Дарья Волкова, Наталья Литтера

Дульсинея и Тобольцев, или 17 правил автостопа

Роман

© Волкова Д., Литтера Н., текст, 2018

© Литтера Н., иллюстрации, 2018

© Оформление ИПО «У Никитских ворот», 2018

Глава 1

Первое ЕГО правило: «Никогда не садись в красную „ауди“».

Прекрасна весна в средней полосе, друзья мои. И не только энцефалитными клещами. Однако чтобы оценить во всей красоте теплый воздух, напоенный ароматами сырой земли, свежей листвы и вообще – всего молодого, распускающегося, стремящегося к новой жизни и свету, – следует оказаться в лесу той самой средней полосы. А для этого надо нарваться на дальнобойщика-гея. Задача, на первый взгляд кажущаяся непосильной. Но фотограф Иван Тобольцев с ней справился.

Отойдя примерно метров на пятьдесят от трассы в гостеприимные объятья негустого березняка – надо же дать клещам шанс проявить себя! – Иван справлял малую нужду под птичий щебет. Приятно, черт побери. Заодно Иван размышлял о жизненных парадоксах. Вот он – человек вполне себе творческой и даже немного гламурной профессии, хотя сам Тобольцев это слово не любил. Но ориентацию имеет самую что ни на есть традиционную, хотя геи в числе знакомых и коллег по цеху водятся с избытком. Но в среде творческих людей это как-то ожидаемо. Исторически так сложилось, что ли. А вот чтобы суровый и брутальный на вид дальнобойщик со здоровенным бицепсом и пузом тоже оказался из нетрадиционных… Куда катится этот мир? Ладно, когда гей держит в руках телевик. Но когда он за рулем многотонного MANа…

И тут стройный ход мыслей Ивана и пасторальный птичий щебет нарушили. Сначала визг шин резко притормозившей машины. Звук был такой громкий, что казалось, машина находится прямо за спиной. Такого не могло быть в принципе, но Иван рефлекторно прикрыл пах. Он был воспитанный мальчик и не мог позволить застать себя с расстегнутыми штанами. Поэтому стал торопливо дергать замок, чуть не прищемил ценное, включая указательный палец, который для фотографа – кормилец и отец родной. В это же время на смену визгу шин пришел взволнованный женский голос. «Людно что-то в лесу, – подумалось Ивану. – Даже помочиться спокойно не дают». Поправив лямки рюкзака, Тобольцев двинулся обратным маршрутом в сторону трассы. Надо же посмотреть, кто там голосит. Вдруг насилуют? Вдруг помочь надо?

Она была прекрасна. Божественные округлые линии. Сдержанность и элегантность в каждой черточке. И при этом – дерзкий характер и взрывной темперамент. Идеальная. Восхитительно идеальная красная Audi TT. Курицу, которая беспомощно прыгала вокруг алой красавицы по гравию обочины и что-то вопила в телефон, Иван с ходу и практически не глядя определил в категорию «насосала». А сам медленно пошел в обход машины. Со всех ракурсов хороша красотка. При виде колеса, севшего на обод, Тобольцев поморщился. Ну как же так неаккуратно…

Наступившая тишина оповестила о том, что мисс «Насосала на „ауди“» завершила телефонные переговоры. И теперь смотрела на Тобольцева с таким видом, будто он лично проколол покрышку у машины. Иван улыбнулся как мог дружелюбнее и решил начать беседу вежливо:

– Добрый день. Помощь требуется?

Она медленно сняла солнцезащитные очки. Под очками обнаружились крайне выразительные глазки. Вторые «глазки» тоже ничего, кстати. Аккуратные. И ноги вполне приличные. Все это Иван отметил практически на автопилоте, наметанным глазом. Вообще, такая привлекательная внешность хозяйки машины неудивительна – за просто так «ауди» не достаются. Девушка смотрела на Тобольцева подозрительно. Видимо, выходящие из леса небритые мужики с рюкзаками за плечами не внушали ей никакого доверия.

– А я тут это… – Иван махнул в сторону березняка. – Грибы собирал.

– И как в мае с грибами?

Это он прокололся. И с грибами. И с тем, что недооценил количество мозгов в хорошенькой темноволосой голове. Наморщил лоб, вспоминая уроки биологии в школе. Вообще ему о грибах много Александр Борисович рассказывал – тот был заядлый грибник. Но Ивану тогда было интереснее про бриар, чем про грибы. Да и в лес его мать ни разу с соседом с первого этажа так и не отпустила.

– Знаете, чага отличная! А как в мае с колесами на «ауди»? – культурно продолжил разговор Тобольцев.

– Примерно как с грибами, – фыркнула хозяйка означенного средства передвижения. – Ни одного автосервиса поблизости. Как и чаги.

Вот можно подумать, она знает, что такое чага!

– Чага есть! – возмутился Тобольцев. Не могло ее не быть – хотя не разглядывал специально. – И автосервис есть. По крайней мере, совсем рядом есть тот, кто может помочь. Вы только осмотритесь внимательнее по сторонам.

Девица на «ауди» молчала и задумчиво изучала предмет в своей руке. Иван уже решил для стимуляции мыслительного процесса ткнуть себя пальцем в грудь. Вот же он – тот, кто сумеет помочь сменить колесо беспомощной дамочке на пустынной дороге. Рыцарь без страха и упрека. Не сможет Иван Тобольцев бросить женщину в трудной ситуации – так уж его воспитали. Собственно, на воспитание Ванечки его ненаглядная маменька положила всю свою жизнь – о чем Ивану бессчетное количество раз сообщали как о новом факте.

– Совершенно бесполезная вещь! – девица раздраженно махнул рукой. Предмет в ее руке удалось рассмотреть подробнее, и он оказался карточкой автоклуба. Ну да, ну да, как же без этого. – Предполагалось, что если позвонить по указанному телефону, то, где бы я ни была, приедет бригада из автосервиса и поможет. А тут связи мобильной почти нет. Так что… – она перевела взгляд на Ивана и вдруг неожиданно спросила: – Сколько?

Два плюс два в его голове сложились мгновенно. Угу. Она хочет предложить ему денег. Но в данный момент Ивану от этой чаровницы на красной «ауди» нужно было совсем другое.

– Гусары денег не берут! – звякнул Тобольцев не существующими на его потрепанных кроссовках шпорами. – Но если вы меня подвезете – я, знаете ли, путешествую… автостопом… с удовольствием поменяю колесо на вашей великолепной колеснице, сударыня.

Она удивленно посмотрела на Ивана. Ну а что такого он сказал?

– А по лесу вы на чем… эээ… автостопили? Медведи уже проснулись?

До Тобольцева не сразу дошло, что над ним пошутили. Медведи? Сейчас будут тебе медведи, куколка!

– ДА-А-А! – страшно округлив глаза, ответил Тобольцев. – Поэтому в наших интересах убраться отсюда как можно быстрее. А вдруг выйдет? А тут мы – такие вкусные. А тут он – такой голодный.

Кажется, ему удалось произвести своим напором впечатление. Мисс Красная «ауди» молчала.

– Ну? – Иван скинул с плеч рюкзак и двинулся к багажнику. – Где у нас запаска?

Хозяйка авто от его настойчивости явно слегка опешила.

– Т-т-там, – ткнула она карточкой автоклуба в сторону машины. – И насос, и домкрат. Но вообще я не знаю точно, что еще требуется для смены колеса.

«Кто бы сомневался!» – успел подумать Иван, открывая багажник, как вдруг ему в спину прилетело энергичное:

– Я могу помочь!

Тобольцев медленно обернулся. Оглядел ее внимательно еще раз – от стильной прически из темных волос до красных лодочек на ногах. Между прической и туфлями была аккуратная фигурка, запакованная в мышино-серое платье с пышной юбкой. Какое-то школьное почти. Наверное, папик-спонсор любит ролевые игры в строгого учителя и провинившуюся ученицу. Да уж, помощник из серии «мечта любого автосервиса». Автомеханик года.

Вообще от помощи Тобольцев бы не отказался – от квалифицированной помощи. Потому как большого опыта смены покрышек у него не было. На таких понтовых тачках – точно. Но не сознаваться же в этом теперь.

Он пять раз помянул тихим злым словом немецкий автопром вообще и концерн «Ауди» в частности, пока смог выколупать из багажника запаску. Даже вспотел. Жарко для мая, однако.

– А где инструменты? – потому что домкрат и насос в багажнике обнаружились, да. А вот набора ключей не наблюдалось.

– Инструменты?

На хорошеньком лице отразился нешуточной силы мыслительный процесс, результатом которого стал ряд неожиданных действий. Она открыла дверь и залезла внутрь салона. Наполовину. Наружу торчала нижняя часть девушки. Тонкая ткань расклешенной юбки облекала отличные круглые формы нижних девяноста, задорно торчали каблуки красных туфель. Тобольцев мученически вздохнул. Женщины! Вечно они так делают. Вызываются помочь. А вместо этого только отвлекают.

Наконец тыл сменился лицом. Иван облегченно выдохнул. А потом закатил глаза.

– У меня только вот это.

В руках у девушки был маленький красный пластмассовый чемоданчик. Конечно, красный, какой же еще!

«Господи, пусть это будет не аптечка!» – у Тобольцев достало ума не сказать это вслух. Но молитва была услышана. Это все-таки оказался набор инструментов – и с нужными ключами. Хотя… это же немцы. У них все ко всему всегда подходит – то, что должно подходить.

Задомкратить получилось легко – отличный электрический домкрат, ничего качать ногой не пришлось. А вот крепежные болты взбунтовались. Надежно затянули их на буржуйском заводе или на нашем отечественном автосервисе. Рукой баллонник не поворачивался. Значит, придется ногой. Но одной никак не получалось.

Иван уперся ладонью в машину, а другой рукой взял девушку за плечо – для устойчивости. Собиралась помогать – помогай. Нечего тут стоять просто так и отвлекать.

– Спокойствие, только спокойствие… – хмыкнул Тобольцев и встал обеими ногами на ключ.

Ключ решил проявить послушание и провернулся. А сам Иван, потеряв равновесие, завалился на красный идеальный бок «ауди». Прижав ее хозяйку к двери.

«Только бы с домкрата не слетела… – промелькнула мысль. – Обе бы не слетели».

Сначала дамочка замерла и даже не дышала, кажется. Иван тоже какого-то черта не двигался. Залип. А она приятная. Мягкая. И даже… «Приятная» под ним пошевелилась.

– Я, конечно, не очень разбираюсь в процессе смены колес, но, кажется, вы меня передержали.

Колесо, Тобольцев! Ты меняешь колесо!

В общем, хорошо, что все устояли. И машина устояла на домкрате, да и девица отреагировала нормально. А могла бы по морде лица дать. Иван разжал руки и отступил назад. Инцидент можно считать исчерпанным. Или нет?

– Извините, – кашлянул. – Давно не практиковался в смене колес – переусердствовал… немного.

Остальные болты пошли легче. Колесо снялось тоже довольно легко. А вот запаска заупрямилась. Пришлось все-таки лечь, чтобы посмотреть, что там мешает и что Иван делает не так.

Ага. Сообразил.

– Э-э-э… – Как ее позвать-то? – Девушка… Подержите здесь, пожалуйста.

Красные лодочки снова приблизились. «Э-э-э… девушка» присела на корточки рядом, взялась за колесо и заглянула под машину.

– Как держать? Вот так?

Видимо, выполнять просьбу ей было не очень легко, потому что говорила она с некоторым трудом. Нет, вот не зря бабушка Ивана, дражайшая Антонина Марковна, говорила: «Хуже дурака может быть только дурак с инициативой».

– Держать лучше сверху. Встаньте и держите на вытянутых руках. А так вы мне мешаете.

– Поняла, – она поднялась на ноги, не выпуская колеса, покачнулась, едва не упала, но все же устояла на месте. – Только вы побыстрее, пожалуйста.

Да уж, с такими помощниками не расслабишься. Тут надо все быстро делать. Иван повернул голову, чтобы посмотреть место крепления. И вместо этого зацепился взглядом за красную туфлю. Потому скользнул глазами вверх.

– Ух ты, чулки!

Черт. Он сказал это вслух. И сейчас на него точно уронят колесо. А может быть, и всю машину.

Колесо даже не дрогнуло.

– Тяжело быть автостопщиком, видимо, – раздался сверху ровный голос. – Особенно если на медведях. Судя по всему, когда вы вышли на трассу, то стали почти дембелем. Сколько времени не видели девушку в чулках?

Ивану срочно захотелось удариться головой пару раз о пластиковую защиту колесной арки. Он идиот. И с чулками идиот. И вообще – идиот. А у курицы на «ауди» острый язык и, как минимум, толика мозгов. И зачем вот ей все это?

А вообще чего он хотел? Смутить фразой о чулках девушку, заработавшую на благополучную жизнь древним, как мир, способом?

Но все же… Про «сколько времени не видели» – это она не в бровь, а в глаз. Тут Тобольцеву вспомнились проститутки, которых Иван угощал пивом в придорожной кафешке два дня назад. Он сделал на трассе целую серию отличных кадров – без лиц, он девчонкам обещал. Еще не знал, что именно из этих снимков выйдет, но что-то выйдет – точно. А потом вместе пили пиво, они что-то рассказывали, он тоже что-то рассказывал. Придорожные Афродиты смеялись, а после предложили свои услуги – исключительно из человеческой симпатии. «Классный ты парень, Ваня», – сказали они. А он отказался. Откровенно говоря, побрезговал. Может быть, и зря.

Иван двинул руками. Запаска встала на место как влитая.

А потом он молча орудовал баллонником. Молча – потому что достойного ответа не придумал. А недостойный – так Ивана могут и не посадить в машину, если будет нарываться.

Наконец все болты заняли свои места. Тобольцев выпрямился.

– Меня, кстати, Иваном зовут, – буркнул он, вытирая о плечо вспотевший висок, а о толстовку – ладони.

– А меня – Евдокия, – она пристально разглядывала его грязные руки. – Держите мыло, сейчас полью вам из бутылки воду.

За это «полью» он был ей готов простить даже фразу про медведей и дембель. Но имя… Евдокия? Бедная девочка. Интересно, для своего папика она тоже Евдокия или какой-то псевдоним себе выбрала поблагозвучнее? Адель какая-нибудь или Марианна.

Спрашивать не будет. Но от легкого троллинга не удержался.

– Евдокия? Царское имя. К нему бы еще фамилию Лопухина и отчество… – Иван наморщился, вспоминая. Маменька живо интересовалась русской историей, и сейчас это оказалось кстати. – Федоровна.

Закатал рукава и подставил руки лодочкой.

– Романовна, – поправила невозмутимо девушка, откручивая крышку у бутылки. – Спасибо за помощь.

Умылся Иван тщательно и с удовольствием, израсходовав всю воду в бутылке. Все-таки чистоплотность в него вбили в детстве неискоренимо. Правда, борода теперь мокрая.

Забрав мыло и пустую бутылку, девушка снова нырнула в машину, а потом вылезла оттуда с маленьким полотенцем. Степень обстоятельности Ивана поразила. Шут с ней, что колеса поменять не может. Но в машине и вода, и мыло, и полотенце. Может, и пожрать найдется? Умылся и человеком себя почувствовал. Голодным человеком.

– Держите. Я жду вас в машине. И не забудьте свой рюкзак. Возвращаться за ним не буду.

– Нет, возвращаться не будем, – это Иван сказал ей уже в спину – девушка садилась в «ауди». Вытер руки и закинул рюкзак на плечо. – Мне местные кусты порядком осточертели.

У двери Тобольцев демонстративно отряхнул свою одежду со всевозможным тщанием – перед тем как устроиться на переднем пассажирском.

– Ваш холоп сел… – Мягко щелкнул замок. – И даже пристегнулся. Готов восхититься мягким ходом этой прекрасной золоченой кареты, дражайшая Евдокия Романовна.

Ну не выкинет же она его из машины за невинные и наверняка ей не совсем понятные шутки. И она совсем не обязана знать, что Евдокия Лопухина, первая супруга Петра Великого, была все же Федоровной.

* * *

Осчастливленная новой туфелькой, то бишь – колесом, Коко рванула с места, и за окошком весело замелькали придорожные полосы леса. И все было бы хорошо, если бы не подозрительный тип рядом. Очень хотелось отправить его на заднее сиденье, но откуда-то взялась полная уверенность, что не получится, поэтому Дуняша постаралась незаметно переместить сумочку поближе к себе – подальше от него.

Если человек помог сменить у машины колесо – это вовсе не означает, что он не маньяк и не вор. Зато означает, какая она дура. Причем полная. Посадить к себе в салон совсем незнакомого мужчину! Небритого, с фенечками на руках и в вязанной крючком шапке на голове! Бродягу! Этого, как его… хиппи, вот!

А с другой стороны, что она могла поделать? Не оставлять же его одного, на трассе, где нет связи и кругом лес. Это как-то бесчеловечно, особенно если… хм… Иван помог починить Коко.

«Конечно, помог. Машина – вообще отличное средство передвижения. К тому же, может, он и в самом деле маньяк. Видела, как на твои чулки уставился? А что, если его вообще клинит с чулок? Вот накинется на тебя, потом расчленит, выбросит у трех сосенок, засунет чулки в карман и сделает колеса», – услужливо прошептал внутренний голос.

«Ну, допустим, это он мог бы сделать и там, зачем тащить-то меня с собой, когда можно одни чулки, – несмело возразила Дуняша, покрепче сжав руль. – И почему сразу у сосенок? Березки те ничем не хуже были».

«Ну, посмотрим-посмотрим. Давно такого адреналина не испытывала, да? Ладони вон уже мокрые. Правильно, ухмылка-то у пассажира не очень… интеллигентная», – не унимался голос.

«А что мне оставалось делать? Вот что?! Карта, которую накануне отъезда подарил Илюша, оказалась совершенно бесполезна в самый ответственный момент. А тут… почти рыцарь, да», – пыталась выставить контраргумент Дуня.

«Ты лучше смотри – твой рыцарь рюкзак осторожно расстегивает. Как думаешь, что там у него? Что-то длинное, в чехле… Нож!» – боковое зрение было на стороне внутреннего голоса.

Дуня так испугалась, что резко повернула руль в сторону. В голове застучало: «Лишить бомжа координации движений». Коко тут же послушалась, эффектно вильнула, и автостопщик таки потерял равновесие, едва не впечатавшись в дверь.

Дуня с замиранием сердца глянула, что у него в руках. Оказалось, всего лишь очечник. Очечник!

– Простите, – пробормотала, а пассажир в ответ так выразительно посмотрел, что она почувствовала себя той самой знаменитой блондинкой за рулем. Несмотря на цвет волос.

Ценитель автостопа нацепил солнечные очки на нос, после чего Дуня решила как-то бороться с интенсивно растущей паранойей.

«Надо взять себя в руки, – обратилась она к внутреннему голосу. – Всего лишь очки. Оч-ки-и-и».

«Да уж возьми, – язвительно ответило подсознание. – Хорошо, что полоса была свободна, а то к колесу и маньяку не хватает только ДТП».

Остро захотелось выругаться. И Коко ей это обязательно простила бы, все же женская солидарность существует, но наличие пассажира останавливало от высказывания цветистой фразы.

Дуня глубоко вздохнула и включила музыку. В целях терапии. В конце концов, довезет этого бомжа до ближайшей заправки и высадит. Он ведь путешествует автостопом? Прекрасно. Свой отрезок пути, а вместе с ним и благодарность за смену колеса Дуня отработает честно.

Из динамиков полилась ненавязчивая англоязычная песня, настраивающая на умиротворяющий лад. Можно подумать о важном, а именно – о проведенных у мамы майских праздниках. Они не виделись почти полгода – с самого Рождества. Правда, Илюша не пребывал в восторге от идеи, что его оставляют в Москве одного почти на неделю, но Дунина совесть была чиста. Она предложила поехать с ней. Он отказался, поинтересовавшись, что ему делать столько времени в захолустье под Пензой. Дуня в ответ лишь пожала плечами.

Мама же не пребывала в восторге от того, что дочка пожаловала одна, без жениха, и вообще непонятно когда выйдет замуж. Напрасно Дуняша специально надела колечко с бриллиантом, подаренное Илюшей на день рождения, напрасно терпеливо объясняла, что в Москве так принято – жить гражданским браком, строить свою жизнь, а вот когда дойдет до детей, тогда можно и в загс.

– А когда до детей дойдет? – тут же отреагировала мама, поставив заварочный чайник в расписных цветах на стол и сев рядом с дочерью. – Тебе уже тридцать, Дуняша. Годить-то некуда. Бриллиант – это, конечно, хорошо. Но по мне, так лучше простое обручальное кольцо на правой руке, чем бриллиант на левой.

– Мам, а ты печенье из духовки вытащить не забыла?

– Ах ты, боже мой, забыла!

И мама побежала спасать печенье, а Дуня поблагодарила выпечку за то, что помогла ей закончить малоприятную тему. Москва от маленького городка в Пензенской области находилась далеко, и столичный уклад казался чуждым для здешних мест. Никак не доказать, что тридцать – это возраст расцвета, что быть самостоятельной и независимой – здорово, что для детей надо созреть морально, а Дуня еще не созрела. И если ее бывшие одноклассницы стали мамами в восемнадцать, то в Москве и в тридцать семь это не проблема. Москва – она такая… какая?

Другая.

И жизнь там не настолько размеренная, как в родном городке, где на улице почти все друг друга знают, а во дворах старых двух-трехэтажных домов жарят шашлыки под раскидистыми яблонями, и можно сидеть на лавочке и глубоко вдыхать чистый весенний воздух, слушая, как спорят сосед со своим приятелем о рецепте маринада для мяса.

В Москве под раскидистыми яблонями не сидели. Сидели обычно в стильном ресторане и спорили о степени прожарки стейка, щеголяя своими познаниями друг перед другом под глоток терпкого испанского вина. Пятничные ужины с друзьями Илюши считались неотъемлемой традицией ее столичной жизни. Главное, улыбаться и внимательно слушать про то, какие клиенты пришли на той неделе или на этой, в каких краях лучше всего провести зимний отпуск, а в каких – летний, и непонятно, что будет с курсом валют и какие акции лучше купить именно сейчас, а какие сбросить. Можно поддержать милую беседу о новых тенденциях моды с женой Лени, она же просветит, который косметолог сейчас самый популярный среди ее подруг, ну а если уж совсем станет невмоготу, то всегда на выручку придет глоток того самого терпкого испанского вина.

Дуня привыкла жить по правилам. И даже эти пятничные вечера воспринимала как правило, не самое интересное времяпровождение, но нужное, дающее жизни устойчивость и спокойствие. Надежность.

Мама права, ей уже не восемнадцать. Ей тридцать. А это – зрелость. Серьезные размеренные отношения, устроенный быт, личностная самореализация – вот черты, присущие зрелости. А брак и дети… до них тоже дойдет время. Обязательно.

– Почему красная? – незнакомый голос ворвался в ее мысли.

– Что?

– Почему машина красная? – уточнил автостопщик, о котором Дуне все же удалось на время забыть.

Надоело ехать молча? Решил поддержать разговор?

– Под цвет маникюра, – не раздумывая ответила она.

– То есть первичен именно маникюр? – хмыкнул тип. – А не цвет туфель? Руки важнее, чем ноги?

– Первична помада, – ответила Дуня, – то есть – голова.

«Ого, – прошептал внутренний голос, – ну-ка, ну-ка, посмотрим, до какой степени идиотизма ты дойдешь в этом интеллектуальном разговоре».

Дуняша почувствовала, как от досады у нее покраснели кончики ушей. Она и правда ощущала себя… не очень умной. Вся надежда на то, что ее попутчик все же помолчит.

– Слушайте, Евдокия Рома-а-ановна… Вы мне просто горизонты сознания расширили сейчас. Я думал, голова девушке нужна, чтобы прическу носить. А оказывается – чтобы было куда помаду красить.

Та-а-ак… Светский разговор не желал заканчиваться.

– Девушке для помады, да, – процедила Дуня через силу, старательно глядя на дорогу, – а мужчине для чего нужна голова? По вашему мнению?

– Чтобы думать, – ответили елейным голосом. – Думать вообще полезно. Вот, например, я уже десять минут размышляю, почему мы едем на второй передаче. Вы случайно не запамятовали, Евдокия… э-э-э… Романовна… что у вас коробка механическая? И передачи повышать надо. А то как бы с вашей золоченой каретой не случилась беда похуже, чем пробитое колесо.

– Кого я слышу, не иначе – звезду автостопа! – слова вырвались прежде, чем Дуняша подумала над ответом. – Видимо, с вашей богатой биографией вы специалист по всем машинам, что встречаются на магистралях нашей необъятной страны. С таким опытом да не иметь своей – какая досада, не правда ли?

Хам! Хам! Как есть хам! Она его подобрала, можно сказать, предоставила мягкое сиденье и крышу над головой, везет (вот, кстати, куда он едет-то хоть?). А в ответ вместо спасибо – ткнул носом в промах.

«Рыцарь, говоришь?» – противно напомнил внутренний голос.

Дуняша, пылая уже не только ушами, но и щеками, переключила передачу и прикусила с досады губу.

* * *

Иван не узнавал себя. Не был ведь замечен раньше в хамстве. А уж над этой девочкой, все прегрешения которой состояли в том, что у нее довольно хорошенькая внешность, которую она сумела очень выгодно инвестировать, и вовсе грех было смеяться.

Но слова вылетали помимо воли, особенно при взгляде на ее водительские навыки.

И вообще, интересно, чем думал папик, когда покупал своей кукле машину на механике?

Однако на последней фразе злость удалось удержать. Правда – чудом. И еще все-таки проснулся разум. Эта «девочка для папика» – за рулем. И если Иван сейчас начнет орать – они могут оказаться в кювете. Или на крыше.

«Молчи, молчи…» – уговаривал себя Тобольцев. Но обида кипела. Откуда у женщин, даже самых непроходимых куриц, это умение ударить в самое больное и уязвимое место?

Да, у него нет своей машины. Квартиры тоже нет. Нет только потому, что ему все это не нужно. Он вольная птаха. И, между прочим, Ивану доводилось сиживать за рулем настоящего гоночного болида! Когда работал фотографом на «Формуле Русь»!

Ваня уговаривал себя молчать, но скосил взгляд на приборную панель.

– Три тысячи оборотов. Пришпорьте колесницу, царица.

* * *

Вообще-то красный цвет Коко не просто оттенял маникюр Дуняши, но и говорил об их общей любви к скорости.

Чтобы как-то унять желание покалечить удобно устроившегося рядом любящего поучать бомжа, Дуня включила музыку на полную, решительно нажала на газ, и Коко понеслась по пустой трассе.

Давно не катался на «Феррари», автостопщик? Так мы это исправим.

Дорога была свободной, потому что основной поток иссяк еще вчера – в последний день майских праздников. Все дачники и огородники уже возвратились в города накануне вечером, а сейчас разошлись по заводам и офисам. Дуня специально припозднилась – не хотелось терять время в бесконечных пробках и заторах, да и лишний денек с мамой провела. Зато теперь…

Музыка, скорость, чистое шоссе, ветер в щелочку чуть приоткрытого окна… Свобода!

До первого удачно спрятавшегося в кустах гаишника.

– Твою дивизию! – сквозь зубы выругалась Дуня и сбавила скорость.

Коко меланхолично ехала задом, ловя неторопливые румбовые переливы новой песни. На этот раз отечественной – попсовой. Когда машина наконец поравнялась с остановившим ее гаишником, Дуня нажала на кнопку и смотрела, как медленно опускается стекло под томные напевы «Чао, бамбино, сеньорита».

– Лейтенант Кравцов, – представился бдительный страж порядка, – ваши документы, пожалуйста.

– Конечно, одну минуту, – широко улыбнулась Дуняша и потянулась за сумочкой.

«Было так жестоко сердце мне разбито», – проникновенно пели солистки девчачьей группы.

«Вот и налетела ты на штраф, блин, сеньорита», – подумала Дуня, протянув мужчине с самыми добрыми на свете глазами права.

– Лопухина Евдокия Романовна, значит…

Первое ЕЕ правило: «Выбирай машину под цвет маникюра».

Глава 2

Второе ЕГО правило: «Держись подальше от сотрудников ДПС».

Когда машина остановилась, Иван едва подавил громкий вздох облегчения. И тут же полез в рюкзак за бутылкой кока-колы – вроде бы там еще что-то оставалось. Отвинтил крышку и с наслаждением сделал глоток сладкой, теплой и почти без газа жидкости. К машине тем временем не спеша подходил сотрудник ДПС в чине, кажется, лейтенанта.

«Так тебе и надо», – мстительно подумал Тобольцев, делая очередной глоток и косясь на ту, что сидела за рулем. Устроила тут, понимаешь ли, Гран-при Пензенской области! От пережитого стресса у Ивана была мокрая спина. Штаны, слава богу, хоть сухие. Так что пусть товарищ лейтенант выпишет этому Шумахеру в юбке и чулках по всей строгости закона. Папик все равно оплатит.

– Лопухина Евдокия Романовна, значит…

Кока-кола пошла у Тобольцева носом. Это же надо было… так ляпнуть. И так попасть пальцем в небо. Спасибо, что все-таки не Федоровна. А между тем слева от Ивана начался спектакль. Тобольцев вытер лицо и весь превратился в слух. Интересно же, как будет вершиться мировая справедливость.

– Ай-ай-ай, – поцокал языком невысокий худощавый мужчина в форменной одежде, стоящий у машины. Отданными ему документами он постукивал по ладони. – Куда же мы так торопимся, уважаемая Евдокия Романовна?

– В столицу нашей родины – в Москву, – улыбка «царицы» была включена на максимальную, поражающую мощность.

Но на гаишника не произвела ни малейшего впечатления. Там кевларовая броня наверняка на такие улыбки. Он ответно нейтрально улыбнулся и тут же придал лицу казенное выражение.

– Ну да, как же столица без такой красоты. А все же придется задержаться, Евдокия Романовна. Зафиксировано превышение скорости в семьдесят километров в час. Попрошу пройти в патрульную машину – будем оформлять изъятие прав.

Улыбка мощностью в тысячу кокет-час поблекла. Евдокия несколько раз моргнула. Песня кончилась, и в машине стало тихо. Практически скорбная минута молчания памяти автомобильных прав Евдокии Лопухиной. Просьба всем встать. Наконец девушка вздохнула и тихо заговорила:

– А… вы уверены, что нельзя обойтись штрафом? Понимаете, я обычно очень аккуратно езжу и слежу за дорогой, но такая машина… на ней совсем не чувствуется скорость, и я вовремя не посмотрела на спидометр…

Но бравый сотрудник ДПС проявил достойную похвалы и даже восхищения твердость убеждений.

– Все прекрасно понимаю – и про скорость, и про аккуратность. Но на спидометр смотреть надо – в целях вашей же в первую очередь безопасности. И вашего, – мужчина ткнул документами в Ивана, – пассажира. Решение о том, можно ли обойтись штрафом, вынесет суд. Мое дело – изъять права и оформить временное разрешение. – После чего он козырнул и твердо произнес: – Прошу пройти в машину.

Иван вдруг заметил, что у нее пальцы дрожат. Красивые тонкие пальцы с алым маникюром, так и лежащие на рычаге коробки передач, мелко дрожат. Она сглотнула, прежде чем ответить блюстителю дорожного порядка:

– Как же это? Куда же вы ее денете? Машину, в смысле? А я? Неужели нельзя решить этот вопрос как-то по-другому?

Евдокия с такой откровенной и какой-то даже детской надеждой смотрела на сотрудника ДПС, что Тобольцеву захотелось девицу встряхнуть. Или заорать. Что-то вроде того: «Да, реши этот вопрос по-другому! Иди в машину и отсоси у него!» И вся эта ситуация, этот разговор и его причастность к случившемуся вдруг стали казаться Ивану ужасно неправильными. И захотелось отмотать время назад и отсидеться в том чертовом березняке с гипотетической чагой и медведями. И не выходить на трассу. И не садиться в красную «ауди».

Лейтенант… как там его… Кравцов с самым неприступным видом сложил руки на груди. Полосатый жезл, висящий на запястье, угрожающе закачался.

– Машина останется у вас. Ваши права – у нас. Я вам выпишу временное разрешение на управление транспортным средством сроком на один месяц. В течение этого времени суд вынесет окончательное решение по вашему вопросу. Как-то по-другому или нет – это уже не мое дело, – а потом ткнул в сторону патрульной машины жезлом. – Жду вас там.

Тобольцев смотрел на спину сотрудника ДПС. Он шел не спеша, держа в одной руке жезл, а в другой – документы царицы Лопухиной Евдокии не-Федоровны.

– Если бы кто-то не вмешивался в процесс вождения, – раздался рядом глухой голос, – то ничего бы не случилось. Откуда ты взялся-то, господи?

Она говорила, уткнувшись лицом в руки, лежащие на руле. Слова прозвучали безжизненно, устало, беспросветно как-то. Иван не нашелся, что сказать. Честно и прямо: «Из лесу, вестимо»? Съязвить? Посочувствовать? Извиниться? Все нелепо и не то. И вдруг динамики разродились бодрым и жизнерадостным:

И вновь продолжается бой,

И сердцу тревожно в груди…

В ритм песни раздался стук в стекло. Лейтенанту Кравцову надоело скучать в машине одному.

– Евдокия Романовна, – мужской палец еще раз для ритма ударил по стеклу. – Ну что же вы не идете? Вы же так торопились.

И Ленин такой молодой,

И юный Октябрь впереди!

– вошло во вкус радио.

Евдокия подняла голову с руля, вздохнула и потянулась за сумкой.

– Да, конечно, иду.

Тобольцев смотрел теперь уже на две фигуры, медленно идущие к патрульной машине. Точнее, медленно шла девушка – словно на казнь. А лейтенант рядом явно приноравливался к ее шагу. А может, на задницу хотел поглазеть. Там есть на что.

Иван с хрустом сжал пустую бутылку из-под кока-колы.

С неба милостей не жди,

Жизнь для правды не щади.

Нам, ребята, в этой жизни

Только с правдой по пути.

Мы не будем ждать милостей от ДПС. Мы все возьмем сами.

Пальцы легли на ручку двери.

Дед у Тобольцева – тот самый, в честь которого Ивана и назвали, – вел во Дворце пионеров драматический кружок. Мать тридцать лет преподавала в музыкальной школе по классу фортепиано. А сам Ваня девять бесконечно долгих лет отбарабанил в бальных танцах – до лютой ненависти к ним. Но сейчас это было уже неважно. Если в человеке есть артист – это навсегда.

Дверь красной «ауди» распахнулась. Из машины вышел молодой мужчина. Руки в карманах джинсов, вальяжная походка хозяина жизни, пресыщенное выражение лица и презрительная улыбка.

– Вот зачем я тебе машину купил, а? И права зачем купил? Чтобы ты их через месяц про… воронила? Ну, все, ты меня достала! – Он подошел вплотную к хозяйке «ауди» и сотруднику ДПС. – Машину я у тебя забираю! Зачем тебе машина, если теперь прав нет? И никаких больше салонов красоты, ужинов с подружками и Коста-дель-Соль в августе! Пока не научишься хоть что-то делать хорошо. А то машину водишь кое-как, борщ дерьмовый, а во время минета вообще можно заснуть! Иди-иди, – Иван снисходительно махнул в сторону патрульной машины. – А потом вернешься и будешь… – похлопал себя характерным жестом ладоней по бедрам в районе ширинки, – отрабатывать. И оттачивать навык заодно.

Щеки у «царицы» сравнялись по цвету с губной помадой, маникюром, лодочками и машиной. А что? Зато теперь все в тон. Кажется, она вдохнула, а выдохнуть все никак не могла. Лейтенант Кравцов аккуратно взял девушку под локоть.

– Пойдемте, Евдокия Романовна, – сказал мягко-мягко.

На лице лейтенанта, обращенном на Тобольцева, читалось явное презрение, дававшее Ивану надежду на то, что его представление имело некоторый успех. По крайней мере, взгляд, которым его одарила девушка через плечо, был очень красноречив. Зло-красноречив. А потом она вцепилась в руку сотруднику ДПС и начала ему что-то быстро-быстро говорить с мольбой в глазах.

Тот пытался отцепить ее руки, но гонщица держала крепко, голос ее становился громче, и до Тобольцева стали долетать предложения:

– Это страшный человек, поверьте мне. Я даже не знаю, что теперь будет. Вы думаете, я с ним из-за любви? Думаете, мне нужны его деньги? Нет. Просто он давно положил на меня взгляд, а брат задолжал этому… этому подонку кучу денег. Вернее, его обвели вокруг пальца. И пока мы не выплатим, я… я… – тут послышался очень натуральный всхлип. – А если вы отберете машину… – дальше целая россыпь всхлипов, – нас поставят на счетчик, и я никогда не смогу освободиться от него. Никогда-а-а, – и Дуня уткнулась в грудь честного и неподкупного стража порядка.

От приступа несвоевременного смеха Тобольцева спасло только собственное удивление. И абсолютно ошеломленное лицо лейтенанта Кравцова. Нет, ну когда такой успех у публики – надо доигрывать до конца. Как говорится, show must go on!

Выдохнуть, собраться, не ржать! Не ржать, Тобольцев!

– Я еще и хомяка твоего утоплю! – тоном Карабаса-Барабаса Мальвине. «Мальвина» взвыла в грудь блюстителю дорожного порядка. Блюститель вздрогнул. Иван понял, что сил держаться больше нет, и резко развернулся.

На сиденье «ауди» он рухнул, уткнувшись лицом в рюкзак. И зашелся диким хохотом, искренне и от души надеясь, что вне машины его не слышно.

* * *

Дуня даже предположить не могла, что умеет так вдохновенно врать. Да что там врать! Играть! Все эти закушенные губы, трясущиеся руки… Впрочем, сильно лицедействовать практически не пришлось. До того момента, пока не послышалась фраза с угрозой жизни мифическому хомяку. Тут Дуняша поняла, что может проколоться, поэтому просто закрыла ладонями лицо.

Лейтенант, видимо, поверил, что девушка плачет. И если на своем веку он уже видел достаточно слез по поводу изъятия прав, то с рыдающими барышнями, у которых топят грызунов, дела не имел.

– Это же надо вам было связаться с таким уродом, – пробормотал страж порядка.

– Случайно получилось, я не хотела, правда не хотела, – все еще не отнимая рук и шмыгая носом, говорила Дуняша. – И разгон он меня заставил взять. Я ехала как положено, так нет, захотел посмотреть, сколько можно на трассе выжать. А теперь вот… и хомяка убьет, и брата на счетчик, и я-я-я… видели…

Сердце мужчины при исполнении все же оказалось не каменным и дрогнуло. Он аккуратно под локоток взял Дуняшу, которая наконец решилась открыть лицо. Оттого что ладони были потными, макияж поплыл, а ничто так не передает женские страдания, как размазанная под глазами тушь.

– Ну что вы, что вы, – торопливо пробормотал лейтенант Кравцов, явно чувствуя себя виноватым в том, чем грозит девушке потеря машины. – Я выпишу вам штраф, не переживайте. Пойдемте.

Дуняша покорно села в «ладу» и стала смотреть, как сотрудник ДПС торопливо заполняет бланк. Неужели прокатит? Неужели все обойдется?

– Та-а-ак, превышение скорости у вас уж слишком большое и тянет на штраф в пять тысяч рублей. Держите, – он вручил бумагу Дуняше.

Многозначительно помолчал. А потом намекнул:

– Деньги-то есть?

– Е-есть, – икнула вдруг Дуняша.

«Ну, мать, ты даешь! Это же надо так в тему икнуть, – включился внутренний голос. – Какой талант пропадает, подумать только».

Дуня открыла сумку и стала судорожно в ней рыться.

Ну почему, почему если что-то надо, то с первого раза в женской сумочке это не найти? Куда запропастился кошелек? Недолго думая, она просто перевернула сумку и высыпала все содержимое себе на колени. Он упал последним и увенчал горку жизненно необходимых вещей. Лейтенант застенчиво отвел глаза от получившегося натюрморта, ибо через мгновенье на кошелек свалилась маленькая упаковка тампонов.

Быстро запихав все содержимое обратно в сумку, Дуня достала бумажку как раз в пять тысяч. Неплохая взятка.

«С ума сошла всю наличность отдавать?» – прозвучало в голове.

– Это вам, – прошептала она, игнорируя голос разума. – Я бы даже добавила, но больше ничего нет, – и в доказательство показала пустой кошелек.

– Не мог оставить девушку в беде, – отчего-то покраснел гаишник, беря протянутую банкноту.

«Ты смотри, уже второй рыцарь за сегодня, – не унимался голос. – Один колесо меняет, второй штраф выставляет. Бог любит троицу. Жди!»

– Спасибо вам, – искренне поблагодарила Дуня лейтенанта Кравцова, в котором, видимо, стала просыпаться совесть, ибо он поинтересовался:

– А как же вы совсем без денег-то?

Девушка вылезла из «лады».

– Он накормит, – указала она недобрым взглядом в сторону машины, в которой уже сидел автостопщик.

– Может, вас проводить? – предложил лейтенант, возвращая права.

– Нет-нет, не стоит, я сама… Сама его успокою. Автомобиль ведь сохранила.

– Удачи вам, и больше так не гоняйте.

– Даю слово!

До Коко Дуня шла на нетвердых ногах, крепко сжимая в руке сохраненный документ. Открыв дверцу «ауди», она даже не взглянула на сидевшего как ни в чем не бывало автостопщика, бросила сумку на свое сиденье, сунула в нее права, быстро вытащила из кармашка на двери микрофибру и направилась к переднему бамперу, не заметив, что раскрытая сумка завалилась набок и с таким трудом возвращенные права из нее выпали.

Если бы было возможно, то Дуняша легла бы прямо на капот, обняв свою красавицу. Но сделать этого она не могла – слишком много вокруг глаз. Поэтому просто остановилась перед машиной, присела и стала протирать ее фары, шепча: «Ах ты моя девочка, моя умница. Испугалась? Я тоже. Но я тебя не брошу. Ни за что не брошу. Вот высадим этого придурка, и все будет хорошо. Тебе ведь понравилось с ветерком, да? Знаю, что понравилось. В следующий раз, когда останемся вдвоем, найдем проверенную дорогу и прокатимся. Обещаю».

В салон она возвратилась почти спокойная. Отодвинула сумку, села и захлопнула за собой дверь, прежде чем сказать:

– Еще раз повысишь на меня голос и вылетишь из этой машины, Дон Кихот фигов!

– Я смотрю, права у тебя? А это главное! – оживился пассажир. – Могла бы и спасибо сказать, Дульсинея Романовна Тобосская!

– За что? За то, что попросил пришпорить колесницу? – Дуня открыла косметичку, вынула оттуда зеркало и влажную салфетку.

Мама дорогая, ну и видок у нее! Тушь под глазами, подводка смазалась. Надо хоть как-то привести себя в порядок.

– За то, что спас твои права! – продолжал заниматься саморекламой любитель путешествий. – Пожалел же тебя сердобольный лейтенант? А я принял удар на себя, между прочим. Опорочил свою безупречную репутацию.

– А она у тебя безупречная, автостопщик? – не отрываясь от важного дела, поинтересовалась Дуняша.

Разводы на щеках исчезли, подводить глаза по новой перед этим шутом не хотелось, но помаду все же вынула. Под цвет маникюра, да-а-а… и стала с удовольствием демонстрировать, как девушки ее «туда красят».

– До того, как сел в твою колесницу, царица, я был чист и невинен перед законом! А теперь осквернил себя обманом перед человеком при исполнении служебных обязанностей. А все ты и твои дурные кобылы под капотом!

Вот, значит, как, да? Дурные кобылы? Ну хорошо. Дуня закрыла косметичку, закончив с улучшением своего внешнего вида, после чего повернулась к тому, кто представился Иваном, с широкой сердечной улыбкой.

– Значит, тебе не нравятся мои кобылы, хитроумный идальго больших и малых театров… Ну что же… Не держу. Ты всегда можешь продолжить путь на своих верных чахлых Росинантах[1], которые в народе величают кроссовками.

Она выжидающе смотрела на собеседника. Тот лишь обреченно вздохнул:

– Злая ты Дульсинея. Совсем не Тобосская какая-то. Не можешь ты меня сейчас выкинуть из машины, иначе весь спектакль хитроумного идальго Росинанту под хвост. Поехали уже, Ду… ня. А то как бы твой лейтенант Кравцов не передумал насчет прав.

В его словах была правда. Чтобы избавиться от такого неудобного пассажира, надо было отъехать на довольно приличное расстояние, иначе сотрудник ДПС почует неладное.

Дуня повернула ключ зажигания, нажала на газ, и Коко мягко тронулась с места.

– Имей в виду, везу тебя только в знак благодарности за то, что помог спасти машину. Я, наверное, действительно должна сказать тебе спасибо. Но! Только до ближайшей заправки и с условием, что ты будешь молчать.

– Я буду молчать. Особенно если у тебя найдется чем заткнуть мне рот. Нет, не кляпом. Какой-нибудь шоколадный батончик был бы кстати. Я сегодня не завтракал. Да, я знаю, я наглый.

Да не то слово, какой наглый. Таких еще поискать! Придерживая руль одной рукой, другой Дуняша стала рыться в сумке и вынула маленький пакетик, в котором осталось несколько маминых печений. Жалко было отдавать их этому типу, но чего не сделаешь ради тишины…

– Бери, можешь доедать.

Он, не смущаясь, взял печенье и тут же стал им хрустеть.

– Вкусное. Неужели сама пекла?

Вместо ответа Дуняша снова полезла в сумку, долго искала на ощупь нужную вещь, и через некоторое время на панель перед лобовым стеклом демонстративно легла упаковка пластыря.

Потом Дуняша подумала еще, ибо пластырь ей показался недостаточно действенным средством, и многозначительно произнесла:

– Шел по крыше воробей…[2]

Автостопщик поперхнулся печеньем.

Дуняша удовлетворенно улыбнулась. Видимо, было у них что-то общее в детстве. Например, считалочка.

Коко легко летела по дороге, не превышая максимально разрешенную скорость.

Это была любовь с первого взгляда. Они встретились в автосалоне. В тот день Дуня пришла на встречу с директором, для которого проектировала интерьер загородного дома. В это же самое время к автосалону подкатила гламурная девица сдавать необыкновенной красоты «ауди», потому что «марка, конечно, хороша, но на механике ездить стремно и не комильфо». Видимо, девица наездилась. И решила сдать машину по trade-in. А Дуня, после того как обговорила с директором все важные моменты касательно оформления бани и бассейна, вдруг поинтересовалась, можно ли купить красную «ауди», которую только что возвратили в салон. У нее не имелось ни денег на такую машину, ни вообще мыслей о покупке нового авто (старый «пежо» был вполне ничего), но слова выговаривались сами. Коко… Дуня с самого начала знала, что ее зовут Коко, что это – девочка, яркая, надежная, красивая. ЕЕ девочка. Директор не только согласился продать машину, но и сделал хорошую скидку, а сразу после встречи Дуняша полетела по банкам – узнавать наиболее выгодные условия по автокредитам.

В результате – все получилось, и через две недели, после полного комплекса технического обслуживания, красная «ауди» покинула автосалон с новой хозяйкой. Они нашли друг друга – человек и машина. Они друг друга понимали. Они были на дороге одним целым.

Впереди показалась большая заправка, и Дуня сбавила скорость. Может, банкомата там и не будет, но карточки к оплате принимают точно. Припарковав машину и кивнув караулившему подростку, мол, заливать разрешаю и заплачу, Дуня обернулась к автостопщику со словами:

– Стоп игра. Выходим.

Доморощенный Дон Кихот покинул салон и с видимым удовольствием потянулся. Дальше она на него не смотрела, потому что направилась к кассе. В магазинчике дурманяще пахло свежеиспеченными булочками, поэтому Дуня не удержалась – купила кофе и слойку с яблоками на вынос.

Когда она вышла на улицу, то увидела, что мальчишка уже справился со своей работой. Дуняша оставила покупки в салоне Коко, заметив, что рюкзак автостопщика никуда не исчез. Она высунулась из машины и вытряхнула из кошелька все оставшиеся монеты в ладонь паренька. Рублей сорок.

А когда подняла голову – увидела своего пассажира, вышедшего из дверей магазина. Однако он не спешил, шел размеренно. Да и куда торопиться автостопщику? Дуняша от нетерпения закусила губу. В салоне «ауди», между прочим, остывал кофе. Когда любитель путешествий на чужих машинах наконец приблизился, внутренний голос прошептал: «Жаль, нет духового оркестра, чтобы сыграть „Прощание славянки“».

– Ну все, можешь забирать свой рюкзак. Желаю удачи в дальнейшем пути, – проговорила Дуняша.

– Вот так сразу? А если еще раз колесо пробьешь? А если медведь на дорогу выскочит? Или дорожный патруль? Кто будет спасать Дульсинею? Как же она без своего Дон Кихота на росинантах? – поинтересовался он.

– Без своего? Однако… То есть… уточняю… Вы мой рыцарь, да? Мой персональный Дон Кихот? – прищурила глаза Дуня.

– Готов до окончания пути взять на себя эту нелегкую миссию, – Иван прижал руку к сердцу и кивнул головой, как офицер в дореволюционной России.

Видимо, в кино насмотрелся. Шут!

– Ну нет, это перебор. Вы плохо знаете классику. Насколько мне известно, упомянутый герой совершал свои подвиги во имя дамы сердца, но вдали от нее. Я бы даже сказала – в совсем большой дали. Поэтому предлагаю все же взять рюкзак и двигать по направлению к ветряным мельницам. Я буду поминать вас в своих вечерних молитвах.

– Просить, умолять, вставать на колени – бесполезно? – уточнил автостопщик.

– Дульсинеи вообще если что скажут, то как отрежут, – подтвердила она. – Я, конечно, благодарна тебе за колесо и все такое. Но, как мне кажется, отблагодарила сполна, довезя до заправки, где есть кафе, магазин и туалет. И где всегда полно машин. Здесь ты вполне сможешь найти себе новую Дульсинею. Так что мы в расчете.

– Ага, точно. Ты права. Мы в расчете, – он наконец-то открыл машину и забрал рюкзак. – Счастливого пути, Дульсинея. Ни гвоздя, ни жезла, как говорится, и всяческих удач. А удача тебе… понадобится.

– И тебе не хворать, благородный идальго, – не осталась в долгу Дуняша. – Я бы даже денег дала на дорогу, только всю наличность оставила в машине ДПС.

– Это все ваша царская щедрость… Как же ты теперь? Ни денег… ни прав… – поинтересовался автостопщик, доставая из кармана права и переворачивая их между пальцами, как игральную карту. А потом вдруг запел:

Только вот не надо одной

Поздно возвращаться домой…

Дуня, Дуня, Дуняша…[3]

От такой беспринципной наглости даже потемнело в глазах, ей вообще в первое мгновение показалось, что это обман зрения. Дуня закрыла глаза, потом открыла их вновь, но права из рук автостопщика никуда не исчезли! Ее права! С таким трудом вызволенные!

– Ты… ты… ты… вор! Ты рылся в моей сумке? Ну-ка живо отдай сюда!

– Я?! Рылся?! Ага, и тампоны тоже спер! Права выпали. Прямо к моим ногам! Следить надо за своими вещами, а особенно – за документами. Так что… Мы с тобой, конечно, в расчете, Дульсинея. Но, может, откроем новый счет? Тебе нужны твои права?

– То есть только права? А тампоны, надо полагать, ты себе оставишь?

– А ты проверь. Самое ценное я тебе так вернул. Безвозмездно. А вот за права… готов торговаться.

Съездить бы ему по физиономии! Гад, вот гад! Ну уж нет, так просто она не сдастся. Дуняша осмотрелась по сторонам. Из магазина вышел высокий и довольно крепкий парень.

– Молодой человек! – окликнула она его. – Помогите, пожалуйста, тут один… в общем, вот этот человек украл мои права и не хочет их возвращать. И я теперь не смогу поехать. Пока платила за бензин – вытащил, представляете?

– Ой, все! – автостопщик махнул рукой, заталкивая пластик прав под трикотажный манжет толстовки. – Такая… темпераментная сеньорита, – подмигнул парню. – Стоит только помочь женщине колесо на машине поменять, и она сразу считает тебя своей собственностью и никак не желает отпустить. Прости, дорогая, – послал Дуне воздушный поцелуй. – Но дальше наши пути расходятся. Чао, бамбина!

Закинув рюкзак на плечо, он бодро зашагал в сторону трассы, а парень лишь хмыкнул и прошел мимо, не имея никакого желания помочь Дуняше и подтверждая расхожее высказывание о том, что настоящие мужики давно перевелись.

Да что же за день такой! То Коко отбирают, то права. Ну, погоди, погонщик медведей! Дуня бросилась за автостопщиком, но вместо того, чтобы что-то закричать ему, заставить остановиться, развернуться и продолжить торг, – просто подставила сзади подножку.

* * *

Как говорится, земля поднялась и неожиданно ударила в лоб. Хотя Иван успел подстраховаться, падая ничком, но все равно – боль вломилась в колено, в содранные ладони и шваркнувшую по гравию скулу. А потом сверху прилетела причина всего этого. Прямо на спину упала. На рюкзак с фотоаппаратурой.

Осознать сразу все Тобольцев не успел – слишком быстро происходили события. Но наглую девицу со своей спины стряхнуть просто необходимо! В том, что это она обеспечила ему такое фееричное падение, Иван не сомневался – нос щекотал запах духов. Вот же зараза! И ведь по ее виду и не скажешь, что на такое способна. Хулиганка, драчунья и скандалистка! А еще чулки надела…

Иван приподнялся на одном локте – который тоже саднил, – чтобы стряхнуть с себя нежданный груз. И тут увидел предмет раздора. На пыльной обочине в полуметре от них лежал кусочек ламинированного картона, выпавший из рукава его толстовки. Права Дульсинеи. Видимо, она их тоже заметила, потому что руки они протянули одновременно. Слабо сеньорите Тобосской соревноваться с профессиональным фотографом в скорости реакции!

Тобольцев зажал в ладони права Евдокии Лопухиной и повел плечами.

– Слезай с меня. Росинант не в духе.

Со стороны они наверняка выглядели странно – двое, сидящие на обочине дороги. Но Ивану было плевать на то, как они выглядят. Первым делом надо проверить, что там с фотоаппаратом. Тобольцев не стал брать в дорогу самое лучшее из своей коллекции. Но все равно – дорого. В том числе как память о потраченных деньгах. И вообще, не вставайте между фотографом и его камерой. А уже тем более – не падайте на камеру фотографа. Чревато.

Реклама футляра оказалась не полным враньем. Выдержал вес одной взбалмошной девицы. Впрочем, там весу немного – Иван на своей спине это оценил.

– Твое счастье, что футляр выдержал, – буркнул Тобольцев, после чего демонстративно расстегнул маленький карман внутри рюкзака, сунул туда права, застегнул кармашек, потом сам рюкзак, прижал его к груди и предъявил сеньорите Лопухиной ультиматум:

– Все! Ты везешь меня до Москвы. Потому что а) я сменил тебе колесо, б) твои права у меня. А уж про нанесение телесных повреждений я молчу! Как и про стресс. Опусти юбку, в конце концов! Иначе я за себя не ручаюсь.

Она торопливо одернула юбку, которая сбилась настолько, что показался кружевной край чулка. Теперь уже дырявого чулка. Что на поражающей мощности ее ног никак не сказалось. Почему красивые ноги достаются, как правило, девушкам со скверным характером? Ее следующие слова только подтвердили этот постулат:

– И тебе совсем не стыдно, что ты вот так… с женщиной? – Дульсинея довольно легко поднялась, отряхнула юбку.

– Это кто это говорит про «стыдно»? Человек, который опускается до методов физической расправы над оппонентом? Смотри! – Иван ткнул пальцем в ссадину на своем колене, виднеющуюся в свежей прорехе на джинсах. – А тебе не стыдно?

– Мне – нет, – посмотрела она на него сверху вниз с прямо-таки коронованным презрением. – Это моя машина и мои права, а ты… ты – узурпатор!

– А вот так вот! Кончилась ваша царская власть!

На это она не посчитала нужным ответить, дернула плечом и быстрым шагом пошла к машине, не оборачиваясь. Надо полагать, это можно было считать капитуляцией по-лопухински.

Иван отставил в сторону рюкзак и далеко не так легко, как Дульсинея, поднялся на ноги. Ну, оно и понятно – он упал на жесткую землю, а она – на него. Иван совершенно точно мягче, чем гравий обочины. Привычным движением закинул рюкзак на спину и двинулся к машине, прихрамывая. Он проехал несколько тысяч километров автостопом без какого-либо ущерба для здоровья. А теперь, уже практически на подступах к Москве, его завалила девица на красных лаковых шпильках.

А когда он все-таки доковылял до машины, она послала его в нокдаун еще раз. Ноги у нее все-таки охрененные. И что бы ему не подойти на полминуты позже? А так застал процесс стаскивания чулок в самый пикантный момент.

– Надеюсь, ты снимаешь их, чтобы перевязать мои боевые раны? – Иван устроился на сиденье, стараясь не смотреть на ее голые колени.

– Чтобы удушить, – буркнула в ответ Дуня. – Смерть от чулка, что может быть слаще для автостопщика-дембеля?

– Двадцать ден? – навскидку прикинул он. – Не удушишь. Надо как минимум сорок, – Иван вдруг поймал себя на том, что начал улыбаться. А потом все-таки скосил взгляд на ее голые колени и спросил неожиданно: – Ты не ударилась, Дульсинея?

– Да вроде нет… – немного растерянно ответила она. – Чулки только жалко. – Затем вздохнула, будто решаясь. – Хорошо, я довезу тебя до Москвы. Но потом ты мне точно отдашь права?

– Слово Дон Кихота! – торжественно пообещал Иван.

Дуня кивнула, и спустя несколько секунд красная «ауди» тронулась с места и выехала на трассу. Машина катила неторопливо, а девушка за рулем так же неторопливо прихлебывала холодный кофе. Пила кофе и молчала. Молчал и Иван.

Отнюдь не из-за той самой пресловутой коробочки из детской считалки, которой Дульсинея его еще раньше стращала. Просто надо было подумать. О целом ряде вещей. Например, о том, зачем он уперся с ее правами. Зачем не отдал их сразу, когда увидел, что они вместе с упаковкой тампонов выпали из раздраженно брошенной сумочки. Средство женской гигиены он на место вернул. А права зачем-то сунул в карман. А потом устроил этот спектакль с шантажом. Зачем? Ведь Евдокия была права – на заправке куча машин, и есть из чего выбрать. Да и негласные правила автостопа предусматривали, что ехать надо, пока по пути. А потом менять авто. Им с Дуней стало не по пути, и она явно дала это понять. Но Иван какого-то беса уперся. И вместо того, чтобы отдать права и найти другую машину, добился того, что последние сотни километров до Москвы он поедет с Евдокией Лопухиной на красной Audi TT.

А почему, собственно, и нет? Все равно задуманное несколько месяцев назад путешествие подходило к финалу. И он, говоря откровенно, несколько подзатрахался. И уже хотелось немного комфорта и стабильности. Иван решился на этот проект три месяца назад. Тогда тухло стало как-то. Для людей его профессии словосочетание «творческий кризис» объясняет любую неадекватность в поведении. Но Иван точно знал – никакой не кризис это. Просто тухло. Ребята из GEO звали снова в Кению – им понравилось сотрудничество с Иваном во время предыдущей поездки. Но даже в волшебную и первобытную Кению не хотелось. Потому что тухло было внутри.

А потом с Иваном случился типичный инсайт. Три волшебных слова: Москва – автостоп – Владивосток. Кто-то над его идеей поржал, включая двух его лучших друзей еще со школьной скамьи – Тина Тихого и Росю Ракитянского. Да сколько угодно они могли смеяться, а пара серьезных изданий заинтересовалась. И у самого Ивана загорелось и засвербило в одном месте. Он всегда был легкий на подъем, сорваться с места – раз плюнуть. И вот Иван уже с рюкзаком за плечами голосует на выезде с МКАДа. Это произошло три месяца назад. А теперь он возвращается назад. Домой. Точнее, не совсем домой, а…

Его размышления прервала мелодия.

We don’t need no education,

We don’t need no thought control,

No dark sarcasm in the classroom,

Teachers leave them kids alone…

Иван вздохнул и полез за телефоном. Он и так проигнорировал три последних звонка от матери.

– Здравствуй, мам.

А дальше надо было отвечать как можно короче и лаконичнее.

– Нормально. Только что выехали из Пензенской области. Да, поел. У меня все нормально с голосом. Нет, я не простыл. Да, все в порядке. Не знаю. Постараюсь. Конечно, обязательно. Да, учту, – и, почувствовав, что в череде нотаций и вопросов образовалась брешь, спросил: – Как ба? – И дальше по тому же сценарию. – Хорошо. Но ты, если что, держи меня в курсе. Ну, конечно, я приеду. Как только смогу. Разумеется. Да, я понял, – прикрыл рукой микрофон, еще раз вздохнул, поскреб щетину и прижал телефон плечом к уху. Брешь быстро затянулась. Разговор тоже затягивался.

Когда диалог завершился, телефон был уже горячим. Иван зажал его в ладони и повернул голову вправо. Чтобы заметить, как по лицу девушки скользнула тень ехидной улыбки. Смейся, Дульсинея. Имеешь полное право.

А вот, кстати, о Дульсинее. Первоначальное впечатление треснуло по всем швам. По крайней мере, в него теперь совершенно не укладывались ни ее слова о хитроумном идальго, ни возмутительная выходка с подлой подножкой, ни импровизация на тему поставленного на счетчик брата. Да и «ауди» на механике сюда тоже не вписывалась, говоря откровенно. Вот чулки вписывались отлично. Но она их сняла, бесстыдница!

Снова зазвонил телефон – теперь уже у «бесстыдницы». Давай, бери трубку, Дульсинея. Моя очередь ехидно улыбаться.

– Привет… Да, еду… Нет, Илюш, сегодня не получится. (Тобольцев едва сдержался, чтобы не фыркнуть. Илюша? Серьезно? Существуют мужики, которых зовут Илюша?) Да, знаю, знаю, обещала, но дорога… Просто у меня весь день сегодня в приключениях. (Точнее не скажешь. И, главное, сама их себе насобирала!) Сначала была крупная авария на трассе, и я полтора часа простояла в пробке, потом колесо спустилось… Да, меняла… Нет, не по карте – там связь не ловит. Люди на дороге помогли, незнакомые, да… (Угу, совершенно незнакомые. Ты на этом «незнакомце» уже полежать успела. Скажем об этом Илюше?) Потом на гаишника наскочила… чего-чего, денег хотел. Конечно, заплатила, только наличности теперь с собой нет… А у тебя как дела? Как сходили? Отлично. На концерт хочу, да. (На концерт Стаса Михайлова, видимо? Или что – Лепс? А, понял! Николай Басков!) Я подумаю, что тебе за это будет, очень хорошо подумаю… (Клизма ему за это будет! Ведерная! С ромашкой – потому что ромашка полезная.) Конечно, соскучилась… (Ну по Илюше-то как не соскучиться? Илюша… Илюша, блин! Нет, точно кретин какой-то…) Нет, торопиться не буду. (Конечно. Сто восемьдесят на спидометре – это мы вообще никуда не торопились. Черепашьим шагом практически.) Дорога что-то непростая. Скоро темнеть начнет, надо будет найти гостиницу… Что? Я сейчас Спасск проехала. Хорошо, погугли. Скинь мне названия по СМС… Погоди! Если будет возможность, узнай про оплату. Можно ли картой расплатиться? Спасибо! И я целую! (В лоб! Как покойника.) Конечно, как только буду в гостинице – позвоню.

Чтобы сдержаться и не ляпнуть ничего после того, как она завершила разговор, Иван принялся разглядывать свои потери. Дырка в джинсах, колено сбито до крови. Опустил козырек от солнца, на обратной стороне предсказуемо оказалось зеркало. Так, рожа почти не пострадала, все-таки борода – великая вещь. В том числе и в спасении от внезапных падений лицом в гравий. Вернув козырек в исходное положение, Иван принялся разглядывать руки. Немного ободрано, но без заметных царапин. Взгляд переместился на браслеты из кожаных ремешков на правом запястье. Браслеты выглядели как дешевая фенечка, которые так любят подростки, но на самом деле эти украшения сплели Ивану два славных парня племени масаи, с которыми он проходил обряд совершеннолетия в саванне. И каждая бусинка на этих кожаных шнурках имела особый смысл. Вот эта красная, например, – амулет для удачной охоты. Иван искоса посмотрел на девушку за рулем. А что? Похоже, работает амулет.

А у нее снова зазвонил телефон.

– Да, слушаю… Хорошо. Сметы готовы?… (Сметы? Сметы чего? Смета на борщ?) Нет, отправлять их не надо, я сама хочу взглянуть на конечную цифру… Оля, я сказала, не надо. (Ух ты, какой у нас, оказывается, может быть голос.) Мало ли что говорит Паша. С заказчиком договаривалась я. И все идет только через меня. А Паша пусть занимается стенами и окнами. (Бедный, бедный Паша… Но он не такой бедный, как Илюша. Ему клизму не сделают.) То, что он показал мне перед праздниками, – никуда не годится. Он вообще представляет себе, что такое фото в стиле ретро?… Заказчик хотел ретро, а не черно-белые портреты Мадонны… (Серьезно? Те самые? С конусами? Ну а что? Стильно так. Незабываемо. Впечатляюще.) Да… Ничего срочного нет? Хорошо. На связи.

И снова тишина. Чуть слышно мурлычет магнитола. Девушка за рулем сосредоточена на управлении машиной. Иван подводит итог своим размышлениям. Итак, Дульсинея оказалась все-таки Дульсинеей. А не безмозглой куклой. Так и славно. Им еще в пути как минимум сутки быть. С умным, профессионально успешным и адекватным человеком в дороге в любом случае приятнее. Правда, в нападении со спины адекватности было маловато, но это можно списать на то, что Иван сам ее спровоцировал. В любом случае им найдется о чем поговорить. Должно найтись. Как только она дуться перестанет. Дуня дуется. Дуня надулась. Тобольцев весело хмыкнул и принялся снова напевать себе под нос хит девяностых про тезку девушки, сидящей рядом.

Хватит дуться, Дуня. Давай поговорим. Фыркни на меня. Отреагируй. Вместо Дуни отреагировал ее телефон – весело пиликнул, оповещая о пришедшем сообщении.

* * *

Илюша прислал сообщение с адресом гостиницы. Написал, что отзывы хорошие, по карте оплату принимают (он звонил) и что даже забронировал номер. Осталось всего ничего – добраться до Шацка, а потом поколесить по городу в поисках нужной улицы.

Вообще-то она привыкла ездить без остановок на ночь. Видимо, день сегодня такой – солнце светит по-особенному.

– Ночевать будем в Шацке, – нарушила тишину Дуня.

– Как прикажет царица. Мне все равно, на каком коврике спать, – тут же послышался ответ.

– Ну, коврик, возможно, вам придется найти самостоятельно. Ведь автостопщики нигде не пропадут, верно? У меня зарезервирован номер в гостинице.

– Ой. А мы снова на «вы»? После всего, что промеж нами было…

Какой развязный комментарий, подумать только! Дуняша крепко сжала губы, чтобы не улыбнуться широко, припомнив, как совсем недавно этот самый тип отчитывался перед мамой, что «да, поел; нет, не простыл». Как мальчик, которого отпустили на прогулку в соседний двор. Кто бы мог предположить?

– Промеж нами в данном случае коробка переключения скоростей… Иван. До Шацка еще пилить и пилить. Думаю, что приедем по темному. Поэтому вопрос ТВОЕГО устройства на ночь остается открытым. Есть время подумать.

– Спасибо за заботу! – пассажир демонстративно прижал руки к груди. – Не пропаду как-нибудь. На ТВОИ зарезервированные царем Ильей палаты претендовать не буду. К тому же… мало ли… после твоего нападения… Я боюсь с тобой спать в одной комнате.

– Вообще подслушивать чужие телефонные разговоры нехорошо. Это раз. Я не говорила ТЕБЕ о том, кто резервировал номер. Это два. А в-третьих, сарказм не к лицу тем, кто величает себя Дон Кихотом. И действительно считаю, что надо подумать о месте, где провести ночь. Я не знаю этого города и ничего порекомендовать не могу.

– Полагаю, что в этой гостинице найдется свободный номер для бедного несчастного меня. Я вполне в состоянии себе снять номер в гостинице, что бы ты там обо мне ни думала.

Ого! Кажется, она задела мужскую гордость. Кажется, она у него есть.

– Отлично. Вопрос закрыт, – ровным тоном ответила Дуняша и сделала радио громче.

До Шацка путь прошел в полном молчании, что, видимо, устраивало не только ее. Потом стали искать гостиницу. Пришлось несколько раз останавливать Коко и интересоваться у прохожих, как проехать к нужной улице. В темном городе это было сделать не так-то просто, но автостопщик показал чудеса общения с незнакомыми людьми в незнакомых местах и, более того, полностью взял эту функцию на себя, не позволяя Дуняше вступать в разговор с «неизвестными мужчинами». Надо же, какой заботливый! А он, надо полагать, – известный. Ну-ну…

Гостиница оказалась маленькой, если не сказать – крошечной. Как выяснилось – всего десять номеров. Пять на втором и пять на третьем этажах. Совсем домашняя. И очень уютная.

– Как хорошо, что вы забронировали номер заранее, – проговорила женщина за стойкой регистрации, вводя Дуняшины паспортные данные в компьютер. – Успели взять последний свободный номер. Держите, – она возвратила паспорт. – Ресторан направо. Там можно будет поужинать. Там же и завтраки, с семи утра до половины одиннадцатого. Я провожу в номер, как только закончу с регистрацией. Ваш паспорт, молодой человек.

– Боюсь, вы неправильно поняли, – решила прояснить ситуацию Дуня. – Мы не вместе. Нам нужны разные номера. Но раз у вас все занято, думаю, молодой человек найдет себе другую гостиницу.

– Не обращайте внимания, – сладко улыбаясь женщине, проговорил за спиной автостопщик. – Мы просто поссорились по дороге. Знаете, как это бывает? Но ничего серьезного, все нормально. А у вас отличная гостиница. Давайте ключ и скажите, нам первый этаж или второй? Там направо или налево?

Естественно, та заулыбалась, понимающе кивнула головой и вбила его данные в компьютер!

«Слабо наступить каблуком на кроссовку?» – поинтересовался внутренний голос. Проверить это не удалось, потому что ключ вдруг оказался в руке Ивана, женщина вышла из-за стойки и направилась к лестнице, он за ней, а Дуня… Дуне пришлось их практически догонять!

– И что все это значит? – задала она вопрос, как только осталась наедине с негаданной радостью этого дня.

– Что-что… у меня в кровь разбито колено, мне надо промыть и обработать рану! А вдруг заражение крови случится? – ответила радость. – А потом я, так и быть, избавлю тебя от своего общества. Может, смогу выпросить какую-нибудь каморку со швабрами на одну ночь. Деньги творят чудеса.

– От чего заражение крови? От падения на дорогу? Ты никогда в детстве коленок не разбивал? Теперь понимаю, почему стал автостопщиком. Видимо, сказывается тяжелое детство, – вздохнула Дуняша, открыв сумку и вынув оттуда пластырь. – Держи. Ванная, видимо, там, – махнула рукой в сторону двери. – Даю десять минут. И ты покидаешь номер.

Он молча кивнул и занял ванную на полчаса! Просто непередаваемая наглость! Дуня сидела в маленьком креслице, слушала шум воды, думала про то, что этот… не очень хороший человек наверняка использует чистые ее, между прочим, полотенца, и ждала. Пока ждала – отзвонилась Илюше и маме, сказала, что все в порядке.

Наконец появился он – бог и царь автостопа, с мокрой торчком бородой и… топлесс, демонстрируя красивое подтянутое тело, а также татуировку на полплеча. Хотел лишить дара речи? Удалось.

Вот только не хватало остаться наедине с малознакомым полуголым мужиком с наколкой, который расхаживает по номеру, как по собственному дому. Дуня сидела и хлопала глазами, хотя очень хотела подбежать к двери, распахнуть ее широко и громко провозгласить: «Вон!»

– Я не тронул приготовленное для тебя полотенце, поэтому так посохну. Надо же было смыть с себя пот и кровь, которые мне принесло знакомство с тобой, Дульсинея. Много крови, много песен для прелестных льется дам… – вдруг запел серенаду и ни разу не сфальшивил (!), а затем перешел на обычный разговор. – Слушай, мне в голову пришла отличная идея! – Он бесцеремонно уселся на кровать. – Не нравится мне этот Шацк. Подозрительный какой-то городишко. Тревожно мне за сохранность твоей машины. Угнать, конечно, не угонят. А вот стекло разбить, покрышки порезать… В общем, я готов покараулить твою колесницу, Дульсинея. Безвозмездно. То есть даром.

– Вы посмотрите, какой благородный рыцарь, – голос все же прорезался, Дуня заставила себя не таращиться на татуировку и даже почувствовала, что в голове стали появляться мысли. – Неужели такие еще рождаются на земле? Думала, все, вымерший вид, о котором только в романах читать. А тут… Покажи свою камеру.

– Эмн… А вот в данный конкретный момент ЧТО ты имеешь в виду под камерой? А то я что-нибудь не то тебе покажу. И потом снова виноват буду.

– Ну, что там у тебя в рюкзаке? – не купилась на провокацию Дуняша. – Футляр, в футляре камера…

– А тебе зачем? – не сдавался автостопщик. – Что за внезапная страсть к фотоаппаратуре?

– А у меня хобби! И, может, я налаживаю дружеские отношения с персональным сторожем «ауди», – она не сдавалась тоже.

– Поверь мне, там, в футляре, серьезный аппарат, не для хобби. А сторож и так готов к налаживанию контакта, – развел руки, мол, любуйся. – И даже ужином тебя угостит. Хочешь?

– Поверь мне, серьезные аппараты – мой профиль. Камера, – протянула руку.

– Серьезные аппараты? Слушай, у меня есть такой серьезный… аппарат. И я тебе его с удовольствием… – осекся. Вздохнул. – Ладно, я понял. Сейчас будет тебе фирменная фотосессия от Ивана Тобольцева.

Он все же расстегнул рюкзак и достал камеру.

– Свет – дрянь. Но если ты таки настаиваешь…

Теперь вздохнула Дуня, поднялась с кресла и сама подошла, чтобы аккуратно взять у Ивана фотоаппарат, который тот неохотно выпустил из рук.

– Действительно… серьезная, – подняла глаза и даже слегка улыбнулась. – Я бы сказала, профессиональная. С такой расстаться будет сложно, автостопщик, – после чего на всякий случай удалилась на безопасное расстояние. – Что ж, за предложение фотосессии спасибо, конечно, но в другой раз. А вот как залог – сойдет. Отдам завтра, обнаружив свою машинку в целости и сохранности на стоянке.

Помолчали оба, оценивающе глядя друг на друга. Все по-честному. Сделка.

– Я же той, кто всех прелестней, песнь и кровь свою отдам… и фотокамеру, видимо, – наконец сказал он. – Ладно, по рукам. Но учти, что с ней надо обращаться очень нежно. И вот, возьми футляр. Мне так будет спокойнее. Слушай, а в твоей колеснице сиденья же раскладываются, да?

– Да ты прямо деловой человек. Буду очень осторожной, обещаю. Одевайся, Дон Кихот, пойдем – покажу, как раскладывать сиденья. И ты мне должен ужин.

Второе ЕЕ правило: «Внимательно следи за своими вещами, а особенно – документами».

Глава 3

Третье ЕГО правило: «Всегда следи за тем, что ешь и что говоришь».

Ресторан оказался скромным и провинциальным – в полном соответствии с самим населенным пунктом. И все равно гораздо более приличным, чем внешний вид Тобольцева. Это, впрочем, Ивана нисколько не смущало. Когда начиная с четырнадцати лет пестуешь в себе чувство, что ты круче всех и тебе плевать на мнение окружающих – рано или поздно срастаешься с этим чувством. Вот и сейчас Тобольцев не чувствовал ни малейшей неловкости ни из-за дырки на джинсах, ни из-за не до конца просохших волос. Самоуверенность загружена в программу автопилота.

Стул перед Дульсинеей Иван выдвинул тоже на автопилоте. Потому что если тебе с самого раннего детства вдалбливают, что ты должен быть хорошим и воспитанным мальчиком, – это тоже неизбежно прирастет к тебе. Куда-то тоже в программу автопилота.

