень; она боготворила его, он боготворил ее, и из окна стоящего на холме постоялого двора молодожены любовались розовыми закатными сумерками. Они были счастливы.

Но в один прекрасный день идиллия рассыпалась в прах. Вернувшись с прогулки с бледным лицом, Мари-Ортанс принесла мужу новости.

Они объявили войну Англии. Жорж Жак Дантон кричал, что будет вешать «ростбифов» на фонарных столбах по всей улице Сен-Антуан. Люди снова достали красные колпаки, и хозяин гостиницы поспешил сообщить, что один «ростбиф» притаился под его крышей. Наш юный глупыш только рассмеялся. Сердце его наполнилось гордостью при мысли о кораблях лорда Хоу в проливе, которые сметут этот мусор с такой же легкостью, с какой мальчишка срубает головки одуванчиков, а также о внушительных красномундирниках, вышагивающих под барабанный бой, – слава британским гренадерам! Мари-Ортанс быстро сбила с него спесь. «Tu es fou, imbécile![16] – сказала она. – Нам нужно спрятаться. Мы будем в безопасности в моем доме». Его это заявление немало удивило. «Ты теперь мой муж, и я не позволю тебе уйти от меня – что бы ни случилось. Что имею, то храню».

Его удивил ее тон. Не дожидаясь, пока новость распространится шире, Мари-Ортанс наняла скорую почтовую карету, и уже к ночи они были в Париже и мчались под дождем по грязным улицам. Чарльз все спрашивал о «ее доме». Но она лишь сказала с ноткой угрозы: «Не забывай, ты мой муж». И не без гордости добавила: «Не удивляйся, когда увидишь богатый дом». Он пишет, что его терзали смутные предчувствия, но они, скорее всего, если и возникли, то позже. На улице Нев-Сен-Жан их остановила толпа. Ревнители справедливости кричали, что только аристократы и англичане могут позволить себе ездить в карете. Мари-Ортанс высунулась из окошка, так чтобы на нее падал свет фонаря, сбросила капюшон и спросила: «Вы знаете меня, граждане?» И к ужасу жениха, люди отпрянули и, попросив извинить их, исчезли в темноте.

Они остановились во дворе дома на Нев-Сен-Жан. Дом действительно выглядел внушительно, но, как пишет наш герой, «в нем было собрано слишком много разнородных, никак не сочетающихся друг с другом вещей, как будто сам дом был новый, а на полу лежали большие портреты». Его также поразило, насколько испуганы слуги, изо всех сил старавшиеся не шуметь.

– Мой отец здесь? – спросила Мари-Ортанс, обращаясь к напудренному мажордому.

Чарльз Бриксгем подумал, что ее родители и впрямь какие-то безрассудные аристократы.

– Мсье де Пари обедает, – ответил мажордом, – с мадам Мартой и четырьмя мсье, братьями из провинции. Пятый брат задерживается, но здесь мсье Лонгваль из Тура. Мадемуазель не забыла, что у мадам Марты день рождения?

– Передай отцу, что я желаю его видеть, – сказала Мари-Ортанс и, повернувшись к мужу, добавила: – Это моя прабабушка, тиран, и завтра ей исполняется то ли девяносто семь, то ли девяносто восемь лет. Ты выбрал хороший момент, чтобы познакомиться со всей моей семьей. Подожди здесь, мне нужно увидеть их прежде.

Его отвели в комнату с двойными дверями, за которыми, по всей вероятности, находилась столовая, поскольку оттуда доносились громкие голоса. Хотя Чарльз и нервничал немного, потому как не знал, что женился на аристократке, сам этот факт его не беспокоил.

Голоса в столовой звучали все громче и резче. Кто-то стукнул палкой по полу.

– Он английский милорд, и он богат! – крикнула Мари-Ортанс.

Через минуту она вышла с разгоряченным лицом и пригласила его войти.

В столовой горело множество восковых свечей. Представьте комнату, которую видели сегодня, во всем великолепии свежести и богатого убранства, со столом атласного дерева, заставленным роскошными блюдами, и шестью стульями вокруг него. Но был и седьмой стул, что-то вроде трона, и на нем восседала старуха в чепце – горбоносая, накрашенная, с кубком красного вина в одной руке и костылем в другой. Пятеро мужчин – низкорослых, коренастых, с вплетенными в косицы пестрыми ленточками – определенно были братьями; шестой напоминал суетливого дальнего родственника. Появление Чарльза вызвало легкое оживление. Старший из братьев, седоволосый мужчина в зеленом рединготе, с проницательными глазами и брезгливым выражением лица, поднялся и учтиво поклонился.

– Вам следует знать, гражданин англичанин, – сказал он, – что брак моей дочери стал для всех нас сюрпризом. Вопрос стоит так: отдать ли вас под суд и в тюрьму или принять в семью. Ни я, ни мои братья не можем рисковать своим положением, тем более жизнью из-за каприза моей дочери. Но до тех пор, пока вопрос не решен… – Он протянул Чарльзу табакерку и посмотрел на суетливого родственника. – Мартен Лонгваль, кресло гостю. Мсье де Блуа, пожалуйста, вина гостю.

Чарльз Бриксгем похолодел. Бесстрастные лица смотрели на него, в глазах холодный блеск; он видел, как безукоризненно чисты их руки – а ведь в то время люди не уделяли большого внимания таким мелочам. Один из братьев со смешком произнес:

– Вы вполне можете остаться без головы, mon gosse[17]. Так что пейте вино, пока вы ее еще не лишились. И знаете, вы мне по душе! Хотя, наверное, голову вы уже потеряли из-за нее. Не многие рискнули бы присоединиться к нашему кругу.

И тут пришла очередь старухи.

– Я не слышу гордости в твоем голосе, Луи-Сир! – заявила она, стуча по полу костылем. – В прошлом сентябре исполнилось сто четыре года с того дня, как мы получили эту должность. Великий Монарх оказал эту честь отцу моего мужа. Я видела его уже стариком, когда он кормил карпов в пруду, и он говорил со мной. Да. А все из-за дурака Легро, этого пьяницы, который, не сумев исполнить работу чисто, мечом раскроил Доврелю лицо. Черт бы тебя побрал, Луи-Сир! Англичанин… почему бы и нет? Моя дочь вышла замуж за музыканта. Если он так нужен малышке Мари-Ортанс – пусть себе. Кроме того, он мне нравится. Подойди сюда, англичанин, и поцелуй меня.

Тут Чарльзу Бриксгему стало малость не по себе.

– Мсье Лонгваль… – обратился он к отцу Мари-Ортанс. – Мсье Лонгваль…

– Лонгваль? Почему вы называете меня так? Это старая форма нашего имени. На протяжении вот уже нескольких поколений ее носят только представители южной ветви семьи. Подождите-ка, возможно ли, что Мари-Ортанс не открыла вам наше настоящее имя?

За этим последовал такой взрыв веселья, что огоньки свечей затрепетали, а некоторые и погасли. Братья хохотали, хлопали по столу, проливали вино, и только отец Мари-Ортанс не веселился и даже не улыбался, а хмурился и постукивал пальцем по табакерке. Чарльз Бриксгем отзывался об этом приступе радости не иначе, как об адском фонтане, хотя все они были, в общем-то, добрыми малыми. Свет померк перед ним. Дверь в другом конце комнаты открылась, и в обеденный зал вошел человек с подносом еще дымящейся баранины. Ужас объял Чарльза Бриксгема, когда он узнал симпатичного парня, которого видел возле гильотины с розой в зубах.

– Во имя Господа, – произнес он и поймал себя на том, что срывается на крик. – Во имя Господа, кто вы?

– Этот гражданин, – сказал старик, кивая в сторону человека с подносом, – мой старший сын, моя смена. Мы – Сансоны, наследственные исполнители смертных приговоров, выносимых высокими судами по всей Франции.

В этой точке повествования Гай Бриксгем остановился, откашлялся и насмешливо оглядел слушателей. Все молчали. Часы в холле отбили полчаса.

– Вы, конечно, давно обо всем догадались, – продолжал Гай, – но я для того привел подробности, чтобы четче обозначить надвигающуюся трагедию. И еще одно нужно подчеркнуть. Эти люди не были исчадиями ада. Наоборот. Они старались, как могли, выказать радушие чужаку и проявить уважение к его взглядам, даже не разделяя их. Они предоставили ему убежище, хотя это было опасно в то время, и даже отец Мари-Ортанс согласился на это. Если бы не шаткий разум Чарльза и, возможно, не старания мадам Марты Дюбю Сансон, брак мог бы сложиться вполне удачно.

У Сансонов были определенные обязанности. Они делали свое дело, говорили о нем, и, разумеется, на первом месте стоял финансовый вопрос. Никто не пытался изводить Чарльза, никто его не мучил, как, похоже, представлялось ему тогда. Но уже во время того первого обеда, когда Чарльз под твердым взглядом ясных глаз Мари-Ортанс пытался показать, что все в порядке, никому и в голову не пришло воздержаться от обсуждения своего бизнеса. Вы и сейчас можете почитать хранящиеся в Париже письма старшего Сансона генеральному прокурору. Эти письма – ужасающие документы Революции именно потому, что в них не делается ни малейшей попытки шокировать или испугать. Автор этих писем жалуется на нехватку финансов, на скаредность Конвента, из-за чего ему нечем оплатить плотницкие работы и замену ножей гильотины, и указывает на то, что одежда, его собственная и сына, приходит в негодность в процессе выполнения работы. Власти велят ему пытать людей – очень хорошо. Но ему требуется помощник, и дело дальше не пойдет, пока министерство не выдаст требуемые средства. Иногда эта переписка выглядит гротескной, почти абсурдной – но почему? Анри Сансон отнюдь не был романтическим садистом, каким его изображают в литературе. Он был хватким дельцом, решительно настроенным заработать законным путем; образцовым семьянином и уважаемым горожанином, которого узнавали по бледному лицу и высокой шляпе.

И все же бедняге Чарльзу Бриксгему было суждено умереть сумасшедшим.

Поначалу это все, похоже, не слишком ему досаждало – то ли он долго не мог отойти от шока, то ли из упрямства старался делать вид, что ничего не замечает. К тому же он любил Мари-Ортанс. Конечно, гордость не позволяла спросить жену напрямик: «Почему ты сразу мне не сказала?» В первые две недели пребывания в доме Сансонов он не оставил в дневнике ни одной записи, отметив лишь, что отослал письмо отцу, «который изыщет способы вывезти нас из страны, если только письмо не перехватят». Потом его стали терзать ночные видения, с которыми смешался образ Мари-Ортанс. При этом она лишь раз упомянула, что ему нужно благодарить Бога за столь достойное убежище. Весельчаки-братья разъехались – работы хватало и в провинции. Запертый в доме среди испачканных кровью вещей, в компании Анри-отца, Анри-сына, мадам Марты и Мари-Ортанс, он обнаружил, что кошмары одолевают его и средь бела дня. Однажды он наткнулся на стопку чистой одежды в кухне; в другой раз испугался собственного отражения в зеркале. И он ничего не мог с собой поделать. Из Англии вестей не было. Одиннадцатого марта был учрежден Революционный трибунал. Началась эпоха настоящего Террора. «Луизетта» трудилась днем и ночью. Вечером шестнадцатого марта он тихо, в одиночку напился в библиотеке и отправился сдаваться властям, но, едва пройдя дюжину шагов, наткнулся на младшего Анри, добродушного парня, хорошо говорившего по-английски. Заболтав Чарльза, Анри ударил его сзади, а потом оттащил в комнату. Мари-Ортанс пришла к нему с сердитым пылающим лицом, и потом они несколько дней не разговаривали.

Через некоторое время он получил доставленное тайком письмо от поверенного отца в Лондоне. Бриксгем-старший умер то ли от апоплексического удара, то ли от горя – ему сообщили, что сыну отрубили голову в Париже. Теперь наследника предстояло переправить в Англию. Устроить это было возможно, но ввиду большого риска Чарльзу предлагалось набраться терпения и ждать указаний. Он показал письмо жене – как и положено хорошей хозяйке, Мари-Ортанс, закатав рукава, сама распоряжалась в кухне, – и она лишь сказала: «Куда ты, туда и я». Они могли бы сохранить нежные чувства… «Да видит Бог, она не виновата, но как же мне убедить себя в этом?»

Впрочем, как я полагаю, причина была в мадам Марте. Она гордилась родом Сансонов и, догадавшись о мыслях, которые Чарльз держал при себе (ему бы стоило высказать их, и всем стало бы легче), возненавидела его всей душой. Мартовские ветры уложили ее в постель, и ненависть укрепилась еще больше, потому что старуха поняла, что скоро умрет. Это в ее комнате стояли стулья атласного дерева и большая позолоченная кровать в форме лебедя. Марта лежала под балдахином, обложившись подушками, с фланелевой повязкой вокруг шеи, и ее ненакрашенное лицо казалось зеленоватым в свете стоявшей позади свечи. Она призывала Чарльза и, когда он покорно приходил, рассказывала ему об ужасах прошлого, о дорогих подарках, которые ее отец получал за то, что делал свою работу быстро, и которые до сих пор хранились в семье, а также о многом другом, отчего стыла кровь. Он всегда молчал и, уходя, вежливо кланялся, а она ярилась пуще прежнего, полагая, что ее стрелы летят мимо. На самом деле они били в цель. Чарльз не мог выкинуть из головы ни полутемную, пропахшую лекарствами комнату, ни банку с пиявками у кровати, ни саму мадам Марту, которая кудахтала из-под кружевного чепца, ни розового покрывала и на нем ее руки со змеящимися нитями вен.

Известия пришли в конце апреля. В четырех милях от Кале будет стоять шлюп. Лучший вариант – выбраться из Парижа по фальшивым паспортам, но это было рискованное дело. Новость едва не убила мадам Марту. Мари-Ортанс провела у постели старухи немало часов, и та месила ее разум, как тесто, показывая ей в присутствии кузена Лонгваля золотые и серебряные шкатулки, а однажды заставила ее поклясться на распятии. «Я узнал об этом от Анри», – записал позднее Чарльз.

Они отъехали от дома в закрытой карете, провожаемые злобной ухмылкой старухи. Побег прошел на удивление легко. Вы, может, думаете, что Чарльз был вне себя от радости, после того как открылись ворота хмурого города, за окошком промелькнули белые ремни и штыки и карета покатилась среди зеленеющих лугов? В дневнике об этом ни слова. От его жены мы узнаем позднее, что он погрузился в глубокую апатию и закутался в плащ. В таком же странном настроении он оставался, когда, стоя с Мари-Ортанс на носу шлюпа, ощутил запах Темзы и увидел серые очертания Лондона. Его сердце не забилось быстрее ни при виде поднимающегося за рангоутами собора Святого Павла, ни при звуках родной речи, лучше всего смягчающей и успокаивающей душу. Чарльз пишет только, что на пристани его встретил и низко ему поклонился семейный поверенный. Сам же мистер Лаверс невольно вздрогнул, увидев Чарльза, и торопливо молвил: «Сэр, вы уехали мальчиком, а вернулись мужчиной. Но оно только к лучшему, что вы выглядите старше».

Все, казалось бы, завершилось благополучно. Воспоминания со временем померкнут и будут тревожить его лишь изредка, по ночам, когда он выпьет лишнего за ужином. Жизнь войдет в привычную колею, и Мари-Ортанс станет хорошей, пусть порой и острой на язык, супругой. Да, какое-то время все так и было. Они спали в одной постели и совсем неплохо ладили. Прошло около восемнадцати месяцев, когда в полдень ясного летнего дня произошел этот случай.

Чарльз спускался по лестнице к портшезу и вдруг увидел телегу, заваленную трупами, которая поднималась по склону ему навстречу. Телега была залита кровью, и обезглавленные тела соскальзывали назад. Чарльз побежал обратно – посмотреть, не повернет ли она к спальням над лестницей, но телега исчезла.

В ту ночь ненависть между ним и женой вспыхнула с новой силой.

Похожие видения повторялись с небольшими промежутками – он их записывал. Все недомогания бедняги, все его мучения объяснялись приступами ужаса, и поначалу Чарльз сам понимал, что его преследуют фантомы. Но беда была в том, что он их видел. Однажды он играл в карты в «Уайт-клубе» и заметил, как две или три жертвы Сансона прошли в дверь и сели за стол рядом с ним. После этого он перестал выходить из дома.

Второго июля 1796 года – ранее в тот год Мари-Ортанс родила двойню, мальчика и девочку, – пришло известие, что мадам Марта умерла от приступа тонзиллита, совсем немного недотянув до сотого дня рождения. Старуха оставила странное завещание. Всю мебель и другие предметы из своей комнаты она передала своей правнучке Мари-Ортанс. Мебель надлежало доставить в Англию целиком.

Перед смертью мадам Марта продиктовала Мартену Лонгвалю (которого она тоже не обошла в завещании) письмо, и он привез его Мари-Ортанс. Письмо по прочтении было предано огню, но не было забыто, хотя о содержании его Мари-Ортанс упомянула лишь раз.

Чарльз против мебели не возражал. Он увлекся Библией и видел в происходящем предначертания судьбы. Не возражал он и против того, что жена спала в той комнате с детьми. С каких пор она возвела старую каргу в положение идола… этого мы не знаем.

Остальное я намеренно излагаю кратко и без подробностей – пусть ваше воображение дополнит историю. Мы знаем, что она умерла прежде него. От чего – неизвестно, но в семейных записях говорится о естественных причинах. Начало легенде о наложенном на комнату проклятии положила, вероятно, экономка, ухаживавшая за Мари-Ортанс во время болезни. Она же присутствовала и при последней встрече супругов. По ее словам, лицо хозяйки не было омрачено тенью ненависти. Мари-Ортанс поцеловала мужа и прошептала несколько слов, из которых экономка уловила только «в большой нужде». Потом она попросила открыть окна – хотела посмотреть на закат. Закат всегда напоминал ей о тех днях, когда они только поженились и жили возле Сены. Почувствовав, что время пришло, она сжала руку мужа и как будто попыталась предупредить его о чем-то. Но больше она не сказала уже ничего. Возле кровати жались друг к другу двое детей, но и они не смогли добиться от нее ни слова, потому что боялись отца и тех призраков, что следовали за ним в телеге.

Духовые трубки и чревовещательство

Тихий голос смолк, и Гай сложил руки на столе. Терлейн встряхнулся, отгоняя зловещие тени прошлого. История предстала перед ними слишком живо. Она была почти такой же реальной, как и сам Гай в его темных очках, и казалась частью его самого. Заскрипели стулья – слушатели расслабились, задвигались.

– Итак, джентльмены! – Гай поднял руку, предваряя вопросы и комментарии. – Никаких сомнений в существовании смертельной ловушки больше нет, верно? Изготовленная по наущению мадам Марты мастером Мартеном Лонгвалем, ловушка была отправлена правнучке с подробными инструкциями, следуя которым та могла избавиться от своего безумного супруга…

– Но у вас, похоже, все же есть сомнения? – раздраженно спросил сэр Джордж, пытаясь раскурить потухшую сигару. – В последнюю минуту она попыталась предупредить его и не смогла. Да, и что там с серебряной шкатулкой… Или что там показывала старуха Мари-Ортанс в присутствии Мартена Лонгваля? Мы сегодня изрядно повозились с одной шкатулкой.

– И никаких сюрпризов, – предположил Гай, – там не обнаружилось?

– Нет. Ни сюрпризов, ни чего-то другого. Разве что… – Тут сэр Джордж мельком взглянул на Г. М.

Если бы в этот момент сэр Генри издал восклицание и шлепнул себя ладонью по лбу, все решили бы, что он занят решением какой-то собственной задачки. Но ничего подобного не случилось. Он просто сидел, уставившись в пустоту выпученными, как у рыбы, глазами за стеклами очков, и на его лице обозначилось осознание какой-то новой истины.

– Знаете, история хорошая, – сказал он, словно оценивая ее со всех сторон. – Немного удивительно, что, рисуя картину с реками крови, само это слово вы произнесли раз или два. Но интересно не это. Интересно другое: кому нам полагается симпатизировать? Бедному безумцу Чарльзу Бриксгему или его жене и семье? Сами-то вы, похоже, не испытываете симпатии ни к одной стороне, ни к другой. Вы увлечены прошлым. И во всей этой истории оно занимает вас больше всего.

– Да? – сквозь зубы процедил Гай. – И что с того?

– А вот что, – с показным безразличием произнес Г. М. – Вы спрашивали, Анструзер, все ли в порядке с той серебряной шкатулкой? Нет, не все.

– Но мы же согласились… – начал Терлейн.

– Знаю, знаю. Мы согласились, что там нет и никогда не было никакого яда. И в таком случае что же в ней может быть не так, спрашиваю я вас? Вы, мистер Равель, потомок того самого Мартена Лонгваля. Вам ничего в голову не приходит?

Любопытно, что самое сильное впечатление рассказ Гая произвел на весельчака Равеля. Причем подействовал весьма неприятным образом. Он по-прежнему сидел, вцепившись в подлокотники кресла, и все его лицо пошло пятнами, причину которых объяснить влиянием изложенной Гаем истории было невозможно. Воображение? Предрассудки? Просто нервы? Какой фактор усилил эффект? По-видимому, он сам почувствовал, что выглядит странно на общем фоне, потому что попытался отшутиться:

– Думаете, я привидение увидел? Ха-ха-ха! Может быть, может быть. Насчет шкатулки ничего не скажу – не знаю, но что мне действительно не понравилось, так это рассказ про отрубленные головы. Слушайте, если бы вы видели, как человек идет на гильотину, вы бы с такой легкостью об этом не говорили. А вот я – видел.

Он вытер платком верхнюю губу и, помолчав, продолжил:

– Здесь, в Англии, походя говорят про гильотину. Это потому, что преступников у вас не посылают под нож. Говорю вам, надо радоваться, что их вешают.

– Почему? – спросил Г. М.

– Почему? Ну надо же кого-то повесить, разве нет? – Равель повернулся к нему с платком в руке. – Послушайте, старина, только не говорите мне, что вы верите в эту ерунду насчет отравленных ловушек. Ah, zut![18] Вы ее нашли? А мой старик нашел? Нет! Может быть, когда-то давно что-то и было, хотя я в это не верю. Но теперь-то все не так. Этот тип, Бендер, умер от чего-то другого. Бобби говорит, что его убил яд с индейской стрелы… не помню, как он называется. И вы полагаете, что в те давние времена знали о каком-то южноамериканском яде? Ну уж нет.

– Вот, – прозвучал у них за спиной низкий, трескучий голос, – первые за весь вечер разумные слова в этом доме.

Терлейн обернулся. Он не слышал, как открылась дверь, и не знал, как долго стоит там Алан. В сумрачном свете его фигура выглядела особенно внушительной и зловещей. Судя по растрепанному виду, уснуть ему так и не удалось.

– Да, разумные. Именно это я и имею в виду. Твою историю, Гай, я слышал. Не всю, но большую часть. Меня она не напугала. – Он щелкнул пальцами. Глаза его еще туманились, но на лице уже появилась усмешка. – Дело в том, друзья мои, что Гаю нравится выступать перед публикой. И пусть его страшилки пугают только малышку Джуди, он излагает их, словно читает лекцию. Эй, Джордж? Ты что пьешь, Гай? Портвейн? Опять в мой буфет забирался?

Гай упрямо смотрел прямо перед собой.

– Нам всем иногда приятно покрасоваться перед аудиторией. Я, по крайней мере, не демонстрирую отточенного остроумия, как ты в разговорах с этой куклой. Нет, я ее не трогал. Она на своем месте, в буфете.

– Ага! Мы как раз о ней и говорили, – заметил Г. М., когда Мантлинг открыл дверцу и недоверчиво заглянул в отделение. – Ваш брат сказал, что вы весьма неплохой вентрилоквист[19].

Мантлинг нахмурился, но потом заметно повеселел:

– Послушайте, Г. М., вы, полицейские, чудной народ. Полагаю, это часть вашего метода – сидеть и рассуждать о кукле чревовещателя, когда в соседней комнате лежит этот мертвый бедолага, да? Хитро. Может быть, но… Да, это Джимми. Я достаю его иногда. Хотите увидеть Джимми за работой? – Он сел и вынул манекен, на красной физиономии которого застыло выражение жизнерадостной тупости, а внимательные глазки забегали туда-сюда.

– Я недавно разговаривал с одним вентрилоквистом, – сказал Г. М. – Великим… уж не помню кем. Так вот, по его словам, то, что называют умением «бросать голос», – это не более чем миф. Он сказал, что это совершенно невозмо…

– Отойдите. Все, – распорядился Мантлинг. – Если стоять близко, эффект, черт возьми, не тот. Ну вот, Джимми, послушай меня внимательно. Я хочу попросить тебя… Что там? – Он не договорил и нетерпеливо повернулся к двери. – Да, Шортер? Какого еще дьявола? Что вам надо?

– Простите, сэр, – послышался голос Шортера, – но вам нужно пойти туда прямо сейчас. Полицейский инспектор, сэр, лежит на полу во Вдовьей комнате и… он, похоже, мертв.

Г. М. с проклятием поднялся из кресла, выронив при этом трубку.

Терлейн, обернувшись к закрытой двери, услышал за спиной громкий хохот. Мантлинг, давясь смехом, топал по полу.

– Это, джентльмены, пример того, что мой брат считает смешным, – произнес Гай сквозь зубы. – Практическая демонстрация.

Мантлинг, утерев выступившие на глаза слезы, убрал куклу на место.

– Так и есть. Получилось. Да перестаньте, Г. М., не смотрите так! – проворчал он. – Я сегодня не в настроении показывать все, что мы с Джимми умеем, но подумал, что небольшое представление не помешает – так, для общего понимания. Направил ваше внимание на манекен, чтобы вы не заподозрили меня в фокусах с дверью. Потом, когда я недоговорил и обратился к двери, вы приняли все за чистую монету – и вопрос, и ответ. Хотя, Г. М., ваш друг прав. «Бросать голос», как вы говорите, нельзя. Вы просто пользуетесь им, как фокусник. Вы говорите, направляя голос в определенное место, потом делаете вид, что слушаете. Звук возвращается как будто издалека из того места, куда направлено внимание зрителей, и они этому верят.

Сердито взглянув на него, Г. М., сопя, потянулся за трубкой.

– Хм! Ладно. Так это игра? Но как вы управляете голосом?

– Интересно? Верно! – произнес Мантлинг с нескрываемым самодовольством. – В этом деле требуется практика, но я дам общее представление. Это так называемый подвальный голос. А теперь смотрите сюда – я открываю рот… Я собираюсь зевнуть, видите? Мое горло в положении для зевка, и я говорю через зевок. Потом загибаю язык назад, касаясь кончиком мягкого нёба. Чем глубже уходит язык, тем с «большего» расстояния идет голос. Понятно? Силу голосу придают мышцы живота – вы напрягаете их, как будто собираетесь откашляться. На самом деле это легко. Труднее всего формировать звуки, не шевеля губами. Некоторые согласные произнести не получается, и их приходится заменять похожими. Да что с вами? Вы так чудно на меня смотрите…

– Подождите-ка. – Г. М., моргая, уставился на Мантлинга. – Хотите сказать, что можете сделать так, чтобы ваш подвальный голос шел как будто издалека? С любого расстояния?

– Нет, не с любого, конечно. Я имею в виду какое-то разумное расстояние. Внимание можно привлечь, например, к двери или ширме. И я могу заставить вас думать, что голос идет оттуда. Конечно, чистым он не получается никогда – это невозможно при данном способе извлечения звука. И чем больше условное расстояние, тем невнятнее…

Мантлинг не договорил.

Он замер с полуоткрытым ртом, его мутные голубые глаза широко распахнулись. Взгляд забегал от одного гостя к другому, и веснушки вдруг стали темнеть.

– Ну ты и дурень, – четко произнес Гай. – Неужели не понимаешь, что ты только что описал, как именно все случилось.

Мантлинг шагнул к двери, которая открылась, и в комнату вошел старший инспектор. Мастерс, конечно же, заметил грозящее взрывом напряжение; взгляд его пробежал по комнате, он захлопнул блокнот с видом человека, готового приступить к делу.

Его, однако, опередил Г. М.:

– Мы тут услышали кое-что очень и очень интересное. Насчет прошлого. Но это может подождать. Что нового у вас? Нашли записную книжку?

Мастерс торжествовал, хотя и старался держаться скромно.

– Что у нас? У нас, сэр, все очень хорошо. Нет, записную книжку мы не нашли. Но зато очень скоро мы докажем, как воспроизводился голос Бендера. Впрочем, вы говорите, это может подо…

– Моего брата, как вы видите, вот-вот хватит апоплексический удар, – спокойно, сцепляя и расцепляя пальцы, вставил Гай. – Думаю, вам все же стоит дать нам какой-то намек. Говоря о голосе, вы, случайно, не имели в виду чревовещание?

Как ни старался Мастерс держать себя в руках, лицо его дрогнуло, и Алан отпрянул, наткнувшись на буфет.

– Чревовещание, – задумчиво повторил старший инспектор. – Хм. Чревовещание. Вот как. Вы, конечно, понимаете, сэр, что я не имею права…

– Он хочет сказать вам, – Г. М. наконец нашел для трубки подходящее место во рту, – что сотрудники полиции не имеют права говорить даже о том, что им неизвестно. Мастерс – парень бойкий, но на вас, Мантлинг, он пока еще глаз не положил. Пока.

Мастерс прочистил горло:

– Лорд Мантлинг? Спасибо, сэр. Вас-то я и ищу. Показания дали все, за исключением вас и мистера Равеля. Если мы быстро с этим покончим, то сегодня я вас беспокоить больше не буду. Конечно, должен предупредить, что ту комнату мы освободим еще не скоро.

– Хорошо! – Разволновавшийся Мантлинг постарался успокоиться. – Все хорошо, инспектор. Да. Все хорошо. Я… хм… да, давайте! Что вы хотите знать?.. Но, черт возьми, я его не убивал!

– Нет, сэр. Речь о другом. О дротиках.

– Что? Каких еще дротиках?

– Тех, сэр, южноамериканских, которые мисс Изабель Бриксгем достала из ящика в вашем столе и отдала одному из моих людей. – (Тут Мантлинг склонился над столом, пошарил рукой по ящикам и, похоже, удивился, обнаружив в замке одного из них ключ.) – Вы знали, что наконечники смазаны кураре?

– А вот это уже интересно… Что за чертовщина? О нет… Не дротики… то есть…

– Так вы знали, сэр? Предупреждаю, на них яд. Полицейский врач ушел, но мой сержант позвонил ему и отправил дротики. Доктор Блейн только что ответил. Что скажете?

Мантлинг снова разволновался:

– Что скажу? Скажу… ну, да и нет. В том смысле, что они и должны быть отравлены. Какой, черт возьми, толк от духовой трубки, если дротик не отравлен? Эти индейцы, им нравится, чтобы люди думали, будто у них все отравлено. Чтобы к ним относились с уважением. В тех краях и простой порез или царапина может легко инфицироваться, даже если оружие в полном порядке. Потом заражение, и первое, что приходит в голову, – это мысль об отравленном оружии. Не знаю, конечно, но я держал их под замком, и странно…

– Вот именно, сэр. Сколько было дротиков?

– Восемь. Послушайте, предупредите своих людей, чтобы были осторожнее, ладно?

– Сэр, в ящике нашли только пять, – сказал Мастерс.

Мантлинг вскинул подбородок, и они уставились друг на друга.

– Но их было восемь… Их должно быть восемь. Говорю, я сам их видел… видел последний раз…

– Да? Последний раз?..

– Вообще-то, если подумать… Не могу вспомнить. Неделю, две недели назад… Не помню. И с ключом тоже странно… Он был у меня в связке, но когда я видел его там последний раз, тоже не помню. А теперь он здесь, в замке. Проклятье! Почему люди… То есть, инспектор, его не было здесь еще сегодня вечером.