Дульсинея невозмутимо и изящно устроилась на стуле и уткнулась носом в меню. И принялась внимательно его изучать, никак не реагируя на внимательный взгляд Ивана. И как он мог так ошибиться с первым впечатлением? Высшее образование, а то и все два у нее на лбу написаны.

– Я буду салат из свежих овощей и мясо по-французски, – девушка подняла голову от меню. – И чай с лимоном. А на десерт тут только мороженое и шоколадка.

– Ты меня разоришь, – слова рождались сами собой. Неизвестно откуда. – У нас, у автостопщиков, ограниченный бюджет! Поэтому чай – без сахара.

– Хорошо, – его одарили внимательным взглядом темных глаз из-под идеально изогнутой темной же брови. – Ты сказал, что приглашаешь на ужин. У меня сразу несколько вопросов. Как же ты собирался оплатить номер в гостинице, если бюджет не позволяет похрустеть сахаром? И второй. Приглашая девушку в ресторан, ты всегда сразу обговариваешь, что она может заказать, а что нет? – Дульсинея захлопнула меню. Спокойно так, без аффектированного жеста. – Договорились. Без сахара. И шоколадку я оплачу сама. Отдельным счетом.

Ивану вдруг показалось, что ему устраивают очередной нагоняй на тему «Ваня, как тебе не стыдно! Хорошие мальчики так себя не ведут» сразу и мать, и бабушка. И сразу два противоположных желания: сказать «Я больше так не буду» и огрызнуться. Однако он давно вырос и поумнел. Поэтому сделал третье.

– Давай спишем все на стресс, а? И, наверное, шоколадкой я все-таки смогу позволить себе угостить царицу. В знак признательности за вкусное печенье. Между прочим, печь у тебя получается прекрасно. Почти так же, как управлять колесницей.

– Сомнительный комплимент, – ее улыбку он принял как знак примирения. Очередного. – Если учесть, что все закончилось угрозой изъятия прав.

– Ничего эти дэпээсники не понимают! – фыркнул Тобольцев. – Ни в печенье, ни в том, для чего человеку нужна Audi TT. Как ты думаешь… – Иван пошелестел своим экземпляром меню. – Можно тут рискнуть заказать рыбу? Смотри, как шикарно звучит – «рыба по-царски»! Подозреваю, что это то же мясо по-французски, только из минтая. Или они разорились на судака? Как считаешь?

– Не знаю, как принято у автостопщиков, только я в дороге всегда заказываю мясо или курицу. Хотя рыбу очень люблю. Но ты можешь рискнуть. Тем более она по-царски будет специально для тебя приготовлена.

– Царица гарантирует?

Вот. Оно снова прорывается. Странное желание ее дразнить.

– Конечно, – Дульсинея царственно кивнула.

На этом с заказом они покончили. При всем богатстве выбора.

– А скажи мне, Евдокия Романовна Лопухина, – Иван оперся подбородком на ладонь. Борода, зараза, после мытья немилосердно чесалась. – Тебя специально так назвали? Фактурное же получилось имя с фамилией. Жаль, отчество подкачало.

– Фамилию и отчество, как известно, не выбирают, – с достоинством ответствовала «не-Федоровна». – А имя… не знаю. Мама говорит, что, когда меня увидела, сразу поняла, что Дуня, хотя имелись в запасе имена. И Лена, и Оля, и Света. Мама говорит, словно свыше пришло. Веришь в такие вещи?

– Из того, что приходит свыше, я верю только в атмосферные осадки. Ну, еще в метеориты. Но ты точно не Лена, не Оля и не Света. Нет! – прищелкнул пальцами. – Точно Дуня. Иначе тебя просто не могли назвать. Слушай, – серьезность собеседницы Ивана не устраивала категорически. – А чем тебе не угодили фото Мадонны, а?

– Льстец, – Дуняша все-таки рассмеялась, – и хитрец. Засыпаешь вопросами, да? Фото Мадонны никак не назовешь ретро. Даже если они черно-белые. Не вписываются в стиль сороковых-пятидесятых годов прошлого столетия. Хотя, знаешь, никак не могу привыкнуть называть двадцатый век – прошлым.

Для меня он – мое время и время моих родителей. Все же нельзя вот так цифрами поделить непрерывность жизни. Наверное, только событиями. До и после. Теперь моя очередь, о Иван, задать вопрос. Почему ты стал автостопщиком?

Опять, блин. Дуня, Дуня, ты не работала раньше прокурором? И тут им принесли заказ. Как вовремя.

– Сбегал от долгов и плохих парней. Смотри, нам принесли еду. Давай трапезничать, о Царица?

– А сам ты хороший? – Дуня ровным движением отпилила кусок мяса.

– А что, – Иван протер вилку салфеткой. Это тоже автопилот. Какого только мусора туда не записано, – так незаметно? Я же рыцарь – ты разве забыла? Как рыцарь может быть плохим?

– То, что ты благородных кровей, я вижу, – Дуня показала глазами на смятую салфетку. – Дегустируй рыбу. Мне же интересно, этот минтай царский или не очень.

И в самом деле, пора приступать к еде. И есть хочется. И отличная смена темы разговора – грех упускать. Положив в рот кусок рыбы, Иван изобразил, как мог, пантомиму профессионального дегустатора.

– Однако… Не минтай точно. Меня прямо по-царски балуют. По-моему, это хек. Хочешь попробовать хека по-царски?

– Я все же не буду нарушать свои правила, но за предложение спасибо, – она снова принялась за мясо. – Вот думаю, можно ли будет найти в Москве где-нибудь хека по-царски?

– Я знаю человека, у которого можно спросить. Это мой хороший знакомый. Он знает абсолютно все о ресторанах Москвы. А если он чего-то не знает – значит, этого просто не существует. Так что если надумаешь – можно будет сходить и оценить, чем отличается хек по-царски тут и там. – Это вот что он сейчас сделал? Пригласил ее в ресторан? Да ладно, это просто к слову пришлось. Она поймет. Спрятал собственное недоумение за еще одной порцией хека. – А вообще, знаешь, вполне съедобно. Или это я такой голодный просто?

– Я думаю, и то и другое, – Дуня с видимым удовольствием отдавала должное содержимому своей тарелки. – Но если отзывы о гостинице хорошие, то и повар должен быть неплох.

А на его внезапное предложение «на хека» она никак не отреагировала. Ну умница же! Только вместо того чтобы поощрить умницу, Иван снова принялся за прежнее:

– Ну да. Илюша плохого не выберет. Он у тебя, похоже, товарищ со вкусом.

Кажется, он даже имя это – «Илюша» – произносит иначе. С шипением каким-то. И чего взъелся на мужика, спрашивается? И так убогий – с таким-то именем.

Дуня с ответом не торопилась. Аккуратно положила вилку и нож на тарелку. И посмотрела Ивану прямо в глаза.

– Скажи, а разве ты для дорогого человека не выбрал бы лучшее? Особенно если дорога выдалась непростой? И девушка должна заночевать в пути? Как бы поступил ты?

Опять за свое, черноокая сеньорита? Иван колупнул розовый шарик в принесенной креманке.

– Блин… Не люблю клубничное. А ты любишь? Давай меняться? – но что-то ответить на вопрос было надо, и Тобольцев неохотно продолжил: – А люди, которых я могу условно назвать дорогими, слава богу, никуда не таскаются по нашим российским дорогам. Сидят себе спокойно в Коломне. Но даже оттуда умудряются выкушивать мне мозг, как ты, наверное, уже поняла.

– Я тоже терпеть не могу клубничное. Зато могу поделиться шоколадкой, – она, кажется, приняла его ответ и нежелание говорить на такие взрослые темы. Пододвинула упаковку на середину стола и тут же развеяла все надежды на несерьезное продолжение беседы: – Надеюсь, мозга у тебя много и есть его будут долго. Не условно, а по-настоящему дорогие люди.

Иван вздохнул и отломил шоколадку. Что ж ты никак не угомонишься, Дульсинея? Он уже начал немного сожалеть о своей настойчивости в отношении красной «ауди» и ее хозяйки.

– Слушай, а вот без каннибализма мозга в отношениях с дорогими людьми никак нельзя, да?

– Можно, но это, видимо, не твой путь.

Любопытно. Не его путь, значит. И много ты знаешь об истинных путях автостопщиков, Евдокия?

– Вот как. Мне уже и диагноз поставили. Слушай, – доламывая шоколад в мороженое. – А с шоколадом даже клубничное можно есть.

– Ну, ты же поставил мне диагноз, я вот тоже решила не отставать, – ответила Дуня спокойно.

– Я?! И какой же доктор Тобольцев тебе диагноз поставил? – ее спокойствие почему-то действовало на Ивана как красная «ауди» на быка.

– Он вслух не произнес его, но, по-моему, был не слишком доволен тем, как я вожу автомобиль, и вот уже второй раз упоминает Илью не совсем добрым словом. Так какой же диагноз вы мне поставили, доктор?

Вот зря она это сказала, зря. Тобольцева тут же снова понесло.

– Ой, как я люблю ролевые игры в доктора! – Иван одним глотком допил кофе. – Пройдемте в кабинет, Дульсинея. Мне надо провести осмотр перед тем, как установить точный диагноз.

– Ты прав, пора заканчивать с ужином, время уже позднее. К сожалению, ролевые игры придется отменить. Илюша, сам понимаешь, – с этими словами Дуня поднялась из-за стола и вынула из сумочки ключи. – Так что – держи. Твой номер ждет.

Ну, как говорится, попытка – не пытка. А жаль, что она перестала легко поддаваться на провокации. Привыкла, что ли?

Иван открыл перед девушкой двери из ресторана. Так, теперь ей наверх, на второй этаж, а ему – на улицу. В царскую колесницу.

Тобольцев крутанул на пальце кольцо с ключами.

– На заре ты меня не буди… – интересно, к чему это ему в присутствии Дульсинеи регулярно приходит в голову демонстрировать наследие хорового детства? Так, чего доброго, он и до локков и телемарков доберется. Но все равно продолжил напевать: – У меня в бороде бигуди…

Она стояла уже спиной, и выражения лица видно не было. Но тихий смешок прозвучал отчетливо. Как и ее ответный рефрен.

– Ты к утру убери бигуди.

Мои чувства слегка пощади.

Она шагнула к лестнице. Он шагнул к дверям. Все же сказано уже. Все.

Нет. Лавры Баскова и Михайлова не дают ему покоя сегодня.

– А я сяду в кабриолет… – Господи, откуда в его голове ЭТО?! – И уеду… куда-нибудь…

Еще один смешок из-за спины. Уже громче. И еще веселее:

– Только паспорт забит уже

Здесь у стойки, ты не забудь,

Когда сядешь в кабриолет…

Он открыл дверь с широкой улыбкой. Будем считать это взаимным пожеланием спокойной ночи.

* * *

«Дурак», – пробормотала Дуня, открывая дверь номера.

«А ты уверена, что это он дурак, а не ты – дурочка? – поинтересовался внутренний голос. – Он-то и транспорт до столицы раздобыл, и переночевать где нашел. За так. А вот ты… доверила ему Коко. А если и правда угонит?»

«Не угонит, – постаралась убедить себя Дуняша. – Во-первых, имя угонщика известно заранее, во-вторых, его паспортные данные в базе гостиницы, а в-третьих – камера. И сама камера хорошая, и наверняка на ней фотографии хранятся. Фотографам обычно бывает жаль и камеры, и кадров. А с таким оборудованием обычный любитель едва ли будет расхаживать по дорогам».

Все же непростой он, этот Ваня… Дуня сходила в душ, умылась, легла в кровать, выключила свет и все это время думала о своем попутчике. Очень интересный получился разговор за ужином. Даже слишком интересный. Она так ничего о нем и не узнала, кроме названия родного города и наличия мамы, о которой и так было известно. Почему автостопщик такой скрытный? Не любит говорить о себе? Не хочет? Да, не хочет.

И у него отличное умение держать себя за столом, ровная спина, вилка-нож… отодвинул стул перед женщиной… все так естественно и легко. И камера. Профессиональная.

«И наглость вопиющая», – напомнил внутренний голос.

«И наглость», – согласилась Дуняша.

Как ни странно, уснула она практически сразу. Без сновидений. Видимо, сказался непростой насыщенный день.

Зато первым делом после того, как открыла утром глаза, – подбежала к окну проверить, жива ли ее красавица. Стояла на месте. И Дуня перевела дух. Расслабиться автостопщик все же не давал.

Приведя себя в порядок и взяв камеру, она спустилась вниз. А потом вдруг завернула в ресторан. Если сразу идти к машине, то этот… идальго составит компанию за завтраком. А хотелось побыть одной, хотя бы некоторое время. Коко на месте, так что…

Ресторанчик предлагал нечто похожее на шведский стол. Йогурты, сыр, колбасную нарезку, яблоки и пакетики чая. Дуня набрала в тарелку еды, после чего села за столик. Открыла йогурт… и взгляд наткнулся на окно. Она еще вчера заметила это окно, очень необычное, словно разделенное на три части. Две из них были с простым стеклом, через которое щедро просачивался яркий утренний свет, а средняя часть – витраж. И все это было так здорово и аккуратно сделано… а если еще, допустим, повторить орнамент витража на двери или точечно по потолку, чтобы получить сочетание…

В зале почти никого не было. Женщина, которая присматривала за рестораном, куда-то ушла, постояльцы, видимо, еще не встали, только двое мужчин сидели за столом прямо у того самого окна и вели тихую беседу. Но если сделать все осторожно, то они ничего и не заметят – так заняты разговором.

Дуня вынула из сумочки телефон и обнаружила, что за ночь зарядка села. Блин. Взгляд упал на камеру. Нет, ну а что? Она же автостопщика до Москвы довезет? Причем бессовестного автостопщика, который забрал ее права! А тут всего лишь один кадр. Один! И то по делу. Потом он скинет ей фото на электронную почту. Не так уж и сложно. Дуня открыла футляр и аккуратно вынула камеру, стараясь все делать тихо, чтобы не привлекать внимания мужчин. Опустила фотоаппарат на колени и включила его. Профессиональные камеры – это не мыльницы с двумя кнопками, в них надо уметь разбираться. Но ей повезло. Однажды она уже имела дело именно с таким аппаратом. А в зале звучала негромкая музыка, так что даже если камера даст характерный щелчок – он будет заглушен. Так… быстро поймав фокус, Дуня нажала на кнопку. Потом еще раз. И еще.

Потом снова опустила фотоаппарат на колени и проверила кадры. Кажется, получилось четко. Осталось только убрать камеру обратно в футляр и приступить к завтраку.

Через четверть часа Дуняша вышла на улицу проведать Коко и автостопщика. Встретили ее… ноги, высунутые из приоткрытого окна. В красных, между прочим, носках! Видимо, он тоже предпочитал красные средства передвижения.

Дуня заглянула в окно и увидела, что владелец носков… спит! Однако. Кажется, не очень он торопился в Москву. А вот Дуня как раз торопилась очень. Поэтому постучала пальцами по стеклу:

– Так можно и завтрак проспать!

* * *

Его сны были полны чем-то приятным, мягким и воздушным. Там слышался негромкий смех, пахло кожаным салоном дорогого авто и мелькали тонкие пальцы с алым маникюром. Кажется, эти пальцы гладили его по голове. Или по лицу. Или… барабанили по стеклу?!

Иван прищурился на яркое, бьющее аккурат в левый глаз солнце. Приподнялся на локтях, поморщился на занывшую спину – устроиться на разложенных сиденьях царской кареты так и не удалось толком, пришлось открывать окно и высовывать наружу ноги. И, кажется, их покусали голодные майские комары. И около его покусанных ног стояла Дульсинея. Свежая, бодрая и… и недовольная.

– Автостопщик, доброе утро! Скоро полдень будет, а ты все спишь!

Ну да, кто-то спал в удобной и мягкой постельке. Поэтому может позволить себе прямо с утра с места в карьер начинать воспитывать других людей.

– Я не сплю. Я бигуди снимаю! – пробурчал Иван. Поднес руку с боевыми Suunto к глазам. – И вообще… Еще даже нет одиннадцати!

– Нет, если тебе не надо в Москву, то ты, конечно, можешь продолжать, только права отдай. А мне, знаешь ли, работать завтра. Поэтому решай: встаешь и завтракаешь или остаешься здесь.

Утренняя Дунина невозмутимость и снисходительная усмешка действовали не хуже ударной дозы кофеина.

– А ты принесла завтрак? – он наконец-то втянул ноги внутрь и выглянул, облокотившись, в окно. – Где кофе, Дульсинея?

– В ресторане, конечно. И скоро, между прочим, закончится.

Непоколебима, как швейцарский банк! Иван толкнул дверь машины, вынуждая царицу отступить назад. Сладко, с чувством потянулся, втайне надеясь, что напрягшийся бицепс и полоска вполне пристойного пресса будут замечены и оценены. Ну а что? Ваня девушкам обычно нравился. Бицепсом и прессом – точно.

– Полное отсутствие христианского милосердия, – к его разочарованию, никакого внимания к своему прессу Иван не увидел. – Я могу принять душ в твоем номере?

– Вообще я принесла тебе камеру. Целую и невредимую. Сторожила всю ночь от лихих людей. Разбудила, чтобы ты успел на завтрак, и да, готова предоставить ванную. И после этого ты еще будешь намекать, что Дульсинея попалась не та?

Как он мог не заметить, что она держит в руках футляр, – это вопрос занятный. Почему в первую очередь пялился на ее немного небрежную прическу, алый лак и коленки? Пропади они пропадом, ее коленки! Чулки или колготки в этот раз? Вцепился, как утопающий в соломинку, в протянутую камеру.

– Ты ж моя прелесть! – демонстративно чмокнул в теплый черный пластик. – Как я по тебе скучал! – а затем, среагировав на иронично вздернутую бровь: – Дульсинея самая лучшая! В этих краях точно. Если ты закажешь мне двойной эспрессо, пока я принимаю душ, я облобызаю край твоего платья.

Изгиб стал еще ироничней и невозмутимей.

– Давай так. Я обойдусь без лобызания платья как-нибудь, а ты сам себе закажешь эспрессо.

– А за поцелуй коленки?

Откуда в нем взялось это ослиное упрямство, Иван и сам не мог понять. Вообще-то он гордился своим умением договариваться. Но тут был какой-то совсем особый случай. Во что бы то ни стало добиться своего. Знать бы еще – чего?

– То есть ты уверен, что мне нравится поцелуй коленки? – ироничный изгиб обозначился теперь и в уголке губ.

– А тебе часто целовали колени?

– Бывало. И всегда неудачно.

Конечно, неудачно. Что человек, которого зовут Илюша, может понимать в поцелуях женских коленей? Особенно таких… офигенных.

– Вот! Поэтому советую довериться профессионалу! Выбирай: левая или правая?

– Никакая. Если не хочешь получить коленкой в лицо. У меня это зона щекотки. Так что, автостопщик, пока я не передумала – иди в душ. На ванну и завтрак даю тебе полчаса, – с этими словами девушка повернулась и пошла к гостинице.

Ну совсем непрошибаемая она сегодня!

– А кто щекотки боится, тот, как говорит моя бабушка, ревнивый, – крикнул ей уже вдогонку. Она не убавила шаг. – Эй, ключи-то от номера дай, ревнивица.

– Догонишь – отдам.

Он не поверил своим ушам. Просто не успел – потому что тут же сорвался с места, в два шага оказался рядом. Она не обернулась на его шаги. Замерли оба. Иван из-за спины подал ей руку раскрытой ладонью вверх. И почему-то шепотом и на ухо сказал:

– Ключи от сокровищницы, сеньорита!

Какое-то время она молчала. Потом аккуратно отвела его руку и обернулась. Окинула его внимательным взглядом – от головы до… Черт. Он так и помчался за ней. В носках.

Ему протянули ключи со словами: «Время пошло». А Дульсинея развернулась и пошла обратно к машине. Она почти дошла, а он все стоял и смотрел ей вслед.

И только когда она открыла дверь, Иван словно очнулся. Босиком. Как придурок, босиком. В красных спайдерменовских носках.

– Подожди! Я кроссовки возьму, – и рюкзак. В котором права Дуни.

Упаковав камеру в рюкзак, закинув его за плечо и воссоединив спайдерменов и росинантов, Иван двинулся к гостинице. То, что он при этом напевал: «Утро туманное, утро седое», его уже не удивляло. Ну, проснулась в человеке вбитая еще в детстве музыкальность – с кем не бывает? И вообще, гены – страшное дело. А если уж у тебя мама – преподаватель по классу фортепиано…

Вот об этом в том числе думал Ваня, принимая душ. Чистоплотность – это тоже маменькой вшито в автопилот. За месяцы путешествия приходилось поступаться многим, в том числе и гигиеной. Но чем ближе была… нет, даже не Москва, которую Иван привык считать своим домом, а родная Коломна, а с ней и квартира на улице Дзержинского, и Ида Иванова и Антонина Марковна Тобольцевы, – тем быстрее исчезал вольный рыцарь дорог – обросший бородой, похудевший килограммов на пять, не ночевавший за последние несколько месяцев дважды на одном месте, и появлялся хороший мальчик Ваня Тобольцев. Который всегда держал спину прямо, мыл руки перед едой и кушал с закрытым ртом. Иван вздохнул и поскреб щетину. Почему-то чем ближе к Москве, тем сильнее чесалась образовавшаяся за эти месяцы на лице растительность.

А дальше утро пошло-покатилось. Пока он пил кофе, Дуня собрала вещи и сдала номер. И вот снова ставший за проведенную совместно ночь почти родным салон красной «ауди». Замелькал за окнами город Шацк – выглядящий в свете дня ничуть не лучше, чем вечером.

Они молчали и когда проехали знак выезда из города. И когда мощная немецкая машина набрала крейсерскую скорость и встала на курс. Молчали, пока не раздался звонок Дуниного телефона.

– Привет… Да, уже еду… Все в порядке, позавтракала… Знаешь, я теперь вообще боюсь загадывать с дорогой. Конечно, хотелось бы увидеться сегодня, но если приеду поздно… Что?… Ты собираешься побороться за этот заказ? Здорово! Когда тендер?… Надо срочно готовить документы. Конечно, если чем могу помочь, хотя там готовый проект… Но, знаешь, как можно? Скинь картинку на почту, я подумаю. Ты можешь не просто обсчитать и предложить свою цену, но и иметь пакет дополнительных предложений. Неважно, что все утверждено. А что, если твои дополнительные предложения понравятся?… Да, конечно. Тогда сегодняшний ужин отменяется. Ты должен успеть все подготовить. Давай завтра… Тоже соскучилась… Хорошо, договорились. Я подумаю… напрашиваюсь, да… Я тебе вечером позвоню, как доберусь до дома, не волнуйся… Да… Целую.

Во время разговора с ее лица не сходила улыбка. Чему улыбаешься, Дульсинея? Тому, что тебе Илюша позвонил? Что у него заказ? Тоже мне заказ… Киллер прямо. Готовый проект, пакет предложений. Тоска какая, зубы начинают ныть от таких слов. Соскучилась? Да как по этому всему можно соскучиться? По тому, что утверждено и к чему имеются дополнительные предложения? Вот по небу над кенийской саванной можно скучать. Потому что оно огромное и бесконечное.

Иван погладил красную бусинку на запястье. Целуешь? Целуй. Троекратно. В десны. Сама напросилась.

Евдокия убрала телефон обратно в сумочку. Тобольцев натянул очки на нос, сполз по креслу чуть ниже и отвернулся к окну. Через секунду убавленная при звонке музыка зазвучала на полную громкость. Сбавившая ход при звонке машина снова покатила по дороге в полную силу.

* * *

Пока все шло без приключений и неприятностей.

Они уже миновали Кирицы и чудесный замок на берегу озера, который никак не мог находиться в самом сердце Рязанской области. Совершенно заграничный особняк. Европейский. Западный. А Рязанская земля… это… это бескрайние поля и полосы лесов, это россыпь деревушек и небольших городков. Рязанская земля – это… Есенин.

Я давно мой край оставил,

Где цветут луга и чащи.

В городской и горькой славе

Я хотел прожить пропащим.

Я хотел, чтоб сердце глуше

Вспоминало сад и лето,

Где под музыку лягушек

Я растил себя поэтом.

Там теперь такая ж осень…

Клен и липы, в окна комнат

Ветки лапами забросив,

Ищут тех, которых помнят.

Вот и она, как некогда Есенин, уехала. Любила ли Дуня Москву? Несомненно, любила. Ей нравился этот большой город, перенаселенный, спешащий, с миллионами машин на широких проспектах, с офисами, театрами, магазинами. Безумный. Безалаберный. Прекрасный. Она окуналась в него и чувствовала себя своей. Москва не отторгала ее, Москва принимала. Давай, девочка, иди, борись, живи! И Дуня шла… и все же… все же… все же… Было кое-что, чего Москва, как и большинство городов, дать не могла.

Природу. Простор. Березовые рощи. Поля с васильками. Ту особую опьяняющую свободу, которую возможно почувствовать только стоя на крутом берегу реки, когда на другом берегу видны леса, подернутые синеватой дымкой. И дышится полной грудью, и можно кричать во весь голос, а лучше просто упасть на траву, широко раскинув руки, и глядеть, как в высоком-высоком небе парит птица.

О Русь, малиновое поле

И синь, упавшая в реку,

Люблю до радости и боли

Твою озерную тоску.

Холодной скорби не измерить,

Ты на туманном берегу.

Но не любить тебя, не верить —

Я научиться не могу.

Дуня ехала по этим есенинским местам и чувствовала, как сердце сжимается, как хочется остановиться, схватить телефон, нащелкать окружающих просторов и покосившихся домиков с резными наличниками, полупустые деревни – эту боль русской земли – и увезти с собой. В Москву! Туда, где все бежит, бурлит, живет. Туда. Чтобы не забыть, какая она – ее земля. Ее страна.

И все же не выдержала. И все же свернула на обочину и остановила Коко.

– Что случилось? – спросил автостопщик.

– Ничего. Просто устала сидеть. Если хочешь, можешь тоже размяться.

Не глядя на него, Дуня покинула машину и, пройдя сквозь неширокую полосу деревьев, вышла в поле. Тонкие каблуки проваливались в землю. Но она не обращала на это внимания. Она слышала, как где-то позади в высоких деревьях переговариваются веселым щебетом птицы, видела, как заходится молодой зеленью заброшенное поле, а вдали виднеются крыши домов. И шум трассы остался в стороне. А здесь, на этом поле, начинающем зарастать кустами, время замедлило свой бег. И везде мать-и-мачеха…

Когда она возвратилась в машину, умиротворенная, впитавшая в себя частичку этой весны с ее полями, небом, свежим воздухом и только распустившейся, еще не потемневшей зеленью, автостопщик сидел на своем месте. Дуня не задалась вопросом, выходил он или нет. Главное, что можно продолжить путь.

– Я планирую остановиться в Рязани на обед, – сказала она, поворачивая ключ зажигания.

– Обед – это прекрасно, – тут же отозвался попутчик. – Поддерживаю. И даже снова могу угостить.

– И даже готов спонсировать кусочки сахара?

– Бери выше! То-о-орт! В Рязани же найдется торт, в отличие от Шацка?

– Конечно, найдется, – улыбнулась Дуня. – Ты какие любишь?

Она так с улыбкой и выехала на трассу. Ну надо же, нашли тему для разговора. Торты!

– Чтобы было шоколадное тесто. Шоколадный крем. Шоколадная глазурь, – с вдохновением принялся рассказывать Иван. – И сверху посыпано шоколадом.

– Хорошо, я знаю, где продаются торты, от которых выступает диатез по всему телу.

– Не дождетесь! И потом, спорю на свою левую кроссовку, что ты тоже любишь шоколадные торты. Только девочки стесняются в этом признаться.

И тут Дуня все же повелась на провокацию. Внутренний голос молчал. Коко ровненько катила по дороге. Всем было интересно, что же дальше… А дальше Дуняша заявила:

– Отдавай ее сюда. Кроссовку. Ты проспорил, – потом подумала и добавила, решив сделать широкий жест, – но, если угадаешь мой любимый торт, я готова возвратить тебе обувь.

– Сколько у меня попыток? – по-деловому поинтересовался автостопщик-лишившийся-левой-кроссовки.

– Я сегодня щедрая, – не отрывая взгляда от едущего впереди грузовика, проговорила Дуняша. – Три.

– А подсказок сколько – раз уж ты такая щедрая?

Машина катила неторопливо, полоса была узкой, встречная радовала потоком транспорта, обогнать не было никакой возможности. Коко загрустила вместе с Дуняшей, поэтому от тоски могла спасти только азартная игра, ставка в которой – левая кроссовка.

– Подсказок будет две.

– Истинно царская щедрость. Вопрос первый – на какую букву начинается?

– Ну уж нет! Так нечестно! Если я скажу букву, то ты сразу догадаешься. Я могу сказать цвет!

– Цвет? – в голосе послышалось очень искреннее изумление. – Что – он не коричневый?

Вот проходимец!

– А что – коричневый? – с таким же искренним изумлением поинтересовалась Дуня.

– Ладно, я готов удивляться тому, что бывают не коричневые из-за шоколада торты. Какого цвета твой любимый торт? Ой! А я знаю. Красный!

– Ну, вообще-то есть торт «Киевский», и он белый. Красный я тоже видела. Так что, говорить, какого цвета мой любимый торт?

– Говори.

– Коричневый.

Невозмутимость далась ей очень тяжело. Но тем не менее Дуня записала этот раунд за собой, ибо не дала ему раскрутить себя на дополнительную подсказку.

– Коричневый и не шоколадный?! – подивился автостопщик.

– Коричневый и с орешками, – ответила она. – Все подсказки закончились.

Грузовик наконец повернул направо, и Коко от радости поехала быстрее.

– Прага? – сделал ставку Иван.

– Нет.

– Что – нет? Твоя очередь. Называй город на А.

И тут Дуня расхохоталась. Она смеялась негромко, но так весело и заразительно, что ее пассажир не выдержал и тоже пару раз хмыкнул. Хитрец! Меняет по ходу правила игры? Тем интереснее.

– Астрахань. И у тебя две попытки возвратить кроссовок.

– На Н, значит… Наполеон?

– Ладно, третья подсказка, так и быть, – смилостивилась Дуняша, обгоняя старенький жигуленок. – А то автостопщику в одном кроссовке никак. Новосиль.

– На Л, значит? Спасибо за подсказку, теперь сообразил. На букву Л. «Любимый торт Дуни Лопухиной». Вот. На букву Л, все точно.

– Ну-у-у?

– Он так и называется. Л-л-л-юбимый.

– Правда? – поинтересовалась Дуняша, с ее лица не сходила улыбка. – И он коричневый? И с орешками?

– Точно так, – очень серьезным тоном подтвердил Иван.

– И как же ты теперь в одной кроссовке пойдешь в кафе покупать мне торт «Ленинградский»?

Он рассмеялся.

– И не из таких передряг выбирались. «Ленинградский». Надо же… И города-то такого уже нет. И, если честно, я ни черта не разбираюсь в названиях тортов. Я их только есть умею. А вот что ты будешь делать с моей кроссовкой, в которой я проехал от Москвы до Владивостока и обратно?

– Ну, тут много вариантов. Например, могу ее обменять на свои права.

Смех перешел в хохот. Дуня сделала непроницаемое лицо.

– Что ж ты так дешево свои права ценишь, Дунечка? Там… скажу тебе по секрету… пятка уже дырявая. Давай лучше две порции торта?

– Вот что-то мне подсказывало, что такой вариант не пройдет, – спокойным голосом заметила она, не собираясь заканчивать игру и раздумывая над следующей ставкой. – Хорошо… тогда один торт… и… около Москвы есть рынок, ты купишь три саженца в обмен на свою кроссовку.

Он больше не смеялся. В машине воцарилась тишина.

– Ты полна сюрпризов, Дульсинея, – наконец проговорил Иван. – А что мы будем делать с саженцами… чего, кстати?

– Не мы, а я. Посажу их около дома. И вырастут деревья. А какие именно саженцы – решать тебе.

– Обалдеть. Хорошо. Договорились. Будет тебе и торт, и саженцы. Чего не сделаешь ради дырявых, но любимых кроссовок.

– Ну вот и славно, – кивнула головой Дуняша, сбавляя скорость.

Впереди была авария. Хорошо, что несерьезная – помятые бока и разбитые фары. Но машины заняли всю полосу, чтобы объехать, предстояло пройтись по встречной. Стало не до разговоров. Дуняша полностью сосредоточилась на дороге. Автостопщик им с Коко решил не мешать.

Рязань встретила легким дождиком и светофорами. Не сказать, что Дуня хорошо знала город, но в поездках к маме всегда останавливалась здесь на перекус, поэтому пара-тройка мест на примете была. Быстро перестроившись в нужный ряд, она без проблем свернула в переулок и остановилась около маленького кафе.

– Приехали.

Это было тихое и уютное заведение. Дуняша поднялась на второй этаж, где стояло всего четыре столика. Иван последовал за ней. Официантка пришла быстро, и оба, недолго думая, заказали комплексный обед, попросив оставить карту десертов. Спор есть спор. Однако изучить торты они не успели, потому что зазвонил телефон, и по мелодии Дуняша сразу поняла, что автостопщика желает услышать мама. Ей показалось, что он даже поменялся в лице. Неуловимо, почти нет, только выражение словно застыло – стало маской. Иван не ответил, лишь зажал в руке мобильник и, бросив: «Извини», быстро спустился вниз. Оно и понятно. Вести разговор с родными всегда лучше в одиночестве. Официантка принесла салаты и сок.

Дуня придвинула к себе стакан и только собралась сделать глоток, как в зал поднялся новый посетитель. Увидев девушку, он бесцеремонно подсел к ней.

– О, какая красавица, и одна.

Она никак не отреагировала. Начала пить сок.

– Это мы очень гордые, да? Ломаемся? Да знаешь, сколько у меня таких было?

Дуня молчала. Он явно был на взводе и слегка нетрезв.

– Говорить не будем? – схватил ее за руку.

– Если вы не отпустите меня, я вызову охрану.

Страшно не было. Все-таки день, центр города, приличное кафе, но… неуютно. Неуравновешенный мужчина. С такими надо быть настороже. Его пальцы слишком сильно держали ее руку. Как вызвать официантку? Криком? Пока Дуня размышляла, мужчина придвинул к ней свое лицо:

– Что же так неласково, а? Только за деньги, да? Все вы одинаковые. Только за деньги готовы…

И тут его перебили:

– Милая, ты заказала мне салат?

Дуня выдохнула. Кажется, иногда автостопщикам действительно удается примерить на себя рыцарские доспехи.

* * *

Нет, Дульсинею нельзя оставить даже на десять минут! Только отлучился для отчета маменьке – уже кто-то к ней клеится. Крепко поддавший мужик сколь-нибудь серьезной опасности не представлял, но то, как держал ее за руку и как близко наклонился, Ивану резко и совсем не понравилось. До зуда в кулаках даже. Вот только голова у Тобольцева всегда срабатывала раньше кулаков. Несмотря на то, что Тин ему твердил: «Ты не думай, ты бей!» – не думать Иван не мог. И сейчас было проще обойтись миром.

– Конечно, милый, – она мгновенно ответила ему. Дуэт у них уже сыгранный, однако. И высвободила свою ладошку из лап обернувшегося на голос Ивана местного выпивохи. – Сейчас и горячее принесут.

– Отлично. Спасибо, солнышко. У вас какое-то дело к моей жене? – Иван подошел вплотную и демонстративно навис всеми своими ста восемьюдесятью шестью.

Тот соображал долго. Около минуты. Потом с кряхтением встал.

– Прощенья просим. Ошибочка вышла. Извини, мужик, обознался.

И нетвердой походкой пошел к лестнице.

– Вот скажи мне, – Тобольцев устроился напротив, – как ты путешествуешь, когда меня рядом нет? Кто тебе меняет колеса, спасает твои права, караулит твою машину и отбивает тебя от алкашей? А ты еще не хотела меня в машину брать!

Она хотела что-то ответить. Но тут принесли заказ, и торт оказался вкусный, и кофе сносный. А еще Ивану показалось, что она все-таки немного, но испугалась. Несмотря на всю свою внешнюю невозмутимость. А может, и не надо было думать, а правда вмазать этому кретину, который по пьяни берегов не видит. Раз уж удар Тихон Ивану все равно поставил.

* * *

Они ехали уже около часа – ехали в умиротворенном тортом молчании. Дуня была занята машиной, иногда негромко под нос подпевая музыке из приемника. Иван… Иван думал. Обо всем понемногу.

О снимках, которые он сделал во время предпоследней остановки, когда Евдокия притормозила, чтобы размять ноги. И пошла куда-то прочь. Нет, сначала Иван подумал про то, что причина остановки прозаична. Потом подумал, что девочки ЭТО в кустах не делают. А потом какого-то хрена все-таки поперся за ней. Ну а вдруг там медведь?

Ее яркий шарф сигнально обозначал Дунино местонахождение издалека. Она стояла в начале поля. И почему-то казалась не инородной деталью, а естественной частью всего, что ее окружало, – весеннего неба, проснувшейся после зимы земли, зеленой дымки деревьев с краю поля и россыпи желтых цветов под ногами. Она была частью всего этого, и все это выглядело так странно и гармонично одновременно, что руки потянулись к камере сами.

Думал еще о том, где ему пристроить голову в Москве. Своего жилья у Ивана не было. Оно ему просто не нужно. Куча друзей, у которых всегда можно перекантоваться пару недель – между проектами. На крайний случай, всегда можно снять квартиру. Вещей у Ивана было немного, он с ними легко расставался. Гораздо проще купить новые джинсы, кеды, рубашку, зубную щетку, чем обрастать хламом. Это все чушь и мелочи. За исключением камер и объективов, разумеется. Это была его единственная ценность. То имущество, которым Иван по-настоящему дорожил. Ну, еще ноутбук. Часть оборудования хранилась дома, в Коломне. Остальное было распихано по самым проверенным друзьям. Тобольцев отжал две трети сейфа в кабинете Тина Тихого и там держал самое дорогостоящее. Еще одна часть была передана Росе Ракитянскому. Друзья ворчали на Ивана, но он был уверен, что все его сокровища у них находятся в полнейшей безопасности.

И еще размышлял о том, что нужно будет делать с отснятым в поездке материалом. Уже просчитывал, сколько времени уйдет на обработку, кому надо позвонить в первую очередь, а кому во вторую. И где и у кого ему пристроиться с целью поработать на ближайшую пару недель. И все-таки самый насущный вопрос – куда притулить голову конкретно этой ночью.

– Коломна, – в его размышления вторгся голос Дуни. – Твой город. Я могу проехать через него.

Надо же. Запомнила. При Евдокии Лопухиной лучше крепко следить за тем, что говоришь, – это Иван понял теперь четко.

– Нет, спасибо, – не готов Ваня пока к общению с женщинами семейства Тобольцевых. Да и потом – ему надо довести свой автостопный проект до логического конца. То есть – до снимков. И денег. А то, как писал классик, поиздержался в дороге. – У меня дела в Москве. Мне нужно туда.

– Хорошо, – она решила не задавать ненужных вопросов. – Тогда проедем без светофоров по окружной.

Машина взяла нужный курс. Вскоре они уже огибали город, и через четверть часа слева стала видна панорама, та, что часто изображается на сувенирной продукции, – главы монастырей и купола Успенского собора. Совсем не видно Москвы-реки, разделяющей Коломну и поле около окружной. Старый русский город, оставшийся в стороне, и уже вечереющее, окрашенное глубокой синевой небо над ним.

И вот Коломна позади, а потом и Воскресенск, а за ними и Бронницы.

Бронницы – это середина пути между Коломной и Москвой. Так Ване всегда объясняли в детстве, когда возили на новогодние елки в столицу и надо было два с половиной часа трястись в электричке. Скукотища. Вот он каждый раз и ждал этих Бронниц. Сейчас можно не ехать через весь город, а взять влево. Что Дульсинея и сделала.

– Ты хорошо знаешь дорогу, – заметил он.

– Просто еду не в первый раз, – пожала она плечами.

И снова повернула. А через какое-то время машина прижалась к обочине. Причина была ясна как на ладони – перед ними раскинулся садоводческий рынок.

– Ну что, Дон Кихот, готов возвратить свою левую кроссовку? – Дуня вытащила ключи из замка зажигания.

Упрямая. Про Коломну не забыла. Про саженцы – тоже.

– Пока она на моей ноге, если ты не заметила, – Иван ступил предметом разговора на обочину. – Так что возвращение носит формальный и даже благотворительный характер. Ты выбрала, что хочешь видеть у себя под окнами – бонсай или баобаб?

– Она на твоей ноге только благодаря моему великодушию. Это если не понял ты, – Евдокия щелкнула центральным замком. – Неужели считаешь, что баобаб выживет в наших широтах? Может, что-нибудь попроще? Типа груши?

– Слушай, а если я сейчас не куплю эти деревья – как ты будешь забирать свой трофей? – Они двинулись к ближайшей россыпи того, что оба дружно посчитали саженцами. – Снова силой? Повалишь на землю и начнешь стаскивать с меня кроссовку, великодушная ты моя?

– Начнем с того, что объявлю тебя нечестным человеком. А что может быть страшнее для идальго, чем слава не держащего слово рыцаря? – Дуня остановилась посреди прохода и ожидающе скрестила руки под грудью.

– И герольды трижды провозгласят о моем позоре с крепостных стен? О горе мне. Тогда пойдем покупать груши, если ты не хочешь баобаб.

– А ты разбираешься в грушах? – спросила она, когда они остановились около одного из торговцев.

– Конечно. Я два месяца снимал тренировки боксеров. Я в грушах очень хорошо разбираюсь, – Иван и малину от смородины не отличит. А тут груши.

– Ты понимаешь, конечно, что если купишь именно такую грушу, то наш двор прикроют? Ведь там по вечерам будут собираться местные боксеры, а ушлые зрители начнут делать ставки.

Тобольцеву стоило значительных усилий сохранить серьезное выражение лица. Продавец смотрел на них с явным недоумением. Но вмешиваться с рекомендациями пока не решался.

– Зато я обеспечу тебе ежевечернее зрелище, и ты будешь меня вспоминать каждый вечер добрым тихим словом. Мы берем вот эти три груши, – это было сказано уже продавцу.

– Хороший сорт! Ранний, морозостойкий, – воодушевился худощавый мужчина, торгующий саженцами. – Только… – неуверенно, – это яблони.

– С грушами – не судьба, Дуня, – хмыкнул Тобольцев. – Согласишься на яблони без бокса?

– Три яблони под моим окном, о Иван? – она обхватила подбородок пальцами в задумчивом жесте. – К ним нужны забор и Сивка-Бурка.

– Зачем?! – Теперь она умудрилась его удивить.

– Ну как же, к молодильным яблокам полагается высокий забор, Сивка-Бурка, чтобы его перепрыгнуть, ну и… девица, которая уже есть, – Дуня так по-всамделишному потупила глазки.

То ли рассмеяться. То ли разозлиться. Продавец груш, оказавшихся яблонями, потихоньку начал упаковывать саженцы и с любопытством косился на них.

– Ты такая взрослая девочка, Дуня. И веришь в сказки?

– А как же в них не верить, если Иван… стоит тут?

У нее странная особенность. Умудряться пробивать его годами наращенную самоуверенность. Хмыкнул, пряча недоумение.

– Иван-дурак? Или Иван-царевич?

– А ты не представился полным именем.

Он мог бы отшутиться. Он мог бы огрызнуться. Он мог бы… Но ответил честно и почти серьезно:

– Да? Какое упущение с моей стороны. Позвольте представиться. Царь. Просто Царь. Он же Иван… вздохнул. – Иванович. Тобольцев. Тридцати двух лет от роду. Не женат. Не привлекался. Не состоял. Но сочувствовал.

– Ого! С царя просто так забор не потребуешь, казнить может. Обойдемся яблоками. Ну что, покупаешь? – поинтересовалась Евдокия.

Эти сомнения в его платежеспособности Ивана уже порядком утомили.

– Покупаю! – и даже портмоне достал.

Сервис на рынке был на высшем уровне – Тобольцеву даже помогли дотащить саженцы до машины и уложить их в багажник. Конструкторы немецкого концерна явно не предусматривали возможности использования спортивной Audi TT как сельскохозяйственной единицы, но все-таки они втроем с этой задачей справились.

– Было приятно познакомиться, царь. – Басовито заурчал мотор. – Возвращаю вашу царскую кроссовку. Похоже, рыба в Шацке была волшебная. За одну ночь сделала из Ивана царя. Видимо, то был не хек, а щука.

– При чем тут рыба? Просто с царицей в колеснице место только царю. Вот и пришлось…

– Соответствовать, – закончила за него Дуня, поворачивая ключ зажигания. – Понимаю.

Да ладно? Понимаешь? Странное, иррациональное ощущение, что она – понимает. Глобально – понимает.

На подъезде к столице машин стало все больше, образовались заторы, потому что светофоры сдерживали поток транспорта, стремящегося в Москву, и уже у Люберец образовалась пробка. Ничто так не изматывает в дороге, как передвижение со скоростью черепахи. Но оказалось, что передвижение черепахи – это цветочки, потому что МКАД стоял намертво. Справа машины, слева машины, загазованный воздух, радио, которое уже надоело слушать, недостаток кислорода и, как следствие, начинающаяся головная боль. Во всяком случае, Ивану показалось, что у царицы голова начала болеть, потому что Дуня все чаще терла пальцами виски. А МКАД все стоял. До тех пор, пока не стала ясна причина – авария, которая сужала поток.

Когда же наконец они почти приблизились к шоссе, Дуня поинтересовалась:

– Тебя где высадить, царь Дон Кихот?

Вот он. Вопрос, который занимал и самого Тобольцева уже пару часов. И он с удивлением услышал собственный ответ:

– А можно меня высадить, как саженцы? Туда же?

– Ты собираешься ночевать на скамейке у моего подъезда? – последовал безмятежный вопрос.

Нет. Он собирался ночевать в ее квартире. Это Иван с удивлением для себя осознал минут пять назад. Ну ведь от добра добра не ищут! Ему с ней комфортно. Сутки в пути – и ни изжоги, ни раздражения. Интересно и… удобно. Невероятное сочетание. Зачем кому-то звонить, упрашивать приютить на ночь, если есть она… И без этого… как его… Илюши. Судя по телефонному разговору. Осталось ее убедить. А это Иван умеет.

– Я же твой верный рыцарь, разве нет? – забросил он пробный шар.

Машина в это время свернула на Волгоградку, которая тоже стояла наглухо. Дуня в сердцах выругалась.

– Вот блин! И здесь беспросветно. Ладно, постоим. Знаешь, верный рыцарь, на метро тебе будет намного быстрее. Говорю серьезно.

Она была серьезна, да. Серьезнее некуда. Однако надо делать намек толще.

– Метро, метро… – Иван вздохнул. – Дело в том, что торопиться мне до завтрашнего утра совершенно некуда.

Пробный шар закатывался долго. Дуня внимательно смотрела в лобовое стекло. А потом вдруг спросила – тоже в лоб. Как в стекло.

– Тебе что, идти некуда?

Еще одна ее чудная привычка – задавать прямые, откровенные, серьезные и неудобные вопросы. В мире, где все и всем врут и всё, кроме денег, не всерьез, такая особенность была странной. Но для Ивана это было сейчас даже удобным.

– Ну почему же… – начал Тобольцев расчетливо. – У меня много друзей… Да, – вздохнул. – Ты права. Некуда. У меня нет постоянного жилья в Москве. И мне надо было бы по-хорошему сойти в Коломне – там у меня… дом. Но мне позвонила мама – бабушку экстренно госпитализировали в Москву. И завтра с утра надо зайти к ней, узнать, как дела, может быть, лекарства нужны или что-то еще. Мне бы где-то переночевать. Чтобы завтра с утра пораньше попасть в больницу.

А что? Хорошо получилось. Достоверно. На скорую руку, но вполне. Однако особого восторга публики не наблюдалось. Внимательный взгляд на дорогу.

– А что с бабушкой?

Импровизируем. Фантазируем. Но умеренно.

– Что-то с сердцем. Я точно не знаю. Мать не сказала.

– Ясно. А где она? В какой больнице?

Поверила? Ты поверила, Дульсинея?! Чудеса.

– В Склифе, – а почему бы и нет?

– Хочешь, я подвезу тебя туда?

Час от часу не легче. Что ж ты внезапно сердобольная-то такая, Дульсинея?

– Сейчас? Меня туда не пустят – поздно уже.

– Да? – гладкий лоб перерезали морщинки. – Честно говоря, я не знаю, какие там часы приема. Если отвезли в Москву… давай верить, что все будет хорошо. Она у тебя по характеру какая? Боец?

Все чудесатее и чудесатее. Самое чудесатое, что ответы выходили честными – насколько это возможно в сложившейся ситуации.

– Она у нас по характеру командир. Атаман. Генерал.

– Это хорошо… хорошо… – потом опять надолго замолчала, смотрела перед собой и легко барабанила пальцами по рулю. Тобольцев вдруг понял, что даже догадаться не может, о чем она думает. И что ответит на его возмутительно наглый подкат. А Дуня выдохнула. – Хорошо, переночуешь вместе с саженцами. И мы расходимся.

О-фи-геть. Получилось. Да еще так легко. А ты рисковая, Дульсинея.

– Спасибо! – это он сказал вполне искренне. Но не удержался от провокации: – А «переночуешь вместе с саженцами» – это же не значит, что в багажнике? А то я и в салон-то еле влез, что уж говорить о багажнике.

– Саженцы не будут ночевать в машине. Это же молодильные яблоки – как можно их оставить в багажнике?

Тобольцев все никак не мог прийти в себя от того, что она так легко согласилась пустить к себе на ночь человека, которого знает чуть более суток. А может быть, не только переночевать, но и… Да нет. Не может быть. Там же есть Илюша, по которому она скучает и целует. Да какая ему разница? Своей цели Иван достиг, и теперь можно расслабиться и ждать, когда они доберутся до ее квартиры. Тихо и спокойно ждать. Угу, как же. «Тихо и спокойно» – это не про Тобольцева.

– Как я рад. За саженцы и за себя лично. Обещаю вести себя прилично, опускать за собой сиденье в туалете и не петь в душе. И вот, – достал из рюкзака права. – Я же обещал. Держи.

Потому что ему немного, но стало стыдно за свое вранье. За то, что она поверила. Поэтому получи свои права, Дульсинея. В качестве компенсации.

– Ты великодушен, – она сунула права в сумочку, словно бы и не удивившись. – Осталось только выбраться из затора.

Тем временем на город спустились сумерки. Поток машин сдерживали ремонтные работы, которые начинались в вечернюю пору. Когда они миновали строящуюся развязку, ехать стало веселее. Но Дуня утомилась, он это видел, и была молчалива. Наконец она припарковала машину около супермаркета:

– У меня дома нечего есть. Надо хотя бы хлеба купить.

Еще и хозяйственная! В животе у Тобольцева согласно заурчало.

– И колбасы! И яиц. И печенья к чаю. И бутылку коньяка.

– Думаю, коньяк – лишнее. Тебе завтра в больницу утром, а мне на работу. Так что – колбасы и печенья.

Она выглядела усталой, отвечала вяло. Да и верно – за плечами долгий день за рулем, который сам Иван провел комфортнее – в пассажирском сиденье. Хорош уже провоцировать Дуню всякой ерундой.

– А его не обязательно пить сегодня. Хотя… ты права. К тому же не факт, что тут есть по-настоящему хороший коньяк. Лучше уж и в самом деле ограничиться колбасой с печеньем.

Но набрали они полный пакет почему-то. На кассе расплатился Иван, Евдокия даже не стала спорить. Устала. Точно устала.

Оказалось, что царица живет в типовой высотке. На пятом этаже. «Моя любовь на пятом этаже». Нет, у него хватило ума не петь в лифте. Вместо этого вслух порадовался тому, что этот самый лифт работает – а то тащиться пешком с охапкой пусть маленьких, но деревьев было бы совсем не здорово. А Дуня все молчала.

Квартирка оказалась типовой двушкой, крошечной.

– Куда молодильные складировать? – Иван, не выпуская саженцы, скинул с ног кроссовки, стягивая носком пятку.

– На балкон, – махнула рукой Дуня, бросая ключи на журнальный столик и направляясь в сторону санузла. Тонкие ветки с листочками существенно затрудняли обзор, поэтому квартиру рассмотреть пока не удалось. А на застекленном балконе у Дуни оказался… кабинет. Компьютерный стол, на подоконнике куча журналов и каталогов. Иван аккуратно положил саженцы в дальний угол балкона, развернулся. Узко у нее тут. Толстый глянцевый каталог, зацепившись за его ногу, с шелестом шлепнулся на пол. Тобольцев нагнулся и поднял, листнул страницы. Плитка напольная, плитка настенная, плитка мозаичная. Посмотрел на подоконник. И там все то же самое. Плитка, обои, отделочные материалы. Иван вернул каталог на место и толкнул балконную дверь. Чтобы услышать, как она говорит:

– Илюш, я дома… Да, все хорошо… Устала очень. Вся окружная стояла… Как твоя встреча прошла?… Отлично… Да, завтра обо всем поговорим… Спокойной ночи. И я. Целую.

Детское желание подать голос какой-то идиотской репликой Иван смог подавить довольно легко. Ему нужна крыша над головой на эту ночь. Хорош дурака валять.

Третье ЕЕ правило: «Заключай пари на достойные ставки».

Глава 4

Четвертое ЕГО правило: «Не ври. Если врешь – не попадайся на вранье».

Уже выговаривая слова приглашения переночевать в ее квартире, Дуня знала, что: а) делает огромную глупость; б) не очень рискует. Вернее, она надеялась, что не очень рискует.

«Дура! Дура! Дура!» – буквально взорвался криками внутренний голос, угрожая расколоть надвое и так ломящуюся от усталости голову.

«Да, дура», – покорно соглашалась с собой Дуня, но идти на попятную было уже поздно. Предложение озвучено.

«Сколько ты его знаешь? – не унималось подсознание. – Это сумасшествие! Он узнает твой адрес, он может быть вором! Он… мужчина, в конце концов! Ты не отобьешься».

Все так… все так… Но если что и было по-настоящему ценного в ее квартире, то это компьютер. Ну и украшения. Наличности немного – Дуняша предпочитала держать средства в банке. Так что потери от ограбления будут не катастрофическими. Что же касается мужских желаний… тут она успокаивала себя тем, что во время пути было миллион возможностей воспользоваться ситуацией. Что стоило вцепиться в руль Коко, заставить машину остановиться, потащить куда угодно – и Дуня не справилась бы. Поэтому, принимая решение, она сделала ставку именно на его «неопасность как маньяка».

А на кону стояла бабушка. Сам того не зная, автостопщик задел больное. Мы прячем свои самые уязвимые точки подальше, чтобы до них не добраться, не показать слабые места, не стать беззащитными перед другими, «держим лицо». Дуня тоже держала.

А он взял и сказал, что бабушка в больнице и что-то с сердцем. У него была бабушка. У нее – не было.

Если бы Дуню спросили, кто любит ее на свете больше всех, она бы не задумываясь ответила: «Бабушка». И это при наличии двух родителей, обожающих свою дочь. Но бабушка… это совсем другое. Это целый мир, в котором зимой – санки и румяные пирожки, сказки перед сном – не прочитанные, а рассказанные, и каждый раз – разные. Первые сережки тоже купила бабушка. И помогала исправлять кривой фартук, сшитый на уроке труда, – она же. И сажать в землю семена, и выпалывать сорняки, и собирать макулатуру, чтобы обменять ее в маленьком вагончике на баллады про Робин Гуда с какими-то совершенно необыкновенными картинками. И дать денег втайне от мамы, когда уже в год окончания школы Дуня поехала с классом в театр. И подписать трогательную открытку на день рождения неловкими натруженными руками. Это все она – бабушка.

Родители были. Мама, строгая, но понимающая, папа – геолог и потому часто в экспедициях. Брак ее родителей был счастливым. Просто напоминал брак капитана дальнего плавания. Зато по любви. Дуня обожала отца. В детстве ей казалось, что он может все, потому что умел рассказать удивительную историю о каждом камне и даже дереве, о далеких краях, станциях, путешествиях. Он виделся ей тогда настоящим героем, да и сейчас ничто не изменилось. Но бабушка… бабушка – это совсем другое. Она ждала ее всегда. Даже когда Дуня уехала в Москву. Даже когда стало ясно, что Москва надолго. И потому на большие праздники она часто возвращалась домой. Домой и к бабушке. И рассказывала Дуняша ей такие умные вещи, в которых старушка ничего и не понимала, но всегда слушала внимательно и кивала. А потом что-то с сердцем. И скорая не приехала. Вернее, приехала, но через полтора часа. Слишком поздно. И бабушки у Дуни больше не стало.

А у автостопщика она была. Еще была. Там тоже что-то с сердцем, только врачи успели вовремя. Счастливый ты, Иван. Сам не знаешь, насколько. Береги людей, которые рядом с тобой. Пусть даже они съедают твой мозг. Кто еще будет любить тебя так же беззаветно и навсегда, если не они? Счастливый, счастливый Иван…

Когда Коко ехала по Москве и Дуня принимала решение, глядя прямо перед собой, она почти не замечала дороги. Перед глазами были весы с двумя чашами. На одной написано «мне нет дела до чужих проблем», на другой – «не пройди мимо».

«На самом деле, – размышляла она уже позднее, когда доставала из гардероба комплект постельного белья, чтобы вручить его автостопщику, – эти весы стоят около нас каждый день. Только мы их не замечаем. Мы бежим, мы спешим, у нас куча дел и забот, встречи, отчеты, контракты и постоянное состояние „не успеваю“. Мы не уступим место в очереди старушке, потому что очень спешим, и нам плевать на больные ноги старой женщины, которая просто не в состоянии стоять. „Прости, бабуля, в следующий раз пропущу, но сегодня не могу“. Мы проходим на улице мимо плачущего ребенка, потому что нам не до него. А он, может, потерялся. И пробегаем мимо лежащего мужчины, потому что пить надо меньше, а у него, вполне вероятно, обморок. Каждый день жизнь предлагает вот на таких мелочах сделать нам выбор. А мы даже не понимаем этого, успешно проваливая личные экзамены».

Дон Кихот вел себя на удивление молчаливо. Принес тяжелый пакет на кухню, и Дуня быстро разобрала его содержимое, положив скоропортящиеся продукты в холодильник, а хлеб и печенье в ящик. Потом разложила диван в гостиной, отдала постельное белье, плед и чистое полотенце.

– Если голодный, можешь сам себе на кухне сделать чай и бутерброды. Нож в верхнем выдвижном ящике, посуда на полке над мойкой. Пульт от телевизора вот, – указала рукой на консоль между книжными стеллажами. – Будешь смотреть, не включай звук громко, хорошо? Я в ванную и спать.

* * *

В квартире Дульсинея развила бурную деятельность. А Ваня словно в ступор впал. Только пакет с продуктами на кухню отнес. А потом – она разбирала диван, а он, вместо того чтобы помочь, стоял и пялился на то, как тонкая серая ткань облекла ее… ну, это… бедра. Слова же «попа» нет – так ему в детстве объясняли. Попа есть, а слова нет.

Ему вручили стопку постельного белья, увенчанную розовым полотенцем. И инструкцию о том, что можно, а что нельзя. После чего царица удалилась в ванную.

Иван бросил белье на разобранный диван. Вот так вот, да? Стремительным кавалерийским наскоком? И не будет совместного вечернего чаепития и разговора на ночь по душам? Про торты, саженцы и испанскую литературу?

Из-за двери ванной доносился шум включенной воды. А Иван принялся бродить по комнате – чтобы не думать о том, что происходит сейчас там, под душем.

Комната, в которой Тобольцеву предстояло провести ночь, была выдержана в голубых тонах. Спасибо, как говорится, что не в красных.

Видимо, гостиная. Все до мельчайших деталей продумано, функционально и стильно. Видна рука хорошего дизайнера – поболтавшись по куче разных квартир, это Иван мог определить точно. Диван, неизбежный стеклянный столик для «попить чаю», пуфик. Мягкий бежевый ковер под ногами. Фикус в углу. Или не фикус – для Тобольцева все домашние растения назывались «фикус».

Он прошел к книжным стеллажам. Ух, сколько. Нет, поменьше, конечно, чем дома у Ивана, где книгами было заставлено ВСЕ. Но в современных дизайнерских квартирах много печатных изданий увидишь нечасто. И их выбирают по цвету корешка и картинке на обложке.

Иван скользнул взглядом по книжным переплетам. Пушкин, «Евгений Онегин». Ну да, наше все. Шекспир. Не наше, но тоже все. Чехов. Ну, все понятно. Теккерей. Кто такой? Имя смутно знакомое, но ноль ассоциаций. Потрепанная, с потертыми уголками, явно читанная не один раз книга. Что это? «Баллады о Робин Гуде». Ну да, почти рыцарь из леса, куда же без него.

Как говорится, скажи мне, что у тебя на книжной полке, и я скажу, кто ты. Иван перевел взгляд на кабинет за балконным стеклом. Да и без книг все ясно.

Стукнула дверь ванной комнаты, послышались легкие влажные шаги.

– Ванная свободна. Спокойной ночи, Иван.

Какие церемонии. Тобольцев отвесил невидимой Дуне официальный поклон и взял с дивана оставленное ему розовое полотенце. Да и шут с ним, с цветом. Зато на ощупь мягкое и пушистое.

В ванной было не повернуться. И сама ванна крошечная, и все заставлено всякими разными баночками. И пахнет после Дуни чем-то сладким. Сам воздух тут теплый, влажный и сладкий. Иван поежился и потянул вверх толстовку. Чтобы не видеть стоящие в стаканчике две зубные щетки и бритву на полочке. Не для придания гладкости женским ножкам, стопудово. Мужской станок. Единственный, слава богу, мужской след в этой целиком и полностью женской цитадели чистоты и красоты.

Вытирался после душа Иван не глядя в зеркало. Собственная заросшая физиономия стала вдруг неимоверно раздражать. Не ровен час покусится на Илюшин бритвенный станок. Руки так и чешутся. Или взять на балконе со стола маркер – должен он там быть у Дульсинеи обязательно – и написать на нижней поверхности стульчака «Здесь был Ваня». Привет Илюше, угу. Дуня вряд ли обнаружит первая.

Что за детский сад, Тобольцев? И что за свинство, в конце концов? Нельзя так платить за гостеприимство.

Из ванной он вышел, обернутый лишь в пушистое розовое полотенце. Тишина в квартире. Освещение включено только в гостиной. Из-под дверей спальни не пробивалось даже намека на свет. Спишь, Дульсинея? Ну, спи.

Иван бросил взгляд в сторону темной кухни. На ночь жрать вредно, так говорят. Но в животе урчало. Свет из холодильника выхватил из темноты мужские ноги из-под розового полотенца. Молоко Тобольцев отхлебнул прямо из бутылки. Ему всю жизнь это категорически запрещали делать. «Ваня, воспитанные люди пьют из кружки!» Он ополовинил бутылку и пристроил ее обратно в холодильник. В животе теперь было не пусто, но леденило. Ничего. Зато завтра утром будет полноценный и горячий завтрак. Будет же, Дульсинея?

От наволочки пахло приятно. Почти как дома. И совсем не так, как пахло от чужих простыней в чужих квартирах. И сама простынь – гладкая, на ней приятно лежать. Или… не только лежать. Интересно, на этой простыне Дуня со своим Илюшей тоже не только спали? Да наверняка. И все-таки любопытно, почему они живут врозь? Когда такое показное «целую-скучаю-мимими»? А, провалитесь вы оба! Со своими общими простынями, зубными щетками и бритвенными станками. Будто есть Ивану до этого хоть какое-то дело. Тобольцев сердито взбил кулаком подушку, словно наказывая ее за что-то. И – наверное, это помогло. Через минуту уже спал. Без сновидений.

Проснулся он рано и сам. Неудивительно в целом. Во сколько он вчера спать лег? Часов в десять? Тобольцев не смог вспомнить, когда в последний раз ложился в такую рань. Иван был типичной «совой». Но сейчас «сова» проснулась ни свет ни заря. Запястье к глазам. Восемь утра, неслыханное дело. Иван потянулся и констатировал удивительный факт: он выспался. И жрать хочет смертельно. Но это-то как раз неудивительно.

Десять минут на утренние гигиенические процедуры. Без зазрения совести, как и накануне, воспользовался зубной пастой – щетка имелась в рюкзаке своя. В путешествии Иван вообще понял, что без презервативов – читай, без секса – он прожить в долгой дороге может. А с нечищеными зубами – нет. Спасибо, мамочка.

Из спальни не доносилось ни звука – как и вчера вечером. Ой, да и ладно. Тобольцев самостоятельный и не гордый. И сам себе завтрак сделает. И даже тебе, Дунечка. Ты бутерброды ешь? Тобольцев с утра мог съесть все. И вообще, человек, испивший хоть раз в жизни смесь свежесцеженного овечьего молока напополам со свежесцеженной же и овечьей же кровью из тыквенного сосуда, не может уже быть привередлив в еде. Так, где там у нас ножи?

В окно ярко светило солнце, Иван прихлебывал из чашки кофе с молоком. Предпочитал обычно черный, но сейчас так хотелось кофе, а ждать, пока остынет, – ну никак, поэтому остудил слегка молоком. Прихлебывал, жмурясь на солнце, и резал колбасу. И собственный палец.

– Твою налево! – от неожиданности кофе щедро плеснул на многострадальные джинсы. Указательный палец тут же щедро засочился кровью. Обильно так. Уже с пяток капель на чистой поверхности кухонного стола.

– Придурок криворукий! – обозвал себя Иван и сунул палец в рот. Вот вам и молоко с кровью. И еще кофе в довесок. Спустя минуту вытащил палец изо рта. Кровоточит так же сильно. Нет, все-таки надо бинтовать.

У двери в спальню призадумался ненадолго. А потом свободной рукой – три быстрых, три с паузами, три быстрых.

– Mayday, mayday!

Своим английским Иван по праву гордился. Выдрессировали в школе, и богатая разговорная практика. Но за дверью его не поняли. Или не услышали.

– Кушать подано! – Иван повысил голос. – Садитесь жрать, пожалуйста.

Только тут он сообразил, что говорит невнятно. Из-за засунутого за щеку кровоточащего указательного. Вынул палец изо рта.

– Дульсинея, вставай! Твой Дон Кихот себе палец отрезал.

Дверь наконец-то открылась, явив сонную хозяйку квартиры. Аккуратно уложенные еще вчера темные волосы в беспорядке покрывали плечи. Плечи, которые обтягивала тонкая голубая ткань. И такого же точно цвета виднелось кружево в вырезе… Чего? Ночнушки? Нет, ночнушка была у бабули – такая теплая, фланелевая, белая в зеленый горошек, до пола. На Дуне была надета явно не ночнушка. И не халат – халат был у матери Ивана. Махровый, уютный, в желто-бежевую полосу. Нет, царица облачилась не в ночнушку и не в халат. В голове вдруг всплыло нужное слово – «пеньюар». И до кучи к нему – «будуар». Но второе заценить Тобольцеву явно не светит.

– Что случилось? – деликатно прикрыв рот после зевка, спросила Дуня, прервав размышлятельные филологические штудии Ивана.

Тобольцев мысленно встряхнул себя и сунул царице под нос окровавленный палец.

– Вот! Производственная травма!

И не соврал, между прочим. Указательный палец – для фотографа кормилец и отец родной.

Дуня пару секунд разглядывала предъявленное – видимо, еще не до конца проснулась. Потом кивнула.

– Ясно, – обогнула Ивана и двинулась в ванную. – Иди за мной.

Что оставалось делать? Пошел. В ванной Дульсинея включила воду и со словами: «Держи, я сейчас», – сунула руку Тобольцева под струю. Вода оказалась ледяной, и, кроме этого, в порезе начало покалывать.

– Щиплет!

– Потерпишь, – отрезала Дуня и вышла, оставив после себя едва уловимый аромат – аромат теплой, сонной, только что поднятой с постели женщины. Тобольцев тряхнул головой и брызнул себе в лицо из-под крана. Плохо он сегодня умылся, факт. Всякая чушь в голову лезет.

Тем временем вернулась царица с полным набором для оказания первой и неотложной помощи пострадавшим указательным пальцам. Действия ее были точными и уверенными – промокнула рану куском бинта, легко прижала.

– С кем сражался, идальго? – поинтересовалась Дульсинея, пока распаковывала пластырь.

Иван не смог сдержать усмешку.

– Хотел бы сказать, что с драконом, но – увы. С колбасой! – а потом снова. В который раз. Не смог удержаться. – А ты мне подуешь? На вавку?

– Кто бы мог подумать, что рыцарей так легко победить, – после паузы пробормотала Дуня, держа пластырь. – И кто бы мог подумать, что рыцарям необходимо подуть на боевые раны.

Она аккуратно и сосредоточенно заклеила порез, а потом еще пригладила концы пластыря, чтобы плотнее прилипли к коже. Иван на все это смотрел, словно ничего интереснее в жизни не видел.

– Ну все, Дон Кихот, ты спасен.

Она подняла голову. И оказалось, что они стоят очень-очень близко друг к другу. Так близко, что видно, что у нее на носу и щеках веснушки. Наверное, она их маскировала – кремом там или пудрой. А сейчас они видны как на ладони. Мелкие. Она несколько раз моргнула, будто растерянно. Ресницы и брови у царицы безо всякой косметики темные и густые. И она вся другая сегодня утром. Не безупречная леди с красным маникюром и на красном спорткаре. А почти девочка – растрепанная, с веснушками и в этом, с кружевами… пеньюаре.

– А со сколькими рыцарями тебе приходилось встречаться раньше, Дульсинея? – срочно надо разрушить это растерянное молчание. Но голос упорно сбивался на шепот. – У тебя веснушки. Надо же. А я вчера не заметил… Дуня.

Она не ответила. Только взгляда не отводила. Молчание вот-вот грозило переплавиться во что-то иное. Оно просто не могло больше вот так длиться.

А потом вдруг кто-то за стеной включил дрель, и Дуня вздрогнула. Иван, впрочем, тоже. А Дуня опустила голову и стала деловито собирать со стиральной машинки разложенные бинты и упаковку пластыря.

– Ухажеры в детском саду считаются? – уточнила она, не поднимая взгляд.

– Вот в детском саду самые рыцари и есть! – Тобольцев принялся демонстративно разглядывать наклеенный пластырь.

– Ну, если самые-самые в детском саду, то вот один оттуда, ну и ты, видимо. Итого – два. Пошли завтракать, рыцарь.

– Пошли, – вздохнул Иван. Никогда бы не подумал, что дрель с утра может быть кстати. – Вот не зря говорят, что благими намерениями выстлана дорога в Перу. Хотел отблагодарить тебя за гостеприимство. В итоге устроил с утра кровавую оргию. Только что без девственниц.

– Это, конечно, упущение. Хотя… где же ты их с утра пораньше найдешь, да? Но я согласна на колбасу.

Иван молча наблюдал, как Дуня быстро запихнула хлеб в тостер и нажала кнопку, потом достала тарелки, разложила порезанную колбасу и взялась за сыр. Его странно и неожиданно кольнуло то, как она себя исключила из числа претенденток на кровавую оргию. Нет, оно понятно, конечно, что царица – красивая молодая женщина, и Илюша этот, и не только он, видимо… как там говорят врачи – в анамнезе. Но почему-то вдруг стало неприятно. Не пойми с какого перепугу.

– Если хочешь, есть хлопья. Знаешь, сейчас принято на завтрак кушать хлопья с молоком. Словно мы живем в Европе, – как ни в чем не бывало вела светскую беседу Евдокия, еще и демонстрируя похвальную заботу о незваном госте.

– И молоко, наверное, обезжиренное? – лучше необременительно трепаться, чем думать о какой-то непонятной ерунде.

– А ты какое вчера взял?

Точно. Молоко же вчера сам Тобольцев выбирал. Он вообще вчера был ответственным за провиант – потому что все время, проведенное в магазине, Дуня думала о чем-то своем.

– Нормальное! Там написаны страшные цифры. Три с половиной процента, – тут желудок дал о себе знать пока еще деликатным урчанием, и Иван поспешно добавил: – Сделай мне бутерброд, пожалуйста.

Подсушенные ломтики хлеба как раз выскочили из тостера. Дуня вытащила два, уместила их на тарелке, сверху одного кусочка положила колбасу, сверху другого – сыр. На бутерброд с колбасой добавила колечки свежего огурца.

Обычные бытовые действия. Женщина в голубом пеньюаре на маленькой кухне, залитой ярким майским солнцем, делает бутерброды. А Иван видел другую картину.

Блики солнца на стекле – оконном и в настенных шкафчиках. И отражаются от темной стеклокерамической поверхности. На разделочном столе волнами сбился голубой шелк. Наверное, шелк. А та, которая окутана этим голубым и мягким, сидит на столешнице. Обнимает руками за шею стоящего перед ней мужчину. И целует его, зарываясь пальцами с алым маникюром в темные волосы на затылке. Наверное, эта кухня видела такую картину не раз. Мужчина поднимает руку, чтобы погладить девушку в голубом шелке по щеке. На его запястье – сплетение кожаных ремешков и разнокалиберных бусин.

Это не тот мужчина! Или… тот?

– Я тут подумала, – Иван вздрогнул от того, как неожиданно вторгся в его сон наяву ее голос. А ведь той Дуне, что присутствовала в его мыслях, только что было совсем не до разговоров. А Дуня реальная поставила перед Тобольцевым тарелку и продолжила: – Ты же не можешь с пустыми руками пойти в больницу. Надо что-то купить из еды. Или… цветок.

– А вдруг ей ничего нельзя? Я сначала все разузнаю. А потом уж видно будет, – соображалось как-то туго. И ощущение, что поймали с поличным. – Но за беспокойство… и бутерброд… спасибо. – Подумал и добавил: – И извини, что разбудил. Хотя… тебе же все равно на работу, так?

– Так, – улыбнулась Дуня. – Через полчаса я должна выйти из дома. Так что можно сказать, ты вовремя меня разбудил. Будильник почему-то не прозвонил.

– Какой я молодец! – Иван отдал должное бутерброду. Вкусно. Впрочем, утром все вкусно. – Тогда я в темпе доедаю и у…

хожу. А то тебе же надо за полчаса – чулки, помада и все такое. А на это пока… – и все-таки откровенно уставился на выглядывающую в вырезе тонкую кружевную лямку. – Нет и намека.

– Ты можешь спокойно допивать кофе, – невозмутимо ответила Дульсинея. – А я пойду умываться.

И пошла.

В ванной шумела вода, Иван методично доедал бутерброд, запивая его холодным кофе. Потом насыпал себе еще предложенных ранее мюсли, залил молоком. За стеной кто-то продолжал от души упражняться с дрелью. К тому моменту, когда стукнула дверь спальни, Тобольцев успел смести со стола все, что видел, и даже убрать с него следы своего обжорства.

Растрепанная после сна девушка с веснушками исчезла. В дверях кухни стояла бизнес-леди – прямая юбка до колен, белая блузка, ярким пятном – пестрый шейный платок. Через руку перекинут легкий пиджак, волосы гладко убраны назад. Стрелки, тушь, помада. От взгляда фотографа не укрылось ничего, отметил все. И не сказать, что увиденное «все» и новый имидж Дульсинеи ему понравились. Но – его ли это дело?

– Ты готов?

Тобольцев инфантильно облизнул пальцы от крошек – просто в пику этой гладкой затянутости и застегнутости на все пуговицы, этой помаде, чопорной юбке и… колготки или чулки? Да какая ему разница?!

– Да, готов. Слушай, а тебе метро не по дороге случайно? – и, сообразив, что просьбу принято чем-то сдабривать, добавил: – Отлично выглядишь, кстати.

Евдокия закатила глаза, красноречиво дав понять, что она думает по поводу таких комплиментов.

– Какой долгий у нас совместный путь, автостопщик, – но потом смилостивилась. – По пути, но сначала вымой руки. С руками в крошках в «ауди» не сажают.

– Я как котик! – язык голову опередил просто на корпус. – Вылизался чисто-чисто. Смотри! – и зачем-то протянул руки. – И вообще, как мне руки мыть? У меня пластырь, его нельзя мочить!

Ему показалось, что смех притаился в уголках идеально накрашенных губ, на краях безупречно нарисованных стрелок. Но царица хранила серьезность. Вздохнула только:

– Бери рюкзак, котик.