Мастерс с бесстрастным лицом пометил что-то в блокноте и, подумав, снова обратился к Мантлингу:

– Сэр, вы упомянули «духовую трубку». Эти трубки есть в доме?

– А! Вот, значит, как, да? – Мантлинг ухмыльнулся. – Так вы думаете, что этого свинтуса, который называл себя художником, убили дротиком из духовой трубки? Это лучше, чем проклятие. Послушайте! Духовая трубка пропала, так. Но…

Мастерс торопливо обернулся, и Г. М. хмуро посмотрел на него:

– Да, надо признать, дело принимает серьезный оборот. – Он неловко поерзал. – Но для чего она кому-то понадобилась? Кстати, дротик в той комнате, случайно, не нашли?

– Нет, сэр. Должен сказать, мы вообще ничего такого не нашли, – признался, помолчав, старший инспектор, и Г. М. разочарованно заворчал. – Ни дротика, ни чего-либо в этом духе. Но все проверили. Да. Итак, трубки нет.

– Но что-то же вы нашли? – не выдержал Г. М., глядя на Мастерса, вносившего в блокнот отметку об исчезновении духовой трубки. – Уж больно вид у вас удовлетворенный. Может быть, отпечатки пальцев?

Лицо Мастерса приняло довольное выражение. Наконец-то ему попалось дело, поставившее в тупик не только его самого, но и сэра Генри, и уже одно это доставляло ему удовольствие.

– Множество отпечатков, – ответил он, продолжая что-то записывать и не поднимая глаз от блокнота. – Я бы сказал, едва ли не каждого. Они ведь все там побывали, сэр, пока – м-да! – пока вам не пришло в голову связаться со мной. И тот, кто прибрался в комнате заранее, конечно же, не забыл надеть перчатки – может быть, для того только, чтобы не испачкать руки. И все же, думаю, парочку его следов мы нашли. – Тут Мастерс заговорил таким нарочито безразличным тоном, что стало ясно: он обращается к кому-то из присутствующих. Закончив писать, Мастерс закрыл блокнот. – Премного благодарен, ваша светлость. Больше мне сегодня ничего от вас не требуется, если только вы сами не желаете…

– Упаси боже, нет!

– Очень хорошо. Теперь вы, мистер Равель. Прошу…

Равель, успевший тем временем незаметно пробраться к бутылке, налить виски с содовой и вернуться обратно, приложился к стакану. Мастерс, который все это видел, снова включил приветливый тон:

– Вам не из-за чего беспокоиться, сэр! В этой стране людей не арестовывают по одному лишь подозрению, вы же знаете. Мне нужно от вас лишь короткое заявление.

– Клянусь вам, сэр, я ничего об этом не знаю! Нет. У меня есть алиби, не самое надежное, да, но даже с таким алиби я все равно не убивал беднягу Бендера. – Он пожал плечами. – Вот и все. Я сидел вместе со всеми за столом. Я не знал Бендера и никогда прежде его не встречал. Все, точка. Voila. Не возражаете, если я выпью виски?

– Нисколько, сэр. Но я хотел спросить вас о другом. Что вы делали после того, как вышли из-за стола? И когда вы вышли?

– В половине двенадцатого, после того как мы услышали голос. Боже, никогда этого не забуду! Я так понимаю, что к тому времени он уже был мертв, и для меня это хорошо…

– Вы вышли из-за стола и куда потом направились?

– В свою комнату. Мне нужно было отправить две каблограммы в Париж и написать записку. Каблограммы я передал в «Вестерн юнион» по телефону, который стоит у меня в комнате. Я также написал записку и как раз спускался по лестнице, чтобы оставить ее на столике в холле, когда услышал крик.

Некоторое время Мастерс молча смотрел на него, а свой следующий вопрос задал, уже обратившись к блокноту:

– Я тут наводил справки, как вы понимаете, мистер Равель, и мне сказали, что ваша комната находится рядом с гостиной мисс Изабель Бриксгем. Ведь так? Да. А теперь, пожалуйста, скажите, направляясь в свою комнату, вы не заглядывали к мисс Бриксгем?

– Дверь была открыта. Но я с ней не разговаривал. Мисс Изабель сидела в кресле спиной ко мне… перед камином, опустив голову… вот так… – Он уронил подбородок на грудь, изображая дремоту. – Я подумал, что она спит, и не стал ее беспокоить, а пошел дальше. Ха! А?

В наступившей тишине Мастерс повернулся к Гаю, сидевшему с прямой, как столб, спиной, сжав кулаки так, что побелели костяшки пальцев.

– Понятно. А где же сидел мистер Гай Бриксгем?

Равель уставился на инспектора:

– Не понимаю. Гай? Гая там не было.

– Вы ошибаетесь, друг мой, – сохраняя полнейшее спокойствие, сказал Гай. – Вы просто не могли меня видеть, вот и все. Вы ведь, надо полагать, не входили в комнату? Если есть сомнения, спросите мою тетю.

Равель беспокойно заерзал, начал разводить руками и в конце концов не выдержал и взорвался:

– Послушайте! Я не хочу никому неприятностей, вы все мои друзья, но я также не хочу лгать полицейским! – Лицо его раскраснелось. – Чтоб меня посадили за решетку? Ну уж нет! Так что лгать я не стану. Вас там не было, старина. Извините, но это так. Я заглянул в комнату, и вас там не было, если только вы не прятались в шкафу или где-то еще. Мисс Изабель сидела в большом мягком кресле с кретоном. – Он произнес последние слова с ударением, как будто подкрепляя свое утверждение этой деталью. – И я видел ее голову над спинкой. Вот так. Но вас там не было. Нет.

– Простите, – Гай дернул плечом, – но в данном случае мы имеем два голоса против одного.

– Думаю, нам нужно еще раз поговорить с мисс Бриксгем, чтобы получить полную ясность, – сказал Мастерс, демонстрируя завидное самообладание. – Спасибо, мистер Равель. Итак, вы спустились вниз положить письмо на столик в холле, вероятно, около полуночи? Так или иначе, вы снова прошли мимо той же двери. Вы заглянули в комнату?

– Э… нет. Ха! Знаете, мне кажется, она была закрыта. Да, должно быть, я заметил, что она закрыта. Но утверждать наверняка не буду.

Мастерс захлопнул блокнот и с видом человека, закончившего дело, пристегнул карандаш к карману.

– На этом все, джентльмены. Больше беспокоить вас не стану и задерживать тоже, если только кто-нибудь не хочет что-то добавить. Нет? – Он взглянул на угрюмо молчавшего Г. М.

– Я ухожу домой, – решительно заявил последний. – Мне нужно посидеть и подумать. Давненько такого не случалось, чтобы так нужно было посидеть и подумать. Послушайте, уже почти три часа… – Он посмотрел на Терлейна и сэра Джорджа. – Вам куда? Вы, Анструзер, насколько я знаю, живете за углом от меня. Пройдемся пешком, выкурим по сигаре. А вы, док, в свой Кенсингтон сегодня не поедете – в таком тумане и до утра не доберетесь. Чепуха! Пойдемте со мной – ночлег я вам обеспечу. Мне надобно кое с кем поговорить… В холле, Мастерс. Небольшой разговор с глазу на глаз.

Повернувшись к хозяину и подбирая прощальные слова, Терлейн задумался. Обычное «спокойной ночи, чудесный провели вечер» в данном случае выглядело неуместным.

В конце концов он пожал руку и просто попрощался. Все пребывали в рассеянном состоянии. Равель еще кружил по комнате, не глядя на сидящего с каменным лицом Гая, и Мантлинг тоже лишь проворчал что-то себе под нос. Центром растворенного в воздухе недовольств и неприязни оказался, похоже, Гай, который так и не расцепил пальцев и не поднял головы.

Когда Терлейн и сэр Джордж вышли в холл, Г. М. – в пальто с побитым молью меховым воротником и надвинутом на затылок громоздком старинном цилиндре – спорил о чем-то с Мастерсом.

– А теперь, сэр, ступайте домой, – говорил Мастерс тоном снисходительного полицейского, увещевающего загулявшего выпивоху. – Мы здесь не закончим, пока я не получу описания духовой трубки, которая – готов держать пари! – окажется короткой. И пока мне нечего вам показать, разговаривать с вами я не стану. Ну-ну, зачем же так! Загляну к вам в офис завтра, если смогу.

– О-хо-хо! Так вы думаете, что уже знаете, и кто это сделал, и как?

Мастерс отстранил Шортера, помогавшего гостям с пальто, и вместе со всеми прошел к двери. Клочья тумана, словно призраки, плыли по Керзон-стрит, окутывая фонарные столбы, и Терлейн, почувствовав его зябкое прикосновение, невольно поежился.

– Практически уверен, – сказал старший инспектор, – еще парочка мелких деталей – подчеркиваю, мелких деталей, – и все окончательно прояснится.

– И кто же злодей?

– Мистер Гай Бриксгем. Послушайте, сэр Генри, – Мастерс не удержался от усмешки, – позвольте, следуя вашему примеру, бросить пару намеков, как делаете обычно вы.

– Слушаю.

– Я знаю это потому, что, во-первых, видел туман. А во-вторых, потому, что я был в комнате Гая Бриксгема и обнаружил у него настоящий японский халат. Доказательства представлю завтра утром. Доброй ночи, джентльмены. Осторожно – ступеньки.

Он поклонился на манер дворецкого, и дверь закрылась.

Человек в окне

По настоянию Г. М. Терлейн провел остаток ночи в его большом доме на Брук-стрит. Г. М. сказал, что ему нужна аудитория. Начал он с длинного списка горестей, которые не дают ему спокойно жить. Его жена, сообщил он, основную часть времени проводит на юге Франции, а в тех редких случаях, когда все же приезжает, приглашает в дом толпы людей, встречаться с которыми у него нет ни малейшего желания. Две дочери завладели его машиной, раскатывают на ней по вечеринкам, а вернувшись в пять утра, сигналят под окном, вынуждая его высовываться наружу и проклинать их на чем свет стоит. Скряги в военном ведомстве поскупились установить лифт, и ему каждое утро приходится подниматься по лестнице на четвертый этаж. А еще некий тип – Г. М. называл его Вонючкой – отказался принять его совет в деле о шифре Розенталя.

Дом на Брук-стрит оказался одним из тех стильных неприветливых строений, которые существуют единственно для официальных приемов. Большую часть времени в нем проживал только Г. М. с прислугой. Заявленное недовольство автомобилями, которые не дают спать своими гудками, подтверждения не получило. Впрочем, Терлейну не удалось лечь раньше половины шестого, потому что Г. М. потащил гостя наверх, в свое «логово», напоминающее мансарду, с книжными шкафами едва ли не до потолка и полками, заставленными пыльными трофеями. Интеллектуальная живость хозяина резко контрастировала с невозмутимой, как у китайских фигурок, неподвижностью круглого лица и сонной атмосферой предутреннего часа. Прежде всего Г. М. предъявил гостю всевозможные настольные игры, простота которых оказалась обманчивой. Например, одна дьявольски сложная игра представляла собой реконструкцию морского сражения и требовала не меньшей сосредоточенности, чем шахматы. В памяти Терлейна навсегда осталась эта картина: Г. М. сидит в свете камина – без воротничка, с чашкой остывшего кофе у локтя и застывшим лицом, мышцы которого приходят в движение, только когда он затягивается своей черной трубкой, – и планомерно разрушает оборону противника.

Потеряв все тяжелые корабли и несколько раз выйдя из себя, Терлейн с мрачной решимостью взялся за дело всерьез. Путем проб и ошибок, проклиная картонные суденышки, он все же выстроил более-менее сносную оборону, но к тому времени заряда бодрости у него оставалось не больше, чем у совы.

Между тем Г. М. переключился на удивительные лингвистические головоломки, в которых требовалось составлять анаграммы и акростихи из последних слов умирающих. Ковыляя по комнате, он снимал с полок книгу за книгой и выстреливал цитатами, которые Терлейну, как ученому мужу, предлагалось закончить. В конце концов профессору это надоело, и он пустил в ход собственную эрудицию, чем почти заставил Г. М. замолчать. Они стучали по столу и шипели друг на друга до половины шестого, и потом Терлейн, получив полстакана виски, побрел спать. Чувствовал он себя так, словно мозги пропустили через гладильный каток. Уже засыпая, он вспомнил, что Г. М. не обмолвился ни словом о нынешнем случае.

– Неплохо, – сказал Г. М. – Вы, пожалуй, лучший Ватсон из тех, с кем я сталкивался в последнее время. – Он также вспомнил о старом ирландском обычае, свято чтимом в этом доме. – Если захотите виски, дважды топните по полу. Слуги поймут.

Проспав несколько часов, Терлейн, совершенно разбитый, вернулся к себе домой переодеться. В десять он договорился встретиться с сэром Джорджем и Г. М. в офисе последнего в Уайтхолле. Утро выдалось пасмурное, но не холодное. В здании штаба конной гвардии, где находятся и некоторые отделы военного министерства, Терлейн свернул налево и, совершив еще одно восхождение, попал в кабинет Г. М. с видом на набережную. Кабинет напоминал мансардную комнату дома на Брук-стрит, только тут было еще больше пыли из-за перевязанных бечевкой кип бумаг. Над камином висел большой портрет Жозефа Фуше. Г. М. сидел, положив ноги на широкий стол, курил сигару и ворчал.

– Садитесь. Осторожнее с тем стулом. – Он ногой оттолкнул в сторону телефон. – Послушайте, у меня чертовски неспокойно на душе. Ночью, во время нашего морского сражения, я подумал, что, может быть, мне и не следовало этого делать. И потом, когда вы уже легли, я снова сидел и думал. Может быть, стоило намекнуть Мастерсу. Черт возьми, я не знаю! Но он как-никак младший сын, и я подумал, что дам ему шанс. Вот интересно…

– Вы о чем?

Г. М. изобразил невнятный жест.

– О Гае. Не понимаете? Нет? Здесь скоро будет Мастерс. Мне кажется, я догадываюсь, куда он ведет дело, и меня это тревожит. Я… Фу ты! – проворчал Г. М., снимая трубку зазвонившего телефона, но утихомирился, узнав, что к нему поднимается Джордж Анструзер. Невысокий плотный баронет вошел в комнату в еще более броском пальто, чем обычно, с непривычным непиквикским выражением лица. Г. М. при его появлении убрал ноги со стола.

– Да, вы правы. Дело приняло неприятный оборот. – Сэр Джордж сел и попытался отдышаться. – Сегодня утром мне позвонил Мантлинг.

– И что?

– Он не знал ваш служебный номер, а когда позвонил домой, вас там уже не было. Сказал, что полиции это не касается. Надеюсь.

– Так вы мне скажете?..

– Нет-нет, больше никто не умер, если вы об этом, но, похоже, кто-то ведет грязную игру. Выражался он не вполне ясно, так что… В общем, случилось так, что прошлой ночью Карстерс и Равель едва друг друга не убили.

– Да? Бог ты мой! – Г. М. разлепил сонные веки. – А теперь спокойно и без спешки. Уверены, что поняли его правильно? Карстерс и Равель? Оба хорошие парни. Если только… Как это произошло?

– Мастерс и его команда, похоже, ушли из дома через полчаса после нас. Все было тихо, все легли спать, кроме Алана, который их и выпустил. Мастерс – на мой взгляд, это недосмотр с его стороны – оставил ту комнату без охраны. Ведь там мог быть какой-то механизм, который кто-то хотел забрать. Обычная мера предосторожности…

– Обычная мера предосторожности… – повторил Г. М. – Это я уговаривал его не выставлять охрану. Хм. Не думал, что он согласится. Так что?

Сэр Джордж покачал головой:

– Алан отправился спать. Выпил он за вечер немало, так что уснул сразу же. Разбудил его шум – должно быть, довольно громкий и продолжительный, – и к тому времени, когда он сообразил, что к чему, и включил свет, внизу уже шло настоящее сражение – глухие удары, треск мебели, крики и все такое. Было минут двадцать пятого. Алан взял дробовик, зарядил и спустился. Думаю, он немало испугался – хотя и не признается, – сообразив, что шум идет из Вдовьей комнаты. А потом услышал голос Карстерса: «Я его схватил!»

Алан включил свет в столовой и вышел уже с электрическим фонариком. В комнате что-то двигалось, трещало дерево. Кто-то грохнулся на пол, кто-то перелетел через стол. В свете фонаря Алан увидел запыхавшегося, взъерошенного, с царапиной на щеке Карстерса. Они зажгли газ – по другую сторону стола приходил в себя Равель. Увидев своего противника, Карстерс не поверил своим глазам.

Сэр Джордж взял паузу – перевести дух.

– Я так и знал! – проревел сэр Генри, потрясая кулаком. – Я так и знал! Но не думал, что он зайдет так далеко. А теперь я скажу вам кое-что. У Равеля был при себе нож, так? И возможно, очень длинная шпилька толщиной с иголку и с острым концом?

Сэр Джордж сдвинул назад шляпу.

– Вы откуда, черт возьми, знаете? Да, все так. При нем нашли и первое, и второе. Про шпильку, как вы ее назвали, Алан сказал, что это вязальная спица с ручкой. Алан клянется, что именно ее Равель использовал для убийства…

– Вот как?

– Да. Помните, в столовой Равель сидел рядом с Бендером? Так вот, Алан утверждает, что Равель нанес кураре на острие этой штуки и уколол Бендера под столом непосредственно перед тем, как тот вышел. Острие только оцарапало кожу, поэтому яд начал действовать не сразу, но все же убил его до первой проверки. Ответы давало какое-то устройство типа граммофона… Не надо так на меня смотреть. Знаю, это абсурд, или, по крайней мере, звучит абсурдно. Но все обвинения, связанные с чревовещательством, Алан отметает и стоит на своем. Возможно, в этой истории со спицей что-то и есть, кто знает… Но я продолжу. Кроме всего прочего, в кармане у Равеля нашли полдюжины завернутых в носовой платок брусочков пластилина. Ну, знаете, такая штука для лепки, его покупают в «Вулворте» для детей. Что скажете?

Настроение Г. М. заметно улучшилось. Развернув свое скрипучее кресло, он снова положил ноги на стол.

– Скажу, что могу это объяснить. Равель, конечно, хотел заменить замазку… Не забыли? Вы про нее слышали, но не видели. Важная деталь, хотя, могу поспорить, для Равеля это неудача. Хм! Да, Равель знает секрет Вдовьей комнаты. Знает про механизм с секретом. Точнее, про то, что было этим механизмом. Мне вот интересно…

Сэр Джордж посмотрел на него:

– Черт возьми, старина, почему бы вам не быть немного последовательнее? Этот механизм с секретом, он есть или его нет? Вы же сами все время торжественно уверяли нас, что его нет. Так объясните, что именно вы имеете в виду.

– Ну-ну, – успокоил его Г. М. – Давайте не будем сейчас о том, что я думаю об этом, лучше займемся вопросом более важным: что думали об этом Равель и Карстерс. Как они попали в эту переделку? Как сами все объясняют? Короче, сынок, что случилось?

– В том-то и дело, что ясного ответа от Алана я так и не добился. Равель, очевидно, объясниться не пожелал. Ему в этой стычке здорово досталось, хотя, надо сказать, и он в долгу не остался – схватились они, должно быть, крепко. Так вот Равель, как описывает Алан, поднялся и даже с некоторым достоинством удалился в свою комнату. Там его и заперли, чем вызвали сильное недовольство. Что же касается Карстерса… – Сэр Джордж выглянул из-под своих кустистых бровей и сначала сцепил, а потом расцепил короткие толстенькие пальцы. – Что касается Карстерса, то и он был немногословен. Заявил, что ждал во Вдовьей комнате преступника – посмотреть, кто он и что будет делать.

– Кстати, а как он вообще оказался в доме? Он ведь там не живет?

– Не живет. Похоже, вернулся тайком после того, как вроде бы ушел, и то ли воспользовался дубликатом ключа от передней двери, то ли проник еще каким-то образом. По словам Алана, Карстерс много распространялся насчет того, что ему надо было показать, «чего он стоит». И вот кто-то крадучись пробирается в комнату, а наш юный герой набрасывается на него, когда тот только-только порог переступил.

– Вот же дуралей! Но почему он… Ха! – Г. М. бросил злобный взгляд на прервавший его телефон. – И как вы думаете, кто это может быть? Мастерс собственной персоной. Полон сил и желания оттоптаться на старике. Ну уж со мной у него это не пройдет. Я из него спесь-то собью. Ладно, пусть поднимется. Если он добыл последнюю улику…

Последняя улика, судя по всему, уже была у Мастерса в кармане; свежевыбритое лицо старшего инспектора сияло, будто он приготовился произвести арест, широкие скулы блестели, а от волос, когда он театральным жестом снял шляпу, пахнуло ароматом тоника.

– Джентльмены! – Мастерс положил на стол портфель. – Всем доброе утро! Я, как вы можете догадаться, уже успел немного поработать. Вы, конечно, хотите знать, есть ли что-то новое? Да, есть. – Сопровождаемый кислым взглядом Г. М., старший инспектор сел и принял предложенную сигару. – Так вот, я изучил личную жизнь мистера Бендера. И хотя новая информация ничего не добавляет к тому, что уже известно, она подтверждает мое мнение. Он жил в небольшой частной гостинице в Блумсбери, возле психотерапевтической больницы – чтобы успевать на срочные вызовы. Я поговорил с его квартирной хозяйкой, и мои выводы получили подтверждение даже в такой мелочи, как мозоли.

– В такой мелочи, как… что? – поднял голову сэр Джордж.

– Мозоли, – повторил старший инспектор и, подняв здоровенный ботинок, оглядел его, как доброго знакомого. – Надеюсь, вам они никогда не досаждали. Весьма неприятная штука для того, кто…

– Все! – Г. М. хлопнул ладонью по столу. – Какой только чепухи я не услышал в этом деле, но терзать мои уши еще и этим!.. Нет, такого я не вынесу. Послушайте, Мастерс, уж не собираетесь ли вы объявить, что Бендера убили пластырем для мозолей?

– Полноте, сэр! Я пришел по делу. Но не удержался – захотелось, знаете ли, помистифицировать. По вашему, так сказать, примеру. – Улыбка исчезла с его лица, и он переключился на деловой тон. – Так вот. Вы, наверно, помните, что я никак не мог взять в толк, почему он вопреки, казалось бы, собственной натуре решился войти в эту комнату и, может быть, попасть в установленную безумцем смертельную ловушку. Оказывается, это полностью соответствовало его характеру. Я бы сказал, у него была нездоровая тяга к риску. Однажды у него разболелся живот, да так, что заподозрили аппендицит. Случилось это во время дежурства, и Бендер не стал никому говорить. Мол, чтобы не отвлекать пациента, которому ни к чему знать о болезнях и недомоганиях доктора. Вот и такая мелочь, как мозоли…

– Так с аппендиксом у него все было в порядке? Да? – проворчал Г. М. – А если так, то какого дьявола вы тут об этом рассказываете?

– А такого, что я знаю, как он умер, – спокойно парировал Мастерс и открыл портфель. – Здесь у меня два вещественных доказательства: тонкая нить и фотография. С их помощью я покажу вам, как совершил убийство мистер Гай Бриксгем. Полагаю, он безумен, а потому смертной казни избежит.

Но прежде, джентльмены, – продолжал инспектор, явно наслаждаясь своим представлением, – дабы… хм… проиллюстрировать означенное деяние, позвольте мне для начала рассказать о тех трудностях, с которыми я столкнулся, и о том, как они помогли мне. Итак! Вот комната.

Мастерс подтянул к себе лист писчей бумаги и изобразил на ней на удивление ровный квадрат. Ближайшую сторону он пометил словом «дверь», противоположную ей – словом «окно», левую – «камин», а правую – «пустая стена».

– Как видите, перед нами ситуация на первый взгляд невозможная. Дверь – под наблюдением, окно закрыто стальными ставнями, которые держатся на намертво заржавевших в гнездах болтах. В первую очередь мы заглянули в дымоход – в нем стоит решетка, а сажи накопилось столько, что пролезть там совершенно невозможно. Никаких тайных проходов не обнаружено. На первый взгляд, какая-то хитрость должна быть, я имею в виду отравленную ловушку, скрытый механизм. Так вот, джентльмены, – твердо объявил Мастерс, – мы обыскали всю комнату. Как говорится, прошли частым гребнем. И ничего похожего не нашли – это простой ясный факт.

– Уверены? – строго спросил сэр Джордж.

– Абсолютно уверен. Следующая трудность – это то, что, хотя все слышали голос и хотя в комнате был убит ядом человек, все представили алиби. К решению этой задачи я – заранее прошу меня извинить – подошел с позиции здравого смысла. Первым делом нужно было разбить алиби. Оказалось, это не так уж трудно. Потому что у двоих никакого алиби на самом деле нет. Нет в том смысле, что оно не подтверждается другими внешними источниками. Иначе говоря, два человека просто поддержали друг друга. Я нисколько не сомневался в том, что Гай Бриксгем лжет и что он убедил свою тетю дать показания в его пользу.

Сначала я вспомнил ее странное поведение, когда она отвечала на мои вопросы. Но странное поведение – это еще не улика. Что меня поразило, это последние слова, произнесенные мисс Бриксгем перед тем, как она ушла. Ни с того ни с сего она вдруг указывает на окно и с каким-то беспокойством спрашивает: «Эти ставни действительно закреплены изнутри?»

– Неплохо, – проворчал сидевший на фоне серого окна Г. М. – Боюсь, эту привычку читать лекции вы, Мастерс, позаимствовали у меня, но все равно неплохо. О-хо-хо! Я думал об этом, но… Итак, ее реплика привела вас к окну?

– Я также вспомнил, – сказал Мастерс, постукивая по столу, – где лежало тело. Помните? Оно лежало по другую сторону кровати. Не на одной линии с окном, но близко, между углом кровати и стеной.

Именно так! Но почему она задала этот странный вопрос про ставни? И я сказал себе: предположим, мистера Гая не было с ней. Предположим, он заглянул в окно и увидел, что мистер Бендер мертв. Он поклялся, что не имеет к этому никакого отношения, потому что окно закрыто ставнями, и попросил тетю обеспечить ему алиби, чтобы его ни в чем не заподозрили. В таком случае мисс Бриксгем могла сказать то, что и сказала. Да! А человек, стоявший у окна, мог легко все видеть через горизонтально расположенные щели. Они для вентиляции и около четверти дюйма шириной. Вот…

– Постойте-ка, – вмешался сэр Джордж. – А как же окно и стекло? Если я правильно помню…

– От окна дуло, – сказал Терлейн, легко воспроизведя деталь врезавшейся в память сцены. – Несколько панелей были разбиты.

Мастерс кивнул:

– Совершенно верно. Я и сам это заметил поздно вечером, когда сгустился туман и в комнату потянуло холодком. Ну вот! Мои люди все-таки вытащили болты и открыли ставни – их определенно давно никто не трогал. Ставни к окну прилегают плотно, а само окно состоит из панелей, каждая площадью в полтора фута. Стекла почернели от копоти, и в одной панели – примерно в середине окна – стекла вообще нет. Вырезано, причем аккуратно. Самое трудное было поднять раму – она как будто вросла в камень.

И вот тогда все стало яснее ясного. Окно выходит во двор на небольшую аллею – фута в четыре шириной. Напротив – глухая стена соседнего дома. Само окно, кстати, не так уж высоко над землей, но там есть широкий выступ прямо под окном. Должно быть, для укрепления стены в этом месте. От окна он идет до ступенек у задней двери. Понимаете! Кто-то мог выйти через заднюю дверь, подойти к окну, заглянуть через щель и пустую панель в комнату и все увидеть. И тут до меня дошло! – воскликнул Мастерс, потрясая портфелем. – Если этот человек мог видеть и слышать, то он также мог и подать голос. Издать тот самый приглушенный звук, который вы каждый раз слышали в ответ на свой вопрос. И вам казалось, что идет он из самой комнаты.

После короткой паузы, во время которой старший инспектор с видом триумфатора набрал полную грудь воздуху, он вынул из портфеля несколько листов.

– Это факт, сэр. Я знаю, что он это сделал. Здесь увеличенные фотографии отпечатков пальцев. Он оставил два хороших отпечатка на грязном оконном стекле. Позднее я сравнил их с отпечатками на бокале с портвейном, из которого он пил в кабинете. Они идентичны.

Исчезающий дротик

– Я, конечно, не могу сказать, что заслуга исключительно моя, – продолжал Мастерс, которого раздувало от гордости. Он пренебрежительно махнул рукой. – Ха, ха! Дело обычное, рутинное полицейское расследование. Знаю, сэр Генри, вы этим заниматься не любите. Кхм! Если посмотреть с практической точки зрения, то особых усилий от него и не требовалось. Единственная опасность, с которой он мог бы столкнуться, это если бы его услышал кто-то посторонний вне дома, но и здесь риск невелик. Во-первых, он кричал прямо в комнату, едва ли не прижавшись губами к щели. Во-вторых, туман, как вам и без меня известно, глушит звук, а поскольку дом стоит в этом, как вы его называете, cul-de-sac[20], то на улице никто бы ничего и не услышал. И в-третьих, позади него, на другой стороне, глухая стена.

– Боюсь, так оно и есть, и, конечно, вы достойны всяческих похвал. – Сэр Джордж потер лоб. – А мы просто дурни, что ничего этого не видели. Хорошо, изумительно хорошо, почти убедительно хорошо. И все-таки не верю. Послушайте, вы объяснили только голос, но ни слова не сказали насчет убийства.

Мастерс смотрел на Г. М., который не произнес до сих пор ни слова. Тяжело поднявшись из кресла и близоруко щурясь, он неуверенно, словно попавшая на свет летучая мышь, двинулся к камину – необъятная фигура в мешковатой одежде. Вооружившись щипцами, Г. М. подбросил уголь в камин и застыл на месте, глядя на огонь через сползшие с переносицы очки. Постояв так, он наконец кивнул.

– Ох-хо! Да. Хорошо. Боюсь, крепко вы в него вцепились.

– Боитесь?

– Как сказать… Меня в ваших объяснениях отнюдь не все устраивает. Тем более если вы намерены и дальше двигаться в этом же направлении, а именно этим, думаю, вы и собираетесь заниматься. При этом остается главный вопрос – убийство. Как оно было совершено?

– Оно было совершено, – сказал старший инспектор, – с помощью отравленного дротика, которым выстрелили из духовой трубки через щель в ставнях.

Слово «выстрелили» он произнес так, словно уже представлял улику коронеру. Хороший парень, Хамфри Мастерс. А если у тебя на руках козыри, почему бы и не поважничать немножко?

– Минутку, джентльмены, – продолжал он. – Вы сейчас возразите мне, указав на то, что никакого дротика в комнате не обнаружено. Совершенно верно. Дротик не нашли. И вот это я с удовольствием вам объясню.

Сэр Джордж сердито нахмурился:

– Послушайте, Мастерс, вы поэтому звонили мне утром? Чтобы…

– Точно так, сэр. Чтобы заручиться вашей поддержкой и попасть в отдел примитивного оружия. Мне там очень помогли. А вот здесь у меня… – старший инспектор заглянул в портфель, – два типа южноамериканских духовых трубок. Более короткая, смею предположить, именно та, что нам и нужна. И вот еще несколько стрел. Бояться не надо, они не отравлены.

Он положил на стол трубку, сделанную из чего-то типа выцветшего бамбука, длиной не более трех дюймов, и две черные деревянные палочки, слегка заостренные, примерно в дюйм длиной.