Она обернулась и не увидела, как он широко ухмыльнулся на «котика». Она сама не поняла, как это прозвучало. Ласково.

В прихожей Дуня сунула ноги в бежевые шпильки – и сразу практически сравнялась в росте с Иваном. Посмотрела на него – глаза почти на одном уровне.

– Пошли?

– Мяу-мяу, хозяйка. Уже бегу!

Он брал рюкзак и нахлобучивал свою любимую, связанную дражайшей Антониной Марковной шапку, и поэтому не видел, как все-таки дрогнули идеально накрашенные губы.

В машине они молчали. У каждого из них начинался новый день. Новый день своей собственной жизни. У метро машина притормозила. Иван открыл рот, но Дуня его опередила. Полезла в сумочку, вытащила оттуда блокнот, черканула там что-то и протянула Тобольцеву.

– Я не знаю, как сложится, но, может, нужны будут лекарства. У меня знакомая – заведующая аптекой, если вдруг потребуется что-то достать или заказать – звони… В общем, желаю выздороветь твоей бабушке. И купи ей хоть ромашку. Даже если есть можно не все, цветку женщина обрадуется всегда, и неважно, сколько ей лет. Особенно от внука. Удачи, автостопщик.

Ее слова удивили. В целом. И такой неожиданной, не принятой в этом вечно куда-то спешащем и ничего вокруг не видящем городе заботой о совершенно незнакомом человеке – в частности. Что-то неприятно похожее на угрызения совести резко кольнуло внутри.

– Ты полна сюрпризов, Ду… ня. Куда ни кинь, – Дуня просто «человек-сто-сюрпризов-в-день». Но сейчас развивать эту мысль уже бессмысленно. Пора и честь знать. Давно пора, собственно. Иван спрятал бумажку с телефоном в карман. – Ну, спасибо за все, как говорится. Диван у тебя удобный, кофе вкусный, а сама ты – чудо.

Резко хлопнул дверью. Долгие проводы – лишние слезы. Это тоже из репертуара Антонины Марковны Тобольцевой. И внук ее категорически в данном вопросе поддерживал. Коротко прощаться и быстро уходить Иван умел. Но, сделав пяток шагов, все же обернулся. Красная Audi TT так и стояла у обочины. Пальцы прижались к губам. Эффектный воздушный поцелуй.

А потом крепче перехватил лямку рюкзака и быстро зашагал к метро.

* * *

Проводив взглядом автостопщика, Дуня снова влилась в поток автомашин, и мысли переключились на предстоящий день. Она планировала сделать многое. Плюс важная встреча.

Припарковав через полчаса Коко у офиса, Дуняша поднялась на второй этаж, где находилась фирма «Дизайн Идея», и почти столкнулась в дверях с Олей-блондинкой, которая куда-то спешила с мокрыми глазами. Вообще прозвище свое Оля получила не из-за всем известных анекдотов, а потому что когда-то в фирме работали две девушки с одинаковыми именами, и чтобы понять, к какой именно обратиться, их стали звать Оля-брюнетка и Оля-блондинка. Брюнетка вскоре удачно вышла замуж и закончила с трудовой деятельностью. В офисе осталась всего одна Оля, которую по привычке все продолжали называть Олей-блондинкой.

– Что-то случилось? – спросила Дуня, увидев опухшие глаза.

– Все в порядке, – шмыгнула носом секретарь-референт, – просто все мужики козлы.

– Ты, видимо, напоролась на особенно крупного, – мягко сказала Дуняша.

Оля снова шмыгнула носом.

– Ладно, иди пока проветрись, а я к Паше. Он у себя?

– У себя, – ответила девушка, и на ее лице даже появился намек на улыбку.

Паша – это было ходячее недоразумение, но талантливое! Поэтому ему многое сходило с рук. Иногда.

Кивнув головой, Дуня зашла в офис и сразу направилась в маленький кабинет местного гения, проходя через зал, где сидели менеджер, два дизайнера (один – ландшафтный, другой – графический) и бухгалтер. Все дружно приветствовали уважительным:

– Здравствуйте, Евдокия Романовна!

А Евдокия Романовна тихо открыла дверь и увидела стоявшего к ней спиной – к окну лицом Пашу. Паша разговаривал по телефону.

– Что надо найти, высоту? А длина и ширина дана?… А формулу объема параллелепипеда вам давали?… Как не давали? Не может такого быть. Я просто не помню… ну как не помню? Вот так! Я же давно в школе учился. Ты полистай учебник, полистай… ага, я подожду…

Дуняша тихонько подошла сзади и проговорила почти на ухо:

– Объем параллелепипеда равен площади основания, умноженной на высоту.

– Виталь, мне вот тут подсказали, что площадь основания на высоту надо умножить… – с этими словами Паша повернулся к Дуне и замер. – А-а-а… Евдокия Романовна… а… я… вот…

– Да я вижу, Паш, вижу, – похлопала его по плечу Дуняша. – Ты, когда с задачей закончишь, зайди ко мне. Вместе с фотографиями Мадонны.

– А-а-а… да… я зайду…

– Да ты не отвлекайся, ребенок ждет.

Паша заметно покраснел.

– И сразу ко мне! – открывая дверь, повторила Дуняша.

Оля-блондинка сидела уже в приемной и что-то распечатывала на принтере. Глаза были слегка покрасневшие, но заново накрашенные. Ей катастрофически не везло в личной жизни – попадались одни «козлы», о чем был в курсе весь офис.

Прежде чем зайти в свой кабинет, Дуня остановилась у стола секретаря, и Оля подняла лицо в ожидании указаний.

– Банковскую выписку за последние десять дней, счета, которые поступили на оплату за время моего отсутствия. Кроме этого, распечатай презентацию фирмы на хорошей плотной бумаге, сшей, чтобы все было в лучшем виде.

– Поняла.

Дуня кивнула головой, а потом открыла дверь своего кабинета.

– И еще кофе! – это уже из него.

– Хорошо!

– И почту на мой адрес переправь!

– Уже сделала!

Рабочий день начался.

Дуня включила компьютер, и, пока тот грузился, она отхлебывала из большой кружки горячий кофе, просматривая счета. Те, что нужно было оплатить в первую очередь, – клала в специальную папку, которую Оля потом передаст бухгалтеру.

Закончив с финансовыми вопросами, Дуня перешла к электронной почте. И первое, что она открыла, – сообщение от Илюши. Он, как и обещал, переслал материалы по проекту. Это был трехэтажный торговый центр в спальном районе. Не огромный, а тот, который очень удобно вписывается в инфраструктуру места. Да, заполучить строительство такого объекта было бы здорово. Дуня щелкала мышкой, листая чертежи и характеристики. Думала.

Потом прошлась по кабинету. И снова думала. Потом снова листала готовый проект, на возведение которого объявлен тендер среди строительных фирм.

Наконец набрала номер телефона:

– Привет.

– Привет, – раздалось на том конце.

– Я смотрю твои материалы.

– Круто?

– Да, очень, – улыбнулась Дуняша.

– Вот, думаю, кому дать взятку.

– А я думаю о том, что со зданием там полный порядок, а со стоянкой и детским городком – нет. Я знаю тот район. По-хорошему, лучше выехать на место.

– Что? Прямо сегодня поедем? Я рассчитывал на немного другой вечер.

– Уговорил, сегодня не поедем. Сегодня будем ужинать.

– Машину не бери.

– Не буду, – это означало, что ночевать она будет не дома.

– Так что там с местом?

– Это спальный район, там дома стоят так, что образуют внутренний двор, в центре которого – детский сад и огромная игровая площадка с хорошим озеленением. По проекту – стоянка для машин будет прилегать вплотную, то есть скопление машин покупателей около детской площадки с выездом на нее же. И туда, кстати, заезжать будет неудобно. Стоянку можно поставить с другой стороны комплекса. Надо посмотреть на месте, сориентироваться. Там с дороги будет удобнее заезжать сразу на паркоместо, чтобы не наворачивать круги. К тому же так решается еще и вопрос безопасности детей, которые всегда выбегают на дорогу за мячом или еще за чем. Если по замерам получится, ты сможешь к смете приложить аргументированные поправки в проект.

– Дуня… ты…

– Знаю, – засмеялась она. – С тебя бейлис и много хрустящего льда к нему.

– Не шампанское?

– Нет, шампанское будет, если ты выиграешь тендер.

– Не если, а когда! Я обязательно выиграю, вот увидишь. Где поить тебя бейлисом?

– У меня сегодня в половине шестого одна важная встреча…

– Ого! Не ранняя эта важная встреча, – заметил Илья.

– Для такой – в самый раз. Думаю, это минут на сорок. Если ты подъедешь в начале седьмого, то будет отлично. Сможешь?

– Смогу.

– Хорошо. Адрес попозже скину на телефон.

В дверь робко постучали, и на пороге показался Паша.

– Тогда до встречи, – закончила разговор Дуняша и отключила связь.

Паша продолжал топтаться на пороге.

– Ну что ты там застрял, гений? Проходи, садись. И рассказывай, как ты дошел до жизни такой.

– Евдокия Романовна…

Раздался звонок внутренней связи, и Дуня подняла трубку:

– Да.

– Звонили из Дома керамики, – послышался голос Оли-блондинки, – сказали, что привезли образцы плитки, которой вы интересовались.

– Спасибо, – и через мгновение уже Паше, – ну, я слушаю объяснения.

– Понимаете, – начал говорить примерный отец, – мне показалось, что ретро… ну… это немного скучно и можно было бы его разбавить чем-то более смелым. Смешать стили, так сказать…

– Смешать стили? – переспросила Дуняша, и Паша в подтверждение своих слов сделал неопределенный жест руками. – Слушай меня внимательно. Ты быстро ищешь хорошие фото старого Голливуда и в четыре вечера кладешь их мне на стол. Понял?

Паша послушно кивнул.

– Я не хочу упустить такого клиента только потому, что у тебя возникла авангардная мысль. Не все наделены твоим чувством юмора, и прежде чем предлагать клиенту подобные эксперименты, надо понять, способен ли клиент к эксперименту вообще.

– Я понял, – вздохнул художник, разочарованный тем, что его гениальный замысел остался не понят современниками.

– И еще. Ты на машине?

– Да.

– Отлично. В Дом керамики привезли образцы, которые мы ждали. Вечером забросишь меня на встречу – там по пути, а сам поедешь смотреть плитку. Если посчитаешь, что она нам подходит, свяжешься с клиентом.

– Хорошо.

– Задачу-то про параллелепипед решил?

– Решил, – улыбнулся Паша.

На обед Дуня осталась в офисе, попросив Олю-блондинку заказать пиццу. Предстояло решить еще кучу вопросов: обсудить с бухгалтером вопрос зависшего платежа, проверить пилотные планы ландшафтного дизайна для загородного дома и, наконец, приступить к поиску информации о человеке, с которым у нее на сегодня назначена встреча. О человеке и его бизнесе. Великий Гугл в помощь.

Когда в четыре пришел Паша с кучей фотографий, Дуня имела уже некоторое представление о том, с кем ей предстоит встретиться, и, как ей казалось, была внутренне готова.

То, что принес Паша, превзошло все ожидания. Где он откопал такие потрясающие нерастиражированные фото – одному Богу известно. Выбрали десять.

– Вот эти покажешь клиенту, – решила Дуня, – вместе с плиткой.

– Понял.

– Паша, – она подняла глаза и очень тихо многозначительно произнесла, – завалишь мне проект…

– Все будет в лучшем виде, Евдокия Романовна, вот увидите.

– Я тебе верю, – сказала она, вставая из-за стола и отключая компьютер. – Нам пора, чтобы из-за пробок я не опоздала на встречу.

Выйдя в приемную, Дуня забрала у Оли готовую презентацию фирмы.

– У тебя моих визиток не осталось? А то у меня все закончились.

– Только штук десять.

– Давай их сюда. Надо заказать новую партию. Мне и общих на фирму.

– Сделаю.

Через пять минут Евдокия Романовна Лопухина устроилась на пассажирском сиденье Пашиной машины и отправилась на очень важную встречу.

* * *

– Данич, привет. Нет, у тебя не глюки. Это Тобольцев. Вернулся, да. Живой, конечно. Да расскажу, ясное дело. Слушай, Дан, мне хата нужна. Срочно. На пару недель. Нет, лучше на месяц. Однокомнатная, зачем мне больше. Обязательно у метро. Понимаю, что ценник другой, – но время дороже. Ага, буду ждать.

– Фил, хай. Да, это я, твой сладкий пупсик. Но-но-но, полегче! Путешествие – отлично. Что привез? Пару терабайт чумовых фото. Конечно, я гений. Нет, ориентацию я не сменил. Но кое на что стал смотреть иначе. А вот не дождешься! Какие у нас новости? Мне нужны свежие сплетни. Ага, давай. Завтра? Отлично. Я соскучился по понтовной столичной жратве. Да, давай завтра встретимся. И не мечтай! Хорошо, один раз можешь ущипнуть, один раз, как известно, не… Фу, как не стыдно, Фил. Ты не должен употреблять таких слов! Ладно, давай, до завтра.

– Тиныч, салют. Да, это я. Представь себе. И я по тебе, как ни странно. Как Ракета? Да кто бы сомневался. Посмотрел, конечно. Широка страна моя родная. Енисей видел. И налима пробовал. Вкуснее, чем у тебя. Вот что ты сразу женой-хирургом пугаешь! Да как бы я тебе его привез? Он бы протух по дороге! Ой, какой ты стал занудный, как женился. Ну конечно, налим – это святое. Слушай, я к тебе заскочу вечерком? Морду твою наглую потискаю за щеки. Ну да, и забрать кое-что надо. Ага, спасибо. К пяти нормально будет? Тогда жди. Жарь налима, пеки пироги.

– Привет, куколка. Твой Ванечка вернулся, да-да. Скучала? Верю. Я? Тоже. Конечно. Встретимся сегодня? Отлично. Куда закатимся? Ах, вот даже так? Теперь точно вижу – скучала. Ладно, приеду к тебе часов в девять. С меня мартини и цветы. Конечно, я же романтик. До встречи, куколка.

* * *

К часу дня Тобольцев обзавелся жильем. Высотка прямо напротив метро. Плевать, что дороже. Зато время на дорогу терять не придется. Иван всем средствам передвижения в столице предпочитал подземный транспорт. Он даже любил московское метро. За многое. За то, что не все там подчинено их величествам удобству и практичности. Что в нем есть своя удивительная эстетика. И люди там занятные попадаются. Единственное, любить московский метрополитен надо вне часов пик – иначе это отдает чистейшим мазохизмом.

Первым делом Иван распаковал аппаратуру, подключил ноутбук, проверил пароль от вай-фая. Все работало. Зарядил копирование фотоматериала и только после этого принялся осматривать квартиру. Обычная. Типовая. Каких он повидал десятками. Это вам не дизайнерская гостиная в голубых тонах с фикусом в углу. И не кабинет на балконе. Отличная идея, кстати. Когда у Ивана будет своя квартира, он тоже так сделает.

Спустя пару часов тренькнул звонок домофона – это привезли вещи, заказанные в интернет-магазине. Чертовски удобная штука, экономит уйму времени и нервных клеток, потому что по магазинам Иван ходить терпеть не мог. Наискучнейшее занятие.

Ну вот, теперь можно спокойно принять душ и наконец-то побриться. Достала борода. Особенно в последнюю пару дней.

* * *

Из зеркала на него смотрело гладко выбритое лицо вполне симпатичного молодого мужчины. Совсем другое дело без бороды. Иван провел пятерней по мокрым волосам. Надо бы еще подстричься, но сегодня уже не успеет. И, опять же, вот что значит стрижка у хорошего стилиста – обросло вполне презентабельно. И даже будто так и надо. Тобольцев еще раз энергично потер голову полотенцем и потянулся за пакетом с вещами.

Из всех купленных футболок он надел почему-то серую. А кеды купил красные. И только темно-синим джинсам, любимым левайсам, Иван в цвете не изменил.

Еще раз оглядев свое отражение, Тобольцев сообразил, чего не хватает. И полез в привезенную Даном сумку с отданным на хранение имуществом. Очки, точно. «Надень очки – сойдешь за умного» – любимая фраза Тишки Тихого. Надо порадовать друга детства. Зрение у Ивана стопроцентное, а в черные «клабмастеры» вставлено обычное стекло. Тобольцев нацепил очки на нос. Ну вот, теперь вид – умнее не придумаешь.

Закинув на плечо практически пустой рюкзак, Иван нажал на ручку двери. И уже шагнув за порог, вдруг вспомнил. Про оставленную в кармане других джинсов бумажку с телефоном. Штаны он уже кинул в мусорный пакет. Черт!

Нет, потом забудет. Пришлось возвращаться, рыться в мусорном пакете, доставать джинсы, искать по карманам листок. В какой-то момент показалось, что его там вовсе нет, видимо, сунул мимо кармана. А, нашелся.

Иван достал смартфон. Так, как нам вас назвать? Разумеется, абонент был наречен «Дульсинея». Ваня подумал и решил добавить «Тобосская». По первым четырем буквам автокорректор услужливо подставил «Тобольцева». Дульсинея Тобольцева. Звучит неплохо, между прочим. Иван еще раз посмотрел на введенные цифры. Кажется, похоже на чей-то номер. Или нет? Тряхнул головой, исправил «Тобольцеву» на «Тобосскую» и решительно встал. Все, теперь точно можно выдвигаться.

У людей, которых мы знаем давно, например, с самого детства, есть одна особенность. Мы не замечаем, как они меняются. Может быть, если мы знаем их так долго, то меняемся вместе с ними? Особенно если это не просто человек, а твой друг. Друг с самого детства, с разбитых из-за падения коленок и из-за драк скул. Со страшных секретов о том, что было увидено в дырку стены раздевалки для девочек. С первой сигареты за школой, после которой жутко тошнило. С первых испытаний дружбы – когда мать Ивана написала на Тина заявление в милицию, не став слушать сына о том, что это была не драка, а урок самообороны. И как Тихон отмахивался: «Ну а ты тут при чем? Не ты же заяву катал, а мамаша твоя».

И пусть нет давно того мальчишки из необычной семьи, с упрямым, исподлобья взглядом. И нет лысого двадцатилетнего мордоворота вполне себе бандитской наружности. А есть теперь успешный столичный ресторатор Тихон Тихий, авторитетный кулинарный блогер и женатый человек. Но в чем-то он остался тем, с кем Ивана связала два десятка лет назад мальчишеская дружба. А она иногда переживает и долгие годы, и периоды порознь. И не теряет своего главного качества. Тихон Тихий Ивану Тобольцеву по-прежнему друг. Как и Слава Ракитянский. Трое из Коломны, разные с лица, обустроившиеся в столице.

* * *

– Слушай, ты стал совсем необхватный!

– Ничего подобного! Я держу свой золотой центнер! – Тин с видимым удовольствием еще раз обнял друга, а потом отстранился. – А вот сквозь тебя скоро читать можно будет. Ванечка, ты очень плохо кушаешь! – Тихий весьма похоже изобразил интонации Иды Ивановны.

– Изя, не учите жить, лучше помогите материально!

– Понял, – рассмеялся Тихон. – Как обычно – первое, второе, компот?

– Ты знаешь, я, если честно, перекусил по дороге и не голоден. Так что спасибо, но…

– Ты вот сейчас мне в душу плюнул, ты в курсе? Как ты мог ко мне прийти сытым, Тобольцев?! Ничего не знаю, а налим пожарен, и пироги испечены!

Теперь расхохотался Иван. Некоторые вещи неизменны.

– Расскажи, как у твоих дела?

– Родители здоровы, слава богу. Нинка дочь растит. София теперь работает в Кремле нашем, помощником реставратора. Лиза поступила в педагогический и гуляет с каким-то баскетболистом – выше меня на голову.

– Какой удар по твоему самомнению, – снова рассмеялся Иван. – Смотреть на кого-то снизу вверх.

Тихон лишь махнул рукой.

– Как жена? Как дочь?

– Все в порядке.

И все. И никаких подробностей. Иван давно заметил, что люди не спешат делиться счастьем. Когда человек счастлив – он не кричит об этом. И по короткому «все в порядке» это читалось явно.

Вообще Тиныч его удивил, сильно. Своей скоропалительной женитьбой. Вот Рося не удивился, но они чаще виделись с Тихоном, Ракитянский знал больше. А Ивана внезапный женатый статус друга изумил донельзя. Не думал, что Тин женится. Не представлял его семейным человеком.

А Тину неожиданно пошло быть женатым. И это только на первый взгляд казалось, что его жена – обладательница облака огненных кудрей, проницательных голубых глаз, рычащего имени Варвара и весьма серьезной профессии – хирург – совершенно ему не подходит. А на второй взгляд делалось очевидным, что Тихон и Варвара – два сапога пара. Будто две части некогда разъединенного целого. Оказывается, такое бывает в жизни.

– Твои как? – Тин совершенно точно не хотел распространяться о своих семейных делах. Не из-за того, что там было что-то не так. Нет, судя по его довольной роже, там все было еще как «так», но жадный Тиныч не хотел этим ни с кем делиться.

– Нормально. Живы-здоровы.

– Мать сегодня как раз звонила, рассказывала, что вчера видела Антонину Марковну. Бодряком старушенция.

– Ага, – согласился Иван. И тут раздались аккорды «Кирпича в стене». Тобольцев вздохнул. Точно. Он же обещал позвонить. И не позвонил.

– Извини, я отвечу. – Тин только приглашающе развел руки. А Иван взял трубку. – Привет, мам.

Тихий саркастически хмыкнул. К Иде Ивановне Тобольцевой у него до сих пор осталось «нежное» отношение. В чем-то Тин так и остался трудным подростком, сбивающим с пути истинного хорошего мальчика Ваню.

– Я в Москве, да. Пока тут побуду – мне надо материал сдать. Конечно, приеду. Как дела закончу – приеду. Обещаю, не буду никуда срываться, пока не проведаю вас. Скажи мне, как ба? Как ее давление? – Иван спросил об этом, повинуясь какому-то смутному импульсу. Утренние слова Дульсинеи про аптеку по-прежнему не шли из головы.

– Давление в норме, – слегка удивленно ответила Ида Ивановна. – Как у космонавта. Купила ей палочки, так что она у нас теперь увлекается шведской ходьбой. И твоя бабушка приготовила целую кипу кроссвордов – ждет, когда ты приедешь. Чтобы разгадывать вместе.

– Обязательно приеду, – Иван повернулся спиной к Тину, который проявлял яркую мимическую активность, без слов комментируя диалог Вани с матерью. Видно, чувства с годами не остыли. – Передай бабуле, чтобы еще кроссвордов поднакопила. Будем устраивать мозговой штурм. Да, обязательно.

Конечно. Я нормально устроился. Все, мам, меня человек ждет. Хорошо. И я тоже. Позвоню. Честное слово. Пока.

– Ваня-Ваня… – картинно вздохнул Тин. – Твои бабы из тебя веревки вьют.

– А твои – нет?

– И мои, – согласился Тиныч. – Только у своих не замечаешь, наверное.

В кабинет постучали, и после разрешительного «да» дверь распахнулась, в кабинет заглянул метрдотель под партийным прозвищем Никодим Иванович, а по паспорту – Виталий Семин.

– Тихон Аристархович, вас дама спрашивает. Говорит, что дизайнер.

– Зови, – скомандовал Тин. И после того, как за Виталием затворилась дверь, сказал Ивану: – Подождешь? Не думаю, что это надолго. А может, посоветуешь что – у тебя же глаз-алмаз. И видение мира это… художественное. А я задумал один ресторан перепрофилировать. Так что…

Дверь еще раз открылась. И в кабинет вошла… Евдокия Романовна Лопухина. Собственной персоной – от бежевых шпилек до гладко убранных темных волос. Словно вернулось утро. И красная «ауди» у метро.

Иван смотрел на вошедшую, не веря своим глазам.

– Добрый вечер. Проходите вот сюда, – указывая на кресло, радушно пригласил девушку хозяин кабинета.

* * *

Она вошла и первое, что увидела, – большой стол, за которым сидел большой человек. Совсем такой же, как на фото в сети, которое Дуня видела полтора часа назад, когда готовилась к встрече. Очень похож.

Поздоровавшись негромким, но глубоким голосом, Тихон Тихий, казалось, заполнил собой все пространство кабинета. Дуня внутренне собралась. Началось. Первая встреча – самая главная. От того, как она пройдет, зависит получение заказа и все дальнейшее сотрудничество. По телефону с ней не стали обсуждать вопросы, просто сказали, что звонят по рекомендации и хотели бы встретиться лично.

Евдокия Романовна, конечно же, вернула «добрый вечер», села в предложенное кресло и стала ждать. Начинать должен хозяин. И он начал.

– Евдокия, рад знакомству, – произнес Тихон Тихий. – Мне вас очень настойчиво рекомендовали – как человека и творческого, и обязательного. Портфолио я посмотрел, мне понравилось. Так что давайте сразу к делу, если нет возражений.

Вот так начало! Без предисловий и взаимных расшаркиваний по этикету. Однако… И Дуне понравилась эта прямота. Она даже расслабилась. Вести конструктивный разговор с открытым забралом не всегда проще, но, как правило, эффективнее.

– Возражений нет. Раз с портфолио вы знакомы, полагаю, общая информация о фирме уже не так актуальна, но все же оставлю ее вам, – Евдокия пододвинула владельцу ресторана распечатанную и сшитую Олей-блондинкой презентацию. – В любом случае, здесь много фотографий, представлены разные стили оформления помещений. Возможно, вам что-то понравится или на основе уже имеющихся идей возникнет новая, которую мы сможем развить. Ну и моя визитная карточка со всеми контактными данными.

Дуня вынула ее из сумочки, да так и застыла с зависшей в воздухе рукой.

Когда входила в кабинет, едва заметила присутствие второго человека, потому что господин Тихий все внимание забрал себе, но сейчас… сейчас она заметила, что чуть в стороне стоит мужчина… Потребовалось некоторое время, чтобы понять, кто это. Так сразу и не признаешь в этом хорошо выбритом лице в очках… автостопщика. Только глаза, глаза не изменить. Дуня перевела взгляд на руку – пластырь был на месте. И тогда снова посмотрела в глаза. Неужели?

– Это мой друг, – тут же послышался голос Тихого, который заметил ее внимание к еще одному посетителю. – Он поприсутствует при нашем разговоре. Знакомьтесь – Иван Тобольцев, профессиональный фотограф. Ванич, свои регалии сам назовешь. А это Евдокия Лопухина, дизайнер. Я тут надумал один ресторан реконструировать и… А в чем дело?

Хозяин ресторана озадаченно переводил глаза с одного своего гостя на другого. А они, в свою очередь, не отрываясь смотрели друг на друга.

– Ни в чем, – проговорил наконец Тобольцев. – Не считая того, что мы с Евдокией… Романовной… уже знакомы.

– В некотором роде, – подтвердила Дуняша. – Неожиданно увидеть вас здесь, Иван. Как дела у вашей бабушки?

Иван прокашлялся и поправил очки, затем почему-то потер лоб. Вместо ответа.

– Вы не только Ивана, но и бабу Тоню знаете? – Тихий не скрывал удивления. Дуняше казалось даже, что он слегка присвистнул. – А бабуля только что звонила Ване, на кроссворды звала в Коломну. Вы тоже из Коломны, Евдокия?

– Не-е-ет, – медленно проговорила Дуня, так и не сводя с Ивана глаз. Визитку хозяин ресторана взял сам – вынул из ее рук. – Я не из Коломны.

В какой-то момент все остановилось и стихло. Остались только она и глаза Тобольцева за стеклами очков.

«Ты мне соврал, да? – безмолвно вопрошала она. – Вот так просто взял и соврал? Обычное для тебя дело? Привычное? Ну что же… мне остается только аплодировать, Иван… – лжец?»

А через мгновение звуки возвратились, и Дуняша услышала вежливое покашливание Тихого и вспомнила, что сидит на деловой и очень важной встрече. И отвернулась от Тобольцева.

– Простите, Тихон Аристархович, просто слишком неожиданно получилось. И я… рада, что все хорошо со здоровьем… у бабушки.

В это время в кабинет вошла девушка с подносом, на котором размещались чашки, чайник, в красивых вазочках – конфеты и крохотные печенья. Все подождали, пока она составит это великолепие на стол, разольет по чашкам ароматный чай и удалится. Как только за девушкой захлопнулась дверь, Дуня проговорила:

– Я готова вас слушать.

– Это хорошо, что готовы, – ответил Тихон и подвинул к себе одну из чашек, которая казалась особенно хрупкой в его больших руках. – Ванич, подтягивайся на чай, давай. Значит, так… – постукивая ложкой по тыльной стороне ладони. – Я хочу один из ресторанов… изменить. И сделать из него кафе семейного типа. С детской комнатой, всякими другими штуками для детей – аэрохоккей там, плэйстейшн и так далее, с соответствующим меню. В общем, сделать заведение, куда можно будет прийти всей семьей. Даже если она очень большая. Чтобы в этом месте было интересно представителям любого поколения большой семьи. Вот такая идея.

– Укатали сивку крутые горки. И Варвара с Марфушей, – буркнул Тобольцев.

Дуня из этой реплики ничего не поняла, а вот Тихий, кажется, очень даже понял.

– Больше позитива и воодушевления к моим идеям, Иван Иванович, – ответил он другу, а потом обратился к ней: – Что скажете, Евдокия?

– Это… очень интересно, – начала осторожно говорить Дуня, по ходу пытаясь поймать мысли и пойти в правильном направлении. – Тут… нужно понимать изначально некоторые вещи. Сама площадь помещения. Она должна быть достаточно большой для того, чтобы вместить в себя несколько зон, и эти зоны не должны друг другу мешать. Потому что, допустим, если говорить об аэрохоккее, – Дуня слегка улыбнулась, – он очень громкий и может помешать тем, кто пришел просто пообщаться за чашкой чая или бокалом вина. Но я не говорю, что невозможно. Нужно просто посмотреть место. И еще сразу же встает вопрос целевой аудитории. Ваши рестораны… и меню… – Дуня тщательно подбирала слова. – Они в большей степени для довольно состоятельных людей. То, что вы желаете сделать… это будет доступно только людям определенного достатка? Или… одновременно с перепрофилированием пойдет некоторая диверсификация ваших заведений и новая точка… станет более демократичной?

– Вот теперь я вижу, что вас рекомендовали не зря! – улыбнулся Тихон Тихий. – Помещение большое, не переживайте. Думаю, в следующую встречу, если мы достигнем принципиальной договоренности, надо будет съездить на место и посмотреть. Что касается аудитории и ценовой категории – да, я бы хотел сместиться в более демократичный сектор. Мне кажется, там есть где развернуться. Ванич, а ты что думаешь?

– Я пока не знаю. Я пока чай пью. Думаю, Дуль… Евдокии Романовне еще есть что добавить по данному вопросу.

Дуня сделала маленький глоток очень вкусного черного чая и аккуратно поставила фарфоровую чашку на блюдце, украшенное монограммой.

– Для начала, как я уже говорила, мне надо посмотреть помещение. Потому что именно оно – отправная точка. Без сомнения – это стоящее предложение. И думаю, что главная цель – общение – тоже очень правильная. Мы перестали разговаривать друг с другом и проводить время вместе. Пройдите в любое кафе и ресторан, люди сидят рядом, но каждый при этом смотрит в свой телефон или планшет. Это беда. А ваша идея – замечательная, – Дуняша подняла глаза на хозяина ресторана и улыбнулась. – Я бы хотела попробовать.

Она не обращала никакого внимания на человека в очках, который сидел рядом.

– Ну что же… Я мог бы сказать, что мы подумаем и вам перезвоним. Но я, знаете ли, верю своей интуиции. Опять же, Ванечку вы знаете. А у Вани глаз… хм… верный. Так, давайте думать, когда, – полез в телефон. – Завтра – нет. Послезавтра – маловероятно. А вот в четверг – вполне. Как вам четверг, часа на четыре?

Автостопщик пил чай с отсутствующим видом.

– Договорились, – сказала Дуняша. – Мне вполне подходит.

И, поняв, что это завершение разговора, поднялась.

– Я вас провожу, – Тихон Тихий встал из-за стола вслед за ней.

– Я сам провожу, – перебил его Иван-лжец и тоже вскочил на ноги.

Он открыл дверь. Вроде как серьезно, но было в этом жесте что-то гротескное, то, что отдавало шутовством.

– Прошу, Евдокия Романовна.

Дуня незаметно поправила после сидения на кресле юбку, попрощалась с Тихим. Без сомнения, они понравились друг другу, и это был хороший знак. А затем она, не глядя на автостопщика, вышла в коридор. Куда двигаться в этой развилке с множеством дверей служебных помещений, было совсем непонятно, поэтому пошла прямо. Как-нибудь выберется.

– Ты идешь прямиком к складу, – Тобольцев таки догнал ее и ухватил за локоть. – Уверена, что тебе туда надо?

Дуня развернулась и холодно посмотрела в глаза за стеклами очков:

– Видимо, выйду через склад.

– Так злишься на меня, что пробьешь стену?

– Ты еще не видел, как я злюсь. Куда надо свернуть, чтобы попасть в зал обслуживания?

– Вот сюда, – он открыл первую попавшуюся дверь и впихнул Дуню в какой-то кабинет, а потом встал у двери, не давая возможности выйти. Они остались наедине. – Даже приговоренным к смерти дается последнее слово. Может, ты меня выслушаешь?

– А разве это так необходимо, о Иван?

Ее трясло. Ей было плохо. Просто оттого, что она разочаровалась. Ей смотреть на него было больно. Словно ударил. Своей ложью. В самое больное.

– Тебе захотелось переночевать в моей квартире? Продлить приключение? Набраться новых впечатлений? Удалось. Поздравляю! Удалось, – голос дрожал, потому что она пыталась его удержать, не сорваться на повышенный тон. – Очень хорошо соврал. Очень жестоко, Ваня. Знаешь, можно было бы и по-другому. Не про здоровье близкого человека. Ты не боишься вот так… беду накликать? Совсем не боишься? Забавно все получилось, правда?

– Нет, это было не забавно. Не для меня. Просто… просто мне на самом деле ОЧЕНЬ НУЖНО было остаться в Москве, – он запустил руки в волосы и тут же привел их в полный беспорядок. Как мальчишка. И сами руки у него были… мальчишеские. С этими ремешками, заусенцами, царапинами. Дуня давно подметила. Никакой выхоленности. Разве что всегда чистые.

– Про больную бабушку сказать было проще, чем рассказывать, зачем это нужно на самом деле, – продолжал он. – Правда, знаешь, выглядит часто так, что в нее хрен поверишь. Но я в любом случае уже сто раз пожалел, что сделал это. Могу извиниться, если тебе станет от этого легче.

– А тебе? Тебе легче станет? Знаешь… – он так и стоял у двери, не давая Дуне выйти, а она была напротив и не приближалась, – есть такое выражение: «Делай что должно, и будь что будет». Наверное, ты выставил меня дурой. Наивной доверчивой дурой. Над которой стоит посмеяться. Вот только мне не стыдно, потому что моя совесть чиста. Понимаешь? Потому что в тот момент, прекрасно зная, что рискую, пуская к себе незнакомого человека, я знала также и то, что поступаю правильно. С человеческой точки зрения. Плюнув на все свои страхи, которые были. А они были, Иван. Поэтому мне и без извинений… легко. А вот как тебе?

– Господи, Дульсинея! Откуда ты взялась такая чистая и правильная, а?! Хочешь вынудить меня сказать, что мне стыдно?! Ладно, окей! – он поднял руки вверх, словно сдаваясь. – Мне. Стыдно. Последний раз мне было стыдно лет пятнадцать назад. Довольна?

– Довольна, – Дуня сузила глаза и смотрела прямо на его слегка покрасневшее лицо. – Думаю, теперь наш разговор закончен и я могу выйти… по направлению к складу?

– Я тебе не верю. Ты злишься. Тебе хочется меня ударить, – Тобольцев в одно мгновенье снова стал знакомым наглым автостопщиком и сложил руки на груди. – Валяй.

– Я не бью людей. Но могу подставить подножку, – предупредила Дуня. – А могу наступить каблуком на ногу. Сам откроешь?

– Подножку я уже оценил. Давай каблуком. Если росинанта не жалко. Или ты людей не бьешь, а лошадей можно?

Этот разговор никак не прекращался. Начинался какой-то фарс, от которого она стала уставать.

– Что тебе от меня надо, автостопщик? – спросила в лоб. – Мы уже все выяснили. Ты принес извинения, я их приняла. Тема закрыта. Что тебе надо еще?

– Да если бы я сам знал… – вздохнул он в ответ, да так непритворно, что впору поверить. Снова. – Ладно, тема и в самом деле исчерпана. И раз уж ты категорически не настроена пачкать об меня свои ручки и ножки – пойдем, провожу тебя к выходу из ресторана.

Как случилось все дальнейшее, Дуня так и не поняла. Видимо, зайдя в кабинет, Тобольцев не захлопнул дверь, а только прикрыл. Потому что кто-то вдруг внезапно толкнул ее со стороны коридора, и Иван полетел резко вперед, прямо на нее. Просто сшиб. Дуня упала куда-то назад и ударилась спиной о стол. О самое ребро. От боли на мгновение просто выключилась. Автостопщик по инерции приземлился сверху, но в последний момент успел упереться руками в столешницу и не придавить Дуняшу. Зато смахнул со стола бумаги, и они с шелестом летали теперь по всему кабинету.

– Простите, – прозвучал чей-то голос из коридора, и дверь снова захлопнулась.

Только открыв глаза и увидев прямо перед собой лицо все того же Тобольцева, Дуня поняла, что, наверное, какое-то время лежала с закрытыми, пытаясь унять боль.

– Мне надо, – прошептала, – как-то сползти вниз. Спина. Отойди, пожалуйста.

– Кажется, мы квиты, теперь я тебя уронил, – он еще шутил, помогая ей аккуратно спуститься на пол и придерживая за плечи. – Хотя я это не специально. И остальное тоже… не специально. Где ударилась, покажи. Это все ваши каблуки дурацкие – такие неустойчивые!

– Поясница, – сказала слабо. – Сейчас.

Иван тоже оказался с ней на полу и внимательно, даже встревоженно смотрел. А Дуня скинула туфли, встала на четвереньки, опустила голову вниз и постаралась расслабиться, снять нагрузку с позвоночника. Она знала, что есть такое упражнение, когда сначала выгибаешь спину вверх, словно разозлившаяся кошка, а потом вниз. Но при Тобольцеве, конечно, делать такое не могла. Да и злиться уже сил никаких не было.

– У тебя она раньше болела? – почувствовала осторожное касание к своей пояснице. И голос совсем рядом. И сам он рядом.

– Мне кажется, что до встречи с тобой, автостопщик, у меня ничего не болело. А вот как ты только вышел из леса…

– Эх, Дуня, Дуня… – Иван тихонько поглаживал ей больное место, и становилось легче, начинало хотеться жить. – Ты разве не знала, что из лесу ничего хорошего не выходит? – А потом наклонился к уху. И тихо: – Извини. За то, что уронил. И за остальное.

Она ничего даже ответить не успела, как дверь распахнулась снова. И Дуня увидела перед собой начищенные мужские туфли очень большого размера. А подняв голову, увидела и владельца обуви. Тихон Тихий.

Невидимый духовой оркестр исполнил торжественный туш.

– Я убью тебя, – глядя снизу вверх в его глаза, сказала Дуняша, – в смысле… не вас, а его.

– Вы все же определитесь, Евдокия Романовна, кого убивать будете.

– Его, – Дуня отползла от Тобольцева и, опираясь на стол, осторожно поднялась на ноги. – У вашего друга просто дар какой-то особенный раскрашивать мою скучную жизнь новыми впечатлениями. Извините за эту безобразную сцену, – сунула ноги в туфли, – бумаги, я думаю, он сам уберет.

Было очень стыдно. Что подумал Тихий, даже представлять не хотелось. Хотелось провалиться сквозь землю. Дуня чувствовала, как кровь бросилась в лицо, и закусила губу. Даже в страшном сне не представишь себе вот такой финал важных переговоров. На автостопщика она не смотрела. На Тихого тоже. Но глаза обоих прожигали спину. Положение спас зазвонивший телефон.

– Простите, – пробормотала Дуняша, подняв с пола сумочку и выудив из нее мобильный. Поясница отдала резкой болью, пришлось опереться рукой о столешницу. На шагнувшего навстречу Тобольцева она глянула так, что он тут же убрал руки.

– Да, слушаю. Я освободилась и буду через две минуты… Конечно… Хорошо.

Дуня отключила телефон, убрала его в сумочку, слегка пригладила волосы, поправила юбку и взяла упавший на стол пиджак.

– Извините еще раз, – тихо проговорила, обращаясь к хозяину ресторана. – Я просто упала неудачно. Скажите, в какую сторону мне направиться, чтобы выйти в зал обслуживания. Я собиралась сегодня поужинать у вас…

– Я провожу, – перебил автостопщик.

– Ты уже проводил, – ответила Дуня и снова посмотрела на Тихого. – Вы мне просто скажите, куда, направо или налево, и подержите Ивана Ивановича здесь, пожалуйста. А то мне придется выбираться через склад, видимо.

Известный ресторатор долго задумчиво смотрел на Дуняшу, прежде чем наконец сказать:

– Надо будет немного возвратиться назад, там увидите поворот налево. Вам туда, выйдете как раз в фойе, – а затем добавил: – До четверга, Евдокия Романовна.

И Дуня с облегчением выдохнула.

– До четверга, Тихон Аристархович.

Фойе, а за ним и вход в зал она нашла без труда. Нашла даже дамскую комнату, куда заглянула, чтобы привести себя в порядок, подкрасила губы и добавила каплю духов на шею и запястья. Встреча, по большому счету, прошла удачно. Все шансы получить великолепный интересный заказ. Впереди – приятный вечер с любимым человеком. А автостопщик… надо просто выкинуть его из головы. Все. Поездка закончилась. Коко на офисной стоянке, Дуня в Москве, Иван Тобольцев остался где-то в служебных помещениях.

С легкой улыбкой она вошла в зал и сразу же за одним из столиков увидела Илюшу. Он изучал меню. Зал потихоньку наполнялся посетителями. Из динамиков звучала приятная негромкая музыка, деликатно заглушающая обрывки разговоров. Ей нравилось это место. Очень такое… основательное. Как и сам хозяин.

– Привет, – сказала Дуня, присаживаясь рядом с Ильей.

– Привет, – он оторвал взгляд от довольно увесистой папки и улыбнулся.

– Ты давно меня ждешь?

– Десять дней.

– Это срок, – согласилась она. – И как жизнь в столице за эти дни? Что говорят?

– Говорят, что сегодня лучшие ужины подают в «Тине».

– Вот как? И что же в этот лучший ужин входит?

– Смотри, здесь есть хорошая рыба. Судак. Царская. Как насчет судака?

– Судак? – переспросила Дуняша. – Знаешь… не хочу судака. А есть здесь блины?

– Конечно, есть.

– Тогда блины с икрой и… коньяк.

Илья захлопнул меню и внимательно посмотрел на Дуню.

– Все в порядке?

– Конечно, – улыбнулась она. – А что такое?

– Просто… ты никогда не заказывала коньяк.

– А сегодня вдруг захотела, – пожала она плечами. – И вообще, знаешь, я только что была на встрече с владельцем этого заведения, есть вероятность получить классный заказ. Разве это не повод заказать коньяка?

– Повод, – согласился Илья. – Но не повод отказаться от рыбы.

К ним подошел официант, чтобы принять заказ, а потом он зажег свечу, стоявшую на столике, и поправил в маленькой вазе веточку белой хризантемы, похожей на ромашку.

Это был очень хороший вечер, очень вкусный ужин и возвращение в привычную жизнь. Где все знакомо, все удобно и предсказуемо. Надежно.

– Все же ты зря отказалась от рыбы. Она здесь очень вкусная.

– Не вкуснее моих блинов.

* * *

Он проводил взглядом ее фигуру, скрывшуюся за дверью.

– Ну, Тобольцев…

– Молчи!

– Что, даже фамилию твою нельзя произносить?

– Фамилию – можно, – Иван принялся раздраженно подбирать бумаги с пола.

– Тобольцев – ты такой… Тобольцев. И, по-моему, тебе полный… Тобольцев.

– Тихий, ты же деловой человек, тебе нечем заняться?!

– Есть чем. А ну-ка стой, – Тин протянул руку. – Дай мне эту бумажку. Отлично! А мы эту фактуру со Светланой Вячеславовной второй день ищем.

* * *

Инцидент исчерпан. Хотя то же самое Иван сказал себе утром, хлопнув дверью красной Audi TT. А инцидент вернулся. Видимо, не исчерпался все-таки.

Кто бы сказал Тобольцеву, что бывают такие совпадения, – он бы покрутил у виска. Что ты встретишь случайно человека за семьсот километров от Москвы. А спустя три дня снова увидишь его – в кабинете лучшего друга. Однако, тенденция.

Но теперь-то ты точно исчерпался, инцидент под названием «Евдокия Лопухина»? Или третий раз будет? На самом деле, видимо, для этого они и встретились. Потому что врать нехорошо. Так ему с детства внушали. И действительно вышло некрасиво. Может, и к лучшему, что они встретились. И что Тин со своей знаменитой слоновьей грациозностью спалил его вранье. И что у Ивана хватило духу извиниться. Только вот уронил он Дульсинею зря. Всесторонне зря.

Сплетение служебных помещений в «Тине» было Ивану как родное. Освободив, на радость владельцу, добрую половину сейфа и попрощавшись с Тихоном, Иван направился на выход. И только на середине общего зала будто споткнулся. И резко свернул налево, к бару. Он же с Лехой Лещинским не поздоровался еще.

Бармен приветственно улыбнулся и помахал рукой, но пока был занят обслуживанием других клиентов. Иван привалил рюкзак к стойке и устроился на свободном табурете. Оперся локтями о темную полированную поверхность и все-таки обернулся. В полкорпуса. Чтобы не пялиться слишком уж явно.

Причиной его внезапного внимания к бармену «Тина» Леше Лещинскому по прозвищу Лещ стала пара, сидящая за два столика от барной стойки. Вот и третий раз. И ждать не пришлось.

Царица собственной персоной нынче трапезничает в «Тине». И не одна. Кто являлся ее спутником, догадаться было совсем несложно. Тот самый Илья. Именно Илья. Потому что на Илюшу мужчина, сидевший за одним столиком с Евдокией, никак не тянул. Только Илья, да еще и по батюшке.

Лет тридцать пять примерно. А может, и больше. Лицо было моложавым, холеным и по-мужски красивым. Но поза, мимика, жесты, костюм, золотые часы на запястье – все говорило о зрелости и солидности. Иван редко ошибался в такого рода оценках. И сейчас автоматически выщелкивалось – словно перед ним лежало досье на Илью Батьковича. Топ-менеджер. Нет, скорее всего, владелец своего дела. Мерседес. Белый. Двухъярусная квартира. Играет в теннис. Катается на горных лыжах. Два высших.

Тобольцева отвлек стук, и он обернулся, еще успев увидеть, как Дульсинея улыбается своему спутнику. Да что б такому не улыбаться? Такому поулыбаться очередь похлеще, чем в Мавзолей.

Перед Иваном стояла кружка с темным пивом.

– Я же вроде не заказывал, – через стойку протянул Лещу руку.

– Выглядишь так, будто тебе это надо.

Иван не стал спорить и пригубил «Великопоповицкое темное». Нынче в «Тине» на козелов богато.

* * *

Телефонный звонок настиг его уже на выходе из ресторана. Иван кивнул Никодиму и достал телефон.

– Ванечка, ты про меня не забыл?

– Ну что ты, куколка моя. Уже еду. Весь такой в цветах и мартини. Ну, попробуй, подогрей меня. Давай, жди, скоро буду.

Пиликнул мессенджер. Продекларированное селфи было вполне себе «разогревательным». Если бы не цвет весьма откровенного белья. Голубое кружево. Как сговорились.

Тобольцев перевел взгляд на аптеку по диагонали через дорогу от ресторана. Да, точно. Мартини и цветы, он же пообещал. Но сначала – презервативы.

Четвертое ЕЕ правило: «Делай что дóлжно, и будь что будет».

Глава 5

Пятое ЕГО правило: «Не трогай мои вещи!»

Яркий солнечный свет пробивался сквозь задернутые шторы. В мае рассветает рано. Дуня открыла глаза и сладко потянулась. Рядом пошевелился Илюша.

«Время! – тут же мелькнуло в голове. – Сколько времени?»

Резко села.

– Успокойся, – словно прочитав ее мысли, пробормотал Илья. – Еще восемь.

Дуня снова откинулась на подушки и закрыла глаза. Все же хорошо, когда можно не приходить на работу вовремя.

Ужин накануне прошел чудесно, Илюша сказал, что достал билеты на какое-то пока неизвестное дарование, планирующее выступать на Рублевке в «Барвиха Luxury Village». Юный пианист, в раскрутку которого вливаются огромные деньги, скоро выпустит свой первый альбом.

– Он исполнитель или композитор? – поинтересовалась Дуняша, уже садясь в машину.

– И то и другое, – Илья занял водительское сиденье и потянулся к Дуняше, чтобы наконец ее поцеловать.

Он не любил прилюдных демонстраций страсти, никогда не целовался в общественных местах, не обнимал показательно, сидя в общей компании. Зато был безупречен в манерах. Всегда открывал двери, помогал надеть плащ или пальто, поддерживал за локоть и, если хотел телесного контакта, брал за руку.

Он был так воспитан. Наверное, где-то в глубине души Дуне хотелось, чтобы порой пробилось наружу нечто спонтанное и неправильное, чтобы можно было остановиться посреди улицы и, обнявшись, дотронуться губами до губ, но…

Но, как известно, от добра добра не ищут, и она принимала Илюшу таким, какой он есть, благодарная за его внимательность, заботу и вообще, по большому счету, – слаженную дружную жизнь. Жизнь, которая однажды доведет до хорошего и слаженного же брака.

И так хорошо было нежиться на мягких шелковых простынях! Особенно когда губы Ильи скользили по ее плечу.

– Что у нас на завтрак? – поинтересовался он.

– Яичница? – предположила Дуняша.

– Не угадала, – ее перевернули на спину.

– Неужели каша?

– Неа, – коснулись пальцами шеи.

– Бутерброд?

– Хм…

– Кажется, я догадалась, – пробормотала Дуняша, подставляя губы.

– Наконец-то…

И дальше всем стало не до разговоров.

Илюша был хорошим любовником и всегда точно знал, где и как сделать, чтобы услышать в ответ тот самый вздох женщины, возвещающий о получении ею удовольствия, настоящего, неподдельного. Он был заботливым любовником, поэтому Дуня всегда заканчивала первой. И вообще заканчивала всегда.

И то утро не стало исключением. После такого замечательного завтрака подниматься не хотелось совсем. Но время вышло.

– Я сварю кофе? Или ты будешь чай? – поинтересовалась Дуняша. – На десерт после завтрака.

Илья хмыкнул.

– Кофе. Там еще Елена Дмитриевна должна была закупить еду. Посмотри.

– Хорошо.

Елена Дмитриевна – домработница Ильи, которая трижды в неделю приходила убираться, делать закупку продуктов и, если надо, готовить ужин.

Дуне нравилась полутьма спальни с яркой полосой утреннего солнечного света через неплотно прикрытые шторы. И если бы был выходной день… но… Она села на кровати. И на несколько секунд зажмурилась, потому что уже вставший Илья резко раздвинул шторы. Его день начался. Ее, видимо, тоже.

– Откуда у тебя синяк?

– Что?

Илюша стоял у окна и внимательно смотрел на обнаженную Дунину спину.

– У тебя синяк на пояснице. Откуда?

Она дотронулась ладонью до того места, где побаливало, и слегка нажала, поморщившись. Точно, синяк. Перед глазами на мгновение всплыло лицо автостопщика.

«Теперь я тебя уронил…»

Да уж, уронил…

– Это я упала вчера неудачно – стукнулась о ребро стола.

– Как же так можно упасть? – Илья не сводил глаз с синяка.

– Оказалось, можно, – вздохнула Дуняша и, встав, натянула на себя короткий шелковый халатик.

– Дай посмотрю.

– Не беспокойся, мне почти не больно, правда. Все пройдет через несколько дней.

И, не дождавшись, пока он что-нибудь скажет, Дуня направилась на кухню. Босиком. Хотя легкие домашние тапочки на аккуратной танкетке стояли у кровати.

Вообще в квартире Илюши было много ее вещей: белье, крема, одежда. Потому что ночевала Дуняша здесь довольно часто. Гораздо чаще, чем он у нее. Илюша не любил проводить время на пятом этаже типовой многоэтажки и, намекая на маленькие размеры Дуняшиной квартиры, называл ее жилплощадь «домиком для куклы». Дуня в ответ лишь пожимала плечами, втайне гордясь своей собственной заработанной и обустроенной квартирой. Да, не как у Ильи – просторные двухуровневые апартаменты с панорамным видом из окна, но все же достижение.

Они познакомились около двух лет назад на большой международной строительной выставке. Он – владелец строительной фирмы, она – дизайнер интерьеров. Оба – в поисках выгодных контрактов. В тот же день оказались в общей компании за бизнес-ланчем и по достоинству оценили друг друга. Их роман начался ровно, даже закономерно, и продолжался до сих пор.

Илья немного иронично следил за маленькими победами Дуняши – полным погашением долга по ипотеке и выплатами за автокредит, пару раз заводя разговор о том, что без проблем даст денег для досрочного завершения договора. Но Дуне было важно самой, поэтому она мягко отклонила щедрое предложение, а он лишь пожал плечами все с той же легкой ироничной улыбкой.

Ему было не понять. Для него многое было мелочами. Наверное, потому, что жил Илья в совершенно другом мире. Отец – владелец крупного строительного бизнеса, и как следствие – сын закончил соответствующий профильный вуз, потом прошел обучение бизнесу за границей, владея двумя иностранными языками в совершенстве, и стажировался там же. По возвращении – дочерняя фирма отца в подарок. В качестве тренажера. Пока основной руководил отец. Тренажер оказался успешным. Илюша отлично умел зарабатывать деньги. И смотрел на Дунины жизненные достижения, как взрослые люди смотрят на детские игры. Снисходительно. Он мог бы купить ей и квартиру, и машину, но… пожалуй, уважал решения Дуни. Ценил ее талант дизайнера, вкус, ум и чувство юмора.

Елена Дмитриевна сделала щедрую закупку продуктов. Открыв холодильник, Дуня вынула два йогурта, сливочное масло и сыр. Достала из ящика длинный французский багет с хрустящей корочкой, нарезала кусочками и принялась за приготовление кофе. Умопомрачительный аромат молотых зерен вскоре наполнил собой все пространство.

Из большого окна раскинулся потрясающий вид на ленту Москвы-реки.

– У тебя есть время съездить со мной на объект? – спросил Илья, входя на кухню.

– Который ты хочешь выиграть? – Дуня закончила накрывать завтрак, поставив на стол два стакана со свежевыжатым соком.

– Да.

– Конечно, поедем. Давай сразу из дома, а потом ты отвезешь меня в офис.

– Договорились.

Волосы Ильи были влажными после душа, и она, подойдя, смахнула пальцами несколько капелек.

– С тобой приятно иметь дело.

– С тобой тоже, – ответил он, целуя ее в нос. – Я соскучился по твоему кофе.

Как Дуня и предполагала, идея с переносом стоянки была вполне жизнеспособной. Но для того, чтобы внести предложение официально, следовало сделать необходимые замеры, поэтому Илья, стоя на площадке, быстро распорядился по телефону о приезде рабочих, а сам повез Дуняшу к офису фирмы «Дизайн Идея».

* * *

– Ваня… Ваня… – и совсем с придыханием: – Ванечка-а-а…

Вот тебе и поспал. Иван ловко увернулся от настойчивых женских пальцев и сел.

– Сначала горячий завтрак! А потом утренний секс.

Девушка тоже села – на пятки. И надула губки.

– Я думала, ты соскучился!

– Вчера соскучился – два раза. А сегодня – уже проголодался. Разницу чувствуешь?

– Ну Ва-а-аня…

– Я за Ваню. Сначала ты меня кормишь, потом я тебя трахаю. Все честно. Давай, – легко потрепал ее по светлым волосам. – Горячий плотный завтрак – как я люблю. А потом горячий плотный секс – как любишь ты. Я в душ.

Блондинка со вздохом встала и двинулась к выходу из комнаты. Он смотрел ей вслед. Почему-то его подружки предпочитали ходить дома в коротких сексуальных шортиках и облегающих маечках. Была одна, которая любила кимоно. А вот пеньюары не носил никто. До Дульсинеи. Она и тут не как все. И «ауди» у нее на механике, и яблони ей подавай, и торт «Ленинградский», и порядочности и честности – на десяток хватит. Так, а к чему, собственно, Иван ее вспомнил?

– Ваня! – уже в дверях окликнула девушка. – Кто такая Дульсинея?

В общем, Тобольцев позорно вздрогнул. От неожиданности.

– Героиня романа про Дон Кихота. А к чему ты ее, собственно, вспомнила?

– Ты вчера перед тем, как заснуть, бормотал что-то про Дульсинею. И еще про каких-то Росинатов, что ли…

– Росинант. Это конь Дон Кихота, – Тобольцев уже совсем пришел в себя. – Книгу недавно перечитывал в дороге.

Его собеседница кивнула и выдвинулась-таки на кухню. А Иван уставился в потолок. Вон оно как. Как в таких странных и непонятных ситуациях говорила Антонина Марковна, сдвигая очки на кончик носа: «Интересно девки пляшут – по четыре штуки в ряд». Не то слово, как интересно. Хорошо, что уже после. А не во время.

За горячий и плотный завтрак Тобольцев рассчитался сполна. И пообещал непременно перезвонить в ближайшее время. И перезвонит – почему бы и нет? Как только дела разгребет. А их куча.

* * *

В офисе Дуня надолго не задержалась. Потому что вчерашняя встреча с Тихоном Тихим. И новый заказ. Очень интересный. Очень важный. Очень ответственный. Который необходимо начать обдумывать уже сейчас. Искать идею. Нащупать нужную. Беспроигрышную. А для этого надо не сидеть за столом, перебирая бумажки, – для такого сидения время еще придет, а размышлять.

Быстро обсудив срочные вопросы с бухгалтером, дав несколько указаний Оле-блондинке и выслушав доклад Паши по поводу плитки и фото (фото заказчику пришлись по душе, а плитку надо искать другую), Дуня захватила с собой планшет и покинула офис.

Коко радостно подмигнула, почувствовав снятие с сигнализации.

– Ну что, проедемся по ресторанам? – пробормотала Евдокия Романовна Лопухина, выруливая с офисной стоянки на дорогу.

Встреча со смотринами назначена на послезавтра, но неплохо было бы к ней подготовиться. Конечно, в служебные и подвальные помещения Дуню не пустят, но поглядеть хотя бы на зал обслуживания, прикинуть примерную площадь, оценить расположение окон тоже неплохо. Для старта. У Тихого было три ресторана. Тот, где она ужинала вчера, останется в первозданном виде – это ясно. Работать придется с одним из оставшихся двух. С каким именно, станет известно совсем скоро. Тем не менее посещение и изучение всех может стать отправной точкой в поиске идеи.

Ей понравились оба. Достаточно просторные. Светлые. Отличительная черта – русская кухня и отличное обслуживание. В первом Дуня заказала чай и пирожки с яблоками. В порцию входило три штуки. Один она решила съесть, а два упаковать на вынос.

Неторопливо отпивая чай, Дуняша мысленно решала, как можно разделить это помещение на разные секции и в которой из них установить аэрохоккей. Раз уж таково было желание господина Тихого. С хоккеем не складывалось, хоть убей. Был, конечно, вариант, но спорный… И в это время позвонил телефон.

– Привет.

– Привет.

– Что делаешь?

– Сижу в ресторане у Тихого и пытаюсь понять, куда можно впихнуть аэрохоккей.

В трубке послышался смех Илюши.

– А что, нынче в ресторанах модно играть в хоккей?

– Видимо, скоро будет модно.

– С трудом представляю себе вчерашнее место с хоккеем.

– Это потому что тебе не хватает образности мысли.

– За это у нас, как известно, отвечаешь ты. Дунь, я хотел сказать, что сегодня вечером занят. Отец утром прилетел из командировки, меня ждут на ужин.

– Ясно.

– Семейные дела, в общем.

– Я поняла. Конечно.

Она и правда понимала. И легко могла представить себе такие ужины – степенные, неторопливые, за которыми обсуждаются дела и вопросы семейного бизнеса. Ужины не для чужих ушей. Дуня была знакома с родителями Ильи и даже пару раз приглашалась в их дом, что по Рублевскому шоссе. И даже была… одобрена. «Умненькая, воспитанная, неизбалованная». Была одобрена, но… не освоилась. Внутренне не освоилась. Дуню не ослепила жизнь, в которую ее впустили на воскресный обед. Эта жизнь была ей чужой, поэтому все два раза она с чувством облегчения покидала великолепный дом за высоким забором и возвращалась в Москву. В квартиру Ильи, где все… проще.

– Я тебе завтра позвоню. Кстати, по замерам вроде все получается.

– Здорово. И хорошего вечера с родителями.

– Спасибо. Целую.

– И я целую.

До второго ресторана Дуня добиралась долго, почти час. Центр был забит машинами. Впрочем, пробки ей не доставляли неудобств, потому что думать было можно и в салоне автомобиля. Вчера за ужином и сегодня за чаем Дуня обратила внимание не только на убранство зала, но и на оформление папок с меню, сам перечень блюд, одежду официантов, сервировку стола… И мысль понеслась. Понеслась-понеслась… ухватить бы! Самую суть. Русская кухня… бюджетный вариант… игровая зона…

Сзади кто-то нетерпеливо сигналил. И правда, она проспала светофор. Уже зеленый, а Коко стоит на месте.

«Как бы прокомментировал такое упущение автостопщик?» – прорезался вдруг долго молчавший внутренний голос.

При чем тут автостопщик? Врун и еще раз – врун. К чему? Нет, встреча у Тихого, конечно, была неожиданной, можно даже сказать – бонусной. Сейчас популярно одаривать бонусами. Наверное, это был бонус к дорожному приключению с автостопом. А в приключения Дуня не попадала очень и очень давно. Считала, что несколько лет как выросла уже из этого возраста. Но оказалось… она сама не заметила, что стала улыбаться, вспомнив подножку на автозаправке. Феерично получилось.

С этой улыбкой Дуняша и зашла в третий ресторан Тихона Тихого и, недолго думая, заказала уху (был уже третий час дня), чай, пирожки с грибами и ватрушку. Ватрушку она съест, а пирожки попросит упаковать с собой.

Все же забавная получилась дорога. Нет, если посмотреть с точки зрения Дуни, то ничего смешного, да еще синяк и разочарование на память, но если на все это посмотреть с точки зрения, скажем… сценариста, то можно снять целое кино.

В ожидании заказа Дуня вынула из сумки планшет. Она собиралась внести в него заметки и наблюдения по поводу ресторанов, но вместо этого зашла в скайп и написала:

Дуня: Привет. Я возвратилась. Второй день в Москве. Как дела у тебя?

Ответ пришел меньше чем через минуту.

Катя: Гуляю. Твои крестники сведут меня с ума. Один спит в коляске, второго никак до дома не доведу на тихий час.

Дуня: Пишешь с телефона?)))

Катя: Ага. Могу попасть не на те кнопки. Как съездила?

Дуня: Съездила хорошо. Я тут… такое отколола.

Катя: Что?

Дуня: Я познакомилась с автостопщиком. Настоящим.

Катя: М-м-м… и как?

Дуня: Был похож на бомжа. И я довезла его до Москвы.

Пауза…

На том конце явно переваривали информацию. А Дуне как раз принесли уху. Вкуснющую.

Катя: И ты не побоялась посадить его в свою машину?

Дуня: Побоялась. Но у меня не было выхода. Колесо пробило на дороге, с двух сторон лес и никого.

Катя: А он откуда взялся?

Дуня: Из леса.

Катя: Прямо из леса?

Дуня: Да. Представляешь, я стою на обочине, а он из леса выходит. Колесо сменил.

Катя: А если бы маньяк? Ты с ума сошла?!

Дуня: Оказался фотографом.

Катя: Ну ты даешь… Кто в наше время сажает незнакомых мужиков в машину? А Илюша как на такое отреагировал?

Дуня: Я ему не сказала. Не будем портить человеку нервы))))))

Катя: Не будем)))) но я все равно под впечатлением.

Дуня: Я тоже. От себя))))

Катя: А от него?

Дуня: Ну, он… своеобразный. Но когда выбрит, даже ничего)))) и у него, ты не представляешь! У него…

Катя: Что?!

Дуня: Тату на полплеча!

Катя: Ни фига себе. А тату-то ты как увидела?!

Дуня: Ну… он вообще не стеснительный оказался.

Катя: Приставал???

Дуня: Нет)))) Просто наглый))))

Катя: Фух, а то я уже напугалась)))

Дуня: Да все хорошо. Он наглый, но воспитанный попался. Тортом в кафе угощал, когда на обед остановились)))

Катя:)))))))))))))))))))))) про торт Илюше точно не надо рассказывать)))

Дуня: Это будет маленькая тайна)))

В тот день в офис Дуня так и не возвратилась. Нагруженная пирожками, она вошла в свою квартиру и предвкушала вечер на балконе наедине с компьютером. Пирожки с горячим чаем вполне себе могли заменить ужин, а Дуня боялась спугнуть мысль, которая еще неясно, смутно, но уже стала зарождаться в ее голове. Необходимо записать. Общим потоком, без структурирования. Пока. И погуглить кое-что.

Но планам не суждено было сбыться. Как только дверь за спиной захлопнулась, зазвонил телефон. Оля-блондинка.

– Да, слушаю.

– Евдокия Романовна, у нас тут небольшая проблема.

– Что случилось?

– Звонили из второго магазина. Привезли плитку. Надо смотреть, сами знаете, ретро у нас горит.

– Знаю. Так в чем проблема? Пусть Паша едет.

– В Паше и проблема. Не едет. Заперся у себя в кабинете на ключ и вообще не отвечает.

– Зараза?

– Она самая, – вздохнула Оля-блондинка на том конце. – Звонила. И вроде запретила видеться с Виталькой, а он планировал его в выходные на мультик сводить.

– Ясно.

Заразой звали бывшую Пашину жену, которая гениально вышибала из него деньги, шантажируя сыном и считая, что эксмуж должен полностью обеспечивать не только ребенка, но и ее саму.

Пока длился разговор, Дуня дошла до своего балкона-кабинета, включила компьютер, затем обернулась… и ее взгляд упал на яблони, что стояли в уголке и терпеливо ждали решения своей участи.

– Оля, позвони в магазин, скажи, что завтра с утра приедем к ним за плиткой. И дай мне Пашу.

– Да я же говорю, Евдокия Романовна, заперся он!

– А ты очень громко постучи и скажи, что я просила срочно, в течение двух минут набрать мой номер.

– Будет сделано.

Оля отключилась. А Дуня вздохнула. Паша, Паша… вот кто тебя дернул жениться на такой нехорошей злой женщине? И ведь надо срочно придумать что-нибудь, чтобы знаменитая черная тоска гения не растянулась до конца недели.

Телефон зазвонил снова. Как видно, Паша все же решился возобновить связь с внешним миром.

– Евдокия Романовна, – начал он без предисловий. – Не поеду я смотреть эту плитку. Хоть режьте меня! Это же надо с клиентом договариваться, везти его в магазин, выслушивать кучу дилетантских вопросов, поддерживать вежливую беседу, улыбаться, блин! Я не могу, понимаете? Не могу! Не поеду! У меня обстоятельства! Вот.

Выслушав пламенную речь до конца, Дуня поинтересовалась:

– У тебя деньги есть?

– Е-есть, – не очень уверенно ответил Паша.

– Ты на машине?

– Н-нет. Я сегодня это… проспал, а на машине застрянешь в пробках. Я на метро.

– А кто из наших на машине?

– О-оля, наверное…

– Ты чего это заикаться стал?

– Я-я… не заикаюсь, я… думаю…

– Оля на машине наверное или точно?

– Точно. Я подошел к окну. Ее машина на стоянке.

– Вот и хорошо. Берешь Олю с машиной, едете в магазин. Покупаете лопату и лейку. Ты пионером был?

– Б-был…

– Деревья сажал?

– Не-е-ет…

– Это, Паша, большое упущение. Будешь учиться. В общем, с лопатой и лейкой дуете ко мне домой. Понял?

– Не очень, но подую. С Олей?

– Вероятно, с ней. Кто за рулем-то будет сидеть?

Майский вечер был чудесным. Теплым. Детвора, которой уже совсем не хотелось учиться, гоняла мяч на детской площадке, молодые мамочки собрались у песочницы, в которой копошились малыши, и обсуждали свои мамины проблемы: что сказал участковый врач, какие памперсы лучше, как правильно выбрать обувь… А Паша усердно копал лунки для молодильных яблонь. Дуня вынесла саженцы во двор, а потом ездила на лифте до квартиры и обратно с лейкой. Деревья посадили прямо под ее окнами. Жаль, конечно, что яблони не вырастают до пятого этажа. Их не увидишь, глядя перед собой в окно. Зато деревья будут встречать ее у подъезда.

После того как с посадкой закончили, Дуня пригласила всех к себе на чай. Разложила по случаю на кухне стол. Вообще, чтобы сэкономить место, стол у нее был – очень широкий подоконник. Это позволяло сидеть по утрам одной или с Илюшей, пить кофе и смотреть в окно – любоваться весной, летом, осенью, зимой… и это была идея Дуни. А вот сделать такой стол-подоконник раскладным, чтобы, в случае надобности, в кухне могли разместиться и гости, – это уже была лепта Паши в дизайне Дуниной квартиры. Все уютно разместились за столом, очень довольные проведенным вместе вечером. Кстати оказались и взятые из ресторанов Тихого пирожки.

– Ну надо же, – восторгалась Оля-блондинка. – Мне вот и в голову не пришло, что можно такие деревья около дома посадить. А ведь… ведь так же и малину можно, правда?

– Угу, – подтвердил Паша, уминая пирог с грибами. – Только ягод ты не увидишь.

– Почему это?

– Потому что их дети еще недозрелыми все съедят.

– Это правда, – улыбнулась Дуняша. – Думаю, с яблоками будет то же самое. Зато цветут они весной очень красиво.

– Нет, я все же уверена, что несколько яблок вполне возможно собрать, – упрямо заявила Оля.

– Посмотрим, – сказала Дуняша и повернулась к гению дизайна. – Паш, а ты не хочешь заключить со своей… бывшей договор?

Паша не ожидал такого резкого поворота в разговоре и чуть не подавился остатком пирожка.

– К-какой договор?

– В котором был бы указан график общения ребенка с отцом. Договор, составленный юристом, с правами и обязанностями, подписанный сторонами, все как полагается.

– Ух ты! – Оля едва не захлопала в ладоши. – Надо обязательно составить такой договор!

– Да вы что… – вяло проговорил Паша. – Да она никогда на такое не пойдет. Это же…

– Ну, ты подумай, – негромко сказала Дуня, подливая в чашки чай. – Ты же ей деньги отдаешь наличностью, и получается, что учета поступлений средств нет, а нервы тебе мотают изрядно, шантажируя Виталиком. В договоре же можно четко прописать сумму ежемесячных платежей, переводить которые ты будешь безналичным путем через банк, чтобы ни одно судебное разбирательство в случае чего не могло прикопаться. Такой… очень умный договор. И тогда, с какой бы ноги твоя дорогая ни встала, есть дни, которые, согласно документу, принадлежат тебе. На правах отца.

Паша долго молчал, вертел в руках чашку, а потом все же сказал:

– Не, ей это невыгодно, она на такое не пойдет… но… я бы хотел посмотреть на образцы этих договоров…

Когда гости уехали, было уже поздно. В том числе и работать. Дуня спешно записала пару основных тезисов своей идеи на листе бумаги, включила телевизор и стала мыть посуду.

Она очень редко смотрела ТВ, скорее оно служило фоном для работы на кухне. Телевизор бубнил что-то, и вроде как веселее спорились домашние дела.

Тарелки мылись под ток-шоу, в котором обсуждался богатый жених новой поп-дивы. Это было неинтересно, поэтому Дуня переключила канал. Чашки мылись под криминальную хронику. Ведущая сообщила о том, что наша доблестная полиция взяла под стражу одного очень серьезного криминального авторитета, занимавшегося печатью фальшивых денег. Дуня взглянула на экран и подумала, что с такими гусарскими, словно подкрученными вверх усами давно уже никто не ходит. Только этот авторитет, видимо. Но подделка банкнот ее мало интересовала, поэтому ложки она мыла уже под какой-то душещипательный отечественный сериал. Но после того как героиня, отчаянно хлопая накладными ресницами, призналась в любви герою, который бросил ее с ребенком семь лет назад, решительно выключила телевизор и отправилась в ванную. Готовиться ко сну.

* * *

Встреча с Филом Лебедевым прошла весьма плодотворно. Шутки и стеб друг над другом – это все, конечно, мило и весело, но, кроме этого, Фил являл собой бесценный источник информации о том, что творилось в фотосреде Москвы. Кто и на чем занят, где какие выставки, новые проекты, школы, в общем – полная осведомленность. За два часа Иван узнал то, что ему нужно. И даже то, что знать бы не хотел. Но Фил говорил все время, пока не ел. А с учетом того, что за своей фигурой Лебедев следил тщательно, слушать его было – не переслушать. Но Тобольцеву надо было восполнить пробелы в информации, поэтому покорно слушал все подряд. В потоке слов Фила Ваня даже вычленил себе кое-что важное и пометил позвонить кое-кому. А почему бы и нет? Сегодня же. В конце концов, для того чтобы довести до ума автостопный проект, надо не так уж много времени. А если сумеет вписаться в очередную «Красу чего-то там» – будет кстати очень. Эту работу Тобольцев может делать с закрытыми глазами, оплачивается она вполне прилично, да и обстановка вдохновляющая: длинноногие участницы конкурса красоты – это вам не пузатые потные дальнобойщики.

До фотоматериала он так и не добрался в тот день – встречи, звонки, беготня. Лишь на следующий сел разгребать – но сел с самого утра, героически поставив будильник на девять. Солнце грело левую руку и чашку с кофе, палец правой крутил колесо мышки. И замер вдруг. Так, стоп. Это что такое? Этого Иван точно не снимал.

Дата фотографии безошибочно ответила на вопрос, откуда взялись кадры какого-то витража и двух мужиков среди других его фото. И Тобольцев вскипел. Так, что кофе в кружке мог показаться холодным.

ОНА. ТРОГАЛА. ЕГО. ФОТОАППАРАТ.

Тобольцева как только не называли. Психопатом. Параноиком. Придурком. Ему было все равно. Он категорически, до трясучки просто не выносил, когда трогали его вещи! Нет, не все, разумеется. А только камеры, объективы, карты памяти и все, что связано с его любимым делом. Поэтому… поэтому сейчас Иван серьезным усилием воли заставил себя отложить телефон, за который схватился.

Нет, не надо ей звонить. Не сейчас. Сейчас он в состоянии только орать – причем максимально нечленораздельно. Тобольцев резко встал на ноги – негативные эмоции не давали сидеть на месте. Выскочил на балкон. Если бы он курил – сейчас было бы проще. Но курить Иван бросил. В двадцать пять. В пятнадцать начал – как и все в этом возрасте, исключительно с целью казаться взрослее и круче. А в двадцать пять бросил – потому что дыхалки стало не хватать на тот образ жизни, который он привык вести. И если выбирать между затяжкой сигаретой и марш-броском вверх по горе с фотокамерой наперевес в погоне за ценным кадром – выбор для Тобольцева был очевиден. Хотя сейчас за какой-нибудь экземпляр из числа тех, что оставил ему на память о себе сосед с первого этажа Александр Борисович, Иван бы много отдал. Пока прочистишь, продуешь, набьешь, раскуришь – глядишь, и успокоишь нервишки. Иван неожиданно хмыкнул. На балконе дома напротив загорала топлесс молоденькая девушка. Заметила его и помахала рукой. Он помахал ей в ответ и еще полюбовался немного. И злость как-то поутихла. А на ее дне ворочалось мрачное удовлетворение тем фактом, что теперь у Тобольцева более чем весомый повод позвонить царице. Тебе ведь нужны эти фото, о Дульсинея? Дорого придется заплатить за то, что воспользовалась без особого разрешения камерой Ивана Тобольцева.