– Вы, разумеется, спросите, мог ли тот, кто собрался стрелять через ставни, видеть цель? Да, мог, и ставни только помогли бы прицелиться. В них есть горизонтальные вентиляционные щели, расстояние между которыми около двух дюймов. Приставив трубку к одной щели, он смотрит в освещенную комнату через другую, ту, что выше. Как будто целится из винтовки. Все, что требуется, – это сноровка, небольшая практика. А теперь посмотрите на эту стрелу. Копия тех, что хранятся в столе у лорда Мантлинга. Возьмите, сэр. Как она вам?

Взяв дротик, Терлейн с удивлением обнаружил, что он намного тяжелее, чем можно было представить, глядя на такую щепку. Терлейн осторожно дотронулся большим пальцем до кончика, оказавшегося острым, как игла.

– Да, но он все равно слишком легкий, – сказал сэр Джордж, забирая у Терлейна дротик. – Для большей точности нужен потяжелее, но дело даже не в этом. Мы ждем от вас другого объяснения. Если выстрел был произведен через окно, то куда потом подевался дротик? Черт возьми, Мастерс, задачка не из легких!

– Как вам кажется, вы можете это продемонстрировать? – спросил вдруг Г. М. и, увидев, как вспыхнули у Мастерса глаза, медленно кивнул. Потом он проковылял к забитому всяким хламом углу, вытащил высокую раздвижную ширму из какого-то плотного, похожего на картон материала, украшенного цветочками, поставил ее и отряхнул от пыли. – Перочинный нож есть? Хорошо. Прорежьте в ней щели. Окно, пожалуй, повыше, но, думаю, и так сойдет. Да, ширма пострадает, и я знаю, как противится этому ваша душа аккуратиста, но – вперед! Встаньте за ней да выстрелите во что-нибудь. Если у вас получится сделать так, что стрела исчезнет сразу после выстрела… что ж… Думаете, получится?

Мастерс расплылся в улыбке, высоко подняв голову, и стал похож на довольного собой священника.

– В детстве я, бывало, разил наповал, стреляя горохом из трубочки. И… я эту штуку уже опробовал. Могу показать, как это работает, прямо сейчас, сэр. У меня все с собой. Хотя… есть предложение и получше, – внезапно добавил он. – Мне вот вспомнилось ваше представление в Чумном дворе, сэр Генри. Но теперь это будет мое представление. А? Один из вас, джентльмены, сядет вон на тот стул так, чтобы на него падал свет. Я встану за ширму – это двенадцать футов – и метну дротик, а вы скажете мне, каким образом он исчез.

– Нет, будь я проклят, – воспротивился Г. М. – Послушай, сынок, не слишком ли далеко ты заходишь в стремлении взять реванш. А если попадешь кому-то в глаз?

– Гарантирую, сэр, он просто воткнется в ваш сюртук! Вы даже укола не почувствуете. Так что, джентльмены?

В ходе последовавшего за этим спора сэр Джордж и Терлейн выразили желание встать на линию огня; того же, со всей очевидностью, хотел и Г. М., который заявил, что не позволит провести эксперимент, если сам не будет в нем участвовать. В конце концов решили бросить жребий. Удача улыбнулась Терлейну, оправдав его беспокойное предчувствие. Тем временем Мастерс с мальчишеским задором прорезал в ширме щели.

– Нелепейшее представление, клоунада в духе Панча и Джуди, – ворчал Г. М. – Надеюсь, кто-нибудь войдет, пока мы здесь дурака валяем. Ко мне тут парочка важных персон из австрийского посольства должна пожаловать, и я очень удивлюсь, если они не напишут об этом Фрейду. Ладно, ладно. Что нам теперь делать?

– Поверните настольную лампу, сэр, – сказал Мастерс, высовываясь, как фотограф, из-за ширмы. – Так, чтобы я ясно его видел. Доктор, займите тот стул у стола. Мне нужно, чтобы мы были на одной линии. Сядьте лицом к окну. Вот так. Не смотрите на ширму, пока я не скажу. Так… отодвину на несколько футов. – (Что-то упало.) – Вы, джентльмены, отойдите в сторону и тоже пока не смотрите на ширму. Готовы?

Стул оказался из разряда таких, которые внезапно поворачиваются сами по себе, как только на них садишься. Приспособившись, Терлейн уставился в серое окно, в котором отражался яркий свет у него за спиной. В наступившей тишине что-то ворчал Г. М. да в камине потрескивал огонь.

Снизу доносился шум машин, проезжающих по набережной вдоль реки, затянутой туманом до поворота за Чаринг-Кросс.

Кто-то вдруг крикнул у Терлейна за спиной:

– Помогите! Ради бога, Терлейн, помогите!..

Профессор вздрогнул, и сердце метнулось у него в груди. Он вскочил со стула и, вскинув голову, повернулся к ширме. В тот же миг Терлейн почувствовал боль в шее, под подбородком, как от укуса.

Секунду-другую он стоял, тупо глядя на свет. За прорезями в ширме что-то шевелилось. Он потрогал шею.

– Послушайте, сэр, извините! – подал голос Мастерс, все еще скрываясь за ширмой. – Цель была не так хорошо видна, как я рассчитывал. Да, попал, но ничего страшного, при бритье, бывает, и сильнее порежешься. Дело не в этом. Вы дротик видите?

Чувствуя на себе взгляды Г. М. и сэра Джорджа, Терлейн пошарил по одежде, оглянулся, посмотрел под ноги – ничего. Г. М. выдвинулся вперед, грозно тыча пальцем в воздух.

– Вы сделали это нарочно! – заявил он. – Мастерс, вы сделали это… нарочно! Специально закричали, чтобы он повернулся к вам и поднял голову. А потом выстрелили…

– Точно в то место, где и у Бендера была царапина, – заметил сэр Джордж.

Они переглянулись. Шутник осторожно высунул голову как раз в тот момент, когда с губ Терлейна сорвались слова, плохо совместимые с его академическим званием.

Мастерс, однако, выглядел довольным.

– Я рад, сэр, что вы так это восприняли. Это добрый знак, когда люди чертыхаются, – добродушно сказал он. – Простите! Серьезно. Но чтобы все получилось как надо, мне пришлось…

– Я не против, – не вполне искренне ответил Терлейн. – Лишь бы эта колючка и впрямь не была отравлена. – Он слегка поправил одежду. – Вот только не понимаю, как это мы в столовой ничего не услышали, если убийца так вопил. Важно другое, – продолжал он, уже полностью придя в себя, – как это было исполнено.

– Позвольте, я покажу. Нет, за ширму, пожалуйста, пока не заглядывайте. Медицинский отчет, поступивший сегодня утром, полностью подтвердил мои догадки. Бендер умер от отравления ядом кураре, введенного в систему кровообращения. Единственный порез или прокол, найденный на теле, был как раз под подбородком. Должно быть, яд проник именно через него. Но я подумал… Вы помните, сэр Генри, что смущало нас больше всего? По крайней мере меня. Даже если яд действует молниеносно и в первую очередь парализует мышцы, почему мистер Бендер не позвал на помощь? Вы понимаете, что это значит?

Поковыляв взад-вперед по комнате, Г. М. раздраженно махнул рукой:

– Ох-хо! Ну, это ясно. Выстрел в шею должен был прежде всего парализовать речь. Но…

– Да, так оно и случилось, – кивнул Мастерс. – Бендер растерялся, не поняв, что произошло. Так? Вы видели, как повел себя мистер Терлейн. Он… э… немного опешил. Если бы он был в той комнате, то, наверное, подошел бы к окну – посмотреть, в чем там дело и кто это с ним говорит. И вот тут-то яд его и свалил… А теперь, джентльмены, взгляните сюда. Я нашел это в ставне.

Достав конверт, Мастерс вытряхнул что-то себе на ладонь и вытянул руку.

– И на что нам смотреть? – спросил после паузы сэр Джордж. – Я не вижу ничего, кроме вашей руки.

– А вот так, под светом? Ага, теперь видите? Текстура грубее, чем у волоса, но она такая же легкая и гибкая. Черная, около двух дюймов в длину. Это нить настоящего японского шелка, такая прочная, что вы удивитесь.

Мастерс вернул нить в конверт, зашел за ширму и тотчас вернулся, разведя руки в стороны.

– Поверните свет на меня, а то ничего не увидите. У меня тут четыре ярда двойной шелковой нити. Положите ее на ладонь, и вы почувствуете, что она не тяжелее паутины. Принцип тот же, что и в игрушечном ружье, стреляющем шариком на веревочке, понимаете? У моего сына такое. Чтобы выполнить трюк, берете легкий дротик, привязываете к нему нить и закрепляете смолой. Идете к окну. Никто за вашими манипуляциями не наблюдает, к тому же нить почти невидима, а окно едва освещено. Свободный конец нити вы держите в руке или привязываете к чему-нибудь для надежности. Потом вставляете дротик в духовую трубку, вскрикиваете и, когда человек в комнате поворачивается, стреляете. Укол есть, но в ране дротик не остается, а если и остается, вытащить его легко – нужно лишь потянуть за нить. Вы вытаскиваете дротик через щель еще до того, как несчастный успевает сообразить, что случилось. Отравленная ловушка сработала, проклятие комнаты, как и прежде, не утратило силы.

Завершив это скромное упражнение в красноречии покашливанием, инспектор аккуратно сложил нить и вместе с дротиком убрал в конверт.

– Вот так.

– Знаете, Мастерс, – задумчиво сказал Г. М., – мне не дает покоя вопрос: а сами ли вы все это придумали? И я отвечаю: такое решение могло прийти в голову человеку, чье хобби – вот такие хитрые спиритуалистические фокусы. Нет-нет, у меня и в мыслях нет умалить ваш успех! Прямо сейчас, насколько я понимаю, все указывает на беднягу Гая, потому что есть только один способ выполнить этот трюк. Вы разбили его алиби и доказали, что он был у окна и говорил через него, о чем неопровержимо свидетельствуют оставленные им отпечатки пальцев. И наконец, если вы сможете связать с ним эту забавную штуковину…

– Смогу, сэр.

– Прошлым вечером, – вступил сэр Джордж, – вы упомянули о японском халате…

– Шелковый халат. Совершенно верно, сэр. Вещь старая, изрядно потрепанная, только что не расползается. Висел у него в шкафу. Так вот эта нить полностью совпадает с теми, которые он мог получить сколько угодно, распустив низ халата. И еще кое-что, джентльмены! Стеклорез. Был обнаружен в шкафу, на верхней полке. Прямая улика, разве нет?

– Давайте-ка все сядем, наконец! – проревел Г. М.

И Терлейн с удивлением обнаружил, что они и впрямь расхаживают по комнате, словно в клетке. Почему? И откуда это молчаливое, упорное нежелание признать вину Гая Бриксгема? Он представил костлявое лицо с чересчур высоким лбом и неприятной, таящейся в морщинках улыбкой. Нет, дело здесь не в симпатии, не в теплых чувствах.

– Да, верно, – нехотя согласился Г. М. – По всему выходит, что безумец с наследственным… психическим изломом – Гай. Судя по истории, которую он нам рассказал, у него к этой комнате особый нездоровый интерес. Да, он мог тайком пробираться в нее по ночам, чтобы восстановить в прежнем виде. Он мог также задушить попугая и перерезать горло собачке, опасаясь, что они выдадут его присутствие там. И он мог убить Бендера, который выявил в нем тот самый излом. Это так. Убить тем самым способом, который нам только что продемонстрировали. Если он и безумен, то, по крайней мере, не лишен проницательности и здравого смысла, как и его предок, Анри Сансон. Да, он подходит по всем статьям. Единственный из всех.

– Все так, – неохотно согласился сэр Джордж. – Но в вашем представлении его безумию недостает последовательности. Какая ему польза от убийства Бендера? Этот его излом могли ведь обнаружить и другие.

– Да, но только он так не думал.

– Кроме того, если он так проницателен, а также наделен здравым смыслом, то зачем ему оставаться у окна и отвечать за Бендера, после того как тот умер? Если мы принимаем объяснение Мастерса, зачем вообще кому-то это делать?

Мастерс снисходительно улыбнулся:

– Я не силен по части того, что вы, джентльмены, называете психологией. Но с точки зрения здравого смысла все объясняется просто. Он должен был убедиться, что Бендер умрет раньше, чем вы до него доберетесь. Никто, даже эксперт-токсиколог, не может сказать, насколько быстро подействует яд и сколько времени должно пройти до смерти жертвы, когда ее не спасет уже никакой антидот. Из окна увидеть упавшего Бендера было невозможно. Допустим, Гай Бриксгем выстрелил в мистера Бендера сразу после того, как тот подал голос в одиннадцать пятнадцать. Бендер падает и пропадает из виду. В одиннадцать тридцать он может быть мертв, а может – нет. Если ответа не будет, вы, джентльмены, тут же ворветесь в комнату. А если бедолага еще жив и успеет что-то сказать? Все летит к чертям! Нет-нет. Нашему другу Гаю приходится ждать, пока жертва не отдаст концы наверняка. Вот почему он отвечает еще раз – без четверти двенадцать, после чего смывается. Как по мне, так это и есть здравый смысл. Какие могут быть сомнения?

– Послушайте, Мастерс, а вы не забыли про записную книжку? – напомнил Г. М., устроившись в кресле.

– Признаюсь, сэр, эта книжка долго не давала мне покоя. И вот что я теперь скажу. – Старший инспектор снисходительно кивнул. – К черту записную книжку.

– О, согласен, я повержен и унижен. И смею лишь указать, что ее кто-то прикарманил.

– Неужели? Тогда позвольте спросить напрямик. Вы вообще видели эту записную книжку? Ее кто-нибудь видел? Можете ли вы поклясться, что в кармане у Бендера была именно записная книжка? – (Г. М. что-то пробормотал, уставившись в стол, но не ответил.) – То-то и оно. Вы слишком хороший барристер, чтобы не понимать, что останется от вашего свидетельства, если вас подвергнут перекрестному допросу. За час или даже более до обеда вы заметили выпуклость в нагрудном кармане Бендера. И вам показалось, что там записная книжка. Такое свидетельство в суде не примут. И даже если предположить, что в тот момент в кармане что-то было, сколько времени прошло потом?

– Да, конечно! Я уже под перекрестным допросом, – проворчал Г. М.

– Даже если до обеда в кармане что-то лежало, ему ничего не стоило вынуть этот предмет. А поскольку позже к Бендеру вы не прикасались, то как вы можете быть уверены, что во время обеда в кармане у него что-то было?

– Выпуклость, говорите? А я спрошу вас, сэр, когда человек в накрахмаленной рубашке садится, у него на груди появляется выпуклость? Да, я уже слышу, как этот чванливый старикашка Хоуэлл громит меня своими вопросами и грозит карандашом. – Г. М. уныло покачал головой. – Но вы перебираете по части юридических тонкостей и уходите от здравого смысла. Я не могу поклясться, что в кармане была записная книжка, потому что я ее не видел. Если следовать вашей логике, то человек не может поклясться, что обнял именно свою жену, потому как было темно. Тьфу! Говорю вам, Мастерс, я знаю, что там была записная книжка. Потом, за обеденным столом…

– Есть о чем подумать, – глядя на Г. М., сказал сэр Джордж. – Мы разбиты?

– Боюсь, что да. В кабинете у него была записная книжка и что-то еще, но потом… Увы. Мастерс и Здравый Смысл одолели старика. Разгром. В одну калитку. Единственное, что у нас есть, – свернутый листок пергамента. Но против всех его аргументов это пустяк. Каким-то чудом этот листок мог оказаться в кармане у Бендера вместе с пиковой девяткой. Каким-то чудом этот листок мог оказаться в его руке и упасть ему на грудь, когда он бился в смертельных конвульсиях. Хороший обвинитель вроде Гупи Хоуэлла докажет, что именно так все и случилось и что убийца – Гай Бриксгем! Гай Бриксгем оставил отпечатки пальцев на окне и обрывок нити в ставне. Гай Бриксгем виновен по совокупности улик, и даже свернутый листок пергамента доказывает… Листок пергамента доказывает… доказывает…

Голос его задрожал, повторяя одно и то же, как заезженная пластинка. Задрожал и… умолк. Г. М. замер, держа руки на краю стола и уставившись в пустоту.

– Боже мой! – негромко сказал он.

Г. М. сидел без движения на фоне темнеющего неба. Все молчали. За целую минуту никто не произнес ни слова, пока тишину не нарушил пронзительный звонок. Терлейн вздрогнул.

Звонили из кабинета сэра Джорджа в Британском музее.

Визгливый голос Мантлинга звучал громко, и все узнали о случившемся еще до того, как об этом сообщил Г. М. Гая Бриксгема нашли мертвым во Вдовьей комнате. Причина смерти сомнений не вызывала – ему проломили голову. Жертву перекатили за кровать, и возле его руки лежала серебряная шкатулка.

Потайной ящик

Мастерс тотчас же позвонил в Скотленд-Ярд, и команда криминалистов вместе с полицейским врачом прибыла на место почти одновременно с машиной Мастерса. Терлейн на всю жизнь запомнил, как они мчались по задымленным улицам в плотном потоке дневного трафика. Г. М. разместился на переднем сиденье, рядом с Мастерсом, и за всю дорогу заговорил только раз.

– Убийца раскрылся. Я очень боюсь, что это тот самый безумец, с которым мы имеем здесь дело. Но не Гай. Правды я не знаю. В какой-то момент показалось, что она просматривается за туманной дымкой, но нет, я по-прежнему ничего не вижу. Мои вчерашние догадки, возможно, не имеют отношения к главному вопросу. И все же, гореть мне в огне, я мог бы предотвратить это, если бы поделился ими с вами.

На Керзон-стрит уже собралась толпа зевак, и прямо перед домом Мантлинга предприимчивые продавцы газет кричали о сенсационной новости. Дверь открыл запыхавшийся Мантлинг с осунувшимся и как будто постаревшим лицом, на котором прорезались новые морщины. Затолкав всех в дом, он погрозил кулаком зевакам и захлопнул дверь.

– Не мог до вас добраться, – слегка раздраженно пожаловался он. – Едва не подрался с этими музейщиками, прежде чем узнал, где сэр Джордж. – Он потер покрасневшие глаза. – Эх, бедолага.

– Давайте для начала проясним ситуацию, – сухо сказал Г. М., который терпеть не мог изъявлений чувств. Он успокоился и снова был самим собой, собранным и уверенным, тогда как Мастерс явно смешался. – Вы не вполне ясно выражались по телефону. Когда его нашли, кто его нашел и почему не сообщили сразу?

– Говорю же вам, все случилось полчаса назад! Нашел его Боб Карстерс. Мы искали улики…

– Какие улики? – резко спросил Мастерс.

– Любые. Вы же сами знаете. Что доказало бы, что Равель… Расскажу потом, когда вы его увидите. – Мантлинг нахмурился и нервно подтянул рукава. – Мы осматривали окно, и Боб схватил меня за руку и показал. Из-под кровати высовывался мысок ботинка. Бедолага. Мы вытаскивали его, как какого-нибудь вора. Я прямо-таки сел, когда увидел, кто это. – Он снова потер глаза грязной ладонью. – Ладно. Идемте. Вы знаете куда. Он уже был мертв какое-то время. Лежал холодный.

Алан развернулся и повел остальных через холодный холл, казавшийся теперь еще более мрачным. Зловещая атмосфера дома вселяла тревогу, предчувствие чего-то дурного, как было всегда с того дня, когда первый Чарльз Бриксгем увидел на лестнице привидение. В свете дня Терлейн смог лучше оценить состояние этого старого деревянного строения.

Карстерс ждал их в столовой, дергая себя за жесткий ус. Одна сторона его лица распухла и побледнела. При виде его Мастерс немного оживился и уставился на залепленную пластырем царапину вдоль виска.

– Не желаете рассказать, что случилось, сэр? – спросил он, обходя Алана. – И что происходит здесь сейчас? Вы сообщили о человеке, которому проломили голову, а я вижу здесь другого, который выглядит так, словно с кем-то подрался.

Карстерс, весь вид которого свидетельствовал о крайней усталости, издал протестующий вопль, почему-то напомнивший Терлейну визг обиженного благонамеренного песика.

– А, это. Все в порядке, – небрежно бросил Алан. – Прошлой ночью он отправил в нокаут Равеля. Я вам потом расскажу. Вам что, нечем больше заняться, кроме как копаться в мелочах, когда бедолага Гай… Идемте.

Хотя ставни были распахнуты, серое от сажи окно пропускало мало света, и во Вдовьей комнате царил полумрак. И только в полосе косо падающих из пустой панели лучей кружились пылинки. В ближней к двери части комнаты скособочился стул со сломанными ножками; другой, с расколотой спинкой, завалился на атласное сиденье; стол был сдвинут далеко в сторону, а по ветхому ковру под ним как будто прошелся кривой плуг.

– Это наших с Равелем рук дело, – сообщил Карстерс. – Но не… – Он указал куда-то в сумрак за бледную полосу света.

Г. М. и Мастерс подошли к дальней стороне кровати. Терлейн последовал было с ними, но задержался там недолго. Извлеченный из-под кровати труп лежал практически на том же месте, где и Бендер, только ногами, а не головой к изножью кровати. Одежда на нем была в пыли и том мелком мусоре, что скапливается под любой кроватью даже меньше чем за шестьдесят лет. Труп давно окоченел; ноги застыли в скрюченном положении, руки прижаты к груди – убийца затолкал тело лицом вниз. Лицо, если не принимать во внимание свернутую челюсть, сохранило спокойное выражение. Темные очки, сломанные и покрытые пылью, лежали на полу, но глаза, прятавшиеся прежде за темными стеклами, теперь скрывали веки.

Сделав шаг, Г. М. споткнулся обо что-то возле тела.

– Знаете, Мастерс, – проворчал он, – а ведь он и впрямь бедолага. Умереть под кроватью… Не знаю, по-моему, это почти то же самое, что умереть в канаве. Что это? Черт возьми, а нельзя сюда посветить? Ага! Серебряная шкатулка нашего старого друга. – Он натянул перчатки и осторожно поднял ее. – Чем его ударили? Видите что-нибудь?

– Могу сказать чем, – глухо произнес Мантлинг, не подходя к кровати. – Я чиркнул спичкой и заглянул туда. Помните, я брал с собой молоток прошлой ночью, когда шел открывать дверь в эту комнату. Посмотрите под кровать и увидите его. Я… забыл, где его оставил. Забыл.

– Не важно, я помню. – Натянув перчатки, Мастерс пошарил под кроватью. – Мы брали молоток и стамеску, когда занимались ставнями, и оставили потом инструменты на покрывале, со всеми нашими отпечатками. Господи! – Старший инспектор побагровел от гнева. – Все это… Он давно мертв, сэр Генри?

Стоявший на коленях Г. М. сердито потребовал света, и Мастерс открыл окно. Впервые за много лет поблекшая роскошь комнаты предстала в дневном свете. День был пасмурный, но все же свет был настоящий, живой. За окном, через узкую аллею, Терлейн увидел глухую кирпичную стену. В дневном свете лица казались стертыми, а комната безвкусной и дешевой, как утро в театре. Отведя взгляд от окна, Терлейн увидел, как Г. М., подняв голову, ощупывает затылок, и торопливо отвернулся.

– Хм. Ха! Время смерти, – пропыхтел Г. М. – время смерти… Вот так, навскидку, от восьми до девяти часов, но ближе к восьми. Сейчас у нас… посмотрим… чуть больше полудня. Следовательно, его убили около четырех часов.

– Около четырех? – воскликнул Карстерс, и его лицо исказила гримаса ужаса. – То есть в четыре часа сегодня утром?

– Предположительно, – сказал Мастерс. – А что вас так удивило?

Карстерс попытался ухватиться за спинку несуществующего стула, удивился, не обнаружив такового, и уставился на тело.

– Значит… получается, он уже лежал здесь, мертвый, все то время, пока я сидел в засаде? И не знал…

– Так и есть, сынок, – кивнул Г. М. – Неприятно, да? Если вы схватились здесь с Равелем в двадцать минут пятого, как я слышал, то именно так все и было. Расскажите Мастерсу, что и как. Эта разбитая мебель беспокоит его не меньше, чем разбитая голова.

Карстерс подошел к окну. Не отличаясь особой привлекательностью, он выглядел сейчас и вовсе удручающе жалким – бледное, бесцветное лицо, пыльный коричневый костюм, – но при этом в нем ощущалась искренность, вызывающая невольную симпатию. Терлейн подумал, что этот неуклюжий и открытый парень переживает смерть Гая глубже, чем Мантлинг. Мантлинг был маршевым барабаном, а Карстерс – обычным солдатом, тем Томми Аткинсом[21], что шагает позади. Карстерс неловко переступил с ноги на ногу, посмотрел на тело и сразу отвел глаза.

– Видите ли, – начал он нерешительно, – я подумал, что кто-то может проникнуть сюда посреди ночи, чтобы что-то забрать…

Мастерс достал блокнот:

– И что же навело вас на такую мысль, мистер Карстерс?

– Что? Черт возьми, я же слышал, как вы сами это сказали! По крайней мере, кто-то из вас, когда вы с сержантом и кем-то еще возились здесь, в комнате, и открывали ставни. Но потом вы решили, что все в порядке, и посчитали, что выставлять охрану не стоит. Вам самому это не кажется подозрительным?

– Это к делу не относится, сэр. Так вы, значит, подслушивали?

Карстерс покраснел:

– Ну… да, в некотором смысле. Я был поблизости…

– Почему?

– Что ж, если на то пошло… Прошлым вечером я еще раз поругался с Джуди. У нас с ней и без того дела шли не очень с тех пор, как я поранился копьем и сказал, что оно отравлено. Прошлым вечером она поссорилась из-за чего-то с Арнольдом, а когда Джуди на кого-то злится, она всегда нападает на меня. И постоянно возвращается к одной и той же старой теме. Вот и вчера, перед тем как лечь спать, взялась за свое: «Почему бы тебе не заняться чем-то всерьез? Да что там, как говорится, без соломы кирпичи не делают, а у тебя и пугала не получится». Признаюсь, меня это задело, потому что рядом стоял Арнольд с этим своим надменным видом, как будто у него всегда блокнот с карандашом наготове…

– Не отвлекайтесь, мистер Карстерс. Мне нужны факты. Когда это было?

Карстерс задумался.

– Вам нужно выстроить все по времени, да? Я читал об этом. Думаю, вскоре после того, как те трое ушли. – Он кивнул в сторону Г. М., Терлейна и сэра Джорджа. – Значит, примерно без десяти три. Я помню, потому что не успел попрощаться. Мы с Джуди были в библиотеке. Потом вышли, и Равель как раз поднимался к себе. Вскоре после него ушел и Гай. Через некоторое время Арнольд спустился – успокаивал старушку Изабель или что там еще делал. Вот тогда Джуди и высказалась насчет пугала. И тогда же меня осенило: а что, если я найду убийцу? – Он сцепил пальцы рук. – Пока Джуди и этот… В общем, пока они разговаривали, я пошел в столовую – обдумать все как следует. Ну и, может быть, выяснить, чем занята полиция. А потом вдруг подумал: предположим, убийца – Арнольд, и я смогу это доказать…

Мастерс поднял голову:

– Вы подумали, что доктор Арнольд?.. – В глазах старшего инспектора мелькнуло любопытство.

– Разве он не под подозрением, как и мы все? – вскинулся Карстерс, но потом, помедлив, пожал плечами. – Нет, вообще-то, я так не думал. Беда в том, что он слишком умен, чтобы совершить убийство, и это одна из причин, почему я терпеть не могу эту свинью. Но я хотел, чтобы виновным оказался он, и если вам нужна правда, то он может быть виновен так же, как и любой другой. И вот тогда я решил провести ночь в этой комнате. Выйти из дома, чтобы все видели, и вернуться…

– Понятно. Но как вы намеревались вернуться?

– Черт возьми, все просто, – нетерпеливо вмешался Мантлинг, которого, по-видимому, раздражали эти мелочи. – У Боба есть ключ. Когда мы планируем путешествие, приходится заниматься миллионом дел, так что мы входим и выходим по двадцать раз в день.

– Ну, раз вы так говорите, сэр… Что дальше, Карстерс?

– Я пожелал спокойной ночи и вышел вместе с Арнольдом. Потом сказал, что мне в другую сторону, затаился в тумане и пошел за ним.

– Вы пошли за ним? – удивленно спросил Г. М. – Зачем?

– Ну, я же играл в детектива. Подумал, а вдруг он сделает что-нибудь подозрительное. Да и чем еще мне было заняться? Надо же было подождать, пока все лягут спать. Но Арнольд, чтоб ему, пошел домой. Когда я вернулся, было почти полчетвертого и Алан только что выпустил вас, – он кивнул Мастерсу, – и еще двоих. Я поднял воротник, постоял в проходе напротив, подождал, пока все стихнет. Прошло, наверно, полчаса. Темно, тихо. Я перешел через улицу и только собрался открыть дверь, как в комнате на втором этаже зажегся свет.

– В чьей комнате? – резко спросил Г. М.

– В комнате Гая. Я… – Карстерс осекся, глаза его расширились. – Послушайте, я только сейчас понял! Было самое начало пятого. Но если Гай…

– О-хо-хо! Да, сынок, свет включил не Гай. Что потом?

Карстерс помолчал, собираясь с мыслями.

– Я снова притаился. Чувствовал себя, надо сказать, паршиво – замерз, да еще сырость, – и уже хотел плюнуть на все это дело. Окно было завешено, и я видел чью-то тень, которая двигалась туда-сюда…

Представив завешенные желтые окна по другую сторону затянутой туманом улицы и мечущуюся за ними тень неизвестного, Терлейн ощутил атмосферу ужаса, царившую в доме Мантлингов, даже острее, чем при виде двух мертвецов.

– Потом свет погас, – снова заговорил Карстерс. – Я подумал, что, наверно, Гай снова лег, и решил рискнуть. Но все равно беспокоился, боялся, что Гай… – он покраснел, – то есть боялся…

Карстерс опять замолчал.

– Да, сэр, – подбодрил его Мастерс.

– Скажу потом. В общем, я вошел в дом. Темно, тихо, и, должен признаться, я был на взводе. – Он с вызовом вскинул голову. – Вы попробуйте войти в такое место посреди ночи, без света… Я спалил несколько спичек, но и только. Все вроде бы было в порядке, но я решил, что не буду ни сидеть, ни прислоняться к чему-либо. Просто ждал. – Пройдя на середину комнаты, он медленно обвел ее взглядом, как будто не мог совместить этот жалкий вид с ночными ужасами при свете спички. – И боже мой! Я не пробыл тут и десяти минут, как услышал чьи-то шаги в коридоре. У него был фонарик. Я немного успокоился, когда понял, что это…

– Кто? Говорите же! – поторопил его Мастерс.

– Человек! – ответил Карстерс и кивнул. Его карие глаза как будто слегка округлились. – Вы же понимаете, о чем я. Но все-таки я был немного не в себе, потому что сразу же набросился на него. Он выронил фонарик и… – По губам Карстерса скользнула легкая усмешка. – Мне нравится старина Равель, что бы ни говорил Алан. И дерется он хорошо. Черт побери, Алан, он не бил меня ножом! Это вышло случайно. Он его обронил. Кроме того, если он убил Гая в четыре часа, то каким надо быть болваном, чтобы вернуться через двадцать минут?

– Ты крепкий парень, Боб, – снисходительно сказал Мантлинг, – но думать головой не твое, а? Ты ждал, что кто-то придет? Для этого и сам сюда пришел. – Лицо его окаменело. – Я скажу вам, инспектор, что у него было с собой. – И Мантлинг рассказал о найденном ноже, острой «вязальной спице с рукояткой» и брусках пластилина.

– Есть предположения, для чего ему понадобился этот странный набор?

– Ни одного, друг мой. Но почему бы нам не взять мистера Равеля в оборот и не устроить ему допрос с пристрастием, а? Ха!