В общем, Иван Дульсинее позвонит. Только остынет. Окончательно и совсем остынет эмоциями. Чтобы не орать. А то он и без таких вопиющих фактов в ее присутствии ведет себя, будто ему пятнадцать. И эта ее вечно невозмутимо приподнятая бровь. Ироничная полуулыбка. И настоящая боль в глазах. Когда Дуня поняла, что он соврал. И когда ударилась спиной. Похоже, оба раза Иван попал в больное. Жаль. Совестно. Ну да ладно. Он же извинился. А она сказала, что приняла его извинения. Счет сравнялся. Пора открывать новый. Никогда не вставайте между фотографом и его камерой.

– Десять… девять… восемь… семь… – из комнаты обратным отсчетом подал голос телефон. И, дойдя до единицы, взорвался утробным стартовым ревом. Иван вернулся в комнату. На экране телефона, лежащего на столе, красовалось ухмыляющееся лицо Ростислава Ракитянского. Он же Рося-Космонавт, он же Ракета.

– Здорово, Ракета.

– Привет, Вантуз.

– Слава, тебе не надоел еще этот нездоровый инфантилизм? – поморщился Тобольцев своему детскому прозвищу.

– Можно подумать, инфантилизм бывает здоровый! – бодро отозвался Ростислав. – Ванечка, ты почему меня игнорируешь? Разлюбил? Тихого потискал, а меня?

– Слава, я вчера обедал с Лебедевым, так что не напоминай мне про «потискал», – рассмеялся Иван.

– Посмотрите на него! – возмутился Ракитянский. – Вот со своими заднеприводными друзьями он первым делом бежит встречаться. А я… а меня… – Рося картинно вздохнул. – В общем, в шесть у Тина.

– Ого, Тиныча отпустили порезвиться с друзьями?

– Тиныча выперли из дома, – хохотнул Рося. – Варвара Глебовна периодически практикует такое. Ибо он ее даже в двухэтажном коттедже задалбывать умудряется. Так что на сегодняшний вечер нам Тихого выдали на поругание. Велено только тушку в целости вернуть до двенадцати. А то превратят в тыкву. И не тушку, а нас.

– Могут? – настроение решительно выправилось, и Тобольцев поймал себя на том, что широко улыбается.

– Варвара Глебовна все могут-с. Ну, придешь?

– Спрашиваешь! Конечно, приду.

Ростислав Игоревич, инициировав дружеские посиделки, сам наглым образом на них опаздывал. Впрочем, Тину с Ваней и без третьего было о чем переговорить. О поездке Иван не стал рассказывать – чтобы не повторяться, когда приедет Слава. Вместо этого речь пошла о реконструкции ресторана.

– Тебе как идея вообще? – допытывался Тихон, убирая пиджак в шкаф и закатывая рукава рубашки. – Одобряешь?

– Тин, ты же знаешь, я в этом ни хрена не понимаю, – поморщился Иван. – Тебе виднее. Это ты у нас бизнесмен, у тебя чуйка, хватка и нюх. Дизайнера вон какого хорошего нашел.

Только что осознанное намерение каким-то образом поспособствовать возможному сотрудничеству Дуни и Тина было весьма неожиданным. Но Дульсинее было важно получить работу по реконструкции ресторана Тихого – это явно читалось на встрече втроем пару дней назад. И теперь почему-то стало важным и для Ивана тоже.

– Угу, – зевнул Тин. – Толковая вроде. Ты ее откуда знаешь?

– Да так… – правду говорить не хотелось. – На выставке одной познакомились.

– Ага, – кивнул Тин. Поверил или сделал вид, что поверил. – Слушай, Ваня… – побарабанил пальцами по столу. – Мне тут предложили репортаж в одно уважаемое издание тиснуть. Про меня такого распрекрасного и «ТинЪ».

– Это здорово! – искренне обрадовался Тобольцев.

– Любой каприз за ваши деньги, – фыркнул Тихон. – Это такая завуалированная реклама, считай. Но там издание красивое, глянцевое, хорошая полиграфия, картинки разные…

– Тебе фотографии нужны? – быстро сообразил Иван.

– Угу. Они свои услуги предложили, конечно. Но я как-то тебе больше доверяю, Ванечка. Да и к тому же, – ухмыльнулся Тин, – они заломили совсем не демократичный ценник. А ты же в курсе, я жадный.

– Ты-то? Жуткий скряга, – усмехнулся Ваня. – А мне платить не надо, я тебе за тарелку супа все сделаю.

– Тобольцев, перестань! – Тин перестал улыбаться. – Я твои услуги оплачу! Просто ты же понимаешь, что когда без посредников – выгоднее всем: и покупателю, и поставщику. Так что…

– Тихий, перестань! – передразнил его Иван. – Денег с тебя не возьму, и ты это прекрасно знаешь. Даже не спорь со мной! И не сомневайся, все сделаю в лучшем виде.

– Да я не сомневаюсь, – немного смущенно хмыкнул Тин. – Я тебе так скажу, Иван Иванович. Вот поэтому у тебя до сих пор ни кола ни двора! Я вообще изумляюсь, Ваня, куда ты все деньги, которые зарабатываешь, деваешь? Может, у тебя есть тайная страсть?

– Угу, – привычно отшутился Тобольцев. – Коллекционирую редкие бонсаи. И раритетные издания Сервантеса.

Когда друзья узнали, сколько стоят услуги фотографа Ивана Тобольцева, имеющего в столичной фототусе прозвище Тобол, их изумлению не было предела. И они на диво слаженным дуэтом задали этот же самый вопрос: «Ваня, куда ты деваешь деньги?!»

Да если бы Иван знал.

Они все время куда-то девались. Нет, Ивану на жизнь хватало. Хватало на камеры, объективы и прочие прибамбасы. Одно время хотел свою студию и даже начал копить деньги на это дело, но перегорел. Не сейчас. Позже. И поэтому деньги у него постоянно утекали куда-то сквозь пальцы. Он легко давал в долг, и ему не всегда эти долги отдавали. Без вопросов оплачивал все, о чем просили из Коломны, – ремонт, сигнализация, новая бытовая техника. Роскошный мраморный обелиск на могилу деда. Два года назад матери в Израиле сделали полный рот новых красивых зубов. После всей этой эпопеи Ида Ивановна даже всплакнула, а Иван все никак не мог понять – как можно из-за фарфоровых зубов плакать. Хотя в эти зубы ухнули деньги с двух проектов. Да и не жалко. На мать не жалко. И на какие-то дорогущие лекарства и тестеры для бабули – у нее пять лет назад диагностировали диабет.

В общем, деньги куда-то девались. Все время. Такое у них свойство, очевидно. Впрочем, Тобольцев самоуверенно полагал, что, когда понадобится, он сможет взять этот процесс под контроль. А пока ему жилось прекрасно и так. Без обременений себя, любимого, скучными и неинтересными вопросами о том, куда деваются деньги. Главное, что он умеет их добывать. Вполне себе умеет – без унижений себя и в полное свое удовольствие.

Размышления Ивана прервала резко распахнувшаяся дверь. Ракета явилась – собственной персоной.

– Не вели казнить, вели миловать, – обменявшись рукопожатиями с друзьями, высокий широкоплечий шатен рухнул в кресло и резко потянул в сторону галстук. – Заездили Ракету просто в хлам.

– Да ты такой прямо весь деловой-ездовой в последнее время, что я забывать стал, как твоя морда наглая выглядит, – отозвался Тин.

– У тебя какие-то юридические проблемы? – Рося оставил галстук в покое.

– Если бы были проблемы, ты бы о них знал, – ровно ответил Тихон. – Они у нас, как-никак, общие. Как и многое другое.

– Ну вот и радуйся, что я тебе не надоедаю, – Ракитянский наконец-то сунул галантерейное изделие в карман.

– Какая деликатность. Не понимаю просто, откуда у тебя такая гора срочных дел взялась, – все так же ровно проговорил Тихон.

– Ой, да бывает так – то пусто, то густо! – беспечно отозвался Рося. – Ну, хозяин, чем потчевать будешь? Тут обоснуемся?

– Сейчас прямо! – фыркнул Тин. – От вас потом крошки в документах и куриные кости между подушками дивана. Пошли, там уже накрыто в отдельном.

Только тут Иван понял, что минуту назад Тихон и Ростислав говорили как-то иначе. Что-то натянутое то ли звенело, то ли гудело между ними. В предыдущую встречу друзей, до автостопной поездки Тобольцева, этого не было.

* * *

– Слушай, Тин, – Иван воспользовался отлучкой Роси в туалет. – Что у вас случилось? Что-то не поделили? Или у Славки проблемы?

– С Ракетой у нас давно все поделено, – серьезно ответил Тихон. – А у Славки что-то происходит, явно. Только он не сознается. Дерганый какой-то стал. Нервенный. Спрашиваю – ржет, отшучивается, дурака включает. Но он в последнюю пару месяцев весь… напружиненный. Как на взводе. Не знаю, как его раскрутить на откровенность.

Тобольцев повертел в руках бокал. И спросил нерешительно. И с опаской:

– Наркотики?

– Вряд ли, – судя по быстрому и серьезному ответу, этот вариант Тин рассматривал. – Он для этого слишком умный. И потом, Славик сам по себе наркота та еще. У него же вместо крови – ракетное топливо. Я с Варькой советовался, у нее взгляд медицинский. Она тоже считает, что проблема не в этом. Но вот в чем…

Тут им пришлось замолчать, потому что предмет разговора вернулся.

– Чего притихли? – Ракитянский с довольным, даже нарочито довольным видом устроился за столом. – Сплетничали? Про меня? Или как обычно – про баб?

– Ой, Слава, – Иван пригубил пива. – Это когда нам было по шестнадцать, мы только об этом и говорили – кто, с кем, сколько раз, в каких ракурсах. И преимущественно сочиняли, разумеется. А сейчас… – сделал еще один долгий глоток и зажмурился от удовольствия.

– Что – сейчас? Уже пошел спад интереса? Рано, ребятки, рано, – преувеличенно бодро рассмеялся Ракета. Точно. Заведенный. Вибрирует весь. Как та самая ракета в опорном каркасе за десять секунд до старта. Славка всегда из них был самый заводной, самый энергичный, самый неуемный. Шило в одном месте. Но сейчас Рося был «нервенный» даже по его собственным ракетным меркам.

– А теперь, Слава, дело обстоит так, – Иван усмехнулся с видом всезнайки. – Или все как у всех, и что толку об этом говорить. Или такие заковыристые извращения, что даже друзьям не расскажешь.

Тин сдавленно хрюкнул. И неожиданно покраснел. Рося с Иваном переглянулись и дружно расхохотались.

– И не просите рассказывать! – грозно предупредил Тин. А потом присоединился к веселью товарищей.

Пятое ЕЕ правило: «Никогда не поздно научиться сажать деревья».

Глава 6

Шестое ЕГО правило: «Дважды на одни и те же грабли наступает только дурак. Или коллекционер граблей».

К предстоящей встрече с ресторатором Дуня была готова. Пока она раздумывала, стоит ли первой набрать номер телефона, чтобы уточнить место и время планируемых смотрин помещения, Тихий позвонил сам. Они договорились пересечься в полдень у «ТинТина». Это был ресторан, где Дуня накануне пыталась пристроить аэрохоккей.

* * *

Просьбу Тина Иван не стал откладывать в долгий ящик. Во-первых, для глянцевого издания были четко обозначенные сроки. Во-вторых, большим вопросом висела непонятность с Росей, и, может быть, удастся переговорить еще раз с Тихим. А в-третьих, Тобольцева необъяснимо тянуло в «ТинЪ». Да, Иван именно так это себе и объяснял, пока пил кофе в компании непривычно серьезного Лещинского, – что тянет именно необъяснимо. Хотя это в объяснениях не нуждалось – в течение многих лет ресторан Тихого был и для Вани, и для Роси вторым, а то и первым домом. Местом, где тебе всегда рады. Ну, не прогонят точно. И даже кофе нальют. Или пива. А то и водки или коньяка – в общем, по обстоятельствам.

– Ох и жадный ты до работы, Тобольцев! – раздался у Ивана за спиной голос хозяина заведения. – Чуть свет уже на ногах.

– Волка ноги кормят, – парировал Ваня, отвечая на рукопожатие. – А ты, я смотрю, на работу не торопишься.

– Я человек семейный, у меня дома с утра куча дел, – с крайне загадочным видом ответствовал Тихий. – Я тебе нужен, что ли?

– Несомненно, – Иван обхватил пальцами подбородок слегка оторопевшего ресторатора и повернул его лицо вправо-влево. – Выбрился как попало, Тиныч. Темные круги под глазами. Двойка тебе, Тихий, за внешний вид. Что, тебе дома спать не дают и побриться толком тоже?

– Молча завидуй, – Тин опомнился и отпихнул от себя руки друга.

Тобольцев только вздохнул демонстративно.

– Давай я позвоню Марине Рох, она отличный стилист, отдам тебя в ее ручки золотые – быстро в порядок приведет.

– Давай я отдам тебя в золотые ручки Марго – она быстро тебя в порядок приведет, – ответно огрызнулся Тин. – Неделя на пирожках – и перестанешь напоминать тень бледную.

– Тин… – поморщился Иван. – Ну что ты как ребенок. Кому это надо?

– Мне надо. Чтобы ты сделал фотосессию ресторана. Если тебе еще нужны и мои фото до кучи – валяй. Но никаких стилистов.

– И как только с тобой Варвара Глебовна уживается? – вздохнул Тобольцев, слезая с табурета. – Ты не просто упрямый, Тихон. Ты деревянный. Пошли в твой кабинет. Сначала тебя отсниму, потом уж за интерьеры возьмусь. С мебелью проще договориться, чем с тобой.

Исчерпав все запасы Ваниного терпения и сожрав пару миллиардов нервных клеток фотографа, Тихий заявил, что с него хватит. С Тобольцева, впрочем, тоже хватило. Ладно, что-то там отсняли, авось будет из чего выбрать.

– Дунечке от тебя привет передать?

– В каком смысле? – наполовину скрученный объектив замер в руках Тобольцева.

– В смысле самом прямом. Я еду в «ТинТин» на встречу с Лопухиной.

– Вали, – раздраженно махнул рукой Иван. – Ты мне больше не нужен. Как раз под ногами мешаться не будешь.

* * *

В назначенное время Дуня лихо припарковала Коко и покинула машину как раз в тот самый момент, когда из своего автомобиля вышел Тихон Аристархович Тихий.

– Добрый день, – поприветствовала его Дуняша, приподняв голову, чтобы встретиться глазами.

Крупный мужчина, умный взгляд, крепкая рука и бережное пожатие, словно рассчитывает силу, стараясь не повредить.

– Добрый, Евдокия… Плохая память на отчества, можно без него? – она кивнула головой в знак согласия, а он продолжил: – Если мы никого больше не ждем, то прошу за мной.

Как и позавчера, двери ресторана приветливо открылись перед Евдокией Романовной Лопухиной. С той лишь разницей, что на этот раз их распахнул сам владелец и, будучи воспитанным мужчиной, пропустил женщину вперед.

– В общем, вы пока осмотритесь в целом. А вот здесь, – протянул файл с листами бумаги, – план помещения. Там отмечены несущие стены, площадь и… В общем, вы в этом наверняка разбираетесь и сами все увидите.

Дуня взяла в руки файл и растерянно посмотрела на собеседника. Ведь всего мгновение назад в его руках ничего не было! Она была готова поклясться в этом. Фокусник! Наверное, ресторатор разглядел ее недоумение, потому что в уголках глаз тут же собрались морщинки – умные глаза улыбались. И Дуня улыбнулась им в ответ.

Он ей определенно нравился – Тихон Тихий. И ей тоже очень хотелось ему понравиться. По-человечески.

Дуня окинула взглядом уже знакомый зал и поинтересовалась:

– Скажите, ведь это здание старое и внизу, почти на уровне земли, есть маленькие окошки. Там… просто подвальное помещение или подсобное? И возможно ли использовать его часть?

Тихий ненадолго задумался, словно взвешивая разные варианты, а потом произнес:

– Думаю, можно рассмотреть возможность их использования. Если идея будет стоящая. Сейчас там основной продуктовый склад.

Это было просто здорово, и Дуняша незаметно за спиной скрестила на удачу пальцы, вслух же поинтересовалась:

– А… можно спуститься и посмотреть?

Хозяин ресторана бросил выразительный взгляд на ее туфли на высоком каблуке, она тоже на них посмотрела, а затем улыбнулась с самым невинным видом. Он усмехнулся.

«Оценивает, – подумала Дуня. – Делец. Пытается понять мою точную цену как специалиста… или… как человека?»

– Конечно. Пойдемте.

И они, миновав зал, зашли в служебное помещение, а потом стали спускаться вниз.

Голые стены, железные двери, трубы… Прямо Кощеево царство… Стоп! Кощеево царство! Это мысль! Запомнить.

Дуняша смело шла за Тихим, отмечая про себя важные моменты.

Отопление.

Освещение.

Звукоизоляция…

Тихий, шедший впереди, вдруг обернулся и спросил с улыбкой:

– Страшно?

– Не то слово! – тут же отозвалась она. – Здесь только квесты устраивать.

Он рассмеялся.

А по возвращении наверх напоил ее чаем, и Дуня хвалила пирожки, и расстались они, весело поглядывая друг на друга.

«Вы мне нравитесь, Тихон Аристархович Тихий», – говорили глаза Евдокии Лопухиной.

«Посмотрим-посмотрим, какой квест вы устроите в моем подвале», – отвечали его глаза.

«Да уж устрою, не сомневайтесь», – безмолвно парировала она, чувствуя внутри радостное возбуждение – предвкушение нового необычного проекта.

Этот азарт был Дуняше знаком, он возникал всегда, когда появлялась отправная точка. Та самая – правильная. И покалывало кончики пальцев от нетерпения начать.

«Кощеево царство, – крутилось в голове, – Кощеево царство…»

Тихий покидал ресторан вместе с Дуней, поэтому прощались они уже на парковке перед «ТинТином».

– Когда будут готовы предложения, Евдокия? – поинтересовался он, аккуратно пожимая женскую руку.

– Дайте мне две недели, Тихон Аристархович, – она не отвела глаз, сказала уверенно.

– Две дам. Верю в вашу пунктуальность и обязательность. Наш общий друг Тобольцев мне все уши прожужжал, какой вы ответственный человек и талантливый дизайнер. А у Вани прошлогоднего снега выпросить проще, чем похвалу. Так что с интересом ознакомлюсь, что вы придумаете за эти две недели.

Дуня подумала о том, что насчет снега Тихий привирает. И снова устраивает проверку. В умных глазах проскользнула хитринка. Испытывает. И Дуняша… ничего не ответила, вспомнила лишь разом о торте, саженцах и целом пакете еды из супермаркета. Все, что было оплачено автостопщиком. А похвала… Она была уверена, что и с похвалой все не настолько плохо. Темнит Тихий. И было ощущение, что кроется в этом что-то личное, не связанное с заказом.

Дуня сказала с улыбкой:

– Спасибо за добрые слова, теперь мне точно захочется вас удивить.

И открыла дверь «ауди».

– Кстати, машина у вас… – Тихий показал большой палец, в результате чего Евдокия Романовна Лопухина заметно покраснела. От удовольствия.

Ей всегда было приятно, когда ее девочку хвалили.

* * *

Коко влилась в поток машин, и Дуня посмотрела на часы. Встреча с Тихоном Тихим продлилась полтора часа.

Кощеево царство, Кощеево царство…

Набрала Олю-блондинку.

– Евдокия Романовна, я слушаю.

– Обедаешь?

– Да.

– Приятного аппетита. Предупреди всех наших, что в два пятнадцать будет совещание. Нужна ты и все дизайнеры.

– Хорошо.

* * *

– Тобольцев еще здесь? – жизнерадостный хозяин ресторана облокотился о барную стойку.

Вместо ответа Лещ кивнул за спину своему нанимателю. Обернулся Тин как раз к тому моменту, когда Иван вылез из-под столика в паре метров от стойки и отряхивал колени джинсов, уложив предварительно камеру на стол.

– Ты чего там делал?

– Ракурс удачный искал, – буркнул Иван. Довольная физиономия друга почему-то раздражала.

– А я уж подумал, что у тебя привычка образовалась в моем присутствии по полу ползать. Хотя, думаю, с чего бы это тебе на пол падать, раз Евдокии тут нет.

– Ты неправильно выстраиваешь причинно-следственные связи, Тихий.

– Возможно, – невозмутимо кивнул ресторатор. – Ввиду неполной информированности.

Тобольцев не нашелся с ответом и принялся упаковывать камеру в футляр. И будто между прочим поинтересовался:

– Как прошла встреча? Удачно?

– Вполне, – Тин с удовольствием отпил чего-то дымящегося из белой чашки, поданной барменом. – Деваха с головой. Машину водит, как Шумахер. Припарковалась так лихо, что я подумал – сейчас бампер мне коцнет. Нет, все четко, пятисантиметровый допуск. И ноги у нее зачетные.

– Тихий, ты женат!

– Я женат, но не слепой же. И потом… – он поставил чашку на стойку и кивнул в знак благодарности Лещинскому. – У Варьки ноги все равно лучше.

– Чистой воды субъективизм и вкусовщина! – очень к месту вспомнил Иван любимую фразу своего наставника в профессии.

– А с любимыми женщинами только так, – многозначительно ответил Тин. А потом у него зазвонил телефон, и спустя минуту разговора Тихий с деловым видом уже исчез из общего зала. Да и Ивану пора отчаливать – все, что хотел, он уже сделал. Жаль, про Росю так и не успели поговорить.

* * *

Совещание прошло быстро, и было оно немного похоже на военный совет. Свою речь Дуня обдумала по дороге к офису, решив обойтись без предисловий.

– У нас новый заказ, – сказала она, окинув взглядом собравшихся. – Очень хороший и очень интересный заказ. Не рядовой. И, чтобы его не упустить, фирма должна показать себя на высоте. В ближайшие две недели я буду заниматься только им и важными финансовыми вопросами. Каждый доводит свой текущий проект до конца самостоятельно. Это понятно?

Все утвердительно кивнули головой.

– Паша, на тебе та маленькая частная ретро-гостиница. Остались последние отделочные работы, мониторинг работ каждый день.

– Понял.

– Паша…

– Ну что вы со мной как с маленьким, ей-богу. Приглашу вас на прием работ.

– Договорились. Андрей, у тебя три ландшафтных дизайна в коттеджных поселках. Там непростые люди, поэтому делаешь сам, но держишь меня в курсе. И, Лена, – обратилась она к графическому дизайнеру, – мне нужна будет твоя помощь. Новый заказ – это интерьер ресторана. Но я хочу пойти дальше. Я хочу предложить клиенту максимальный пакет, от дизайна зала и до нового названия и фирменного стиля. Как только разработаю общую концепцию, ты подключаешься со стилем. Логотип, вывеска, папки меню и прочее.

– Поняла, Евдокия Романовна.

– Вот и отлично.

Ровно в шестнадцать ноль-ноль Дуня покинула офис, взяв курс на дом. Вечером – обещанный концерт нового дарования, и времени на то, чтобы привести себя в порядок, оставалось не так много.

Зазвонил телефон. Илюша.

– Ты где? – начал он без предисловий.

– Еду домой.

– Отлично. Заеду за тобой в половине шестого.

– Успеем?

– Должны.

Они успели.

Иногда Москва бывает благосклонна к людям за рулем, позволяя им вовремя добраться до места назначения. Это был как раз такой день.

Илья вышел из машины, чтобы открыть дверцу перед своей спутницей. Дуня подала руку и покинула салон автомобиля.

Она была особенно хороша в этот вечер и прекрасно об этом знала, а под одобрительным взглядом Ильи и вовсе расцвела. Изумрудное шелковое платье в пол, бежевые шпильки, распущенные волосы, свободными крупными локонами рассыпавшиеся по плечам. Из украшений только тонкий золотистый поясок и серьги в виде цепочек, на краях которых, почти у самых ключиц, покачивались жемчужины.

Дуня ощущала на себе праздные оценивающие взгляды присутствующих и внешне была невозмутима. Про себя же она сразу определила, что собравшаяся тут публика точно подходила под определение «столичная тусовка». Никого из них она не знала (если только по журнальным колонкам), представиться с помощью Илюши было бы нелишне в целях заведения полезных знакомств с прицелом на будущие заказы, но… В этот вечер она хотела только концерта. Только музыку. И Илью.

Илья же встретил немало знакомых, поэтому время перед тем, как зрители начали рассаживаться по своим местам, походило на костюмные фильмы канала ВВС, когда все церемонно здороваются друг с другом, обмениваются вежливыми фразами, прописанными в книгах по этикету, а после переходят к другой группе. Дуня, ведомая Илюшей, тоже переходила и улыбалась. Молчаливо. Пока они наконец не добрались до своих кресел.

Несомненно, мальчик-музыкант был способный. В концертную программу оказались включены и классические вещи, и пьесы собственного сочинения. Большинство номеров исполнялось соло, но некоторые дополнялись скрипкой и флейтой.

После финальной композиции зал взорвался овациями, юного пианиста завалили букетами, разрешили делать фото, и Дуня была уверена, что прессы приглашено достаточно для того, чтобы поведать о случившемся здесь и сейчас во всех развлекательных журналах, имеющих колонки светских новостей, ибо для раздела культуры…

«Надо же, а ты, оказывается, бываешь злой и ехидной, – включился внутренний голос. – Хороший мальчик, честно все исполнил, почему бы его не отправить в культурные события?»

Дуня передернула плечами и присоединилась к аплодисментам.

– Хороший концерт, – сказала она чуть позже, садясь в машину.

– Хороший, но?… Продолжай, – спросил Илья с нескрываемым интересом, когда захлопнул за собой дверь авто.

– Но не блестящий, – закончила Дуняша.

– Не знал, что ты разбираешься в классической музыке.

– А я и не разбираюсь, – ответила она, – так, знаю… ну, пожалуй, чуть больше необходимого. Нравится. Вот на уровне «нравится – не нравится» и строится все мое восприятие классической музыки.

Они тронулись с места, Илья слегка улыбался.

– И этот мальчик не понравился?

– Почему же, понравился. Хороший мальчик. Настоящий отличник. И я действительно получила удовольствие. Особенно от Шопена. И будущее у него хорошее. Видел, сколько прессы? Я уж про само место проведения концерта молчу. Хорошо за парня взялись, квалифицированно, вылепят звезду.

– Грамотный продюсер, – пожал плечами ее собеседник.

– Вот именно, грамотный продюсер. Понимаешь? Есть отличники, а есть гении. Он просто отличник с хорошим продюсером, но, увы, не гений.

– Дуня, ты идеалистка. Конечно, за спиной пацана стоят и деньги, и раскрутка, и целый бизнес-план.

– Вот это-то и портит все впечатление. Слишком уж выпирал бизнес-проект, заслонял собой искусство. А что думаешь ты?

– То же самое. С той лишь разницей, что бизнес-проекты принимаю как должное. В конце концов, и Леонардо да Винчи всего лишь писал на заказ.

– Согласна, – вздохнула Дуняша.

Они возвращались в Москву, и Дуня думала о том, что концерт, без сомнения, был хорош, и специалисты смогут даже разобрать авторские произведения дарования на составляющие и, вполне возможно, похвалить за отдельные музыкальные решения. Только вот завтра она проснется и уже не вспомнит обо всем этом. В памяти останется только галочка «я была на концерте», а хотелось… Хотелось остаться под впечатлением еще дня на два-три, возвращаться в мыслях к различным моментам прошедшего вечера, перерыть Ютуб, в конце концов, чтобы услышать вновь, вкусить, хоть так, но задержать мгновенье, а потом в восторге рассказать о нем Кате и маме или… или даже Паше! Он точно поймет.

– Илюш, – Дуня нарушила молчание, – у тебя нет знакомого юриста?

– Есть, – ответил он, не отрывая взгляда от дороги, – у тебя что-то случилось?

– Не у меня, а у Паши. Я хочу ему помочь. Там и надо-то всего – составить договор, в котором прописать график встреч отца с ребенком… Ну и денежные вопросы, а также ответственность сторон.

Илья внимательно выслушал Дуню, а потом поинтересовался:

– А почему Паша сам не найдет себе юриста, если это ему так необходимо?

– Ну… ты же видел Пашу. Он – художник и абсолютно не приспособлен для решения житейских проблем. Он… он талантливый, умный, добрый, но… не на земле двумя ногами.

– А ты у нас добрая самаритянка?

– А разве это так уж плохо?

Илюша вздохнул и притормозил на светофоре. Они въезжали в столицу.

– Пойми, ты не можешь постоянно делать все за всех. И твоему Паше рано или поздно придется взрослеть, вне зависимости, стоит он на земле двумя ногами, или одной, или полностью витает в облаках. Это его проблемы, и решить он их должен сам. Мужик он, в конце концов, или нет?

– Но… там ребенок… Понимаешь? Паша очень любит сына, и сын тянется к отцу.

– Вот пусть Паша и сделает хоть что-нибудь. На правах отца. Раз так любит.

– Ты жесток.

– Нет, Дуня, не жесток, – светофор переключился, и они снова тронулись в путь. – Просто жизнь сама по себе довольно жесткая вещь, и надо принимать ее правила. У меня есть знакомые юристы, высококлассные знакомые юристы, позвонить любому из них – не проблема. Только за свои услуги эти люди берут очень дорого. У твоего Паши точно нет таких денег.

– А… а если по дружбе? Если вот… ну…

– Дуня, ты как маленькая, честное слово. Это же бизнес. Ты же сама ведешь свое дело. Дружбу и бизнес следует разделять, разве не так? Конечно, я могу попросить, и, вполне вероятно, мне пойдут навстречу, но это означает лишь то, что однажды попросят об ответной услуге. И, возможно, немалой. Просто из-за проходного договора для твоего Паши.

– Ясно. А… если бы юрист потребовался мне? Хороший, грамотный? Если бы проблема была у меня?

Илья пожал плечами:

– Он бы у тебя был.

– А… если бы я его не потянула?

– Давай закончим этот разговор. У тебя бы был юрист. И точка. Все другие вопросы решал бы я.

И в машине снова воцарилась тишина. Нет, напряжения не было, и Дуня прекрасно понимала, о чем он говорит. В мире Ильи одолжений не делали, и он прав… Но… не могла она смириться с отсутствием бескорыстия в жизни. Почему, почему, если есть возможность, не помочь другому человеку? Просто так? Дуняша не могла и не хотела жить по таким законам. И, приняв объяснения Ильи, решила не отказываться от своей идеи найти юриста.

Они ехали по ночному проспекту, Москва, светившаяся вывесками и окнами домов, была красива. Дуня очень любила вечернюю и ночную Москву, поэтому просто откинулась на спинку сиденья и стала смотреть в окно.

– Не обижайся, – сказал вдруг Илья.

– Я не обижаюсь.

– Совсем? – уточнил он.

– Совсем, – ответила Дуняша и улыбнулась, почувствовав, как его теплая ладонь коснулась ее плеча в примирительном жесте, – но ты – зануда.

Он хмыкнул.

– Кому-то приходится, потому что не только Паша, кажется, стоит одной ногой на земле.

До дома добрались быстро. Илья открыл дверь квартиры, пропуская Дуню, и почти сразу же, не дав ей разуться, обнял и прижал к себе.

– Ты сегодня очень красивая, – пробормотал он.

Она ждала этих слов весь вечер.

– Очень-очень?

– Очень-очень, – подтвердил он и потянулся губами к ее шее.

* * *

Утро прошло под знаком звонка отца. Дуня привычно готовила завтрак, когда послышался рингтон телефона и последовавший за ним голос Ильи. Слов было не разобрать, но по доносившимся интонациям она сразу поняла, что это именно отец. «Вообще удивительно, – думала Дуняша, поджаривая тосты, – нам кажется, что со всеми мы говорим одинаково, а на самом деле нет. Громкость и тишина беседы, напряженность, легкость, торопливость, отдельные слова, даже тембр – и можно, не слишком вслушиваясь в слова, почти безошибочно определить, деловой это разговор или частный, желанный или нет. Я практически всегда знаю, это мама Илюши или его отец, звонят по работе или Леня делится очередной новостью. Да даже взять автостопщика, если бы он не поставил на свою маму специальный звонок, по одному только напряженному немногословью с длинными паузами стало бы понятно, что звонит именно она».

Закончив разговор, Илья вошел в кухню.

– Все в порядке? – поинтересовалась Дуня, вынимая из холодильника молоко.

Она решила в это утро побаловать себя чаем с молоком.

– Да, все хорошо, – Илюша сел за стол и приступил к завтраку, – только… передай соль, пожалуйста.

Дуня протянула солонку:

– Только?

– Сегодня в Москву прилетает сын партнера отца, и надо его встретить и помочь разместиться в гостинице.

– Такой важный сын? – поинтересовалась Дуняша.

– Такой важный отец.

– Понятно. А с ногами у него как?

– В каком смысле?

– Ну… сколькими ногами он стоит на земле, если сам не может разместиться в гостинице?

Илья поперхнулся соком.

– Честно говоря, пока не в курсе. Я его видел один раз мельком. Но скоро узнаем.

– Весь день будешь им заниматься?

– Не весь, но повозиться придется. Прилет в одиннадцать, встретить – разместить – пообедать и вечером отправить в гольф-клуб.

– Куда?

– В загородный гольф-клуб. Как выяснилось, он большой любитель гольфа. Так что еще предстоит забронировать номера в специализированном комплексе, а сегодня пятница, и я не уверен, что удастся попасть именно туда, куда хочется. Сразу после завтрака займусь.

– А ему что, одного номера не хватит, – Дуня намазала на тост тоненький слой масла, – или для клюшки отдельный нужен?

– Хватит, думаю. Он, кстати, с невестой прилетает, а не с клюшкой.

Дуня рассмеялась.

– Ну, один номер можно будет как-нибудь найти.

– Не один, а два. Мы тоже едем.

– Мы?! – Дуня отодвинула чашку и внимательно посмотрела на Илью. – Вообще-то у меня на эти выходные были планы.

– Дунь, давай не будем, – Илюша слегка поморщился. – Ведь ты же понимаешь, что от этого ничего не изменится. У меня тоже на выходные были планы, но есть важное и все остальное. Сын партнера отца – это важное.

– И ты будешь с ним носиться.

– Да, – в голосе Ильи прозвучала твердость.

– Потому что от этого зависит твой бизнес, – уточнила Дуняша.

– Совершенно верно.

– А от Паши зависит мой бизнес, – вспомнила она о вчерашнем разговоре. – В чем разница? В масштабах бизнеса?

– Ты умная девочка и сама все понимаешь.

Дуня молча допила чай.

– Хорошо, – сказала, поставив пустую чашку в мойку, – ты занимаешься своим бизнесом, я – своим. Вернешься – расскажешь.

Она никак не могла понять, отчего настолько сильно злится. Ведь все предельно ясно, и на месте Илюши Дуня сама поступила бы точно так же: встретила, разместила, организовала отдых. Так и должно быть. В чем же дело? Возможно, где-то внутри все же подтачивал его отказ накануне помочь Паше, возможно, она надеялась на ленивые выходные вдвоем, а возможно, сыграло роль все вместе.

– Э, нет. Ты едешь со мной.

– Кто тебе такое сказал?

– Дуня, ну подумай, что я там буду делать один? И он к тому же с невестой. Как я невесту буду развлекать?

– А я, значит, буду?

– Дуня, Дуня, ну перестань, – Илюша подошел и обнял ее со спины, – ты прекрасно умеешь вести разговор, если захочешь.

– А я могу не захотеть.

– Ну хорошо, – пробормотал он, уткнувшись носом в ее шею, – я найду юриста для твоего Паши, хочешь?

У Дуни так и вертелось на языке: «Что, сын партнера тянет на то, чтобы обратиться к своим богатым законникам и выполнить их встречную просьбу потом?» Но вместо этого она сказала:

– Не надо. Я не хочу, чтобы наши отношения перешли в разряд товарно-денежных. Гольф за юриста. Мне не нравится. Нет. Это плохо закончится, Илюша.

Она вздохнула и осторожно высвободилась из его рук.

– Хорошо, я поеду с тобой в гольф-клуб, но говорю сразу: игра мне эта незнакома, прелести ее не понимаю, не жди, что пойду махать клюшкой на лужайке. У меня заказ, очень серьезный. Вы играете – я предоставлена себе и работаю. Встречаемся в барах-ресторанах, там невесту беру на себя.

– Договорились.

* * *

Намеки судьбы игнорировать нельзя. И раз уж судьба упорно, раз за разом, напоминает Ивану о царице – надо царице напомнить о себе. Тем более Тобольцев остыл. И способен к разумному диалогу. И фотографии эти… Интересно же, зачем она это сняла?

Кстати, Иван нашел еще несколько неучтенных снимков. И тоже Дульсинеи. Точнее, с Дульсинеей. Те, что он сделал сам во время остановки. Хорошо вышло. Иван поколдовал над фото, сжал его и с удовольствием поставил в телефон на контакт «Дульсинея Тобосская» эту картинку. Ну вот, теперь можно приступить к диалогу.

Он сделал себе кофе и, не особо раздумывая, набрал сообщение.

* * *

День промчался как одно мгновение. Нужно было ехать в офис, потом домой – собирать вещи. Из квартиры ее забрал Илья, и с вещами в багажнике они припарковались около одного из своих пятничных ресторанов, где уже ждали Леня с женой. Леня был возбужден, жена приветствовала с привычным кислым выражением лица. Она все время играла роль утомленной жизнью светской львицы. Сказать по правде, Дуню это здорово раздражало, но приходилось терпеть. Друг твоего мужчины – это святое. А жена – дополнительный груз, от которого не избавиться.

Май радовал теплой погодой, уже открыли летнюю веранду, поэтому решено было разместиться на ней. Все заказали традиционный стейк. Кроме Дуни. Она решила взбунтоваться. Видимо, остатки утреннего разговора давали о себе знать.

– Шампанское, коктейль из креветок и… стерлядь.

Светская львица встрепенулась.

– Этот ресторан не славится рыбной кухней, он все-таки популярен как стейк-хаус в первую очередь…

– Отличный выбор, – прокомментировал Илья, и глаза его заблестели.

Он оценил протест Дуняши.

– Если мне понравится, – невозмутимо парировала Дуня Львице, – то напишу большой хвалебный отзыв рыбному меню и посрамлю разрекламированные стейки. В конце концов, время от времени следует менять модные тенденции.

Львица иронии не поняла, а Илюша сделал вид, что внимательно изучает меню, забавляясь протестом своей девушки.

Как только официант удалился, выяснилась причина Лениного возбуждения. Накануне он купил пакет акций, которые сегодня значительно взлетели в цене.

– Мы, конечно, с Леней хотим завести ребенка, но я как послушаю подруг – это же такие траты! Одежда дорогая, няни, садики, педиатры, детские массажисты берут сейчас заоблачную цену, – жаловалась Дуне на свою жизнь Львица.

Дуня делала вид, что внимает ее нудному повествованию о тяготах современных матерей, неторопливо потягивала холодное шампанское и кивала в такт головой. Ей даже не требовалось ничего говорить. Львице просто нужен был слушатель.

В однотонную речь периодически врывались более громкие и живые голоса мужчин:

– Да он просто лузер! Я сколько раз говорил: не умеешь играть на бирже – не берись. Или хотя бы найди человечка по ценным бумагам, который вовремя шепнет, куда вкладываться. За бабки, конечно, но тут уж надо выбирать.

– Да, Лехина новая тачка тянет не на один миллион. Там у них в банке какая-то фигня. Вроде покупать их собираются. Думаю, тряхнет структуру.

– Он хочет дом в Марбелье продавать. Слишком дорого стало содержание. Только покупателей нет. Рынок недвижимости встал.

А Дуня пила шампанское, и все слова Львицы, Лени, Ильи сошлись в один единый гул, ставший общим фоном этого майского дня. Она делала маленькие глотки и думала о том, что прекрасный пятничный вечер съедается разговорами об акциях и недвижимости, но ведь для этого есть понедельник, вторник, среда, четверг и даже утро и обед пятницы. А вечером можно было бы прокатиться на речном трамвайчике по Москве-реке, поехать на Воробьевы горы или устроить пикник в Коломенском… Она сто лет не была в Коломенском и понятия не имела, можно ли сейчас устроить там пикник. Вот в студенческие времена, когда денег хватало только на килограмм черешни у станции метро и пластиковую бутылку колы, это удавалось. Они с Катей брали старое покрывало, доисторический деревянный бадминтон и ехали в Коломенское. И отыскивали зеленую поляну под деревьями, где ели узбекскую черешню и болтали обо всем на свете, глядя на берег Москвы-реки, и казалось, что сидят они где-то за городом, а вовсе не в столице.

И тут картинка из прошлого и мысли Дуни сбились. В однородный фон голосов вмешался инородный звук. Она даже не сразу поняла, что этот звук произвел ее собственный телефон. Кто-то прислал сообщение. Номер незнакомый. Первая мысль: «Может, Тихий? Что-то с заказом? Визитку же с контактами я ему оставляла».

Дуня открыла сотовый и прочитала:

«Тук-тук, кто в теремочке живет? Дульсинея-царица? А это я, Иван-дурак. Ты яблони посадила? Я переживаю за свои инвестиции в сельское хозяйство».

Не Тихий, нет. Но играть в этот вечер в красноречие и остроумие не хотелось. Предстояло поберечь силы для гольф-клуба. Сначала она даже не хотела отвечать, осадок от вранья про бабушку так и не прошел, но тут Львица начала перечислять отели, особенно популярные в этом сезоне, причем с намерением вызвать Дуню на диалог и узнать ее мнение, поэтому пришлось соврать, что по работе прислали сообщение и надо срочно ответить.

Львица кивнула с понимающим выражением лица, и Дуня быстро набрала: «Как самокритично, Иван-лжец. Яблони посажены, твои долгосрочные инвестиции сохранены».

Она едва успела протянуть руку к бокалу и сделать глоток шампанского, как пришел ответ:

«Напоминаю – ты меня простила. Ты сама так сказала. Ты же не соврала про то, что приняла мои извинения? А вот я твои еще не принял. Я их только жду. Терпеливо жду, прошу заметить».

Вот это да! Он там перегрелся, что ли?! Ничего не путает? И, будучи в боевом настроении еще с утра, Дуня отвела душу:

«Как интересно. Ну что же… прости, добрый молодец, нераз@умную деву за то, что подвезла тебя до Москвы, в гости пригласила, напоила-накормила, баньку натопила и… Что там еще в таких случаях говорят? Не припомнишь?»

Он припомнил.

«В печь посадила! Дуня, твое счастье, что я отходчивый и не удалил сразу фотографии, которые ты сделала МОИМ фотоаппаратом БЕЗ моего разрешения! Так что готов рассмотреть условия, на которых я их тебе передам».

И тут Дуню понесло. И проблема Паши, и предстоящий гольф-клуб, и убитый прекрасный пятничный вечер, и Львица с кислым выражением лица, и нежданный наезд наглого фотографа – сдетонировало все разом. Допив залпом бокал и не заметив внимательного взгляда Ильи, она с упоением набрала:

«Ого! Однако! Не узнаю тебя, автостопщик. Вот что делает Москва с людьми. Какой жесткий у тебя голос. Делец! А просто по электронной почте никак? Показать широту своей души и все такое?»

Он, конечно, ответил. Он вообще за словом в карман лез, это она заметила еще на трассе пензенский березняк – Москва.

«Дульсинея, для пятницы вечера у тебя удивительно кислое настроение. Чем ты таким увлекательным занята, что строчишь мне длинные сообщения ядовитого характера? Куда смотрит твой Ромео? И скинь свой е-мейл, так и быть, порадую тебя широтой своей натуры».

Очевидно, его пятница тоже не слишком увлекательна, если длинные послания строчатся в ответ, ехидно подумала Дуняша и ответила:

«Мой безупречный Ромео рядом, не беспокойся. И с настроением все в порядке. Заранее спасибо за фото от всей царской души. LopuhinaER@mail.ru»

«Знаешь, вот будь он безупречным – купил бы тебе другую машину. Так что не бросайся с царского плеча такими эпитетами понапрасну. И вообще, безупречные – они, знаешь ли, как мужчины не очень. Если верить старику Мартину».

Дуня только осмысливала полученное сообщение, когда вдогонку прилетело второе:

«А твой Ромео похож на Серого Червя, да?»

Его тоже, что ли, пригласили на выходные в гольф-клуб развлекать невесту сына партнера?! Так и блещет добротой.

«А чем тебя не устраивает моя машина?! Тебе было неудобно? Тесно? Неуютно? Жарко? Что не так, автостопщик? Ты привык к мерседесам?»

«Мне было отлично! Мне кажется, немного неудобно было тебе. Или я не прав? Почему твой безупречный Ромео купил тебе именно такую машину?»

Это походило уже на оскорбление. И захотелось дать по физиономии. Дуня почувствовала, как разом стало жарко. А официант еще не наполнил бокал, и сидеть на месте с невозмутимым видом не получалось. Она резко встала, в последний момент успев подхватить падающую с колен салфетку с монограммой ресторана.

Взяв со стола телефон, Дуняша направилась в сторону дамской комнаты. Там, смочив виски холодной водой и заставив взять себя в руки, она набрала:

«Ты ошибся. Во всем. Мне было удобно. Эта машина моя. Ее купила я. Сама. Слово „автокредит“ знакомо? Не путай меня с кем-то. Хорошей пятницы».

Было очень обидно. Знать, что все это время тебя принимали за… Обидно и больно. За что же ты так, автостопщик?

«Ничего я не знаю про кредиты. Я предпочитаю не брать в долг, потому что забываю отдавать. Так что извини невежду».

Клоун. Дуня ничего не ответила.

Когда она возвратилась к столу, коктейль из креветок был подан, шампанское налито, а разговор наконец стал общим.

– Мы говорили о Милане, – сказала Львица, пока Дуняша удобно устраивалась на стуле. – Я утверждаю, что в Милан надо летать в периоды распродаж. Все так делают. Мальчики сказали, что хотели бы посмотреть на гонку Милан – Сан-Ремо. А ты что выбираешь: распродажи или гонку?

– А я хочу посмотреть, правда ли стены владений Лодовико Моро[4] похожи на Московский Кремль, – Дуняша положила телефон на стол и нацепила на вилку аппетитную розовую креветку.

– Это местный мафиози? – поинтересовалась Львица.

– Можно сказать и так. Кстати, морской коктейль здесь чудесный.

Пиликнул смартфон. Снова пришло сообщение. Дуня сосредоточенно расправлялась с креветками.

– С Миланом мы разобрались, – решил сменить тему Илюша, – а в какой стране вы не были, но хотели бы побывать?

– Ой, мне кажется, я уже везде была, – засмеялась Львица, – ну… из цивилизованных стран, конечно. Леня так любит путешествовать…

Дуне очень хотелось прокомментировать определение «цивилизованных стран», и, чтобы не сказать лишнее и занять себя чем-то, она все же заглянула в телефон. А вдруг Катя? Нет, снова неугомонный автостопщик.

«Царица, прекрати сеять во мне чувство вины, иначе столица в конце концов потеряет своего лучшего фотографа. Уйду с горя в монастырь. И не в женский, а в буддистский! К тиграм жить уйду».

Значит, чувство вины ему все же знакомо? И послание, вероятно, должно было смягчить ее доброе сердце. Но в тот вечер доброта молчала, и Дуня мстительно ответила:

«Лучше к маме».

«Нет, лучше к тиграм. Кстати, не поверишь, но смешно. У тебя одинаковый номер с моей маман. Последняя цифра другая – у тебя семерка, а у нее пятерка. Ты веришь в такие совпадения?»

«Рингтоны будут разные?»

«На тебя я уже поставил увертюру из „Царской невесты“».

«Я впечатлена. Твоими познаниями в рингтонах».

«У меня было тяжелое детство. У меня мама – преподаватель по классу фортепиано. Так что с „Царской невестой“ ты еще легко отделалась. Я думал, что буду ненавидеть пианино всю жизнь. Но к тридцати как-то успокоился».

Автостопщик и фортепиано?! Дуне потребовалось время, чтобы это осознать… как-то…

И пока она набирала и отправляла: «Ты играешь на фортепиано?», – от него прилетело:

«А ты любишь классическую музыку? Или только „И Ленин такой молодой“ и „Чао, бамбино, сеньорита“?»

И это все испортило. Сначала условия, на которых фото отдадут, потом намек с машиной на содержанку, теперь оценка ее музыкального вкуса…

«Мои интересы дальше „Чао, бамбино“ не простираются, увы», – информировала несостоявшегося музыканта Евдокия Романовна Лопухина и стала сосредоточенно дожевывать креветки.

Телефон просигналил снова. Он успокоится или нет?!

«Мои умения играть на фортепиано тоже, знаешь ли, на данный момент ограничены „К Элизе“. Тремя пальцами. Но в принципе про бамбину на слух подобрать смогу, если сильно попросишь. А маменька моя очень рассчитывала на мое артистическое будущее. Но из меня ни пианиста, ни танцора… Автостопщик и врун вырос. В общем, номер ты теперь знаешь, туда можешь пожаловаться на мое дурное воспитание. Тебя там поймут и пожалеют».

Да-да, врун, мысленно согласилась Дуняша, и не просто автостопщик, а Очень Наглый Автостопщик!

– Твоя очередь, Дуня, – ворвался в ее мысли голос Ильи.

– Что? – подняла она голову.

Он очень внимательно смотрел и негромким голосом терпеливо повторил:

– Мы говорили про страны или города, в которых не были, но хотели бы побывать. Твоя очередь.

– Париж, – ответила, не задумываясь.

– Ты не была в Париже? – изумилась Львица.

– Нет.

– И что входит в обязательную программу? – поинтересовался Илья.

– Мона Лиза, Нотр-Дам де Пари, Диснейленд.

– Так банально, – протянула Львица.

– Ну… Если все это разбавить Сент-Женевьев-де-Буа[5]… – многозначительно добавила Дуняша.

Леня усмехнулся.

– Звучит как сорт дорогого вина, – одобрила Львица.

И Дуня поняла, что надо остановиться. Иначе ни Илья, ни Леня ей этого потом не простят.

– Извините, – она снова вскочила на ноги, – мне надо срочно сделать деловой звонок.

Захватив телефон, Дуняша ушла с веранды. Она не могла быть доброй и терпимой с этой глупой женой друга. Обычно могла, а сегодня – нет. И ей самой не нравился рвавшийся наружу сарказм – словно себя роняла. В собственных глазах. Сама себе не нравилась.

Дуняша вошла в закрытый зал, села за барную стойку и заказала коктейль.

Просто успокоиться. Просто прийти в себя. Неторопливо потянула через трубочку прохладную жидкость, чувствуя легкий привкус мартини.

Леню устраивали длинные ноги Львицы, и красивое личико, и что она не лезла в его дела и отлично умела создавать комфорт после рабочего дня. А то, что интересы крутились только вокруг салонов и нарядов, – так какой девочке не нравится красивое платье? Надо быть терпимей. К чему такая беспощадность?

С автостопщиком тоже не хотелось быть злой. В конце концов, он согласился переслать ей фото, и, положа руку на сердце, Дуня могла понять его возмущение, потому что сама терпеть не могла, когда кто-то лез в ее компьютер, даже если этот кто-то – программист. Дуне все время казалось, что нарушат порядок на рабочем столе, удалят по ошибке важные файлы, залезут в папки с личными фотографиями. В общем, она могла понять, да…

Еще раз прочитав сообщение Ивана-фотографа о его исполнительских способностях, примирительно спросила:

«А „Октябрь“ Чайковского?»

Ответ пришел, когда коктейль был уговорен на две трети, а душевное равновесие практически восстановлено.

«Я, в общем-то, про бамбину сразу не поверил. Но на обмане я тебя поймал, Дульсинея, так и знай! Нет, это я не смогу. Или смогу. Если сяду за инструмент на месяц. В Коломне. Под маминым руководством. Нет, лучше к тиграм. А почему ты спросила именно про „Октябрь“?»

И тут она вспомнила вчерашний концерт и последующий разговор с Илюшей о бизнесе в мире прекрасного и вдруг, неожиданно для себя самой, разоткровенничалась:

«Я его люблю. „Октябрь“, и „Сентиментальный вальс“, и „Грезы любви“ Листа. И ноктюрны Шопена».

«Хм. Совпадения не только в номере телефона, однако. Меня терзают смутные сомнения)))»

На это она не знала, как отвечать. Он имеет в виду, что мама-съедающая-мозг тоже все это любит? Это хорошо?! Это плохо?! Это тупик и знак, что пора заканчивать.

«Терзайся, Дон Кихот. А мне пора».

«Привет Ромео».

Дуня попросила приплюсовать коктейль к общему счету и возвратилась на веранду. «Царская невеста», надо же. Надо будет послушать увертюру.

* * *

«Привет Ромео».

Он долго смотрел на эти слова, словно гипнотизировал. Ответа не появилось. Ни спустя минуту, ни спустя десять. Стало быть, разговор окончен.

Иван медленно встал, прошел на кухню, вылил в раковину остывший кофе. Пока ждал закипания чайника, пролистал сегодняшнюю переписку. И потом, осторожно прихлебывая горячий кофе, поставил себе диагноз: «Дурак».

Вот чего, чего, спрашивается, ради он перед ней душу выворачивал?! Про мать зачем сказал? Зачем рассказал о том, о чем старательно пытался не вспоминать лишний раз? Не ворошить, не доставать из закоулков памяти худого несчастного мальчика за фортепиано. Гаммы эти проклятые – при фамилии «Кабалевский» до сих пор подташнивает.

Так зачем? Нет, от своего музыкально-танцевального прошлого совершенно откреститься нельзя – мать не даст. И обещание сопровождать Иду Ивановну в октябре на концерт нового французского фортепианного гения тому явное подтверждение. Сыновний долг надо хотя бы иногда исполнять. Да и самому любопытно, что там за новый ван Клиберн. Но сам-то Иван, сам зачем разворошил это осиное гнездо воспоминаний? Зачем рассказал об очень личном? Зачем? Чтобы получить десяток холодных и ехидных замечаний?

Он мог бы ответить ей тем же. После первого же звоночка надо было просто включить милаху и обаяху, умницу и язву Тобола, так хорошо известного в кругах московского арт-бомонда. Привычная же роль. И зачем он из нее вышел? И к чему из него полезло настоящее? Так упорно и невзирая на ответный холод?

Да и вообще, какого беса он ей написал? Из-за фото, сделанных ею? Да в пень фото – удалить и забыть к черту. Ему они не нужны. А если они нужны Дульсинее – так это ее проблемы, не его. Высказать претензии о том, что взяла без спросу его фотоаппарат? Ваня, Ваня, вспомни ее безупречного-серого-червя-ромео-илью. Типичный хозяин жизни. Ему что-то нужно – он берет. И спутница у него такая же. Ей захотелось побаловаться с профессиональной камерой, и ей даже в голову не пришло, что это чужая вещь и при отсутствии необходимых навыков можно сбить какие-то настройки, а то и вовсе сломать. Профессиональная фотоаппаратура неумелых рук не любит. Но она – Царица, что с нее взять?

Ладно, все, забыть. Всего лишь маленькая глупость и слабость с его стороны. Сейчас отправит ей снимки и забудет. И номер удалит. Подумаешь, обидчивая какая. Соврал он ей, видите ли. И не так понял про машину. Засунь свои обиды знаешь куда, царица? Правильно, в выхлопную трубу своей «ауди».

Не откладывая дело в долгий ящик, отправил по указанному адресу ссылки. Номер пока удалять не стал. Мало ли что. Он пообещал ей, что отправит фото. Если не придет подтверждение по почте, завтра по телефону у нее уточнит, дошли ли ссылки на файлообменник. А после этого можно смело вычеркивать Дульсинею из списка рыцарских подвигов благородного идальго.

* * *

Остаток вечера прошел вполне сносно. Дуня думала о том, что надо послушать не только увертюру, но и почитать либретто. А то про Лодовико Моро знает, а про «Царскую невесту» – нет. Мужчины возвратились к разговору об акциях, а Львица с кем-то увлеченно чатилась ВКонтакте.

Позже, когда уже возвращались из ресторана, Илья спросил:

– И что это было?

– Было что?

– Лодовико Моро? Парижский Диснейленд?

– Тебе не понравилось? – поинтересовалась Дуняша с преувеличенно невинным видом.

Илья на мгновение улыбнулся.

– Ты и вправду хочешь в Диснейленд?

– А почему нет? Видишь ли, я до сих пор обожаю карусели и вообще – аттракционы.

– Сегодня ты устроила знатный аттракцион, выставив Ленину жену полной дурой, – по голосу Ильи было непонятно, злится он или забавляется этим фактом.

Дуня пожала плечами. Некоторое время они ехали молча, а потом он задал вопрос:

– У тебя все в порядке?

– Все в порядке.

– Ты весь вечер кому-то слишком активно писала.

– Это… по поводу фото. Мне должны прислать фото витража. Пришлось дать свой электронный адрес… И решить возникшие по ходу недоразумения.

* * *

Из Москвы на следующий день они выехали рано и уже к полудню разместились в номере, после чего пошли на поиски сына партнера и его невесты. Кстати, оказавшихся очень приятными людьми. Перед игрой все с удовольствием посидели в баре за чашкой кофе. Сын партнера был доволен качеством полей – они еще вчера вечером их опробовали – и кухней в ресторане. У его невесты обнаружилось прекрасное чувство юмора, и Дуня забыла о своей давешней досаде на «нужные выходные в гольф-клубе с нужными людьми», наслаждаясь приятным и необременительным общением. Когда с кофе было покончено и Илья с гостями отправился играть, Дуня возвратилась в номер. Организм не хотел настраиваться на рабочий лад совершенно. Мысли никак не двигались в сторону ресторана Тихона Тихого. Тогда Дуня решила направить их в сторону закона и права, а именно поискать адреса и телефоны московских юридических контор. Она открыла планшет, задала в сети поиск… И вот тут случилось непредвиденное. Разве можно было предположить, что в высококлассном загородном комплексе с отличными полями и элитным рестораном так плохо с интернетом? Страничка зависла. Дуня выругалась. Телефон рядом подал голос.

«Привет. Файлы отослал. Получила?»

Она не сразу сообразила, кто это. И какие файлы. И только увидев на экране ниже вчерашнюю переписку, поняла, что автостопщик скинул ей фото витража.

Ну, раз уж он такой активный болтун, наверное, следовало занести его в адресную книгу. Дуня никак не могла решить, под каким именем обозначить новый контакт, ибо вариантов было слишком много: Иван-царевич, Иван-дурак, Иван-автостопщик, Иван-лжец, Иван-фотограф… Поэтому решила оставить просто Иваном.

«Еще не смотрела. Спасибо. Привет».

«Качество не фонтан, ты с выдержкой перемудрила. Точнее, это режим авто иногда совсем не айс подбирает параметры. Если так тебе нужно было – попросила бы меня, если для работы. А так… В общем, для печати не годится точно – ну ты и сама увидишь».

Словом, профессиональный фотограф дал Дуне по носу, заметив, что ей еще учиться и учиться. Ну что же…

«Я не могу быть идеальной, о Иван. Разве ты не знаешь, что Дульсинеи – всего лишь плод воображения Дон Кихотов? А на поверку – обычные люди. И спасибо за фото. Мне это действительно для работы».

«Ой, подожди. Я тупанул. Я скинул тебе исходники. Разберешься с ними или тебе переконвертировать во что попроще?»

Нет, мозг определенно не был настроен думать. Да и решить заранее, откроются ли фото на ее компьютере или нет, невозможно.

«Прости, не могу сообразить. Можно в понедельник? Здесь интернет не очень, я все равно не буду грузить файлы раньше, чем через день».

«Не вопрос. Тогда я перешлю тебе ссылки, с которыми тебе будет проще работать».

«Хорошо».

Посчитав, что все вопросы с автостопщиком она утрясла, Дуня обновила страничку на планшете и поняла с тоской – толку от этого не будет.

Однако мало ли что посчитала Дуня… Телефон радостно возвестил о новом сообщении:

«Интересно, а где нынче в Москве плохой 4G? Просто чтобы не ходить в те места?»

«Я не в Москве, я в гольф-клубе», – написала она в ответ.

«Гольф-клуб? Впечатлен. Отличная погода для гольфа, кстати. Как успехи?»

«Ты разбираешься в гольфе?»

«Паттер от айрона отличаю и вполне способен изобразить птичку. А то и орла. Ну так как у тебя с парами?»

Дуня сидела по-турецки посреди кровати с телефоном в руках и растерянно хлопала глазами. А это-то он откуда знает? Искатель приключений.

«Честно, не поняла ни слова из того, что ты написал. Но я впечатлена. Еще „Октябрь“ Чайковского – и цены тебе не будет на рынке женихов. Я не играю. Я в номере».

«Какие женихи, я ухожу к тиграм! Кстати, о Чайковском. В октябре в Москву приезжает Дебарг. С меня взяли клятву сводить на концерт. Ты пойдешь?»

И тут Дуня подумала о бумеранге. Судьба отплатила ей за вчерашнее безобразное поведение с Львицей. Кто такой Дебарг?! Звезда гольфа?! Исполнитель Чайковского?!

«Ну что, получила?» – насмешливо поинтересовался внутренний голос, пока она спешно забивала имя в строку поиска на планшете. Но интернет висел намертво.

Положение спас сам Иван-фотограф-немузыкант, прислав вдогонку второе сообщение:

«И ты неправильно написала. Не „Я не играю. Я в номере“, а „Я не играю, я в домике!“ Зачем поехала тогда, если не играешь? Ты там ногу не повредила случайно? А это поле только на вид ровное, ногу там подвернуть – раз плюнуть».

Дуня мысленно прибавила к царской увертюре Дебарга и написала:

«Все в порядке с ногой. Я поехала за компанию и сразу предупредила, что играть не пойду на поле. Думала, здесь интернет хороший, а вот… подвел».

«Поехать в гольф-клуб с целью посидеть в интернете… Дульсинея, марш на свежий воздух и зеленую травку! Клюшки и лунки ждут тебя».

И Дуня не смогла удержаться от улыбки. Она почему-то в этот момент очень легко представила себе не только автостопщика, но и то, как он, окажись рядом, погнал бы ее на поле и даже показал бы правильные удары по мячику. Да, пожалуй, нет ничего странного в его умении играть в гольф. Почему она так удивилась?

«Я не понимаю прелести этой игры. И красоту таких полей не понимаю тоже. И мне нужен юрист. Я хотела, пока все на полях, погуглить. А тут ничего не грузится. Ладно, уговорил, пойду гулять по дорожкам мимо кафе».

«Зачем тебе юрист?»

«Он нужен не мне, а одному замечательному человеку. Умный юрист и хороший человек, который может позволить себе не взять очень дорого за услугу».

Дуня не собиралась больше ничего объяснять, но почему-то через несколько минут все же набрала:

«Есть такие договора, в которых оговаривается график свиданий с ребенком, если родители в разводе. Бывшая жена одного моего друга шантажирует его встречами с сыном. И я хочу помочь. Но у меня, как назло, нет таких знакомых(((ведь это надо не просто составить договор, но и как следует напугать судебным разбирательством бывшую в случае отказа дать разрешение на общение с отцом. За такое мало кто возьмется. За разумное вознаграждение».

* * *

Как это могло сочетаться в одном человеке – вот ведь загадка. И что общего у Дульсинеи, которая с таким энтузиазмом грузится чужими проблемам, с Ильей Безупречным, который совершенно точно знает цену каждой вещи в поле его зрения. Не складывается пасьянс. Или у Вани, словами Тиныча, неполная информированность. Уж больно факты разрозненные. Если не сказать – противоречивые.

«Умный юрист и хороший человек – это несочетаемое сочетание, Дульсинея».

А потом вдруг по какому-то наитию дописал:

«У меня есть друг, он очень грамотный юрист. И я могу убедить его обуздать его волчью натуру и пару часов побыть хорошим человеком для другого хорошего человека. Поговорить с ним?»

Пауза в ответе была ощутимой. Иван успел обругать себя снова дураком, напомнил о намерении удалить ее номер и вспомнил, каким занятым и замотанным выглядел Славка при последней встрече. А еще убеждал себя, что в задержке ответа виновата плохая связь.

«Правда есть?»

Иван помахал логике и здравому смыслу рукой и окончательно пустил события на самотек.

«Ракитянский Ростислав Игоревич. Когда вернешься из гольф-клуба в гостеприимные объятья быстрого интернета – погугли. Он довольно успешный адвокат по гражданским делам. Правда, ломит за свои услуги космический ценник, но это я возьму на себя».

«Поговори с ним, я буду должна. И спасибо».

Да неужели? Тобольцев дожил до этого светлого часа?

«Не верю своим глазам, что читаю это))) Напиши еще раз, а лучше два. А я пока наберу Славу».

Следующее сообщение Иван прочел уже после переговоров с Ракитянским. Завершившихся, к огромному изумлению Ивана, предложением встретиться и обсудить вопрос.

«Все-таки наглый автостопщик в тебе неискореним, несмотря на маму – учителя музыки. Царицы два раза не повторяют. Но ты можешь перечитать!»

Тобольцев вспомнил растерянный взгляд и редкие веснушки на светлой коже. Ничего в той девушке от ехидной царицы не было. Эх, надо было ее тогда поцеловать. Чисто на реакцию посмотреть. Сейчас бы так нос не задирала. Хотя в этом случае могло бы уже и не быть никакого «сейчас». Есть такие девушки, с которым один поцелуй может поменять все. А есть те, с которыми ничего не значит и сотня. Несмотря на какие-то странные псевдофилософские мысли в голове Иван поймал себя на том, что улыбается. Все-таки – улыбается.

«Я смотрю, ты окончательно вжилась в роль царицы. Чего ты там мне должна, уточни? А на Славу напал необъяснимый приступ благотворительности, и он согласился меня выслушать. Вечером переговорю с ним лично. Он даже про деньги спрашивать не стал. Прямо не узнаю Славика)»

«Я должна тебя отблагодарить. И раз вошла в роль, то, видимо, по-царски. Раньше одаривали кольцом с царской руки, но на дворе двадцать первый век. Так что решай сам. Могу пригласить на красный торт».

И пока Иван одну за одной отбрасывал версии ответов, в которых фигурировали различные кольца, включая кольцо в нос и кольцо Всевластья, пришло еще сообщение:

«Какие интересные у тебя друзья. Не перестаю удивляться».

Тобольцев улыбнулся еще шире, вспомнив сетующего на первые морщинки Фила.

«Уверяю тебя, самых интересных ты еще не видела. Вообще я бы предпочел кольцо. Торт в виде кольца. Бывает такой?»

«Не знаю))) это можно спросить у Тихона Аристарховича».

Смайлик. Сегодня день чудес. Царица расщедрилась на правую скобочку.

«У него с тортами слабовато. Не тот ассортимент. В общем, дерзай, Дульсинея. С тебя торт, с меня Слава».

«Договорились. Хороших выходных, автостопщик. Я на лужок – дышать воздухом подальше от полей».

«Наберись смелости и возьми в руки клюшку, Дуня. По итогу разговора со Славой я тебе позвоню. До связи».

Только попрощавшись, Иван осознал, что улыбка по ширине добралась до ушей.

И ничто не предвещало такого финала этого запланированного Иваном как последний их разговора. Вчера вечером он собирался удалить ее номер из адресной книги телефона. Сегодня он планирует озаботить своего друга решением проблем Дуниного друга. Где логика? А нету ее. Зато двухгодичной давности международный турнир по гольфу, куда Тобольцева по нечаянности занесло, пригодился. Кто бы мог подумать.

* * *

С Ракитянским они встретились у Славы в офисе. Хозяин кабинета выглядел серьезно задолбанным. Что в применении к перманентно жизнерадостному Ракете выглядело смерти подобно.

– Как жизнь?

– Как бы тебе ответить, чтобы не обидеть… – дежурно отшутился Рося. – Как ты думаешь, какая у меня может быть жизнь, если я в субботу вечером не с друзьями в баре, не с красивой девушкой в постели и даже не с мамой в театре. А НА РАБОТЕ! Так что вывод очевиден.

– Слав, если у тебя нет времени, тогда я…

– А ну сел на место! Если у меня нет времени для тебя – это значит только то, что Тиныч мне давно подзатыльников не давал. Для прочищения мозгов. Давай, рассказывай, что там у тебя случилось.

– Да это не у меня, собственно… – неловко начал Тобольцев. Теперь проблемы Дульсинеи казались пустяковыми – на фоне явно задерганного Славки.

– Слушай, Тобольцев, за все время, что мы дружим, ты НИ РАЗУ не спрашивал у меня совета и не просил о помощи. И теперь, когда я дождался момента своего триумфа, ты собираешься идти на попятную? Хрен тебе! Если тебе наконец-то приспичило посекретничать со мной – значит, это для тебя важно. Прекращай ломаться и рассказывай.

Рассказывать было особо нечего, но все, что Иван узнал от Дуни, послушно пересказал. Ракета выглядел разочарованным.

– Что – и это все?

– Все, что мне известно, – осторожно ответил Ваня. – А что – не так что-то?

– Да судя по всему, там делать нечего, вопрос пустяковый, – Слава крутил в руках телефон. – Ну, ты тогда дай этому гаврику мой номер, пусть он меня наберет, скажет, что от тебя. Я сам с ним все утрясу.

– Ага. Спасибо. Только, Слав, по поводу денег… Ты цену за свои услуги назначь… разумную. А разницу я доплачу.

Ракитянский отложил в сторону телефон и с веселым изумлением уставился на друга. Поцокал языком. Покачал головой.

– Тебе, как я погляжу, тоже давно волшебных Тинычевых подзатыльников не доставалось? В мозгах какая-то хрень завелась. Ваня, ау! Ты соображаешь, какую ахинею несешь?

Иван вспомнил свой недавний разговор с Тихим по поводу фотосессии ресторана и неловко кивнул.

– Был неправ. Осознал. Прошу дать возможность искупить свою вину.

– Посредством вина? – оживился Слава.

– На ваш выбор, сударь.

Рося улыбнулся, широко раскинул руки и потянулся.

– Хорошо-то как, Маша!

– Да не Маша я!

– А все равно хорошо! – хрестоматийно ответил Ракета и расхохотался. – Пошли? Наработался я на сегодня.

* * *

Ноги принесли друзей в модный ресторан в двух шагах от офиса Ростислава. Негромкая музыка, предупредительные официанты, радующее разнообразием меню на самый взыскательный вкус. Даже фуа-гра в наличии. Впрочем, от нее Рося отказался после небрежных реплик Тобольцева о прошлогоднем совместном проекте с ребятами из общества защиты прав животных. И вообще развратил их Тихий своими кулебяками.

Главное, не попалиться теперь, что изменили Тину с другим рестораном.

В итоге друзья дружно остановили выбор на телятине на кости и розовом вине, которое Слава обозвал девчачьим.

– Ну, Ракета, колись, какие у тебя проблемы, – забросил Тобольцев пробный шар.

– Нет у меня никаких проблем, – предсказуемо ответил Рося. – Решительно никаких. Кроме огромного воза работы. Но это оборотная сторона успешности. Все хотят Ракитянского в адвокаты.

Иван внимательно смотрел на друга. И почему-то вспомнил, как в прошлую встречу Слава торопился снять галстук. Сейчас галантерейное изделие находилось на месте. И прекрасно дополняло отлично сидящий темно-серый костюм и рубашку сложного зеленоватого оттенка. Все в тон глазам. У Ракеты серые глаза – как и у Тина. Только, в отличие от Тихого, у Славки глаза-хамелеоны. Безмятежно светлые и серые, они иногда основательно зеленели. Это значило, что в данный момент от Ракеты лучше держаться подальше. Это значило, что Ракитянский всерьез зол.

Сейчас глаза у сидящего напротив Тобольцева мужчины идеально оттеняли цвет костюма. Вообще, из них троих Ракета всегда пользовался наибольшей популярностью у противоположного пола. И дело было не только в приятных чертах лица, высоком росте и подтянутой фигуре – у Вани было почти все то же самое. Но Ракета излучал просто мегаватты обаяния. Поставь троих друзей рядом – десять из десяти девушек первым делом обратят внимание на Ракету. Потом – на Тина, просто потому, что человека таких габаритов трудно игнорировать. На Тобольцева обратят внимание последним. И, положа руку на камеру, Ивана это нисколько не задевало. С самого детства, когда он был просто до дрожи в коленях счастлив, что такие крутые ребята, как Тин и Рося, приняли его в свою компанию. Его, маменькиного сыночка, с хором, фортепиано и бальными танцами за плечами.

Официально музыкальную школу Иван не окончил – он в ней и не учился, сказать по совести. Занималась с ним мать. А вот в хор его заставляли ходить – потому что у Ванечки Тобольцева обнаружился голос как раз недостающего тембра. Хор Иван не любил. Но занятия по вокалу оказались пустяком по сравнению с бальными танцами.

Занесло туда Ванечку, разумеется, с легкой маминой руки. А потом он уже не смог вырваться. Мальчики в бальных танцах – в дефиците. Девочек, которые хотят в красивых платьях танцевать под восхищенными взглядами взрослых, пруд пруди. А мальчиков – еще поискать. А тут Ванечка Тобольцев – ну чистой воды подарок. Из семьи творческой интеллигенции, спокойный, послушный, музыкальный, пластичный. В него вцепились мертвой хваткой – родители его партнерши, в принципе, хорошей и не вредной девочки Лизы. Они очень даже успешно выступали, почти ни один концерт в школах, где учились Лиза и Ваня, не обходился без их номеров. А еще они ездили на соревнования в Москву, в Санкт-Петербург и там тоже довольно приличные результаты показывали. Лиза всем этим наслаждалась, а Ваня чем старше становился, тем больше сатанел – от откровенных насмешек и тыканья пальцами со стороны мальчишек-сверстников. В скольких школах и на скольких праздниках они выступали… Лизке – кайф, ему – тоска. В двенадцать у него появился реальный шанс от всего этого избавиться – умер дед, с деньгами в семье стало совсем худо, а поездки, а также концертные костюмы и обувь для растущего как на дрожжах Вани стоили весьма недешево. Невозможность оплачивать все это со вздохом признала даже Ида Ивановна. Но едва Иван воспрянул духом, как все его надежды рухнули. Лизины родители заявили, что готовы взять на себя все расходы – лишь бы Ванечка танцевал с Лизой. Ивана вынудили остаться в танцах. Ощущение того, что его просто купили, было невероятно отчетливым и страшно горьким. Но тогда Иван еще был не готов к открытому бунту. Время для него пришло спустя два с половиной года.

– Слушай, – словно угадав его мысли, подал голос Слава, расправившись с половиной порции телятины. – Я все время хотел тебя спросить, как ты умудрился от своего бально-кабального рабства избавиться? Помнится, Ида Ивановна была настроена решительно. И девчонка твоя – не помню, как ее звали.

– Лиза, – ответил Тобольцев, покачивая вино в бокале. – А как избавился… Да достали меня в конце концов. На святое покусились.

– Это на что?

– На что, на что… Грудь пытались заставить побрить!

Славка раскатисто расхохотался, вспугнув церемонную тишину полупустого зала.

– Вот ты зря ржешь. У меня, помню, такая гордость – волосы начали расти на груди. Ни у кого еще нет в классе, а у меня появились, представляешь? А у меня рубашка для латино с вырезом до пупа. И Лизкина мать мне заявляет: «Ваня, сбрей эту гадость!» И бритву мне вручает. Розовую. Женскую. Ну и все… Тут я и сорвался.

– Как ты не убил никого, я удивляюсь, – Ракета перестал смеяться, но улыбка еще не сошла с его лица. – Это ты тогда из дома ушел, да? Из-за этого?

– Да разве это ушел? – хмыкнул Тобольцев. – На один этаж спустился, к Александру Борисовичу. У него переждал пару дней, пока мать утихнет. На большее меня не хватило.

– Все равно хорошее дело, – не согласился Ракитянский. – Мы после этого с Тинычем тебя прямо зауважали. А Борисыч мировой дед был. Как и твой.

Иван выразил согласие кивком и отпил еще вина. Пусть девчачье. Вкусное. И Дульсинее наверняка бы понравилось.

Тобольцев мотнул головой, отгоняя от себя эти мысли, – он и так сегодня отдал царице и ее делам кучу своего времени, хватит с нее. И вместо этого Ивана снова подхватила волна памяти. Просто вечер воспоминаний у них с Росей получается какой-то.