– Давайте пока отложим это, сэр, если вы не против. Итак, в двадцать минут пятого вы услышали шум и спустились вниз. Кто еще из находившихся дома услышал этот шум?

– Все, за исключением Изабель. Она приняла снотворное. Слуг я отправил спать, и мы с Джудит, как могли, подлатали старину Боба. Но боже мой, мы и подумать не могли… – Он с усилием сглотнул.

– Вас не удивило отсутствие мистера Гая?

– Ха, нет! Он, если бы и услышал, беспокоиться бы не стал. Не поймите меня неправильно. Ничего не имею против бедняги. – Мантлинг сунул руки в карманы, подошел к двери и пристально, с некоторым даже любопытством, посмотрел на тело. – И мы должны перед ним извиниться. Он тоже никому не желал ничего плохого.

– Не вполне понимаю вас, сэр.

– Вы – нет, а старина Г. М. понимает. – Алан кивнул, не поднимая глаз. – Но постараюсь объяснить. Знаю, все считают, что я так же силен в логике, как бык в математике, и уж по крайней мере, я такой же толстокожий и тупой. Признаю, прошлой ночью я и ревел как бык. Но люди с воображением обычно нетерпимы и предвзяты в отношении к тем, кто не принадлежит к их кругу, и оттого удивляются, когда обнаруживают, что простой клерк или уличный торговец думает так же, как они. Может, у меня слишком богатое воображение. Может, потому я так и боялся этой комнаты. Посмотрите на него. – Мантлинг указал на тело. – Я считал, что он сумасшедший. Или, по крайней мере, чуточку тронутый. Я и теперь не знаю, что думать, но уверен, что он никого не убивал. И я буду грязной лицемерной свиньей, если сделаю вид, что вне себя от горя. Мне, признаться, даже чуть легче оттого, что он как бы упокоился. Он был такой… неприкаянный. Он нервировал не только меня, но и всех вообще, включая себя самого. Вот вы говорите про «атмосферу»! А разве не чувствуете, как она разрядилась? Как будто воздуха больше стало. Как будто стало свободнее оттого, что он уже ничего не скажет?

– Это все очень хорошо, сэр, но давайте вернемся к фактам…

– К фактам? – снова по-бычьи взревел Мантлинг, но потом сбавил тон. – Всю прошлую ночь я думал, что Гай помешался. Помешался до такой степени, что совершил убийство! Мой брат, в котором моя кровь и кровь моего отца и матери! По правде говоря, у меня нет ненависти к докторам, иначе я не стал бы терпеть Арнольда и сразу раскусил бы этого типа Бендера. Гай его раскусил. Я боялся, что у Гая найдут что-то серьезное. Прошлой ночью, после убийства Бендера, Боб Карстерс сказал мне по секрету, что видел, как Бендер тайком выходил из комнаты Гая…

– Что? – встрепенулся Мастерс. – Откуда выходил мистер Бендер?

Карстерс замялся:

– Ну, наверно, теперь уже можно говорить об этом. По правде сказать, я, когда его увидел, подумал, что он что-то стащил. Подумал и забыл. А что такого? Это же не важно, да? Было это прошлым вечером, часа за два до обеда. Я только пришел и поднялся наверх привести себя в порядок. Бендер как раз высунул голову из комнаты Гая, огляделся настороженно, будто не хотел, чтобы его увидели, и вышел. Я едва на него не наткнулся. Лицо у него было такое странное, и он возился с пуговицами на рукаве. Поэтому меня и не заметил. А за пуговицу у него что-то зацепилось – то ли длинный волос, то ли нитка…

– Нитка, – со значением повторил Мастерс.

– Нитка, – сказал Г. М., и они посмотрели друг на друга. – И что же он с ней сделал, а, Карстерс?

– Что сделал? Ничего. Оторвал и бросил, как и любой бы сделал на его месте. И тут же ушел. А что?

– Послушайте, Мастерс. И не отрицайте, потому что вы это сами подтвердили. – Г. М. нацелил на старшего инспектора палец. – Халат у Гая старый, расползается. С кармана нитки висят. Неудивительно, что вы так быстро идентифицировали ту нить, которую нашли на ставне, – она с кармана халата. Бендер искал что-то в комнате Гая, сунул руку в карман, и нитка зацепилась за пуговицу. Где именно вы ее нашли? Быстро!

– Она зацепилась за край щели. Вы что, думаете, ее повесил туда мистер Бендер? – хмуро проворчал старший инспектор. – Возможно, какая-то часть нитки осталась у него на рукаве. И может быть – заметьте, я говорю «может быть»! – когда вы, джентльмены, оставили его здесь, он подошел к ставням проверить, надежно ли они закрыты, и сам зацепился за ставню рукавом…

Г. М. подошел к окну, заполненному тусклым, серым светом.

– Все пошло прахом, да? Замечательно обоснованная, прекрасно выстроенная теория рухнула. И чего стоит теперь ваш злодей-убийца, вытягивающий свой дротик на паучьей нити? Чего стоит теперь вся эта чертова теория? Из ничего рожденная, туда же и вернулась.

Мастерс прочистил горло.

– Даже не пытайтесь, – предупредил Г. М. и, подняв увесистый кулак, с силой его опустил. – Новый опыт, сынок. Хитроумные убийцы мне и раньше встречались, но по части трупов Бендер берет все призы. Он провел нас с пиковой девяткой. Возможно, провел и с листком пергамента. И он определенно завел нас в тупик этим своим новым фокусом.

– А вы не желаете объяснить, о чем вы тут толкуете? – спросил Мантлинг.

– Не желаю, – с жаром отозвался Г. М. – Никакие посулы не заставят меня хоть словом обмолвиться об этом жутком эпизоде с дротиком-бумерангом. Подумать только, еще совсем недавно мы сидели в моем офисе и играли в игру, о которой мне, старику, стыдно вспомнить. Так что с этого момента я буду полагаться только на собственные суждения. У кого-нибудь есть практические предложения?

– Эй, вы что, ослепли? – вскипел Мантлинг. – Перед вами простой и ясный факт. Все, что надо, – прижать как следует Равеля. Тут много говорили о наследственном безумии в нашей семье. Ладно. Но Равель с этим тоже связан. Гай сказал мне прошлым вечером… Сказал, чтоб я был настороже. Тогда я в последний раз видел его живым. Он предупредил меня. Почему вы цепляетесь к одному из нас, если Равель был здесь, когда зарезали собаку и когда началась вся эта мерзкая кутерьма? Имейте в виду, раньше здесь ничего такого не случалось. И вообще, с какой стати он здесь? Бросил свой бизнес на три недели, чтобы купить какую-то мебель, за которую и сотню фунтов не дадут. И последнее: неужели никто не видит ничего странного в том, что он делал прошлой ночью? Что ему надо?

– Я скажу вам что, – ответил Г. М. Голос его прозвучал глухо, но в нем слышалась такая злость, что все посмотрели на него. Он указал на серебряную шкатулку на кровати. – Вот что ему было нужно. Только он этого не знал.

– Не знал?

– Он что-то искал, но смотрел не там, где нужно. А то, что он искал, перепрятали. Хотите, чтобы я вам показал?

Г. М. подошел к кровати, поднял тяжелую шкатулку и вернулся к окну; на сером фоне обозначился его серый силуэт – в древнем цилиндре и меховом пальто, со шкатулкой в руках.

– Вы спрашиваете, зачем Равель проник в эту комнату посреди ночи? А вы не задумывались, почему то же самое сделал Гай? Вы спрашиваете, что было нужно Равелю? Тогда спросите, что было нужно Гаю, когда он пробрался сюда тайком, без света и кто-то проломил ему голову. Ответить на этот вопрос нетрудно. Вы, Мастерс, были здесь и видели, что у Гая едва истерика не началась, когда прошлым вечером он вошел и увидел нас здесь. И как он потом пытался убедить вас отдать ему шкатулку! Вы не разрешили. Поэтому он вернулся за ней. Зачем? Я постоянно привлекал в ней ваше внимание. Снова и снова я говорил, что со шкатулкой что-то не так. И вы все с тупым упрямством повторяли, что в ней нет никакой отравленной иглы. Правильно. А если отравленной иглы нет, то что же с ней не так?

– И что? – спросил Мастерс.

– Это шкатулка для драгоценностей, – сказал Г. М., – и в ней может быть двойное дно.

Он поднес ее к свету и резко провел ладонью по нижней стороне. Из боковой стенки выдвинулся дюймов на пять неглубокий ящичек, из которого, словно лягушка, что-то выпрыгнуло. Все подались назад. Кожаный мешочек упал на пол, стягивающий его шнурок порвался, и содержимое высыпалось сверкающей кучкой. Терлейн успел насчитать пять бриллиантов (два в тяжелой золотой оправе), украшенные рубинами пряжки для туфель и…

– Безделушки, отданные палачу. Те самые, которыми хвасталась старушка Марта Сансон, – сказал Г. М. – Вот что ему было нужно.

Стул Марты Дюбю

– Похоже, звонят в дверь, – продолжал Г. М., – значит пожаловали криминалисты и полицейский врач, и сейчас они нагрянут сюда. В таком случае, если вы желаете услышать всю историю проклятия, как ее представляю я, давайте куда-нибудь переместимся. И… подождите. Пусть кто-нибудь возьмет тот стул с гравировкой «Monsieur de Paris» – у него сломана ножка. Ему предстоит участвовать в реконструкции.

Явно ошеломленный случившимся, Мантлинг наклонился и поднял кожаный мешочек. Определенно новый. Он пересыпал содержимое на ладонь, и камни заиграли, заискрились, словно притягивая к себе свет в этой наполненной тенями комнате. Терлейн не разбирался в бриллиантах, но два из них в золотой оправе были почти с голубиное яйцо и, похоже, самой чистой воды; два других, оправленных как серьги, отливали голубым; самый большой камень был огранен, но без оправы. Пряжки с рубинами были изогнуты почти в полуцилиндры. Дополнял коллекцию сапфир в форме розы со сломанной серебряной булавкой – его как будто сорвали с кого-то.

Мантлинг дотронулся до самого большого камня и охрипшим голосом произнес:

– Эта штука потянет каратов на восемьдесят или даже на сто. Ну и ну, как же…

– Положите их себе в карман, – грубовато сказал Г. М. – Теперь они ваши. Я хотел, чтобы Гай нашел их, но вместо этого позволил ему умереть. – Он захлопнул шкатулку. – Вот вы видите здесь сто каратов? А мой мозг устроен иначе, и я вижу несчастных в красивых одеждах, поднимающихся на эшафот, срывающих с себя драгоценности и отдающих их палачу, чтобы тот решил дело одним ударом. Среди них была женщина – видите эти серьги? Это ваше наследство. Вы хотите получить его?

– А я вот думаю, – проворчал сэр Джордж, – не ошибались ли мы все относительно мотива преступлений.

– Мотива?

– Да. Чтобы убить за такое состояние, вовсе не обязательно быть сумасшедшим.

– Я тоже об этом думал. Но только безумец убивает и не трогает добычу. Возьмите вон тот стул и пойдемте. Пусть кто-нибудь приведет Равеля – он имеет к этому отношение.

Все молча вышли из комнаты. Карстерс подобрал стул со сломанной ножкой и, с любопытством оглядев его, последовал за другими.

В холле, куда испуганный Шортер только что впустил полицейских, Мастерс ненадолго задержался, чтобы дать необходимые инструкции, после чего присоединился к остальным в кабинете. Мантлинг включил свет. Карстерс отправился за Равелем – показать, что не держит обиды. Мантлинг высыпал драгоценности на стол, и Г. М. устроился рядом, положив цилиндр. Некоторое время он сидел, разглаживая ладонями свою большую лысину.

– Выглядит все так, – начал он. – Я думал об этом с самого начала, едва услышал об этом деле в общих чертах. И один эпизод не давал мне покоя. Эпизод, не вписывающийся в картину со случайным, разящим наугад проклятием. Я имею в виду молодую женщину, которая вдруг ни с того ни с сего решила провести в этой комнате ночь накануне свадьбы, в декабре 1825 года. Сумасшедший отец воспитывал ее в ужасе перед этой комнатой, хотя девушка она была упрямая и решительная и заботилась о своем слабоумном близнеце-брате. Как это объяснить?

С этой проблемой связана другая, причем самая большая из всех. Почему внезапная смерть поражает только того, кто остается в комнате один? Это противоречит всем правилам как демонологии, так и здравого смысла, а также закону вероятности.

Даже если исключить сверхъестественные причины и принять вариант с отравленной ловушкой, загадка остается. Ловушка должна быть стационарной и поражать любого, кому случится наткнуться на нее; она не может перемещаться и выбирать жертву, также ей следует быть достаточно незаметной, чтобы посторонний не мог увидеть ее за работой. И при этом она должна оставаться безвредной в присутствии более чем одного человека.

Я нашел ответ. У той девушки в 1825 году была причина, чтобы остаться одной в этой комнате. Более того, у всех умерших здесь причина была одна и та же. Не отравленная ловушка хотела, чтобы ее жертва осталась одна, а сама жертва хотела остаться наедине с ловушкой. Все они искали то, что не должен был увидеть никто другой, и для всех поиски завершились смертью. Что они искали? Хм. Я вспомнил две детали – возможно, важные, возможно, нет. Декабрь 1825-го стал месяцем сильнейшей в девятнадцатом веке финансовой паники, и жених Мари Бриксгем был ювелиром, чей бизнес потерпел позднее полный крах.

– Послушайте! – возразил сэр Джордж. – Мы установили, что отравленной ловушки нет. Она…

– Всему свое время. Я подхожу к этому. У кого-нибудь есть спички? Итак, переходим к следующим жертвам. В 1870-м из Тура приезжает торговец мебелью Мартен Лонгваль, родственник того Лонгваля, который делал какие-то вещи для этой комнаты и у которого, возможно, есть какие-то семейные бумаги, но только он о них не говорит. Приезжает он будто бы по какому-то делу к вашему дедушке. – Г. М. указал пальцем на Алана. – Гость настаивает на том, чтобы занять именно эту комнату. Они ведут долгие разговоры, и все хорошо, но когда Лонгваль остается в комнате один, то он умирает.

Между тем старик Мантлинг, похоже, ничего не подозревает. Проходят годы, и в один прекрасный день этот замшелый упрямец, это чудовище, вдруг становится романтиком, проводит ночь в комнате и тоже умирает. У него есть подсказка. Что за подсказка, мы, вероятно, никогда не узнаем. Важный пункт: в комнате спрятано нечто, представляющее огромную ценность.

А теперь ответ на то, что ставит вас в тупик. Представитель следующего поколения, впоследствии известный как Мантлинг-Покупаю-Лучшее, понимает, что с комнатой связан какой-то подвох. Он приглашает Равеля из фирмы «Равель и К°» проверить мебель. Равель заказ выполняет и даже, как мы слышали, увозит кое-что с собой для более тщательной проверки.

– Но ничего не находит, – заметил Алан.

Г. М. тяжело засопел, доставая трубку, которую он курил лишь в редких случаях.

– А не посещала ли ваш наивный ум другая мысль? – спросил он. – Нашел он что-то или нет, мы не знаем. Мы знаем лишь, что он сказал, что ничего не нашел. – После паузы, во время которой он тщетно пытался прикурить трубку, Г. М. продолжил: – Гореть мне в огне, но я не могу представить, чтобы Мантлинг-Покупаю-Лучшее копался в сундуке с семейными бумагами. Откуда ему было знать, что Равели состоят в близких родственных отношениях с Лонгвалями, а Лонгвали – с Бриксгемами? Но Равель это знал. Уж его-то никакая охраняющая сокровище отравленная ловушка врасплох застать не могла. Он намеревался заполучить все. Кто-нибудь, передайте мне тот стул.

Мастерс, не сводивший глаз с гипнотизирующих его камней и то и дело откашливающийся, поднял сломанный стул, оглядел его со всех сторон и поставил на стол. Кант из потускневшей желтой меди, проходивший по периметру сиденья, блеснул в свете лампы. Склонившись над стулом, Г. М. провел ладонями по выцветшему красному сиденью и, дойдя до края, осторожно провел пальцами по лилейному узору.

– Мастерс, дайте мне ваш перочинный нож. Далее мы вступаем в область догадок. Я проверил его прошлой ночью, когда подумал, что если какая-то ловушка и есть, то она должна быть в спинке стула хозяина дома. Но никакой ловушки я не нашел, потому что ее там уже нет. И позаботился об этом Равель-старший. Смотрите!

Г. М. открыл перочинный нож и медленно провел лезвием по узору, легко касаясь ткани самым острием. В одном месте лезвие как будто зацепилось за что-то. Г. М. надавил чуть сильнее, и острие ушло вниз. Терлейн увидел что-то вроде контура отверстия, закрытого неким подобием круглой дверцы, которую Г. М. и пытался теперь поднять. Отверстие было такого размера, что человек мог засунуть туда сложенные вместе пальцы.

Что-то хрустнуло.

– Как бы не пришлось ломать, – проворчал Г. М. – Там, внутри, замазка. Причем довольно свежая, как вы сейчас увидите. Так… Есть!

Деревянный кружок развалился надвое, будто двигался на внутреннем шарнире. Кто-то непроизвольно выругался. Г. М. облегченно выдохнул и подвигал маленькую дверцу вверх-вниз. Внутри зрители увидели ровный слой замазки.

– Хитрая штучка, а? Тот Мартен Лонгваль в восемнадцатом веке дело свое знал. Предполагалось, что вы засунете туда пальцы и кое-что вытащите. А шестьдесят лет назад Равель-старший все запечатал, чтобы никто ничего не узнал.

– Хотите сказать, сэр, что драгоценности лежали там? – спросил Мастерс. – В таком случае, если они были ему нужны, почему он их не забрал? Они ведь все еще здесь. И не только здесь, но и в другом месте…

Г. М. принялся ковыряться в спинке перочинным ножом.

– Угу! Об этом старина Гай позаботился, поэтому и замазка свежая. А почему Равель-старший не взял то, что мы видим, возможно, выяснится, если мы удалим ее. Тут, наверно, понадобится стамеска – замазка здорово затвердела. – За работу взялся Мастерс, а Г. М. продолжил сонным голосом: – Разумеется, ясной картины у меня не было, пока мы не услышали рассказ Гая о старухе Марте Сансон.

Помните, он упоминал, что старая мегера показывала Мари-Ортанс Бриксгем золотые и серебряные шкатулки? Наличия в них смертельных ловушек не предполагалось; скорее, речь шла о драгоценностях и «дорогих подарках», которыми она хвасталась. Кроме того, если просто вставить в крышку отравленную иглу, то можно убить случайно открывшего ее человека. Нет, ловушка должна срабатывать только в нужный момент. Помните, что Мари-Ортанс сказала Чарльзу Бриксгему на смертном одре? «В большой нужде». Эти слова, несомненно, она услышала от старухи. На такую приманку рано или поздно клюнет любой. «Окажешься в большой нужде, сделай то-то и то-то». И старина Чарльз, с его методичной привычкой все записывать, записал и эти слова. Старая Марта отомстила ему за насмешки и презрение к нечистому богатству Сансонов. Уже в могиле она могла позволить себе подождать, пока финансовое положение Чарльза не станет хуже некуда, и тогда… Ну что, Мастерс?

– Слой замазки не такой уж толстый, сэр. Желаете взглянуть?

На первый взгляд пространство не было ни глубоким, ни широким. Туда можно было засунуть два или три пальца, дальше оно сужалось наподобие воронки до отверстия поменьше, залепленного замазкой. Г. М. присвистнул.

– Кто-нибудь, дайте мне самый большой алмаз! Конечно, вот оно! Туда вложили этот алмаз, и старый трюк с вонзающейся под ноготь иглой сработал. Я же вам говорил, Мартен Лонгваль был мастер на такие штучки. Иголка выскакивает и – ага! Неудивительно, что никаких отметин потом не обнаруживалось. Алмаз сидит так крепко, что вытащить его невозможно, и прежде чем вы отказываетесь от бесплодных попыток, яд уже начинает действовать. Тайная дверца снова падает…

– Бесполезно! – воскликнул Мантлинг, изо всех сил пытавшийся вставить алмаз в воронку. – Слишком мал. Выйдет через запечатанное отверстие сзади…

– Верно, – сказал Г. М. – И это означает только одно. Самого большого камня нет. Шестьдесят лет назад его прикарманил Равель.

Позади них кто-то фыркнул. Обернувшись, Терлейн увидел в дверях Равеля-младшего в халате яркой расцветки. Несмотря на распухшую скулу, выглядел он не так плохо, как ожидал Терлейн. Вот только держался пьяный француз не вполне уверенно, будто не знал, смеяться ему или ворчать. Впрочем, оглядев внимательно собравшихся, он, похоже, понял что-то и от души рассмеялся.

– Чтоб мне провалиться! – сказал он, отдуваясь. – На вас без смеха смотреть нельзя. Немало я вам хлопот доставил, а? Вы уж извините. Но есть еще кое-что. Вы говорите, что мой папа`, который много лет как мертв, что-то стырил. Мне это не нравится, к тому же вы никогда и ничего не сможете доказать.

– Успокойтесь. – Г. М. схватил Мантлинга за руку и повернулся к Равелю. – И вы тоже. Никто здесь не будет ничего доказывать. Наш друг Алан получил достаточную компенсацию. Но только если вы готовы рассказать правду.

Равель добродушно кивнул и даже положил руку на плечо сопровождавшего его Карстерса.

– Конечно расскажу, старина, тем более что вы уже все знаете. А еще из уважения к моему доброму другу Роберту, на которого не держу обиды за то, что он от души заехал мне в челюсть. И enfin[22], потому, что я не хочу, чтобы меня обвинили в убийстве. – Показное добродушие рассеялось, и стало заметно, что Равель нервничает. – Послушайте! Вы уже знаете, зачем прошлой ночью я взял с собой инструменты. Нож – чтобы открыть эту штуковину. То, что вы называете «вязальной спицей», – чтобы прощупать и понять, есть ли там что-то. И пластилин – чтобы заменить замазку, если что-то найду.

Г. М. снова придержал Мантлинга.

– Сынок, мы не скажем ни слова против твоего отца. Он не думал ни о каком алмазе и нашел обычный камень. А теперь посмотри на стол – видишь, мы тоже кое-что нашли. Похоже, этими камешками было заложено то узкое отверстие за Большим Моголом. Так почему твой папá не взял остальное?

На лицо Равеля набежала тень.

– Старый олух! Ему это и в голову не пришло! Не мог поверить, что кто-то может быть настолько глуп, чтобы положить столько, когда достаточно было бы одного большого камня. Он не знал, что старая Марта обещала отдать все камешки, как вы их называете, Мари-Ортанс, если она скажет своему сумасшедшему мужу поискать их… Могу объяснить, как случилось, что мой старик их проглядел. Скажите, среди тех, которые нашли вы, не было ли одного или двух в золотой оправе?

– Да, точно.

– А! Justement![23] Существует полный список драгоценностей, я сам видел его в Туре. Обнаружив его позднее, папá понял, что ошибся. Тот, что в золотой оправе, закрывал маленькое отверстие сзади; он принял золото за медь – вроде той, что на стуле, и решил, мол, кроме большого камня, там ничего больше нет. Увы! – Равель покачал головой и, приняв позу Наполеона, сложил руки на груди.

– И вам хватает наглости, – задыхаясь от злости, заговорил Мантлинг, – рассказывать это все в присутствии полицейского, не говоря уже обо мне…

Равель посмотрел на него:

– Вас я не боюсь. А что касается полиции… Разве я совершил преступление? Вошел в комнату посреди ночи – и что? В этом доме я на правах гостя. У меня был при себе нож. Так я, может быть, хотел отрезать пирога. Если вы ничего не знаете о камешках, это ваше дело. – Он вдруг заговорил с раздражением и злобой. – Посмотрите на себя! Посмотрите на моего друга Карстерса! И вы еще будете читать мне лекции о чести и достоинстве. Мы разные, и какой смысл пытаться понять друг друга, спрашиваю я вас? Побеждая, я ликую. Проигрывая, ругаюсь. Ваш кодекс чести – то же, что и добрый совет: все его принимают, но никто ему не следует. Хорош, да бесполезен.

После этой ремарки напряжение в комнате спало. Мантлинг посмотрел на Карстерса, и оба одновременно рассмеялись. Впервые за все время Терлейн видел, как хозяин дома смеется от души, непринужденно и весело.

– Ладно, француз, – снисходительно сказал Мантлинг. – Раз уж вы признались, будем считать вопрос с камешками закрытым. Есть предположения насчет убийства Гая, которое вы же, возможно, и совершили?

– Вы тоже так думаете? – воскликнул Равель, поворачиваясь к Мастерсу.

– Думаю, мистер Равель, вам еще многое предстоит объяснить, и если вам есть что добавить, то говорите сейчас, – строго сказал Мастерс. – Вы охотились за драгоценностями. Мистер Гай Бриксгем тоже…

– А разве они у меня? Нет! Он меня опередил, вот и все. Вынул драгоценности из стула и положил в серебряную шкатулку…

– Откуда вы это знаете?

– Мой друг Карстерс рассказал.

Старший инспектор отвернулся от него.

– Мистер Карстерс, ваша светлость, я думаю, вы можете немного нам помочь. Будьте добры, разыщите мисс Изабель и мисс Джудит и скажите, что я хотел бы видеть их здесь. Полагаю, они знают о случившемся?

– Иначе говоря, убирайтесь, – задумчиво произнес Карстерс и почесал голову. – Простите, инспектор. Да, Джуди знает, бедняжка. А вот Изабель, по-моему, еще не проснулась. Идем, Алан.

Подождав, пока за ними закроется дверь, Мастерс обратился к Г. М.:

– Не стану отрицать, вы умно разобрались и со стулом, и с драгоценностями, и с прочим. Но понимаете ли вы, в каком мы сейчас положении? Мы почти не продвинулись в главном. Ставка на отравленную ловушку не сработала. А теперь у нас нет и той версии, по которой Гай совершил убийство через окно с помощью… вы сами все знаете… – Он осекся, посмотрев на Равеля. – И с чем мы теперь остались? Ни с чем.

Г. М. убрал со стола стул и снова сел.

– Вы так думаете? – Он не спеша окинул комнату взглядом. – Ох, не знаю. По-моему, мы неплохо продвинулись вперед. Подключайтесь, док. Что нам известно?

– Если Гай вынул драгоценности из стула и спрятал их в шкатулке, – сказал Терлейн, – то получается, что это он тайком проникал в комнату по ночам…

Г. М. нетерпеливо махнул рукой.

– Конечно он! В этом никто и не сомневался. Он один-единственный реальный кандидат. Но это еще не доказывает, что именно он убил Бендера. Кто-то тайком приходит во Вдовью комнату и полирует мебель. И что? Для этого вовсе не нужно быть сумасшедшим. Это всего лишь эксцентричность. Я бы так делать не стал, но я также не пишу кубистские картины, не играю в бридж-контракт и не практикую нудизм. Нормальному человеку все эти развлечения могут показаться чудными, но закон не считает их основанием для отправки человека в сумасшедший дом.

– Совершенно верно. Но как насчет убийства попугая и собаки?

– А, да! Конечно. Если вы можете это доказать. Но повесить их на Гая не получится. Возьмем предложенный нам изобретательный способ с дротиком-бумерангом. Что? Тоже провал. А теперь то, что мы можем доказать неоспоримо. – Г. М. выставил свои короткие пальцы и начал загибать их один за другим. – Первое. Гай бывал во Вдовьей комнате по ночам, полировал мебель и спрятал драгоценности в серебряную шкатулку. Второе. Неоспоримая улика – отпечатки пальцев, обнаруженные криминалистами на окне, – доказывает, что он стоял там, когда умер Бендер.

– Что?

– Черт возьми, Мастерс, это же ваша теория и ваши доказательства. Если ваше предположение насчет дротика на ниточке не подтвердилось, это еще не значит, что мы должны отказываться и от того, что верно. От того, что говорит нам о… Вы понимаете, что из этого следует? Какое поразительное умозаключение! Он стоял за окном. Конечно, он видел все снаружи! Вы бы и сами там стояли, если бы знали, что в той комнате, самом безопасном в доме месте, спрятано состояние в драгоценных камнях, и хотели убедиться, что этот проныра, Бендер, их не нашел. Теперь вы понимаете, почему Гай был такой дерзкий и самоуверенный прошлой ночью? Почему так хорошо понимал значение всех улик и так снисходительно поглядывал на нас, несчастных глупцов? Нет, Гай не убийца, но он видел, как было совершено убийство.

Мастерс посмотрел на него округлившимися глазами.

– Подождите, сэр, подождите! – Он сглотнул. – Вы знаете, я отказался от своей теории. Но если он видел, как произошло убийство, вы же не станете утверждать, что он не просто стоял, но отвечал за Бендера после его смерти?

– Стану, – спокойно ответил Г. М.

– Но… минуточку, сэр! Вы хотите сказать, что он состоял в сговоре с убийцей и помогал ему до и после убийства?

– Вовсе нет. Я лишь говорю, что он видел, как произошло убийство и как сработал трюк. Я говорю, что, действуя независимо от убийцы и преследуя какие-то свои цели, он подавал голос через окно. Я говорю, – Г. М. положил ладонь на стол, – что в мозгу у меня проклюнулась пока еще смутная идея, и теперь она растет и крепнет с каждой минутой. Я начинаю понимать, кто виновен. И почему Гай сделал то, что может показаться сумасшествием – имитировал голос мертвеца, – руководствуясь холодным здравым смыслом. Я понимаю, почему он прикрывал убийцу прошлой ночью. Но видите ли, убийца не оценил его доброты. Гая убили не из-за драгоценностей – в противном случае их бы унесли. Гай слишком много знал.

– И вы говорите, что это нам поможет? – сердито спросил сэр Джордж Анструзер. – По-моему, дело выглядит еще более запутанным. Если раньше у вас была невозможная ситуация, то посмотрите, что мы имеем теперь! Окно не только неприступно, но и охраняется человеком, который убийства не совершал. За дверью наблюдали. Ну и все прочее. Так что если Гай видел в комнате убийцу…

– Я не сказал, что он видел убийцу, – оборвал его Г. М. – Я только сказал, что он видел, как убийство было осуществлено, и, соответственно, понял, кто убийца.

– То есть вы хотите сказать, что мы снова возвращаемся к трюку, при котором присутствие убийцы в комнате необязательно?

Г. М. хмуро кивнул:

– В абсолютно безопасной комнате. Выясните, что это за трюк. Я не знаю.

За разговорами все забыли о Равеле, который беспокойно топтался в сторонке. Теперь он громко откашлялся.

– Обсуждение технических вопросов – это замечательно, хотя я понятия не имею, о чем идет речь. Но я вам еще нужен? У вас есть ко мне вопросы? Если нет, я пойду поищу что-нибудь поесть. А если есть, то отвечу откровенно. В этом доме я больше не являюсь желанным гостем. Оставаться здесь мне незачем, так что могу позволить себе говорить начистоту.

Г. М. открыл глаза:

– Хотите сказать, что вам что-то известно?

– Может быть. Я не настолько глуп, чтобы добровольно делиться с полицией информацией.

– Но мы можем получить ее, если окажем на вас давление, верно? Ага! – сонно согласился Г. М. и посмотрел на лежавшие на столе драгоценности. – Давайте выслушаем вашу историю о событиях прошлой ночи. Вы вышли из вашей комнаты в пятнадцать-двадцать минут пятого и спустились на первый этаж. Вы встретили кого-нибудь?

– А? Боже, нет! Иначе я бы никуда не пошел.

– Вы сказали вчера, что ваша комната находится в передней части дома. Это близко или далеко от комнаты Гая?

– Ровно en face[24]. Через коридор. А что? Говорю же вам, я его не видел!

– Не видели, но вы же на нее посмотрели? Может быть, заметили свет, какое-то движение или что-то в этом роде?

– Нет, не заметил. Заметил бы – спускаться б не стал.

Г. М. посмотрел на Мастерса, который, похоже, хотел что-то сказать.

– Это все, Равель. Вот только… Что у вас на уме? – Острый взгляд Г. М. буравил француза. – Не отпирайтесь! Я давно за вами наблюдаю. Вы хотите что-то нам сказать и взвешиваете за и против, решаете, что для вас лучше. У вас это на лице написано. И почему вы так насторожились, когда мы заговорили о дротиках? Говорите! – Тяжелая ладонь с грохотом обрушилась на стол, оказав должное воздействие на Равеля.

– Хорошо. Я расскажу. Какой смысл скрывать правду? Прошлой ночью я притворился, будто удивлен всей этой суетой из-за дротиков, которые лежали в шкафу. А ведь шум-то подняла мисс Изабель. На самом деле я ничуть не удивился. Мисс Изабель только догадывалась о чем-то, но я-то знал. И покрывать никого не намерен. Из ящика взяли три дротика и духовую трубку. Я знаю, кто это сделал. Своими глазами видел.

– Вы знаете… – Мастерс сглотнул. – Кто же их взял?

– Малышка Джудит Бриксгем, – сказал Равель. – Я сам видел.

Утерян последний ключ

Шокированные этим заявлением, все, включая Г. М., уставились на стоящего с горящим лицом Равеля, и никто не услышал приближающихся шагов. Вместе с последними словами, похоже, иссяк и переполнявший француза гнев. Он медленно провел по губам тыльной стороной ладони.

– Да, я знаю, что вы думаете. Я и сам думаю то же самое. Не ожидал, что будет так противно, а вот же… – Равель нервно побарабанил пальцами по столу. – Да, я не джентльмен. А говорю вам это потому, что в комнате меня отмутузил человек, к которому она неравнодушна, и я этого не забыл. Иначе бы не сказал. А теперь жалею, что не соврал. Но видит бог, я ни в чем не соврал.

– Человек, к которому она неравнодушна? – повторил голос за его спиной. – Что именно это все означает?

Рука Равеля, отстукивавшая нервный ритм, медленно остановилась. Он посмотрел через плечо в ту сторону, откуда прозвучал этот бесстрастный, уверенный голос. В безупречной визитке, слегка потирая руки, доктор Арнольд стоял за плечом Равеля, слегка склонив голову, как будто слушал доверительное признание.

– Я слышал, что вы сказали, – продолжал он тем же бесстрастным тоном, – но я все еще не уверен, что не ослышался.

– Скорее, Мастерс! – Г. М. произнес это так быстро, что Терлейн едва расслышал. – Приведите Джудит. И Карстерса. Поторопитесь! Интересно посмотреть, как сработает этот треугольник. А потом задержите у дверей, пока я не кашляну.

Некоторое время Арнольд смотрел на рассыпанные по столу сверкающие бриллианты и рубины и Г. М., рассеянно трогающего пальцем то один камень, то другой. Потом взгляд его перешел на разбитое кресло и наконец на Равеля, смотревшего на него с нескрываемым презрением.

– Вы же доктор по мозгам, – сказал француз. – Так объясните мне, что вы называете «честной игрой» и когда она становится болезнью. И да, вы не ослышались. Я сказал то, что сказал, хотя лучше бы не говорил. Я сказал…

– У нас тут, видите ли, небольшая дискуссия, – перебил его Г. М. – Ничего особенно важного, если не считать заявления, что мисс Джудит отдает предпочтение вам, а не Карстерсу. Мы еще вернемся к нашему разговору.

Доктор Арнольд сдержался и вежливо поздоровался с остальными. С Г. М. он был особенно любезен, в его обращении с ним ощущалось если не угодничество – что было бы несовместимо с его чувством собственного достоинства, подумал Терлейн, – то доверительность. Тем не менее крылья его носа дрогнули.

– Вы считаете это неважным, сэр Генри?

– Как посмотреть. Вы, полагаю, слышали о смерти Гая?

– Разумеется, Джудит позвонила мне. – Арнольд потер руки. – Я пришел, как только освободился.

– Ага! Печальный случай, да?

– Откровенно говоря, сэр Генри, я так не думаю. Прошлым вечером я намекнул вам на то, что вы, как я надеялся, увидите сами до того, как я приму меры. На мой взгляд – вот так, навскидку, – Гай Бриксгем страдал от идиопатического заболевания, осложненного эпилепсией, что привело к гиперемии.

– Это опасно? – спросил сэр Джордж.

Доктор Арнольд отреагировал достаточно вежливо, но с ноткой нетерпения:

– Мой дорогой сэр, почему обычные люди полагают, что любая форма мании обязательно опасна для окружающих? Разумеется, я имел в виду другое. Опасность в том, что она разрушает личность в социальном плане, создает неверное представление о мире и подлежит лечению. Вполне возможно, что в случае Гая гиперемия могла стать физически опасной. Дело не в этом. Я верю в Идеальное Государство. Я сторонник идей Шоу, Уэллса – считайте, как вам угодно. В государстве, которое управляется должным образом, те люди, чьи душевные заболевания вызваны разрушением тканей мозга, то есть не поддаются терапевтическому лечению, – уничтожаются. Разумеется, безболезненно.

Г. М. пососал трубку.

– О, конечно. Безболезненно, да. Их судьбу решим мы, те, у кого мозг кристально чист. Мы отправим их в камеру смерти, а на могиле напишем: «Бог не был милостив к тебе, и человек милостив не будет». Послушайте, а ведь вы жестоки, а?

– Я не сентиментален, если вы это имеете в виду. Давайте не будем об этом. Я хотел сообщить вам кое-что, но теперь, после смерти Гая, такой необходимости нет. Полагаю, вы знаете доктора Уильяма Пелэма?

– Пелэма? С Харли-стрит? Немного заносчивый, но вполне здравомыслящий малый. А что такое?

– Я попросил его заглянуть сюда в четыре пополудни, посмотреть на Гая. Я и сам был готов, но брать ответственность на себя… – Он пожал плечами.

– Приведите его, – негромко сказал Г. М. – Вы оба сможете высказать свое профессиональное мнение по другому предмету. А мне будет интересно посмотреть, как далеко заходит ваша черствость. – Он подался вперед, положив локти на стол и подперев кулаками щеки. – Как вы отнесетесь к тому, что вашу невесту обвинят в убийстве?

Арнольд стоял неподвижно. Его рука, стряхивавшая невидимую пылинку с рукава визитки, на мгновение замерла, прежде чем упасть. Голос был холоден.

– Как к абсурду.

– Хм! Бендера отравили кураре. У нас есть свидетель, видевший, как Джудит взяла из ящика стола три дротика и духовую трубу. Нет-нет, я понимаю, что вы хотите сказать, но не бросайтесь словами! Это не шутка.

Арнольд откашлялся. Его самоуверенность заметно поколебалась.

– Это… это…

– Безумие, вы хотите сказать? Возможно. В буквальном смысле. Или все же нет? Вот что я хочу знать.

– Скажу только одно: это невероятно. Джудит стреляет отравленными дротиками? Боже, вы еще и меня обвините. Я был с ней.

– Почему бы и нет? – Г. М. пожал плечами. – Обвинение предъявлено, сынок.

– Что ж, делать нечего. Но давайте вернемся к Джудит, – бросил Арнольд. Лицо его покраснело, потеряв обычное выражение холодного высокомерия. – Равель об этом говорил, когда я вошел? Послушайте…

– Хороший мальчик. – Г. М. щелкнул пальцами. – Это я и надеялся услышать. А как же чувство социальной справедливости? Что, если она и в самом деле виновна?

Арнольд отступил на шаг, наклонив голову и словно готовясь вступить в спор, из-за чего лицо его обрело прежнее бесстрастное выражение. Руки едва заметно дрожали. Некоторое время он молчал, а когда все же заговорил, голос его зазвучал глухо и сдержанно, но с такой искренностью, которая для всех стала неожиданностью.

– В профессиональном плане я вам не угодил. – Арнольд огляделся. – Всем вам. Каждому не угодишь, и я вам не нравлюсь. Ничего не поделаешь, и я даже не стану возражать. Но неужели вы думаете, что я сделан из камня? Кем бы вы меня ни считали, я люблю эту девушку. И я абсолютно уверен, что она не сделала ничего… В любом случае это к делу не относится.

Г. М. кашлянул.

Помня о том, что кашель является сигналом, Терлейн посмотрел на дверь. Мастерс уже вышел вперед и теперь переводил взгляд с одной группы на другую. Следом медленно вошла Джудит, за ней Карстерс. В ярком свете миловидная молодая женщина выглядела почти красавицей. Чистоту кожи подчеркивали золотисто-русые волосы; голубые глаза смотрели бесстрастно, хотя веки слегка покраснели от недавних слез. Она была в темном платье, но вовсе не казалась встревоженной.

– Я так понимаю, что меня в чем-то обвиняют, – сказала она, сложив руки перед собой и потирая ладонью плечо. – В чем?

– Спокойно, Равель, – негромко предупредил Г. М., видя, что француз уже открыл рот, чтобы ответить. – Предоставьте это мне… Мэм, дело может закончиться для вас обвинением в убийстве. Но так далеко мы пока еще не зашли. Вы обвиняетесь в том, что взяли три отравленных дротика из этого стола. Вы их взяли?

Она вздрогнула, словно в голову ей пришла какая-то странная мысль. Взгляд ее не выражал никаких чувств, но ладонь замерла на плече.

– Кто сказал, что я их взяла?

– Я, – подал голос Равель. – Простите. Я вас видел.

Ошеломленный, Карстерс шагнул вперед, но Джудит посмотрела на него, и он остановился. Она перевела взгляд на Арнольда – доктор улыбался, и повернулась к Мастерсу.

– Скажите, старший инспектор, я обязана отвечать на этот вопрос?

– Вы можете просто сказать «нет» – это ведь не трудно, мисс?

– Верно. – Джудит прищурилась. – Что ж, полагаю, у меня есть ответ получше. Да, я взяла их вместе с духовой трубкой. – Она помолчала. – Я взяла их десять дней назад. Это было во второй половине дня. Мистер Равель проходил через холл, когда я вышла, и я, по правде говоря, подумала, что он меня увидел, и немного испугалась. Ключ от ящика я украла утром, когда Алан еще не встал. Я знала, что он не заметил пропажу. По-настоящему я испугалась потом, когда узнала, что Бендер мертв. Была суматоха, и я поднялась наверх и взяла ключ, трубку и два оставшихся дротика…

– Два оставшихся! – воскликнул Мастерс.

Порывшись в кармане, он достал блокнот и едва его не выронил.

– Да. Я собиралась вернуть их на место и незаметно спустилась с ними сюда. Но ключ застрял в замке. Только я его вставила, как послышались шаги. Я оставила ключ в замке, а остальное спрятала. И тут как раз вошел Гай. – По ее щекам расползался густой румянец, но голос звучал чисто и ровно. – Потом нас обоих позвали во Вдовью комнату. Позже здесь уже толпились люди, и шанс положить все в ящик так и не представился. Наверно, я даже забыла и про дротики, и про трубку. Но я взяла их и могу в этом признаться.

– Господи, Джуди, ты их не брала, – сказал Карстерс.

– Брала. И что с того? – Она посмотрела на него.

Карстерс медленно опустился на стул и, поймав ее взгляд, неловко заерзал.

– Ну… я хочу сказать… Тебя это так потрясло… Столько всего свалилось… Что еще сказать? Я…

Пробормотав что-то еще, он умолк. Арнольд рассмеялся.

– Твоя опрометчивость, Джудит, рано или поздно доведет тебя до беды, – заметил он. – Мне такие розыгрыши не нравятся. Думаю, ты натворила глупостей. Но что забавляет меня в этом психологическом этюде, – его смешок прозвучал немного фальшиво, но продолжил он легко, – так это лица присутствующих. Ладно, давайте закончим с этим, и пусть полиция займется наконец делом.

– Вот именно, – сказал Мастерс. – Где вы их спрятали, мисс?

– За той картиной с Аланом и мертвым носорогом, на книжном шкафу, – ответила она и вдруг, ни с того ни с сего, истерично рассмеялась.

Похоже, молодая женщина пережила сильный эмоциональный шок, завершившийся бурной разрядкой. Она повернулась к Равелю, Карстерсу и Арнольду:

– Выйдите, вы все! Пожалуйста. Да, я серьезно. Серьезно. Идите. Мне нужно сказать этим людям кое-что, и я не хочу, чтобы вы это слышали. Идите, или я закричу на весь дом! Да, Юджин, и ты тоже. Но все равно спасибо. Спасибо, спасибо…

– Послушай, я не верю… – начал Карстерс.

– Вы уже определились? – грубовато спросил Арнольд. – Тогда идемте.

Они вышли, и Джудит осталась посреди комнаты, одна, со слезами на глазах.

Г. М. затянулся и выпустил струю дыма. Сэр Джордж что-то невнятно пробормотал, а Терлейн, повинуясь внезапному импульсу, вдруг поднялся и взял ее за руку.

– Спасибо. – Она ответила благодарным пожатием. – Я сейчас возьму себя в руки. Не люблю выставлять себя дурочкой. Я наблюдала за вашим лицом и знаю, о чем вы думаете. Конечно, с моей стороны это было маленькое представление, но я хотела увидеть кое-что…

– Так-то лучше, – проворчал Г. М., когда она усмехнулась и промокнула глаза. – Не переношу плачущих женщин. Похоже, вы устроили кому-то небольшую проверку. Но мне нужно другое. Зачем вы сделали такую глупость? Зачем взяли эти дротики? Вы нашли их, Мастерс?

Тяжело отдуваясь, старший инспектор вернулся к столу и положил два дротика и короткую духовую трубку, очень похожую на те, что лежали в его портфеле.

– А теперь, мисс, от вас требуется объяснение, – деловито объявил он. – У меня были подозрения в отношении этих дротиков… Здесь у нас те, которые вы назвали «двумя оставшимися». Где же третий?

– У аналитика Министерства внутренних дел, сэра Барнарда Темпла, главного правительственного медэксперта, – ответила Джудит.

– У…

– Да. Признайтесь, вы же не думали всерьез, что я использовала какой-то из них. – Она села на стул, любезно поднесенный ей Терлейном. – Сейчас это звучит ужасно глупо, мне даже говорить вам об этом противно. Но тогда я так разозлилась… Как это пришло мне в голову? Боб рассказывал, как подшутил надо мной? Этот негодник снял копье со стены, нарочно укол себя в руку и притворился, что оно отравлено, чтобы я… Не важно. – Она вскинула голову. – Но я тогда подумала: ну ладно, дружок, ты за это еще заплатишь. А потом вспомнила про дротики, которые, как он думал, действительно отравлены. Сначала стащила ключ и посмотрела на них. У пяти острие было покрыто чем-то коричневато-черным.

– Это кураре, – сказал Мастерс. – Те пять у нас. Они в целости и сохранности. Далее, мисс?

– Другие три были вроде бы чистыми, но мне нужно было в этом убедиться. Ох, да перестаньте, неужели вы не догадываетесь, что я собиралась с ними сделать? После проверки, удостоверившись, что и дротики, и трубка безопасны, я планировала заменить ими те, другие. Потом я бы привела сюда Боба, завела бы разговор о дротиках, устроила бы так, чтобы он показал мне, как стрелять из трубки, и, как бы случайно, ранила бы его чистым дротиком. И посмотрела бы, как поведет себя мистер Смельчак, думая, что он отравлен по-настоящему. Согласитесь, я имела полное право отомстить? – Она криво усмехнулась. – Но устраивать проверку не пришлось. Теперь я уже знаю.

Мужчины переглянулись. Мастерс неловко откашлялся.

– Очень хорошо, мисс. Но вы можете это доказать?

– Конечно. Я написала письмо медэксперту Министерства внутренних дел и потом встретилась с ним. Можете позвонить ему прямо сейчас, если хотите, – телефон у меня есть. Потом побывала у него еще раз, и он сказал, что два дротика девственно чисты – уж не знаю, что это значит, – а на третьем есть следы кураре, и он хотел бы оставить его у себя и проверить как следует. Я не возражала и забрала два чистых. Они здесь. Он даже прокипятил их и простерилизовал. – Она заговорила громче, устало и с горечью. – Ох, знаю, это ужасно – вот так сидеть и рассказывать вам об этом, когда бедняга умер от того самого яда. И Гай… Гай тоже мертв. Каждый раз, когда я думаю о них, мне кажется, что я сама сойду с ума. Но если вы действительно полагаете, что я убила Бендера, да еще тем самым кураре…

Словно не зная, что делать, Мастерс взял дротик, посмотрел на Джудит, положил дротик и в отчаянии взглянул на копье на стене.

– Послушайте, это какая-то бессмыслица. Бессмыслица! Я спрашиваю себя, как кто-то мог убить мистера Бендера с помощью кураре. Откуда взялся яд? Все восемь дротиков учтены, и все в порядке. – Он повернулся к Г. М. – Вы понимаете, сэр, что это значит? Первое: дротики никакого отношения к убийству не имеют. Второе: яд на них тоже. И что дальше?

Заметив, с каким опасливым любопытством Джудит смотрит на кучку драгоценностей на столе, Г. М. проворчал что-то и подвинул их в ее сторону.

– Не знаю, Мастерс, – сказал он. – Опять мимо, да? Думаю, вам нужно собрать здесь все это оружие и вызвать собственных экспертов – пусть еще раз проверят. Но чем больше я думаю о ваших дурацких дротиках и ваших дурацких теориях, тем чаще возвращаюсь к своему первоначальному мнению. Я имею в виду записную книжку и листок пергамента. Книжку вы считаете фантомом, плодом моего воображения, пергамент – розыгрышем, блефом. Но и то и другое – ключи ко всему этому делу. – Он посмотрел на сэра Джорджа. – Чуть не забыл. Вы показывали надпись на пергаменте кому-то из ваших музейных экспертов?

– Я нашел авторитетного специалиста, которому и отправил копию надписи. Зовут его Беллоуз, и уж если кому и по силам разгадать эту загадку, то это ему. Вот только живет он где-то в глуши, в Дорсете, и ответ может прийти через пару дней. К тому же он из этих ученых шутников… Почему бы нам не оставить в покое Бендера и сосредоточить внимание на бедняге Гае?

– Вот и я то же самое говорю, – оживилась Джудит. – Кому какое дело до Бендера? Все, что вы можете, – это обсуждать вашу проблему – как сделано то и как сделано это. По-вашему, если Гая убили самым обычным способом, то это в порядке вещей и не заслуживает внимания? – Едва сдерживая слезы, она указала на драгоценности. – Алан рассказал мне о них. Будь это в моей власти, мы бы выбросили их в мусорную корзину. Гай умер, когда пошел туда за ними. Почему вы не спрашиваете меня о том, что произошло прошлой ночью?

– Хорошо, если вам так хочется, – терпеливо согласился Г. М. – Вы слышали какие-либо подозрительные звуки или что-то в этом роде, после того как легли спать?

– Нет.

– Видели свет? Кого-то, кто бродил по дому?

– Нет, я чертовски устала и ничего не слышала. Сразу же отправилась спать и проснулась от шума драки внизу.

– Все так. Ну вот и о чем еще мне вас спрашивать? Если мы хотим выйти на след убийцы, то должны досконально изучить все его трюки. Вот почему мы вернемся к Бендеру, даже если он несимпатичен вам. Вы не замечали, носил ли он при себе записную книжку?

Джудит откинула назад волосы.

– Я… даже не знаю! Не помню. Я и самого Бендера едва замечала. Он… – Она вздрогнула, когда в комнату, как обычно шумно, ворвался Алан.

– Послушайте, Г. М., вы сказали мне привести Изабель, но ведь с этим можно немного подождать? – с некоторым раздражением спросил он. – Она все еще слаба, и Арнольд говорит, что ее не стоит пока беспокоить. Так что поручение выполнено. А теперь… Черт возьми, Джудит, что за бред я слышу? Кто-то обвиняет тебя в краже моих дротиков?

– Успокойся, братец, – сказала Джудит и усмехнулась. – Все в порядке. От подозрений я себя очистила. Точнее, обвинения с меня снимут, как только мистер Мастерс сделает наконец долгожданный звонок. Но знаешь, они совсем не занимаются Гаем. Все, что их интересует, – это какие-то записные книжки.

Мантлинг остановился как вкопанный.

– Записные книжки? Какие еще записные книжки?

– Меня уже самого тошнит от этого слова, – пробурчал Г. М., пытаясь приколоть булавку с сапфиром к собственному сюртуку, – но приходится повторять одно и то же. Вы ведь не видели у Бендера записную книжку? Нет. Наверное, нет. Ну что ж…

– Я не… Да, видел! – сказал вдруг Мантлинг и недоверчиво посмотрел на Г. М., реакция которого, похоже, его успокоила. – Я действительно ее видел. Большая, в кожаной обложке, с его инициалами. Я видел ее у него на столе, когда он одевался прошлым вечером.

– Продолжайте! Ну же!

– Не подгоняйте меня так! Что в этой книжке необычного? Прошлым вечером, довольно рано, я поднялся наверх – одеться. Хотел сказать ему, что обед будет позже из-за эксперимента, и предупредить, чтобы не проболтался, когда Арнольд придет за Джудит. Заглянул в комнату Бендера. У него рядом ванная, и он был там. На столике лежала одежда и разная карманная мелочь – часы да ключи, сами знаете, ну и записная книжка. – Мантлинг нахмурился. – Я думал, он ее для набросков использует – как-никак художником себя называл. Так вот, парень был нервный, как вы сейчас. Когда я туда заглянул, он брился, а как услышал мой голос, дернулся да и порезался бритвой…

Сам Мантлинг так и не понял, какое впечатление произвела брошенная между прочим ремарка на четырех слушателей. Переварив услышанное, Мастерс выступил вперед:

– А теперь, сэр, будьте внимательны! Вы уверены, что он порезался?

– Конечно уверен, а почему нет? В чем дело? Я смазал царапину йодом. Ранка вроде и небольшая – зацепил краем лезвия, но крови было много. Ругаться он не стал, но мне интересно, отчего он так нервничал.

– Подумайте как следует, сэр! Вы ведь заметили, в каком месте был порез – под челюстью с левой стороны лица?

Мантлинг задумался, напрягая память, и даже ощупал себя с обеих сторон.

– Точно! Слева! Я потому запомнил, что сам стоял с той же стороны от раковины. Но все-таки в чем дело?

– Ну вот и все, – сказал Г. М. – это конец. Дальше идти уже некуда.

Выражение полнейшего неподдельного замешательства на его лице заставило даже Мастерса сменить тон.

– Видите ли, ваша светлость, – терпеливо объяснил он, – ваше заявление ставит нас в довольно затруднительное положение. Единственной раной на теле Бендера был небольшой порез под челюстью. Мистер Бендер (в этом нет никаких сомнений) умер оттого, что в его кровеносную систему через свежую рану проник яд, который убил его в течение десяти минут. Но если он порезался при бритье за несколько часов до смерти… яд не мог быть введен через порез. Верно? – Он печально посмотрел на Г. М. – Сэр, взявшись за расследование дела, я позволил себе подшучивать над вами. Теперь мне не до шуток. Сначала мы обнаружили, что для убийства Бендера не использовались дротики. Затем мы узнали, что на тех дротиках, которые могли быть использованы, нет яда. Теперь, даже если бы мы и поняли, откуда мог взяться яд, у нас нет раны, через которую он проник в тело Бендера. Вы хотите что-нибудь сказать?

– Хочу, – отозвался Г. М. – Не нальет ли кто-нибудь старику выпить – побольше да покрепче?

Шприц

Терлейн и Г. М. обедали в клубе «Диоген», где старик провел немало послеполуденных часов в приятной дремоте. Сам клуб «Диоген» располагался напротив «Клуба старейших консерваторов», к которому большинство диогеновцев относились с подозрением и который считался заведением скандальным и шумным и потому заслуживающим внимания полиции. Именно здесь, в «Диогене», появилось на свет немало «бородатых» анекдотов, касающихся клубной жизни, в том числе и тех, в которых фигурируют дремлющие в своих креслах завсегдатаи. Но кухня тут была превосходная, а винный погреб и того лучше. В нижних кабинетах – за исключением гостевой комнаты – действовало неколебимое правило: «Здесь говорят на латыни либо молчат». Поэтому-то Г. М. и находил клуб удобным местом, чтобы «посидеть и подумать»… или просто посидеть.

После плотного ланча, основательно подкрепившись бургундским, они уютно расположились за карточным столом у похожего на амбразуру окна гостевой комнаты и вернулись к спору. Хмурый мартовский день пролился дождем на Пэлл-Мэлл, но проходящие мимо члены клуба отважно противостояли непогоде, втягивая головы в плечи и даже не думая раскрывать зонты. Г. М. рассчитывал на телефонный звонок Джорджа Анструзера с новостями от дорсетширского специалиста.

– Не думаю, что от него будет много толку, – заметил он, водя по листку синим карандашом, из-под которого выходили язвительные карикатуры на старшего инспектора Хамфри Мастерса. – Во всяком случае, будет от чего оттолкнуться… Но вот что не дает мне покоя: я не понимаю, как сработал трюк, хотя мне есть что предъявить убийце…

– Спрашивать имя бесполезно? Не назовете?

– Ни в коем случае, – хмыкнул Г. М., с нескрываемым злорадством добавляя к последнему изображению Мастерса уши, которые даже такому снисходительному критику, как Терлейн, показались не в меру большими. – Вы все равно не поверите. Серьезно. А у вас-то предположения есть?

– Я размышлял об этом, – сказал Терлейн, которого вино и хорошо раскуренная трубка настроили на философский лад. – Помните, «что за песню пели сирены или каким именем назывался Ахилл, скрываясь среди женщин, – уж на что это, кажется, мудреные вопросы, а какая-то догадка и здесь возможна»[25]. Вы, кстати, заметили, что мисс Джудит Бриксгем чертовски привлекательная женщина?

– Послушайте, старый распутник. – Г. М. открыл глаза. – Вы…

– Я не старый распутник, – с достоинством возразил Терлейн. – Мне пятьдесят; ей тридцать один, и мои чувства к ней – это чувства снисходительного дядюшки. Вот и все. Мне лишь не нравится, что она тратит свое время на этого высокомерного франта, доктора, или даже на симпатичного, но бесхарактерного охотника на слонов. Я понимаю, что теперь, когда молодость безвозвратно ушла, пора выбросить из головы то, что в наш ханжеский век предпочитают называть Тем Самым. И все же я скажу вам: если бы Джудит взглянула на меня так, как смотрела на Карстерса, когда он укололся копьем, я бы, наверно, сплясал румбу посреди Гарвард-сквер с бутылкой шампанского в каждом кармане. – Он задумчиво затянулся трубкой. – Однако ж, давайте посмотрим, не получится ли у меня заронить в вашу голову пару идей касательно нашего случая.

– Вы уже заронили в мою голову целую кучу идей. Но продолжайте.

– Вы пытаетесь понять, как был убит Ральф Бендер. Очень хорошо. Почему бы не подойти к проблеме с литературной точки зрения?

– Эй! – воскликнул Г. М. – Послушайте-ка, док. Вы либо недопили, либо перепили. Что вы подразумеваете под литературной точкой зрения?

– А вот что. Вы решили, что Гай Бриксгем стоял снаружи за окном и, прильнув к щели, видел, как умер Бендер. Вы говорите, что он не видел убийцу, но видел, как это было сделано, и не только, что позволило ему потом догадаться, кто за этим стоял. Вот вам принцип литературного описания: Вы входите в комнату. Что вы видите в первую очередь? Что бросается в глаза? Какая вещь или группа вещей, цвет, обстановка, освещение и тому подобное? В этом суть литературного описания. Далее. Когда Гай Бриксгем посмотрел в щель в ставнях, что он увидел? Что мог заметить он, чего не заметили мы с другой стороны? Поле зрения Гая было ограничено. Он видел лишь небольшую часть комнаты. Яд поразил Бендера именно на этом ограниченном участке комнаты. Итак, – заключил Терлейн, весьма довольный своим изложением, – давайте встанем на его место и посмотрим оттуда.

Г. М. отложил карандаш и кивнул:

– Неплохо. Хм! Давайте подумаем. Я не был за окном. Но я стоял спиной к ставням. И следовательно, могу видеть… Ага! Вот и тот, кто нам нужен! – Г. М. отвлекся, указав в окно на Мастерса, который устало тащился к ступенькам клуба, пряча голову от дождя. – Он-то был снаружи. И он нам скажет.

К тому времени, когда Мастерса подвели к столу, наброски уже лежали лицом вниз. Идея Г. М. пришлась ему по вкусу.

– Вы имеете в виду, сэр, – сказал он, задумчиво пощипывая подбородок, – что какое-то действие мистера Бендера позволило наблюдателю догадаться о том, как было совершено преступление и кто убийца? И нам, судя по всему, следует исходить из того, что самого убийцы в комнате не было?

– Полагаю, мы должны исходить из этого, – подтвердил Терлейн, – а иначе нам просто некого подозревать. Давайте для начала обозначим место. Вы стоите за окном и смотрите через разбитую панель, что ограничивает ваше поле зрения. Что вы видите?

Некоторое время Мастерс молчал, уставившись в пространство застывшим взглядом. Потом подвигал рукой вправо-влево и сжал пальцы в кулак.

– Чертовски мало! Что-то вроде узкого коридора, ведущего прямо к двери напротив. Кровать слева не видна, как и что-либо еще с этой стороны. Справа не виден ни камин, ни туалетный столик… ничего. Вижу только дверь напротив, полоску ковра и… Стоп! Секундочку, сэр! Когда вы отвели мистера Бендера в комнату и оставили там, что он сделал?

– Выдвинул из-за стола стул и сел, – ответил Г. М. – Стул с пометкой «Monsieur de Paris» – тот, который мы разобрали, – стоял с другой стороны стола, находящегося на одной линии с окном. И когда мы вошли и обнаружили Бендера мертвым, стул стоял на том же месте и был немного выдвинут. – В блеклых глазах мелькнул огонек. – Продолжай, сынок.

Старший инспектор кивнул:

– Именно так. Через ставню был виден тот самый стул и пара футов круглого стола. Дверь, ковер, стул, кусочек стола и ничего больше!

– В таком случае то, что его убило, – заражаясь его волнением, продолжил Терлейн, – должно было сработать в этом пространстве. Чтобы оставаться в поле зрения наблюдателя, он должен был двигаться по прямой от окна к двери или от двери к окну. Судя по положению стула, можно предположить, что он сидел за столом, повернувшись боком к окну, и писал. Дальше – глухая стена. Тупик. Во всех смыслах. Вы все изучили, проверили – и ничего не нашли, так? Стол, стул, ковер, дверь и ставни.

– Важно понять, что именно из находящегося в поле зрения вызвало у Гая подозрения в отношении виновности того, кого не было в комнате. И еще. Какое бы действие ни произвел Бендер, оно должно было быть вполне определенным, чтобы дать Гаю ключ. Я имею в виду, сэр, что он не мог просто сидеть, а потом вдруг вскинуть голову и оглядеться. Это должно быть что-то совершенно определенное, как удар в челюсть или по подъему стопы, или…

Далее произошло то, что едва не вызвало скандал в клубе «Диоген» и послужило основанием для секретаря подать прошение об исключении Г. М. Нет, он не закричал. Восклицание было довольно тихое, никоим образом не тот рев, который сметал машинисток, как осенние листья, но и оно заставило смотрителя подойти и посмотреть, что же случилось.