Александр Борисович, сосед с первого этажа, был другом Ивана Степановича Тобольцева. Теперь, с высоты своих трех десятков лет, Иван понимал – в том, что он вырос все-таки мужиком, а не тряпкой с материнского подола, была немалая заслуга Александра Борисовича. Дед тоже приложил свою руку к Ваниному воспитанию, но слишком рано умер. И до кончины долго и трудно болел. А отца своего Иван никогда не видел. И даже не знал, как его зовут. Единственное, что вынес из своих расспросов, – что похож на отца сильно. И все. На все вопросы об отце Ида Ивановна поджимала губы и говорила, что у Вани есть она, мама, и бабушка с дедушкой. И что все будет хорошо. Иногда, редко, – плакала.

Вот поэтому Ваня часами мог пропадать в квартире на первом этаже, сразу направо, как поднимешься по лестнице. В которой жили трубочных дел мастер Александр Борисович Барков и его жена, добродушная и тихая женщина. Детей у них не было, так что Ваня был всегда желанным гостем и пользовался этим. Его завораживала работа дяди Саши над трубками – молчаливая или под какой-нибудь увлекательный рассказ. Оказывается, скромный мастер из Коломны когда-то делал трубку по заказу самого Жоржа Сименона. И даже сейчас, когда трубочных дел мэтр был уже очень немолод и работал мало, желающих сделать у него заказ по-прежнему находилось в избытке. А запах бриара и розовое кружево опилок навсегда остались самыми приятными воспоминаниями детства Ивана Тобольцева-младшего. Хотя трубку курить так и не научился – несмотря на оставленные ему по завещанию три шедевра от мастера Александра Баркова. Их Иван хранил как благодарную память. И ни разу не пользовался.

– А знаешь, Ванич, я тебе все-таки завидовал, – снова вклинился в его вспоминания голос Ракеты.

– Чему? – изумился Тобольцев.

– Да вот как раз танцам твоим. Ну, в смысле, не самим танцам, а как оно потом… По-моему, на выпускном все пацаны тебе завидовали. Ты же двигаешься как бог.

– Скажешь тоже, – хмыкнул Иван. Но похвала все равно по-детски приятно согрела. Ну надо же…

– Да-да, – с самым серьезным видом закивал Слава. – Всех девчонок охмурил. И даже по этому случаю невинности лишился, если я ничего не путаю. Классика жанра – первый раз на выпускном.

– Да я, как лох, из нас троих самый последний… сделал ЭТО.

– Ну… хм… – Рося встряхнул салфетку. – Не совсем. Не ты последний.

– Тиныч? – недоверчиво нахмурился Иван. А потом охнул недоверчиво. – Ты?! Ты же столько рассказывал! Как ты… в таких подробностях…

– Ой, привирать я всегда мастер был, – рассмеялся Слава. – Кассету одну у бати нашел, ну а дальше – вольный пересказ. Сделал себе репутацию, а потом просто струхнул, что облажаюсь. После таких-то описаний. В общем, я уже только в университете…

– Ну ты и врун! – с чувством произнес Иван. – А рассказов-то было, рассказов! Да так, что и сомнений не было! Ни малейших!

– Это я и сейчас могу – убедительно рассказывать о том, о чем имею весьма смутное понятие, – довольно ухмыльнулся Рося. – Я этим себе на жизнь зарабатываю, можно сказать.

Так что можешь себе поставить плюсик, Ваня, – ты ЭТО сделал раньше меня.

– У меня сейчас самооценка взлетела просто до небес!

– Да обращайся, – хохотнул Слава.

Хороший вышел вечер. Иван совместил приятное с полезным – и проблему Дульсинеи решил, и с другом пообщался. Вот только на откровенность Росю так и не удалось вытянуть, и вопрос о том, что же так беспокоит Славку, снова откатился скользким шаром в сторону. Это жаль.

Шестое ЕЕ правило: «Не допускай перехода личных отношений в разряд товарно-денежных».

Глава 7

Седьмое ЕГО правило: «Никогда не делай ставку только на один вид транспорта».

В гольф она так и не сыграла. И хотя Илюша предлагал попробовать, Дуня отказалась. Не хотелось показывать себя абсолютной неумехой перед совершенно незнакомыми людьми. Одно дело, когда в компании друзей, и совсем другое – на глазах партнеров по бизнесу. Впрочем, сами выходные прошли на удивление приятно и непринужденно. Интернет лучше не стал, зато было изумительное вино и неплохая компания.

– Евдокия, как насчет партии в боулинг перед ужином?

– Не откажусь.

– Мы против мальчиков. Проигравшая сторона…

– Выполняет желание.

– Точно!

Ей определенно нравилась эта невеста.

– Вот видишь, все не так плохо, – сказал Илья сутки спустя, паркуя поздним вечером машину перед домом Дуняши.

– Положение спас боулинг, – ответила она.

– Дуня, я даже не догадывался, что ты так мастерски выбиваешь страйки.

– Если твоя девушка не играет в гольф, то это вовсе не означает, что она чайник в боулинге, – нравоучительным тоном заметила Дуняша.

– Да уж, – Илья откинул голову на спинку сиденья и улыбнулся. – Вы разделали нас под орех.

Она засмеялась.

– И я еще легко отделался. Эта невеста играет по-крупному.

– Я тоже не ожидала, что за свой выигрыш она потребует такой приз.

– Бриллиантовый браслет? – Илюша повернул голову и посмотрел на Дуню.

– Да. В общем, тебе крупно повезло. Хотя в моей голове бродили очень коварные планы.

– Например?

– Ну… я боролась с собой до последнего, очень хотелось попросить тебя пропрыгать вокруг нашего столика в ресторане сначала на одной ноге, а потом в другую сторону на другой.

– Это было бы очень жестоко, – согласился Илья, – я был бы в бешенстве.

– Я знаю. Но ты всегда такой невозмутимый…

– Это плохо?

– Не знаю… нет, не плохо, наверное… но иногда хочется… похулиганить и посмотреть, что дальше.

Двигатель был выключен, фары не освещали улицу, они сидели в темной машине, и Дуне не хотелось выбираться наружу. За прошедшие выходные, очень хорошие выходные, они мало времени провели наедине. Так получилось. Он, кажется, тоже не торопился.

– Так что же тебя остановило?

– Милосердие.

Вместо того чтобы высказать вслух свою безумную идею, Дуня попросила угостить бутылкой шампанского пару за соседним столиком. Пара была удивлена, когда к ним приблизился официант, и собралась было отказаться от столь щедрого дара, но вмешалась Дуняша, все объяснила, и возникшая было неловкость исчезла.

– Мне кажется, ты продешевила с шампанским.

– Неправда, продешевила невеста.

– Докажи.

– Скажи, что, по-твоему, ценнее в жизни: получить очередной браслет, а я уверена, что у нее таких уже пара-тройка имеется, или подарить счастливый вечер двум людям?

– А с чего ты взяла, что подарила им счастливый вечер? – Илюша не скрывал своей заинтересованности. Он смотрел на Дуню, ожидая разъяснений.

– Ты видел, как они одеты? Ты видел, что они заказали? Могу побиться об заклад, что это не любители гольфа и не те, кто может снять номер на выходные. Ведь ресторан доступен не только живущим в комплексе, правда? Просто парень решил пригласить девушку в хорошее место, и у него точно не было денег на шампанское.

– Не понимаю, зачем приглашать девушку в то место, которое не можешь оплатить.

– Илюша, – Дуня села прямо и стала возбужденно говорить, – это просто оттого, что ты всегда мог пойти во все места, совершенно не думая о своей платежеспособности. А ведь вокруг живут и другие люди, и их много! И им тоже хочется сказки! Помнишь, как в фильме «Завтрак у Тиффани», когда героиня желала хоть что-то от «Тиффани»? Хоть что-то! Мимо тебя каждый день проходят люди, толпы людей, которые могут оплатить только фаст-фуд, но тоже хотят немного красоты и сказки. И им тоже хочется сводить любимую девушку в ресторан. Не в забегаловку, а в настоящий ресторан! И пусть у Него в кошельке денег будет только на салат и мороженое, зато Он приведет Ее в красивое место, туда, где по вечерам играет живая музыка, и Она запомнит это на всю жизнь – что ее пригласили, понимаешь? И она наденет самое красивое платье и будет чувствовать себя желанной и любимой! Это же так просто!

– И все это ты увидела за тем столиком?

– Да, – просто ответила Дуняша. – Это было очень заметно.

– Одежда и заказанные блюда? – уточнил Илья.

– Да. Еще ее горящие глаза, и то, как она осматривалась по сторонам, и его слишком внимательное изучение меню.

– Ты права, – Илюша потянулся к Дуне и поцеловал ее в губы. – Твоя бутылка шампанского дороже браслета. И ты заставила меня почувствовать себя злым и черствым буржуем.

Дуняша засмеялась.

Илья вышел из машины, вынул из багажника сумку Дуни, и они вдвоем поднялись в ее квартиру.

– Закоренелому капиталисту предложат чаю?

Ему предложили. И не только чаю.

Илья покинул дом Дуняши глубокой ночью. Она закрыла за ним дверь и, добравшись до кровати, сразу же провалилась в глубокий сон.

* * *

В понедельник утром Тобольцев очень порадовался тому, что воскресенье накануне было выходным только номинально. И Иван обработал весь материал для Тина. Остались лишь чисто технические детали, и это оказалось очень кстати – потому что на следующий день, как раз в понедельник, позвонил Фил. Тот самый конкурс красоты вдруг случился раньше запланированного срока. Или Иван в прошлый раз что-то не так понял. Зато теперь, вслушиваясь в темпераментное лебедевское: «Ванечка, там серьезные люди, и оплата соответствующая, а тебя они очень даже рады будут взять. Пресса… девчонки… да ты сам все знаешь… звони быстро… номер скину», Тобольцев размышлял.

Фил был сто процентов прав. Отличная работа. По целой совокупности факторов. Во-первых, на это дело у Ивана рука до автоматизма набита. Во-вторых, стабильный заработок на месяц, а то и два. Ну и – да, куча красивых девушек. Давно Иван коллекцию не обновлял, а тут как раз повод и возможность.

– Ну, ты решился? – раздался из трубки настойчивый голос Лебедева.

Да чего тут думать? Конкурс красоты – это надежно и удобно. Это вам не фотосессии жен и детей олигархов, которыми Иван перебивался в худые времена. И если жены, среди которых часто попадались бывшие фотомодели, были вполне себе рабочим материалом, то избалованные минигархи пару раз доводили Тобольцева до той черты, когда он был готов сорваться на дикий ор. Каким-то чудом в последний момент закрывал себе рот. Нет, конкурс красоты однозначно лучше!

– Да. Спасибо, Фил. Уже бегу в сторону прекрасного.

Лебедев в ответ лишь фыркнул.

* * *

Понедельник начался с Дебарга и увертюры к «Царской невесте». В офис Дуня приехала поздно, к одиннадцати утра, но готовая полностью посвятить себя работе. Однако прежде хотелось все-таки узнать, о чем говорил автостопщик. Загрузив компьютер, Дуняша ввела в строку поиска «Дебарг» и выяснила, что он пианист.

«И ты, о Иван, ты все это знаешь? – думала она, слушая Шопена в виртуозном исполнении. – Мама-педагог еще ничего не значит. Я встречала много необразованных детей образованных родителей».

А потом она уже ни о чем не думала, уносимая музыкой, похожей на капли дождя, – такой же прозрачной, звонкой, спешащей. И еще кружевной. Так водные горошины падают на зелень деревьев, прочерчивают дорожки к самому краю, чтобы упасть на следующий лист, образуя каскад и умывая собой все вокруг.

И да, Дуня хотела бы, очень хотела бы сходить на концерт, чтобы услышать это вживую! Когда музыка звучит ТАК, она просто не оставляет места для мыслей о бизнес-проектах. Она каким-то немыслимым образом заполняет собой все пространство и дарит чудо.

Увертюру Дуня прослушала два раза, потом еще два и еще два. Потому что… потому что «Царская невеста» оказалась просто идеальна и для Кощеева царства, и для русской кухни, и…

– Господи, откуда же ты взялся, автостопщик? – пробормотала она вслух, опять нажимая на повтор. Увертюра звучала и выводила в ее воображении расписные терема, яркие цветочные орнаменты, оконца со ставнями, девушек в кокошниках, ларцы, Настенек и Машенек, заливные луга, скатерти-самобранки, дудочки и гусли, стольные города, витязей, Жар-птиц, царя Салтана, Варвару-красу, караваи, ковши для меда и расшитые полотенца…

Мысль бежала вперед, Дуня не поспевала и лишь перебирала в сети репродукции картин Васнецова, Маковского, Билибина, Рябушкина, печатала наиболее, по ее мнению, подходящие, искала образцы орнаментов.

Работа началась.

Сказка оживала…

* * *

Все оказалось правдой. Организация вполне пристойная, люди явно не первое мероприятие такого масштаба проводят.

И оплата на уровне. И девушки. Единственный минус – Тобольцева впрягли сразу так, что не продохнуть. Его поставили старшим над целым коллективом фотографов и осветителей. Опыт для Ивана был новый, но вызовы собственным способностям Тобольцев любил. Однако часам к трем у него уже голова шла кругом. Тем не менее дело двигалось вперед весьма активно, и Иван позволил себе десятиминутный перерыв и стаканчик кофе из «Старбакса». Кстати вспомнил, что обещал перезвонить Дульсинее. В воскресенье он волевым решением не стал ни писать, ни звонить ей. Просто заставил себя – потому что воскресенье. Личная жизнь. Ромео. И Тобольцеву даже думать не хотелось, в какой момент ее может застать телефонный звонок. Ну в пень. Понедельник – надежнее. А понедельник взял – и закружил карнавалом красоты.

Привалившись плечом к краю подиума, Тобольцев поднес к уху смартфон, дождался царского «Да?», отхлебнул из бумажного стаканчика и произнес:

– Привет. Я сейчас сброшу тебе номер юриста для твоего друга. Если он не решит его проблемы – вряд ли их решит кто-то другой.

Вместо ответа ударили бодреньким мотивом динамики – звукорежиссер решил именно в этот момент проверить что-то в своем хозяйстве.

– Я очень плохо слышу. Привет. Можешь повторить еще раз?

Еще бы не слышать плохо. Тобольцев сам чуть не оглох. Он сердито оглянулся в сторону пульта, и в этот момент, как по заказу, все стихло. На секунду. А потом на сцену выпорхнула стайка девушек. Очередная репетиция. Иван вздохнул и отвернулся.

– Это Тобольцев. Благородный идальго который. Ты просила номер юриста. Лови номер в ватсапе. Пусть твой друг скажет, что от Тобольцева. Дальше все должно быть в порядке.

– Поняла. Буду ждать сообщение. Спасибо! Он согласился?

Ее спокойный и ровный голос резко контрастировал с двигающейся мимо лица Тобольцева шеренгой идеальных одинаковых ног. Что-то резко выкрикивал режиссер шоу, корректируя проход красавиц.

– Да. Даже не знаю, в чем причина. Наверное, Нептун в Козероге.

– А может, просто потому, что друг? – прозвучал негромкий и серьезный ответ.

На это Иван не знал, как реагировать. Женские ноги, мелькающие перед глазами, совершенно не давали сосредоточиться. Именно поэтому Ваня вдруг задал не очень-то уместный и не совсем корректный вопрос:

– Как у тебя дела с Тихим? Он вроде воодушевленным вернулся с вашей встречи.

– Просто я надела самые высокие шпильки, какие у меня есть. Теперь поразить его смогу только проектом.

Шпильки. Перед мысленным взглядом мелькнули ноги в красных лодочках, голые колени под серым платьем, бежевые… да, шпильки. Перед реальным взглядом продолжали маршировать разнообразные шпильки. Бежевых среди них, кажется, не было.

– Не хочу тебя расстраивать, но период шпилек Тихий уже прошел, и вряд ли они произвели впечатление. Так что бери интеллектом. Тут тебе есть где развернуться. А шпильки – непрактично. У меня как раз перед носом крутится пара шпилек, с блестками. Не представляю, как в этом можно передвигаться.

– Это шпильки так шумят? Мне показалось, что ты на вокзале.

Режиссер надрывался примерно как продавщица пирожков на вокзале. А вот у Дульсинеи голос ровный-ровный. Он вспомнил сузившиеся от негодования глаза и ее возмущенное, на выдохе: «Ты вор!» Что, все эмоции, которые Иван мог у царицы вызвать, остались в прошлом? И теперь у них будет все вот так – чинно, ровно и благопристойно?

Тобольцев понял, что пауза в его ответе стала уже совсем неприличной. И тут Дуня снова заговорила:

– Но вообще с твоей стороны было неправильно так резко ставить крест на моих надеждах. Нельзя дать сомневаться Дульсинеям в своей красоте.

Ивану захотелось то ли тряхнуть головой, будто ему попала вода в ухо. То ли попросить ее повторить. То ли крикнуть режиссеру, чтобы заткнулся. Потому что ее слова, тон… Она что – кокетничает с ним?!

– Это разные вещи – красота и шпильки, – язык заработал раньше головы. – Я бы даже сказал, что не совсем связанные. И где-то даже диаметрально противоположные. Я не на вокзале, я тут ввязался в очередной конкурс красоты, так что поверь эксперту: шпильки – не главное.

– А что главное, автостопщик?

Ошарашенный Тобольцев поднял лицо вверх – была у него такая привычка, задумавшись, смотреть вверх. Проходящая мимо мисс Пенза подмигнула ему.

Нет, она точно с ним заигрывает! Не Пенза. Дульсинея.

– Если судить по данному конкурсу, то главное – фото в купальнике, – язык окончательно оставил голову в аутсайдерах. – У меня от них уже в глазах рябит. А в твоем случае главное – это ты. В комплексе. Ферштейн?

Ответная пауза была такой, что череда девиц успела дойти до края подиума и развернуться. Когда наконец прозвучал тихий ответ:

– Спасибо за комплимент, Иван Иванович Тобольцев – человек и фотограф.

Режиссер шоу перешел на ультразвук. Звукорежиссер замахал руками. А Тобольцев понял, что сейчас скажет какую-нибудь глупость.

– Не за что. Будут какие-то вопросы по поводу налаживания контактов между твоим другом и Славой – звони. Побегу я. Дела. Пока.

Кофе остыл. Снова ударил вкруговую звук. Перерыв окончен. Надо идти работать: вон уже один из помощников направляется сюда – явно по душу Тобольцева. Только вот не забыть отправить номер.

Прежде чем окончательно убрать телефон в карман джинсов, Иван навел на подиум смартфон, щелкнул камерой и отправил Славке с припиской: «Люблю свою работу». Ответ пришел незамедлительно. Заваленный бумагами стол и лаконичный комментарий: «СВОЛОЧЬ!» Ваня еще раз посмотрел на фото, отправленное Росе. Нет, надо запретить девушкам на конкурсах красоты надевать бежевые стринги. Лучше уж пусть шпильки… бежевые. Дальше подло-ассоциативно материализовался в голове порванный на обочине рязанской трассы чулок. И мелькнувшее под серой юбкой выше чулок… ему показалось, что красное… но точно кружевное… Но тут подошел помощник, и все снова врубилось на полную скорость.

* * *

Телефон пропиликал в тот момент, когда Дуня изучала, какая площадь требуется для аэрохоккея и лазерного тира, параллельно думая, что надо посмотреть игровые шведские стенки. Оторвавшись от экрана, она прочитала пришедшее сообщение.

Как и обещал, автостопщик прислал телефон юриста. На ватсап. Кажется, они перешли с эсэмэсок на чат. Ну и что? Так удобнее и практичнее. Быстро набрав и отправив «спасибо», Дуня нажала на кнопку внутреннего телефона, попросив Олю-блондинку вызвать к ней в кабинет Пашу.

Потом снова открыла смартфон и полюбовалась на аватарку Ивана. Все-таки интересно, что люди ставят своими, по сути, визитными карточками. У Дон Кихота все было просто и понятно: объектив камеры и обнимающая его рука. Она улыбнулась, глядя на изображение.

– Вызывали?

Дуня подняла голову.

– Да. Проходи, бери бумагу, ручку и записывай. Ракитянский Ростислав…

Паша послушно записывал крупными размашистыми буквами. Фамилию, имя, отчество и телефон.

– Это юрист, – объяснила Дуняша. – Он может помочь с договором и Виталиком. Позвони ему.

До Паши не сразу дошел смысл услышанных слов, а когда он наконец понял, то открыл в изумлении рот. Потом закрыл и начал мычать нечленораздельное:

– Но она же… это же… скандал поднимет… пошлет в… ну… с договором…

– Позвони юристу, – отрезала Дуняша. – И не мямли, когда будешь ему объяснять. Понял?

– Понял.

– Потом расскажешь, что решили.

– Понял.

– Свободен.

Когда за ошеломленным Пашей закрылась дверь, Дуня откинулась на спинку кресла и широко улыбнулась. Боже, Паша – это уникум. Разве можно было подумать, глядя на него, какие великолепные проекты смогли воплотиться в жизнь только благодаря потрясающей Пашиной фантазии и чувству цвета?

Конечно, Илюша прав, и даже самому гениальному дизайнеру надо учиться стоять на ногах и решать приземленные жизненные вопросы. И Дуня обязательно возьмется за это дело. В другой раз. А пока надо помочь разобраться с его бывшей и сыном.

Через пятнадцать минут, когда Дуняша снова была в мире Кощеева царства и думала о возможности устройства детских квестов на тему «Найди иголку в ларце на дубе» и, соответственно, об ответе на вопрос, куда этот дуб можно прилепить, из-за слегка приоткрытой двери высунулась голова счастливого гения:

– Евдокия Романовна, я после работы еду к нему в офис. Прямо сегодня, представляете? Я объяснил про жену, а он сказал, что сам ей позвонит и поговорит. Ну… при мне. Он сможет, как вы думаете?

Евдокия Романовна понятия не имела, сможет ли этот незнакомый ей юрист вот так взять и запросто позвонить Заразе, но уверенным голосом подтвердила:

– Сможет.

* * *

– Привет.

Тобольцев обернулся. Ого, какой приятный «привет». Ну да тут таких в избытке.

– Привет, – улыбнулся.

– Ты Иван, да? Иван Тобольцев, который тут командует всеми фотосъемками?

– Угу. А ты…

– Мисс Пенза, – сверкнули голливудская улыбка и идеальные зубы.

– А имя у мисс Пензы есть? – Иван неосознанным жестом запустил пальцы в волосы на затылке. Он наконец-то постригся у Марины Рох, и очень удачно. И бицепс в таком ракурсе весьма выигрышно смотрится. «Пикапер хренов», – усмехнулся про себя Тобольцев. А ведь все делается реально на автопилоте – когда хочется произвести впечатление на девушку. И такой мусор там, в автопилоте, тоже есть.

– Есть имя, – блеснула еще одна улыбка.

Имя Ивану тут же сообщили. Как и телефон. И некоторые другие увлекательные подробности о мисс Пензе. У Тобольцева сложилось четкое ощущение, что девушка полагает Ивана способным пролоббировать ее кандидатуру в жюри. И, может быть, так оно и есть. Только вот делать ничего подобного Тобольцев не собирался. Но мисс Пензе он об этом, конечно, не скажет. Зачем расстраивать человека?

* * *

В половине седьмого позвонил Илюша.

– Привет, покровительница всех бедных романтиков.

– Это звонит злой и черствый буржуй? – поинтересовалась Дуняша.

– Он самый. Хочет пригласить тебя на ужин.

– Бедный и романтичный?

В трубке послышался смешок.

– Вообще-то ужин предполагается богатый.

– Но хоть романтичный?

– На мой черствый вкус – вполне себе ничего. Без того, чтобы я заложил часы официанту, конечно… но это только оттого, что мы столько не съедим.

Дуня рассмеялась.

– Ну так что?

– Илюш… я сегодня на работе допоздна. У меня заказ горит. Я должна была на выходных работать, а приступила лишь сегодня. И только-только поймала волну.

– Все так серьезно?

– Очень. Да. Ну… тот самый ресторан «Тинъ», помнишь?

– Помню.

– Давай завтра?

– Завтра я не могу. Деловой ужин, и неизвестно, во сколько он закончится.

– Все так серьезно? – повторила она его вопрос.

– Очень. Да. Ну… тот самый тендер, помнишь?

– Помню. Среда?

– И ты готовишь ужин.

– А как же пригласить?

– Ну вот на него я тебя и приглашу.

– Черствый буржуй, – констатировала Дуняша. – Но я согласна.

Закончив разговор, она встала из-за стола и пошла в приемную готовить себе кофе. Все уже ушли домой, офис опустел. А ей предстояло до конца продумать игровую зону и все-таки пристроить куда-нибудь этот преследовавший ее Кощеев дуб!

* * *

Хвосты Иван подбирал уже поздно вечером. Не дело это – ввязываться в новый проект, не завершив предыдущих. Но от конкурса отказываться было глупо, поэтому теперь Тобольцев в спешном порядке доделывал все – и фотосессию для ресторана Тина, и весь комплект для издания, выкупившего автостопный материал. Второй подряд вечер плавно перетекал в ночь, и ложился Иван около двух. Тобольцев прикрыл крышку ноута и вспомнил старинный анекдот про «засыпать не около двух, а около одной – тогда выспишься». Ерунда какая – подумаешь, двухдневный недосып. Ваня, наоборот, любил такой ритм жизни – когда ни минуты пустоты, когда все чем-то заполнено. А сон – что сон? На том свете отоспимся – это из закромов мудрости Антонины Марковны Тобольцевой.

Иван зевнул от души, прикрыв тыльной стороной рот. Вроде бы все. Завтра с утра напечатает отобранный материал, как просил заказчик. Остальное – на диске. В завтрашнем конкурсном графике есть просвет, должен везде успеть. А теперь – спать.

Уже перед сном Иван вспомнил, что не позвонил ни Дульсинее, ни Росе, чтобы узнать, чем там дело успокоилось. Да и ладно. Не маленькие – сами разберутся. Если надо – позвонят.

И ведь как в воду глядел – позвонила.

* * *

Про то, что наступила среда, напомнил календарь. Дуня времени не замечала. Она усиленно работала над проектом. Это только кажется, что две недели – достаточный срок, а на самом деле для того объема, который она собиралась дать, включая новое название, фирменный стиль и хоть сколько-нибудь примерные сметы, – мало. Очень мало.

С самого утра Дуня позвонила Илюше узнать, остаются ли в силе вечерние планы. Он сказал, что сможет и подъедет в начале седьмого.

Дуня вернулась к ресторану.

Игровую зону она до ума довела еще во вторник, после чего посадила Олю-блондинку искать, где это все можно приобрести и за какие деньги. Зал обслуживания тоже был завершен… почти…

Дуняша понимала, что стены надо украсить орнаментом, в них предстояло сделать ниши, куда поместить стилизованные ларцы. В ларцах… в ларцах она решила предложить хранить… домино. Обычное такое домино с веселыми рисунками вместо точек и… шашки. А что? Бывает так, что два человека в ожидании заказа не знают, о чем поговорить, и тогда пауза становится гнетущей, и не знаешь, как ее заполнить, и думаешь, ну скорее, скорее принесите уже еду. И вот чтобы этой паузы не случилось, официант может предложить поиграть в домино. Конечно, тут риск воровства, не все клиенты чистоплотны, ничего не стоит унести игру с собой, но ведь при записи заказа можно делать отметку о том, что выдана такая-то коробочка, а потом проследить за ее возвращением. Тут надо просто отработать технологию.

Так думала Дуняша, выстраивая на компьютере ниши для ларцов, над которыми, конечно, просились аккуратные декоративные панно. В качестве основ для панно она хотела использовать фрагменты картин.

Но все упиралось в стены. Какой орнамент? После тщательного отбора Дуня оставила два варианта. Один более плотный, теплый, желтовато-коричневый, но была опасность, что он сам по себе настолько интересен, что на его фоне ниши и ларцы станут перебором, утяжеляющими лишними деталями. Второй был очень легкий, растительный. На светлом поле тонкими замысловатыми линиями сплетались стебли и листья цветов, образуя кружево. Маленькие красные и голубые головки колокольчиков оживляли однотонную основу. При таком варианте идеально вписывались ниши, акцентными цветовыми пятнами звучали темно-изумрудные и вишневые ларцы, но Дуня сомневалась. Она не должна сделать ошибки.

После обеда в офисе появился счастливый Паша, которого с утра отпустили решать личные проблемы.

– Вы не представляете, Евдокия Романовна, как он ее обработал! Он правда позвонил, прямо при мне, в понедельник вечером, и сказал таким официальным голосом, мол, согласно закону, до такого-то числа должны быть заключены договора, в которых указывается прохождение денег безналичным путем, а если этого не сделать, то большие проблемы с налоговой и затаскают по судам.

Глаза Паши горели детским восторгом.

– Нет, я-то понимаю, что он нес полную ерунду, но она-то! У нее же образования никакого нет, кроме среднего технического, она купилась! И Ростислав Игоревич ее так грозно вызвал на сегодня! И она пришла. Но вот надо отдать должное, все пункты договора были зачитаны вслух. Особенно то, что касается официального перевода денег… ну я, конечно, буду обеспечивать Виталика и сумму указал, которую обычно плачу. Все по-честному. И график свиданий тоже был зачитан. И она вроде как хотела… ну, взъерепениться, но Ростислав Игоревич так посмотрел… он так посмотрел, Евдокия Романовна, что она взяла ручку и молча подписала! Представляете?

– Не представляю, – пробормотала Дуня.

Она несколько раз видела Пашину бывшую и вообще слабо себе представляла, как с ней можно справиться без скандала. Еще больше удивлялась, как Паша сумел вляпаться в отношения с ней. Хотя, наверное, только такой лопух, как Паша, и мог… Длинные ноги, кукольное лицо, до брака роль «беспомощного цветка», при котором даже самый летающий в небесах – мачо. А ей нужна была прописка и тот, кто обеспечит. Паша был талантлив и щедр, но он не из тех, кто может дать «красивую жизнь». Разочаровавшись, «беспомощный цветок» завела себе папика на стороне. Вот тут Паша показал характер и уязвленное мужское самолюбие. В общем, обычная и грустная история.

– Я тоже не представлял, а он так… вот прямо скрутил ее.

Паша вскочил с места, желая показать, как Ракитянский скрутил бывшую, и тут его взгляд упал на два листа с орнаментами, лежавшие поверх рабочих материалов по ресторану. Замер. Потом начал рассматривать черновые распечатки ресторанного зала с нишами и ларцами, лежавшие тут же.

– Вот этот, – ткнул пальцем в тонкий кружевной узор, – без вариантов.

Вопрос со стенами был решен.

После обеда Дуня придумывала, что делать с освещением, перерыла все имеющиеся каталоги ламп и люстр, нашла интересные идеи и оставила их отлежаться, а потом взялась за окна. Та картина, которая постепенно прорисовывалась, по стилю требовала расписные ставенки. Но, во-первых, для таких больших окон, которые имелись, ставни не подходили никак, а во-вторых – большие окна требовалось сохранить обязательно, потому что зал должен оставаться светлым. Здесь надо было как-то схитрить, что-то придумать, и совсем недавно она где-то видела нечто подобное… где-то видела… точно! Комбинированный витраж! Орнамент с народным рисунком на витражной вставке. Дуня так окунулась в работу в эти дни, что совсем забыла про послание автостопщика!

Письмо нашла без труда, а вот открыть файл не получилось. Дуняша колдовала над ним безуспешно минут двадцать, а потом все же решила позвонить.

– Привет. Ты очень занят? Говорить можешь?

– У меня обычно руки заняты. А говорю я ртом. Привет. Слушаю.

Почему-то она улыбнулась.

– Ты мне на почту ссылки бросил. Не открываются. Может, есть какой-то хитрый способ добраться до файлов?

– Да? Может быть, сервер заглючил?

Логично. Про сервер она и не подумала, а Иван продолжил:

– Если тебе срочно, я могу… нет, сегодня не могу… Завтра? Или послезавтра. Закину тебе лично на флешке.

Очень хотелось открыть то фото, очень, но как только Дуня представила себе, что дергает с места человека, занятого, у которого весь день расписан, и только из-за какого-то окна, которое, может, и не пригодится в итоге… ей стало неудобно. Снимок того не стоил.

– Если все так сложно, тогда не надо. Не хочу тебя срывать. Это всего лишь окно. Извини за беспокойство. Я спрошу у программиста. Может, правда сервер.

За дверью послышался шум и громкий мужской голос. Пришлось даже напрячь слух, чтобы услышать ответ:

– Кто сказал про сложно? Я живу от тебя в пяти остановках на метро. Могу по дороге домой заскочить, отдать флешку. Невелик труд. Заодно свои сельскохозяйственные инвестиции проверю.

Все же не дают ему покоя эти яблони. Ей, признаться честно, они тоже очень нравились, но вслух Дуня сказала:

– Меня вечером дома не будет.

Звук голосов в приемной нарастал, послышался Пашин возглас, потом все стихло.

И тут в кабинет вошла Оля с трясущимися губами. Дуня взглядом спросила: «Что?»

– Клиент пришел, – шепотом доложила она. – Говорит, ему не те растения насажали, не по договору. А все ландшафтники на выезде, а он обещал судиться. И обозвал меня, и…

– Где он сейчас? – шепотом спросила Дуняша.

– Паша взял на себя и выгнал из приемной в коридор.

Дуня понимающе кивнула головой, а потом сказала в трубку:

– Больше говорить не могу, у меня клиент. Извини за беспокойство. Пока.

Отключив связь, Евдокия Романовна пошла за Олей. Паша, как мог, держал оборону. Видно было, что приходится ему нелегко, но тут уж было дело чести – не дать обидеть женщину, то есть Олю.

Дуня предложила разъяренному клиенту кофе, усадила на диванчик в приемной, потом посмотрела его договор, сказала, что завтра дизайнер, ответственный за проект, будет на месте и в случае ошибки фирма все исправит.

Когда утихомиренного посетителя проводили, Дуняша распорядилась:

– Завтра с утра мне на стол контракт, план дизайна и на ковер разработчика. Сегодня никого ко мне не пускать, кроме фирмы, которая занимается светильниками, – там длинное сложнопроизносимое название. Всех, кто придет делать заказ, отправлять к Паше, если кто будет настаивать на личной встрече – записывать на завтра.

* * *

Ишь чего придумала – встречаться с ним не хочет. Программист ей поможет. Ага, как же.

Как обычно занятой сверх меры Тихий, не задавая лишних вопросов, скороговоркой продиктовал Ване в трубку адрес офиса Лопухиной. Следом за звонком последовали файлы – улетели на флешку. Флешку в карман рюкзака, рюкзак на плечо. Имею скафандр – готов путешествовать. А, нет, еще телефоны. Оба. Иван не признавал двухсимочные телефоны, ему проще было с двумя аппаратами. У него были красный и синий. Красная и синяя таблетка – как смеялся над ним Фил. Смартфоны были и правда в чехлах именно этих цветов. Красный – важный, на звонки с него Иван всегда отвечал. Там были мать, друзья, текущие крупные клиенты. Синий – для всего остального. Так, красный в карман, синий в рюкзак. Готов.

Давно не виделись, Дульсинея. Соскучилась? И где мой красный торт?

Только нырнув в метро, Ваня сообразил, что дресс-код по нему плачет горючими слезами. Нет, вообще особым официозом Тобольцев никогда не заморачивался, но неожиданно ранняя майская жара, десятичасовая беготня в окружении всевозможных «мисс Пенза» – и, как результат, Ваня сегодня утром дополнил джинсы футболкой без рукавов, грудь которой украшал магистр Йода собственной персоной. Ну да что теперь – не возвращаться же? Им с магистром стыдиться нечего. Да пребудет с ними сила.

И фотографа Ивана Тобольцева вместе с грандмастером ордена джедаев поглотила толпа московского метрополитена.

Помощь джедайской силы и не понадобилась даже. Нет, препятствие к телу прекрасной Дульсинеи обнаружилось – как же совсем без препятствия? Но чисто номинальное.

Симпатичная блондинка на ресепшене просканировала Ивана профессиональным секретарским взглядом сначала сверху вниз, потом снизу вверх. То ли магистр Йода ее так пленил, то ли трайбл во всю левую руку, но девушка только после ощутимой паузы произнесла с дежурной и потому слегка искусственной улыбкой:

– Добрый день.

– И вправду добрый, – в отличие от секретарши, улыбка Ивана была широкой и гораздо более искренней. А симпатичный у царицы офис. – Я к цари… Евдокии… Романовне. Это ее кабинет?

– Да… это ее, но… вы клиент? У вас заказ? Дело в том, что Евдокия Романовна сейчас очень занята, и я могу проводить вас к человеку, который принимает заказы.

Секретарей больших людей Иван повидал немало. Эта хорошенькая блондинка – не цербер, не дракон и даже не дракончик. Так, пекинес в лучшем случае.

– Я не клиент. Мы договаривались о встрече, – Ваня откровенно наслаждался ситуацией. – Она меня ждет. Иван Тобольцев. Фотограф.

Девушка сунула нос в органайзер, лежащий на столе.

– Вас нет в записи. Обо всех встречах она мне сегодня говорила. У вас не назначено.

Секретарша встала с места и направилась к двери кабинета, за которой скрывалась Дульсинея. Что, грудью встанет на защиту покоя начальницы? Просто смешно. Дон Кихота не пускают к его даме сердца.

– Форс-мажор, – еще шире улыбнулся Ваня. – Ой, что это у вас с монитором?! Дымится, что ли?

Пустяковая шутка, но девушка на нее купилась. Нет, точно пекинес. И пока блондинка обеспокоенно разглядывала свое рабочее место, Иван в три шага левого квадрата оказался у нее за спиной и нажал на дверную ручку.

Царица была на месте. Очень занятая Дуня Лопухина за очень большим столом, очень заваленным документами, репродукциями картин и образцами орнаментов. Она сосредоточенно смотрела в монитор. На распахнувшуюся дверь отреагировала сначала недовольным и нахмуренным взглядом. И только потом откинулась в кресле, сложив руки на груди. На ней было то самое платье. Серое. И снова алый на пальцах.

За спиной возмущенно засопели.

– Евдокия Романовна, я говорила, что вы заняты, но он сам…

– Все в порядке, Оля. Его нельзя остановить, поверь.

Сказано было самым серьезным голосом с самым серьезным лицом. Где же притаилась улыбка? Она определенно где-то была. В глазах, быть может?

– Моя репутация идет впереди меня, – Иван непринужденно опустил рюкзак на стул. – Оленька, нам два кофе, пожалуйста.

Мне черный, Ду… Евдокии Романовне – со сливками. И потом не беспокоить.

Тобольцева удостоили еще одним внимательным взглядом.

– Что, жарко на конкурсе красоты?

Что, нравится тебе, Дульсинея? Или не нравится? Неважно. Главное, заметила и смотришь.

– Не то слово, как жарко, – не дожидаясь приглашения, Иван устроился за столом. – В Москве наступает лето, если вы не заметили, Евдокия Романовна. Это вы зимой и летом одним цветом – серым, – кивком головы обозначил, что имеет в виду. – Но платье тебе идет, поэтому понять можно. Я принес тебе флешку с фото. Меня угостят кофе? С тортом могу подождать.

– В Москве до лета еще неделя. Информирую на тот случай, если вы не смотрите в календарь, Иван Иванович, – Евдокия перевела взгляд на переминающуюся с ноги на ногу секретаршу и кивнула головой. – Он без кофе точно не уйдет, так что принеси.

Неодобрительно стрельнув в сторону Тобольцева глазами, Оля вышла из кабинета, аккуратно прикрыв за собой дверь.

– Дуня, календарь – это скучно! – Ваню привычно понесло. – Не смотри в календарь, смотри в окно. Там солнце!

Поскольку на это Дульсинея ничего не ответила, Иван стянул с соседнего стула рюкзак и стал нашаривать в нем карман, в котором лежала флешка.

То ли дело было в том, что с Тобольцева не сводили внимательного взгляда, то ли еще в чем, но рюкзак как-то нелепо стал выпадать из рук. Поймать-то его Иван поймал. Но папка с распечатанными снимками с автостопного проекта выскользнула из недр рюкзака. Какая-то секунда – и фотографии высокохудожественно разлетелись по всему кабинету. Тобольцеву оставалось только вздохнуть. Да что с ним такое? Ведь все в порядке с координацией, более чем.

– Блин. Ну, ты же уже в курсе, что я на диво координирован. Держи флешку, сейчас я все соберу. Не впервой.

Дуня протянутую руку проигнорировала, а вместо этого, встав со своего места и обогнув стол, присела около одного из упавших снимков.

– Это… твое?

Иван едва разобрал вопрос – так тихо он прозвучал.

– Уже можно сказать, что нет, – он подошел и опустился на колени рядом. – Продал в одно издание, типа «Нэшнл географик». Сегодня встречаюсь с ними, взял немного – они затребовали. – Усмехнулся, разглядывая фото в ее руках. – Меня даже попросили текст к ним написать. Так что начну, видимо, осваивать журналистские азы.

– Это океан, да? – Дуня, не отрываясь, смотрела на фото – много-много воды, рассветная дымка и едва угадываемый диск солнца. Непонятно, слышала она ответ Ивана или нет.

– Тихий, – наклонился над ее плечом. Нос защекотал запах ее духов. Непривычный. Свежий. Странно – раньше он не чувствовал. Может, потому что не был раньше так близко к ней? Или был? Черт. Не помнит. – Только не Тихон. Если точнее, то это бухта Зеркальная.

– А это? Это где? – ее голос звучал теперь требовательно, а в руках оказалась сепия: придорожное кафе, «копейка» и «мерседес» бок о бок.

– Федеральная трасса «Байкал». Где-то в районе Иркутска. Обрати внимание на название кафе. Придорожное кафе «Описторх» – романтика, правда? Наверное, хозяин думал, что это какой-то древнегреческий философ.

– Боже, – она рассмеялась. – Лучшей рекламы для кафе и придумать невозможно. Бедные клиенты. А это? – снова вернулась к снимкам. Теперь ее внимание привлек портрет мужчины. Черно-белый – темный фон, высветлено только лицо, на котором глубокие морщины на лбу и усталые глаза.

Иван протянул руку, и Дуня с неохотой выпустила фотографию. Тобольцев потер лоб. Где же это? Столько снимков, людей, городов, машин…

– Не помню. Их было много. Таких. Это, кажется, где-то в Приамурье. Я каталог сделал – что откуда, но там фото много, конкретно это не помню где.

Дуня наконец-то подняла глаза от кадров. И прямой взгляд в глаза застал Ивана врасплох. Кажется, так она на него никогда не смотрела – за все время их недолгого знакомства.

– Ты выставляешься? – снова вопрос прозвучал очень тихо.

– Редко. Для этого надо сидеть на одном месте, а у меня с этим, как ты, наверное, заметила, проблемы. Персоналок вообще не было – не дорос еще. А так – пару раз участвовал в выставках.

На последних словах Тобольцева настигло иррациональное понимание, что еще чуть-чуть – и он начнет краснеть и заикаться. От смущения. Дуня так смотрела на него, словно в этих снимках было что-то особенное. Нет, оно было. Но Иван был уверен, что это видит только он сам. Гордыня творца, не иначе.

Неловко сгреб фото в кучу, резко встал на ноги и протянул царице руку.

– Что-то кофе нам не несут.

Ему показалось, что она не примет его руку. Нет. Приняла. Но как только встала – резко отняла. Именно в этот момент прибыл кофе. В компании Оли.

Пристроить поднос с чашками оказалось не так-то просто – стол Дульсинеи был просто погребен под завалами. Пока хозяйка кабинета и секретарша вдвоем искали место, куда можно без потерь поставить поднос, Иван разглядывал эти самые завалы. Однако. По сравнению с каталогами плитки у нее в кабинете-балконе тут просто креатив на креативе. Билибин… Васнецов… это хрен его знает кто, но все одно – лубок.

Евдокия сгребла гору листов в неровную стопку, и поднос наконец нашел свое место.

– Бакста не хватает… – флешку Иван положил рядом с подносом, а сам принялся перебирать листы с репродукциями. Интересно, зачем царице это все?

– Думаешь, Тихий оценит Бакста? – поинтересовалась Дуня с улыбкой.

– Больше ничего не надо? – вклинилась в их разговор Оля.

– Нет, можешь идти, – милостиво кивнула царица. Иван в это время наклонился к монитору, забыв о кофе. На экране красовалась 3D-проекция, в которой без труда угадывался «ТинТин».

– Так это Тинычу? – Иван все-таки взял чашку и отхлебнул. Типичный офисный кофе. Пить можно. – Это «ТинТин», да? Чего Тишка там удумал? Терем расписной под хохлому делать?

– Он ничего не удумал. Это я думаю… под сказку. Жар-птица, молодильные яблоки. С Иванами пока не разобралась, какого брать: дурака или царевича.

Почему-то эти слова… кажется, шутливые… вдруг задели. Сколько можно дураком обзывать, в конце концов? Иван затолкал детскую обиду подальше, но голос все равно прозвучал сухо:

– Под Жар-птицу Бакст зайдет отлично. А Иванов никаких не бери. Слишком просто. Уверен, у тебя есть идеи поизящней, – поразмыслив, наподдал детским обидкам еще и ногами. – Уже надумала чего-то или пока в стадии мозгового штурма? Вообще сказочная тема – это перспективно. И может получиться на ура.

– Тихий хочет игровую зону. И есть идея поделить ее на две части: светлую и темную. Сказочный город и Кощеево царство.

С плейстейшн, конечно, перебор, но хоккей, лазерный тир, всякие канаты-лазалки – это реально. Спортивный уголок можно сделать в виде печки. Ну… ты прав, тут больше Емеля, чем Иван.

Ему показалось, или в ее тоне прозвучали извиняющиеся нотки? А даже если и показалось…

– Вот затейник Тиныч! Есть наброски? Покажи.

Дуня устроилась на своем месте, пальцы с алым маникюром легли на мышку. Нос снова уловил запах ее духов. Снова близко. Очень. Видно, что у нее густые волосы. И чуть-чуть вьются на затылке.

– Смотри, – картинка на мониторе сменилась. – Это подвал.

– Мрачноватое место, наверное, – Иван наклонился ближе. Ближе к монитору. Чтобы лучше рассмотреть. Конечно. Только для этого. – Из него можно сделать даже не игровую зону, а пещеру чудес. Но только для по-настоящему крутых мальчишек и девчонок. Я бы точно оценил в детстве. А может, и сейчас бы оценил… А вот тут у тебя что будет?

– Здесь уголок для творчества. Ну, знаешь, раскрасить тарелку или свистульку, сделать рисунок из песка. Заготовки продаются в любом магазине и на складах оптовиков. Стоит недорого. Надо только стулья, столик и краски. И человека, который будет наблюдать за детьми. Но в этом месте все равно нужны смотрящие. Не все же будут спускаться с детьми. Порой взрослым надо на полчаса хотя бы побыть в компании без своих чад. И это будет отличная возможность. И дети не станут ныть под боком, что им скучно ждать, когда взрослые наговорятся. Сюда смогут заходить на чашку чая мамочки, чтобы просто передохнуть. Оформить хочется в виде теремка. Конечно, домик – не вариант, но вот стену в виде теремка, тем более здесь угол… Две стены получается.

Это была какая-то магия. Мистика. Она рассказывала, а он это все видел. Словно от слов картинка на экране менялась и план мрачного подвала у них на глазах преображался, становился чем-то иным.

– Вот здесь?

Рука сама дернулась к мышке, но вместо пластика пальцы легли на женскую кисть. Гладкая кожа. Острые костяшки.

Он сжал ее руку абсолютно неосознанно. И сам факт того, что стиснул Дунину руку, Иван понял по ее тихому и одновременно – странно, правда? – шумному выдоху.

Сжал руку. Осторожно погладил своим большим по ее большому. У него запястье в два раза шире, чем у нее, – при том, что Иван никогда не считал, что у него особо крупные руки. Нет. Не крупные. Но умелые. От его движения шевельнулась красная бусинка – символ удачной охоты. Кажется, работает.

Ее рука не двигалась. И сама Дульсинея не двигалась. Ивану было отлично видно широко распахнутые и немигающие глаза, неподвижный взгляд перед собой, слегка приоткрытые губы и… Кажется, она даже не дышала.

Время замерло. Остановилось. Тонкая женская рука снизу. Более темная мужская рука сверху, браслет из кожаных ремешков с бусинами на запястье.

Его ладонь царапает бриллиантовое клеймо ее кольца.

Зацементировавшую их двоих тишину разбивает сочный мужской вокал. Нет, сначала аккорды – всемирно известные, а потому очень узнаваемые. Pretty woman walking down the street…

Это Олег. Или Ринат. Или… Неважно. На самом деле это Рой Орбисон. Поет. А звонит кто-то с конкурса красоты. Именно на них Ваня поставил эту мелодию.

Дуня чуть шевельнула пальцами. Иван отнял руку, а она свою поспешно убрала на колени. Сцепила там пальцы в замок. Тобольцев резко выпрямился и достал из кармана телефон.

– Тобольцев, слушаю. Ну разумеется. И свет тоже. Да? Ладно, разберусь. Это кто там такой умный? Мисс Таганрог? Это у которой третий разношенный? Ладно, приеду – сам объясню, кому камера килограммы добавляет. И про баланс белого заодно расскажу – чтобы не умничала. Угу. Минут через сорок. Давай, до встречи.

Он обернулся. Дуня со страшно деловым видом вовсю занималась копированием файлов с флешки. Ну да. Он же для этого и приехал. Иван задумчиво потер запястье. Дунина рука деловито двигала мышкой. Но ощущение ее тонких пальцев под собственной ладонью упорно не покидало.

Кофе Тобольцев допивал молча. Ни о чем конкретно не думал, просто пил кофе – остывший и совсем уже невкусный.

Дуня вытащила флешку из компьютера ровно в тот момент, когда зазвонил ее телефон. Почему-то Иван подумал, что звонит червивый Ромео. Так оно и оказалось.

– Привет. Да, уже заканчиваю. Сколько времени тебе потребуется, чтобы добраться до меня?… Ты уже здесь?!.. Хорошо. Мне нужно пять минут на завершить дела. – Улыбнулась, слушая собеседника. Так по-настоящему, искренне, хотя Ромео ее не видит. И от этой улыбки стало почему-то вдруг больно. – Договорились.

Дуня отняла от уха телефон и убрала в сумочку, стоявшую на столе. Ивану не хотелось знать, о чем они там договорились.

Из офиса вышли вдвоем, обмениваясь ничего не значащими репликами – про файлообменники, погоду, кофе. И оба старательно следили, где находятся руки, плечи и прочие части тела своего визави. Чтобы не коснуться невзначай.

На последних ступенях Евдокия, шедшая первой, остановилась и повернулась. Снова серьезная. Что за напасть такая!

– Спасибо за помощь с юристом. Паша… Это отец мальчика – просто счастлив. Не знаю, как твоему другу удалось настолько обработать его бывшую жену, но она подписала договор. И даже без длящегося неделями выторговывания отдельных условий. Чудеса!

– Я тоже не знаю, как Рося это делает, – Тобольцев пожал плечами. – Но женщины ему никогда не отказывают.

Но даже сейчас Дуня не улыбнулась. Вместо этого обернулась к последним ступеням, у которых стоял черный «шестисотый» с тонированными стеклами. Надо же… Ошибся в предположении Иван только с цветом.

– Мне пора. Спасибо.

– Пожалуйста.

Вышло бесцветно. Или бесстрастно. И Ваня очень хотел верить, что и лицо его бесстрастно. Когда он провожает ее взглядом до машины. Когда видит, как открывается передняя пассажирская, но Дуня не торопится садиться. Потом наклоняется, и причина заминки становится очевидной. На сиденье – светло-бирюзового цвета пакет. Этот цвет так и называется – тиффани. К сожалению, Иван это знает. Как и то, что примерно может находиться в этом пакете. Такого же цвета коробочка. А в ней то, что очень любят девушки.

Бирюзовый пакет отлично смотрится на коленях, облекаемых серым платьем. Бирюзовое на сером – это последнее, что видит Иван перед тем, как дверь захлопывается, а черный седан представительского класса по-круизному вальяжно отчаливает от ступеней. Проезжает через парковку, мимо череды машин, среди которых – красная Audi TT. Дунина машина, судя по всему, сегодня будет ночевать не около дома, а на этой парковке. Пока ее хозяйка будет ночевать тоже не дома. Но об этом Иван думать не будет.

Вместо этого поправляет лямку рюкзака. Там, внутри, находится камера, которая стоит как три таких бирюзовых пакетика. И это не самая ценная из тех, которыми владеет Иван. Но кто это понимает? Не царица точно. Царицы любят черные машины представительского класса и бирюзовые пакеты цвета тиффани. А профессиональные камеры, которыми делаются снимки, так заинтересовавшие сегодня Дульсинею, ценят только такие фрики, как сам Тобольцев. Для него ценно именно это. Иметь что-то, что дает тебе ВОЗМОЖНОСТЬ. А не просто блестящую цацку, в которой смысла не больше, чем в куске гравия. И сегодня там, в кабинете, Ивану показалось, что Дуня тоже считает это важным. Возможность созидания.

Показалось. Точно, все это ему показалось. Все, что казалось, – показалось. Но горечь на кончике языка имела отчетливый бирюзовый вкус. И ее надо было чем-то перебить.

Тобольцев полез в карман джинсов. И сильно удивился, не обнаружив там смартфон. Обшарил все карманы. Потом – память. Ну, так и есть. Оставил в царском офисе. Твою налево! Еще только этого не хватало. Но где-то там, под бирюзового цвета досадой, было удовлетворение. Значит, еще увидятся. Кстати, и торт же. Еще торт. Красный. Или бирюзовый?

А из рюкзака извлечен синий телефон. Иван задумчиво покрутил его в руках. Как зовут мисс Пензу? Забыл. Точнее, и не запомнил. Ладно, какая разница.

Она взяла трубку со второго гудка.

– Привет, куколка.

– Ваня, привет. А я так ждала твоего звонка!

* * *

– Какие колоритные у тебя знакомые, – заметил Илюша, выезжая со стоянки.

Дуня в это время кидала заинтересованные взгляды на картонную сумочку, которая стояла у нее на коленях.

– Да, – ответила кратко, поняв, что не хочет обсуждать Тобольцева.

Почему-то не хочет. Ни сказать о том, что он друг Тихого, ни о том, что пришел помочь по работе, ни о том, что он прекрасный фотограф.

Лучше сменить тему.

– Тиффани? – Дуня взяла в руки сумочку и повертела.

– Тиффани, – подтвердил Илюша, и кончики его рта слегка дрогнули.

– Тот самый магазин из кино? – продолжала дурачиться она.

– Точно так. Представляешь, в Москве он тоже есть.

– Сюрприз!

Илья рассмеялся.

– Просто проезжал мимо.

– Понятно… и что там?

– Посмотри.

Внутри оказалась коробочка, а в коробочке – маленькие бриллиантовые серьги в виде звездочек. Красивые, изящные и дорогие. Дуня перевела взгляд на Илью, он обгонял белый «ниссан».

– Нравятся?

– Разве может не нравиться «Тиффани»? – пробормотала она в ответ, а потом добавила: – Надо чаще выигрывать в боулинг.

Конечно, по приезде в квартиру Ильи она сразу же надела подарок, конечно, после этого они занялись любовью, конечно, обещанный ужин готовился уже потом и был поздним. Они ели мясо с овощами, запивая его терпким красным вином. Дуня любовалась видом из окна и слушала о том, как обстоят дела с тендером. Она старалась быть внимательной, задавать вопросы, но мысли витали далеко-далеко.

«То, что до сих пор нет персональной выставки, – полная ерунда, – думала Дуня. – Конечно, в столичных кругах добраться до крутого выставочного зала без покровительства почти невозможно, но страна не ограничивается одной Москвой, и есть выставочные залы в Рязани и Твери, в Пскове и Липецке, да даже в маленьких городках. Даже в моем родном городе. И люди ходят. И обсуждают, и оставляют отзывы в книге посетителей. Они тянутся. Просто он раздолбай и нуждается в хорошем агенте, который возьмет на себя организационные моменты. Это должно быть показано и увидено».

– Дуня, ты меня слушаешь?

– Что? Да-да, значит, по-настоящему серьезный конкурент только один?

После ужина Илья удалился в кабинет, ему позвонили по работе – что-то с контрактами и суммами по ним. Дуня загрузила посудомоечную машину и, взяв планшет, отправилась в спальню. Фотографии не отпускали. Что же она раньше не догадалась посмотреть его фото? Это же так просто, особенно в наше время. Практически любой современный человек засвечен в сети в том или ином объеме. А уж тот, который участвовал в паре выставок и продает свои работы печатным изданиям…

Дуня набрала в строке поиска «Иван Тобольцев», и высыпало… Нет, совсем не то высыпало! Автостопщик на московской тусовке в клубе, автостопщик в обнимку с моделью, а внизу подпись: «Персональная фотосессия Алины Легкой», еще какие-то девицы… не то… да где же это?! Вот… фотографии для журнала путешествий.

Африка…

Дуня жадно листала кадры, потом возвращалась к первым, потом листала снова. Саванна. Одинокие деревья с причудливыми линиями ветвей, небо… оранжевое предзакатное небо и почти белый диск приближающегося к горизонту солнца. Растрескавшаяся, словно старая штукатурка, земля.

Ты все это видел, автостопщик? Это чудо? Стайки антилоп на бескрайних просторах, раскрашенные лица аборигенов. Это… твоя Африка? Та, которую увидел ТЫ?

Дуня потерла руками лицо и встала с кровати. Сделала круг по комнате и снова взяла планшет. Что еще?

Еще Гранада. Узкие пестрые улицы южного испанского города, которые до сих пор сохранили следы своего мавританского прошлого. Яркие оранжевые дома, маленькие окошки с решетками, лавки с коврами, платками, тамтамами.

Собор. Конечно, собор. Тоже внешне похожий больше на мавританский дворец, чем на католический храм. Под углом к небу, неожиданно темному, тревожному.

Ваня, Ваня, ты – художник? Ты ТАК видишь этот мир? Это не каждому дано. Если отправить группу туристов с хорошими камерами по такому же маршруту, сколько из них привезут с собой подобные кадры? Ведь фотография – это не просто щелкнуть, это в первую очередь – увидеть. Ты видишь… ты видишь красоту неба и лица людей, ты чувствуешь дух городов, их запах и шум, который передается даже через фотографии… Или тишину. Забавное и красивое, трагичное и первозданное… сколько всего… сколько всего…

Она вспомнила его руки, торопливо собиравшие с пола фотографии, и снова подумала о том, что они совершенно мальчишеские. Мальчишеские и такие талантливые… и… теплые…

В комнату вошел Илья, Дуня захлопнула планшет. Он протянул ей бокал вина. Она пригубила. Спросила:

– Что-то случилось? Такой поздний звонок.

– Нет, все нормально. Хотим проникнуть в один регион, там другой часовой пояс.

Илюша сел рядом. В его руке тоже было вино, он неспешно отпивал из бокала и о чем-то думал, наверное, о только что закончившемся разговоре.

– Скажи, а ты бы хотел однажды проехать на машине через всю страну? Прямо вот начиная с Дальнего Востока?

– Нет, конечно.

– Почему?

– Потому что, Дуня, – сделал глоток. – Это займет очень много времени. А время – бесценно. Особенно в бизнесе. Его нельзя тратить бездумно.

– Но ведь бывают отпуска. Вместо отпуска.

– Тем более – вместо отпуска. Отпуск все же предпочтительнее провести на море в хорошем отеле, а не посреди щебеночной дороги со спущенной шиной, когда поблизости ни одного автосервиса.

– Ну да… – Дуня закусила губу, вспомнив колесо Коко.

А потом фотографии на полу. Океан… придорожное кафе… еще мельком видела реку, деревню, городскую улицу…

– Ты знаешь, – тихо сказала она. – Мы так часто говорим о тех странах, где побывали, что там видели, куда хотели бы попасть, но ведь… мы совершенно, абсолютно не знаем своей собственной страны. А ведь в ней столько всего… столько городов, деревень, монастырей, усадеб. Вот ты был в Лондоне. А в Туле был?

– Не был.

– Именно. А ведь там есть кремль, и оружейный завод, и тульские пряники… пекут, и есть музей самоваров. Старых, купеческих, настоящих.

Его не впечатлило. Она по глазам видела – не впечатлило. Он не понимал. Или она не так объясняла.

– Дуня, я куплю тебе тульский пряник. В Москве. И для этого не обязательно ехать в Тулу.

– В Москве неинтересно, – вздохнула она. – Его интереснее есть в Туле.

– Все-таки ты инопланетянка.

Седьмое ЕЕ правило: «Начинай понедельник с музыки».

Глава 8

Восьмое ЕГО правило: «Хочешь целовать – целуй».

Иван еле выдворил «мисс Пензу». Ближе к двум часам ночи – какое-то заколдованное время. А этому предшествовал спектакль. Во время которого Ване так и хотелось воскликнуть хрестоматийные слова Константина Сергеевича[6].

Тобольцев к своим тридцати с гаком точно знал, когда он отрабатывает в постели на полную катушку, а когда с ленцой. С «Пензой» он был классическим ленивцем. Да там и не надо было активничать – «Пенза» отжигала за двоих. А то и за троих – был какой-то смутный намек на Рината, но Иван сделал вид, что не понял.

«Пенза» скакала на Ване, стонала на пределе голосовых связок, несла какую-то чушь родом явно из фильмов для взрослых: «О, какой ты большой! Хочу тебя глубже. Трахни меня сильнее». А Тобольцева в этот момент парадоксально занимал вопрос, как в одном и том же городе могут вырасти такие разные девушки.

И уже потом, после, пришлось проявлять недюжинную выдумку, чтобы не дать ей остаться на ночь. Проще было, конечно, и вовсе не пускать «Пензу» на свою территорию, но не в гостиницу же к ней идти. Палево полное. В общем, еле выпроводил и усадил в такси. А потом отпивался на кухне мятным чаем. Дожил.

Впрочем, внутренний раздрай сложился в некое подобие ровной пирамиды. Но Иван был в три часа ночи твердо уверен, что причиной этого послужила мята. А не предшествующее ей. И можно было, собственно, мятой и ограничиться.

* * *

Про проблему с ландшафтным дизайном Дуня не забыла, с самого утра она вызвала к себе сотрудника, допустившего ошибку. Разговор был краткий. Через десять минут он вышел из кабинета Евдокии Романовны с нежизнерадостным выражением лица, готовый извиниться перед клиентом и исправить недоразумение. Правда, общаться самому с таким воинственно настроенным заказчиком не хотелось. Оля-блондинка, вспоминая вчерашние грубости посетителя, с сочувствием посмотрела вслед ландшафтнику, прежде чем поднять трубку.

– Слушаю, Евдокия Романовна.

– Пригласи ко мне Лену и Пашу к половине одиннадцатого.

– Хорошо.

Дуня отключила связь, открыла файл с проектом, и почти сразу же в кабинете зазвучала музыка. Та самая, вчерашняя, из «Красотки». От неожиданности Дуняша вздрогнула. События минувшего дня вдруг на мгновение ожили. И показалось, что автостопщик снова рядом. Но она была одна. А музыка резко оборвалась, чтобы через пару минут зазвучать вновь.

Звук раздавался из-под листов с репродукциями. Дуня приподняла их и увидела телефон. Иван-фотограф забыл телефон! Звонить перестали, а она все смотрела на экран. Какой-то Олег. Срочно? Важно?

Где же ты, автостопщик? Как тебя найти?

Прикоснулась пальцами к гладкому корпусу. Красный. Надо же. Здесь большая часть твоей жизни. Наверняка в мобильном устройстве тоже сохранены фото. И, конечно, куча рабочих и личных контактов, и переписка, и музыка, и заметки, и выход в твиттер и в инстраграм. Практически дневник. Как и у большинства. Подробный рассказ о жизни человека в одном маленьком аппарате. Дуня как завороженная смотрела на смартфон, а потом он снова зазвонил. На этот раз обычно, так звонили старые советские стационарные телефоны. И высветился номер. Набор цифр, неопознанный контакт.

Это вернуло Дуню к действительности. Надо работать, а способ передать забытую вещь она найдет. Обязательно.

Неопознанный номер звонил еще раз пять, но это не мешало. Телефон лежал на столе рядом с Дуняшей, и ей было даже интересно такое соседство. Два раза высветился «Фил Лебедев», и один звонок прошел от «Марины Рох». На каждого была поставлена своя мелодия. Еще пришла пара сообщений. Дуня внимательно смотрела на экран монитора и улыбалась. Телефон жил своей активной жизнью.

В первую очередь Дуняша отредактировала принесенные вчера фото, обрезав лишние части, включая двух мужчин за столиком, и отправила полученный результат на печать. Затем… затем открыла поисковую систему, чтобы внимательно просмотреть работы Бакста. Как же это она про него забыла?! Бакст – прекрасный декоратор, у него отличные орнаменты, которые можно использовать… в витраже. Птицы, цветы… и все такое… самобытное…

Дуня перебирала различные узоры, сохраняя те, что соответствовали тематике, и вдруг наткнулась на акварельный портрет. Совершенно не типичный для Бакста. Девушка в кокошнике. И замерла. Чуть опущенная голова, красивый профиль, прозрачность краски… Это уже не только красный торт, автостопщик. Это еще и мороженое.

Ровно в десять тридцать местный гений Паша и графический дизайнер Лена зашли в кабинет Евдокии Романовны Лопухиной. И сразу же зазвонил красный телефон. Мама Дон Кихота. Песню про кирпич в стене не спутаешь ни с чем. На экране абонент высветился как «Гениальная Идея». Дуня закусила губу. Пока все рассаживались и открывали ежедневники, музыка играть перестала, совещание можно было начинать. И Дуня начала. Она разложила перед сотрудниками пилотные варианты интерьера, рассказала подробно о двух зонах – кафе и игровой, озвучила придуманное ею новое название, дошла до Бакста, но тут снова запели про кирпич. На этот раз долго и упорно.

– Так вот, – проговорила Дуняша, когда наступила тишина. – Лена, я хочу, чтобы ты поработала с этим портретом. Костюм явно не подходит, девушки Руси не носили декольте, поэтому все, что ниже бус, нужно будет размыть и свести на нет, но сам профиль… попробуй обыграть. Мне кажется, это отличная основа для логотипа. Надо еще подобрать правильный шрифт…

Песня про кирпич раздалась еще и сбила с мысли. На этот раз Дуня не стала ждать окончания звонка и с бормотанием: «Прости, о Иван», – все-таки взяла в руки его телефон, чтобы сбросить звонок. Зря она это сделала! Он тут же зазвонил опять! Пришлось поставить на бесшумный режим.

– Про шрифты. Попробуй подобрать вариантов пять, подходящих по стилю, и мы из них выберем три. Конечно, меню кафе пока неизвестно, но это не суть важно, макет папки и листов с нужными шрифтами и расположением текста можно уже начинать разрабатывать.

Оказалось, что Дуня поставила телефон не на беззвучный, а на виброрежим. Смартфон жужжал и слегка подпрыгивал, передвигаясь по столу. Экран высвечивал все ту же «Гениальную Идею».

Ладно, раз другого выхода нет, познакомимся с мамой.

Она взяла в руки трубку, включила связь и проговорила:

– Добрый день.

– Вы кто?! – подозрительно послышалось с другого конца.

– Евдокия Лопухина. А вы, наверное, мама Вани, – вежливо проговорила Дуняша.

– Хм. Минимальная логика присутствует – уже хорошо. Да, я мама. Для всех, кроме Вани, – Ида Ивановна. Где мой сын, позвольте полюбопытствовать? И почему вы берете трубку его телефона, Евдокия Лопухина?

Вот это напор! Дуня пару раз моргнула, прежде чем ответить. Надо было как-то адаптироваться к такому требовательному и совсем не мягкому голосу.

– Дело в том, что… – она тщательно подбирала слова, – Иван Иванович вчера забыл свой телефон. Случайно. Но вы не переживайте, я найду способ передать его владельцу. И он с вами свяжется.

– Иван Иванович?! А… В смысле… поняла. А Ваня точно не с вами? Мне он нужен срочно. Очень срочно!

– Нет, в данный момент он… где-то еще. Но не рядом.

– Понятно. Как обычно. Послушайте, Евдокия… Если он все-таки рядом, но просто не хочет со мной говорить, передайте Ване, что его искал Скороходов. Юрий Валентинович Скороходов. Запомнили? Срочно искал. Это важно. Это по поводу… Впрочем, Ваня сам знает. Запомнили?

– Подождите, – Дуня искала глазами лист бумаги и ручку, – я сейчас запишу. Скороходов?

– Да. Скороходов Юрий Валентинович. Это Ванин… Хотя неважно. Записали?

– Да, записала, – она действительно сделала это. На оборотной стороне листа с орнаментом Бакста. – Я не уверена, правда, что увижу его, но…

– Ой, только не рассказывайте мне сказки! – совсем непочтительно перебила Дуню «Гениальная Идея». – Девушки так просто Ванечку не отпускают! Так что просто передайте ему это, и все. Вы же какая-нибудь… модель?

– А Ванечка специализируется только на моделях?

– К моему прискорбию, да.

Ух ты! Значит, девушки Ванечку не отпускают? Значит, у Ванечки запросы исключительно на ноги от ушей?

– Нет, я не ханжа, – продолжала говорить мама. – У меня просто иная система ценностей.

– Вам нужна девочка с высшим образованием и золотой медалью? – не удержалась от колкости Дуняша.

– И музыкальным образованием! Не иронизируйте, деточка, о том, о чем не имеете понятия. Если Ваня оставляет у вас свой телефон – у вас свои понятия о хороших девочках. И я вас – заметьте – не осуждаю.

Неужели? Дуня чувствовала, как к лицу приливает кровь. Эта незнакомая ей женщина была заранее уверена, что разговаривает с недостойной девушкой. Как снисходительно она «не осуждает»! Из трубки слышался, да-да, голос учителя.

– Я просто знаю потребности своего сына. И – обратите внимание – сейчас я говорю о духовных потребностях. О своем теле Ваня заботится сам. И если говорить о его потенциальной избраннице… Хотя вам-то это зачем знать, верно, Евдокия Лопухина? Впрочем, то, какой вы себе выбрали… хм… творческий псевдоним… свидетельствует в вашу пользу. Или это Ваня посоветовал?

– Вы абсолютно правы, мне его посоветовал Ваня. Прямо вчера. Когда мы, – взгляд наткнулся на заваленную бумагами столешницу, – занимались любовью… на столе. На столе оно, знаете ли… тоже иногда духовно получается.

Сердце колотилось сумасшедше. «Хм… творческий псевдоним…» Так ее еще не унижали!

В трубке что-то неразборчиво в ответ прошипели, а потом связь оборвалась. Дуня некоторое время смотрела на телефон. Перезвонит? Нет. Телефон молчал. И тогда она его отключила. Совсем. На второй диалог с Идой Ивановной Дуня сегодня готова не была.

– Значит, на чем мы остановились? – по возможности спокойным голосом проговорила она, положив выключенную трубку рядом с компьютером. – Паша, закрой рот, и не надо на меня так смотреть. Держи фото витражного окна и орнаменты Бакста. Попробуй придумать что-нибудь интересное. Я тоже поразмышляю над дизайном. Потом обсудим. И прозвони фирмы, занимающиеся витражами, на предмет цен, сроков и готовности выполнить подобную работу.

* * *

На следующее утро от ровной пирамиды не осталось и следа. Царица не брала трубку! На Ванином телефоне. Он набирал раз шесть. В последний раз аппарат сообщил об отсутствии абонента в сети. Что, черт побери, с Ваниным телефоном?! Что с ним сделала царица?!

Тобольцев бы сорвался тут же, но – дела. Куча просто. А потом пришел Олег с крайне интересным каталогом прошлогодней фотовыставки «Москва. Твой город. В фокусе», и мысли Ивана приняли резко иной поворот. В этом году снова планировалось устроить подобное мероприятие и выпустить к нему, соответственно, новый же каталог. А на разворотах – реклама различных увеселительных и гастрономических заведений.

Тин. Надо это ему показать. Срочно.

Но не настолько срочно, чтобы не заехать домой и не освежиться. Полчаса хватит. Потому что Ваня в принципе очень чистоплотный. А не потому, что после Тина собрался навестить царский офис. Или поэтому. Неважно.

Темные джинсы, почти брюки. Белая льняная рубашка. Сколько ни брейся, а все равно морда иссиня. Папеньки наследие, со слов матери. А Марина свое дело знает – стрижка смотрится стильно. Тонкие полоски кожи с амулетом для удачной охоты дополнили часы. Дедова «Победа» – ссохшийся и потрескавшийся кожаный ремешок, тусклый золотой циферблат, гравировка «40 лет Победы». Это вам не «Лонжин». Который, к слову сказать, у Тобольцева тоже был. Дареный. Но дедова «Победа» – ценнее.

Иван еще раз посмотрел в зеркало. Поморщился. Смена имиджа не кардинальная, но заметная. О причинах этой смены Тобольцев себе задумываться запретил. Но выглядит хорошо – этого не отнять. Безо всякой лести самому себе.

* * *

В обед Паша, до сих пор находившийся под впечатлением от услышанного телефонного разговора Дуни, залил любимую начальницу кофе. С головы до ног. Не удержал в руках кружку. Хорошо, что кофе уже остыл и обошлось без ожогов. Зато платье было испорчено. Дуня надеялась – испорчено не окончательно, однако о том, чтобы сидеть в таком наряде в офисе, не говоря уже о том, чтобы принимать клиентов, не могло быть и речи.

Виновник кофейного обливания взирал глазами провинившейся собаки, Оля-блондинка срочно искала бумажные полотенца – хотя бы промокнуть мокрую ткань, а Дуне только и оставалось, что стоять и считать до десяти. Ей же еще телефон возвращать! Не в грязном же платье.

Отправив Пашу заниматься обзвонами фирм, Дуняша скинула на флешку файлы, принесенные вчера Тобольцевым, отключила компьютер, положила в сумочку красный телефон и уехала домой. Все равно надо переодеться. Поработает дома над эскизами окон, а потом свяжется с Тихим.

Она знала, что, дав Паше творческое задание, которым занимается сама, – бросила ему вызов, разбудила азарт творца. Дуня не в первый раз прибегала к такому способу родить замечательную идею. Они трудились вместе над одним и тем же, держа в тайне собственные наработки, а потом одновременно выкладывали их на стол. Как правило, окончательный вариант вбирал в себя идеи обоих авторов и всегда был нестандартен.

В половине пятого Дуняша сделала рабочий перерыв и набрала номер ресторатора.

– Тихон Аристархович, добрый день. Это Евдокия Лопухина.

– Добрый, Евдокия, – бархатный голос из трубки обволакивал.

– Тихон Аристархович, вы на месте, в «Тине»? Могу я к вам подъехать… минут через тридцать-сорок?

– А почему бы и нет, Дуня? Если минут через сорок и если нам хватит часа – приезжайте.

Почему-то на ум сразу пришли пирожки и ароматный чай. Пришлось отгонять видение и пообещать себе купить на ужин парочку булочек, хоть это и вредно.

– Мне буквально на пять минут, Тихон Аристархович. Передать вам телефон Тобольцева. Он вчера забыл трубку в моем офисе. И где его найти, я не знаю. Вот подумала, что вы-то уж точно найдете. А то Ивану Ивановичу весь день звонят и звонят, – Дуня посмотрела на выключенный телефон и уточнила: – До обеда, во всяком случае, звонили.

В разговоре образовалась еле заметная пауза. Почти невесомая, но она ее все равно почувствовала, а потом Тихий неторопливо заговорил:

– Вот как… А я-то думал, что вы меня хотите уже порадовать… предложениями. Завозите телефон, без проблем. Передам в целости и сохранности.

– Я порадую, обязательно, – пообещала Дуняша и, прежде чем отключиться, добавила: – Спасибо!

Ну что же, значит, с работой на сегодня закончено. Ее ждут «Тинъ», пирожки и солнце за окном.

Дуня открыла гардероб и окинула взглядом висевшую в нем одежду.

* * *

От всей наведенной дома красы неземной практически ничего не осталось – все слизал имени В. И. Ленина Московский метрополитен. В ресторацию к другу Иван влетел взмыленный, растрепанный и почти растерзанный. Зато с каталогом и преисполненный гениальных идей.