– Мозоли, – сказал Г. М., поднимаясь из-за стола. В том, что последовало за этим, смысла было не больше, по крайней мере для Терлейна. – Вот в чем секрет, вернее, только часть секрета. Кровь в раковине. Подсказка в курином супе. Джентльмены, я – осел. Воплощение ослиной тупости. Помеченный навеки ослиным клеймом. И если когда-либо в будущем заважничаю, просто подойдите и шепните мне на ухо: мозоли. Я сдуюсь моментально. Нет, Мастерс, я ничего вам не скажу! Сегодня утром вы отпустили шуточку насчет мозолей, и гореть мне в огне, если я не отвечу вам тем же. Хо-хо-хо!

Мастерс подался назад.

– Не знаю, сэр, что вы себе думаете, – он с облегчением выдохнул, – но я вовсе не против, чтобы вы и дальше вот так ухали. Я только знаю, что теперь вы видите свет. – Он усмехнулся. – И пока мне не надо волноваться, я и любопытствовать не буду. Хочу только напомнить, что сейчас почти полчетвертого, а мы обещали быть на Керзон-стрит в четыре. Что бы вы ни надумали, не пора ли нам отправляться?

– Верно. Но прежде я хочу позвонить – не спрашивайте зачем. Как называется тот частный отель, в котором жил Бендер?

– «Уайтфрайарс», Монтегю-стрит. Номер телефона, по-моему, 0828. Спросите миссис Андерсон.

Как только Г. М. удалился, Мастерс повернулся к Терлейну и снова усмехнулся:

– Старик, похоже, снова воспрял духом, и я этому рад. Таким озабоченным я не видел его со времен того случая в отеле «Ройал Скарлет»[26]. Ничего, мы еще увидим прежнего Г. М.

– Как думаете, что у него на уме?

Мастерс развел руками:

– Не знаю, сэр. Знаю только, что меня это больше не беспокоит. Но вы были совершенно правы относительно того, что вещи в комнате опасности не представляют. В его присутствии я не стал бы об этом рассказывать, – тут старший инспектор покачал головой, – но чего я только не напридумывал! И что с ковром что-то не так – может, он пропитан ядом или в нем отравленная булавка. И о ноже думал, и об иголке, и о записной книжке – которую мы так и не нашли, – что у нее острый край. Читал где-то об отравленных страницах – жертва слюнила палец, которым их листала, и таким образом яд попал в рот.

Но чтобы такой способ сработал, жертве требовалось проглотить галлон отравленной слюны. А что касается острого края – так ведь мы все равно не нашли ни одной раны на теле Бендера. Конечно, где-то эта рана есть, только мы не можем ее найти. Вот если бы нашли, то все бы и поняли.

Терлейн посмотрел в окно – дождь все шел.

– А ведь это мысль! – сказал он. – Почему пропала записная книжка? Кстати, вам случалось порезать палец о край страницы? Порез тоньше и чище, чем от стального лезвия. Бывает очень больно, но его трудно заметить, если только не появляется капелька крови. Ваш полицейский врач не искал чего-то такого?

– Мне это неизвестно, – заволновался Мастерс. – Вот же вы меня озаботили. Вполне возможно… Я тут о таких трюках узнал (между нами говоря), что теперь боюсь к чему-либо прикасаться в этом проклятом доме, не надев пару толстых кожаных перчаток.

– Что ж, давайте вернемся к Гаю. Вы остались в доме, после того как мы ушли. Что-то новое узнали?

– Вообще ничего, – сказал Мастерс.

Он сообщил, что допросил всех, за исключением Изабель Бриксгем. Слуги спали внизу и ничего не слышали. Джудит и Алан тоже ничего не слышали, пока не началась возня в комнате. Что касается света в четыре часа ночи в комнате Гая, о чем рассказал Карстерс, то Равель его не видел. И поскольку он не выходил из комнаты до двадцати минут пятого, а свет включали на короткое время, то и его заявление подозрений не вызвало. Медицинский осмотр тоже не принес никаких открытий. Гай умер от черепно-мозговой травмы, ставшей следствием двух ударов тяжелым молотком. Обнаруженные на молотке отпечатки пальцев принадлежали троим: Алану и Шортеру, которые брали молоток вечером, и самому Мастерсу. Один-единственный новый факт, непостижимый и отвратительный, объяснял странное смещение нижней челюсти Гая – ее сломали также молотком и, вероятно, намеренным ударом после того, как тот упал.

Терлейн все еще размышлял об этом свидетельстве жестокости, когда к столу после разговора по телефону вернулся Г. М. Судя по хищной ухмылке и сдвинутому на затылок цилиндру, он пребывал в прекрасном расположении духа и сразу же заказал такси на Керзон-стрит. Но даже он молчал во время этой поездки под дождем, потому что каждый визит в Мантлинг-хаус сулил новые неприятности.

Казалось, все было тихо, хотя Шортер, открывший им дверь, выглядел обеспокоенным. В холле их ждала Джудит, явно пребывавшая на грани истерики.

– Да, у меня есть для вас кое-что, – сказала она в ответ на вопросительный взгляд Г. М. – Может быть, улика. Идемте со мной… Нет, не в библиотеку! Там Гай. – Она сказала это таким странным голосом, как будто речь шла о живом человеке. – С ним гробовщики. Эти люди так с вами разговаривают, что вы почти забываете, какое дело их сюда привело. Но я выносить этого больше не могу.

Джудит провела их в гостиную, обставленную тяжелой викторианской мебелью, заполненную тикающими часами и освещенную только пламенем камина.

– Здесь доктор Пелэм, – продолжала она, – с Харли-стрит. Он сейчас в кабинете с Аланом и, похоже, действует на него благотворно. Алана не узнать – совсем другой человек. Но я вот что хочу понять: почему вы настояли на том, чтобы прийти сюда, когда никакой необходимости в этом после смерти Гая нет?

– Нет? – глухо спросил Г. М.

Они услышали, как в наступившей тишине пробили часы, и увидели, как побледнела Джудит. Она стояла у камина, высоко держа голову, так что на шее у нее от напряжения проступили жилы.

– Знаете, о чем я подумала? О том, что в нашей семье все же есть сумасшедший, и вы намерены это доказать.

– Нет! – с каким-то странным упрямством возразил Г. М. – Идея правильная, но вы неверно ее поняли. В вашей семье есть человек, здравомыслие которого я должен доказать. Мэм, я говорю серьезно. Совершенно серьезно. Моя версия построена на том, что кто-то в этом доме абсолютно нормален. Если вы сейчас не понимаете, о чем я говорю, то скоро поймете. Так что это за новая улика?

Джудит шагнула к каминной полке.

– Мы бы и не нашли ее, если бы не Изабель с ее чутьем домохозяйки. Она похожа сейчас на призрак, у нее что-то на уме, и она не может говорить. Но чутье домохозяйки никуда не делось, оно при ней. Увидев старое постельное белье и шторы… там… вы знаете где… она решила, что это все нужно снять и сжечь. Сказала, что там полно клопов, и они разбегутся по всему дому. Слуги наотрез отказались к чему-либо прикасаться, пока она не подкупила Шортера. Ну и Боб помог. Когда снимали матрас – он уже совсем истлел, – из него что-то вывалилось. Это положили туда недавно. – Она неловко отступила и указала на каминную полку. – Там. Возьмите. Я не могу.

Мастерс приподнялся на цыпочках и, пошарив на верхней полке, достал некий предмет, завернутый в носовой платок.

– Он принадлежал Гаю, – добавила Джудит. – Когда-то давно брат пользовался им для каких-то инъекций. Я о нем уже забыла.

Развернув в свете камина носовой платок, Мастерс показал шприц для подкожных инъекций. Тонкий стеклянный цилиндр с поршнем был на треть заполнен какой-то водянистой желтовато-коричневой жидкостью.

Изобличающее доказательство?

– Боб сказал, что обращаться с такими штуками надо осторожно, чтобы не оставить отпечатков пальцев, – продолжала Джудит, глядя на стеклянный цилиндр с ядом, играющим в свете камина желтовато-коричневыми паучьими красками. – Поэтому мы завернули его в носовой платок.

– Вы все правильно сделали, мисс! – сказал Мастерс, постаравшись добавить нотку признательности, и поднял шприц. – Но отпечатков на стекле нет. Какие-то пятна. От перчаток по пятерке за пару. А это…

Подойдя к инспектору, Г. М. взял у него шприц, пододвинул к камину стул, сел и, несколько раз сложив платок, расстелил его на колене. Потом, ловко действуя, казалось бы, неуклюжими короткими и толстыми пальцами, выжал из шприца две капли желто-коричневой жидкости и сначала понюхал, потом попробовал на вкус.

– Кураре. Порошок в спиртовом растворе. Приготовить легко: нужно лишь соскрести вещество с оружия, растолочь и растворить в купленном в аптеке чистом медицинском спирте. Это то, что вам нужно, Мастерс.

– Хотите сказать, мистера Бендера убили этим?

– Дело тут в другом. Да, факт красноречивый, но вы упускаете главное. Почему этим же средством не воспользовались, чтобы убить Гая? Если убийца хотел поддержать легенду о проклятой комнате, почему бы не отравить Гая тем же ядом, чтобы он умер такой же смертью? Зачем убивать его молотком? Потому что убийство не планировалось заранее? Убийца ведь не принес молоток с собой. Молоток уже был в комнате, лежал на кровати, куда его положил Мастерс после того, как открыл окно. Но как мог узнать об этом убийца?

– Он мог знать о молотке, – негромко сказал Мастерс, – если, например, сам принес его туда. Не обращайте внимания. Да, сэр, дело снова переворачивается с ног на голову. Неужели вы не понимаете? Если Бендера убили с помощью шприца, значит убийца должен был сделать это сам и находиться здесь. Стоп. Разве что раствор был слабый, и убийца уколол его еще в столовой…

– Уколол куда? – спросил Г. М.

Он снова завернул шприц в носовой платок и вернул Мастерсу.

– Я не сказал, что Бендера убили этим. Я вообще ни слова не сказал о Бендере. Я только спрашиваю – с надеждой на то, что вам это поможет, – почему шприц не применили для убийства Гая? Воспользуйтесь тем, что я называю силой воображения. Прошлой ночью Гай проникает в комнату, чтобы забрать драгоценности. Убийца – давайте и мы проявим воображение и назовем его Сансоном – крадется за ним со шприцем. Внезапно Сансон понимает, что в его тщательно разработанном плане есть слабое место, упущение. Что, если Гай, почувствовав укол, поднимет шум и разбудит весь дом? Хорошо! На кровати все еще лежит волею случая оставленный молоток. Следовательно, надо оглушить Гая одним ударом, а потом вколоть яд, и кураре позаботится об остальном. Но нет, Сансон использует только молоток. О-хо-хо. Ну что?

– Не думаю, сэр, что это так уж важно, – нетерпеливо возразил Мастерс. – Может быть, ему помешали.

– Может быть, – задумчиво произнес Г. М., глядя в огонь, – если рассматривать помеху как сопутствующую причину. Только не забывайте: Сансон успел нанести несколько сильных ударов. Но я склоняюсь к тому, что осознание одного просчета повлекло за собой другой. Предположим, Сансон оглушил бы Гая. Синяк может и не появиться, или его потом не заметят. Яд вводится под кожу головы, где след от укола скрыт волосами. Очень хорошо. Старший инспектор прибывает на место преступления на следующее утро, видит тело и что думает? Скорее!

Мастерс нахмурился:

– Э-э, сэр, тогда я подумал бы, что Гай сам…

– Вот именно. Вы были уверены, что Гай убил Бендера. Да и что там, мы все в большей или меньшей степени это подозревали. И вы бы сделали логический вывод, что убийца либо покончил с собой, либо попал в собственную смертельную ловушку. Слава богу, дело закрыто. Имея на руках столь убедительную версию, не оставляющую сомнений в виновности Гая, разве стали бы вы продолжать расследование? Нет, вы не стали бы. И я бы не стал. Гореть мне в огне, Сансон прекрасно это понимал.

– Тогда получается, что убийца у нас какой-то странный, – фыркнул Мастерс. – Мало ему доказательств чужой вины!

Г. М. продолжать обсуждение не стал и лишь заметил нейтральным тоном:

– Такое иногда случается. Забудьте. Пойдемте поговорим с доком Пелэмом. Кхм! Ха! А вы, мэм, побудьте здесь. Я скажу вашему брату, что вы хотите с ним поговорить. Он знает о шприце? Хорошо. Мастерс, позаботьтесь о нем.

Атмосфера дружелюбия и благорасположения окутывала кабинет, как густой сигарный дым. В самом большом кресле обосновался доктор Уильям Пелэм, упитанный добродушный мужчина с седыми волосами и манерами премьер-министра. В пальцах у него дымилась гаванская сигара, у локтя стоял бокал хереса. Единственным указанием на профессиональную принадлежность служили очки в черной оправе, которыми он постукивал по подлокотнику кресла, удерживая внимание сидящего напротив Алана мягким, вкрадчивым голосом. Доктор Пелэм бывал иногда слегка велеречив, но свое дело он знал. На Алана, посчитавшего своим долгом угостить всех сигарами, речи доктора произвели столь сильное впечатление, что он поначалу даже пропустил мимо ушей переданную Г. М. просьбу Джудит. Ушел он только после мягкого вмешательства доктора. Пелэм надел очки, затянулся сигарой и с довольным выражением на румяном лице откинулся на спинку кресла.

– А, Мерривейл! – Доктор поднял темные брови. – Рад вас видеть. Даже при столь прискорбных обстоятельствах. – Он тут же снова стал серьезным, хотя присутствие Г. М. добавило живости его лицу. – Давненько не виделись. Пожалуй, с тех пор, как вы подтвердили мою правоту в деле Грэндеби. И на собраниях Ассоциации не показываетесь.

Г. М. неловко плюхнулся в кресло.

– Да… Ну вот. Я старомоден, Билл. Вот вы идете в ногу со временем и хворями… Черт возьми, да на вас только посмотреть… – Он уставился на свои неглаженые брюки и попытался поправить сбившийся набок потертый галстук. – Вы элегантны и выглядите представительно. Мне этого не дано. Ну да ладно. Вы видели Мантлинга. Что-то не так?

Пелэм моргнул одним глазом.

– Чепуха, старина. Абсолютная чепуха. – Он улыбнулся. – Арнольд говорил, что я ничего не найду, но, похоже, кто-то все-таки настоял… Мантлинг? С этим парнем все в порядке. Легкий невроз, конечно, с которым нам, возможно, придется разобраться, но в целом…

– Ключевое слово – «конечно», – перебил Г. М. – Ответьте на один вопрос. Если бы Мантлинг предстал перед судом и его вина в убийстве брата была бы неопровержимо доказана, вы бы его повесили?

Г. М. лишь едва повысил голос, но Терлейн похолодел. Эти почти неосязаемые шаги, ощущение неуклонного продвижения в тумане расследования – все это породило атмосферу подлинного, не призрачного ужаса. Что-то словно зашевелилось в доме, что-то таившееся здесь с восемнадцатого века. То, что передавалось с кровью из поколения в поколение: от накрашенной старухи, упивавшейся злорадным торжеством над золотыми шкатулками в революционном Париже, до Алана Бриксгема, лорда Мантлинга, уверенно шагающего к веревке за убийство. Холодок страха ощущался в этой комнате почти физически. Это чувствовал даже Пелэм. Выпрямившись в кресле, он аккуратно положил сигару в пепельницу и открыл рот…

– Нет, вы бы его не повесили, – сказала Изабель Бриксгем. – Вы бы его не повесили, правда? – Начав с просительной ноты, она закончила уверенным тоном. – Конечно нет. С ним ведь не может случиться ничего плохого? По-настоящему плохого?

Болезненная и хрупкая, она как будто терзалась внутренней мукой, заставившей ее, вопреки всему, заговорить и избыть гложущую ее тревогу. Вместе с этой решимостью она обрела то достоинство, с которым держала себя прошлым вечером, пока его не сломила смерть Бендера. Терлейн попытался найти слово, чтобы описать выражение ее блеклых голубых глаз. Ошеломленное? Нет, что-то другое. Загнанное? Слишком театрально, с намеком скорее на легкую печаль белых строф, чем на эту горькую искренность. Она стояла, гордо выпрямившись, и серебристые волосы аккуратными волнами окаймляли ее вытянутое лицо. Рот выдавал враждебность, неприятие, может быть себя самой.

– Я услышала, что вы здесь, – сказала она Г. М. и повернулась к Мастерсу. – Мне нужно было увидеться с вами. С ним ведь ничего не случится, правда?

– С Аланом? Обещаю вам, мэм, – спокойно сказал Г. М., – что с ним ничего не случится. Да, я вам обещаю.

Успокоенная его заверением, Изабель опустилась в предложенное им кресло, но, что любопытно, ненависть еще сильнее искривила ее губы.

– Я решила рассказать вам. Не успокоюсь, пока не расскажу. Иногда мне кажется, что я никогда уже не смогу уснуть… Я знаю, кто вы. – Мисс Бриксгем посмотрела на доктора Пелэма. – И догадываюсь, зачем вы здесь. Но сейчас это дело полиции.

Не перебивайте меня, пока я буду говорить то, что должна сказать. Я солгала вам прошлой ночью насчет Гая. Он попросил подтвердить, что был со мной, и я согласилась, потому что мне нравится Гай. Очень нравится. Теперь вы знаете, что его со мной не было. – Она пожала плечами. На ней было черное платье, более тонкое, чем на ее племяннице, из-за чего ее худоба проступала еще явственнее. – Гая убил мой племянник Алан. Я знаю теперь, что он перерезал горло собачке. Я видела нож, которым он это сделал. Нож, не отмытый от крови. Но убить животное – это одно, а убить собственного брата – совсем другое.

Г. М., все это время не спускавший с нее глаз, резко махнул рукой, призывая к молчанию сидящих за его спиной.

– Мэм, вы видели, как он убил Гая?

Ее лицо стало серым.

– Нет, потому что я не осмелилась последовать за ним вниз. Кроме того, я не знала, что он задумал. Но я расскажу вам, что увидела своими глазами.

Прошлой ночью мне не спалось. Такое бывает часто. Когда вам будет под семьдесят, как мне, вы поймете, что чувствует человек, у которого каждая кость легкая, словно перышко, и внутри все горит. Я проснулась от жажды. Я бы отдала все, что у меня есть, тому, кто принес бы мне воды в постель. Не глоток, нет – кувшин. Я понимала, что нужно встать и пойти в ванную. Наконец я поднялась и надела халат, а когда открыла дверь…

– В котором часу это было, мэм? – спросил Мастерс, благоразумно не повышая голоса. – Вы помните?

Однако ж она запнулась.

– Я… не… или… да, я помню. Думаю, помню. У меня на столике светящиеся часы. Было около четырех. В коридоре, когда я выглянула, было темно, но я заметила свет под дверью Алана. То, что я скажу сейчас, покажется вам абсурдным, странным, игрой моего воображения, если вы понимаете… Но вы должны знать это, чтобы понять, что испугало меня до смерти, я не могла даже пошевелиться. В детстве – я была еще маленькой девочкой, когда от черной отравы в той комнате умер мой отец, – кто-то подарил мне на Рождество книжку сказок. Для большинства детей она была бы совершенно безобидной. Но прошло немало времени, прежде чем я стала ее читать, а тогда лишь рассматривала страшные, ужасные картинки. В той сумрачной комнате с живущим в ней ужасом они были для меня реальными. Сказки не казались мне забавными, интересными историями, как для других детей; лес в них был темным, с болотами, как настоящий лес. Ведьмы – злобными тварями, следившими за мной; вино – отравленным; разбойники – не людьми, а чудовищами. В одной особенно страшной сказке говорилось о юной невесте, которая пошла через лес, чтобы встретиться с женихом. И она оказалась у дома, где…

Изабель сцепила руки.

– Не буду продолжать. Скажу только, что в моем представлении в этом доме жили разбойники, и они пировали за круглым столом и пили отравленное вино, и там была невеста, которую они хотели зарезать. Сон, выдумка… не знаю. Но это осталось со мной навсегда. То, что я увидела прошлой ночью, сном не было.

Я выглянула в темный холл и увидела свет в комнате Алана. Он нес небольшой электрический фонарь цилиндрической формы, какие бывают у шахтеров. Сетка на фонаре отбрасывала на него тени. Алан показался мне вдвое выше и шире обычного. На нем был черный халат с красным воротником, и он то и дело оглядывался. Когда он повернул фонарь, свет коснулся его лица, и я увидела веснушки, глазные яблоки, жуткие… как у устрицы, которые двигались… Он не улыбался, но казалось, вот-вот улыбнется. Вот тогда я поняла, что он безумен. Он шел почти неслышно и в одной руке нес фонарь, а в другой шприц, наполненный какой-то желто-коричневой жидкостью. На руках у него были черные хлопчатобумажные перчатки, и он что-то бормотал, спускаясь по лестнице.

Теперь спросите меня! – вдруг воскликнула Изабель. – Спросите, почему я не окликнула его, не побежала за ним, не подняла весь дом! И я отвечу – не смогла. Не смогла физически. Возможно, у меня случился обморок, хотя я так не думаю. Точно помню, что в коридоре снова стало темно, и только пятнышко света уходило вниз. Они вернулись ко мне, все ужасы прошлого. Как будто ожила картинка из той книги. И тогда я подумала о Гае. Где Гай?

Доктор Пелэм, с любопытством наблюдавший за ней, снова взял сигару.

– Вы беспокоились о Гае, мисс Бриксгем, почему? – не столько спросил, сколько констатировал он.

– Говорю вам, – Изабель устало опустила руку, – я не в силах объяснить. Я знаю лишь, что как-то на ощупь добралась до комнаты Гая. Я побоялась включить свет, но рука сама нащупала выключатель, и я все же рискнула. Закрыла дверь, включила свет и увидела пустую постель. – Она перевела дух. – Я понимала, что нужно спуститься вниз, за Аланом. Понимала, но не могла. Села в кресло и смотрела на пустую постель. Попыталась взять себя в руки и спуститься. И снова не смогла. В голове все горело, застилало глаза. Я выключила свет, вышла в коридор и в который уже раз попыталась успокоиться и сойти вниз. А потом подумала… наверно, это было что-то вроде компромисса с самой собой, попыткой ухватиться за соломинку. Я подумала: может быть, все уладится, если пойти в комнату Алана и подождать его там. Я решила, что включу свет, когда он войдет, но не смогла вынести темноту. Там еще был какой-то странный запах. В общем, я закрыла дверь и включила свет. А потом увидела выдвинутый ящик.

– Выдвинутый ящик, мэм? – спросил Г. М.

– Да, самый нижний. Он был выдвинут почти полностью, поэтому я и заметила. Ключ был в замке. Я подошла, посмотрела и едва устояла на ногах. Там лежал нож. Большой, охотничий, Алан всегда брал его с собой, когда отправлялся в путешествие. На лезвии я увидела шелковистые волоски собачьей шерсти… рыжевато-коричневые… И еще… Там была записная книжка. В черном кожаном переплете, с вырванными страницами. С золотыми буквами «Р. Б.» на обложке.

Мастерс не сдержал восклицания, но мисс Бриксгем, похоже, этого не заметила. Приложив ладонь ко лбу, как будто у нее разболелась голова, она продолжила:

– Я… понимаете, после этого я не могла там оставаться. Сам воздух давил… Я выключила свет и вышла, но на полпути к своей комнате увидела, как по лестнице движется свет.

Испугалась ли я? Нет, я обезумела от ужаса. Я чувствовала себя загнанным в угол кроликом. Я буквально не ощущала под собой ног и опустилась на колени у стены. Думала, что он идет за мной. Он не заметил меня, хотя и прошел всего в паре ярдов. Когда он закрывал дверь своей комнаты, я снова увидела его лицо – он улыбался. Я слышала, как он сказал, словно обращаясь ко мне: «С ним кончено. Все». Больше, джентльмены, я ничего не видела и не слышала. Не помню, как вернулась в свою комнату, но, должно быть, добралась сама. Потому что – видите? – я жива.

Она бессильно откинулась на спинку кресла. Дыхание ее прерывалось, а слезы, которые могли бы принести облегчение, не приходили. Сложив руки поверх живота, Г. М. изучающе наблюдал за ней какое-то время, а потом обратился к Мастерсу.

– Сбегайте-ка наверх да взгляните на тот ящик, – сказал он бесстрастно.

Мисс Бриксгем бросила взгляд вслед торопливо ушедшему Мастерсу.

– Вы не верите, сэр Генри, что эти вещи все еще там?

Г. М. медленно кивнул.

– Верю, мэм. Они там, и, может быть, не только они. – Он обернулся. – Ничего не хотите спросить, Пелэм?

– Мой дорогой Мерривейл… – сказал Пелэм и откашлялся. Похоже, он попытался сосредоточиться, но не смог. – Мой дорогой Мерривейл, это ваша компетенция, но никак не моя. Сначала пусть разберется полиция.

– Хорошо, тогда я хочу задать вам вопрос, мэм. Вы ведь подозревали племянника задолго до того, как увидели это все прошлой ночью? Вы считали его сумасшедшим?

– Да. Теперь я могу это признать.

Г. М. покрутил большие пальцы.

– Я так и думал. Знаете, мэм, вы рассказали эту историю в присутствии четырех свидетелей, но, если Мастерс найдет улики, вам придется повторить ее еще не раз. Вы сможете сделать это в суде?

– О боже, нет! Я не смогу!

– Но это ведь правда?

– Правда, и мне пришлось рассказать ее вам. Теперь вы все знаете. И вы обещали мне, что с Аланом не случится ничего плохого. Так должна ли я рассказывать это еще раз?

– Хм… Посмотрим.

Мисс Бриксгем уставилась на него в упор:

– Вы же не собираетесь его арестовывать? Вы же не поступите с ним как с обычным преступником, не заберете?..

Дверь открылась, и Терлейн увидел торжествующее лицо старшего инспектора, который нес сверток, в котором глухо и зловеще позвякивали какие-то металлические предметы. Изабель вскочила и отвернулась.

– Здесь все, сэр, – слегка охрипшим голосом сказал Мастерс. – Все, что было в ящике. Он – наш.

Развернув носовой платок, Мастерс положил добычу на стол: тяжелый обоюдоострый нож, на лезвии которого еще оставались следы того, что им убили собаку, черная записная книжка в кожаном переплете, пузырек с пробкой и никелированная фляжка. Обернув руку платком, Г. М. взял пузырек и принюхался.

– Цианистый калий, – проворчал он. – Прямо-таки логово маньяка с набором для убийства. Вспомогательное орудие? – Он отвинтил крышку на фляжке и снова принюхался. – Шерри-бренди, полная на треть. Даже не знаю, что сказать. Кроме того, что шерри-бренди хорошо маскирует запах цианида. Записная книжка?..

Это была обычная записная книжка с отрывными листками на никелированных колечках. Один или два листка были вырваны, на что указывали оставшиеся на кольцах клочки. Г. М. посмотрел на Мастерса.

– Ну, сынок? Теперь твоя очередь, и на этот раз я вмешиваться не стану. Что будешь делать?

– Выбор невелик, сэр. Полагаю, картина ясна. Конечно, ордера у меня нет, но мне придется попросить лорда Мантлинга…

– Раз надо – проси, – с серьезным видом кивнул Г. М. – Он у тебя за спиной.

И действительно, Мантлинг стоял у двери. Вид у него был несколько растерянный. Справа и слева от него были Карстерс и Джудит, которая держала брата за руку.

– Послушайте… – начал Мантлинг, и его лицо вдруг потемнело. Он оглянулся. – Что… Шортер сказал, что вы ворвались в мою комнату… Вы… – Он протянул руку. – Где вы это взяли?

– В вашей комнате, сэр, – сказал Мастерс. – Вы видели эти вещи раньше?

– Это же мой… – Мантлинг осекся и посмотрел сначала на Карстерса, потом на Джудит. – В моей комнате? Где?

– В нижнем ящике бюро, сэр. Повторяю…

– Но я не пользуюсь нижним ящиком бюро! – воскликнул Мантлинг. Его большие кулаки разжались и сжались. – Говорю вам, я не пользуюсь им. Его трудно открыть, заклинивает. Ты же знаешь. – Он требовательно и одновременно умоляюще обратился к Джудит. – Скажи им. Я не пользуюсь…

Мастерс поднял руку.

– Минутку, сэр. Я обязан уведомить вас, что ваша тетя, мисс Изабель Бриксгем, дала показания, из которых следует, что вы виновны в убийстве вашего брата. Эти предметы, найденные в вашей комнате, дают основание предъявить вам обвинения…

Мантлинг медленно повернулся и посмотрел на нее. Изабель отвернулась, не выдержав его взгляда, и заплакала. Мантлинг шумно задышал и опустил голову, но продолжал смотреть на нее своими маленькими покрасневшими глазами. Сжимая и разжимая кулаки, он медленно шагнул вперед…

Джудит вскрикнула. Карстерс попытался схватить друга, но его опередил Мастерс. Будучи на добрых два дюйма ниже Алана, он, казалось, лишь положил ладонь на его руку, но Терлейн заметил, как опустилось плечо последнего, и понял, что, если Мантлинг сделает еще шаг, инспектор сломает ему руку.

– Спокойнее, сэр, – не повышая голоса, сказал Мастерс. – Вы же не станете шуметь. Надеюсь, нам не придется применять силу. Как я уже сказал, сэр, я обязан сообщить вам, что у меня нет ордера. Но я прошу вас пройти со мной в управление полиции для допроса в связи с убийством мистера Гая Бриксгема. Вам будет позволено обратиться за помощью к адвокату, и вы не будете подвергнуты аресту, если только этого не потребует мое начальство, но я советую вам не сопротивляться и пойти со мной.

Мантлинг остановился. Весь гнев вышел из него, как воздух из пробитой шины, могучие плечи поникли. Он с любопытством смотрел на Мастерса, словно никогда не видел его раньше, а когда заговорил, то, как показалось Терлейну, стал похож на обиженного ребенка.

– Что вам от меня нужно? – негромко и как будто с недоумением спросил он и, покачав головой, обернулся. – Послушайте, Изабель, зачем вы рассказываете им эту ложь? Я же ничего не сделал. Почему вы хотите, чтобы меня повесили? Видит бог, я вообще ничего не сделал.

– Все так, сэр, если только вы сможете это доказать. Уверен, мы все хотим вам помочь. Вы готовы?

– Готов?

– Шляпа, сэр, пальто… Ну, вы же знаете.

Мантлинг поднес руку к голове – точь-в-точь как это делают дети.

– Э, да. Пальто и шляпа. Где Шортер? Позовите Шортера. Мне нужны пальто и шляпа – я иду в тюрьму. Не беспокойтесь. Я спокоен. Я… – Пока остальные переглядывались, он повернулся и направился к двери.

Эхо тяжелых шагов разнеслось по проклятому дому, и в ушах у всех еще звучал его странный голос: «Почему вы хотите, чтобы меня повесили? Видит бог, я вообще ничего не сделал».

Кровь в раковине

После формального задержания и неформального ареста Алана Бриксгема, лорда Мантлинга, по обвинению в убийстве его брата, дело, ставшее известным как «Загадка Красной Вдовы», вошло в заключительную и самую неприятную стадию. Пока все было тихо. Вечерние газеты ни словом не обмолвились о новом повороте в расследовании, но Лондон полнился слухами. Падение Мантлинга было в некотором смысле и падением дома. И даже хуже.

В унылом настроении собирался Терлейн на встречу за обедом с Г. М. и Мастерсом.

К семи-восьми вечера трудно найти место более безлюдное, чем Флит-стрит. Тишину короткой узкой улочки, сбегающей с холма к Ладгейт-Серкус, нарушает только рокот редкого автобуса или громкие шаги случайного прохожего. Откуда-то доносятся невнятные звуки, но идентифицировать их невозможно. Типографии еще не начали печатать утренние газеты, а большинство ресторанов уже закрылись. В числе немногих открытых – «Грин Мэн», приютившийся в туманном сплетении закоулков восемнадцатого века позади церкви Святой Бригитты.

В половине восьмого такси Терлейна, расплескав лужи на дороге, остановилось у тротуара. На нижнем этаже задорно светились окна бара, в окнах выше на шторах играли блики пламени. Терлейн без особого успеха попытался привести в порядок мысли. События уходящего дня были еще слишком живы и не позволяли сосредоточиться. Г. М. пребывал в расстройстве и ничего говорил. На вопросы и озабоченность Мастерса по поводу заключения Мантлинга он отвечал сопением и хмыканьем. Объявив, что все это не важно, он отправился опрашивать слуг. А остальные? Джудит и Карстерс отказывались верить в то, что Алан имеет отношение к убийству. Изабель сразу же удалилась в свою комнату, а Равель из своей так и не выходил.

В спешащем на рандеву такси Терлейн ощущал тот упадок духа, что приходит в чужих угрюмых городах по ночам, в пору холодных дождей. Дымчато-сизые сумерки этого города, похожие на грибы зонтики, поблескивающие под грязными фонарями Стрэнда, столпотворение на мокрых тротуарах вокруг Чаринг-Кросс… Впервые в жизни, и это стало для него сюрпризом, он ощутил одиночество. Одиночество? Прежде он всегда считал себя человеком самодостаточным. Теперь было по-другому, не очень приятно, – но почему?

Настроение улучшилось, когда он поднялся наверх, где в отдельной комнате с полированным деревянным полом и обнаружил изучающего меню Г. М. и греющего руки у камина Мастерса. Старший инспектор был печален и заметно нервничал.

– Говорю вам, – настойчиво твердил он, повернувшись вполоборота, – ничем хорошим это не кончится. Я был у комиссара; он обеспокоен, потому что сделал бы то же, что и я, но ему это все равно не нравится, и он вымещает недовольство на мне. – Мастерс повернулся. – Боже мой, сэр, как вы можете? Сидите, будто лягушка на пеньке, и в ус не дуете! А я вот так не могу. Вы вообще представляете, что будет, если мы арестуем этого джентльмена? Судебный процесс над членом палаты лордов по обвинению в убийстве! Величайшая сенсация! Такого не случалось уже бог знает сколько лет. Так вот вопрос: я правильно поступил?

Г. М. потер нос:

– Ну, вы не сделали пока ничего плохого, верно? В том смысле, что он ведь не под арестом. И пока он не под арестом, ничего страшного не случилось. К тому же вам и не придется этого делать.

– Что именно?

– Производить арест. Перед тем как идти сюда, я позвонил Боко. Он обсуждал этот вопрос с министром иностранных дел и сказал, чтобы вы занимались своей работой, пока они там, наверху, не проработают все досконально. – Г. М. отвлекся, чтобы позвать официанта. – Ставлю пять против одного, что Мантлинг выйдет из тюрьмы не позже завтрашнего дня… Что там с черепаховым супом?

– Так вы думаете, сэр, что мисс Изабель Бриксгем лгала?

– Нет, не думаю, – неожиданно ответил Г. М.

Мастерс так резво отпрыгнул от камина, как будто обжег ноги.

– Но, чтоб мне провалиться, сэр, на этом ведь все и стоит! Если мы сможем доказать, что она не лжет, то… да, у меня самого есть сомнения, но… Она определенно ненавидит лорда Мантлинга. Но если она говорит правду, то имеющихся вещественных доказательств и косвенных улик достаточно, чтобы поставить в этом деле точку.

Официант принес херес. Г. М. произнес традиционное «динь-динь», подождал, пока остальные сделают по глотку, а официант уйдет, и продолжил:

– Боюсь, вы не замечаете самой интересной, если не сказать самой значимой, части сегодняшних показаний. Давайте рассмотрим ее беспристрастно. Предположим в качестве рабочей гипотезы, что старушка сочинила всю историю с Мантлингом и его ночными похождениями. Допустим, что она просто хотела отправить его в сумасшедший дом и для этого решила сфабриковать дело против него. Мастерс, если эта женщина лгала, то лгала очень странно. Смотрите. Утром она уже знала, что Гая убили молотком. Если она хотела возложить вину на Алана, зачем тянуть? Зачем говорить, что она видела его со шприцем, которым он так и не воспользовался? Почему бы не довести дело до конца и не сказать сразу, что она видела, как он убил другого ее племянника молотком? А так, если отбросить лишнее, все сводится к тому, что Мантлинг посреди ночи бродил по дому. Этого слишком мало, чтобы отправить человека на виселицу.

– Да будет вам, сэр, – отмахнулся Мастерс. – Ловкий трюк, разумеется…

– Чепуха, мой друг. Полная чепуха. Она обвинила его в убийстве, какой тут ловкий трюк? Если вы говорите, что мисс Бриксгем лгала и Алан невиновен, то из этого следует, что именно она и подложила все эти улики в ящик бюро. Нож со следами крови на лезвии, украденная записная книжка, пузырек с цианидом – разве это ловкий трюк? Если уж вы собираете такую гору улик, тогда почему бы не подготовить более доказательное обвинение в преступлении, за которое его могут повесить?

Инспектор недоверчиво уставился на него:

– Вы так говорите, будто все эти вещи из ящика не имеют ни малейшего…

– Да! Не имеют! Гроша ломаного не стоят! – решительно заявил Г. М. – Что вы нашли? Нож, испачканный собачьей кровью, так? Если очень постараться и доказать, что собаку зарезал он, что это даст? В лучшем случае его посадят на пару месяцев за жестокое обращение с животными, хотя я сильно в этом сомневаюсь. Что еще? Пузырек с цианидом, который вообще ничего не доказывает…

– Записная книжка. Не забывайте про нее.

– Наша старая подружка, – кротко заметил Г. М. – Ваш фантомный ужас и bête noire[27] в недавнем прошлом, а теперь верный союзник. И что? Вы готовы обвинить Мантлинга в убийстве Бендера? Если да, то вам придется показать, как сработал этот трюк, – в противном случае присяжным и предъявить нечего. На это вы не пойдете. Алиби Мантлинга ничуть не поколеблено; построить дело, опираясь на некоторые сомнения, пусть даже обоснованные, невозможно. Записная книжка с буквами «Р. Б.»! И что? А он под присягой заявит, что они означают Роберт Браунинг, или «Rule, Britannia!»[28], или что-то еще, что в голову взбредет. Кто докажет, что записная книжка принадлежала Бендеру, если единственный, кто видел ее у него, – сам Мантлинг? Улик у вас полным-полно, да. Но каждая влечет обоснованные сомнения в виновности Мантлинга!

Мастерс коротко выругался.

– В таком случае, сэр, если вы думали, что я ошибся, задержав Мантлинга, почему вы меня не остановили? Почему не…

– Потому что вреда от этого нет, а польза есть. Потому что уже завтра вашу голову могут увенчать лаврами, а не тумаками. Потому что… – тут Г. М. сверился со своими массивными золотыми часами, – сейчас почти восемь, и не исключено, что к полуночи вы посадите за решетку настоящего убийцу.

Терлейн и Мастерс растерянно переглянулись. Круглое, как луна, лицо Г. М. светилось безудержным весельем.

– Да-да! – подтвердил он, берясь за ложку ввиду приближающегося с супом официанта. – Так оно и задумано. Я распорядился – от вашего имени, – чтобы сегодня вечером в доме собрали всю компанию. Попробую провести небольшой эксперимент. Вы, Мастерс, позаботьтесь взять с собой пару ваших людей. Желательно с оружием. Потому что убийца может не совладать с нервами. Он – я говорю это с восхищением – устроил одно из самых замечательных представлений. Оригинально и изобретательно! Но не отвлекайтесь, не портите себе удовольствие. Приятного аппетита, ребята. Соли?

Дождь продолжал моросить, а ветер стал еще более холодным. Несмотря на попытки Г. М. оживить разговор своим чрезмерно бодрым настроением, Мастерс и Терлейн предпочитали отмалчиваться. Крыша в машине Мастерса протекала, что тоже не давало повода для веселья. В начале десятого они свернули на Чарльз-стрит – забрать сэра Джорджа, который, едва забравшись на заднее сиденье, достал из кармана телеграмму и протянул ее Г. М.

– От нашего эксперта в Дорсете, – отдуваясь, воскликнул он. – Получил десять минут назад. Вот только понял не все. Например, что такое, черт возьми, «Красный Дракон»?

– Красный дракон? – повторил Мастерс. Машина свернула к Беркли-сквер, и инспектор попытался заглянуть через плечо Г. М., читавшего телеграмму в свете приборной панели. – Какой еще красный дракон? При чем тут красный дракон?

– Хо-хо-хо! Нет, Мастерс, нет. Не суйте сюда свой нос. Дайте старику устроить представление по-своему, а то кот, чего доброго, выскочит из мешка, если вы узнаете то, что вас не касается. – Он ревниво сложил телеграмму. – Собственно, нам это не очень-то и нужно. Здесь всего лишь подтверждается то, что я сам уже выяснил. И я упоминал…

– Но как это соотносится со всем остальным? – спросил сэр Джордж. – Мне кажется, я уже кое о чем догадываюсь. Послушайте, Г. М., я начинаю понимать, откуда в этом деле столько крови, настоящей или мнимой. Видите ли, Мастерс, эта надпись, «Struggole jaiusque lectuate», это средневековое заклинание…

– Эй, парни! – сердито взревел Г. М. – Разве я не просил вас помолчать? Есть догадки – держите их при себе.

Терлейн пожал плечами, никаких догадок у него не было. Рядом с домом Мантлинга на Керзон-стрит, когда они подъехали, уже стояла еще одна синяя машина, из которой только что вышли двое. Пока Г. М. звонил в дверь, Мастерс успел коротко переговорить с ними. Потом Г. М. отвел в сторонку одного из одетых в штатское полицейских и отдал какие-то распоряжения, похоже немало удивившие последнего. Тем временем Шортер открыл дверь. Навстречу им вышла радостная Джудит.

– Слышали? Алана отпускают! Нам звонил комиссар. – Она почти задыхалась от волнения. – Он будет здесь с минуты на минуту. Я держу для него обед на плите. Он свободен, слышите? Они сказали, из-за недостаточности улик…

– Ну-ну! – успокоил ее Г. М. – Можете не продолжать. Я так и думал, что его отпустят. Вообще-то, знаете, это я посоветовал Боко освободить вашего брата. Вы уже рассказали остальным?

– Конечно. А не надо было?

– Все в порядке. И как они к этому отнеслись?

Джудит сделала большие глаза.

– Как отнеслись? Обрадовались, конечно! То есть все, за исключением Изабель.

– Вот как… И где же сейчас Изабель?

– Наверху, в своей гостиной, с доктором Пелэмом и Юджином. Как вы и велели… Остальные еще обедают. Вы присоединитесь?

Пытаясь снять пальто, Терлейн заметил, что руки у него дрожат. Он снова ощутил гнетущую атмосферу дома, но в этот раз стрелки часов неумолимо приближали развязку. В горле пересохло, но он все же улыбнулся, глядя в ясные и сухие глаза Джудит, и поспешил в столовую, куда уже направились Г. М., сэр Джордж и Мастерс.

В столовой все было так, словно повторялась сцена вчерашнего вечера. Если не считать пустых стульев. На столе, как и накануне, горели свечи; в камине догорал огонь; Карстерс и Равель сидели друг против друга, разделенные не только столом, но и враждой. Белые двойные двери во Вдовью комнату были закрыты. Увидев пополнение, Равель от неожиданности выронил вилку, и она со звоном упала на тарелку.

– Добрый вечер, – с деланой беззаботностью сказал Г. М. – Уже закончили? Тогда пусть кто-нибудь сходит во Вдовью комнату и зажжет газ. Я намерен показать, как умер бедняга Бендер.

За его словами последовало молчание. Джудит, побледнев, отступила от него и попятилась, пока не наткнулась на стол.

– Это же не…

– Нет, это не шутка. Так что идите и зажгите газ. Мастерс, найдите что-нибудь, на что можно встать. У вас все в портфеле? Хорошо. Идемте, все.

Терлейн чувствовал, как им все сильнее овладевает беспокойство. Он видел, что и Мастерсу не хочется идти в темноте в эту комнату, хотя инспектор бодрился и даже попытался изобразить ухмылку, распахивая двойные двери. Они подождали, прислушиваясь к доносящимся из мрака звукам. Потом из комнаты пролился тусклый свет, Мастерс спрыгнул со стола и появился на пороге, утирая лоб.

– Сцена в вашем распоряжении, сэр, – грубовато сказал он. – Что дальше?

– Не нравится мне это, – твердо заявил вдруг Равель и бросил на пол скомканную салфетку. – Очень уж смахивает на западню. Только вот для кого ее приготовили, я не знаю.

– Да, для кого-то приготовили, – согласился Карстерс и невесело усмехнулся. – Только не для Алана. Вы же слышали, что сказал комиссар. Ну, вперед.

Все вошли в комнату, но теперь Джудит уже не позволила Терлейну взять ее за локоть. В комнате все привели в порядок, кроме практически истлевшего ковра. Оставшаяся без белья и матраса кровать напоминала разукомплектованную лодку. Поломанную мебель вынесли, стол и оставшиеся стулья поставили на место.

– Здесь четыре стула, – сонно заметил Г. М. – Принесите еще из другой комнаты. Я хочу, чтобы все сидели. Чтобы всем было комфортно. Подождите! Стул «Monsieur de Paris» сломан, поставьте на его место другой. В конце стола… выровняйте по одной линии с окном… да, вот так! Мистер Равель, вы не против занять его? Теперь вы на том самом месте, где сидел в ту ночь мистер Бендер.

Равель дернулся, поцарапанное лицо побледнело.

– Все в порядке, сэр, – успокоил его Мастерс. – Сэр Генри говорит, что опасаться нечего.

Положив на плечо француза свою большую руку, он аккуратно, словно проталкивал чертика обратно в табакерку, придавил его, заставив сесть. Потом инспектор открыл портфель и, пока Карстерс ходил за стульями, разложил на столе знакомые всем предметы. Выставленная на полированном атласном дереве коллекция оказалась довольно причудливой: шприц для подкожных инъекций, нож с высохшими и потемневшими пятнами на лезвии, пузырек с пробкой, фляжка, смятая пиковая девятка, свернутый в трубочку пергамент и даже черная нить. Странные улики в странном деле, которое близилось к завершению.

Развалившись в кресле, Г. М. раскурил трубку и ткнул ею в представленные экспонаты:

– Посмотрите на них. Отбросы и мусор двух самых отвратительных дел, которые я когда-либо расследовал. Но они кое о чем могут рассказать, леди и джентльмены. И я намерен поделиться этим с вами.

– Разве вам не нужны здесь остальные? – пролепетала Джудит, сидевшая на некотором удалении от стола.

– Нет, – отрезал Г. М. – Не сейчас. Через несколько минут – может быть, чуть больше или меньше – вы все поднимитесь наверх, и кому-то нужно будет поговорить с Изабель. Разговор, если он состоится, будет интересный. Но это потом, а пока…

Озарение пришло ко мне сегодня. Внезапно. И к сожалению, логика была ни при чем. Хотя могло бы быть иначе, сумей я правильно собрать факты. Но каждый раз, когда я садился и думал, эти самые факты сбивали меня с толку. Один пунктик – всего лишь маленький пунктик – путал все с самого начала. Хотя сам этот трюк с убийством Бендера чрезвычайно прост…

И даже когда Мастерс ворвался сегодня в мой кабинет и рассказал про мозоли и аппендицит, я все равно не узрел истины. Притом что у Мастерса уже был ответ на загадку, хотя он об этом еще не догадывался. Бендер страдал от обычных мозолей – и никому не жаловался. Бендер подозревал у себя воспаление аппендикса – но стискивал зубы, чертов дуралей, и продолжал вести прием.

И все же я мог догадаться прошлой ночью. Этот его дерганый вид, как будто ему что-то вкололи. Это выражение лица… не то чтобы беспокойное, скорее страдальческое. Он постоянно трогал языком щеку. И потом, когда я увидел его за обедом… как он ест…

– Но он и не ел-то ничего! – воскликнула Джудит. – То есть ничего, кроме супа.

– Кроме супа. Конечно, кроме супа, – глухим голосом отозвался Г. М. – Однако ж я, глупец, так ничего и не понял! Помните, Мантлинг рассказывал, как он неожиданно вошел в ванную, когда Бендер брился. Бендер вздрогнул и поранил себя бритвой… Порез был небольшой, однако ж раковина оказалась испачкана кровью. Маленький порез, много крови в раковине, при этом на одежде ее не было. Почему так много крови? Откуда она взялась и чего не стал говорить вам Бендер?

Голос Г. М. прозвучал отрывисто и резко в притихшей комнате.

– Так откуда? – спросил Мастерс.

– Бендер полоскал рот, – сухо произнес Г. М. – А не сказал он вам о том, что в тот день дантист разрезал ему воспаленную десну.

Наручники

Мастерса как будто подбросило.

– Я, кажется, понимаю… – пробормотал он.

– Да. Легко, не правда ли? Я несколько раз говорил вам сегодня и упоминал раньше, что прошлым вечером в нагрудном кармане у Бендера была не только записная книжка, но и что-то еще. Но догадка посетила меня лишь сегодня во второй половине дня. Что кладут в нагрудный карман? Что может быть плоским и напоминать формой большую записную книжку? Что лежало в кармане за записной книжкой? Ну же, кто-нибудь? Представьте, что вы видите что-то в нагрудном кармане? Что само собой приходит на ум?

Что-то шевельнулось в памяти Терлейна.

– Я помню, что подумал, – сказал он, – когда в первый раз увидел Бендера. Я подумал о карманной фляжке.

– Ага! Вот бы вам сразу так и сказать. Но посмотрите, каким ясным, простым и легким предстает все дело. С самого начала я выбрал неверный курс. Я упрямо доказывал себе и всем вокруг, что Бендер не проглатывал кураре, потому что в таком случае оно никак не могло ему повредить. И вообще-то, я был прав. В обычных обстоятельствах ничего бы и не случилось. О чем я не знал тогда, так это о маленьком проколе в десне, возле зуба мудрости, в том месте, где десна легко инфицируется. Этот прокол Бендеру сделали во второй половине дня, ставшего для него последним. Кровоток! Кураре сразу же попало в кровь и убило его быстрее, чем при любой инъекции. Мы осмотрели тело и не нашли раны, через которую можно было бы ввести яд, но кому бы пришло в голову искать ее на десне? Какой патологоанатом заметит такую мелочь, даже если обнаружит легкое воспаление десны? После попадания яда в кровь обнаружить место его введения невозможно.

Но я должен был – чтоб мне провалиться! – найти его. Помните, Мастерс, – проворчал Г. М., пытаясь раскурить потухшую трубку, – как еще сегодня в моем кабинете мы единодушно сошлись на том, что яд ввели через полученный при бритье небольшой порез на горле? Мы согласились, что именно так все и должно было произойти, потому что кураре в первую очередь парализовало голосовые связки, и жертва не могла позвать на помощь. Понимаете? На самом деле так оно и было, потому что яд прошел через десну. Но я искал какое-то невероятно хитрое устройство и даже не подумал о простейшем способе: человек достает из кармана фляжку и пьет из нее, не зная, что в бренди подмешано кураре. Но мы увидели пузырек с цианидом и фляжку с шерри-бренди и, руководствуясь логикой дурака, мгновенно связали эти два предмета. Но во фляжке нет цианида и есть кураре. Бендер сидел за столом, а Гай Бриксгем наблюдал за ним через окно. Гай должен был увидеть что-то столь же очевидное, как удар в челюсть, по выражению Мастерса. Он увидел, как Бендер пьет из фляжки. А затем Бендер упал. В вечер убийства Гай подслушал разговор между Бендером и человеком, который дал ему фляжку. И что теперь делать со всеми этими распрекрасными алиби? За дверью комнаты могла собраться целая толпа, и все эти люди разговаривали бы и развлекались, создавая себе надежнейшее алиби. А смертельную ловушку Бендер носил с собой. И когда действие кокаина или новокаина, который дал ему дантист, начало слабеть, а боль усиливаться, Бендер отпил из фляжки. Потому что кто-то сказал ему, что бренди действует как болеутоляющее и антидот. И это правда – в бренди действительно было то, что избавляет от боли навсегда.

Лицо сэра Джорджа пошло пятнами.

– Но как, черт возьми, этот человек мог быть уверен, что Бендер не приложится к фляжке до того, как войдет в комнату? И как ему потом удалось украсть фляжку, а заодно и записную книжку?

– Это вам может сказать мисс Изабель Бриксгем, – негромко произнес Г. М.

В жуткой тишине еще громче казалось шипение газовых рожков. Мастерс снова поднялся, и под ногой у него скрипнула половица.

– Так, значит, это все же она… – пробормотал он.

Г. М. тоже встал.

– Мы все пойдем наверх и послушаем, что она скажет. Да, все. Не отставайте. Не теряйтесь. И успокойтесь наконец. Это самая обычная комната. Силой проклятья ее наделяли вы сами, ваше воображение, и вы же населяли ее призраками. Теперь проклятье утратило силу, и комната вновь безопасна. Гореть мне в огне, если она не выглядит немного скучной и заброшенной теперь, когда от нее уже не приходится ждать никаких сюрпризов…

Зажав ладонью рот, Джудит Бриксгем отступила в сторону. На белых как снег щеках выступили красные пятна. Равель сидел, уставившись в стол. Лицо Карстерса застыло, словно деревянная маска. Что-то подсказывало Терлейну, что настоящий ужас еще впереди. Но свет горел ровно, и старое дерево в холле не таило в себе никакой угрозы. По широкой, выстланной ковровой дорожкой лестнице они поднялись наверх.

И там они услышали голос.

Он принадлежал доктору Пелэму. Ровный, спокойный, он звучал как-то очень странно, и это впечатление усиливалось из-за того, что разобрать слова было невозможно, хотя произносились они четко и ясно.

Жестом призвав всех к молчанию, Г. М. прошел к просторному холлу, где тусклый свет электрических свечей падал на холодные белые стены и темно-красный ковер. В этой полутьме и звучал этот голос, ровный, с плавными модуляциями. Терлейн различил наконец в потоке речи два-три слова и похолодел. Рядом с ним шла Джудит, с другой стороны – Равель. С губ Джудит уже почти сорвался крик, но Мастерс метнулся к ней и зажал ладонью рот. Прежде чем Терлейн успел вмешаться, вся компания остановилась у двери гостиной Изабель Бриксгем и замерла…

Эта сцена осталась с ним навсегда. Мисс Бриксгем сидела спиной к двери, перед догорающим камином, в кресле с узорчатой обивкой. Над высокой спинкой виднелись взъерошенные седые волосы. Над ней, на каминной полке, стояли часы с прыгающей минутной стрелкой. Сумрак комнаты разгоняло лишь слабеющее пламя в камине и лампа под абажуром на столике в нескольких футах от кресла. В тени, у камина, лицом к мисс Бриксгем сидел доктор Пелэм. В полумраке поблескивали его глаза. Стрелка часов прыгнула, словно подброшенная пружиной, и Пелэм подался вперед.

– Я не хочу вас мучить, мисс Бриксгем, поэтому буду задавать лишь те вопросы, которые требуют короткого ответа. Сегодня днем вы сказали полиции, что прошлой ночью видели, как ваш племянник Алан спускался по лестнице со шприцем в руке.

– Да, видела.

Голос ее звучал странно, бесцветно, словно автомат.

– Это правда, мисс Бриксгем?

– В каком-то смысле… Мне пришлось так сказать.

– Пришлось сказать? То есть на самом деле вы не видели, как ваш племянник спускался вниз?

– Нет.

– И вы не находили в нижнем ящике бюро те вещи, о которых рассказали полиции?

– Нет.

Стрелка часов дернулась. Терлейн почувствовал, как рядом с ним кто-то вздрогнул, и услышал тяжелое дыхание. Лишь теперь он понял, что доктор Пелэм прибег к гипнозу.

– В таком случае, мисс Бриксгем, я расскажу вам, что случилось, а вы поправите меня, если я ошибусь. Вам была представлена история, связная, со всеми подробностями, и было велено изложить ее полицейским сегодня, ровно в пять часов пополудни. Вы не смогли воспротивиться. Кто велел вам сделать все это? Вы скажете мне?

– Конечно. Это был…

Резко стукнула дверь, в полутьме кто-то метнулся через полосу тусклого света. Две ладони хлопнули перед лицом Изабель. Она вскрикнула.

– Вперед, Мастерс! – взревел Г. М. – Туда!

Какая-то тень метнулась через комнату – слепо, напрямик. Во вспышке света мелькнуло лицо одного из одетых в штатское полицейских, блеснули наручники. Терлейна толкнули в спину, он споткнулся о пуф и налетел на стул. Кто-то распахнул боковую дверь, и Терлейн устремился вслед за Мастерсом в переднюю комнату, через мутные от дождя окна которой просачивался свет уличных фонарей. Какая-то фигура пронеслась по комнате, столкнулась с туалетным столиком и с грохотом рухнула на пол.

– Я его взял, сэр! – донесся из темноты запыхавшийся голос. Сухо щелкнул замок наручников. – Свет, сэр! Включите свет…

Терлейн машинально пошарил по стене в поисках выключателя, на мгновение зажмурился и… Первое, что бросилось в глаза, – это застывшие на месте люди с напряженными лицами. Потом он увидел сметенный с туалетного столика и рассыпавшийся по полу туалетный набор из тридцати предметов. Мастерс и еще один полицейский подняли мужчину, пытавшегося сохранить достоинство и, несмотря на наручники, отряхнуть пыль с брюк.

– Мы позаботимся о нем, сэр, – ровным голосом произнес Мастерс. – Вы сказали, что он убийца.

Доктор Юджин Арнольд выпрямился в полный рост. На его приятном, бледном и спокойном лице застыло бесстрастное выражение.

Г. М. сидит и думает

Как случается нередко в эту пору, март подарил Лондону настоящую весеннюю ночь. Все окна в длинной мансардной комнате Г. М. на Брук-стрит были открыты. Сам Г. М., без воротничка, с чашкой скверного кофе у локтя, сидел, посасывая давно потухшую трубку в углу знававшей лучшие дни софы. Мастерс сидел рядом со стаканом пива. Напротив него, через столик, профессор Терлейн склонился над доской, заставленной картонными фигурками с номерами и названиями боевых кораблей. Часы на внушительной стопке книг показывали полчетвертого ночи.

– Атакую, – пробормотал Терлейн, выдвигая вперед субмарину. – Послушайте, вы же не хотите сказать, что он сознался?

Г. М. призвал на помощь Всевышнего.

– Поразил, – неохотно признал он, сбрасывая с доски легкий крейсер. – Сознался? Что вы имеете в виду? Кто, черт возьми? О чем вы вообще говорите?

Мастерс устало откинулся на спинку софы:

– Зачем притворяться? Как будто не знаете. Мы с доктором сидим здесь весь вечер, слушаем ваше кудахтанье (уж извините, сэр), и все потому, что хотим знать, что с Арнольдом. Мне нужна информация для полного отчета. – Он повернулся к Терлейну и мрачно произнес: – Он признался, сэр. Думал, что умирает. В противном случае затаскал бы нас по судам и, надо признаться, вполне мог бы выиграть – вопреки стараниям сэра Генри. Вообще-то, улик против него у нас даже меньше, чем тех, что он подбросил лорду Мантлингу… Но вот достал где-то жестянку и порезал себе запястья. В трудный момент сдают нервы, хотя убивал хладнокровно. Когда решил, что умирает, попросил позвать священника и коменданта и холодно, по-деловому, в своем стиле сказал, что хочет сделать заявление. Про то, что он выживет, ему, конечно, не сообщили. Теперь уж точно повесят. Между нами, если такое случится, на мою совесть его смерть тяжким камнем не ляжет. Вот так. Сэр Генри, а как…

Г. М. сдвинул в сторону доску.

– Дам вам десять минут, – с недовольным видом произнес он, – на разговоры. Вот только не хочу я об этом говорить. Нет, Мастерс, это не притворство. Я действительно не хочу об этом говорить. Само дело в список своих успехов я занести не могу. Не только потому, что запутался с замазкой, но и из-за того довольно неуклюжего трюка, который Арнольд провернул потом. Нужно было сразу взять его на заметку. К своему стыду, я этого не сделал. Вы уже поняли, что есть один факт – один-единственный, – ясно и недвусмысленно указывающий на то, что совершить оба убийства мог Арнольд и только Арнольд? Ох-хо! Смею предположить, что поняли. Но чтобы дать вам еще один шанс подумать как следует, я снова все проанализирую с самого начала.

Он заморгал, услышав донесшийся снизу раздраженный голос и тяжелую поступь поднимающегося по лестнице человека. Сэр Джордж просунул голову в комнату.

– Вот и я, – объявил он. – Вы сами сказали рано не приходить. Но что за дело? У вас в доме никого нет? Мне даже лестницу пришлось искать самому.

– Так-так, – со злорадным удовольствием произнес Мастерс. – Значит, не хотели об этом говорить, а, сэр Генри? Не вы ли устроили эти посиделки и не вы ли только и ждали сэра Джорджа, чтобы начать?

Это было тактической ошибкой. Пришлось немало постараться, чтобы успокоить и смягчить Г. М., который завопил о неблагодарности, потрясая кулаком у Мастерса перед носом. В конце концов после всех ухищрений спокойствие было восстановлено.

– Ладно, – мрачно сказал Г. М. – Я начинаю, потому что таков мой долг, но, повторяю, мне это не нравится. Хм! Ха!

Друзья мои, Юджин Арнольд – сумасшедший. Не в юридическом смысле и даже не согласно его собственным критериям. Его не признают сумасшедшим, а в условиях существующего ныне общественного порядка не назовут даже эксцентричным. Его недуг – прописная истина, разложившаяся вместе с его мозгом. У него болезнь генерала без армии и финансиста без объекта вложения. Я бы назвал это болезнью одной идеи. В его жизни все подлежало регулированию. Все делилось на две категории: здравый смысл и не-здравый. Он сам определял, что ему нужно, и добивался своего любыми средствами. Вся его жизнь была расписана, как таблица. Все вокруг делилось на две категории – полезное и бесполезное. Лично для него, естественно. Бесполезное можно было без лишних угрызений совести выбросить. И он добивался своего, не считаясь ни с чем. Он был за то, чтобы говорить правду в глаза – естественно, если правда не касалась его самого. И если ради достижения цели он нарушал правила буржуазной морали или буржуазные условности – кому какое дело? Лишь бы Супермен следовал собственному кодексу и дурачил простофиль, готовых ходить перед ним на задних лапках. Он так привык говорить правду о других, что в нем самом ее не осталось…

– Однако ж, – задумчиво сказал Терлейн, – он вступился за Джудит, когда ее обвинили в краже дротиков.

Г. М. помрачнел:

– Если б я уже не был уверен в его виновности, одна эта сцена послужила бы неплохим намеком, чтобы задуматься об этом. Он вышел из своей роли и сыграл настолько паршиво, что я уже хотел вмешаться и прямо сказать, чтобы заканчивал спектакль. Видите ли…

– Подождите, сэр. Давайте начнем сначала, – предложил Мастерс. – Когда у вас появились первые подозрения?

– При первом же с ним разговоре. Но никакой определенности не было – это я признаю, – потому что тогда я еще не представлял, как можно было провернуть этот трюк, учитывая, что все имели алиби. Тогда я не придал значения нашему разговору просто потому, что на какое-то время потерял контроль над своим мыслительным аппаратом и не мог «посидеть и подумать». Тем не менее в том, что он сказал – в самом факте присутствия Бендера в доме, – я уловил непоследовательность, неправдоподобие, причем настолько сильное, что могу только повторить: мне не хочется об этом говорить.