Которые неблагодарный свинтус Тихий не оценил. Что-то бурчал, высказывал всевозможные сомнения, подозрения и недовольства. Ваня уже начал всерьез свирепеть – настолько это все было не похоже на очень точно распоряжающегося своим рабочим временем Тина. А потом вдруг: стук в дверь – знакомый почти до мурашек голос – «Можно?» И все встало на свои места.

Яркие цветы на юбке-клеш. Талия у Дуни такая тонкая, что вдруг появляется зуд в руках – проверить, сомкнутся ли пальцы. Кофточка желтого солнечного цвета облегает, обтекает, обнимает то, что очень даже надо облегать и обнимать, – точеные и одновременно круглые плечи, изящные руки и… Все-таки у женщины должно быть там именно так! А не «суповой набор», по аттестации Олега. Он так и характеризовал участниц – «суповой набор из Екатеринбурга за сто двадцать», «набор для холодца из Ростова за сто восемьдесят».

В общем, совсем не бизнес-леди, которая садилась в черный «мерседес» и клала на колени пакет цвета тиффани.

И еще голубые балетки. Иван терпеть не мог эту обувь, но на Дуниных ногах она смотрелась… на своем месте. И все это вместе – юбка в желто-малиново-бирюзовых цветах, цыплячья кофточка и школьные балетки – почему-то согрело. Красиво. Тепло. Радостно. Смотреть – не насмотреться.

Так не дали же налюбоваться. Тин издал свой фирменный то ли хмык, то ли хрюк. Иван бросил сердитый взгляд на друга. Мог бы и предупредить! Желание пригладить волосы и поправить воротник рубашки удалось подавить, но Тихому достался еще один сердитый и укоризненный взгляд Ивана Тобольцева. На что Тин ответил традиционно – изобразив на своей наглой щекастой физиономии выражение крайне невинного изумления. Все, кто знал Тихона Тихого хотя бы один месяц, этому выражению его лица никоим образом не верили, но Тин все равно регулярно упражнялся в его изображении.

– Однако даже получаса не прошло. Входите, конечно, – Тихий еще и образцово-показательную улыбку радушного хозяина продемонстрировал. – Дуня, как обманули вечные московские пробки?

Ее ответная улыбка была под стать солнечному цвету кофточки.

– Я колдовала, Тихон Аристархович. Вот телефон… – ее протянутая рука замерла, когда взгляд уткнулся в Тобольцева. – Здравствуйте… Иван Иванович.

Угу. Иван. Иванович. По имени-отчеству, никак иначе. Мы же все такие официальные. Я знаю запах твоих духов. Цвет твоей ночнушки. И все про твои веснушки.

– Привет, Дуняша! – ответная улыбка была прожекторной мощности. – Ты такая умничка! Телефон мой привезла, – Ваня сцапал из ее рук телефон, успев накоротко кайфануть прикосновением пальцев. – Не стоило беспокоиться, я сам за ним собирался заехать. Но в любом случае – спасибо.

– Я его выключила, он постоянно звонил, и еще… – невероятно, странно, но она казалась… смущенной? – В общем, мне кажется, я не понравилась твоей маме.

В наступившей паузе всхрюк Тихона Тихого услышался очень отчетливо. Несмотря на то, что Тин стыдливо прикрылся клетчатым носовым платком размером со скатерть.

– Не переживайте, Дуня, – Тихий высунулся из-под платка. – Ей никто не нравится из числа Ваниных друзей. По крайней мере, в этом вы будете не одиноки – в компании меня и Ракитянского. А мы не самые плохие люди.

Иван смог только усмехнуться. Он давно привык к тому, что его дражайшая матушка производит на окружающих зачастую даже навороченным утюгом с функцией вертикального отпаривания неизгладимое впечатление.

– Вы просто не знаете к ней подхода! – и этим стоит ограничиться. Есть масса более интересных тем для разговора. И одна из них лежала прямо перед носом Ивана. – Кстати, Дуня, раз уж ты здесь… – Ваня подпихнул в сторону Евдокии каталог. – Предлагаю Тину сюда разместиться на текущий сезон. Что скажешь? Нравится?

Тихий демонстративно и томно обмахивался носовым платком, пока Дуня рассеянно листала «Москва. Твой город. В фокусе». А Иван не сводил с нее напряженного – с чего бы, казалось? – взгляда. И поэтому сразу заметил, как порозовели ее щеки. Да что там такого на этих обычных глянцевых страницах?!

– Вообще-то я не должна была снимать трубку, – Дуня явно отвечала не на вопрос, а на собственные мысли. – Я знаю. Но у меня было совещание. Важное. Как раз по вопросу Тихона Аристарховича, – Тихий из-под платка закивал с самым серьезным видом. – А телефон все звонил и звонил. Я пару раз скинула номер, потом поставила на виброзвонок. Не помогло. Вот я и решила сказать, что тебя нет, и… и даже записала нужную информацию. – Она неловко как-то полезла в сумочку и достала оттуда листок бумаги. – Вот! Держи. – И добавила еще более неловко: – В общем, прости.

Ее смущение… извинения… Все это было таким… Теплым каким-то. Ваня вполне мог себе представить, что способна выдать по телефону Ида Ивановна Тобольцева. Да все, что угодно. И от этого Дунина реакция была особо… умилительной, что ли.

– Дуня! – Тобольцев старательно и артистически округлил глаза. – То, что ты не выбросила телефон после общения с моей мамой, – уже чудо. Тебе не за что извиняться. Так… – раз уж Дуня не поленилась записать информацию, то стоило уделить ей внимание, и Тобольцев развернул листок бумаги. Юрий Валентинович, его первый учитель мастерства в фотокружке. Ладно, потом перезвонит матери. Листок отправился в карман, а Иван продолжил: – Спасибо, что поработала моим секретарем, теперь я твой должник, но торт тебе не спишу, так и знай. – Улыбнулся, заметив, как ответно дрогнули в усмешке ее губы. – Что скажешь про каталог? Тихон Аристархович упрямится и сомневается.

Дуня неспешно пролистала страниц пять, подняла голову от каталога и твердо сказала:

– Мне не нравится. Такое впечатление, что это не Москва, а конкурс на то, кто претенциознее сфотографирует и обработает кадр. Разве это – Москва? – ее палец с алым лаком указал на шпильку выходящей из «бентли» девушки. – А это? – теперь под обстрел красного маникюра попала группа тусовочной молодежи с шампанским. – Это глянец. Но не город. Город… он совсем другой.

– Правда? То есть ты знаешь, какая Москва настоящая. А этот, – Иван упер свой палец рядом с ее, – плод труда не одного десятка человека – просто фейк. Не Москва. Ненастоящая Москва, так?

– Именно так, – румянец на ее щеках стал ярче. Уже не смущение. Азарт. – Это – ярмарка тщеславия, дорогой Иван Иванович. На которой каждый показывает себя. Но не город. Какой город ты тут видишь? Что? Клубы, тусовки, парковки с дорогущими машинами и… о боже, не могу поверить – Москва-сити! Хоть что-то. Вот, пожалуй, Москва-сити и… и вот эта аллея – это все, что мне нравится. Здесь авторы не выпячивали свое крутое гламурно-утонченное эго, а творили.

«Дорогой», пусть и в компании «Ивана Ивановича», так Тобольцеву приглянулся, что с ответом он сообразил не сразу. Сначала внутренне наслаждался тем, как его назвали. Но потом все же собрался. Уж больно хорош румянец на царских щечках. Надо еще добавить цвета.

– Гламурно-утонченное эго? Да уж… – Иван демонстративно потер переносицу. – Но нравится тебе или нет, Дульсинея, это – современная Москва. Она – такая. Это девятый по величине город мира. Это небоскребы, дорогие машины, деловые центры, клубы, красивые женщины. Что ты имеешь против этого? Таков облик мегаполиса, нравится это тебе, о царица, или нет.

– А куда тогда девать старые особняки, цирк на Цветном, палатки у метро и людей с сумками, стоящих на остановках? Свадебные фото в Кусково? Чистые пруды? Лица стариков, когда они считают деньги на хлеб? Это все тоже девятый город в мире, о Иван! Но на это мы закрываем глаза, да? – Дуня не вытерпела и вскочила на ноги и обличительно наставила каталог на Тобольцева. – Это все не для утонченно-высокого искусства?

Дом на набережной. Кинотеатр «Ударник». Где все это? Что-то не вижу.

– Ну, знаешь ли! – азарт оказался заразителен. – Москва не резиновая, и этот каталог тоже! У него свои цели и своя целевая аудитория. И туда невозможно впихнуть каждый московский двор.

– Давай так, автостопщик, – она шлепнула каталогом о стол и знакомым жестом уперла руки в бедра в ярких цветах. – Ты меня спросил – я ответила. Мне НЕ понравилось.

– Нет, так не пойдет, – для убедительности Тобольцев покачал головой. – Аргументы не засчитаны. Эта Москва тебе плоха? Покажи свою, правильную Москву. Ту, которая нравится ТЕБЕ.

– Я не знаю, какая Москва правильная. У каждого она своя. И моя тебе может не понравиться…

Тут она замолчала. Иван тоже не торопился с ответом. И только Тин вдруг издал свой фирменный полухмык-полухрюк. И тут Иван вспомнил, что они в кабинете не одни. Что здесь еще хозяин кабинета присутствует – маскирующийся клетчатым носовым платком.

– Ты хочешь увидеть мою Москву? – ее слова прозвучали негромко.

Бинго!

– Ну наконец-то! Я уже думал, что не дождусь царского приглашения! Пошли? Ты как раз обута для прогулки, – Тобольцев с чистой совестью оглядел ее ноги – по делу же, исключительно по делу.

– Ну уж нет, царицы не занимаются благотворительностью! – голубая балетка пристукнула по полу. – У нас будет сделка. Я тебе показываю Москву, а ты… Ты отвечаешь очень честно на, скажем, пять моих вопросов. – Скрестила руки на груди и приподняла бровь. – Ну так как?

– Всего пять? Продешевила! И учти, я не знаю, кто убил Кеннеди и куда делся Золотой пояс Дмитрия Донского!

Даже огромный клетчатый платок не смог заглушить ехидный смешок.

– Мал золотник, да дорог, – с истинно царским достоинством парировала Дуня. – Я найду о чем тебя спросить. Пять вопросов окажется за глаза. Пошли. До свиданья, Тихон Аристархович, – Тихий наконец выполз из-под платка, изо всех сил изображая серьезное выражение лица. – Работа над проектом идет очень интенсивно, в назначенный день вы получите полный пакет предложений по ресторану.

Тихий покивал согласно, запихивая платок в карман пиджака, и потянулся к телефону. Ему надо было срочно поделиться кое с кем свежими сплетнями.

Пропуская в открытую дверь Дуню, Тобольцев обернулся и на прощание показал Тихому язык. Тот в ответ лишь лапкой помахал быстро-быстро, выпроваживая гостей.

Переднее пассажирское красной Audi TT показалось Ивану родным. Странно, но так. Ощущение, будто домой вернулся. Такое все удобное, знакомое. Иван прокашлялся, слегка расслабил горло и выдал томно и на полтона ниже своего обычного голоса:

– Здравствуй, девочка. Я по тебе скучал. А ты?

А потом наклонился и демонстративно чмокнул «девочку» в бардачок. И после паузы скосил глаза влево. Дуня, прикусив губу, вставляла в замок зажигания ключ, но это у нее не очень получалось. Отлично. Провокация удалась. Наконец ключ оказался в замке и там повернулся. И машина тронулась с места.

Некоторое время они ехали молча. И только минут через пять Дуня вдруг выдала серьезно:

– Я тебе не верю.

– Вообще? Ни одному слову? Это разбивает Дон Кихоту сердце.

Она не поддалась на подначку.

– Я не верю, что ты там не понимал все, что я объясняла. В тебе говорила профессиональная гордость и естественное желание защитить своих. Но человек, который так снял собственное путешествие по стране, не может не понять, что я имела в виду.

Ох, Дуня, Дуня… Дался тебе этот каталог. Мы гулять поехали. Забудь ты про каталог!

– Я даже не знаю, как тебе сказать правду… – Ваня погладил пластик бардачка. – Эх, ладно, рискну. Я просто хотел вытащить тебя на прогулку. Поэтому ты, конечно, права – я… тебя прекрасно понял.

– Ты очень коварен, автостопщик, – вздохнула Дуня без особого сожаления. – А вот что действительно надо снимать и размещать в раздел «на злобу дня» – это парковку в центре.

Тут, как говорится, не поспоришь. Все обочины заставлены плотно, впритык.

– Ты же умеешь колдовать – сама сказала Тину. Наколдуй парковку. Но я пальцы на руках и ногах на всякий случай на удачу скрестил.

На продемонстрированную руку со скрещенными пальцами Дуня улыбнулась, однако колдовала молча. И эффективно, так как место для парковки нашлось быстро.

– Выходи! – Ключ зажигания покинул свое вместилище.

– Мяу-мяу, хозяйка. Не забудь взять на поводок, а то удеру. И не отвечу на пять вопросов!

Без поводка Иван оказался достаточно быстрым, чтобы открыть перед Дуней дверь автомобиля и продемонстрировать хорошие манеры. Или не принято открывать водителю дверь? Тут Иван засомневался, но руку царице с удовольствием подал. И она его руку приняла. Кажется, тоже без особого отвращения.

* * *

Дуня поставила машину на сигнализацию и, не оборачиваясь, бодро пошла по улице. Она знала, нет, чувствовала, что автостопщик идет за ней. Потом ему позвонили, и Иван слегка отстал. Дуня чуть замедлила шаг, однако продолжила свой путь. Потому что подслушивать чужие разговоры некрасиво. Даже двух произнесенных за ее спиной отчетливых фраз – «Привет, куколка» и «Нет, сегодня не получится» – вполне хватило, чтобы понять – звонок личный.

Куколка… это, как выражается Ида Ивановна, – модель? Одна из тех, что так просто Ванечку не отпустит? Хотя ей-то какое дело? Пусть автостопщик сам разбирается со своими куколками. Ей, Дуне, абсолютно все равно.

– Я тебя еле догнал, – послышалось за спиной. – Думал, ты куда-то свернула и мы потеряемся.

– Просто ты слишком долго разговаривал по телефону. Я могла бы и на Северный полюс за это время дойти.

– Не могла.

– Это почему?

– Ты бы замерзла на полюсе в такой юбке.

Дуня улыбнулась, а Иван наконец поравнялся с ней и пошел рядом.

– Так куда ты меня ведешь?

– К нулевому меридиану, – ответила Дуняша. – Знаешь, мне кажется, что если город тебя принял, то в нем обязательно есть нулевой меридиан. Твой личный. Отправная точка, с которой все начинается.

Они остановились на улице Рождественке перед красивым классическим особняком, украшенным вставками из мозаики.

– Для меня нулевой меридиан в Москве – это мой институт. С него началось все: учеба, самостоятельная жизнь, дружба, школа…

– Школа?

– Да. Школа. Школа жизни. Мне кажется, что почти все, что есть в моей жизни теперь, я получила здесь. Пойдем.

Дуня зашла за ограду и оказалась во внутреннем дворе. Она остановилась перед дверями, зная, что дальше без студенческого билета ее не пропустят, и заглянула в окна.

– Странно… кажется, еще вчера я сама была там, искала учебники, обсуждала семинары, договаривалась о походах в кино, прогуливала лекции, а сейчас за окном совсем другие молодые люди начинают свои жизни. И это для них жизнь бьет фонтаном, это им все ново и интересно, и это у них все впереди.

– А у тебя? – спросил Иван, стоя за спиной. – Разве у тебя впереди нет ничего?

– Много всего. Но у них гораздо больше. Институт – это, наверное, первые уроки на прочность, на честность, на зрелость, на принятие важных жизненных решений. Обязательно – на дружбу… Да, – Дуня отвернулась от окна и коснулась рукой стены. – Это мой нулевой меридиан.

Она не смотрела на своего спутника, но знала, что он ее внимательно слушает. Некоторое время она молчала, а потом подняла глаза и улыбнулась:

– Пошли дальше?

С Рождественки Дуня и Тобольцев свернули на Кузнецкий Мост.

– Видишь, сейчас среди мостовой стоят скамейки, образуя пешеходную зону, а когда-то такого не было. Зато зимой на улице стояли художники с замерзшими носами и руками и продавали свои акварели. У меня в памяти почему-то остались ирисы. Хотя было много разных работ, но запомнились именно они. Наверное, потому что очень хотелось их купить. Только бедным студентам многое недоступно. А вот этот магазин, – Дуня показала на противоположную сторону, – раньше назывался «Английская книга», и в нем всегда продавались очень интересные альбомы по искусству и англоязычная литература. И там тоже было все очень дорого, но как-то… совсем уж необыкновенно. Когда что-то не ладилось, я заходила сюда и просто ходила между стеллажей, разглядывая обложки. А в конце учебы все же накопила денег и купила маленький альбом «Прадо». Сейчас здесь тоже продают иностранную литературу, но внутри все совсем по-другому. Того магазина нет.

Пока она говорила, Кузнецкий Мост остался позади, а чуть позже показалась Петровка.

Это было какое-то чудо. Улицы гудели, наполненные потоком людей и машин, а Дуня в легких голубых туфельках порхала, умудряясь не сталкиваться с идущими навстречу, она шла по своим дорогам, здоровалась с дорогими сердцу местами, и улыбка не сходила с ее ставшего вдруг девчачьим в майских веснушках лица.

Легкость, счастье, свобода. Словно возвратилась юность.

– А вот художественный салон. Первый, в котором я побывала в Москве. Представляешь, что это было для девочки из маленького городка Пензенской области? Столько альбомов, красок, карандашей, кисточек. И все в одном месте! У нас же были уроки изобразительного искусства в институте. Основы, – она вдруг резко обернулась. – Ты должен понять, ведь ты фотографируешь. Меня всегда завораживали цвета и их сочетания. В фотографии и в интерьере очень важны цвета, и оттенки, и полутона, и плотность и прозрачность тона. Но впервые с миром цвета я соприкоснулась вот здесь, когда вошла внутрь и увидела много-много самых различных красок. Этот салон – тоже часть моей Москвы. А через дорогу, видишь, отель?

Конечно, Иван видел.

– Давай перейдем на ту сторону, – Дуня неосознанно взяла его за руку, и они вместе перешли проезжую часть. – Когда-то это место казалось мне чем-то… чем-то похожим на кадры из заграничной красивой жизни. Особенно зимой, когда на улице уже темно, и совсем скоро Новый год, и ты идешь к метро, и впереди зачеты, и ты в этом городе одна – совсем одна. Твои друзья возвращаются в семьи, к родителям, братьям, сестрам, в свой родной теплый дом, а у тебя съемный угол и хозяйка, и… вот ты идешь и видишь эту гостиницу с огромными окнами, внутри все так красиво, и по-иностранному, и украшено к не нашему Рождеству. Чувствуешь сразу себя немного героем Диккенса.

– Тебе было так одиноко? – негромко спросил Иван.

Дуня помолчала, прежде чем ответить. Она отвернулась от гостиницы, обогнула маленькую часовенку и свернула в Столешников переулок.

– Временами да. У каждого человека бывают периоды радости и грусти. И одиночества. Разве у тебя не было таких дней, когда ты чувствовал себя очень-очень одиноким? Если станешь отрицать, то я не поверю.

– Я не стану отрицать.

Она кивнула головой, а потом решительно зашагала дальше. Тобольцев тоже прибавил скорости.

– Очень люблю Столешников переулок. Он для меня словно продолжение гостиницы. Здесь всегда были дорогие магазины.

– Ты мечтала в них одеваться?

Дуня улыбнулась:

– Мне кажется, многие девушки мечтают иметь красивую удобную обувь и умопомрачительную сумочку. Но дело не в этом. Эти магазины – они просто всегда были красивыми, особенно в преддверии Нового года. И когда ты идешь по улице мимо изысканных витрин, тебе кажется, что люди за окнами – счастливчики, у них все хорошо. У них красивые дома и красивые машины, они имеют возможность тратить деньги, не думая о том, что может не хватить на еду. У них красиво все. И только с возрастом приходит понимание, что у них так же, как и у всех. Одиночество, проблемы в семье, желание быть кому-то нужными и любимыми. И возможность зайти в такой магазин не делает их счастливыми.

– А что делает людей счастливыми?

– Много чего, – Дуня обогнала Ивана и, повернувшись к нему лицом, вдруг пошла спиной вперед, – например, мороженое. Помнишь, как в детстве – купил мороженое, идешь, ешь его на улице. И счастье!

– Дульсинея, я смотрю, ты специалист по счастью, – Тобольцев остановился и посмотрел на свою спутницу слегка прищуренными глазами. – Ты уверена, что мороженое работает и в тридцать?

– Абсолютно, – заявила Дуняша. – Мы проверим на тебе. Только не здесь.

– А где? На Тверской? Кажется, мы почти дошли до нее.

– Почти дошли, – подтвердила она. – Но есть мороженое на Тверской не совсем удобно. Слишком много спешащих людей. И, кстати, в твоем каталоге я не увидела Тверской, а ведь это главная улица города. Не отставай!

– Честно говоря, – заметил Иван, выйдя на Тверскую, – я был уверен, что ты повернешь в сторону Пушкинской площади, а ты, похоже, собралась показать мне Красную. Планируешь дегустировать мороженое перед Мавзолеем?

– Увидишь, – загадочно произнесла Дуняша.

– Я понял, – через некоторое время сказал автостопщик. – Ты ведешь меня в Камергерский, и мороженое будет там.

– Почему ты так решил?

– Ну, Дульсинея, это просто – там МХАТ!

– Не угадал, Дон Кихот. Хотя Камергерский я тоже очень люблю. Но не больше Тверской с ее Центральным телеграфом, книжным, мэрией и памятником Юрию Долгорукому. Посмотри вокруг! Здесь всегда люди, всегда жизнь. Наверное, именно здесь я сильнее всего чувствую Москву. И, может, как раз оттого, что совсем рядом Красная площадь. А напротив, видишь, Ермоловский театр. Очень красивое здание. Каждый раз, когда прохожу мимо, – любуюсь. Он кажется совсем игрушечным в окружении больших гостиниц. И, кстати, если говорить про театры, то моя Москва – больше Ермоловский, чем МХАТ.

– Почему? Мне кажется, что Москва – это в первую очередь МХАТ, «Современник», Таганка и Ленком.

– Ого, неужели мы беседуем о театрах, автостопщик? – с веселым изумлением воскликнула Дуняша. – Не забудь добавить к списку Большой, Малый и Вахтанговский. Только мы ходили в Ермоловский. Там в кассе всегда были билеты, и продавались они по ценам, доступным студентам. Конечно, – она хитро посмотрела на Дон Кихота, – сейчас мой список значительно расширился МХАТом, Ленкомом и Большим.

Они дошли до конца улицы, и Дуня никуда не свернула. Она спустилась в подземный переход.

– Неужели все-таки Красная площадь, Дульсинея?

Она ничего не ответила, но довольная улыбка так и не сходила с ее лица.

Нет, это оказалась не Красная площадь. Дуняша привела его в Александровский сад. И когда Тобольцев понял, что сейчас они пойдут вдоль цветущих клумб и распустившихся уже совсем по-летнему деревьев, она стала очень внимательно, как-то по-детски смотреть на его лицо, пытаясь прочитать в глазах хотя бы отблеск того восторга, который все больше и больше охватывал ее саму. Дуне так хотелось, чтобы он понял, увидел, почувствовал все то, что чувствовала в этот момент она.

Сад в самом центре города, по дорожкам которого катаются на самокатах дети, старики неспешно прогуливаются или сидят на лавочках, беседуют. Много молодежи, уже появились студенты на роликах. И здесь никто не спешит, и над головой высокое-высокое небо, и вокруг – май. Цветущий, яркий, неповторимый.

– Мы опоздали, – сказала вдруг Дуняша и, заметив его растерянный взгляд, объяснила: – В Александровский сад надо ходить чуть пораньше, когда уже распустилась сирень, но еще не отцвели тюльпаны. Это необыкновенно. Здесь такие клумбы, целые… целые ковры тюльпанов самых разных цветов. И я, наверное, никогда не смогу к этому привыкнуть, каждый раз дух захватывает от такой красоты. Вот это моя Москва, автостопщик, она именно такая, но в твоем каталоге ее нет.

Они неспешно шли по дорожке и молчали, их обгоняли другие гуляющие, и Тобольцев видел, как время от времени Дуня на мгновение закрывала глаза и поднимала лицо к солнцу, словно пыталась поймать его тепло.

– Она у тебя слишком красивая, – сказал он наконец. – Тверская, Александровский сад, Столешники.

– Согласна, – ответила Дуняша, остановившись перед лотком с мороженым, чтобы купить два эскимо.

Одно она протянула Ивану.

– Вот здесь лучше всего есть мороженое. Пробуй.

И стояла, и ждала, пока он развернет упаковку и начнет есть.

– Чувствуешь счастье?

Он смотрел на ее почти без косметики лицо, маленькую вертикальную складочку на лбу, выбившиеся из хвоста пряди волос и ответил:

– Чувствую.

– Я же говорила! Пойдем к сирени. В мае ни в коем случае нельзя пропустить цветущую сирень.

И они пошли.

– Ты, конечно, прав, это далеко не вся Москва. Есть спальные районы и метро, есть неубранные улицы и бездомные люди. И это тоже – город. Просто в один день нельзя обойти все. И, наверное, сегодня мне захотелось показать тебе ту Москву, которую я очень люблю.

Дуня остановилась перед кустом сирени и аккуратно наклонила цветущую ветку к себе, чтобы насладиться ароматом. Иван не пошел вслед за ней. Он стоял чуть в стороне и просто смотрел.

– Ну что, ты готов есть красный торт? – спросила Дуняша через несколько мгновений, присоединившись к нему.

– Ты знаешь, где их готовят?

– Конечно. В «Шоколаднице». Нам надо только выйти отсюда и найти ближайшее кафе.

– То есть не в ресторан? – уточнил Тобольцев.

– То есть ты сноб? – поинтересовалась Дуняша и окинула его взглядом с ног до головы.

Пришлось признать, что выглядел автостопщик… в общем, она могла понять моделей. Так непривычно было поначалу увидеть его в такой стильной почти классике. И Тобольцеву удивительно шли и темные джинсы, и рубашка, и старые неспортивные часы на запястье. Дуня все это заметила и сейчас, стоя напротив него, вдруг остро почувствовала, что проводит этот вечер с мужчиной. Не свидание, нет, просто прогулка и обещанный торт, как благодарность за Пашу, но… все равно. Перед ней стоял мужчина. Который вчера пусть и случайно, но так осторожно и так интимно до нее дотронулся. Иван что-то ответил, и Дуне пришлось сделать усилие, чтобы отвести глаза, и прийти в себя, и отогнать прочь совершенно ненужные и неожиданные мысли. И понять, что он сказал.

– То есть автостоп несовместим со снобизмом?

– Совершенно верно, Дульсинея.

– Отлично. Тем более тогда никаких ресторанов со звездами Мишлен. Мы направляемся в кафе. Ты хотел неотлакированную Москву? Добро пожаловать в место, куда ходят жители спальных районов, студенты и гости столицы. Ну и скоро доберутся фотографы-не-снобы.

Кафе нашлось без труда. И свободный столик тоже. Пока они ждали официанта с меню, Тобольцев спросил:

– Скажи, а если бы у тебя не сложилось с профессией дизайнера, кем бы ты стала?

– Реставратором, – не задумываясь ответила Дуняша. – Это очень сложная и очень ответственная профессия. Реставраторы – они как хранители. Именно эти люди дают новую жизнь старому зданию и берегут корни города. Старые дома – не просто ветхие строения, но и история страны, часть культуры. Иногда мне кажется, что Москва исчезает. Да, как и любой город, она не стоит на месте. Как ты сказал сегодня? Мегаполис. Москва – мегаполис. Без сомнения. Она расстраивается, украшается клумбами, летними кафе, детскими площадками. Современный город нельзя представить без высоких домов и огромных торгово-развлекательных центров. Все так. Но есть еще и другая Москва. Старая. Дореволюционная. И особняки. Есть Покровка, есть Пятницкая, есть Чистые пруды. Для меня такие места – это словно сердце города, понимаешь? А сердце – его надо беречь.

Было немного странно сидеть с ним снова за одним столиком в ожидании меню. Словно на один вечер возвратилась совместная дорога. Дуня замолчала. Он больше не задавал вопросов. Может, тоже ощутил это иррациональное чувство продолжающегося общего пути?

Наконец подошла девушка и оставила на столике два меню. Дуня быстро пролистала до страницы десертов и положила свою папку перед Тобольцевым.

– Заказывай на ужин что пожелаешь, а торт будем есть вот этот. «Москва».

– Ты все-таки специализируешься по городам, Дульсинея. «Ленинградский», «Москва»…

– И по цветам, – согласилась она. – Он красный.

Заказ приняли быстро, напитки и салаты тоже не заставили себя ждать. Внутреннее состояние нереальности происходящего росло. Дежавю. Кафе, торт, автостопщик.

Наверное, возникшая пауза начала давить, потому что Тобольцев отвлекся от еды и спросил:

– А если бы здесь не предлагали красный торт и вообще ты не была бы мне его должна, если бы кафе стало частью твоего рассказа про Москву, куда бы ты меня отвела?

– Сюда же. В «Шоколадницу».

Он не смог скрыть изумления:

– Никогда бы не подумал. Мне почему-то казалось, что ты можешь выбрать уютную веранду или дворик, где подают хороший кофе. Но точно не это место. Сетевое кафе. Нет, про красный торт я все понял.

Дуня некоторое время молчала, рассеянно размазывая вилкой по тарелке салат, а потом стала говорить. Она сама не знала, зачем. И нужно ли. Но он удивительно умел слушать. Даже не так. Он понимал.

– Конечно, ты прав, я очень люблю открытые летние дворики или столики у окна, люблю… хорошую кухню, просто… когда-то в Москве не было этой сети. А была просто «Шоколадница» на Октябрьской. Не знаю, как правильно назвать сейчас это заведение – кафе или ресторан. Но там подавали изумительную домашнюю лапшу и блинчики с шоколадом. И там я впервые оказалась благодаря подруге. Во время прогулки ты спросил об одиночестве. В большом городе одиночество неизбежно, но мне повезло. У меня появился друг, настоящий. Катя. Коренная москвичка. И именно она водила меня по Москве, и все показывала и рассказывала, и знакомила с городом, и помогала с учебниками. И однажды отвела в ту самую «Шоколадницу», куда ходила в детстве сама и где мы оставили половину стипендии. Наверное, это очень сложно понять… прошло довольно много лет, «Шоколадница» стала брендом сетевого кафе, а для меня это… словно код. Наше место. Наша дружба.

Что-то ты, Евдокия, совсем не о том. Пора заканчивать. Очень кстати принесли горячее.

– А где она сейчас?

– Кто? – не поняла Дуняша.

– Катя. Вы общаетесь?

– Конечно. Она вышла замуж, уехала из Москвы, родила двух прекрасных детей – моих крестников.

– Коренная москвичка? Уехала из Москвы? Разве так бывает? – удивился Иван.

– А что в этом странного, автостопщик? – Дуня отложила столовые приборы и внимательно посмотрела на собеседника. – Думаешь, жены декабристов перевелись? У ее мужа хорошая работа, они живут в своем доме, небольшом, но уютном, отдельно от родителей. Любят друг друга. Всегда можно уехать, если знаешь, ради чего.

– А ты? Ты бы смогла уехать?

Дуня повертела в руках стакан с соком и поставила его на место. Она знала ответ на этот вопрос, но не знала и не понимала, как вдруг они дошли до таких тем в разговоре. Кто они друг другу, чтобы сидеть вот так и рассуждать, по сути… о личном. Он тоже перестал есть, а она снова разглядывала его руки. Очень старые часы. Просто винтажная штучка-фенечка или все же дорогая памятная вещь? Знакомые бусинки на запястье. Почему-то вдруг подумалось, что там, как раз под этими ремешками, бьется пульс и если отодвинуть в сторону все кожаные путы и дотронуться пальцем, то можно услышать сердце. Услышать прикосновением.

– Уехать ради чего? Должна быть причина. Важная причина, – она не ответила на его вопрос и отлично понимала это.

В этот вечер было и без того сказано более чем достаточно.

– Теперь твоя очередь, о Иван, – Дуня отодвинула от себя тарелку и резко сменила тему: – Скоро принесут красный торт, а мы еще не приступили к опросу из пяти пунктов.

* * *

Не удивился. Да и с чего? Уже слишком хорошо познакомился с упрямством и прямолинейностью девушки, сидящей напротив.

– Не забыла, – вздохнул Иван. – Окей, давай свои вопросы. Но если они будут очень интимными, я оставляю за собой право… соврать.

– Ну уж нет! – да кто бы сомневался, что Дульсинея не упустит шанс поспорить и настоять на своем. – Ты оставляешь право промолчать, и тогда я меняю свой вопрос. Потому что теряется смысл. Правдивые ответы, автостопщик.

И даже пальцем пригрозила. Совсем как Антонина Марковна. Только у бабули не бывало такого роскошного алого маникюра.

– А в прошлой жизни ты была Торквемадой, – вполне убедительно удалось сохранить серьезное выражение лица. – Хорошо, договорились. Правда, только правда, и ничего, кроме правды. – Тоже поднял руку. – Клянусь тортом.

Дуня улыбнулась. Улыбка у «Торквемады» получилась мягкой. Но с хитринкой.

– У меня много имен, о Иван. Итак, вопрос первый. Что означает твое тату? Почему ты решил его сделать и как выбирал орнамент?

– Вот так, значит, – Иван удивился умеренно. Потому что ожидаемо в целом. Зря, что ли, он своим трайблом по делу и без дела светил? – Без разогрева и прелюдий? Сразу про интимное?

Старательно изобразил слабую задумчивость и легкую печаль.

– И врать нельзя, да? А так хотелось рассказать, как мне пять суток набивали тату в хижине, крытой пальмовыми листьями, трое вождей племени масаи. Тебя бы впечатлил такой рассказ?

– Меня бы впечатлил, да. Если бы был правдой. Так как насчет правды?

Дуня, ты просто зациклена на правде. Сама тоже никогда не врешь? Иван привычным жестом пошевелил бусинки на запястье.

– Это был первый серьезный протест против материнской опеки. Как только стал получать более-менее большие деньги – пошел в тату-салон и набил. В пять сеансов. Исключительно для того, чтобы приехать в Коломну и довести мать до нервного срыва. Теперь стыдно, конечно, а уже ничего не изменишь. – Дуня смотрела серьезно, ожидая продолжения. И он продолжил: – А что до значения тату, то я без понятия. Однажды добросердечные африканские аборигены с помощью жестов пытались мне объяснить смысл моих татуировок. Насколько я понял, там изображена то ли история несчастной любви суриката к страусу, то ли готовность принести себя в жертву местному божеству. В общем, парень, который набил мне это тату, был шутник. А может, и сам толком не знал.

Дуня сидела, внимательно слушая и слегка наклонив голову. Не рассмеялась почему-то, хотя про суриката – смешно же. Вместо этого спросила:

– Ты… тебе легко было общаться с людьми, с которыми у вас такая пропасть… в восприятии жизни? Не страшно было?

– А нет никакой пропасти, Дуня. Там просто нет шелухи. Все предельно обнажено и откровенно. Нет иллюзий, и все очень честно. Африка… она очень честная. И страшная в своей честности и обнаженности – всего. Человеческой породы, природы. Наверное, тебе бы там понравилось. Ты же любишь правду. Хотя… Мне на самом деле интересно, как бы у тебя там… сложилось. Но это вряд ли удастся проверить. Итак, я ответил на первый вопрос?

– Да. Ответил. Ну и раз ты заговорил про маму… тогда второй вопрос. Почему ты назвал ее в телефоне «Гениальной Идеей»? Это случай из жизни? Или особенность характера – идейность?

Усмешка вышла непроизвольно. Как бы так объяснить, чтобы не выглядеть инфантильным идиотом?

– Она у меня, конечно, идейная. И гениальная. Но все проще. Ее зовут так – Идея Ивановна. Так что, как ты понимаешь, самый идейный у нас в семье дед. Был. Идейный коммунист. И дочь так назвал. А мог бы Революцией. Или Даздрапермой.

– А Ида – это сокращенное от Идеи, да? – продолжила допытываться Дульсинея. – Потому что мне она представилась как Ида Ивановна.

Усмешка перешла в смех.

– Дошло дело до представлений? Похоже, ты выхватила по полной программе. Тебя учили жить? Читали нотации? Надеюсь, ты не приняла ничего на свой счет? Что бы и кому бы моя мать ни говорила, это все равно адресовано мне. Даже если говорила она не со мной. Поэтому, если что, – не бери в голову, ладно?

Совершенно неосознанно протянул и легко тронул пальцами ее руку. Это был жест сочувствия человеку, в первый раз в жизни пережившему общение с Идой Ивановной Тобольцевой. А у Дуни совершенно по-девичьи зарозовели щеки. Она уставилась на его руку и произнесла тихо и не очень уверенно:

– Вообще-то… я ей там ответила не очень… ну, скажем… я сама от себя не ожидала. На самом деле мне страшно неудобно… – Дульсинея замялась, а потом единым духом выпалила: – Она решила, что Евдокия Лопухина – мой псевдоним, а я – девушка легкого поведения. В общем, я не могла ее разочаровать и вошла в роль. Вот.

Хорошо, что чайник с чаем и два куска – действительно! – красного торта принесли только теперь. А не на десять минут раньше, потому что тогда бы Ваня поперхнулся – либо чаем, либо тортом. А так свободно и легко расхохотался.

– Значит, вошла в роль? – улыбка с лица не желала сползать. – Угадай, о чем я сейчас вспомнил?

– О чем?

– О поставленном на счетчик брате, безвинно убиенном хомяке и о том, что я страшный человек!

Теперь звонко рассмеялась Дуня.

– Это был экстремальный случай, и организм мобилизовался!

– Могу себе представить… Что ты могла и не то сказать, войдя в роль. И уверяю тебя: ты доставила Идее Ивановне огромное удовольствие. Оправдала все ее ожидания о том, с кем я общаюсь.

– Ты меня успокоил, – пробормотала Дуня, помешивая ложкой чай. – Торт пробовать будешь?

– Буду, – Иван отломил ложкой кусок. – А ты думай пока над третьим вопросом.

Красный торт оказался вполне себе. Несмотря на цвет. Или – благодаря ему.

– М-м-м… Какая вкусная… Москва.

Дуня улыбнулась, но за свой торт приниматься не торопилась.

– Третий вопрос готов. Когда ты влюбился в первый раз? В детском саду? Или уже в школе?

Вопрос был явно шутливый. Задан с улыбкой. Но Тобольцев почему-то отложил ложку.

Конечно, мальчики влюбляются в девочек. Обычно так. Но в детском саду Ваню как-то миновала чаша сия. А потом у него появилась Лизка. Нет, он в нее не влюбился. Именно благодаря ей Ваня узнал многое о девочках. Например, о том, для чего нужны тампоны. Что одна грудь начинает расти раньше другой. И много чего другого, что предпочел бы тогда не знать и что его в те годы откровенно смущало. Сейчас-то – сейчас Тобольцев понимал, что когда складывается танцевальная пара, определенная степень близости – и эмоциональной, и физической – неизбежна. Вне зависимости от того, готов ты к ней или нет. Ваня готов не был. И эта плотная вынужденная близость с неплохой, в сущности, девочкой Лизой убила все романтичные мысли в сторону противоположного пола. Какая, в пень, романтика после фразы: «Ванька, ногу мне аккуратнее задирай, первый день». А потом, когда с танцами удалось распрощаться, – тогда романтику вытеснили гормоны.

Влюблялся ли Иван позже? Много раз. В лица перед объективом, и не только в лица – влюблялся иногда страстно. Секунд на двадцать. Ну, может, на пару минут. Горячо был влюблен в своего первого педагога – Юрия Валентиновича. Абсолютно асексуально. Как в человека и наставника. С огромной симпатией относился к Марине Рох и даже, наверное, был чуть-чуть, самую капельку влюблен – в ее сумасшедшую энергетику, мегапрофессионализм, отзывчивый характер, широкую улыбку и во все ее девяносто пять килограммов. Но это же не то. А что – то? И мы считаем только детский сад и школу? Потому что прямо в данный момент, кажется, что-то меняется. Кажется…

– Я не буду отвечать на этот вопрос.

Темные ресницы растерянно моргнули. Она явно не ждала такого резкого ответа на свой шутливый вопрос. Тронула пальцами висок. Кивнула.

– Ладно. Хорошо. Тогда так. Почему у тебя нет агента?

– А можно отвечать вопросом на вопрос? – надо как-то сгладить эту неожиданную резкость. – Кто такой агент?

– Агент – тот человек, который тебя ведет, устраивает твои выставки, подбирает заказы и прочее. У тебя замечательные работы, и если бы был кто-то согласный взять на себя организационную часть, то ты мог бы выставляться. Не сразу в Москве, но в разных городах. Во многих городах. Персональные и сборные фотовыставки. Твои работы достойны этого, правда.

Чтобы не покраснеть, Иван принялся увлеченно уминать красный торт. Дунина похвала грела изнутри лучше чая. Тепло так и грозило затопить щеки. Не хватало еще смущаться, как гимназистка!

– Я об этом просто не думал, – все-таки пришлось прокашляться. – Или думал слишком мало. Мне процесс важнее результата. По крайней мере, так было еще совсем недавно. Или… Не знаю, в общем. Вряд ли смогу ответить точнее. – Остатки смущения растворил глоток чая. – Красный торт просто обалденный. С тобой выгодно спорить, Дуня.

– А ты подумай, – разумеется, она не стала отступать от выбранной темы. – Конечно, можно и нужно печататься в журналах. Но многие работы хороши в большом формате. Они – как картины. Ведь фотография – тоже искусство. И мы не спорили. Это – мой долг за твоего юриста.

Ощущение того, что кого-то всерьез волнуют твои фотографии и их судьба… Оно было не новым. Нет, оно было именно новым. Потому что так серьезно, честно, безо всякой выгоды для себя – только она. Чтобы окончательно не огимназиться, Иван решительно отправил в рот остатки «Красной Москвы».

– Ладно. Я понял тебя. На второй кусок мы заработали с Росей? Очень вкусный торт, а ты зря не ешь.

– Я думаю над вопросами, – спокойно ответила Дуня. – Если хочешь, можешь угоститься и моим куском.

– Только из твоих рук. Угостишь? Я не кусаюсь.

Это был вызов. Ее глаза знакомо блеснули. Вызов принят.

– Мне кажется, что города берет не смелость, а наглость, – Дуня слегка прищурилась. – И вообще, не царское это дело – кормить с рук. Так что решай – берешь или нет?

– Можно не с руки, можно с ложки. Я не гордый.

Они несколько секунд смотрели друг другу в глаза.

– Хорошо, я это сделаю, но ты не берешь право вето на четвертый вопрос.

Ваня демонстративно оценивающим взглядом смерил последовательно: торт, ложку, Дунину руку. Потом кивнул.

– Мое обжорство меня погубит. Давай, корми. Я продался с потрохами за вторую порцию торта с царской тарелки.

Иван внимательно следил за тем, как ложка отломила кусок торта с красной глазурью, как потом придвинулась к его губам, но не коснулась. И раздался негромкий голос:

– О чем ты мечтаешь? Какая твоя самая главная мечта? Та, которая очень важно, чтобы сбылась?

Он смотрел ей в глаза. А она смотрела почему-то на ложку. Или на то, что было рядом с ложкой? Так вот? Ладно.

Ее запястье целиком уместилось в кольце его пальцев. Торт Иван снимал с ложки медленно и аккуратно. И руку ее не отпускал. Под большим пальцем четко слышался пульс. Кажется, учащенный.

Она по-прежнему не смотрела ему в глаза. Он аккуратно слизнул крошку из угла рта. И ответил тихо:

– Главное, это понять – зачем? А поняв – успеть. Наверное, это звучит абстрактно. Но важнее трудно придумать. Мне кажется, это вообще важно каждому. Но, может, только кажется.

Она подняла взгляд. Едва двинула рукой, и Иван тут же разжал пальцы. Ее ладонь подперла щеку.

– Мне кажется, я понимаю. Ты… успеваешь?

Накатило ощущение какой-то… обнаженности. Интимности. Тесной близости. Словно они тут одни. Словно знакомы сто лет и один день.

– С твоей тарелки торт вкуснее, – попытка спугнуть то, что внезапно натянулось между ними, вышла слабой и неубедительной. И Иван сдался. – Я не знаю, успеваю ли я. Но бегу изо всех сил.

Дуня придвинула к нему всю тарелку.

– За главным? Ты можешь отбрасывать и понимать, что вот это – второстепенное? Потому что… потому что бывает, что мы бежим, бежим, а потом, через некоторое время понимаем, что это было всего лишь суетное и оно не стоило таких усилий. Бывает такое? Мне кажется, что с возрастом я начинаю как-то разделять вот это: главное и мимолетное.

– Дуня, когда ты говоришь «с возрастом»… – он попробовал усмехнуться, но губы не послушались, поджались упрямо. – У меня возникает дичайший когнитивный диссонанс с тем, что я вижу.

Все эти цветы, солнечная кофточка и выбившаяся темная прядь над ухом. Девочка. Какая же ты девочка, Дуня. Какое тут «с возрастом».

– Я понимаю, о чем ты. Мне кажется, что я четко вижу шелуху в своей жизни. Или, как ты говоришь, мимолетное. Но вот как угадать из всего остального, что самое главное? Не знаю. Наверное, надо очень внимательно смотреть и слушать. В современном ритме это трудно, почти невозможно. А бывает еще знаешь как? – Иван зеркальным жестом подпер щеку. – Ты что-то отбрасываешь как мимолетное. А оно возвращается. И оказывается главным. Может быть, даже самым главным. Или мне снова кажется.

И после слова были уже лишними. Две пары карих глаз – одни почти счерна, другие коньячные – говорили друг с другом без слов. Тишина была внешней и абсолютно условной. И она нарушилась подошедшим официантом. Царское: «Счет, пожалуйста», – прозвучало хрипловато и негромко.

– Последний вопрос. Твои часы. Откуда?

– Эти? – перевел взгляд на запястье. Честный ответ дался теперь совсем легко, как дыхание. – Деда. Он был жутко идейный. Партийный. Знаешь, за что я больше всего не люблю этих… бывших хозяев страны? Не за то, что запудрили мозги нескольким поколениям. А за то, что потом бросили их, как беспомощных котят. Я до сих пор помню лицо деда, когда он узнал, что его родной, горячо любимой партии больше нет. Он стоял с партбилетом и так растерянно спрашивал у нашего соседа: «Саша, а куда же теперь взносы нести?» – Удивления от того, что рассказал об этом – очень личном и о чем не спрашивали – уже не было. Лишь добавил тихо, но с чувством: – Сволочи. – А потом все-таки выдохнул и сумел переменить тон. – Ну да ладно, это все равно давно в прошлом. Я могу задать один встречный вопрос?

– Давай.

– Экскурсия окупилась? Оно того стоило? – и после паузы: – Тебе было интересно?

– Да.

Ответ прозвучал просто. Искренне. Что не помешало им повздорить по поводу счета. Но, наверное, больше по привычке. В кожаную папку легла банковская карта, на которой было написано «Иван Тобольцев».

Из кафе до машины они шли молча. Просто словами было добавить нечего. Или – лишним. У капота красной «ауди» Дуня остановилась.

– Спасибо за то, что составил компанию в прогулке. Что оценил красный торт. И… за честные ответы. Потому что…

– Подожди.

Она замерла на полуслове и озадаченно уставилась на него, ожидая ответа. Но Иван не собирался отвечать. Он жадно вбирал глазами композицию. Тонкий редкий сиреневый цвет неба. Розовые перья облаков в стеклах офисного здания рядом. Темный гранит колонн. И она – ярким мазком, экзотическим цветком, прощальным бликом закатного солнца. Ему нужен зум. Смена ракурса. И чтобы иначе лег свет.

В следующую секунду Иван обнаружил себя целующим Дуню.

У нее теплые, сладкие после десерта губы. Хотя – она же не ела торт. А все равно сладкие. Слегка приоткрытые – но это не приглашение, это удивление.

Пальцы плотно обхватили ее талию. Все-таки не смыкаются. Чуть-чуть. И Дуня чуть качнулась вперед. Губами тоже.

Нет, Иван прекрасно сознавал, что они стоят на улице, в центре Москвы. И что им обоим давно не семнадцать. Но остановиться было невозможно. После слов. После рук. После взглядов. Теперь говорили губы. Невербально. Острожными изучающими прикосновениями. Тихими выдохами.

Его пальцы сильнее сжались на ее талии. Потом поднялись вверх и обхватили лицо. Потому что мало было, мало прикосновений вот так – кожа к коже. Подушечки пальцев – на виски. Ладони на скулы. Запястья касаются подбородка. Его руки идеально облекли ее лицо. А ее рука легла на его плечо. Мелькнула паническая мысль, что сейчас оттолкнет. Нет, наоборот, погладила – легко, невесомо. Скользнула вниз. А потом все-таки почувствовал, как надавила. Сигнал не слишком явный, но он уловил. Стоп. Все, Тобольцев, стоп.

Иван отодвинулся совсем чуть-чуть. Только чтобы разомкнуть касание губ. Чтобы дать Дуне возможность упереться лбом в его плечо, а самому обнять за спину. Но рук все же не отнимать – ни ему, ни ей. И только спустя пару минут, полную их дыхания – учащенного, все никак не выравнивающегося, Иван услышал тихое:

– Давай ничего не усложнять и не портить то, что есть. Существует много причин, – глубокий вдох. – Первая – я несвободна, и ты это знаешь. Вторая – я тебе не подхожу, потому что не модель, и… – еще один вдох, – и ноги у меня значительно короче тех, к которым ты привык. Третье – я не подхожу твоей маме. У меня нет музыкального образования, а это, как выяснилось, огромный недостаток. Поэтому… спасибо за хороший вечер, и… мне пора.

Руки они разжали одновременно. Он – убрал сразу. Ее пальцы еще прощально скользнули по его предплечью.

Взметнулась цветным парусом юбка, хлопнула дверь. Красная «ауди» сердито сверкнула стоп-сигналами на прощание. И темноволосый молодой мужчина в джинсах и светлой рубашке остался стоять на обочине один.

* * *

У нее горели губы.

Бывает, так горят щеки, когда кровь приливает к лицу и кожа ощущает внутренний жар. А у нее горели губы.

Дуня проскочила свой поворот и теперь думала, как лучше выехать на нужную дорогу.

«Дура, – вынес приговор внутренний голос. – Где была твоя голова? Как ты допустила этот поцелуй? Тебе сколько лет? У тебя есть мужчина, серьезные отношения и устроенная жизнь».

Коко остановилась на светофоре. Дуня прикоснулась пальцами к губам. Поцелуй был на месте. Он все еще согревал. Искрами. Когда костер гаснет, на его месте остаются угли, которые этот костер словно хранят и время от времени мерцают крошечными огоньками. Так и у нее. Остались рассыпавшиеся по губам горячие искры.

«Внештатная ситуация, – сказала сама себе руководитель „Дизайн Идеи“ Евдокия Романовна Лопухина. – Бывает. Главное в таких случаях что? Правильно. Самообладание и выдержка. Ну, поцелуй. Один случайный поцелуй. Я не давала повода. Я пресекла продолжение. И я отчетливо сказала „нет“».

«Ты ответила! Ты ответила на поцелуй. И тебе понравилось».

Понравилось?!

Сзади раздались гудки автомобилей. Светофор давно показывал зеленый, только Дуня этого не заметила. Коко тронулась с места.

Внутренний диалог возобновился. Понравилось… Какое-то неточное определение.

«Еще бы! Когда мозг отключился полностью, „понравилось“ – не слишком удачное слово. Девочка в шестнадцать лет! Вот ты кто!»

Раздался звонок телефона. Илья.

– Привет, – ответила Дуняша.

«Ну, опыт владения собой у тебя есть, да, голос вроде ровный».

– Привет, – раздалось на том конце. – Ты дома?

– Нет, только еду.

– Задержалась на работе?

Пауза. И что ответишь, Дульсинея. Соврешь?

– Н-н-нет… нет, не на работе. У меня… была встреча.

Благодарность за юриста в виде торта, да. Вот. Сказала правду.

– Понятно. А ты можешь сейчас подъехать ко мне?

Нет!

Блин! Опять проехала нужный поворот.

– Я… я сейчас перезвоню.

Свернув в первый попавшийся переулок, Дуня остановила машину. Было уже довольно поздно. Город укутывали сумерки. Так просто сейчас набрать номер и, сославшись на усталость и уже скорую ночь, отказаться. И ей очень хотелось отказаться. Очень. Прийти домой, набрать ванну теплой воды, налить туда ароматной пены и лежать долго-долго, храня на губах поцелуй и вновь переживая в уединенной тишине те мгновения… Руки… теплые ладони, обнимающие лицо, губы… пробующие, удивительно деликатные, неторопливо ласкающие, оставляющие искры… и кружится голова…

«Ну дура! Точно. Приди в себя! Это – автостопщик. Всего лишь – автостопщик. Тот самый, из леса. Наглый, готовый уболтать кого угодно, переночевать в чужой квартире и, если ты уже забыла, любящий девочек модельной внешности. Что говорит о том, что он не обременяет себя какими-либо отношениями вообще. Он всех так целует. ВСЕХ!»

Дуня потерла пальцами виски, вздохнула и взяла в руки телефон.

– Прости, мне сегодня на редкость не везет с дорогой. Второй раз пропускаю нужный поворот. Конечно, я сейчас приеду.

Да, именно так. А все остальное – вычеркнуть. Как ошибку. Досадное недоразумение.

Через полчаса Илья открыл дверь своей квартиры.

– Проходи. Ты голодная?

– Нет. Но от кофе не откажусь.

– Я сейчас приготовлю, – с этими словами он удалился в кухню, и Дуняша была тому рада.

Ей казалось, что поцелуй легко можно разглядеть на ее губах. Если внимательно присмотреться. Илюша был такой… Она даже не поняла точно, что почувствовала. Беспокойство? Сожаление? Опасение?

Илья был такой, как всегда. Обычный. Привычный. Ни о чем не подозревающий. Доверяющий. Часть жизни.

И Дуне стало неловко. Да, неловко. И стыдно. Он не сомневался в ней. А она… она стояла с чужим поцелуем на губах.

– Иди в кабинет, – раздалось из кухни. – Там компьютер включен, увидишь план загородного дома. Заказчица – очень крутая дочка одного политика. И считает, что за свои деньги может получить все. Даже удалить несущую стену. И сколько бы ей ни объясняли, что делать этого нельзя, и что она была согласна изначально с проектом, и сейчас, когда дом фактически построен, уже поздно что-либо менять, не слышит. А завтра встреча. Я все думаю над формой своего ответа.

Дуня прошла в кабинет и села за стол. Взяла мышку, увеличила на экране план. Прямо перед ней через мгновение возникла кружка с горячим кофе – Илья поставил. И наклонился над Дуняшей. Дуняша вздрогнула. Посмотрела на свою ладонь на мышке. И на ладонь Ильи, которой он совсем рядом опирался о стол. Скользнула взглядом выше. Рука. Без наколок, ремешков и прочих фенечек. К черту все! Сосредоточиться на плане.

– Видишь, вот здесь? – он взял карандаш и показал на небольшое внутреннее помещение. – Мы говорили о его хозяйственном назначении. А теперь заказчице мало площади для комнаты, и спорить бесполезно. Надо что-то придумать. Может, предложишь какую-нибудь фишку с дизайнерской точки зрения? Например, соврать про модные сейчас специальные тайные будуары? Я не знаю, что угодно. Видишь, здесь и метраж достаточный…

Они вдвоем просидели над проектом за полночь, Дуня выдвигала идеи назначения помещения, потом варианты оформления. Илюша время от времени удалялся, чтобы принести еще кофе. Они обсуждали возможность изменения площади при условии сохранения несущей стены. И когда наконец предложение для капризной заказчицы было готово, оба рухнули спать. В два часа ночи.

Перед тем как выключить свет, Илья прижал ее к себе и поцеловал. Почти стер то, другое прикосновение. Почти. Потому что, даже окунаясь в дрему, Дуня все еще чувствовала еле тлеющие покалывающие искорки на своих губах.

Восьмое ЕЕ правило: «Не целуй того, с кем не планируешь встречаться».

Глава 9

Девятое ЕГО правило: «За одним поворотом может быть другой».

Она ушла. И поначалу была горечь. И даже какая-то детская обида. Он немного постоял там. Там, где еще пахло ее духами, где пальцы хранили тепло ее кожи, на губах остался ее вкус, а в голове звучали ее слова.

«Давай ничего не усложнять и не портить то, что есть». Значит, что-то есть. Если есть что портить.

«Я несвободна». Тут Иван резко выдохнул. Да, все так. И забыть или проигнорировать этот факт никак нельзя. Но… но… но это все можно изменить, ведь…

«Я тебе не подхожу, потому что не модель, и ноги у меня значительно короче тех, к которым ты привык». Тебя так это зацепило, Дуня? Зацепило настолько, что ты сказала об этом именно… именно в тот момент? Тебе важно, какие девушки мне нравятся? Что же, тебя ждет сюрприз. Дело не в длине ног, а в том, как они смотрятся. Например, на моих плечах твои будут смотреться отлично.

Картина вспыхнула в голове ослепительно ярко. Тобольцева кто-то толкнул в плечо, проходя мимо. Так, об этом рано. Пока рано.

Иван сунул руки в карманы джинсов и медленно пошел в сторону метро.

«Третье – я не подхожу твоей маме». А вот это не имеет ровным счетом никакого значения, дорогая Дульсинея. Главное, что ты подходишь мне.

А я интересен тебе.

После первой острой, но уже схлынувшей горечи это стало очевидно. Тебе важно, какие мне нравятся девушки. Тебя задело общение с моей матерью. Ты стала оправдываться своей несвободой.

Ты мне ответила. И не думай даже надеяться, что я этого не заметил. Ты меня поцеловала, царица.

К тому моменту, когда Иван подошел к метро, хмурое выражение сменила задумчивость. Царский поцелуй обязывает. Сообразить бы теперь, к чему.

То, что первым звонком, как только загрузился телефон, стал входящий от матери, Ивана не удивило. А вот сказанное ею – очень. Нет, сначала он привычно угумкал и поддакивал, параллельно потроша рюкзак. Но потом в потоке слов он вычленил знакомое имя. Потом услышал про стол. Переспросил. И после смущенного материнского слегка невнятного ответа согнулся пополам от хохота. Ида Ивановна что-то встревоженно спрашивала в трубке, а Ваня пытался отдышаться. На столе, значит, Дульсинея? Надо же, и фантазии у нас сходятся. Значит, так тому и быть. На столе так на столе.

– У меня все в порядке, – он наконец продышался. – Поперхнулся просто. Водой. Слушай, ты не так поняла. Да, неправильно! Евдокия Лопухина – дизайнер. Она… – нет, о работе Дуни на Тихона говорить не стоит, для матушки Ивана Тихий – авторитет со знаком минус. – Она – владелец собственного дизайнерского бюро, и мы с ней работаем вместе над одним весьма крупным проектом. И телефон я оставил у нее в офисе после серьезного совещания. По-моему, ты ее обидела своими… предположениями.

В трубке сердито посопели.

– Возможно. Но она была дерзка!

– Мама, она – владелец собственного бизнеса и руководитель. Она не может сюсюкать и заискивать. – Телефон промолчал, и Иван вздохнул. – Ладно, что там со Скороходовым?

А с Юрием Валентиновичем оказалось обычное дело. Два года уже история тянется. Хорошо, что мать напомнила. Стало стыдно. Все дела потом. Сначала надо позвонить своему первому педагогу. Тому, кто научил, что главное не «как?» Главное – «зачем?»

Разговор дался трудно. Такие разговоры Ване последние два года вообще давались сложно. Так же сложно, как велась борьба Юрия Валентиновича с тяжелым недугом. Но его старый педагог был жив и боролся. А это – главное. Не забыть завтра в банк заехать, денег перевести.

Занимаясь текущими делами, Тобольцев прокручивал в голове сегодняшний вечер, в течение которого в какой-то момент ему стало казаться, что Дуню он интересует исключительно как фотограф. Этакий непризнанный гений. Талантливый, но непутевый. Такое отношение и льстило, и раздражало одновременно. Раздражало все больше и больше, а потом… А потом он ее поцеловал. Чтобы проверить? Да, наверное, в том числе и это. А еще потому что хотел поцеловать.

И все сразу встало на свои места.

Он ее не принуждал. Он на нее не давил. Он дал ей возможность отказаться, остановиться. А вместо этого…

Да.

Именно.

Вдвоем.

Иван поймал себя на том, что зачем-то выкручивает лампочку из настольной лампы. Вкрутил обратно. Поставил на место абажур.

Дульсинея несвободна. А кого в нынешнее время это останавливает? Нет, цариц останавливает. Должно останавливать. Но ведь Дуню не остановило. Она не просто позволяла себя целовать. Она целовала в ответ.

Ну и все. И в пень Червя. На рыбалку пойдет. Ромео, мать его.

Но «мерседес» и коробочки цвета тиффани на рыбалку так легко не отправишь. Иван повел плечами, дернул спиной – словно мешало что-то. Мешало. Там расположился вопросительный знак.

А что можешь предложить ты?

Нет, не так. Она со своим Ромео не из-за этого. И всю в каком-то смысле смехотворную фатальность своего первоначального заблуждения относительно Дуниного отношения к жизни и к мужчинам теперь Иван осознал в полной мере. Но она привыкла к подобному образу жизни. Она его, в конце концов, достойна. А что можешь дать ты? И хочешь ли?

Вопрос был ноющий и противный, как зубная боль. С такой же невозможностью от него отрешиться. Поэтому звонок телефона Иван воспринял как спасение. Мариночка.

– Ив, привет.

Как его только не называли. Иван, Ваня. Лебедев – исключительно Ванечкой. Ракета из вредности периодически – Вантузом, один из коллег по цеху, сын грузинского народа, называл на собственный манер – Вано. А вот одна из лучших столичных стилистов Марина Рох величала Тобольцева на французский лад.

– Привет, звезда моя.

– Зубы мне не заговаривай! Где тебя черти носят весь день, и почему ты не берешь трубку?

– Я… занят был.

– Не жалеешь ты себя на этом конкурсе красоты, я смотрю.

– Конечно. Красота требует жертв – тебе ли не знать.

– Тоже мне жертвенный агнец, – фыркнула Марина. – Слушай, Ив, дело есть. Срочное. Важное. И ты мне нужен до зарезу.

– Сегодня? – Иван скосил взгляд на запястье.

– Да поздно уже сегодня, – озвучила его мысли Марина. – Завтра сможешь подъехать?

– Придумаю что-нибудь, – пообещал Тобольцев.

* * *

Дуня: Поцелуи бывают разные. Вот в юности, самые первые – неумелые и неуклюжие. Зато интересно. Потом приходит опыт))) поцелуи начинают делиться на «так себе» и «классные». Еще бывает, когда тебя целует тот, кто очень нравится, и если к тому же он УМЕЕТ целоваться… ух! Еще поцелуи бывают возбуждающие, нежные, страстные, неторопливые, успокаивающие, чувственные. А бывают такие, которые вообще никак нельзя классифицировать. Ты даже понять не можешь – какие они. Просто человек прикасается, и ты пропадаешь, полностью теряя ощущение времени и места. И внутри бабочки, бабочки, а на губах – искры.

Катя: У тебя все нормально?

Дуня: Да. Все хорошо.

Катя: Точно?!

Дуня:))))))))))) Точно. Сижу работаю. У меня скоро важная презентация, довожу проект до ума.

Катя: А Илюша как?

Дуня: Тоже хорошо. А что?

Катя: Ну… просто неожиданно про поцелуи.

Дуня:)))))))))))))))))))))))))))))))))) последние дни весны. Май, романтика…

Катя: Ну да, ну да… и давно тебя целовали с бабочками и искрами?

Дуня: А тебя?

Катя: У меня другая весовая категория! У меня двое детей!

Но с искрами все в порядке.

Дуня:))))))))))))))))))))))))))))))))

Через сорок минут.

Катя: Работаешь?

Дуня: Работаю.

Катя: Ясно.

Дуня: А ты что делаешь?

Катя: Плиту оттирала от убежавшего молока. Теперь аромат на весь дом. Кто-то со своими поцелуями сбил меня с пути истинного!

Дуня:?

Катя: Мелкий спит, я поставила молоко для каши, решила посмотреть поцелуи.

Дуня: Где?

Катя: На ютубе, конечно. Зависла на Марке Дарси[7]. Финальная сцена в кино. Молоко убежало.

Дуня:))))))))))))))))))))))))))))))))))))) Как ощущения?

Катя: От мытья плиты?

Дуня: От поцелуя.

Катя: Ну… я посмотрела пять раз… в последний раз целовался лучше всего!

* * *

– Мы увидимся сегодня?

Даже не оборачиваясь знал, кто. Но все-таки обернулся.

– Нет.

– А по… слезавтра?

– Нет. И после-после тоже.

Девичьи губы обиженно поджались.

– Тебе было плохо со мной? Что-то не понравилось? Скажи!

Тобольцев привычно поднял взгляд вверх. Там было сплетение всевозможных труб и технические лампы.

– У меня изменились обстоятельства. Нам лучше больше не встречаться.

– Какие обстоятельства?! Это Таганрог, да?! Я ей все космы повыдергаю!

Иван не сразу сообразил, при чем тут урок географии.

– Это вообще никак не связано с конкурсом! – неосознанно повысил голос.

– А с кем связано?!

– Да какая тебе разница?! – он уже начал орать.

А «Пенза» вдруг успокоилась.

– У тебя кто-то есть? Кто-то постоянный? Что, совесть проснулась?

Очень откровенно, цинично и прямо. Как ответить? А вот как есть.

– Да.

Она фыркнула.

– Это ничего не меняет. Все наши договоренности в силе. И я никому ничего не скажу.

Ого. У них уже и договоренности имеются? Любопытно. Но не настолько, чтобы тратить на это время.

– Не было у нас никаких договоренностей. Только секс. Хороший – этого не отнять. Большое тебе за него спасибо.

– Спасибо – и все?!

– Ну ладно – огромное спасибо.

Дальше было сказано то, что находилось далеко за гранью «она была дерзка» от Иды Ивановны. За такие слова завуч коломенской музыкальной школы могла и по губам шлепнуть. А Иван от греха подальше руки в карманы засунул. И промолчал. Ну не вести же диалог в таком ключе? И фразу о том, что еще не поздно дать Олегу или Ринату, тоже смог удержать. Судя по тому, что «Пенза» резко развернулась и быстро пошла в сторону орущего на кого-то по телефону Олега, ей самостоятельно пришла в голову та же мысль.

* * *

Сосредоточиться на работе было трудно. Но необходимо. Положение спас Паша, который попросил Евдокию Романовну проехаться с ним в ретрогостиницу. Ремонтные работы подходили к концу, сдача объекта планировалась как раз накануне презентации у Тихого. Наступали горячие дни.

В гостиницу они приехали после обеда, рабочие уже предвкушали пятничный вечер, поэтому не были рады такому неожиданному визиту. Дуня прошлась по этажам, опытным взглядом отмечая недоделки и небрежность работы в мелочах. Она понимала, почему Паша ее пригласил. Порой этому гению дизайна не хватало твердости в разговоре со строителями. Что ж, у Дуни ее было на двоих, когда дело касалось заказов. Проинспектировав молча все помещения и сделав необходимые заметки в блокноте, Дуняша набрала номер отсутствовавшего прораба.

– Николай Петрович, я думаю, что нам завтра предстоит встретиться. Да. Завтра… Знаю, что суббота… Если бы вы были на месте в пятницу, то все решили бы сейчас. Но вас нет. И время не терпит.

Дуня невозмутимо выслушала ответ, в котором говорилось, что она не начальник, что у Николая Петровича есть свой руководитель и что суббота – законный выходной.

– Хорошо, – сказала, когда поток красноречия собеседника иссяк. – Я вас поняла. В таком случае мне придется позвонить сейчас вашему начальнику, то есть директору строительной компании, перечислить весь список недоделок, напомнить о сдаче гостиницы через четыре дня и предупредить, что в случае неудовлетворительной работы ваша фирма больше не будет входить в список наших постоянных партнеров. Мы прекратим рекомендовать ее своим заказчикам.

В итоге встреча была назначена на одиннадцать часов. В субботу.

Мысли о ненужном возвратились вечером, когда Дуня была уже дома, отваривала купленные по дороге сосиски, резала овощи для салата и решала, какой фильм посмотреть.

Этот пятничный вечер обошелся без стейка – Леня с Львицей укатили на неделю в заморские дали. И без Илюши. Потому что утренние переговоры с дочкой политика перенеслись на гораздо более позднее время.

Вчерашняя прогулка и последовавший за ней поцелуй казались теперь Дуняше почти сном. Неужели она и вправду сутки назад целовалась с автостопщиком?! Почему?

Сейчас, сидя дома и неторопливо ужиная под вечернюю развлекательную программу, Дуня никак не могла понять, как позволила себе такое… Такую глупость. Прошедший день с проектировкой кафе, поездкой в гостиницу, разговором с Илюшей по телефону словно вернул ее в привычную колею и вытеснил вчерашнее, заслонил собой.

Все возвращалось на свои места. Да, возвращалось… Только в голову непрошено лезли вопросы, над которыми она раньше не задумывалась. И на которые она заранее знала ответы.

Почему она никогда вот так не гуляла с Ильей? Ни разу.

Потому что его сложно было даже представить идущим по улицам Москвы без четкой цели, не говоря уже о том, чтобы он ел в это время мороженое.

Выслушал бы Илюша вот такой ее рассказ о себе? Конечно, выслушал бы. Внимательно. Но… Дуне даже в голову не приходило рассказать ему про «Шоколадницу». Почему? Может, потому, что, зная о существовании Кати, он ни разу не высказал своего интереса к ее подруге? Ну, Катя, ну, подруга, конечно, езжай на выходные. Все.

Открытие, что у Дуни есть своя собственная, не разделенная с Ильей часть жизни, отозвалось легким уколом. Она впервые остро осознала то, что до этого лишь очень нечетко ощущала. Оказывается, в этих отношениях существовала некоторая черта, по одну сторону от которой было их общее, а по другую – только ее. Ее любовь к пешим прогулкам, ее друзья, ее воспоминания о юности и еще куча всего, чего она не могла разделить с Илюшей, человеком, с которым имела долгие серьезные отношения. И при этом так легко выплеснула вчера большую часть «своего» на автостопщика.

Домашний пятничный ужин показался вдруг капельку одиноким.

Дуня щелкнула пультом, и картинку телешоу сменила заставка выбранного фильма. Но сосредоточиться на сюжете не получилось. Сделанное открытие начинало подтачивать что-то внутри. Дуня боролась с ним как могла, доказывая самой себе, какой Илюша замечательный и надежный, как красиво ухаживает и как ей с ним хорошо. Ну а то, что не до конца понимает… так все мы разные, и у всех, конечно, у всех есть что-то, что очень трудно понять другому. Это нормально.

И, словно откликнувшись на ее мысли, Илья позвонил.

– Привет, как твои дела?

– Сижу дома и смотрю кино.

– В шерстяных носках?

Дуня окинула взглядом свои ноги.

– Без носков. Ты уже освободился?

– Да, только что. Но надо еще заехать к маме – она звонила.

Дуня глянула на часы. Девять вечера. До Рублевки – не ближний свет.

– Уже поздно.

– Знаю, – ответил Илья. – Но отец улетел в очередную командировку. Я, наверное, переночую у мамы. А вообще планирую украсть тебя на все выходные.

От этих слов на душе стало тепло, и Дуняша выдохнула. Ей вредно проводить вечера в одиночестве. Придумывает себе всякие проблемы. А проблем и нет. Человек работает с утра до вечера. Человек про нее не забывает. Нельзя требовать от человека больше, чем он может дать. И у каждого, абсолютно у каждого в этом мире есть что-то только «его».

– Тебе придется приложить усилия, чтобы меня украсть, – кокетливо произнесла она в трубку. – Есть серьезный соперник.

– Значит, у меня есть соперник?

Дуня по тону поняла, что он улыбается. Она легко представила себе Илью, едущего сейчас в машине, держащего руку на руле и разговаривающего с легкой улыбкой.

– Есть, – подтвердила Дуняша.

– Я жажду услышать имя счастливца.

– Илья Юльевич, вы очень любопытны. Но я, так и быть, скажу. Это прораб. Завтра в одиннадцать у меня с ним встреча в гостинице.

– Прораб – злодей?

– Ужасный злодей, он плохо следит за порядком на своем объекте, так что предстоит… – Дуняша вздохнула, – бой.

– Во сколько?

– В одиннадцать.

– Машину не бери. Я подъеду к тебе в начале двенадцатого и украду у злодея. Это не соперник, Дуня. Это всего лишь прораб.

– Я думаю, переговоры могут затянуться, – осторожно предупредила она.

– Не беспокойся, не затянутся, – пообещал Илья. – Я отлично умею разговаривать с прорабами.

* * *

Ваню даже не удостоили привычного поцелуя в щеку. А сразу за шиворот – и к ноутбуку.

– Знаешь, что это?!

– Мариш, если ты меня так срочно выдернула только для того, чтобы показать назаровскую студию, тогда – спасибо, конечно, но я видел эти снимки. Так что…

– Он ее продает!

– Ого.

Студия Михаила Назарова – одна из самых известных в столице. Как и сам ее владелец. Михаил пользовался репутацией – вполне заслуженной – одного из лучших в своем деле. А студия его была мечтой любого фотографа. Пентхаус с панорамными окнами. Плюс к нему – павильон с искусственным светом и полным комплектом дополнительного оборудования по последнему слову техники. Все для исполнения любых капризов фотографа и его клиента. Идеальный рабочий инструмент.

– Зачем продает? – после первого изумления. – Деньги нужны? У Назарова проблемы?

– Он уезжает, – Марина поправила перетянутую цветастым платком копну каштановых кудрей. Движение выдавало нервное возбуждение. – Сваливает на ПМЖ в Лондон. Зе кэпитал оф зе Грейт Бритн. Сечешь?

– Да я об этом как бы еще в школе знал. Про «зе кэпитал». Ничего нового ты мне не сказала.

– Так, слушай меня внимательно! – Маринке надоело ходить вокруг да около, и она сдернула Ивана на стул рядом с собой. – Я все придумала. От тебя нужно только согласие!

Брови Тобольцева медленно поползли вверх. Начало разговора выглядело интригующим. Продолжение тоже не подкачало.

* * *

Илюша выиграл тендер. По этому случаю было обещанное шампанское. Потрясающее колючее охлажденное шампанское в узких фужерах из тонкого стекла.

Официант пристроил бутылку в ведерке со льдом, прежде чем удалиться с самым почтительным видом. Стол украшал подсвечник, на котором красовался маленький венок из тубероз, а саксофонист уже вынул инструмент из футляра, готовясь начать вечернюю программу. Открытая веранда элитного ресторана на берегу Москвы-реки.

Дуня сидела напротив своего спутника и наслаждалась вечером.

– За тебя, – подняла она свой бокал. – За твои победы и начинания, за твои удачи в настоящем и будущем.

Стенки двух бокалов соприкоснулись, издав легкий звон. Мужчина и женщина сделали несколько глотков, глядя друг другу в глаза.

– В моей победе ты сыграла не последнюю роль, Дуня, – сказал Илья, коснувшись ее пальцев. – Наши предложения выгодно отличались от того, что представили другие компании. И в плане расценок, и в плане идей.

– И в плане взяток? – поинтересовалась она.

Он негромко рассмеялся.

– Назовем некоторые моменты «лоббированием собственных интересов».

Дуняша понимающе хмыкнула и поставила шампанское на стол. Илья не отпускал ее руку.

– Потанцуешь со мной?

Это было неожиданно. Он никогда не танцевал, кроме редких единичных порывов, но то ли сейчас был именно такой порыв, то ли сам вечер располагал к чему-то особенному…

– Конечно.

Илюша поднялся из-за стола, протянул руку. Дуня подала свою, и они вышли в центр площадки, где под нежную музыку саксофона уже покачивались в такт пары.

Москва встречала сумерки, в темных водах реки отражались окна домов, уличные фонари и фары ехавших на том берегу автомобилей. Легкий ветерок создавал едва заметную рябь. Пахло пионами, букеты которых были расставлены в больших декоративных вазах по периметру веранды.

– Не замерзла? – спросил Илья, касаясь ее голых рук.

Дуня в ответ лишь отрицательно покачала головой. Ей совсем не хотелось говорить. Она слушала музыку, смотрела на город и наслаждалась покоем этого вечера.

Когда саксофон смолк, Илюша подвел ее к столику, на котором уже появились легкие закуски, отодвинул стул.

– Ты все-таки почти закоренелый буржуй, – сказала Дуня, окидывая взглядом сырную тарелку, украшенную фруктами и орехами.

– Почти? А я-то надеялся, что этот титул уже у меня в кармане.

Дуня подцепила кусочек твердого сыра и обмакнула его в мед.

– М-м-м, как вкусно! Для полного буржуйского звания здесь не хватает свежей клубники. Разве ты не знаешь, что классика жанра – это шампанское с клубникой?

– Знаю, – Илья не притронулся к сырной тарелке, он неторопливо маленькими глотками пил из фужера. – Но одна странная женщина предпочитает шампанское не с клубникой, а с рыбным карпаччо.

– Ужасная провинциальность, – заявила Дуняша, взяв с блюда маленькую веточку винограда и отрывая от нее спелую ягоду.

– Согласен.

Как раз в этот момент официант принес карпаччо с рукколой и каперсами.

Саксофон заиграл снова, томно и немного грустно, с реки потянуло прохладой, и Дуня все же зябко повела плечами. От Ильи не укрылся этот жест, поэтому он снял пиджак, чтобы укрыть им Дуню.

– Как дела с прорабом-злодеем? – поинтересовался, возвращаясь на свое место.

– Проявляет чудеса послушания. Гостиница полностью готова.

Оказалось, что Илюша действительно отлично справляется с прорабами. Он подъехал в субботу, как и обещал, в начале двенадцатого, заглянул в рабочие записи Дуни, потом перевел взгляд на строителя, после чего сказал всего пару предложений, но таким тоном… нет, тон был спокойный, только прораб как-то вдруг уменьшился в размерах. И гостиница оказалась готова к сдаче уже в понедельник вечером. Дуня подозревала, что работы в ней велись не только в субботу, но и в воскресенье. Однако во вторник торжественно передать здание собственникам не получилось из-за форс-мажора на другом объекте хозяев. Поэтому вместо того, чтобы в том числе праздновать сейчас окончание работ по ретро-отелю, Дуня пила шампанское исключительно за Илюшины успехи. И пила очень искренне.

– Ты мне здорово помог, спасибо.

– Не за что. Это мелочи, Дуня, – Илюша сделал знак официанту, подождал, пока тот подойдет, наполнит бокалы и удалится. – Вообще-то у меня для тебя есть новость.

Дуняша смотрела, как пенился в фужерах, слегка шипя, игристый напиток, а потом начал медленно оседать.

– Сегодня мне звонила дочка политика, – сказал Илья. – Она в восторге от твоего креативного предложения. И… – он сделал многозначительную паузу, пристально глядя на свою спутницу.

– И-и-и? – Дуня провела пальцем по слегка запотевшему стеклу бокала.

– Она хочет, чтобы ты сделала дизайнерский проект ее дома.

Илья довольно откинулся на спинку стула и, не скрывая улыбки, смотрел на Дуняшу.

– Я?! Всего ее особняка?

– Да.

– Всего-всего? Вот этого огромного дома? – Дуня никак не могла понять смысл сказанных им слов. – То есть вот она отдает свой дом не тем модным и раскрученным нынче мастерам, а… мне?!

– Да. Именно так.

Она молчала несколько секунд, пытаясь осознать услышанное. Клиентов такого уровня у Дуни еще не было. Никогда.

– Илюша… это… это же…

– Готовь контракт на проектирование, Евдокия, – сказал он, салютуя своим бокалом.

* * *

Выходные снова оказались таковыми только номинально. На конкурсе красоты это были как раз самые горячие и рабочие дни. В пене, в мыле, без единого шанса подумать о чем-то, кроме дел конкурса. И вечером тоже не получалось подумать – мысли просто не успевали оформиться до того, как Иван вырубался сном праведника.

И поэтому когда в понедельник вечером, задрав ноги на край стола и обхватив пальцами кружку с кофе, Иван наконец-то решил всерьез обдумать предложение Марины, то с удивлением понял, что размышлять не о чем. Решение принято. Пока сам Тобольцев без продыху пахал два дня, подсознание все разложило по полочкам. И теперь спокойно выдвинуло из своих глубин ответ. Положительный. На радость Маринке.

* * *

– Тобольцев, почему мне хочется влепить тебе подзатыльник?! – Рох вскочила со стула и принялась мерить шагами комнату. Марина была на десять лет старше Ивана, на двадцать килограммов тяжелее, и не считаться с ней, тем более когда она в таком взвинченном состоянии, было невозможно.

– Не знаю почему. И знать не хочу. Но это совершенно контрпродуктивно.

– А как еще с тобой разговаривать?! Ванюшка… – модный «Ив» оказался позабыт. – Ну все же складывается. Одно к одному. И все к твоим ногам.

Тобольцев, изменив привычке, посмотрел не вверх, а в пол у своих ног. Ничего там не было, между носками бордовых замшевых кроссовок. Кроме пары плашек ламината цвета бук. И вместе с тем… В чем-то Марина права.

Назаров назначил цену за свою студию. Совершенно справедливую заоблачную цену. Абсолютно неподъемную для Тобольцева. Да ему бы и в голову не пришло задумываться о покупке студии. Если бы не Рох и ее безумная затея.

Марина нашла деньги. Совершенно в своем репертуаре нашла.

Рох обработала клиентку – из числа жен тех «самых дорогих топ-менеджеров», чей час рабочего времени стоит несколько десятков тысяч рублей. И та попросила мужа дать взаймы «Мариночке на бизнес». Для солидного человека сумма показалась не слишком внушительной, каприз молодой супруги – стоящим удовлетворения. И денег согласились дать – безо всяких залогов, под нормальные проценты и на приемлемый срок. «Только ты же понимаешь, – строго прокомментировала Марина, – что этого человека подвести или кинуть нельзя. Он к коллекторам обращаться не будет, а сразу…» Маринка махнула рукой, не став продолжать. Но и так было все понятно. Серьезные люди требуют к себе серьезного отношения. И на кой черт это все сдалось Ивану? Пусть бы Рох и ввязывалась в эту авантюру. Но был еще и второй фактор. Неожиданный.

Оказалось, что Назаров тоже учился у Юрия Валентиновича. Перед отъездом из страны Михаил решил попрощаться с теми, с кем вряд ли уже увидится. В том числе и со своим педагогом. О чем конкретно говорили Назаров со Скороходовым, Иван не знал. Не мог знать. Но Маринке Назаров сказал совершенно определенно, что если к студии проявит интерес Тобольцев, то цена будет иной.

– Я не знаю, почему, – Марина все никак не могла остановить свое броуновское движение. – Но догадываюсь. Ты же ему денег на лечение давал. Ты всем даешь, кто просит! И даже если не просят. Никогда никому не отказываешь! Слово «нет» в твоем лексиконе отсутствует.

– Неправда. Я научился.

– Да поздно, Ваня! – Маринка снова плюхнулась на стул напротив. – Вселенная выдала обратку, Тобольцев!

– Таки у вас и квитанции имеются? От Вселенной?

– Ты сейчас точно схлопочешь! А рука у меня тяжелая! – пригрозила Рох. А потом почти жалобно: – Ванюша… Ну ты же видишь… За эти деньги студию оторвут с руками. В драку. Но Назаров за такую цену продаст только тебе. Деньги я нашла. Сходится пасьянс, Ваня, сходится! Ты только согласись, хороший мой, а?

– А зачем мне это все? – спросил Иван. Больше себя и вслух, чем Марину. Но она ответила:

– Да потому что это верняк! Это раскрученный бизнес. Это кусок хлеба. С маслом, Тобольцев! И даже, если дурака не будем валять и лениться, – с икрой. Мы перестанем зависеть от капризов конъюнктуры, и знаешь почему? У нас будет что предложить! Просто сразу другой уровень. Ваня, мы с тобой отличная команда, а уж с собственной студией… С ТАКОЙ студией! И к тому же это шикарная недвижимость. Знаешь, – Марина стянула косынку и тряхнула волосами. А потом низко опустила голову. – Мне сорок три, Ванька. Задрало уже перед сопливыми малолетками на «кайенах» спину гнуть и рожу скалить. Хочу уже всерьез. Ты что, не доверяешь мне как партнеру?

– Началось… – вздохнул Иван. – Скажи еще, что я тебя не люблю.

– Да сдалась мне твоя любовь, – фыркнула Рох. – Мне руки твои нужны. И голова.

– Давай без расчлененки.

– Ваня… – она вздохнула. – Ну Ва-а-ань…

– Я подумаю.

– Вот и умница! – Тобольцеву наконец-то достался дежурный поцелуй в висок.

* * *

А теперь оставалось только удивляться. Себе, Маринке и своему самостоятельному подсознанию. Как он, Иван Тобольцев, вольный художник, сам-себе-режиссер, всю свою взрослую жизнь выстроивший так, чтобы в ней было по минимуму зависимости от мнений и желаний людей, обязательств и несвободы, дошел до собственной студии?! Да еще на пару с другим человеком, пусть таким хорошо знакомым и почти родным, как Марина Рох? Да еще ввязался в финансовые обязательства – при том, что ему проще было отказать себе в чем-то, нежели оказаться должным хоть кому-то. Долги Иван не любил. С детства. С фразы «Ваня, хороший мальчик должен…». Кому он должен, всем долги простил.

А теперь – заново. И совсем на другом уровне. Пусть Марина называет Ивана простофилей – пусть. Она и не так еще может назвать. Но Тобольцев прекрасно понимал, с какой стороны у бутерброда масло. И как его туда намазать. Все дело в стоимости затраченных усилий. А теперь он собирается впрячься по полной программе. И ради чего? Или… ради кого?

Пустая кружка звякнула об угол стола. Иван спустил ноги вниз. Ради себя, конечно. Это вызов собственным возможностям. А вызовы Иван любил. Но мысль о том, как он расскажет Дуне о своем новом проекте, была невероятно приятной.

Так. Ему надо срочно посмотреть студию живьем. Что за кота в мешке он собирается покупать? Иван полез в карман за телефоном, а выудил его вместе с какой-то бумажкой. Это оказалась записка от Дульсинеи с информацией, полученной от матери Ивана. А на обороте – репродукция Бакста. Значит, пригодился Бакст, Дуня? Или Иван Тобольцев тебе пригодился?

Стоп-кадрами замелькали в голове эпизоды их совместной прогулки. Рассказ про студенческие годы и реставраторов, мороженое и сирень в Александровском саду, красный торт, вопросы.

Поцелуй.

Да, он это делает для себя. Но и для нее тоже. Или для них.

Иван набрал номер Рох. Как там его собственность без него, скучает, поди?

А через пару дней Тобольцев взахлеб рассказывал Тину об их с Мариной студии. Да, они уже считали ее своей. Он в нее влюбился. В студию. Рох его любовь не нужна, только руки и голова. Хотя до официальной смены собственника студии надо было еще утрясти немало дел, но это Иван благополучно свалил на Маринку. А она не возражала, а кинулась все готовить со своей обычной энергией.

А Ваня теперь делился подробностями с Тихоном – всеми, какие мог вспомнить. Параллельно что-то спрашивал – о договорах, о процентах. Потому что Тин в этом разбирается гораздо лучше Ивана. Тихий порадовался за Ваню – но как-то сдержанно. Отвечал тоже рассеянно и не всегда впопад.

– Ванич, – Тин воспользовался паузой в восторженном монологе Тобольцева. – В субботу в «ТинТин» приедешь?

– Зачем? – Ваня даже моргнул от неожиданности. Все мысли его занимала новая игрушка.

– «Дизайн Идея» приготовила презентацию. В смысле, Евдокия Лопухина. Придешь? Я бы хотел, чтобы ты посмотрел. Ты же знаешь, я твоему глазу и чутью верю.

Ага. Вот и отлично. А то он уже соскучиться успел. По красному лаку и внимательным карим глазам. Очень, если честно, соскучился. Но вслух Ваня спокойно и даже снисходительно кивнул.

– Конечно. Без проблем.

Девятое ЕЕ правило: «Не ищи минусов в сложившихся отношениях».

Глава 10

Десятое ЕГО правило: «Видишь драку – не проходи мимо».

Наступил день презентации. Несмотря на то, что в офис Дуня приехала рано, Оля уже ожидала в приемной. Предстоял ее первый выход на подобного рода мероприятие, оттого девушка заметно волновалась, хотя и понимала, что выступит всего лишь в качестве ассистента. Конечно, было бы гораздо надежнее взять с собой Пашу, но суббота в недавно подписанном договоре числилась у гения «папиным днем», а очнувшаяся от красноречивых юридических речей бывшая возобновила военные действия. На этот раз она решила давить на невыполнение пунктов, поэтому Паша старательно все соблюдал. А Дуня и Оля-блондинка ему помогали по мере сил.

– Все раздаточные материалы готовы?

– Да, Евдокия Романовна. Вот еще сметы, списки и папка с фирменным стилем, отпечатанная на глянцевой бумаге. Как вы просили.

– Отлично. Подожди, проверю еще раз, открывается ли файл на флешке, и едем.

Накануне вечером Паша отвез проектор в небольшой банкетный зал «ТинТина», где планировалось проведение презентации. Тихий не сказал, сколько человек будет присутствовать, но Дуня подозревала, что хозяин ресторана пожалует не в гордом одиночестве, поэтому попросила Олю подготовить несколько экземпляров раздаточного материала.

Через полчаса Коко покинула офисную стоянку и взяла курс на «ТинТин».

По дороге Дуня прокручивала в голове главные тезисы своего выступления, хотя напечатанный текст лежал в папке в качестве шпаргалки. Она была максимально собрана и очень надеялась на успешный исход встречи. Когда машина подъехала к зданию ресторана, в запасе еще оставалось пятнадцать минут. Как раз на то, чтобы проверить проектор и подготовиться к выступлению.

* * *

Суббота пошла вовсе не так, как думалось. Иван ждал от этого дня приятностей в виде встречи с Дуней. Но, едва переступив порог кабинета Тина, получил совсем иное. Шокирующее.

– Рося уводит со счета деньги.

Это вместо «привет». Тобольцев несвойственно ему долго обдумывал сказанное, даже не сказанное – выпаленное на одном выдохе. Прошел внутрь помещения, но сесть не торопился. И все-таки сообразил спросить:

– Как? Как уводит?

– Тебя интересуют технические детали? – Тихий будто только и ждал вопроса, сорвался с места и принялся мерить шагами кабинет. Иван некстати вдруг вспомнил Рох в аналогичной проекции. – А вот так! Молча. Сегодня пришла Светлана Вячеславовна, и… – Тихон шумно выдохнул через нос. – Несколько переводов за последние полторы недели…

Тин замолчал, словно не мог говорить. Иван тоже помолчал. А потом все же тихо спросил:

– Много?

– Много, – вздохнул Тин. – Я еще специально деньги на счету придержал, потому что планировал ремонт ресторана. Прикинул затраты, не стал что-то пускать в оборот…

– Погоди, ничего не понимаю. Как Рося мог перевести деньги с твоего счета? Куда?

– На свой счет, – поморщился Тихон. – По системе «банк – клиент».

Тобольцев нахмурился. Когда начиналась бухгалтерия, он сразу чувствовал себя неуверенно. Но понять необходимо.

– И ты такое проглядел?

– Бухгалтер проглядела! – объяснения Тин начал запальчиво, по-мальчишески. – Понимаешь… Вообще у нас были схемы, когда мы гоняли деньги с одного счета на другой, чтобы решить некоторые вопросы, например, обналичить средства непрямым путем, показать обороты или уменьшить остатки. Рося же ушлый, он под эти перегоны ваял нужную документацию, основания, все чисто. И одно время, раньше, когда только дела налаживали, бывало так – гоняли деньги сами. Бухгалтер дома с температурой, сделать надо срочно. А посвящать в свои дела девочку, которая у нее на подхвате, – нельзя. Там дела такие… ну, ты понимаешь. – Тин взъерошил затылок, еще раз вздохнул. – Ну вот… ключи и пароли Рося знает, как сделать операцию – тоже… в общем, после того как Светлана Вячеславовна уходила домой, он и… Сначала она не дергалась, не в первый раз, бывало уже раньше. Но когда пошла такая сумма, да за короткий период времени, да без счетов, договоров и прочего… Пришла ко мне. Мол, все понимаю, но так нельзя.

В кабинете повисла тишина. Что тут сказать? Просто нечего. И мыслей-то нет. Только отчаянное желание не верить в это. В то, что их дружбу разъела ржавчина предательства, нечистоплотности, лжи.

– Ладно, – Тин сгреб со стола какие-то бумаги и ручку. – Пошли. Время вышло. Лопухина уже на месте, наверное.

* * *

Маленький банкетный зал располагался напротив гардеробной, в крыле, где находились служебные помещения. Дуня свернула туда, за ней торопливо семенила Оля-блондинка с папками, а навстречу… навстречу шел Тобольцев. От неожиданности Дуняша даже слегка притормозила, и ее помощница чуть не влетела своей начальнице в спину.

Хотя чему удивляться? Тихий с Тобольцевым друзья. Просто… неужели он тоже приглашен на презентацию? Легкое волнение в груди сбило дыхание. На мгновение в памяти ожил поцелуй. Поцелуй, которым они попрощались в последнюю встречу. Может быть отношение к мужчине прежним, если он тебя поцеловал? Можно вычеркнуть из памяти губы на своих губах? Она почти забыла, заставила себя забыть… Весь этот вихрь мыслей пронесся в один миг… Стоп! Спокойно. Все в порядке. Сейчас – презентация. И ничего, кроме нее. К тому же еще не факт, что Тобольцев будет там. Может, просто заглянул к Тихому по своим вопросам.

Однако столкнулись они у двери в банкетный зал. Иван заворачивал именно туда. Они кивнули друг другу в знак приветствия, а потом Дуня остановилась, давая ему возможность повернуть ручку. Только Тобольцев не торопился, рука коснулась латунного шарика и замерла. Он поднял глаза, чтобы спросить:

– Как настрой? Бодрый?

– Сосредоточенный, – получилось слегка напряженно.

– По лицу заметно, – он вдруг улыбнулся. – Уверен, все пройдет отлично.

Наверное, она должна была расслабиться, но не получалось, чувствовала себя студенткой накануне экзамена, хотя презентаций за плечами было очень много.

Только не перед теми, с кем целовалась.

– Лучше пожелай ни пуха ни пера, – сказала отрывисто.

– Чтобы ты послала меня к черту? – глаза Тобольцева блеснули. – Нет уж. Удачи, Дуняша, все будет хорошо. Я знаю. Мне Бакст шепнул.

И тут Дуню все же отпустило. Губы слегка дрогнули.

– Ты веришь словам Бакста?

– Конечно. Бакст пожил, Бакст знает, Бакст дело говорит.

На ее лице наконец-то заиграла улыбка. Только после этого Тобольцев повернул ручку, чтобы открыть дверь, пропуская вперед Дуню и Олю-блондинку.

В зале все было готово для предстоящего выступления. Паша основательно потрудился. На стене – экран, на столе около экрана – ноутбук и проектор. Хлопнула дверь. Тихий.

– Доброе утро, Тихон Аристархович.

– Доброе, Евдокия.

Хозяин ресторана присел рядом с Тобольцевым, а Дуня загружала компьютер, пока секретарь раскладывала на столе папки. Никто не переговаривался. И это казалось немного странным. Нет, то, что они с Олей молчали, – понятно. Каждый занимался своим делом, четко, быстро, несуетливо, готовясь к главному. Но Тихий и Тобольцев не перекинулись даже парой слов. Только посматривали друг на друга.

Одиннадцать ноль-ноль. К презентации было все готово.

Неужели больше никто не придет?

– Можно начинать? – негромко поинтересовалась Дуня.

Тихий с Тобольцевым обменялись взглядами, затем Тихий посмотрел на часы и явно собирался что-то сказать, но тут дверь распахнулась, и в зал влетел мужчина в дорогом костюме, галстуке, но при этом какой-то… растрепанный. Остановился посередине комнаты, одарил Дуню широкой лучезарной улыбкой плейбоя, а потом порывисто развернулся к сидящим и устроился около Тобольцева.

– Теперь можно, – дал отмашку ресторатор, и презентация началась.

– Добрый день, – поприветствовала еще раз присутствующих Дуняша. – Позвольте представить вашему вниманию проект реконструкции ресторана «ТинТин»…

Сначала голос ей не повиновался, он был слегка выше того, каким Дуня говорила обычно. Но как только на экране появилась первая картинка – общий вид зала, волнение ушло. На смену пришла уверенность. Оля отвечала за своевременную смену кадров, Дуня с указкой стояла около изображений и рассказывала о двух зонах – ресторанной и игровой, об объединяющей их теме сказок, о том, как органично эта тема вписывается в русскую кухню, на которой специализируются рестораны Тихона Тихого. Она подробно остановилась на развлекательной зоне, в которой предусматривались и игровые автоматы, и спортивный уголок, и место для детского творчества, потом перешла к главному залу, показала элементы декора, окна, которые они с Пашей все-таки довели до ума, сохранив их большой размер и украсив витражными вставками-вкраплениями с орнаментами ярких сказочных птиц Бакста. После этого Дуня обратила особое внимание на место в углу, где, по ее мнению, вполне можно было расположить небольшую сцену для пятничной живой музыки, если таковая планируется.

– В любом случае, – сказала она, – ваше заведение наверняка предусматривает специальное обслуживание не только в этом банкетном зале, небольшом по площади, но и в основном. А для этого стоит заранее приготовить место для исполнителей и аппаратуры. Кроме того, мы разработали корпоративный стиль для вашего заведения.

Дуня сделала Оле знак, и девушка перед каждым из присутствующих разложила папки.

– Мы взяли на себя смелость, решив внести предложение о переименовании ресторана «ТинТин», потому что, на наш взгляд, вывеска, то есть внешнее объявление для клиентов, должна сочетаться с его внутренним наполнением – русской кухней и ярко выраженной этнической атмосферой. Объединяющим словом или слогом для ваших ресторанов является звуковое сочетание «тин», мы его сохранили. Мы предлагаем назвать новое заведение «госТИНцы». Перед вами папки, в которых находится специально разработанный фирменный стиль. Три варианта логотипа, визиток, обложка меню и эскизы оформления внутренних страниц. Также представлено несколько видов вывесок и наружной рекламы на указателях. В отдельных файлах находятся примерные сметы. Был просчитан и самый бюджетный вариант, и более дорогой и, соответственно, более качественный, и так называемый люксовый. Разумеется, если мы говорим о настроенности на средний класс, то люксовый вариант нецелесообразен, но в сочетании с бюджетным он дает вилку расценок для лучшей финансовой ориентации. Конечно, для изучения всех представленных материалов требуется время, мы готовы обсудить любые интересующие или волнующие вас моменты, вместе находить оптимальные решения. Вот, собственно, все, о чем я хотела рассказать. Жду ваших вопросов.

Дуня посмотрела на сидящих напротив нее троих мужчин. Все молчали. Тихий хмурил лоб и щелкал ручкой. Клик-клик, клик-клик. Ему не понравилось? Она зашла слишком далеко, предложив смену названия? Клик-клик, клик… и вдруг решительно:

– У меня нет вопросов. Меня все устраивает. Ваня? Слава?

– У меня один вопрос, – слегка приподнял руку растрепанный плейбой. – Девушка-блондинка что сегодня вечером делает?

За спиной охнула Оля. Воцарившаяся за этим возгласом тишина вдруг стала звенящей.

– Это как-то отразится на вашем решении по поводу реконструкции данного ресторана? – услышала откуда-то издалека свой голос Дуняша.

– Ростислав Игоревич права голоса лишен, – так же издалека раздался голос Тихого. – Ваня?

Тобольцев полистал макеты логотипа и вывесок, перевел взгляд на экран, где еще светилось изображение общего вида зала, затем поднял глаза на Дуню. Теплые темные глаза. Он говорил Тихому, а смотрел на нее, явно подбадривая.

– По-моему, здесь все как ты хотел, Тихон. И даже больше. Необычно, стильно. Я ничего похожего не видел. Мой голос «за». И голос Ракитянского туда же – я по глазам вижу, что Славе понравилось.

Так это и есть Ракитянский? Тот самый, который делал договор Паше? Юрист?! А какое отношение юрист имел к ресторану Тихого? Впрочем, это ее не касалось, если хозяин так решил, значит, имел. Хотя в настоящий момент Ракитянский усиленно строил глазки ее секретарю, а папка с рабочими материалами лежала нетронутой.

Странная презентация. Дуня привыкла к тому, что заказчики всегда очень внимательно слушали рассказ и параллельно изучали розданные в ходе него схемы, цифры и рисунки, активно задавали вопросы, обсуждали волнующие моменты, а тут… Нет, Тихий быстро пробежался цепкими глазами, он все схватил, но… все равно как-то не так.

Когда Тобольцев закончил говорить, по залу вновь разлилось напряжение. Ощутимое. Где она допустила ошибку? Что не так?

Тихий хлопнул ладонью по столу.

– Тогда всем большое спасибо. В понедельник жду вас, Евдокия, для подписания документов.

– Погодите, Тихон Аристархович, – Дуня лихорадочно думала. Не может быть все вот так скоро, без обсуждений, без тщательных изучений, это неправильно. – Я, конечно, приеду. Вопрос по документам. Чья сторона их будет готовить? Вас устроит наш типовой договор? И еще, Тихон Аристархович, надо подумать о строительной компании, которая займется работами. Я оставлю список тех, с которыми сотрудничаем мы, за чье качество можем отвечать. Расчеты смет были сделаны как раз исходя из их расценок, в том числе и за труд. Но, конечно, у вас может быть своя организация на примете…

– Вы приезжайте, Дуня, – почти перебил Тихий. – Все и обсудим. И по смете у меня есть вопросы. Просто… не сегодня.

– Хорошо, – тихо сказала она, вынимая из ноутбука флешку.

Чувства радости от проведенной презентации не было. Чувства победы тоже. Несмотря на обещанный контракт.

Была растерянность. Оля отключала проектор. Снова все молчали. Дуня не поднимала глаз от стола.

Тихий вдруг резко встал и со словами: «Ростислав Игоревич, на два слова», – буквально уволок Ракитянского за дверь. Следом поднялся Тобольцев, но перед тем как последовать за друзьями, все же подошел к Дуне, засунув руки в карманы джинсов, на этот раз темно-синих, и сказал:

– Ты молодец, все прошло отлично. Просто у Тина небольшие… проблемы. Дело не в тебе.

Дуня кивнула головой и сунула оставшиеся папки в пакет. Иван мялся рядом, собираясь еще что-то сказать, но тут из-за двери послышались крики. Тобольцев сразу же бросился в коридор.

В зале осталась только Оля.

– Евдокия Романовна…

– Все в порядке. Будем готовить договор. Забирай сумку, вот ключи от машины, жди меня там. Я сейчас приду.

Оля послушно взяла материалы, ключи и вышла из зала. Дуня глубоко вздохнула. Ладно, будем считать, что такой опыт проведения презентаций – тоже опыт. Она в последний раз окинула взглядом пустой стол, проверила, выключена ли техника, и уже готова была последовать за Олей, как нога на что-то наступила. Это оказалась складная указка, которой пользовалась во время презентации. Едва Дуня наклонилась, чтобы поднять указку, как дверь в банкетный зал резко распахнулась, и внутрь ввалились давешние слушатели. Из-под стола, за которым оказалась Дуняша, очень хорошо были видны огромные начищенные до блеска туфли Тихого и оксфорды Ракитянского. Через мгновение к ним присоединились кроссовки Тобольцева.

* * *

В холле Тин убивал Росю. По крайней мере, на это было очень похоже: Тихий держал Ракету за отвороты пиджака и методично ударял о стену. И непонятно, что было хуже – багровые от гнева щеки Тина или полное равнодушия бледное лицо Славы.

– Сволочь! – Удар. – Как ты мог?! – Удар. – Наплевать на нашу дружбу?! – Удар. – Исподтишка, за спиной! – Удар. – Как?!

И дальше матом и рыком.

Ракитянского надо было спасать. Тихого тоже – пока не натворил дел. Тобольцев двумя руками схватил Тина за предплечье. Огромное и твердое, гора напряженных мышц.

– Тобольцев, отвали!

Ваня резко дернул Тихого на себя, перехватив одной рукой за шею. Только состояние ярости объясняло то, что бывший борец пропустил такой захват. Затрещала ткань рубашки, Тихий выпустил Ракету и резко развернулся к Ване. Параллельно въехав Тобольцеву локтем в печень.

– Да уймись ты! – заорал Иван, боль и злость резко впрыснули адреналин в кровь. – Ты убить кого-то хочешь?!

Тин тяжело дышал. Рося медленно по стенке отползал куда-то вбок.

– А ну стоять!

Слава рванул в сторону, Тин – следом, Ваня – за ними обоими. И так, дружной компанией, они ввалились в малый банкетный зал, из которого вышли не далее как десять минут назад.

Слава быстро прошел к окну и тяжело привалился к откосу, не сводя с друзей напряженного взгляда.

– Что, влип, очкарик?! – Тин рваными движениями принялся стаскивать с плеч пиджак. – Это только аванс! А теперь все! Готовься, студент! Сейчас буду из тебя правду-матку кулаками выбивать!

– Я сейчас огнетушитель с пожарного щитка притащу! – Тобольцев орал с удовольствием. Отвлекаясь так от сильной боли в правом боку. – И багор с ведром!

– А ведро зачем? – спросил Тихий ошарашенно. Даже рукава рубашки закатывать перестал.

– Росе на голову! Так, все, остыли! Выдохнули, – и сам последовал своему совету. В боку закололо остро, но терпимо. – Выдохнули еще раз. И начинаем разговаривать.

Стало вдруг тихо. Только дыхание слышно. И сопение Тина. А потом негромкий Славкин голос:

– Что ты хочешь услышать?

– Все! – ответ Тина прозвучал молниеносно.

– Все, начиная с сегодняшнего утра? – было очень заметно, как Рося пытается прийти в себя. – Хорошо. Будильник прозвонил в семь ноль-ноль…

Самоубийца! Иван едва успел поймать рванувшего вперед Тихого за брючный ремень.

– Какого хрена у тебя в голове не прозвонило, когда ты брал мои деньги?!

С ответом Ракитянский не спешил, молчал, опустив голову. Тихий дернул плечами, чтобы Иван отпустил его. Тишина стала совсем давящей, когда прозвучали негромкие слова:

– Я тебе их верну. Сегодня же. Все. До последней копейки.

– Ага! – фыркнул Тин. – Сейчас прямо. Отсюда вижу, как карманы топорщатся от купюр!

Тихон хотел еще что-то добавить, но по всему было видно, что эмоций у него больше, чем слов, поэтому упрямо сжал губы после глубокого вдоха.

– Слава… – Тобольцев решил, что пора вступить в разговор и придать ему по возможности конструктивное русло. – Просто скажи, что случилось. Зачем тебе нужны деньги?

– Уже не нужны… уже не нужны… бесполезно, – вдруг тихо и безжизненно. А потом Ракета поднял голову и посмотрел прямо в лицо Тихону. – Прости, Тин, я не хотел тебя ни во что впутывать. Я думал… думал, расплачусь, а потом все тебе верну. А ты ничего не заметишь, мы же не раз гоняли туда-сюда без бухгалтера. Я… в общем, прости.

Тин шлепнулся на стул, словно у него вдруг кончились силы в ногах.

– Так. Извиняться будешь потом. Если надо будет. А сейчас ты быстро-быстро своим суперподвешенным адвокатским языком впутываешь нас с Тобольцевым в то, во что не хотел впутывать. Иначе… иначе я тебя придушу. Прямо тут. Ведром.

У Ракеты неожиданно дернулся угол рта. Вопреки всему. Но потом опять опустился. А следом опустилась голова. Слава снова смотрел вниз, на носки своих туфель.

– Я влип. Очень серьезно так влип. По глупости. Как молокосос, – кашлянул и закончил обреченно: – Проиграл кучу денег в подпольном казино.

– КАЗИНО?! – Тихий снова вскочил на ноги. И снова перешел на ор: – Слава, ну как так?! Ты мне сам сто раз рассказывал, какое это разводилово. У тебя же из азартных развлечений только бабы!

Дальше Тин пару секунд пытался донести ту же мысль, но уже нецензурной лексикой. Потом выдохся и снова плюхнулся на стул. Слава все так же не поднимал головы.

– Ну вот… и тут… была баба… я ее как увидел – переклинило. Такая… это не передать… – Слава все-таки решился посмотреть на друзей, лицо его кривила усмешка… – Не, это надо видеть. И пришла по какому-то пустяку. Но ноги! В общем, я решил, что мне ее надо позарез. Она сказала, что любит играть, а в Москве все прикрыли, но есть одно место… Тин, не смотри на меня так! И ты, Ванич, не смотри! Не знаю, где были мои мозги. Не знаю! Повелся, как прыщавый подросток, решил показать себя во всей красе. Ну и это… Показал.

Сначала был тихий смешок. Потом смех. А потом Тин захохотал уже в голос. И смеялся долго, до кашля и выступивших слез. Снова в дело пошел огромный клетчатый платок – тот самый. И лишь после, вытерев лицо и отдышавшись, хозяин ресторана смог продолжить разговор:

– Узнаю Ракету. Влип из-за бабы. Из-за чего же еще? Но масштаб… Рося, ты не мелочишься. Баба хоть стоила этих денег?

– Тихий… заткнись.

– Минуту назад извинялся, а теперь – заткнись, – почти весело изумился Тихон. – Почему сразу не сказал? Почему брал тайком, а?!

– Я не хотел… чтобы ты знал. Стыдно. Из-за бабы… Вот так, по-глупому. Да еще и бабы после этого не видел. Меня просто… как последнего лоха…

Тин снова расхохотался. Веселого во всем этого было мало, и смех служил лишь способом спустить лишний пар.

– Ты не лох! Ты три раза лох! Потому что правда все равно всплыла наружу!

Тихий махнул рукой, а потом задумчиво оперся о ладонь щекой. Между бровей залегла глубокая морщина. Тин явно принялся активно шевелить мозгами, обдумывая полученную информацию.

– Слав, а где ты собирался денег брать, чтобы вернуть на счет Тину? – для Вани в рассказе было еще слишком много белых пятен.

– Заработать, – Ракета пожал плечами. – Ну… не сразу, конечно, но я бы все возвратил. Все до копейки. Ну… и машину выставил на продажу.

– А что за срочность? Ты… тебе угрожают? – Иван сам не понял, почему спросил. Но в воздухе сразу разлилось напряжение. И снова Рося медлил с ответом. И снова слова прозвучали негромко:

– Да деньги мне уже не нужны. Я все верну сегодня же, как сказал. Я думал, что если рассчитаюсь с долгом, то соскочу… но нет, не соскочил. Они, гады, специально все это сделали, бабу подослали, специально подстроили все. Мой проигрыш для них мелочь. Там на кону здание в центре Москвы, по которому уже второй год идет судебная тяжба. Там такие бабки… и я им нужен, чтобы дело в их пользу выгорело. Судья… женщина. У нас когда-то был… в общем, спали мы долго вместе, почти год. И вот теперь, как последняя проститутка, я должен… Короче, я тысячу раз лох и птичка наивняк, если думал, что, закрыв долг, соскочу с крючка. Надо мной поржали, прямо в лицо, и сказали, что возвращение моего долга никого не интересует, а вот решение суда – очень. И разойтись мы можем только в случае хорошей работы. С неподкупной судьей. А она правда честная. Принципиальная. Копали под нее основательно, со знанием дела, всю биографию перерыли. И вышли на меня. Вот так, в общем.

Тут и Тобольцев сел. Под теплый Тинов бок. Вот это новости…

На этот раз пауза могла смело претендовать на звание мхатовской. И все трое «артистов» ее мастерски держали. А потом заговорил Тин – тихо и серьезно.

– Теперь, Слава, иди сюда. Не бойся, бить не буду. Садись и подробно рассказывай все. Все-все. Все пароли, адреса и явки. Что за здание, кто эти люди – в общем, все.

– Тиныч, я тебя очень прошу, не ввязывайся в это дело, – Ракитянский нервными движениями принялся растирать ладони. – Там такие люди… несмешные. Там все серьезно. И своим отлично поставленным ударом ты ничего не решишь.

– Это ты за других не решай, – к Тину вернулось его обычное спокойствие. – Тебе велели рассказывать – рассказывай. Пока я не передумал тебя бить.

Рося демонстративно и горестно вздохнул. Прошел и сел рядом, уперся локтями в колени.

– Здание офисное в центре Москвы, в пределах Садового кольца. Тысяча двести квадратов класса В. В суде оспаривается право собственности между господином Благородовым и господином Смирновым. Там все очень сложно и запутанно. Не лезь. И Ваньку не впутывай, – Ракета выразительно посмотрел на Тобольцева. – Меня подцепил на крючок Благородов. И, как я понял, казино – его. Через подставных лиц, естественно. Мне даже показали копии документов по делу офисного здания. У них там орудуют очень крутые юристы. Думаю, с противоположной стороны тоже. Так что весь вопрос в судье. Которую не подкупишь. Но можно… шантажировать либо склонить на свою сторону через постель. Баба одинокая. Они ее пробили по максимуму.

– Жениться тебе надо, барин… – вздохнул Тин. – Все беды твои – от баб. Ваня, слышь, он велел тебя не впутывать. Ступай, мальчик, попроси лимонаду в баре. Пока взрослые дяди вопросы решают.

– Бегу прямо, – странно, но на душе у Ивана вдруг полегчало. – Только шнурки завяжу на красивый бантик.

– Угу. Росе. Штиблеты между собой свяжи, – в голосе Тина тоже слышались привычные ехидные интонации. – Ты глянь, Рося, Ванька тебя не слушается. Такой неслух – и куда только Идея Ивановна смотрит! И я тебя слушаться не буду. Мы с Ваней люди взрослые – в отличие от тебя. Сами решим, во что нам вмешиваться, а во что – нет.

– Упрямый ты, Тихий… – Ракета, видимо, хотел упрекнуть. А вышло почти восхищенно.

– На том стоим, – самодовольно ответил Тин. – На том, глядишь, и ляжем. Не может быть, чтобы там не за что было зацепиться. Давай, Рося, шевели извилинами. Вспоминай. Не верю, чтобы было все гладко. Где-то что-то есть.

– Ты хуже клеща, Тиныч. Говорю тебе, там команда первоклассных юристов. Все очень грамотно и серьезно, и никаких доказательств. Хотя… – тут Слава задумчиво потер висок. – Видел я… правда, мельком… парочку нотариально заверенных бумаг. С печатью очень дорогого нотариуса. Только про него слухи ходят, что он за определенную мзду может заверить и липу. Доказательств нет, но слухи… В нашей среде шила в мешке не утаишь. И, возможно, со стороны Благородова далеко не все так прозрачно, как надо бы.

– Ну вот! – Тин только что в ладони свои огромные не хлопнул. – Я же говорил! – А потом прищурил один глаз на блеснувшее в окно солнце. – Слушайте, ребятки… А вам выпить не хочется?

– Нет, – покачал головой Рося. – Я уже не хочу кушать. Я уже хочу жрать!

– Ну, водки так водки, – Тихий встал и потянулся. – Пошли жрать водку и думать.

– С ума вы сошли, – вздохнул Тобольцев, тоже поднимаясь на ноги. – Водка в час дня! Я – пас. А то будет как в прошлый раз…

– Как в прошлый раз не будет, – Тихон приобнял правой рукой Ваню за плечи. – Это я тебе обещаю. Ну что, пошли? Давай, двигай, Робин Гуд недобитый, – кивнул Росе. – Только Ванькиными стараниями недобитый.

– Хорошо, что у нас есть Ваня, – улыбнулся Слава. Почти как раньше.

– Хорошо, что у нас есть мы.

Левая рука Тина привычно легла на плечи Ракеты.

* * *

Дуня вылезла из-под стола, когда умолк звук голосов в коридоре. И быстро, пока ее никто не заметил, выскользнула за дверь, а потом так же быстро пробежала по коридору в фойе и – на улицу. Только оказавшись около Коко, Дуняша поняла, что почти не дышала за время своего пути, подозрительно напоминавшего бегство. Не мешкая села в машину, взяла ключи с протянутой ладони Оли и завела «ауди».

Дуню потряхивало. Серьезно так потряхивало. Все произошло настолько быстро и стремительно, что она просто не успела заявить о своем присутствии, а потом оставалось только сидеть и ждать, пока банкетный зал не опустеет. Разговор был не для чужих ушей. Откровенный. И… страшный. Есть о чем подумать. Вот так живешь-живешь, встречаешься с кем-то, общаешься, думаешь, что принимаешь собственные решения, а потом оказывается, что тобой просто играли. Как куклой-марионеткой. Приманивали. А в нужный момент раз – и захлопнули ловушку. И лишили воли. Полностью.

Как легко говорить отстраненно о хорошем и плохом, заявлять о чести, достоинстве, человеческой чистоплотности. Когда тебя это не касается. Когда это – лишь тема для пространных философских рассуждений. И как все меняется, когда в плохую ситуацию вдруг угодил сам. А ведь и предположить невозможно, что угодишь. Другие? Да… Но ты?! Такой умный, такой образованный, такой честный и дальновидный… никогда! Только вот, как выяснилось, на каждого можно накинуть колпак… Так просто заставить стать… кем?

– Евдокия Романовна? – почти робко подала голос Оля.

– Да?

– Все плохо с презентацией?

– Все нормально с презентацией, не переживай. Тихий готов подписать контракт, в понедельник обговорим детали и приступим к работе. Он не такой человек, который будет платить за то, что ему не нравится. Тебя куда отвезти, домой?

– Да, если вам не трудно.

– Мне не трудно, – Дуня глянула на девушку. – Выдыхай, мы поработали на славу. И скомканный финал встречи – это не беда.

Беда – она другая. Даже уход денег со счета, как оказалось, может не быть бедой…

Дуняша высадила Олю у самого подъезда, поблагодарив за помощь и пожелав хороших выходных, а сама направилась домой. Переодеться. Прийти в себя. Расслабиться в ванной. Выпить горячего крепкого кофе.

Но вместо этого, едва зайдя в квартиру, Дуня включила компьютер, чтобы выйти в сеть и узнать, кто такой Благородов. Зачем? Она и сама не понимала. Интернет оказался на удивление скуп. Выдал несколько людей, и только один из них был дельцом. Дельцом такого полета. Очень обрывочные данные. Вывод: кто-то отслеживает информацию о нем и вовремя убирает лишнее. Тем не менее даже из просочившихся единичных строк стало ясно, насколько разные весовые категории у Ракитянского с Тихим и этого Благородова. А если посмотреть на фотографии (один кадр небольшой, но четкий, другой – крупный и расплывчатый), то никогда и не подумаешь, что за таким с виду невзрачным щупленьким человеком в старомодном галстуке могут стоять большие дела.

Позвонил Илья – сказать, что освободился, и узнать, как прошла презентация. Они планировали вместе пойти на открытие цветочной выставки в фешенебельный столичный пассаж, там же поужинать, а потом поехать к нему на квартиру – устроить домашний вечер.

Дуня глянула на часы. Время поджимало, поэтому она спешно сохранила на компьютер оба фото, скопировала в файл то, что нашла про Благородова, и побежала в душ.

Зачем ей это было надо? Вот зачем?! Кто ей Тихий? Всего лишь клиент. Кто Ракитянский? Она видела этого плейбоя первый раз в жизни. Знала только, что друг Тобольцева, хороший юрист и здорово выручил Пашу. Так зачем?!

Презентация прошла. Подписание договора планировалось на понедельник. Через пару часов – необыкновенная по красоте цветочная выставка. Илюша.

Но не переключалось. Цветы были хороши. Восхитительны. Множество самых разнообразных букетов от мастеров флористики. Ужин прошел оживленно в компании знакомых, которые встретились на той же выставке. Остаток домашнего вечера с Ильей дал долгожданное чувство спокойствия. Но насладиться им в полной мере мешало виденье трех пар мужской обуви перед глазами.

– Илюш, ты знаешь человека по фамилии Благородов?

Он ответил не сразу. Они смотрели кино, Дуне даже показалось, что Илья не расслышал ее вопроса. Но только показалось.

– Почему тебя интересует этот человек? Кто-то приходил от него с заказом?

– Н-н-нет, не приходил, но в ходе одних переговоров… всплыло имя.

– Уйди от переговоров.

– Почему?

– Там… не очень хороший бизнес, Дуня. Если тебе недостаточно ресторана и дома дочки политика, я найду для тебя клиентов. Но не связывайся с теми, с кем имеет дело Благородов.

Вот это да. И голос у Ильи такой… тихий и очень серьезный.

– А ты? Ты имеешь с ним дела?

– Нет. И, надеюсь, не буду.

Десятое ЕЕ правило: «Умей донести идею до клиента».

Глава 11

Одиннадцатое ЕГО правило: «Выехал на прямой участок – жми на газ».

Эти двое его обманули. Все было еще хуже, чем в прошлый раз. И была водка, и много, и наутро Иван еле поднялся. Стоя под горячим душем, вспоминал вчерашнее. Не пьянку, а рассказ Славы. Они во что-то вляпались. И теперь будут разбираться, во что именно. Но в том, что вляпались все втроем, сомнений не было. Ваня потянулся за гелем для душа и поморщился. Бок до сих пор помнил знакомство с локтем Тихого.

Ближайшие дни понеслись в режиме перемотки. Финал конкурса красоты выжал просто досуха. Кстати, Пенза заняла третье место. Своими силами или как-то еще – Ивану было неинтересно. Как только выдохнул после конкурса – один раз выдохнул, не больше, – в него радостно вцепилась Маринка. И они принялись обживать студию. Первое боевое крещение прошло у них бурно и на ура. Тематическая фотосессия по случаю семилетия сына их, так сказать, инвестора была устроена по мотивам сказки про Буратино. В съемке приняли участие, помимо самого мальчика, родители именинника и гости. Куча реквизита, костюмы, прически, макияж. Как это все происходило, Иван потом помнил весьма смутно. Нет, такие фотосессии были для него не внове. Но в СВОЕЙ студии, в роли не только фотографа, но организатора и владельца – впервые. Да и масштаб впечатляющий.

Уже вечером, выпив за дебют три бутылки шампанского на двоих, они сделали с Маринкой пару кадров для себя. На память. Рох обмотала плечи лисьим мехом из числа реквизита, Ваня нацепил на голову котелок, а на нос круглые черные очки. Марина на скорую руку наляпала себе на нос рыжих веснушек, а Тобольцеву пририсовала кошачьи усы. В таком виде они и сфотографировались. И Рох тиснула этот снимок в их свежеиспеченный инстаграм с подписью: «Так впечатлились сегодняшней фотосессией с именинником Родионом, что не смогли выйти из образа. Ваши Лиса Марина и Кот Иван».

Они остались ночевать прямо в студии – там был огромный диван, а Ваня по-джентльменски устроился на полу в компании двух пледов и матраса. Утром, пока Тобольцев варил кофе, Рох вслух зачитывала комментарии. Несколько сотен подписчиков за сутки, и прибавляются чуть ли не ежеминутно. Несколько предложений о сотрудничестве. Не то чтобы они проснулись знаменитыми – они и до вчерашнего вечера были не совсем уж безвестные люди. Но как о проекте заявили о себе громко.

А еще был Рося со своими огромными и нешуточными проблемами. Но пока Тихий с Ракитянским обходились без Ваниной помощи. Иван, если говорить откровенно, не представлял, чем может помочь, но готов был на все. Пока, однако, не призывали, страшно занятым голосом только сообщали, что «мы кое-что проверяем, пока не дергайся, через пару дней надо собраться».

* * *

В понедельник встреча Дуни с Тихим состоялась и прошла успешно. Они выбрали логотип, обсудили финансовые вопросы, обозначили сроки, в течение которых должны согласовать договора и определиться со строительной компанией. В понедельник Тихий был похож… на Тихого, а не на того человека, который с рассеянным видом слушал презентацию, а потом орал матом на Ракитянского. Хотя тот, другой, тоже был Тихим.

Во вторник произошла долгожданная сдача гостиницы, в среду Дуня встретилась с дочкой политика. В четверг поехала смотреть ее недостроенный дом, в пятницу организовала переговоры Тихого со строительной компанией, потом наступили выходные, а за ними – новая неделя. Дни, четко расписанные в ежедневнике, сменяли друг друга с пугающей быстротой. Начавшееся лето ознаменовалось палящей жарой, плавящимся асфальтом и работающими без перерыва кондиционерами. Гонкой. Приходя домой, Дуня устало заваривала чай и думала о том, что хочет остановиться, притормозить. Хотя бы на чуть-чуть. Любила ли она свою работу? Очень. Но вместе с тем за последние дни появилось какое-то новое не очень уютное чувство, что, находясь в круговерти забот, она теряет нечто важное. Очень важное.

Все началось с разговора с Катей. Вернее, с того, что за прошедшие со дня презентации и выставки цветов почти две недели она виделась с Илюшей всего пару раз. Никто не виноват. Так получилось. Так сложилось. У него – ужин с родителями, выигранный тендер, внезапные разногласия по контракту и конференция в Питере. У нее… а что у нее? Да, работа, но все же свободные вечера.

Катя: Как твои дела?

Дуня: Устала ужасно. Мечтаю выспаться.

Катя: Много работы?

Дуня: Да. Но это хорошо. Интересные проекты. А сегодня пришел заказчик – хочет вокруг дома райский сад, представляешь?

Катя: И как?

Дуня: Будем думать с ландшафтным дизайнером))) клиент желает фонтан, беседку, скамейки, лабиринт, а площади мало.

Катя: О! Я тоже хочу райский сад! Придумай мне!

Дуня: Тебе бесполезно.

Катя: Это почему?

Дуня: У вас за домом прекрасный сад, но после того, как ты яблоком из него угостила мужа, – забудь о рае!

Катя:)))))))))))) А ты яблоком уже угощала Илью?

Дуня: Я бы угостила, только в последнее время его почти не вижу.

Катя: Почему? Вы поссорились?!

Дуня: Нет. Просто у него много работы.

Катя: Знакомо. Значит, ждешь своего мужчину с ужинами, как верная подруга?

И вот эти ужины не давали покоя. Уже который день. Мучили.

Конечно, Дуня прекрасно все понимала про работу. Она сама, если надо, задерживалась до позднего вечера, выходила в субботу, оставляя жизнь на потом, но ужины… ведь это так естественно и так логично: он работает, возвращается домой поздно, она готовит ему ужин, и ждет, и смотрит, как он, уставший, садится рядом за накрытый стол, а она уже заваривает чай, и он рассказывает, почему задержался… Настолько просто. И правильно.

Почему у них с Илюшей этого нет? Почему у них не принято, чтобы Дуня была в его отсутствие в квартире? Домработница может, а она – нет.

Прокручивая назад всю их историю, Дуняша вдруг поняла, что эта самая история, похожа на, без сомнения, очень красивый, но слишком затянувшийся роман. Свидания, походы в рестораны, посещение различных мероприятий, изысканные подарки, совместные ночи, а потом разъезд до следующего свидания.

Нет, еще совсем недавно ее все это вполне устраивало, она даже гордилась таким современным подходом, где каждый – самодостаточен и реализован в работе, уважает территорию друг друга и не заступает за черту личного пространства. Очень грамотные, устраивающие обе стороны стабильные отношения.

А теперь вдруг поняла, что ей не хватает ужинов, легкой неразберихи вещей в едином пространстве вместо четко выделенной тебе полки, не хватает быта. Жизни вдвоем.

Почему она никогда не думала об этом раньше? Почему думает теперь? Что изменилось?

Дуня гнала от себя неудобные мысли, вставала на защиту сложившихся отношений в диалогах с самой собой, давала слово внимательнее понаблюдать за Ильей и, может, даже аккуратно с ним поговорить. Но при этом… при этом не очень представляла свой переезд в его квартиру. Потому что когда два человека живут в одном доме, в нем проявляются черты обоих. А переделывать что-то в его жилище… она не представляла как. Это ЕГО дом. Не ИХ. Квартира не стала общей за прошедшие два года.

Дуня ждала пятницы – дня встречи с Илюшей. Утром он возвращался из Питера, сказал по телефону, что соскучился, и она ждала. Ждала с волнением. Ей нужно было понять: у них все в порядке или нет.

В голове сразу пронеслось: купить новое платье, сходить в парикмахерскую, обновить маникюр. А значит, в четверг придется потрудиться дольше обычного. И Дуня взяла работу на дом. Она приступала к разработке дизайна интерьера для дочки политика. Вставив флешку в компьютер, щелкнула мышкой и по ошибке загрузила не тот файл. Вместо черновых очертаний внутреннего дворика открылось фото окна шацкого гостиничного ресторана. Причем неотредактированное фото, которое давно надо было удалить. Что, собственно, Дуня и собралась сделать, но в последний момент застыла. Она впервые обратила внимание на двух мужчин. Один из них был… Благородовым! Сначала Дуняша не поверила собственным глазам. Начала судорожно искать его где-то сохраненный портрет. Нашла с трудом, потому что он оказался в личных фото. Но все же нашла. И сверила. По телу пробежал холодок.

Надо же, она, оказывается, сидела с ним в одном зале ресторана. Что Благородов там делал? И кто тот мужчина, который тоже показался ей смутно знакомым? Эти усы гусарские… Дуня их где-то видела недавно… где? Что-то такое… по телевизору? Она полезла в интернет. Задавать поиск по мужчине с усами и программам телепередач. Казалось, это безнадежно. Дуня просидела час и почти потеряла надежду. Но вдруг промелькнуло оно. Лицо. Кто это?

Еще через четверть часа Дуня сварила кофе. Хотелось курить. Она не курила, даже не пробовала, но почему-то сейчас очень хотелось.

«Там такие люди… несмешные… не лезь. И Ваньку не впутывай».

Что же делать? Как признаться, что все слышала? Как вмешаться в не свое? Туда, куда не просят? Как объяснить? Оправдаться?

«Там… не очень хороший бизнес, Дуня. Если тебе недостаточно ресторана и дома дочки политика, я найду для тебя клиентов. Но не связывайся с теми, с кем имеет дело Благородов».

Хороший совет. Правильный. Она ничего не слышала, ничего не знает и на километр не приблизится к тому, кто связан с Благородовым и тем усатым мужиком. Вот сейчас допьет кофе и сядет за набросок внутреннего дворика. А завтра приедет Илюша…

На мыслях об Илюше гудки в трубке сменил голос Тобольцева:

– Привет, Дульсинея.

– Ваня, – в горле пересохло, – ты можешь прямо сейчас приехать ко мне домой?

* * *

А дни пролетали, как станции метро. Яркий свет, шум дверей, люди туда-сюда, и снова темнота, ночь. А потом снова свет, снова автоматический голос и лязг дверей. Следующий день.

Но почти каждый вечер повторялся ритуал.

* * *

«Ну как дела с Тином?»

«Все в порядке, основные вопросы проговорили. Спасибо тебе за помощь и поддержку».

* * *

«Как твой конкурс красоты?»

«Он не мой и, слава богу, кончился».

* * *

«Как там яблони?»

«Растут. Все прижились».

* * *

«Я под сегодняшней грозой вымок до последней нитки. На носках. В кроссовках».

«Сочувствую. Это я виновата – машину вчера помыла».

* * *

А в один из вечеров все-таки решился.

«А я сегодня прикупил кое-что интересное».

«Новую камеру? Большую карту памяти? Суперпрограмму для обработки кадров? Или книгу „Сто рецептов тортов“?»

«Все вместе, кроме тортов. И несколько десятков квадратных метров в придачу. Лови фото».

Не дав себе ни секунды на сомнения, отправил ссылку на профиль в инстаграме. Пауза. Снова пауза. Длинная.

«Ты шутишь?»

Нет. Я хвастаюсь. Но мне не стыдно.

«Документы, подтверждающие право собственности, сейчас на регистрации, придется верить на слово. Поверишь?»

«Не знаю, не знаю… Поклянись своей дырявой кроссовкой!»

«Я их выкинул! Приходи в гости, на фотосессию – увидишь все сама».

Слова привычно складывались в привычную перепалку. Но сердце екало, пока ждал ответа. Когда? И скажет ли?

«Как-нибудь загляну обязательно, спасибо за приглашение. И поздравляю. Это здорово. Нет, это просто потрясающе!!! Думаю, надо у тебя заранее взять автограф, а то мало ли что…»

Наконец-то! Он дождался слов одобрения. Немного, но точно знал – искренне. От души. Целых три восклицательных, опять же. Он один в квартире, и никому нет дела, что он широко улыбается, глядя в экран телефона.

«Вот именно! Так что жду в гости. В том числе и за автографом».

Так они и общались. Иногда всего парой фраз. А то и вовсе – смайликами. Но ощущение, что держит руку на пульсе, – полнейшее. И что его за руку держат.

Именно поэтому ее телефонный звонок в четверг вечером ударил словно током. Молниеносно.

* * *

Она его ждала и, пока не раздался звонок в дверь, – ходила кругами по комнате. Она так его ждала. И очень боялась этой встречи. Не знала, что сказать. Не знала, как поднять глаза. Как признаться. Стыдно. Было очень стыдно говорить, что подслушала, хоть и невольно. Вспомнила фразу про то, что ожидание смерти хуже самой смерти. А минуты тянулись долго. Невыносимо долго. Пять беспокойных кругов по квартире вмещались в шестьдесят секунд. Дуня почти бросилась к двери, когда услышала звонок. Пальцы слегка дрожали, пока поворачивала ключ.

А он вошел не сразу. Стоял на лестничной клетке с привычным рюкзаком на плече и разглядывал ее внимательно. Стало неловко. Очень. Наконец Тобольцев коротко сказал: «Привет», – и шагнул через порог.

– Привет, – ответила тихо, закрывая дверь.

С его приходом стало одновременно и страшнее, и спокойнее. Страшнее, потому что уже совсем скоро придется сознаться, а спокойнее, потому что Тобольцев обязательно что-нибудь придумает. Обязательно. Он же автостопщик! А автостопщики – они умеют находить выходы из любых ситуаций. Уж она-то это знает точно.

– Дуня, что случилось? Не то чтобы я не рад приглашению в гости, но… ты бледная.

Она не ответила, лишь поманила в гостиную.

– Пойдем.

Евдокия Романовна Лопухина, хозяйка собственной дизайнерской фирмы, мастер презентаций, человек, умеющий вести переговоры и заключать контракты, не знала, с чего начать разговор. Она искала слова, а слова никак не приходили. Тобольцев стоял посреди комнаты и терпеливо ждал. И что характерно – молчал. Именно тогда, когда своей болтовней мог здорово облегчить ей задачу!

– Так получилось, – осторожно начала говорить Дуня, – что в день презентации… я невольно услышала один разговор. Я не хотела. Просто… просто не успела объявить о своем присутствии, а потом стало поздно. Я все знаю. Про Ракитянского.

Повисла пауза, долгая и томящая. Тобольцев не пошевелился, только лицо застыло, стало на миг отчужденным.

– Неужели мы так орали, – он тоже подбирал слова, – что нас было слышно… за дверью?

– Вообще-то я находилась… под столом, – Дуня почувствовала, что краснеет. – Полезла за складной указкой, которая упала, а тут… вы, – и тут же торопливо добавила: – Согласись, было бы глупо вылезти из-под стола в самый разгар ваших выяснений отношений.

Тобольцев спустил рюкзак с плеча и задумчиво почесал затылок. Дуняша выдохнула. Застывшая маска с его лица исчезла. Рядом снова стоял знакомый автостопщик – фотограф – друг Тихого и просто… человек, которому она может довериться?

– Наверное… Хорошо, что до драки дело не дошло. А то если бы Тин уронил Росю именно на этот стол – они бы все вместе упали на тебя, вместе со столом… – и тут он немного нервно засмеялся. – Извини, это от неожиданности. Ну, конечно, разговор был не для чужих ушей, но раз уж так получилось… Думаю, ты понимаешь, что лучше этой информацией ни с кем не делиться.

– Боюсь, не поделиться уже не получится, потому что я делюсь с тобой. Я кое-что обнаружила, совершенно случайно. Иди за мной.

Дуня направилась к балкону, где находился ее кабинет, и, сев на стул перед компьютером, поинтересовалась:

– Скажи, а ты знаешь, как выглядит Благородов?

– Нет, – раздалось совсем рядом. За спиной.

– Смотри, – она щелкнула мышкой, и на экране появилась сохраненная из сети фотография. – Вот это – Благородов. – Потом открыла файл с витражом. – Похож?

Именно тогда Дуня впервые в своей жизни услышала, как Тобольцев эмоционально и колоритно выражается нецензурными словами. Правда, через несколько мгновений он извинился, возможно, обратив внимание на слегка покрасневшие кончики ее ушей.

– Как ты это выяснила?!

– Я это выяснила полтора часа назад, если честно, – Дуняша не оборачивалась, так говорить было проще. – По ошибке загрузила не тот файл, а вот это фото… – снова переключила на портрет, – после услышанного разговора полезла в сеть посмотреть. Надо же знать в лицо тех, с кем не следует связываться. Но это еще не все, – на мониторе снова появился витраж. – Видишь второго мужчину? С усами?

– Вижу. Ты и его знаешь?

– Знаю. Смотри.

Дуня загрузила новый файл. Это был новостной ролик месячной давности, в котором рассказывалось о задержании главы преступной группировки, занимавшейся печатью фальшивых денег. Именно этот репортаж она видела по телевизору в вечер посадки яблонь, именно его искала после того, как удалось идентифицировать усатого мужчину. Дуня его вспомнила.

Ваня снова ругнулся нехорошими словами. На этот раз, правда, кратко. Зато очень емко.

– Получается, что два человека с не очень хорошей репутацией отлично друг друга знают, и один из них сейчас сидит в тюрьме – ждет суда. Я просто подумала, может, это как-то поможет твоему другу? Чтобы… чтобы выпутаться из той истории, в которую он попал. Я посмотрела в сети информацию про усатого – вот, собрала в отдельный файлик, ему срок светит немалый, и службы нарыли дополнительно еще много всего. Наверняка Благородову очень невыгодно светиться во всем происходящем. Опять же, если посмотреть по доступным новостным сводкам, его имя нигде не упоминается, хотя в ходе следствия всплыло не одно и не два сопричастных лица.

Она наконец повернулась и посмотрела на Тобольцева.

– Дуня… – он покачал головой. – Как это по-царски. Любой здравомыслящий человек держался бы от подобного подальше. А ты играешь в Шерлока Холмса. И весьма успешно. Так… Так… Надо показать это Тину. И чем быстрее, тем лучше. Кроме того… Мне ситуация совсем не нравится. Я звоню Тихому!

Тобольцев вышел за телефоном, и следующие его слова донеслись уже из глубины комнаты:

– Ты же не против, чтобы он приехал?

Вспомнил! О правилах вежливости. Дон Кихот трассы Владивосток – Москва.

– Мне придется второй раз рассказывать про стол, ты не подумал об этом? И краснеть! – напомнила Дуняша, а потом вздохнула: – Не против.

– Дуня, краснеть бессмысленно, – Тобольцев вернулся на балкон с прижатой к уху трубкой, видимо, уже набрал номер и ждал соединения. – На фоне того, что ты накопала, сидение под столом может оказаться спасительным. Если что-то выгорит, Тин подарит тебе этот стол, – и через секунду сказал уже в динамик: – А я говорю, подарит! Записывай адрес и приезжай. Срочно. Нет, не телефонный разговор абсолютно. Дело касается Роси и его… приключений.

Дуня написала на листе бумаги свой адрес. Тобольцев, наклонившись через ее плечо, продиктовал улицу, номер дома и квартиры Тихому.

– Это квартира Дуни Лопухиной. Вот приедешь и все узнаешь! Давай, мчи, причем верхом на Ракете.

Когда разговор закончился, Иван засунул телефон в задний карман джинсов и информировал:

– Тин выезжает, но будет, с учетом пробок, не раньше чем через час.

Дуня кивнула головой, а потом вдруг стала по очереди открывать сохраненные в папке файлы – имитировать бурную деятельность. Просто она начала осознавать, что впереди перспектива провести час наедине с Тобольцевым. Час с мужчиной, который ее целовал.

Если до этого момента оба были заняты внезапным открытием и вели себя как единомышленники, то теперь, когда все важное было уже сказано, решение принято, звонок сделан,

Дуня не знала, как вести себя дальше. Потому что важное отступало в тень. На целый час. И выдвигалось совсем другое. То самое – непрошеное, ненужное.

Ей было легко вечерами обмениваться с Иваном сообщениями. Лежать в кровати и перед тем, как выключить свет, набирать: «Нет, я не читала эту книгу, но слышала о ней» или «Тяжелый день был, попался очень капризный клиент. Я рада, что он пошел искать другую фирму. Теперь главное – чтобы завтра не возвратился».

Дуня очень в душе удивлялась, как с помощью такой вот необременительной переписки оба сумели грамотно и быстро сгладить случившийся поцелуй. Но что легко на расстоянии – сложно вблизи.

А он стоял совсем рядом. Мужчина, который ее целовал. И они были совсем одни. И надо срочно что-то придумать. Дуня знала это совершенно точно.

– Ты сам Тихому все расскажешь, ладно? – наконец подала голос. – Ведь это ваша история и ваши дела. Мне неудобно, да и не нужно влезать. Я открыла файлы с информацией, которую удалось найти: новости, релизы, фотографии. Ты почитай, посмотри.

– Да, конечно. Я сам все расскажу.

Дуня поднялась, уступая место Тобольцеву. Балкон был такой маленький, что они практически соприкоснулись телами, и это взволновало. Она снова остро почувствовала в нем мужчину. А Иван продолжал как ни в чем не бывало:

– Я бы извинился, что мы так бесцеремонно влезли в твою жизнь. И наверняка нарушили планы на сегодняшний вечер. Но обстоятельства сложились так, что выбирать не приходится, понимаешь?

– Конечно, понимаю. Иначе я бы не позвонила тебе, автостопщик. Тем более вечером. Когда у всех свои планы.

Хорошо сказала, словно снова поставила между ними стену. Да, Ваня, у меня вечером были планы. И неважно, что связаны они всего лишь с новым заказом, а не с мужчиной. Тебе незачем это знать. У нас разные жизни и приятельские отношения.

Глаза встретились, всего лишь на мгновенье. Потом он сел за компьютер, а Дуня направилась к выходу.

– Лично я только рад, что ты так нарушила мои планы, – пронеслось ей вслед очень спокойным будничным тоном. – У меня есть предчувствие, что ты нашла очень важную информацию для Славы. Да и вообще… Я соскучился… по твоему кофе. И яблони проведал заодно.

Дуня остановилась у самой двери. Кофе, конечно. Какая же она после этого хозяйка, если даже ничего не предложила… и вообще, он ведь с работы. Наверняка устал. Наверняка ничего не ел с самого обеда. И она найдет себе безопасное занятие на этот час.

– Я сейчас сделаю кофе, конечно, прости, что сразу не предложила… или… ты, может, голодный? Ты… хочешь поужинать?

* * *

– Хочу. И кофе, и поужинать.

Она молча кивнула и ушла. Иван какое-то время еще смотрел в пустой проем французского окна. Только сейчас сообразил. Как проголодался. И соскучился. Очень просто.

До балкона донеслись звуки – аккорды готовящегося ужина: хлопнула дверь холодильника, полилась вода, стукнул ящик. Все признаки того, что на кухню явилась хозяйка. Спустя пять минут хозяйка вернулась на балкон – с обещанным кофе. Коротко кивнула на «спасибо» и быстро ретировалась. Тобольцев потер лоб и повернулся обратно к монитору. И ему тоже надо заняться своим делом. У него – у них с друзьями – чертовски важное дело.

Он прочитал и просмотрел все столько раз, что, кажется, текст выучил наизусть, а картинка отложилась в голове до мельчайших деталей. Выпил всю кружку. А потом до него добрался запах, который просто не дал Ивану сидеть на месте. Пахло умопомрачительно, живот тут же отозвался согласным урчанием. И Тобольцев отправился на кухню. А вдруг готово уже?

На кухне запах уже вполне мог свести с ума – пахло мясом и душистыми травами.

– Тебе помочь? – спросил громко, чтобы замаскировать реакцию желудка на соблазнительный аромат.

Хозяйка-кулинарка обернулась от плиты, на которой помимо мяса обнаружился рис в сотейнике.

– Я бы, конечно, предложила тебе порезать хлеб, если ты ешь с хлебом, но, помня прошлый раз… у меня, по-моему, пластыря не осталось.

Помнит. Помнит, что он порезал палец в тот, первый раз. Помнит, что было потом? До того, как за стеной включили дрель? А ведь они могли бы уже тогда…

– В этом доме пальцы режу только я?

Вопрос прозвучал странно. И Ваня пожалел, что задал его. Потому что в ответ может услышать, что еще в этом доме пальцы режет… другой мужчина.

– Остатки пластыря я извела на себя, – уголки ее губ дрогнули. Дуня поставила посреди стола глубокую тарелку с салатом из свежих овощей. – Я не знаю, как ты любишь, поэтому укроп, лук и базилик порезала отдельно, можешь добавить по вкусу. – Рядом оказалась маленькая салатница с порубленной зеленью.

– Ладно, обойдусь без хлеба, – и без вздоха облегчения тоже обошелся. А вот ответную улыбку удерживать не стал. – Можно я себе еще кофе сделаю? Это совершенно безопасно для моих пальцев. Кстати, тронут, что ты о них беспокоишься.

– Конечно, кружки знаешь где, – Дуня повернулась к плите и стала накладывать на тарелку мясо.

Тобольцев непоследовательно забыл про кофе. И просто смотрел на нее, на ее движения. Такие обыкновенные, домашние, и… ей идет простой бирюзовый сарафан с тонкими лямками, легкий, девичий. У нее красивые руки и плечи.

Прокашлялся.

– Нет, я лучше потом кофе попью. Пахнет уж очень вкусно.

Дуня кивнула и принялась добавлять к мясу рис. А потом быстро сервировала столовые приборы, почему-то не глядя на Ивана.

– Приятного аппетита.

А дальше он снова получил шанс любоваться ее силуэтом на фоне стекла – Евдокия прошла к окну и уставилась во двор.

– Что там интересного? – Тобольцев разрывался между желанием сесть за стол и потребностью любоваться.

– Просто смотрю, насколько все заставлено машинами, – она пожала плечами, и Ваня окончательно залип, переводя взгляд от одной лямки к другой. Гадая, легко ли они спускаются. – И найдет ли твой друг место для парковки.

По повороту головы было видно, что смотрит она куда-то вдаль, а отнюдь не вниз, где дорога и тротуары. Акции ужина резко пошли вниз. Иван сделал шаг вперед.

– Тебя что-то беспокоит?

Она молчала. Молчал и он, встав за ее спиной. Лямки совсем тонкие. И ключицы тонкие. А вот дальше все полновесное, женское, красивое и…

– Места для парковки есть, – собственный голос прозвучал вороньим карканьем. Понял это, когда увидел, что говорит ей почти на ухо. А еще увидел, что кожа на плече – правом – покрылась мелкими пупырышками, как от холода. А ведь жарко. Даже душно.

Дрель никто не включил. Просто приехал Тихий. Его машину они заметили одновременно.

– Пойду я дверь открою, – Дуня неловко шагнула в сторону.

– Ага, – согласился. – Пока Тихий паркуется, я успею быстренько все съесть. Спасибо, Дуня.

Она молча ушла в прихожую. А Тобольцев отдал должное ужину. Почти все умял к тому моменту, когда тренькнул дверной звонок, а потом послышалось Тихоновское: «Ради бога, Дуня, извините за такое вторжение», – и Дунино ответное едва слышное: «Ничего страшного, Тихон Аристархович, – и после паузы: – Добрый вечер, Ростислав Игоревич». Иван с сожалением посмотрел на то, что не успел доесть, и встал.

В прихожей было тесно, потому что там помимо Дуни были оба – и Тин, и Ракета. И собой они заняли все пространство.

– Привет, – по очереди пожал друзьям руки. А потом уже не им: – Дуня, спасибо, все было очень вкусно, – и не соврал ни одним словом.

– Пожалуйста, – тихо ответила Дульсинея. Ей было явно не по себе. И Тобольцев принял командование на себя. Повел всех в гостиную – и Тихого с округлившимися от удивления, но привычно проницательными глазами, и чуть не подпрыгивающего от нетерпения Ракитянского. Дуня прошла последней, словно и не хозяйка.

А потом все повторилось по второму кругу – фото, видеоролик, файл с собранной информацией, краткие пояснения. Полный комплект заинтересованных лиц в балкон-кабинет не влез, только Дуня и сам Иван. Он сидел за компьютером, а она стояла за его спиной, иногда что-то добавляя в рассказ. Тихий заполнил собой проем открытого французского окна, а Ракета наматывал круги по гостиной. Специально для него говорить приходилось громко. На моменте с фальшивомонетчиком Тихий не выдержал и встрял в монолог, возбужденно помогая себе жестами:

– Что-то я такое смутно припоминаю! Мне бухгалтер говорила про то, что была засвечена крупная партия фальшивых денег. И что потом накрыли изготовителя. Что-то там еще с банкоматами было связано – не помню точно, – он раздраженно махнул рукой, едва не опрокинув кактус. – Значит, это знакомец нашего «клиента»? Любопытно…

– А когда его взяли? – из-за плеча Тина показался, как черт из табакерки, взъерошенный Рося. – Это известно?

– Да около месяца назад, судя по ролику, – Тобольцев закрыл видео и снова переключился на фото. Принялся опять разглядывать знакомый до последнего пикселя снимок. Совершенно случайно сделанный царицей снимок. – Но какие-то дела у них есть. Вон документы на столе. Явно юридические, с печатями синими.

– Точно! – Ракитянский пихнул Тихого в спину, требуя уступить ему место в проеме. – Все сходится! У меня когда первый разговор в казино был по поводу долга, ну… когда я обговаривал срок, в который платить, слышал, как они переговаривались. Что-то про прекращение вливания денег, что надо урезать выигрыши, что усатого взяли, схему закрываем. Я тогда ничего не понял, ясно было, обсуждают свое, внутреннее. И если усатый – это именно вот этот мужик, то, получается, деньги поступали в оборот через казино, так? Они ставили клиентов на выигрыши и всовывали фальшивки. Логично?

– Я тебя точно прибью! – Тин таки уступил место, но отвесил товарищу легкий подзатыльник. – А говорил, все чисто, не за что ухватиться! Да тут поле непаханое. Надо только сообразить, за что в первую голову хвататься.

* * *

Дуня стояла за спиной Тобольцева и смотрела на сделанное ею же самою случайное фото. Казалось, что нового в нем, а вот ведь – зацепилась за синие печати. Наклонилась ниже, чтобы лучше рассмотреть, но масштаб был слишком маленький.

– Ваня, а ты можешь увеличить документы?

Он кивнул и стал увеличивать картинку. По мере того как кадр становился больше, четкость его терялась.

– Так, тут ничего не видно, – резюмировал Тобольцев. – Нужны исходники. Дуня, я тебе давал исхи? Нет, – вспомнил сам. – Не давал. А ссылки… Ссылки отправлял. У себя удалил точно! Болван! Так, может, они остались на файлообменнике. Сейчас, сейчас.

Его руки легли на клавиатуру, и пальцы быстро застучали по кнопкам.

«Как пианист», – неожиданно и не к месту прозвучало в голове.

Он ведь рассказывал, что обучался игре на фортепиано. И если потренироваться, то, может быть, исполнит «Октябрь». Конечно, исполнит. Дуня не сомневалась. И уже не могла оторвать глаз от его рук. Тобольцев что-то бормотал себе под нос, она почти не слушала. Она смотрела на клавиатуру и представляла, очень ясно и четко себе представляла клавиши пианино и как эти же самые руки касаются их. Белых и черных. И рождается музыка. Под этими самыми абсолютно мальчишескими руками. Руками творца. Взгляд скользнул выше – к плечам, шее, зацепился за чуть выступающую линию скулы и застрял на ресницах. Боже, какие у него густые черные ресницы! Совсем как у девчонки, а она и не замечала. Он смотрел куда-то в низ экрана, и ресницы почти легли на щеку, ей так казалось сверху. Это было очень… красиво. Девичьи ресницы на абсолютно мужском лице с начавшей пробиваться к концу дня щетиной. Захотелось вдруг прикоснуться, и рука уже сама невольно поднялась.