В Мантлинг-хаус Бендера привел Арнольд. Он был его шефом, его хозяином. Кого-то в доме заподозрили в сумасшествии, и Бендер провел там достаточно времени, чтобы выйти на след. Тем не менее Арнольд сказал, что понятия не имеет, на кого пали подозрения его протеже. Я мог бы в приступе наивности и доверчивости поверить, что Арнольд не требовал от Бендера отчетов (особенно в отношении девушки, с которой он был помолвлен). Но я никак не мог поверить, что он не догадывался о той игре во Вдовьей комнате, в которую они намеревались сыграть. Арнольд был первым, с кем должен был проконсультироваться Бендер после того, как в доме стали обсуждать идею открыть комнату. Почему Бендер так хотел попасть в эту комнату? Настолько, что даже рискнул смошенничать с картой? Добропорядочный человек, каким был Бендер, сам на это не пошел бы. Задача Бендера – найти в доме сумасшедшего. Его стремление попасть в комнату со смертельной ловушкой – а все полагали, что она там есть, – решению этой задачи никак не способствовало. Вся эта история странно выглядела и плохо пахла, и я подумал, что за ней кто-то стоит. Знаете, примечательно и то, как мало на самом деле знал Арнольд. Проводя столько времени в доме, общаясь со всеми, он так и не смог определить безумца. Трудно поверить, что Бендер смог бы за неделю с небольшим решить задачу, которую Арнольд с его блестящим умом не решил бы более чем за год. Вы видели, как он стоял за сохранение социальной справедливости? Я и сейчас вижу, как он, гордо подняв подбородок, с верой в современную утопию здравого смысла в глазах спокойно и рассудительно заявляет: «Если в доме, говоря простыми словами, есть безумец, его следует соответствующим образом ограничить».

И вот, посидев и подумав, я сказал себе: а может, Арнольд не хочет найти сумасшедшего? Тогда зачем он привел в дом Бендера? Почему?

И потом я подумал: ни слова против Арнольда. Давай посмотрим, какие выгоды он получит, если Гая или Алана признают сумасшедшим. Что изменится в жизни и будущем Юджина? Предположим, безумным объявляют Гая. Печальный случай – младший сын в сумасшедшем доме, бедный мальчик, не имеющий прав на наследство. При таком варианте доктор Юджин остается при своем – то же будущее, те же перспективы. То есть между Джудит и четвертым или пятым по величине состоянием в Англии стоит крепкий, здоровый и далеко еще не старый старший брат.

Сэр Джордж принял кофе, который принес ему Мастерс.

– Вы полагаете, – сказал он, – что его замысел состоял в том, чтобы устранить Гая, который и в самом деле слегка тронутый, а его старшего брата признать сумасшедшим на основании убийства. Алана требовалось убрать, чтобы невеста Арнольда унаследовала все деньги?

– Нет-нет. – Г. М. невесело покачал головой. – Речь о другом. План основывался на здравом смысле и был дьявольски изощренным. Алана должны были признать вменяемым. Все зависело от того, сможет ли он доказать, что был вменяемым, когда убил Гая. Вы знаете что-нибудь о законах в отношении сумасшедших?

Сэр Джордж посмотрел на Мастерса, и тот покачал головой.

– Я всегда думал, – без особой уверенности сказал старший инспектор, – что сумасшедший… э… в некоторым смысле рассматривается как мертвый, и его собственность переходит к следующему по старшинству родственнику – или каким-то образом передается этому родственнику в управление.

– Нет, мой мальчик. В том-то и дело, что не так. В недобрые старые времена, до принятия нынешнего закона, из-за это возникало множество проблем. Лучший способ связать чьи-то деньги, чтобы никто не мог ими управлять или пользоваться, – это признать их владельца невменяемым. В таком случае собственность контролируется Комиссией по делам душевнобольных, чтобы любящие родственники не затеяли каких-то хитрых игр. Теперь понятно? Если бы целью убийств было помещение кого-то в сумасшедший дом, чтобы унаследовать состояние могла Джудит, то убить следовало Алана. Но если возложить вину на Гая, который и в самом деле чокнутый, что тогда? Алан мертв; все уверены в виновности Гая. Гай наследует состояние Мантлингов и отправляется под опеку врачей, а состояние замораживается до его излечения или смерти. Другими словами, иметь в качестве убийцы настоящего сумасшедшего невыгодно.

– Но тогда при чем тут Бендер? Его-то зачем убивать?

– Не спешите! – проворчал Г. М. – Полегче! Какая отвратительная аудитория. Заставляете старика забегать вперед. Давайте вернемся к моим первым подозрениям насчет Арнольда и разберем их по порядку. Признаю, эти подозрения не получали никакого развития до тех пор, пока не умер Гай.

Разбирая вариант с виновностью Арнольда, я спросил себя, так, для проверки: если он виновен, то где достал кураре для убийства Бендера? Как мы все слышали, кураре был только на дротиках. Однако все дротики были учтены, и яд на них не использовался. И тут, – взревел Г. М., угрожающе размахивая трубкой, – я замешкался, потому что не знал того, что знали вы. Я узнал это позже. Узнал, что Алан сказал вам в первый вечер, еще до того, как я пришел. Изабель сообщила об отравленном оружии, в частности о стрелах, которые Алан с Карстерсом привезли из Южной Америки. И что Алан? А?..

Память откликнулась мгновенно; Терлейн вспомнил даже интонации.

– Он сказал: «Арнольд уже проверил все эти стрелы. Они не отравлены».

– Ага! Проверил, – сонно согласился Г. М. – Точно так же, как когда-то давным-давно старик Равель проверил мебель во Вдовьей комнате, – соскреб и сохранил яд.

– Сохранил почему?

– Потому что план начал складываться давно, задолго до внедрения Бендера в дом в качестве пешки для начала игры. Так вот, по моим расчетам, Арнольд мог добыть кураре; фактически он – единственный, у кого мог быть яд. Но у меня не было против него ничего; я не мог получить неопровержимое доказательство. Но еще до того, как мы услышали об убийстве Гая, мне стало ясно, что убийцей должен быть Арнольд, хотя тогда я не понимал, как ему удалось отравить Бендера. Идея пришла, когда я вспомнил о том маленьком свитке пергамента на груди Бендера.

Комната была заперта, и проникнуть в нее никто не мог – я даже не буду к этому возвращаться. Следовательно, в комнате находилась смертельная ловушка, установленная кем-то, кого там не было вообще. Взяв это на заметку, я бросил все силы на решение загадки пропавшей записной книжки. Как она могла исчезнуть, если в комнате никого не было? Я ломал голову, и когда простая истина наконец открылась мне, испытал такой шок, что готов был треснуть себя по лбу. Боже мой, как можно быть таким тупым? – воскликнул Г. М. – Вот Бендер, он лежит на спине, на груди – пергамент. Попасть туда он мог только одним-единственным путем. Ну? Напрягите мозги, вернитесь к тому времени, когда мы узнали об убийце. Зафиксировали? Так. Кто первым подошел к телу и склонился над ним?

– Арнольд, разумеется, – сказал после долгой паузы Терлейн, и Мастерс кивнул и достал блокнот.

– Арнольд, разумеется, – проворчал Г. М. – И что он сделал в первую очередь?

– Приказал нам отойти, что мы и сделали, – сказал сэр Джордж, – включая вас.

– А когда он склонился над телом, – продолжал Г. М., открывая глаза, – вы его видели? Видели, что он делал? Или не видели ничего, кроме его головы? Нет. А почему? Потому что та огромная кровать скрывала все, за исключением головы Бендера и нашего блестящего грешника, который одурачил нас всех у нас же на глазах! Будь кровать поменьше… но… А почему мы нашли пергамент там, где нашли? Потому что он лежал у Бендера во внутреннем нагрудном кармане вместе с записной книжкой. Арнольд засунул руку в карман, вытащил записную книжку и чертову фляжку и положил их к себе в карман. Вместе с ними он вытащил и пергамент, который упал Бендеру на грудь. Вот вам единственное разумное объяснение, как листок оказался у него на груди, – он выпал из внутреннего кармана. Арнольд провернул свое маленькое дельце у нас на глазах – все просто! – и тем не менее он провел нас. Теперь вы понимаете, почему Арнольд – единственный из всей компании, кто только и мог быть виновным?

Мастерс кивнул и с довольным видом похлопал по блокноту.

– Ловкий парень этот доктор Арнольд, – заметил он. – В своем признании он так и объяснил. С гордостью и удовольствием, как передал мне священник. Сказал еще, что наш интеллект… Ну, он много чего наговорил. Но про пергамент ничего не знал и раньше, мол, не видел. Решил, что это так, мелочь, и оставил, чтобы не рисковать. Кстати, что там было?

– Вы о надписи? – хмыкнул сэр Джордж. – Заклинание от зубной боли. Я так понимаю, Гай подшучивал над Бендером, рассказывал о своих изысканиях по части магии. Он ведь и сам признал, а, Мерривейл? Да, Гай знал, что Бендер следит за ним…

– Стоп! – проревел Мерривейл. – Да, Гай опасался, что мозгоправы накопают что-нибудь на него – об этом чуть позже, – но вовсе не из-за его увлечения магией. Над Бендером он действительно подшучивал. Между прочим, вот телеграмма от эксперта. Не возражаете, Анструзер, если я оставлю ее себе на память? – Он выудил из кармана мятую бумажку. – Читаю: ПОСМОТРИТЕ В «КРАСНОМ ДРАКОНЕ» И НАЙДИТЕ ЭТОТ ЗАГОВОР ЛЬВА ТРЕТЬЕГО ОТ ЗУБНОЙ БОЛИ. И – гореть мне в огне! – в ночь убийства я действительно думал о «Красном Драконе»! Помните, когда я пришел к Мантлингу, то упоминал о латинском кроссворде, изобретенном кем-то в клубе «Диоген». Одна из загадок имела отношение к «энхиридиону» («Красному Дракону»), сборнику молитв, обладающих магической силой, который был составлен папой Львом Третьим и подарен Карлу Великому в восьмисотом году. Книга была написана на вульгарной латыни, с которой у нас возникли определенные трудности… Но не буду запутывать вас невразумительными подробностями. Вернемся к фактам, а точнее, к поведению Гая в тот момент…

– Если Гай дал Бендеру заклинание от зубной боли, – перебил его Терлейн, – логично предположить, что он знал о проблеме Бендера с десной.

– Знал, сынок, – согласился Г. М. – И когда я пришел к заключению, что убийца – Арнольд, я также понял, что только этим и можно объяснить поведение Гая. А теперь думаем! Возвращаемся к убийству. Предположим, Гай следил за Бендером точно так же, как Бендер следил за Гаем. И он был в курсе не только того, что у Бендера проблема с десной и что в тот самый день ему пришлось обращаться за помощью к дантисту. Возможно, он подслушивал у двери Бендера, когда к нему в начале вечера наведался Арнольд. С последнего Гай не спускал глаз по той причине, что тот был шефом Бендера, и подозревал, что эти двое сговорились объявить его сумасшедшим.

Разберем первую часть. Судя по всему, исходный план Арнольда сильно отличался от того варианта, который был осуществлен. С самого начала Арнольд ставил простую и ясную цель: убить Гая и устроить так, чтобы виновным признали Алана, человека вполне здравого рассудка. И заметьте, какой непростой путь он выбрал. Убить человека и свалить вину на другого – самое сложное и опасное из всех преступлений. Доказать чью-то вину неизмеримо труднее, чем доказать собственную невиновность. Создать фальшивое алиби для себя – дело нелегкое; но невозможно быть абсолютно уверенным, что у человека, которого вы хотите отправить на эшафот, нет алиби или убедительных доказательств его невиновности. Если он докажет свое алиби, а вы не сможете доказать свое, ваша песенка спета. Эта двойная трудность с самого начала смущала осторожного Арнольда. Эта двойная трудность помешала ему просто убить Гая и, положившись на удачу, надеяться на то, что виновным признают Алана. Вы когда-нибудь читали истории об убийствах, в которых невинного человека едва не вешают, потому что во время убийства, совершенного кем-то другим, он два часа бесцельно слонялся по улицам или его заманивали куда-то в безлюдное место телефонным звонком? В реальной жизни такое не работает. И Арнольд, будучи реалистом, это понимал. Он понимал, что в подавляющем большинстве случаев невиновный человек легко представит список свидетелей, которые подтвердят его алиби, тем более когда речь идет о таком известном завсегдатае клубов, как лорд Мантлинг, появление которого где-либо никогда не останется незамеченным. При любых обстоятельствах, даже ночью, такое предприятие чревато слишком большим риском, чтобы делать на него ставку. И Арнольд приходит к выводу, что обойти эти трудности можно одним-единственным способом: заманить жертву в смертельную ловушку, которая сработает независимо от того, есть у охотника алиби или нет.

И тут – благословение небес, молитва обретает форму. Он узнает о намерении Мантлинга открыть Вдовью комнату. Если кто-то умрет в ней от яда, выглядеть это будет так, будто современный убийца переустановил смертельную ловушку, зарядив ее современным ядом кураре… Удача сама шла ему в руки. Но как заманить Гая в западню? Тем более что Гай слишком много знал об этом. Если уж на то пошло, Арнольд не мог заманить туда никого, поскольку ему не было известно, что представляет собой эта ловушка и где она находится, и он не мог проникнуть в комнату и устроить все сам… Если только жертва, сама того не подозревая, не окажет ему содействия.

Теперь вы понимаете, почему Бендер должен был умереть? Бендер должен был умереть ради маскировки, чтобы полиция поверила в то, что в комнате находится устройство – пусть даже его не могут найти, – которое современный убийца использует по назначению, даже не присутствуя на месте. В таких обстоятельствах Алан мог призвать в свидетели весь Скотленд-Ярд, но все равно пойти на виселицу, если сфабрикованные в достаточном количестве улики укажут на него. Бендеру было назначено умереть от отравления кураре. За ним должен был последовать Гай. Не думаю, что Арнольд имел что-то против Бендера. Просто Бендер стал пешкой, которую отдают в гамбите, необходимой жертвой. Я прав, Мастерс?

Старший инспектор откашлялся.

– Получается, сэр, – он полистал записную книжку, – что свой первоначальный план Арнольд изменил… кх… А ведь изначальный план был весьма хорош. Арнольд заранее украл шприц из комнаты Гая и держал его наготове, зарядив кураре. Знаете, что он замыслил? Он собирался договориться с Бендером насчет подмены карты, чтобы тот мог попасть в комнату. Потом, перед тем как отправиться с мисс Джудит Бриксгем на ужин, Арнольд планировал зайти к Бендеру и сообщить, что Гай украл кураре у лорда Мантлинга, что в комнате есть скрытая дверь и что Гай вознамерился убить любого, кому выпадет провести там два часа. Но у него ничего не получится, он будет остановлен. И Арнольд показал бы Бендеру шприц якобы с антидотом от кураре. Бендеру надлежало, войдя в комнату, сделать себе инъекцию, чтобы обезопасить себя на тот случай, если попытка отравления все же будет предпринята. Однако сделать укол следовало именно в комнате, иначе эффективность антидота понизится.

– Так яд все же был в шприце? Какая глупость! – взорвался сэр Джордж. – А если бы Бендер занервничал – как и любой на его месте – и уколол себя заранее? Или, например, умирая, уронил бы шприц на пол, а мы бы его нашли? Полиция списала бы это на самоубийство. Если Арнольд так осторожен, как вы говорите, он не мог быть уверен, что первым окажется у тела или кто-нибудь не заметит шприц до того, как он его спрячет.

По лицу Мастерса расползлась довольная улыбка.

– Сэр Генри и не утверждал, что доктор Арнольд спланировал идеальное преступление. Он лишь назвал его ловким и умным. Большая разница, сэр, и вы бы сами это понимали, если бы занимались тем же, что и я. В Дартмуре полно ловкачей. Так или иначе, доктор Арнольд все это понимал. И он отступился бы, даже если бы ему не представился вариант получше.

– Инфицированная десна?

Г. М. остановил Мастерса, махнув рукой:

– Инфицированная десна. Да. Днем раньше Арнольд услышал, что Бендер идет к дантисту. Как быть? Доза кураре в бренди. Нужно придумать предлог. «Я жду от моих подчиненных полной работоспособности, – говорит он строго. – Вам разрежут десну, и боль вернется уже ночью». Вам понятно, джентльмены? От кого-то другого это было бы воспринято как дикость – зачем устраивать переполох из-за такой мелочи? Но Бендер знал Арнольда или думал, что знает. Все это было в стиле Арнольда. «Когда вам вскрывают десну? Хорошо, – говорит он. – Боль вернется, как только действие кокаина ослабеет. Возьмите фляжку. Там микстура, которая облегчит боль». А, Мастерс? «И подержите в том самом месте. Но не пейте, пока не попадете в комнату. Не хватало еще, чтобы другие видели, как вы пьете бренди из фляжки». Арнольд трезвенник, по-моему, кто-то об этом упоминал. «В любом случае боль не потревожит вас до позднего вечера». Дурацкий ход, как и многие другие, которые сделал наш самоуверенный убийца. Но это сработало. Единственное достоинство этой задумки было в том, что, сделав глоток, Бендер положит фляжку обратно в карман. Да и выглядит фляжка безобиднее, чем шприц. Фляжку может носить любой – в отличие от шприца. Правильно рассчитав время возвращения – они едва не опоздали из-за тумана, – Арнольд и Джудит отправились домой с таким расчетом, чтобы приехать пораньше. Будучи доктором, Арнольд ставил на то, что окажется у тела первым в любом случае и первым его осмотрит. Никто бы ничего не заподозрил, если бы он просунул руку под пиджак. И поскольку вы искали колющий механизм, а не фляжку…

Мастерс снова откашлялся.

– Он сказал, что у него была еще одна точно такая же фляжка, сэр, без яда. Он собирался подменить ту, что находилась у Бендера, когда тело отнесут в другую комнату. Но ему повезло. Выпал шанс украсть фляжку с ядом под прикрытием кровати (чего, конечно, он не мог предусмотреть заранее), и он просто ее забрал.

– Но зачем красть записную книжку? – спросил Терлейн.

– Затем, что это бросало тень подозрения на Гая. А Арнольду это было не нужно. Давайте вернемся к Гаю. Теперь вы понимаете его поведение. Он подслушал разговор в комнате Бендера, во время которого Арнольд передал Бендеру фляжку. Другого объяснения нет…

– А что, Арнольд встречался с Бендером в тот вечер? – вставил сэр Джордж. – Если бы мы знали, что у Арнольда состоялся с ним разговор…

– Разве вы не слышали от Мантлинга, что Арнольд собирался зайти к Бендеру? – спросил Г. М. – Мантлинг заглянул к Бендеру, когда тот брился, и из-за Мантлинга Бендер порезал горло. Мантлинг хотел предупредить Бендера, чтобы тот при встрече с Арнольдом не проговорился об игре. О-хо-хо. Мне тут другое кажется странным: почему Мантлингу вообще пришла в голову эта мысль, если он даже не знал, что Бендер работает у Арнольда? Так или иначе, Гай подслушал их разговор.

Конечно, он не знал, что с фляжкой что-то не так. Но после того как Бендера оставили одного в комнате, он спустился, чтобы понаблюдать за ним. Удостовериться, что Бендер не обнаружит драгоценностей и не найдет никаких улик, указывающих на то, что это Гай убирал в комнате и свернул попугаю шею, чтобы…

– Так это Гай убил?.. – нахмурившись, спросил Терлейн.

Г. М. развел пальцы и стал внимательно их рассматривать.

– Гай рассуждал вполне здраво. Попугай или собака могли выдать ночью человека, которому в руки попало состояние в драгоценных камнях. Кроме того, Гай тогда очень нервничал. Просто места себе не находил. Потому что – Мастерс, у вас это есть в отчете? – Бендер нашел нож, которым Гай убил собаку. Через него нож попал к Арнольду.

Мастерс согласно кивнул.

– Поэтому он и заходил в комнату мистера Гая тем вечером, когда его увидел Карстерс. Он нашел нож в кармане того ветхого халата и отдал его доктору Арнольду. А тот позаботился о дальнейшем.

Теперь уже не надо объяснять, почему Гай так интересовался передвижениями Бендера по комнате. Ему все стало ясно, когда он увидел, что случилось после того, как Бендер отпил из отравленной фляжки. Гай стоял у окна, он все видел, все знал. Может, он даже окликнул Бендера… Как бы то ни было, Бендер упал и пропал из поля зрения. Гаю впору было плясать от радости. Врач, который хотел отправить его в сумасшедший дом, убил собственного ассистента, и Гай это видел! Шантаж! Джентльмены, он знал, что теперь они никогда не упрячут его в сумасшедший дом. «Отзови своих собак, – сказал бы он Арнольду, – и больше не досаждай мне своими тестами и подозрениями, а то…»

– Но разве его обвинения против Арнольда не сочли бы проявлением безумия? – спросил Терлейн.

– Нет, мой мальчик. Нет, если бы Гай смог показать тот единственный способ, которым было совершено убийство. В полиции его могли посчитать немного тронутым, но никто бы уже не принял это во внимание после показаний против доктора Арнольда. У Арнольда и раньше была причина для того, чтобы убить Гая. Теперь у него появилась причина сделать это без промедления. Кстати, он имитировал голос Бендера именно по той причине, которую назвал Мастерс, когда заподозрил его в убийстве.

Гай не знал, сколько пройдет времени, прежде чем Бендер умрет, – вот что сказал наш друг-инспектор, полагая, что Гай использовал кураре. Но как он мог это знать, если не знал даже, какой именно яд был во фляжке? Конечно, он не хотел рисковать, не хотел, чтобы Бендера нашли живым, когда еще оставался шанс на спасение. Вы видели лицо Арнольда, когда тот узнал, что мертвец подавал голос еще целый час?

Итак, мы переходим к следующему преступлению и тем приготовлениям, которые понадобились Арнольду, чтобы нанести последний удар. Вот тогда я и понял мотив. Арнольд планировал подловить Гая, когда тот будет один во Вдовьей комнате, и воспользоваться старым шприцем. Никакая особая осторожность не требовалась – мы все думали только о скрытом механизме. Но сначала Арнольду предстояло…

– Что?

– Подготовить Изабель к тому, что она должна была сказать на следующий день. Большинство докторов прибегают к гипнозу, работая с невротиками, и Арнольду нужно было сделать ей постгипнотическое внушение. Конечно, это было бы невозможно, если бы она в глубине души не считала Мантлинга виновным в смерти Гая. Мне пришлось это проверить. Вы наверняка знаете тот трюк, который может продемонстрировать хороший гипнотизер. «Завтра, ровно в три десять вы позвоните такому-то и скажет то-то. Вы также забудете о том, что вам это внушили». После убийства Бендера Арнольд провел с Изабель большую часть вечера. Есть вещи, которые можно сделать с помощью гипнотического воздействия, и есть вещи, которые сделать нельзя. По силам заставить человек ударить кого-то резиновым ножом, потому что подсознание понимает, что это всего лишь резина. Но он не будет делать то же самое настоящим ножом. С помощью постгипнотического внушения можно заставить человека пойти на следующий день к другу и сказать: «Я только что вернулся из России, где меня упрятали в тюрьму». Его внутреннее «я» сочтет это вполне возможным и не противоречащим его характеру. Но нельзя заставить человека сказать: «Я готов поклясться, что Джон Андерсон насмерть зарезал моего брата», если он искренне в это не верит.

Изабель верила. Но весь тот вздор, который она несла, не соответствовал ее характеру и звучал так, словно она только что вышла от психиатра, испробовавшего на ней весь набор своих трюков. Вся эта история, со множеством подробностей как бы из ее детства, убедила меня, что она – лишь голос, а граммофонная игла – Арнольд. Стоит ли говорить, что все ее улики – окровавленный нож, записная книжка с вырванными страницами, фляжка и постановочный пузырек с цианидом – были подброшены Арнольдом в комнату Мантлинга до убийства Гая, когда мы все находились внизу? Арнольд также понимал, что, если потом она станет отрицать свои показания, мы сочтем это вполне естественным и объяснимым, но свидетели подтвердят, что она действительно это говорила.

– Но что со светом в комнате Гая? Его включали?

– Да. Это единственное, что Изабель сделала сама. Она встала посреди ночи и заглянула в комнату Гая, сама не зная зачем. Вы спросите – как я спросил вас сегодня, – почему она сказала, что Мантлинг (который, конечно, не выходил из своей комнаты) спускался по лестнице со шприцем, в то время как Гая убили молотком. Ответ на этот вопрос объясняет и действия убийцы: это было гипнотическое внушение, которое Арнольд сделал Изабель, когда планировал использовать шприц. Но потом он понял…

– Понял?

– Если бы он сделал укол, мы подумали бы о том, что говорил сегодня Мастерс: убийца – Гай, и либо его смертельная ловушка сработала против него, либо он покончил с собой. Если бы что-то пошло не так и Изабель не дала бы показания, судьба Арнольда была бы решена. И все же он рискнул. У него бы даже получилось, но…

Мастерс кивнул:

– Вы правы, сэр. Он ударил слишком сильно и, вместо того чтобы оглушить, убил Гая молотком. А потом челюсти у мистера Гая сомкнулись так, что он не смог их разжать…

– Челюсти сомкнулись? – вмешался Терлейн. – А они-то при чем? Ведь он хотел сделать укол?

– Сэр, оба преступления, смерть Бендера и эта смерть, должны были быть похожи, ведь так? Оба должны были умереть от кураре. Никакой отметки на теле мистера Бендера не нашли, так что вряд ли нашли бы и след от укола во рту. Он собирался ввести кураре через рот – инъекцией под десну. Сэр Генри уже говорил, что мы вернулись бы к варианту со смертельной ловушкой в комнате. Арнольд рассчитывал, что, услышав показания Изабель против Мантлинга – как тот спускался по лестнице со шприцем в руке, – мы не заподозрим его в намерении уколоть мистера Гая в руку или куда-то еще, а решим, что тот шел заряжать смертельную ловушку. Может, мы так и не смогли бы понять, как работает эта мифическая (гм!) ловушка, и лорд Мантлинг оказался бы в самом пренеприятном положении. На большее Арнольд оказался не способен. Он подумал, что вместе с другими уликами этого будет достаточно. Но, как мы знаем, он так и не смог разжать челюсти мистеру Гаю.

– И чтобы открыть рот, – сказал вдруг сэр Джордж, – он свернул ему челюсть молотком? Но открыть рот все равно не смог и тогда добил Гая еще несколькими ударами. Или же ему помешал Карстерс. Подождите! А как Арнольд попал в дом? Ведь Карстерс все время наблюдал за дверью снаружи.

– Но он не следил за окном Вдовьей комнаты, – устало заметил Г. М. – Забыли? Мастерс открыл ставни и привел их в порядок, так что открывались они легко. Окно на первом этаже и подойти к нему можно, если свернуть в тупик с другой улицы. Да, конечно, Арнольд пошел домой. Вот только блестящая идея Карстерса проследить за ним не сработала. Арнольд разгадал его маневр, как сделал бы любой человек самого заурядного ума. Он пошел домой, но вернулся. У него была назначена встреча с Гаем. Гай угрожал разоблачением и думал, что сможет постоять за себя. Не смог. Но, – Г. М. допил кофе, – и Арнольд, как мы видим, тоже.

Повисла тишина. В воздухе плавали клубы сигарного дыма. Сэр Джордж встал и прошелся по комнате. Мастерс выглядел озабоченным.

– Есть еще кое-что, чего я не понимаю, – нарушил молчание баронет. – Этот Арнольд – осторожный парень, а пошел на большой риск с опасным трюком и дальним прицелом, притом что невеста могла в любой момент передумать – мы же видели, как она смотрела на Карстерса. Положим, передумала – и что? Все труды, все старания – насмарку? Кстати, сама Джудит что обо всем этом думает?

Терлейн поймал себя на том, что снова уперся взглядом в синие картонные кораблики. «А не двинуть ли минный заградитель вместе с тяжелым дредноутом? Выдержит ли вражеская защита?» – лениво подумал он. Голова болела. Свинцовые веки тянуло вниз. Вспомнив об одном недавнем разговоре, он ответил:

– Мисс Бриксгем поддержит супруга во всех невзгодах.

– Супруга? – рявкнул сэр Джордж и откашлялся.

Все молчали.

– Они с Арнольдом тайно поженились, – продолжал Терлейн. – Он сделал предложение. Полагаю, он умеет быть романтиком, когда захочет. Лично я не умею. Пока. Ей нужно держаться за него. Иначе немногого она стоит.

– А потом? Вы же понимаете, что она станет вдовой.

Рука Терлейна нерешительно повисла над доской.

– Моя гавань в опасности, – произнес он. – Да. Вот почему нам лучше оставаться холостяками. Ваш ход, Г. М. Я свой сделал.

Сноски

1

Задняя мысль (фр.).

2

Зеленые поместья (англ. Green Mansions) – роман У. Г. Хадсона о путешественнике по гайанским джунглям на юго-востоке Венесуэлы. – Здесь и далее примеч. переводчика, кроме особо оговоренных случаев.

3

Чеканка (фр.).

4

Ладно! (фр.)

5

Самое ненавистное (фр.).

6

Гиппократ прямоходящий (лат.).

7

Великий Гримуар (так называемое Евангелие от Сатаны, «Красный Дракон») – средневековый трактат, который считается одной из самых мощных оккультных книг в мире и содержит инструкции, как вызывать демонов.

8

Таннер (англ. tanner) – шестипенсовик.

9

В Англии так называют полицейских.

10

В любви, старина, к жене нужно подходить с величайшей осторожностью, понимаете (фр.).

11

Само собой разумеется (фр.).

12

Во времена Французской революции 1789–1799 гг. красный фригийский колпак стал символом борьбы за свободу.

13

«Не занимайтесь глупостями» (фр.).

14

Настаивать на исторической точности в столь маловажной истории нет необходимости, можно отметить, что рассказ мистера Бриксгема согласуется со свидетельствами того времени почти во всех деталях. Для получения подробной информации об организации казней обратитесь к замечательной книге М. Л. Леметра «Гильотина и ее слуги». – Примеч. автора.

15

Возможно, речь шла о Ричарде Бринсли Шеридане, тогдашнем заместителе министра иностранных дел. – Примеч. автора.

16

Ты сумасшедший! (фр.)

17

Мой мальчик (фр.).

18

Ах, черт! (фр.)

19

Вентрилоквист – чревовещатель.

20

Тупик, глухой переулок (фр.).

21

Томми Аткинс – прозвище простых британских солдат.

22

Наконец (фр.).

23

Вот именно, верно! (фр.)

24

Напротив (фр.).

25

Из книги Т. Брауна «Погребение в урнах» (1658).

26

Мастерс ссылается на убийство американского миллионера Ричарда Морриса Блэндона в отеле «Ройал Скарлет» и загадку тройной персонации. История эта, возможно, будет когда-нибудь опубликована. – Примеч. автора.

27

Предмет особой ненависти (фр.).

28

«Правь, Британия!» (англ.)

Content

Джон Карр
Загадка Красной Вдовы

Приглашение в тумане

Дом палача

У темной двери

Карта смерти

Слишком много алиби

Шкатулка без иголки

Снова пиковый туз

Талисман на груди мертвеца

Легенда

Духовые трубки и чревовещательство

Человек в окне

Исчезающий дротик

Потайной ящик

Стул Марты Дюбю

Утерян последний ключ

Шприц

Изобличающее доказательство?

Кровь в раковине

Наручники

Г. М. сидит и думает

Сноски