– Ага. Есть! Не удалил. Молодец Ваня, – раздавшееся довольное восклицание Тобольцева заставило Дуню вздрогнуть и вернуться к действительности.

Она быстро опустила приподнятую было руку и оглянулась. Тихий. У самого окна. В последний момент успел перевести взгляд на монитор и изобразить крайнюю заинтересованность. Но опоздал на долю секунды. Она поняла, что он видел. Он точно все видел. Дуня закусила губу. Успокоиться и сосредоточиться. В конце концов, она ничего не сделала. Просто стояла рядом и смотрела не на экран.

Тобольцев открыл исходные фотографии и стал их увеличивать. Дуняша заставила себя сконцентрироваться на кадрах. С трудом, но получилось.

– Тут… чистый лист и сверху что-то… стоп! – она подалась чуть вперед и, не сдержав эмоций, сказала громче обычного: – Здесь штамп, печать… Даже подпись можно рассмотреть!

А через мгновение чуть не упала на Тобольцева, потому что почувствовала сзади толчок. Это Ракитянский влетел на балкон, не успев вовремя затормозить. Впрочем, в последний момент он все же удержал Дуню, после чего она уступила пришедшему место, отойдя подальше.

– Смотри, юрист, – раздался голос Тихого у открытого окна.

Ракитянский смотрел. Внимательно, напряженно, склонившись к самому экрану, а потом вдруг резко разогнулся и растерянно стал оглядываться по сторонам, ловя взгляды присутствующих.

– Это оборотная сторона нотариально заверенного документа.

– И-и-и? – снова раздался бархатный голос от окна.

– Заверенного тем самым левым юристом, о котором я рассказывал!

– Вот оно, значит, как… – протянул Тихий.

Дуня почувствовала, что ей не хватает места. На перенаселенном балконе невозможно было сделать и шага, а ей хотелось двигаться. Она вышла и стала возбужденно ходить по комнате, как до нее это делал Ракитянский. Надо же, насколько все связывается ниточкой воедино. Невероятно.

– Ваня, – Дуня снова была на пороге балкона. – Я же сделала тогда не один кадр. Открой другой. Давай сравним. Может, они различаются?

Они различались. На одном бумага была в руках Благородова лицом вверх, а на втором она же лежала около усатого лицом вниз. Удалось разглядеть, что это было свидетельство о собственности на землю на имя усатого.

– У них один и тот же нотариус получается, да? – спросила Дуня. – Такое впечатление, что Благородов лично привез фальшивомонетчику заверенный документ, но ведь… заверять документы в отсутствие человека нельзя, правда?

– Правда, – подтвердил Ракитянский. – Но мы не можем доказать незаконность процесса заверения свидетельства.

– Зато можем доказать факт знакомства Благородова с усатым и наличие у них общих дел, – сказала Дуня.

– Вот! Вот этим мы его и прижмем! И снимем с крючка лоха Ростислава Ракитянского, – подал голос Тихий, не покидавший своего места у окна. – Надо только дать этим дядям понять, что у нас на них есть. Так, Ваня, вырежи с максимальной четкостью картинки: Благородова с подельником вместе, свидетельство в руках и печати крупным планом.

Пока Тобольцев исполнял поручение, Тихий поинтересовался у Ростислава:

– У тебя номер Благородова есть?

Тот в ответ фыркнул:

– Слишком мелкая сошка я для этого. Есть номер его подручного. Сейчас…

И стал рыться в телефоне.

– А вы… вы звонить собираетесь? – негромко спросила Дуняша.

– Ну да. А что? – Тихий оторвал глаза от монитора, на котором появлялись вырезанные фрагменты фотографий.

– А кто будет звонить? Ростислав Игоревич? Сам? Ведь надо это как-то… не просто позвонить. Надо… продумать, наверное. Я, может, не права, ничего в этом не понимаю… – Дуня замялась, она знала, что лезет не в свое, но Тихий не одергивал, он ждал продолжения, и Дуня продолжила: – Мне кажется, было бы лучше, если бы позвонил не сам Ростислав Игоревич. Тогда сложится впечатление, что за его спиной кто-то есть… кто-то… тоже очень серьезный. Вот. И в этом случае надо звонить не с телефона Ростислава Игоревича.

– Отличная идея, Евдокия! Просто отличная!

– У меня все готово, – объявил Тобольцев, повернувшись в сторону окна. – И кто будет звонить?

– Я, ясен красен. Перешли мне на почту картинки. А я пока в образ войду. Дуня, вы мне пятнадцать капель для куражу не накапаете?

– Нет, в смысле – да. В смысле – да, накапаю, и нет – не надо пересылать!

Все посмотрели на Дуню, а она смотрела на Тихого.

– Тихон Аристархович, вы не должны звонить со своего телефона. Если там такие серьезные люди. У меня здесь есть старая симка, я ею не пользовалась очень давно, мы перешлем фото с помощью MMS, сделаем звонок, а потом симку просто выбросим. А пересылать фото на электронный ящик, а с него в чаты не надо, не светите себя. Давайте выведем картинки на печать, а затем сфотографируем их на телефон.

– Ладно, – слегка растерянно произнес ресторатор. – Береженого и вправду… Давайте симку.

Вспомнить бы еще, где она. Дуня выдвинула ящики из консоли, что украшала гостиную. Там ничего не было. Потом заглянула в тумбочку, что стояла у дивана, там тоже не было. Оставался верхний ящик комода в спальне, куда она складывала всякие полезные вещи. Именно там симка и оказалась, а заодно и старый телефон вместе с зарядным устройством. Все это богатство Дуня перенесла на кухню. Вставила карту в аппарат, подключила зарядку и полезла за подносом. Мужчины попросили пятнадцать капель. Вскоре на подносе красовалась бутылка коньяка, три бокала и тарелка с лимоном.

Когда Дуня внесла поднос в гостиную и поставила на столик, по комнате разнесся гул восхищения. Коньяком. «Как дети», – подумала она, сдерживая улыбку. Тихий взял бутылку, покрутил ее в руках, открыл и разлил по рюмкам.

Дуне почему-то стало не очень удобно присутствовать здесь. Они стояли вместе – три друга, имевшие за плечами годы общения, совместную историю и свой личный четко ощущавшийся обособленный мир.

Да, она была лишней. На подоконнике лежали распечатанные фрагменты фотографий. Мужчины стояли, образуя маленький, но крепкий круг, держали в руках бокалы. Она ушла, чтобы не мешать. Возвратилась только на секунду – положить телефон рядом с кадрами.

* * *

Тин, как обычно, встал на розлив. Себе накапал чисто символически, Ване и Росе – как положено. Поднял бокал.

– Ну, за успех нашего безнадежного дела?

Ивану не понравилась фраза. И не понравилось, что мелькнул в дверном проеме бирюзовый сарафан. Дуня ушла. А впрочем, может быть, и к лучшему. Ни к чему ей слышать то, что сейчас будет говорить Тин. А он мог быть иногда очень груб. Сейчас будет таковым в разговоре с «друзьями» Ракеты наверняка, намеренно.

С кухни послышался звук льющейся в раковину воды. Тобольцев поднял свой бокал.

– А ни фига. Дело наше правое. Победа будет за нами.

Кратко звякнули снифтеры. Тихий свои капли проглотил одним махом, Ваня пригубил – коньяк того заслуживал. А вот Ракета уважения к звездам на бутылке не проявил и по примеру Тина замахнул в один присест, после чего тревожно уставился на друга. Тихий обернулся, изогнул бровь, заметив, что их оставили втроем. Однако комментировать не стал, молча протянул руки к принесенному телефону и распечатанным снимкам.

Дальше все делалось молча: сфотографировать, отправить сообщения. Тин выполнял все действия сосредоточенно, нахмурив лоб и поджав губы. Ваня потихоньку прихлебывал коньяк. Рося методично уничтожал тот же коньяк, но уже из бутылки, присовокупив к нему лимон.

Когда телефон с интервалом в несколько секунд просигнализировал сначала о доставке сообщения, а потом – о прочтении, лимона на тарелке не осталось, а коньяка в бутылке – на три пальца.

Друзья переглянулись. Слава потянулся было к бутылке, но потом отдернул руку. А Тин принялся набирать номер.

Иван попытался отгадать, какую роль примерит для разговора Тихон. Ждал почему-то бравады, клоунады, чего-то напоказ. Но голос Тихого, когда он заговорил, был бесцветен, сух, ровен. Каждое слово он проговаривал четко и не торопясь, словно диктовал.

– Фото получили? Понравились? Хотите, чтобы я поделился ими с широкой общественностью? Или, может быть, с правоохранительными органами? Неважно, кто я. Называйте меня благодетелем. Нет, не вашим. Ростислава Ракитянского. Знакомое имя? Это плохо. Очень плохо, ясно?

Почему-то по спине вдруг потянуло холодом, так, что Ваня обернулся к окну. Там, за ним, было жаркое летнее московское марево, и занавеска на окне не колыхалась. А холод полз по спине все ощутимей. И Тин все продолжал:

– Вы должны забыть, что когда-то знали этого человека. Тогда я забуду о присланных фотографиях. Я достаточно понятно выразился?

Телефон Тихон положил на стол аккуратно. Но звук услышался громко, как щелчок. Тихий прокашлялся.

– Все, – сказал нормальным, своим, живым голосом. – Дело сделано. Поехали. – Наклонил голову, прислушиваясь. – Хозяйка посуду моет? Ваня, позови Евдокию, скажи, что мы уходим.

На кухне по-прежнему журчала вода. Но посуду никто не мыл. Вода текла сама по себе, а хозяйка сидела сама по себе. Сидела за столом, опершись одним локтем о его поверхность, а другой рукой терла лоб. Ноги Дуня поджала под стул. И выглядела ужасно уставшей и почему-то замерзшей. И вдруг еще – одинокой.

Слова не шли. Никакие. Зато прекрасно шли ноги.

Присел на корточки перед ней. Потянул на себя руки, обе. Плюс тридцать за окном, а пальцы ледяные. Просто ледяные. Такие, что срочно захотелось отогреть. Дыханием. Губами. Но принялся энергично растирать ладонями.

– Извини. Мы уже уходим. Сейчас отдохнешь от нас.

– Да, – улыбка получилась вымученная, но рук Дуня не отняла. – Все в порядке, правда. Все хорошо. Просто… ну ты понимаешь. Волнительно.

– Понимаю. И спасибо тебе за все. Огромное. Пойдем, – Иван встал сам и потянул ее за руки. – Закрой за нами дверь.

Вчетвером в прихожей они едва помещались. Славка стоял у самой двери, Тин – между входной и кухней.

– Евдокия, я пока не решил, как мы с вами рассчитаемся за все, что вы сегодня для нас сделали, – Тин был по-прежнему серьезен, только голос звучал непривычно мягко. – Но мы с Ростиславом что-нибудь придумаем. Да, Ракета?

Рося часто закивал, выдал десяток дежурных любезностей и дежурно же шаркнул ножкой.

– Ничего не надо. Это просто… просто помочь. Как друзьям помогают. А Ростислав Игоревич так помог с Пашей, и Ваня мне не раз… помогал. Не надо оплат.

Иван за ее спиной покачал головой. Дульсинея себе не изменяет. Никогда.

– А кто говорит про деньги, Дуня? – Тин все-таки улыбнулся, совсем немножко. – Не надо недооценивать нашу со Славой фантазию. Но на сегодня вам нас хватит, я так думаю. Так что позвольте откланяться и спасибо еще раз.

Из-за спины Тихого Ракета предпринял неуклюжую, но стремительную попытку облобызать ручку. Дуня испуганно отступила назад, почти вжавшись в Ивана и спрятав за спиной руки. Он животом почувствовал, какие они все еще ледяные.

Тин ловко поймал Ракету за воротник пиджака.

– Остынь, любвеобильный мой. Дуня, вы извините его, он с вашим коньяком свел близкое знакомство. И слегка нервничает, как вы понимаете. Слава, веди себя прилично, ты в гостях. А то вот сейчас свезу тебя до себя, и там нам обоим Варвара Глебовна лекцию прочтет о пагубном влиянии алкоголя на молодой неокрепший тридцатилетний организм. У нее ближе к ночи к таким лекциям прямо дар ораторский просыпается. Пока доедем, как раз ко времени поспеем.

– Не надо на лекцию к Варваре Глебовне! – Ракета высвободил свой пиджак из лап Тихого. Повел плечами. – Все осознал!

– Тогда пошли. Ваня, мы на улице ждем. До свидания, Дуня.

Она шагнула вперед, разрывая контакт тел. Придержала дверь. А потом подняла лицо и посмотрела на Ивана. В глаза прямо. И он вернул ей взгляд.

Долгий-долгий. Длинный-длинный. В полной тишине.

Сейчас бы никуда не уходить. Остаться. Закрыть дверь. Набрать Дуне полную ванну горячей воды и загнать туда. А самому в одиночку допить недопитый Славкой коньяк. А потом, когда она выйдет из ванной, теплая, розовая и разморенная, – уложить в постель, укутать в одеяло и лечь рядом. Поверх одеяла. Просто лечь рядом.

Или залезть под одеяло и отогреть по-настоящему.

И ничего из этого сделать нельзя.

– Отдохни как следует, Дуня. И спасибо. За все.

Еще одна ее улыбка через «не могу». Из всех сил не давая никому увидеть свою усталость и слабость. А их все равно видно. Дуня заправила выбившуюся прядь за ухо.

– Удачи тебе, автостопщик. Тебе и твоим друзьям.

Дверь за ним закрылась с мягким щелчком.

Одиннадцатое ЕЕ правило: «Всегда имей хороший коньяк на случай прихода гостей».

Глава 12

Двенадцатое ЕГО правило: «К черту правила!»

Тенденцию просыпаться в компании с головной болью определенно стоило назвать дурной. Иван негромко застонал, не открывая глаз, и наивно попытался сменить положение тела – а вдруг это уменьшит дикое стаккато в висках? В результате телодвижений стопа коснулась чего-то инородного в постели. А конкретно – крепкой волосатой мужской ноги.

Пришлось открыть глаза. На соседней подушке синего сатина безмятежно посапывал успешный столичный адвокат Ростислав Ракитянский. Собственной персоной.

Дыра в сознании – в пару секунд. А потом память послушно выдала преамбулу.

Хорошо, что коньяка они вчера купили только две бутылки…

* * *

Умная мысля приходит опосля – эта народная мудрость настигла Тобольцева, когда они отъехали от Дуниного дома метров на пятьсот.

– Телефон! – просипел он страшным шепотом, просунув голову между сиденьями переднего салона. Там были Тин, с сосредоточенным видом глядящий на дорогу, и Рося, упорно пытающийся стать седьмым в Take 6. Впрочем, в этот музыкальный коллектив Ракитянского все равно бы не взяли – не по вокальному, так по расовому несоответствию.

– Чего – телефон? Ты еще скажи: «Алиса, миелофон!» – Тин притормозил в узком проулке. Дорогу им перегородил оранжевый мусоровоз, то ли только собирающийся, то ли уже успевший выполнить свои непосредственные функции.

– Телефон! – Ваня не стал отвлекаться на треп. – С которого ты звонил! Если он Дунин, если он зарегистрирован на нее… А можно же отследить… И тогда…

Слова кончились. Мысли – наоборот, и были одна страшнее другой.

– А что – телефон? – пожал плечами Тихон. – Вот он – телефон.

Ваня, словно завороженный, смотрел на аппарат в руках Тихого.

– Когда… ты успел?

– Я фокусник, если верить моей дочери. От него надо избавиться. Если сейчас за кем и следят – то за нами.

– Я даже знаю, как избавиться, – неожиданно трезвым голосом вступил в разговор Ракета. А потом выхватил телефон из руки товарища и щелкнул ремнем безопасности. – Помнишь, Тиныч, как в шестом классе мы на спор…

Спустя минуту Ваня и Тин имели прекрасную возможность любоваться через лобовое стекло «Кадиллак Эскалада» на Росю Ракитянского – в своем сером адвокатском костюме и штиблетах – на запятках, если так можно сказать, мусоровоза. Точно в той же позе, в какой они в детстве на трамваях катались. Трудно было вообразить что-то более друг другу не соответствующее, чем московский мусоровоз и московский же адвокат у него на хвосте. Ракета уцепился рукой за какую-то выступающую фиговину – Тин от всей души взмолился, чтобы им не оказался рычаг сброса мусора – и помахал друзьям рукой.

– Интересно, я такой же придурок был? – в пространство салона «эскалады» поинтересовался Тин. Ответить Ваня не успел. Огромная оранжевая машина перед ними пришла в движение, Рося шустро пристроил телефон куда-то во внутренности мусоровоза и аккуратно спрыгнул. Координация Ракеты после бутылки коньяка просто ошеломляла.

– Я – супергерой? – поинтересовался Рося, снова устраиваясь на переднем пассажирском.

– Ты – придурок, – приласкал его Тин, берясь за ручку коробки передач. – Тебя куда, герой-придурок?

А потом они покупали коньяк и что-то еще в супермаркете. Тихон, разумеется, слинял домой. А вот Ракета нагло напросился к Тобольцеву в гости, и это стало началом непростого вечера.

Славке надо было выговориться. И не перед Тином, который все-таки давил и у которого, кроме всего прочего, имелась семья. На ней сосредоточены в первую очередь все его мысли – и это так очевидно, словно печать на лбу стоит.

А вот с Ваней Тобольцевым – в самый раз. Поэтому был долгий вечер, полный коньяка, разговоров и тонких сигарет с ментолом – тоже Росина прихоть. Где-то в середине путаного рассказа о нюансах отношений Ракеты с тою самою судьей Ваня неожиданно среагировал на один из юридических терминов. Цепная реакция умозаключений привела к удивительному выводу. Иван схватился за смартфон. И вдруг понял, что пальцы дрожат – немного, но все равно заметно.

Трубку не брали долго. А когда все же ответили, сонным и сладким голосом, Ваня едва не забыл, что стало причиной звонка. И о чем хотел спросить. Но все-таки вспомнил.

– На кого зарегистрирована симка?!

– Долго же ты соображал, автостопщик…

Он и сейчас соображает долго, на кухне, под любопытным Росиным глазом, с бутербродом с паштетом в руке – потому что ее томный и тягучий голос выбивает. Просто выбивает. И поэтому…

– НА КОГО?!

– Симка корпоративная, оформлена на компанию, которой больше не существует. Клиент подарил давно в знак благодарности.

Сухие деловитые слова. Сонный и нежный голос. Сейчас у него просто треснет голова от всех этих контрастов. И коньяка.

– Ага, понял. Спи, Дульсинея, спи.

– С тобой, Дон Кихот, разве уснешь.

Короткий смешок. Короткие гудки в трубке. Короткими ударами сердце в ребра. И Росино:

– Ванич, ты кому в два ночи звонишь?

* * *

Именно эта мысль сейчас успешно сверлила мозг. Зачем он ей звонил посреди ночи?!

Но умные мысли, как известно, приходят наутро. Отпихнув от себя ногу Ракеты, Ваня сел на кровати. Идею сделать фото Роси в своей постели и отправить Лебедеву все ж таки отмел. Троллинг должен иметь какие-то границы.

И, натянув джинсы и роль гостеприимного хозяина, Ваня Тобольцев отправился на кухню варить кофе.

Выдворить Ракитянского удалось далеко не быстро. Сначала пришлось поить кофе и алкозельцером, потом еще кормить яичницей, потом утешать. Затем позвонил Тихий, это все-таки встряхнуло Славку, и он слинял. А потом позвонила Рох, и линять пришлось уже Ване. Но перед уходом позволил себе небольшое удовольствие под вторую чашку кофе. Точнее, это было удовольствие пополам с необходимостью. Потребностью увериться, что с Дуней все в порядке.

«Привет. Это твой ночной кошмар. Надеюсь, не слишком сильно нарушил твой сон».

«Привет. Не сильно. Я давно на ногах».

Какая трудолюбивая и дисциплинированная царица.

«В себя пришла после половецкого набега?»

«Так это были половцы? А я думала – богатыри».

Это комплимент, что ли? Улыбка оказалась сильнее не желающей сдавать позиции головной боли.

«Мы специалисты широкого профиля. Телефон вчера выбросили, не переживай. И ты не ответила на мой вопрос. Вчера ты выглядела уставшей. Как настроение сегодня?»

«Ну, раз вы выбрасываете чужие вещи, тогда точно половцы)))) Все нормально. У меня все нормально».

Он так и слышал ее ироничные интонации – когда читал про выбрасывающих вещи половцев. Кажется, царица и правда в форме. Но на всякий случай…

«Точно?»

«Я в магазине. Выбираю платье. Это ответ?»

Ответ. Не просто ответ – ведро холодной воды. Он-то думал, Дуня там переживает после вчерашнего, а царица платье покупает. Ну да. Пятница. Его Безупречность Серый Червь. Без нового платья никак. Вторая чашка кофе встала комом в желудке. Губы упрямо сжались.

«Вполне. Понял, отстал. Удачи с платьем».

Не ожидал ответа, но он пришел.

«И тебе удачи».

В унисон со вчерашним прощальным «Удачи тебе, автостопщик. Тебе и твоим друзьям». Тобольцева просто задарили удачей. Ну и где она?

Хотя с учетом того, как у них с Маринкой резко и в гору пошли дела, – может, вот это она? Госпожа Удача? И зря он ее ждет в другом направлении? Вспомнилась фирменная фраза Роси, которую тот любил со снисходительным видом повторять, когда они втроем прогуливали уроки и играли в дурака за школой. «Не везет в картах – в любовь и не суйся». В карты Ване не везло категорически.

* * *

В студии обнаружилась не только Рох, но и Лебедев, которому Марина выщипывала брови под его жалобное поскуливание.

– Ванечка! – Фил попробовал встать с места, но был остановлен неумолимой Маринкиной рукой.

– А ну сидеть! Чуть-чуть осталось.

– Больно! – попытался взбунтоваться Лебедев.

– Рожать больно, – отрезала Рох и щелкнула пинцетом. – А это терпимо. Развел тут, понимаешь ли, заповедник имени Фриды Кало. Ваня, глянь ежедневник – на столе лежит.

Тобольцев повернулся спиной к страданиям Лебедева и принялся перелистывать страницы. Все расписано. Эта неделя. Следующая. Имена – знакомые и совсем нет. А это что такое?

– Марин… – поперхнулся.

– Это только на стадии переговоров, – подошедшая Рох добросердечно похлопала Ивана по спине. – Но если срастется…

Ваня даже зажмурился, представив, что будет, если и в самом деле срастется. Это вам не фотосессия с Буратино.

* * *

Долгожданная встреча с Илюшей прошла совсем не так, как думала Дуня. Они поссорились. Отношения не выясняли, но возникшее вдруг напряжение отчетливо чувствовалось в воздухе. Такие моменты за время их общения можно было пересчитать по пальцам, чтобы вот так – до отчуждения, да еще по глупости. И надо же такому случиться – именно тогда, когда Илья был ей нужен.

Началось все отлично – просто отлично. Дуня в новом платье, он с самолета. И цветы. Илюша купил ей цветы. Дуню почти отпустило. И от своих мыслей-раздумий по поводу их отношений, и от вчерашнего.

Вчерашнее… Утром ей стало плохо. Так плохо, что мысли о затянувшемся романе и кризисе в личной жизни показались мелкими и незначительными по сравнению с тем, куда она влезла. Зачем влезла?! Нет, конечно, Дуняша понимала, зачем. Она вспомнила настоящее детективное «как в кино» расследование на собственном балконе, почти неподвижного Тихого у раскрытого окна, нетрезвого в момент прощания Ракитянского, Ваню… и все это вчера казалось правильным и важным… а осознание пришло сегодня. Как отрезвляющий ледяной душ. Сделалось вдруг очень страшно. Когда вчера они все были в ее квартире – страшновато тоже в конце было, но не настолько. А утром стало совсем.

Дуня пила у окна крепкий кофе и все читала и читала оставленное на подоконнике рядом с распечатанными фото послание, написанное двумя почерками. Вверху – размашистым и неровным: «Телефон забрали, вернем в троекратном размере». Внизу – приписка красивым каллиграфическим: «Шпашибо за коньяк».

И гораздо позже, когда Дуня выбирала и примеряла в магазине платья, то думала совсем не о нарядах. Просто не могла. Хотя Тобольцеву соврала, что все в порядке. В каком, к черту, порядке?! Но Иван прислал такое сообщение… в своем стиле, утреннее, светлое, с ноткой юмора, что ей вдруг не захотелось показать свою слабость. Совсем не захотелось.

Как просто набираются порой легкие ироничные фразы, когда собеседник не видит твоих глаз и не слышит голоса, который совершенно точно все предаст. Можно просто спрятаться за напечатанными на дисплее ничего не значащими словами и остротами.

А потом позвонил Илюша, ни о чем не подозревающий Илюша, и сказал, что едет в аэропорт и совсем скоро приземлится в Москве и что если она хочет, то на ужин с Леней они не останутся, заглянут только на пятнадцать минут передать бумаги, и все. Потому что Илюша хочет пятницу с Дуней и без Лени. И в другой раз Дуня наверняка была бы счастлива, услышав такие слова, но в тот момент она горячо поддержала предложение Ильи, думая о том, что рядом будет мужчина. Кто-то, кто сильнее ее. За кого можно спрятаться, хотя бы на время, и сделать вид, что ничего не произошло.

Поначалу все именно так и было. Он, как всегда, заехал за Дуней в офис. Она спустилась, увидела такого спокойного и уравновешенного Илью, в привычном костюме, в свежей рубашке, словно и не было перелета и дороги, села в привычный «мерседес», обменялась привычными приветствиями, машина тронулась с места и взяла привычный курс на ресторан. Все это притупило остроту не отпускавших ее эмоций, и можно было выдохнуть. И сказать себе, что все в порядке, все хорошо. И телефон выброшен. И зарегистрирован он на чужое имя. И ТАМ вчера услышали мужской голос. В общем, можно было сказать себе все то, что она говорила не прекращая с самого утра.

А Илюша на красном свете светофора нашел ее руку и вдруг поднес к губам. А на коленях Дуня держала цветы. Мужчина рядом был такой хороший, что, наверное, она впервые подумала о том, что это не он ей чего-то недодает, а она. Но Дуняша обязательно постарается и все исправит.

Споткнулась идиллия в ресторане. На конференции, где был Илья, присутствовал деловой партнер Лени. По предварительной договоренности этот партнер передал через Илью оригиналы документов. Пока пили чай и обсуждали некоторые рабочие моменты, Дуняша узнала, что еще один из партнеров Лени продает свою долю в общем деле из-за проблем в семье.

– Я ему прямо сказал, нет денег на увеличение уставного капитала – продавай долю, мы найдем другого партнера, – вещал Леня. – Хоть и знаю я Юрку уже пятнадцать лет, но сам понимаешь, дружба дружбой, а бизнес есть бизнес. Если его баба влезла куда ее не просили и эту дуру протащили по всем СМИ, как последнюю идиотку, извини – твои проблемы. Мой бизнес от этого не должен страдать.

– Вот поэтому я считаю, что женщина не должна вмешиваться не в свои дела, – вставила веское слово в общий разговор Львица, лениво помешивая ложечкой элитный цветочный чай. – Женщина должна создавать в первую очередь уют и комфорт, да, милый?

У Дуни внутри все заледенело.

– И что, – аккуратно поинтересовалась она, – все так серьезно у этого Юры?

– Репутацию баба ему подмочила, конечно, пары выгодных контрактов он лишился, теперь денег на увеличение уставника нет.

– А… если подождать? – спросила Дуня.

Чай стоял нетронутый. Руки снова были ледяные. Как вчера.

– Чего подождать?! – удивился Леня.

– Подождать, пока у твоего партнера выправятся немного дела, и уже потом увеличить капитал. Или это настолько срочно, что не терпит? Ведь он же не только партнер, но и друг. Или пятнадцать лет ничего не стоят?

Леня отодвинул от себя тарелку с салатом и посмотрел прямо на Дуню. Его глаза стали вдруг холодными и жесткими. И он совсем перестал быть тем немного ленивым и вальяжным Леней, которого Дуня привыкла видеть.

– Что ты понимаешь в большом бизнесе, девочка? Думаешь, если у тебя есть маленькая фирмочка и Илья за спиной, то ты разбираешься в делах? Решила надавить на совесть?

– Леня, перестань, – резко одернул друга Илья, – считай, что я этого не слышал, – и через выдержанную паузу: – если тебе по-прежнему нужен партнер для увеличения уставного капитала.

Теперь у Дуни были ледяные не только руки, ей казалось, что сам воздух вокруг стал холодным и заморозил ее полностью.

Прощание прошло быстро и неловко. Илья был напряжен, хотя внешне это заметно не было, но Дуня чувствовала.

– Ты не должна была лезть в этот разговор, – сказал он в машине.

– Ты собираешься встать на место выбывшего? – вместо ответа спросила Дуня. – Чтобы завтра вот так же тебя, при первой же твоей неудаче?

– А почему у меня должна быть неудача?

– Неудачи бывают у всех, Илюша. Даже у самых крутых. И когда у человека случается беда, он обращается к друзьям за помощью и поддержкой. И что это за друзья такие, которые…

– Перестань! – он чуть повысил голос. – Дуня, ты где живешь? На какой планете? Какие друзья? Ты думаешь, случись у меня завтра неприятность, мне кто-нибудь поможет? Да конкуренты плясать будут от радости, что я навернулся, и быстро растащат и поделят моих партнеров и клиентов между собой, успев при этом переругаться. А ты влезла, совершенно недопустимо, не в свой разговор и не в свои дела.

Они молчали довольно долго. Цветы остались в ресторане. Дуня думала о том, что, наверное, в его глазах выглядит как раз той самой «девочкой с фирмочкой», о которой говорил Леня. Маленькая девочка учит больших дядь, как надо вести серьезные дела. Смешно. Действительно смешно.

– Отвези меня домой, – услышала свой собственный голос.

Он слегка повернул голову в ее сторону.

– Отвези меня домой, – повторила она чуть тверже.

На лице Ильи не дрогнул ни один мускул, только машина изменила свой маршрут.

В июне темнеет поздно. Самые длинные дни. «Мерседес» притормозил у подъезда. Дуня отчетливо видела через окно машины лавочку, кусты сирени, высаженные кем-то цветы. И яблони. На детскую площадку на смену разошедшейся по домам детворе высыпали компании подростков с музыкой в телефонах и первыми поцелуями. В машине было тихо. Она открыла дверь.

– Дуня…

Обернулась. Илья несколько мгновений пристально на нее смотрел, а потом потянулся и коротко поцеловал в губы:

– Спокойной ночи.

– И тебе.

Дверь за ней захлопнулась мягко. Он уезжал. Она чувствовала себя глупой, наивной и виноватой.

Дуня проводила взглядом машину, а потом вошла в подъезд, поднялась на лифте на свой этаж и немного замешкалась перед дверью, ища в сумочке ключи от квартиры. Лишь выудив их, наконец подняла глаза. И замерла. Дверь была не заперта. Словно ее прикрыли, но забыли захлопнуть. Ужас парализовал, и несколько мгновений Дуня завороженно смотрела на взломанный замок. Потом кто-то вызвал лифт, послышался скрипящий звук перемещавшейся по тросам кабины, и это привело в чувство. Она медленно попятилась от двери к лифтам. Заняты были оба. Тогда Дуня бросилась вниз по лестнице и, лишь оказавшись вновь на улице, остановилась, чтобы отдышаться. Очень трудно оказалось просто дышать. Не надо было отличаться особой сообразительностью, чтобы понять, что случившееся – следствие вчерашнего. Пусть телефон выброшен, пусть сим-карта зарегистрирована на организацию, которая прекратила свое существование. Пусть. «Несмешные люди» всегда сумеют найти то место, откуда был сделан звонок. А вот об этом вчера никто не подумал. Она поняла свой промах слишком поздно и весь день повторяла как мантру, что есть на свете чудеса. Но, видимо, не в ее жизни. И что теперь делать? Что?

Дуня отошла от подъезда на некоторое расстояние, чтобы увидеть окна квартиры. Света в них не было. Квартира пуста? Или кто-то ее ожидает там, в темноте? Как сказал сегодня Леня: девочка с фирмочкой. Все верно. Маленькая глупая девочка. Хотелось в окрестности Пензы, к маме, под одеяло, и чтобы никто не нашел. Куда же ей теперь идти? До мамы далеко.

Дуня вынула из сумки телефон и стала смотреть на экран. Кому звонить? К кому бежать? К Илюше? И как объяснить ему, что связалась с Благородовым после того, как он ясно дал понять, что этого делать нельзя? И как такие вещи повлияют на его бизнес и контракты? Она потопит не только себя, но и его.

В голове продолжали стучать слова Лени: «Его баба влезла куда ее не просили, и эту дуру протащили по всем СМИ, как последнюю идиотку». Это про нее… про нее…

Ване? Ване можно. Она даже набрала его номер, даже услышала два гудка. А потом сбросила. Нет. Ване нельзя. У Вани ресницы. И он целуется с искрами. И… это как измена Илье. Ване нельзя.

Тихому?…

А Тихий ей не друг. Тихий – клиент.

Она снова нашла номер Ильи. И замерла, не решаясь нажать на вызов. Он не должен знать, во что она впуталась, не должен…

В это время телефон зазвонил, высветив: «Иван». Так же, как перед этим Дуня не могла нажать на вызов Илье, так и теперь она не решалась принять входящий от Тобольцева. Но в сумерках, когда улицы были почти пустынными, дневные звуки постепенно утихали, а большинство людей давно сидело по домам, звонок казался очень громким. Оглушающим. И она все же нажала на соединение.

– У меня пропущенный от тебя. Привет. Что-то случилось?

Случилось. Мне страшно. Я не знаю, что делать. Придумай что-нибудь. Пожалуйста, придумай!!!

Она молчала. Где-то совсем близко были слезы, Дуне казалось, что если она сейчас откроет рот, то просто разрыдается. И она молчала.

– ДУНЯ?!

– Привет, – это все, что удалось из себя выдавить. Только чтобы он не бросил трубку. Только бы не бросил. Потому что тогда она снова останется одна.

– Почему шепотом?!

Надо ему ответить. Надо постараться.

– Ты где?!

– Я… я… у подъезда.

– Тогда почему шепотом?

– Я поднялась… а там… квартира открыта. Что мне делать?

– Что значит – открыта? Ты забыла закрыть утром?

В его голосе послышались требовательные нотки, и это позволило Дуне ответить. Наконец-то хоть что-то связно объяснить.

– Нет-нет, конечно, я все закрыла. Просто дверь взломал… кто-то.

На том конце возникла небольшая пауза. А потом Иван стал спрашивать:

– Люди рядом есть? У подъезда, на детской площадке, недалеко?

И становилось легче. Не так страшно. Дуня посмотрела через дорогу.

– Подростки. Есть. Тусуются с музыкой на детской площадке.

– Тогда сиди на месте. Никуда не уходи. Если что – сразу звони мне. Я скоро буду.

– Хорошо.

Он отключился. Она стала ждать. Села на лавочку, ведь он же сказал «сиди». Дуня умеет быть послушной. Умеет. Только бы приехал побыстрее…

* * *

После Дуниного звонка его отпустило. Потому что напряжение, ожидание чего-то нехорошего к вечеру сгустилось тяжелой грозовой тучей. Да, утром он разозлился из-за этого дурацкого платья. Но платье забылось быстро. А напряжение только нарастало. Пока Иван занимался текущими делами, оно тупым древком давило между лопаток. «Что-то должно случиться», – от этой мысли невозможно было отрешиться. И хотя она казалась не совсем рациональной, телефон от себя Тобольцев дальше вытянутой руки не отпускал. А к концу дня стал дергаться на любой звонок. Пока не зазвучали тревожные струнные увертюры к «Царской невесте». Зазвучали и тут же умолкли. Аппарат Иван едва не уронил.

Зато потом в руках держал крепко. Только телефон и портмоне – и бегом: лестница, двести метров до метро, и народу, как назло, много. Куда вы все, уже вечер! Электропоезд показал алые огни, когда Тобольцев влетел на платформу. До следующего – четыре минуты. Много. Смартфон в ладони бесстрастно отсчитывал секунды, то и дело норовя экономно погасить экран, но Иван каждый раз резким движением большого пальца пресекал. Две минуты прошло. Как она там?

Первая мысль после звонка – облегчение. Квартира. Всего лишь взломана квартира. Оказывается, он подсознательно думал о худшем. Оказывается, весь день был на низком старте. Чтобы теперь…

Ревом, железным грохотом и потоком теплого воздуха пришло оповещение, что четыре минуты истекли. А потом время стало измеряться толчками чужих плеч, открытием и закрытием дверей, потом – бегом вверх по эскалатору, по улицам, мимо затеплившихся окон кафе и спешащих по домам людей. И вот – знакомый двор, яблони, скамейка. Она.

Дуня сидела на скамье в позе, очень похожей на ту, в которой Иван застал ее вчера на кухне: поджав ноги под лавочку и обхватив себя руками. В начавших спускаться сумерках не угадывался точно цвет нарядного платья, зато матово поблескивали заколка в затейливой прическе и сложнопереплетенные ремешки на босоножках. Все это Иван заметил еще на подходе.

А когда она подняла взгляд, услышав быстрые мужские шаги, в ответ поднял ее за плечи со скамейки. Сканировал взглядом, а хотелось еще и ощупать для надежности. Плевать, что выглядит идиотом. Или параноиком.

Все было на месте, полный комплект. Только лицо черно-белое. Бездонно темные глаза и белое лицо. Или ему кажется в этом неверном свете? А вот плечи каменные и холодные – это не кажется, это под пальцами.

– Ты заходила внутрь?

Черно-белая застывшая маска страха качнулась вправо-влево в жесте отрицания.

– Полицию вызвала?

– Нет, – чужим хриплым голосом. Прокашлялась. – Надо?

– Разумеется! – громче, чем необходимо. Чтобы вывести ее из этого оцепенения.

В темных глазах мелькнул проблеск мысли. Она опустила взгляд на телефон, зажатый в ладони. Смотрела долго, словно никак не могла понять, что это такое и зачем оно ей.

– Ноль два?

Неужели она в таком состоянии просидела здесь все то время, пока Тобольцев к ней ехал?!

– Сто двенадцать. Я сам вызову.

Кажется, во время его звонка и разговора Дуня не шевельнулась ни разу. Стояла так рядом, в своем вечернем платье и блестящих босоножках, с тщательно уложенной прической из темных локонов, и не шевелилась. Как кукла. Кукла наследника Тутти, блин!

– Сказали, скоро будут, – Иван сунул телефон в карман. – Дуня, ты меня слышишь? ДУНЯ! Ты? Меня? Слышишь?!

Она словно через силу кивнула, глядя куда-то в пространство прямо перед собой. Губы шевельнулись, но она ничего не сказала. И вдруг качнулась на этих своих тонких каблучках.

– Так, иди сюда, – он почти силком потянул ее обратно к скамейке, посадил, уселся рядом и обнял за плечи. И почему-то вдруг отметил, что она его не оттолкнула. Ни сейчас, ни вчера, когда он растирал ей ладони, ни когда… поцеловал. Принимала его прикосновения. Словно ждала их.

Так. Не об этом сейчас.

– Слушай… – наклонился к уху, отвел тугой ароматный локон. – Это наверняка… очень вероятно, что это связано… со вчерашними событиями. Я так думаю. Не бойся. Мы обязательно что-нибудь придумаем и выкрутимся. И все будет в порядке. С тобой все будет в порядке. Точно тебе говорю.

Дуня снова кивнула, на этот раз уверенней. А потом даже ответила, хотя он и не ждал:

– Думаешь, автостопщикам стоит верить?

Сейчас он был рад этому дурацкому обращению. Значит, черно-белая маска отступила.

– Нет, этим верить нельзя, – произнес как мог беспечнее. – Эти врут по любому поводу. А вот Дон Кихоту верить надо. Я же твой Дон Кихот, помнишь?

Неосознанно сжал чуть крепче пальцы. С удовольствием отметил, что плечо под ними стало не таким напряженным. И гораздо более теплым.

– Помню, – у нее и голос уже почти совсем нормальный, живой. Ее. Дунин. – Нам, Дульсинеям, не так часто попадаются на дорогах рыцари. А уж чтобы благородные выходили из леса…

Не поверил глазам, когда увидел, как дрогнули уголки ее губ в слабом подобии улыбки. И рассмеялся от облегчения сам.

– Да-да. Из лесу выходят не только благородные разбойники, но и благородные идальго. Правда, росинанты у меня теперь другие. Нравятся?

Вытянул перед собой левую ногу, демонстрируя зеленую кроссовку. На правой ноге, что удивительно, была тоже кроссовка. Правда, другого цвета и марки, поэтому правую ногу Иван поспешно спрятал под скамейку.

Дуня внимательно разглядывала замшевое изделие с узнаваемым логотипом сбоку.

– А ты… уверен, что они породистые? Хотя… до чего только наука не доведет. И вот так вместо пегих подкинет зеленые.

И снова Тобольцев рассмеялся, но тут его немного наигранное веселье остановила въехавшая во двор бело-синяя машина.

Когда они встали навстречу выгрузившимся из уазика полицейским, Иван искоса взглянул на ее лицо. Пришла в себя. Умница. Сильная девочка.

Она и потом все время держалась молодцом. Когда они объяснялись с блюстителями порядка: сначала Иван, но когда обнаружилось, что владелец квартиры, которую взломали, не он, в дело пришлось вступить Дуне. Она держалась и в самом деле здорово – спокойно и без намека на истерику или слезы ответила на все вопросы, объяснила, что случилось. Сначала на улице, потом поднялись в квартиру. Туда первыми зашли полицейские, и лишь после команды «чисто» через порог переступили Иван с Евдокией.

В квартире Дуня тоже показала себя отлично, хотя ощутимо вздрогнула, когда увидела на полу гостиной разбитую камеру. Сразу после этого они обнаружили полный хаос на балконе: все сметено на пол – со стола, с подоконника. Компьютер внутренностями наружу, сиротливо торчит шлейф для харда. Дуня едва слышно вздохнула и вдруг взяла Ваню за руку и сжала. Он в ответ крепко обхватил ее ладонь. Держись, Дульсинея, держись. Это всего лишь железки. Их можно купить новые.

– Проверьте, что пропало.

Дуня высвободила руку и прошла в спальню. Потом вернулась, как-то неуверенно прошла вдоль полок.

– Все на месте – деньги, украшения.

Иван нахмурился. Ну, собственно, этого следовало ожидать. Только полицейским все нюансы были неизвестны, и расспросы продолжились.

– Чем вы занимаетесь?

– Я дизайнер, – Дуня неловко присела на краешек дивана. – У меня собственное агентство.

– Заказы? Контракты? – продолжал деловито допытываться полицейский в чине капитана, что-то попутно отмечая в блокноте.

– Да, – послушно ответила Евдокия. – Заказы. Контракты.

– Выгодные?

– Выгодные? – переспросила она, а потом поверх плеча капитана посмотрела прямо Тобольцеву в глаза. Иван едва заметно кивнул. Они мгновенно поняли друг друга. Что о вчерашних событиях рассказывать нельзя. – Сейчас – да. Очень.

– Насколько выгодные? – вопросы следовали быстро.

– Интерьеры… богатым людям.

– Понятно. А конкуренты есть?

Дуня едва смогла сдержать вздох облегчения. И снова переглянулась с Иваном. Он снова едва заметно кивнул.

– Конечно, есть. Хорошие контракты всегда желанны.

Стукнула входная дверь, и Дуня неосознанно вздрогнула. Но это оказался всего лишь вызванный из отделения криминалист.

* * *

Все было как в полусне. Ее квартира, куча чужих людей, все ходят, что-то смотрят, задают вопросы, записывают. И не верится, что это с ней. Приехал криминалист. Дуне казалось, что в ее квартире снимают кино. Не хватает только камеры и режиссера в кепке. Почему она решила, что у режиссера должна быть кепка, Дуня не знала. Сидела тихо на диване в гостиной и смотрела, как проверяют наличие в комнате отпечатков пальцев. И на разбитый фотоаппарат в середине комнаты смотрела. Как же ей теперь здесь жить? Здесь, где все пропахло чужими людьми, где чужие ноги топчут ее ковер и чужие голоса заполняют крошечное пространство?

– С кем именно вы заключали контракты?

Дуня перевела взгляд с ковра и ног на следователя. Какой… не очень удобный вопрос. Там дочка политика, там объект Ильи…

– Я подготовлю для вас полный список действующих контрактов, только, знаете… это в некотором роде конфиденциальная информация. В том плане, что есть серьезные заказчики, которых не надо впутывать в это дело. Не надо причинять им неудобства. Я вас очень прошу. Тем более что ничего не испорчено, кроме компьютера и фотоаппарата.

– На компьютере были наработки по проектам?

– Да, были. Но… это не очень важное. Если я что-то делаю дома, то, как правило, копирую потом файлы на флешку. Всегда есть дубль. Речь не идет о промышленном шпионаже. В моем случае это глупо.

– Это уж вы нам позвольте решать, что глупо, а что нет, – строго сказал следователь, потом, немного подумав, спросил: – Может, вас просто хотели напугать?

Хотели! Еще как хотели! А вслух сказала:

– Тогда напугали.

Было решено не везти Дуню в отделение в такое время. Она пообещала приехать сама утром и подписать все, что необходимо.

Наконец полицейские уехали. Квартира казалась пустой, растерзанной, с оставшимися в ней отпечатками чужих ног и рук, среди которых были руки и ноги того человека, который без спроса открыл дверь, трогал Дунины вещи, залез в ее компьютер, а потом сломал то, что посчитал нужным. В том числе и дверь.

Дуня лишь тогда это поняла, когда надо было ее закрыть. За спиной стоял Тобольцев.

– Здесь только защелка, – сказала она, не оборачиваясь.

– Работает?

Дуняша кивнула головой и повернула защелку. Вот и вся ее защита на сегодняшнюю ночь. И она не имеет права задерживать того, кто сейчас за спиной. И хочется оттянуть момент прощания. Ведь, когда Тобольцев уйдет, придется остаться один на один с квартирой, и разбитой камерой, и беспорядком на балконе. А возвращаться туда не хотелось.

Дуня повернулась и, не глядя на него, тихо попросила:

– Ты… немного посидишь еще?

– Я вообще никуда не уйду сегодня. Тебе нельзя оставаться здесь одной.

Она кивнула головой, привалившись спиной к двери. От облегчения. И от того, что ноги совсем перестали держать, и пора уже было снять босоножки, а перед полицейскими совсем неудобно было сидеть с босыми ногами. Да и в тапочках тоже.

– Спасибо.

Он, наверное, понял, что ей надо все-таки самую капельку побыть одной. Не стал смотреть на сражение Дуни с обувными застежками – оставил. Пошел в ту самую гостиную. Ему страшно не было. Как хорошо, когда кому-то рядом не страшно. Она услышала, как Иван что-то бормочет про себя, улыбнулась. Камера. Он же фотограф. Зря разбили камеру, там же ничего на ней нет. И карту памяти зря унесли. Она пустая. Дуня накануне вставила новую.

В ванной все было нетронуто, полотенца аккуратно висели, бутылочки расставлены именно так, как их расставила она. Приятно пахло мылом. Дуня вымыла руки и отправилась в кухню. Она вытащила с полки недопитый накануне коньяк как раз в тот момент, когда к ней присоединился Тобольцев с остатками камеры в руках.

– Будешь? – спросила, ставя бутылку на стол.

– Буду.

Дуня достала два вчерашних пузатых бокала. Иван аккуратно положил свою ношу на стол, а потом наполнил бокалы. Дуняша взяла свой и выпила залпом. Коньяк моментально обжег горло, словно опалил огнем. Она поставила пустой бокал и сказала:

– Еще.

Он налил, а потом поинтересовался:

– Лимон еще остался, или Рося весь сожрал? Может, хотя бы шоколадка?

– Шоколадка была на дверце холодильника, – второй бокал Дуня пила медленно, маленькими глотками.

Потихоньку приходило расслабление. Или опьянение, ведь ужина так и не случилось. Впрочем, не суть важно. Главное, напряжение отступало. Дуня села на стул и смотрела, как Тобольцев направился к холодильнику. Его бокал стоял почти нетронутый, сам Иван изучал содержимое холодильника, и это почему-то выглядело очень привычно. Квартира словно поделилась на две части: гостиная и балкон – страшное, а кухня – надежное и уютное.

– Нам надо подумать над показаниями, – произнесла Дуняша, – ведь сняли отпечатки, а вчера здесь наследили и Тихий, и Ракитянский. Если спросят, что они делали, как думаешь, можно сказать про ресторан? Ведь вы все были на презентации, вы связаны так или иначе с «Тином», и мы могли решать какие-то… вопросы…

– Можно, конечно, – он наконец закрыл холодильник и принялся разламывать шоколадку на куски. Блюдце сам нашел.

Хозяйственный. – Скажи, что у нас было совещание. Рабочее. И закусывай! Хотя бы шоколадкой.

Дуня взяла маленький кусочек. Она хотела что-то еще сказать, что-то умное, но две порции коньяка на голодный желудок дали о себе знать – мысль ускользнула. Зато пришло ощущение голода.

– Там в холодильнике где-то еще колбаса была. Я с обеда ничего не ела. Чайник поставить? Могу бутерброды сделать.

Она встала из-за стола и остановилась посреди кухни, не зная, куда отправиться в первую очередь: к холодильнику или к чайнику.

– Колбаса с коньяком – это моветон. Ешь шоколад, это эндорфины. Тебе сейчас – самое оно. И перестань суетиться, в конце концов! Бутерброды я и сам сделаю, если пластырь в этом доме еще есть.

Он прямо по-свойски смотрелся на кухне. На ее, между прочим, кухне! Вот только дай этим Дон Кихотам волю…

– Господи, автостопщик, я же не на приеме, я – дома! А дома можно и с колбасой. Ты никогда не пробовал?

– Так и быть, сделаю тебе бутерброд. Ты выпьешь коньяк, – он вылил остатки из бутылки ей в стакан. – А я сделаю тебе бутерброд. С колбасой.

– Пластыря нет, имей в виду! – предупредила Дуня и еле подавила смешок. Ей почему-то стало вдруг весело.

Ну ведь и правда смешно – дожить до таких лет и не знать, как вкусно пить коньяк с бутербродом.

– Буду осторожен, – пообещал главный по кухне.

На свое место Дуня так и не вернулась, осталась стоять рядом и смотреть, как он отрезает кусок хлеба, потом ищет в холодильнике колбасу, потом режет ее, кладет на хлеб и буквально вкладывает в ее руку. Интересно, какой бы из него получился повар? Ну, вдруг с фотографом не получилось бы? Повар-автостопщик… а что? Звучит вполне… необычно. Повар-автостопщик-который-классно-целуется. Голова приятно кружилась. Жизнь налаживалась. Дуня слегка оперлась сзади о столешницу и с удовольствием откусила бутерброд. А потом сделала маленький глоток из бокала. Это было божественно, настолько, что она на мгновение даже закрыла от удовольствия глаза.

– Я тут подумала, – сказала Дуня чуть позже, откусив еще от бутерброда, запив его коньяком и слегка размахивая колбасой с хлебом в одной руке и бокалом в другой, – что ты вполне мог бы стать поваром-автостопщиком. Ты отлично делаешь бутерброды под коньяк. Очень вкусно! Попробуй.

* * *

Она была пьяна. Или выпила лишнего. Нет, надо называть вещи своими именами. Три раза по сто коньяка в этой ситуации для Дуни лишними не стали. Но на голодный желудок, на стресс, страх, адреналин легли основательно. И сейчас у нее совершенно пьяные глаза. Веселые и немножко шальные. И румянец на час назад белых щеках играет, и надкушенный бутерброд в руке движется по замысловатой траектории, и опасно накренился бокал, когда царица учит Тобольцева правильно пить коньяк.

Коньяк вообще наполняет всю кухню – ароматом. И цвет Дуниных глаз сейчас абсолютно такой же, как жидкость в бокале, – теплый, манящий. И губы наверняка со вкусом коньяка. Она вся сама – сплошное коньячное искушение, с которым невозможно бороться.

– Очень вкусно. Попробуй.

Вкусно, нет сомнений. И попробует. Сейчас. Обязательно.

Остаток бутерброда лег на столешницу в сторону. Их пальцы переплелись ненадолго на снифтере. Но потом и бокал отправился к стене. Иван придвинулся совсем вплотную. Уходить ей было некуда. Вместо этого Дуня подняла лицо.

Ее глаза пьянили сильнее хмельного из винограда. Губы блестели, пахли, звали.

Не заработала дрель за стеной. Не появилась во дворе черная «эскалада». Никто не пришел их спасти. И они пропали. Упали друг в друга и тут же потонули.

На какой-то из секунд долгого безумного поцелуя Иван поднял и усадил Дуню на столешницу. Она, прервавшись, что-то одобрительно выдохнула и тут же обхватила его ногами за бедра. Градус происходящего между ними взвинтился сразу на тысячу. Потом он взлетел на две – когда ее руки скользнули под футболку. В голове и так пульсировало и гудело, а уж после этого… Какие же у нее горячие руки. Пальцы скользили: живот, спина, грудь, везде, куда могли добраться. Такие горячие. Настолько жаркие, что на коже наверняка остаются следы. Знаки ее прикосновений. Словно выжигает тавро. Его принадлежность ей.

Он прищемил палец, вытаскивая из прически заколку. Отпустил на волю водопад локонов и не смог удержаться – потянул назад, оставляя ненадолго губы. Потому что теперь поцелуев ждали остро натянутая шея и тонкие ключицы. И потрогать, погладить, сжать то полновесное, женское, что на ощупь оказалось еще лучше, чем ему представлялось. Она позволяла ему все. Хрипло дышала и позволяла. Словно ждала и желала его прикосновений. Всех. Самых разных.

Взлетела к талии гладкая ткань платья. Бедро оказалось еще более гладким. И горячим – как и пальцы. Его ладонь медленно двинулась вверх по бедру. Ее запрокинутая голова медленно поднялась. Они снова оказались лицом к лицу. Глаза в глаза. Губы – почти к губам. Дыхание давно стало общим. Коньячным.

Ваня едва заметно качнулся вперед, трогая губами губы. Точно так же там внизу его пальцы тронули тонкое кружево.

Она шумно втянула в себя воздух. Он нагло втянул в себя ее язык. И снова утянул их обоих в поцелуй – влажный и откровенный. Ее рот был такой же, как то место, где оказались его пальцы, преодолевшие кружевную преграду. Там было ровно так же гладко, сладко и нежно. Ее бедра слегка двинулись, давая больше места его руке. И после этого все стало по-настоящему необратимым.

Дуня смотрела ему в лицо. Смотрела все то время, пока он, опустив взгляд вниз, сражался с ремнем. Неловко и торопясь расстегивал молнию на джинсах, приспускал белье. Она всего этого не видела. Только его лицо – ресницы, щетина, вспухшие губы. Один раз прикрыла глаза – когда он отвел в сторону кружево и подтянул ее бедра ближе к краю столешницы. А вот когда вошел – тогда упала лицом ему в изгиб плеча. Туда, где плечо переходило в шею. В то самое место, которое специально создано для того, чтобы она туда прижималась губами и дышала им. В те самые первые секунды, когда даже как сделать вдох, забылось.

Иван полагал себя неплохим любовником. Мог, если старался. Сейчас он не старался. По одной простой причине – в этом не было необходимости. Не надо было прислушиваться, присматриваться, гадать, что нравится, а что нет. Все происходило само собой. Словно они оттолкнулись и покатились с высокой горки. И от них теперь ничего не зависело. И вниз они доедут только вместе. Только вдвоем.

Удовольствие стало общим. Нет, оно было таким с самого начала. Одно на двоих – дыхание, сердцебиение, каждый поцелуй, каждая ласка. Все пополам, всего поровну. И сейчас он просто стремительно и яростно рвался к собственному финалу. К их общему финалу. Потому что она – с ним, рядом, будет тут же, только вместе.

Освобождение, казалось, было так недалеко, но с каждым движением не приближалось. Словно горизонт.

Мокрая спина. Каменное все, что ниже пояса. Дунина крупная, все усиливающаяся дрожь. Она дышит громко, почти всхлипами, ее губы впечатались в его ключицу, а пальцы – в плечи.

Совсем вразмах, мощно, часто, глубоко. И горизонт вдруг приближается стремительно и закрывает собой все. И они оба улетают за него, падают в горячее пульсирующее облако взаимного наслаждения.

Потом долго, бесконечно долго не шевелятся. Молчат. Она крепко прижимается к нему, будто боится, что все исчезнет, если отпустит. Он едва держится на ногах после пережитого, но знает точно, что устоять должен.

В жизни Тобольцева было немало достижений, которыми он гордился. Фотографии, поступки, слова. То, что он устоял на ногах сейчас – когда больше всего хотелось улечься тут же, на пол, между стулом и столом, – попало в этот ряд. Ноги не держали, но она, Дунечка, держалась за него, и он не двигался с места. И прижимал тоже крепко. Вдвоем было проще. Эта крепкая близость после – такая же нужная, как то, что было до. А может, и более нужная. Важная.

Дуня шевельнулась. И сразу стало ясно, что пряжка ремня впилась ей в бедро. Что его джинсы держатся на честном слове и на рельефе мышц ниже спины. И что между ним и Дуней по-прежнему жарко. А еще влажно. И липко.

– Слушай… Надо как-то сменить диспозицию… Может быть, дойдем до кровати?

Она согласно кивнула, все так же прижимаясь щекой к его плечу.

– Давай только в ванную по дороге завернем.

И они туда зашли. Там, на полу, оставили свою одежду и сомнения – если где-то и у кого-то они были. Смыли с себя все, включая смятение и неловкость. И, может быть, – стыдливость, но не у него точно. Впрочем, судя по тому, что ему шептала и что с ним творила Дульсинея, ее скромность куда-то испарилась. Или смылась ароматным гелем.

* * *

Дуня совсем не помнила, как оказалась стоящей на полу. И как добралась до ванной – тоже. Она шла сама? Он ее вел? Перед глазами карусель, карусель, карусель… вокруг яркие пятна, как разноцветные солнечные зайчики. Только когда за его спиной захлопнулась дверь – огляделась. И покачнулась. И он поймал. И перед глазами – губы…

– Ты целуешься с искрами, ты знаешь?

Она не дала Ване времени на ответ, потянулась сама, требуя искр, настойчиво, жадно, сбивая дыхание. Он бы, наверное, не удержался, но сзади была дверь, и оба просто впечатались в нее. Дуня никак не могла оторваться от вкусных губ. Солнечные зайчики плясали даже перед закрытыми веками, и было очень хорошо… упоительно хорошо… но вдруг закончилось легким шлепком по мягкому месту.

– А с царицами так нельзя, – нравоучительно заявила она, слегка отстранившись.

Иван в ответ взял Дуню за плечи и решительно развернул в сторону ванны, видимо, намекая, что ей туда. Дуняша некоторое время неподвижно стояла, пытаясь сообразить, как же туда в платье, пока не увидела свое платье лежащим на полу у ног. Вместе с бюстгальтером. Платье-самораздевайка и бюстгальтер-самоснимайка. Чудеса!

– Ну, хорошо, – пробормотала, глядя на бортик ванны, – еще бы молочный берег переступить.

Переступила. И даже очень уверенно, а вот потом, когда его руки отпустили, Дуня почувствовала себя стоящей посреди палубы корабля во время легкой качки. Прямо по курсу! Тихо хихикнула. Прямо по курсу, как раз напротив глаз, была маленькая полочка с гелями для душа. Она взяла один флакончик, ландышевый, и стала сосредоточенно откручивать крышку. Вот, кстати, поторопился автостопщик выходить из леса. Надо было в конце мая, когда ла-а-андыши. И тогда он смог бы подарить ей букет! А то вышел без цветов и напугал. Гель никак не открывался, совсем непослушный. Дуняша сосредоточенно вертела его в руках, хмурилась и негодовала, пока не выдала очевидное, повернувшись к Ване:

– Никак.

Он стоял рядом, без футболки и вообще… без всего. Дуня открыла рот и снова закрыла, завороженная переплетением вытатуированных темных линий на его руке. Она так давно хотела их потрогать. Почему не сделала этого до сих пор? Рука медленно поднялась и заскользила от шеи вниз – по плечу, до локтя, взгляд следовал за рукой, остановился на груди. Ее тоже захотелось потрогать…

Дальше все как-то спуталось, гель куда-то исчез, вернее, ее им мыли. Это точно. Она, наверное, тоже мыла, потому что видела свои ладони на его коже, и капельки воды, и как они вместе с мыльными ручейками стекали вниз по темной вязи на мужском плече, и дурманяще пахло ландышами. Будто в майском лесу. Снова захотелось целоваться, но Ваня увернулся и выключил воду. Стало тихо.

То, что он отказался от поцелуя, – задело, поэтому, пока Дуню заворачивали в мягкое махровое полотенце, она обиженно спросила:

– Я тебе не нравлюсь?

– Нравишься. Очень.

– Ты мне тоже. У тебя необыкновенно красивые ресницы.

Он вдруг перестал ее укутывать и замер, а потом медленно спросил:

– Только ресницы?

– Попа тоже ничего. На ощупь, – с умным видом покивала головой Дуняша. – Еще руки. Я все представляю, как ты на пианино играешь. Наверное, это красиво. Покажешь однажды?

Он что-то непонятное пробормотал в ответ, а она вдруг вспомнила его пальцы вчера на клавиатуре, мысль зацепилась за картинку, память повела дальше, и закончилась череда воспоминаний разгромом на балконе. Дуня не хотела на балкон. Там опасно и страшно.

– Я не хочу на балкон, – прошептала. – Ваня, я не хочу на балкон.

* * *

Не все можно смыть гелем. Это Иван понял, когда после всех гигиенических процедур она сказала вдруг про балкон. В голосе снова скользнул тенью страх перед случившимся так недавно. Нельзя давать ему ни малейшего шанса.

– Какой балкон? Дуня, ты льстишь моей фантазии. Дальше спальни она не простирается.

Подхватил девушку вместе с полотенцем. И до спальни донес на руках. Второе дыхание открылось. В неожиданном месте.

Кровать оказалась царской. Широкий упругий матрас, удобная спинка, гладкий сатин простыней. Они сполна воспользовались всем этим богатством. Каждый квадратный сантиметр сатина, каждый изгиб спинки. Подушки, одеяло – то мешались под ногами и руками, то шли в ход. То Дуня сверху с задыхающимся: «Я царица или нет?!» Иван какое-то время позволял ей и наслаждался царской властью и лаской. А потом – переворот, она под ним. «Кончилась ваша власть!» И теперь настал ее черед подчиниться ему – доверчиво, покорно, страстно.

Во второй раз ему хватило сил в самом начале замереть. Прислушаться. К дыханию, к дрожи тела, ко всему. Чтобы совсем точно, чтобы сто двадцать процентов. Чтобы не только сердцем, но и глазами, ушами, пальцами знать и чувствовать, что ей хорошо.

Дуня выгнулась под ним, вжалась сильнее, двинула бедрами. И звонко шлепнула ступней по ягодице.

– Пришпорь колесницу… царь!

За такую дерзость она была укушена. Потом зализана. Потом зацелована. «Царь» превратился в Ваню.

Под каждый выпад. На вдох и на выдох. Ваня. Ванечка. Ваня. Ванечка. Ваня-Ванечка-Ваня-Ванечка-Ваня-Ванечка-ваняванечка-а-а-а…

После долгого голода нельзя давать человеку много еды – так Ивану рассказывали во время одной из поездок в Африку. Но сейчас он был готов наплевать на это правило. Ваня просто не мог остановиться. Не мог насытиться ею. Мало было. И двух раз мало. И трех бы. И…

Только вот Дуня уснула. Спустя секунд десять после того, как освободил ее от своей тяжести, доверчиво устроила голову на его плече, пробормотала сквозь зевок: «Ты все-таки настоящий половец. Вот одеяло куда выкинул?» И тут же, не дождавшись ответа, умиротворенно засопела.

Что ему оставалось делать? Обнял крепче и прошептал во влажный, пахнущий цветочным гелем для душа висок:

– Одеяло убежало, улетела простыня. И подушки, как лягушки, ускакали все от нас… – Дуня сонно вздохнула. Он коснулся губами мягкой кожи. – Спи, царица моя. Спи, моя Дунечка.

Двенадцатое ЕЕ правило: «Не пей крепкие напитки на голодный желудок!»

Глава 13

Тринадцатое ЕГО правило: «Нарушил правила – плати».

Дуню разбудили поцелуи. Она еще некоторое время лежала в теплом сладком облаке утренней дремы, наслаждаясь, и лишь через несколько мгновений, когда сознание немного прояснилось, открыла глаза. Увидела потолок и люстру собственной спальни. Сон исчез. А поцелуи не исчезли. Они спустились по шее вниз, переселились на плечо и двинулись дальше. Легкие, порхающие, как бабочки.

Дуня повернула голову. Голова ответила ощутимым колокольным звоном. Поцелуи продолжались… Мысли никак не собирались вместе. Зато руки работали отлично и машинально-ласкающим прикосновением наткнулись на тело. Медленно поворачивая голову в нужном направлении, Дуня увидела темноволосую макушку и мужское плечо с вытатуированной вязью темных же, почти черных линий.

Тобольцев…

Тобольцев?

Тобольцев!!! В ее спальне! В ее кровати! Голый!

Разум включился быстро, и Дуня, наплевав на ломоту в висках при каждом шевелении, попыталась скинуть с себя Ивана, который, уловив ее движения, остановился и приподнял голову. Воспользовавшись этим, она подхватила конец одеяла и потянула его на себя, а потом, укутавшись по самую шею, села и поджала под себя ноги. Происходившее казалось совершенно нереальным.

– Дуня?! – в Ванином вопросе было столько недоумения, словно она сделала что-то не то, словно проснуться вместе в одной постели – само собой разумеющееся, словно накануне они…

Дуняша сидела не шелохнувшись и широко раскрытыми глазами смотрела на Тобольцева. События минувшего дня стали потихоньку возвращаться. Обрывками, отдельными картинками: офис, встреча с Илюшей, ссора, квартира, Иван, полиция, коньяк…

Этого не может быть? Или может? Может, еще как может… память услужливо отщелкивала в голове кадры. Она ночью занималась любовью с Тобольцевым. Она изменила Илье.

Иван потянул за край одеяла, но Дуня вцепилась в ткань намертво, продолжая неподвижно сидеть. Попытки отнять одеяло и оставить ее голой продолжались. В голове наконец появилась мысль: «Надо одеться». Дуня окинула взглядом комнату – ничего подходящего поблизости не нашлось. Только большое банное полотенце валялось на полу с ее стороны кровати. Дуняша отпустила одеяло, схватила полотенце и, быстро им обернувшись, вскочила на ноги, а потом выбежала из спальни. Спину жег взгляд Тобольцева.

Запершись в ванной, Дуня привалилась к двери и медленно сползла вниз. Так и сидела на полу, тупо глядя на разбросанную вокруг одежду. Она занималась с ним любовью…

«И была весьма смела», – подпевал внутренний голос.

При воспоминании о себе нетрезвой становилось еще хуже.

– ДУНЯ?!

Барабанный стук в дверь. Как перед казнью. Раньше казни как раз свершались точно под такое же акустическое сопровождение. Она не шевелилась. Стук отдавался в голове болью, и Дуня плыла куда-то под этот стук и боль, как в тумане, понимая, что потерпела кораблекрушение, и чувствуя себя маленькой щепкой, которую подхватили волны и уносят далеко-далеко. И можно еще добраться до берега, наверное. Только корабль пошел ко дну.

Стук стал сильнее, он уже походил не на барабанную дробь, а на попытку высадить дверь. Взгляд уперся в мужские джинсы. И собственные брошенные трусы. На белье Дуня смотреть не могла. Оно и платье являлись прямым укором тому, чему не было оправдания. Сколько она вчера наболтала всего? Точно не помнит. Но помнит, что болтала много… Боже…

Только увидев рядом с ногой трусы Тобольцева, Дуняша поняла, что вся его одежда в ванной и пересидеть здесь не удастся, хотя бы потому, что Ивану не в чем уйти из квартиры.

Пришлось подняться и собрать вещи, а потом все же отпереть дверь и просунуть руку с одеждой сквозь узкую щель.

– Ты ничего не забыла? – послышалось с той стороны деревянной панели. Джинсы, футболку и трусы из ее рук забрали.

Дуня не понимала, что говорить, как себя вести, что делать. Ей было стыдно, ужасно стыдно, и дверь захлопнуть перед носом Вани она тоже не могла. В конце концов, он… ничего не делал против ее воли. К щекам прилила кровь, и стало жарко.

Они так и стояли с разных сторон едва приоткрытой двери. И, наверное, оба ощущали нелепость ситуации и последующего диалога.

– Открой.

– Не могу. Я… я не одета.

Конечно, его это не остановило. Стеснительность слишком запоздала.

– Плевать, я тоже, – Иван медленно потянул дверь на себя, – открой.

Дуня отступила назад, Тобольцев вошел внутрь. Никак не получалось сфокусировать свой взгляд, она просто настороженно пятилась до тех пор, пока не уткнулась спиной в раковину. Ваня казался одним большим расплывчатым пятном. Сердце бешено стучало где-то у горла. Когда площади для маневров не осталось, Дуня невидящими глазами стала оглядываться по сторонам и остановилась на ванне, тоже расплывчатой.

– Мне туда… надо, – внутри рождался неконтролируемый страх, и в голосе появились просящие нотки, – позволь мне просто принять душ. И я выйду. И… мы… поговорим.

– Поговорим? – спросило большое пятно голосом Тобольцева. – Отлично. То, что нужно. Я пойду, сделаю… бутерброд.

Он был пугающе спокойным. Дуня не знала такого Ивана. И не представляла, как вести себя с ним. Она вообще не представляла, что делать дальше.

Душ не спас положение дел. Вода лилась – то горячая, то холодная, в зависимости от того, как Дуняша регулировала кран. Голове становилось легче. Но только ей.

Измена. Это была измена. Измена человеку, с которым связано два года жизни, который ее уважал, доверял, заботился, любил… и то, что накануне произошла ссора, – ничего не меняет. Отношения не могут быть всегда гладкими и ровными, конфликты случаются у всех. Но не все при этом изменяют.

Дуня была оглушена, раздавлена. Она, всегда считавшая себя надежной, честной и верной, – изменила. Вот так просто! После бокала коньяка! И на бедре синяк от пряжки ремня, что впечаталась в кожу, когда вчера вечером на столе… Нет, она не могла об этом думать. Не хотела.

Стоять под душем хотелось бесконечно, меняя температуру и напор воды. Но что толку?

Дуня выключила воду.

Она не пошла на кухню, сначала вернулась в спальню, натянула домашний голубой сарафан, а уже потом туда, где ждал Тобольцев.

От открывшейся взгляду картины стало еще хуже, хотя, казалось, хуже уже некуда. Он был полностью одет, спокоен так, словно ничего не произошло и жизнь продолжается. И она продолжалась. За окном светило яркое июньское солнце, на столе ожидали две чашки кофе, тарелка с бутербродами и… вчерашний бокал коньяка. Его. Дуня замерла, глядя на этот бокал, и вздрогнула, услышав легкое покашливание, потом перевела взгляд на Ивана. Нет, она ошиблась, он был не настолько непробиваем, как казалось. Тобольцев пытливо смотрел на нее и хмурил брови. Дуня судорожно сглотнула, молча села за стол и стала помешивать ложкой в чашке. Она старалась не смотреть на мужчину напротив, прятала глаза и упрямо натыкалась на бокал с коньяком.

Молчание затягивалось. Он не хотел ей помогать. Он ждал. Наверное, он имел на это право.

– Ваня, то, что случилось вчера… это была ошибка.

Глаза наконец поднять удалось. Для того чтобы увидеть, как Иван почти залпом выпил полчашки крепкого кофе. И, несмотря на то, что лицо его было наполовину скрыто, Дуня впервые за это утро по-настоящему разглядела того, с кем провела ночь. Она заметила легкий беспорядок в волосах, довольно выразительную темную небритость на щеках, немного помятую футболку, которая все равно ему шла. Где-то в глубине родилась нежность, от которой Дуняша пришла в полное смятение. А потом нежность была убита очередью четких точных слов.

– Ошибка? В каком именно действии у нас случилась ошибка? – Иван поставил чашку и в упор посмотрел на Дуню. – На этапе обнимашек? Поцелуев? Или позднее? Скажи. Я исправлю.

– Ваня, перестань, – она говорила тихо, не выпуская из рук ложку и продолжая помешивать остывающий кофе. – Я не должна была… вести себя так… непозволительно. Ты очень вчера помог, очень. Наверное, не хватит слов, чтобы выразить благодарность, но… но все остальное… этого не должно было произойти.

Слова давались тяжело, хотелось закончить разговор побыстрее, хотелось, чтобы понял, пошел навстречу, облегчил ситуацию. Но Иван молчал. Дуня наконец оставила ложку в покое и закрыла ладонями лицо.

– Я не могу опознать автора, – он все-таки заговорил. – Про «непозволительно» – это кто? Мольер? Шекспир? Дуня, ты себя слышишь? ЭТО уже случилось. Давай без мелодраматических поз. Возьми бутерброд. Вчера он тебе нравился.

И она взяла, и даже стала жевать, не чувствуя вкуса. А Иван сидел напротив и допивал кофе. А еще буквально сверлил Дуню глазами, и она чувствовала, что краснеет под его взглядом.

Он был мужчиной, который ее познал. И вел себя соответственно. Как имеющий право.

– Я согласна – мелодраматизм излишен, – собственный голос казался чужим и незнакомым. – Мы оба взрослые люди, и у каждого своя жизнь. Спасибо за понимание.

После ее слов что-то изменилось. Неуловимо, но абсолютно точно. Изменилось в Ване. Он замер. Он перестал шевелиться. Дуне казалось, что она сказала единственно правильные в такой ситуации слова, и, возможно, именно те, что он ждал, с учетом «мелодраматических поз», но только облегчения на его лице видно не было.

За окном слышались крики детей, которых уже вывели на утреннюю прогулку, чтобы успеть до полуденного пекла, машины подавали друг другу знаки с помощью клаксонов. Там была жизнь. На кухне время словно остановилось. Даже не дышалось. Она это поняла, когда он все же очень тихо спросил через бесконечно длинную паузу:

– Значит, дальше каждый сам за себя? А о произошедшем здесь, – неожиданно хлопнул ладонью по столешнице, а потом указал пальцем в стену, за которой находилась спальня, – просто забудем? Потому что мы взрослые?

Дуняша судорожно вздохнула. Разговор шел куда-то совсем не туда, она не понимала, чего Иван ждет. Ей хотелось кричать, хотелось сказать, что да, что случилось, того уже не исправить, и открещиваться поздно, но можно же как-то… договориться? Или нельзя?

– Если ты о взломанной квартире, – Дуня сдерживала голос из последних сил, – разбитом компьютере, приходе полиции, то… забыть не удастся, тем более взрослым людям. И, как я уже говорила, я тебе очень обязана за участие и поддержку…

– Ай, оставь! Гусары денег не берут! – голосом разудалого автостопщика перебил Тобольцев, и это стало последней каплей.

Она все же вскочила на ноги и закричала:

– Ваня! Перестань! Ты специально прикидываешься или действительно не понимаешь? Может, для тебя легкие связи в порядке вещей, но для меня – нет. Понимаешь, нет! Я тебя прошу, давай разойдемся по-хорошему. Насколько это возможно.

– По-хорошему? – если у нее совершенно сдали нервы, то он был само спокойствие. Страшное такое спокойствие, с абсолютно каменным лицом и бесстрастным голосом. – Любопытно, как ты себе это представляешь, при условии, что мы сегодня ночью два раза имели шансы зачать ребенка. Совместного. Это ты учла, рассудительная ты моя?

– Ребенка не будет, – глухо сказала Дуняша, нервно сцепив пальцы. – Насчет этого не беспокойся.

– Я не беспокоюсь. Я имею привычку нести ответственность за свои поступки. Если нет, то объясни – почему? Я чего-то не знаю о женской и мужской физиологии?

Бесцветность его голоса убивала.

– У меня противозачаточная спираль, – ответила Дуня. – Если тебя так интересуют особенности женской физиологии.

Ей все же удалось его слегка смутить. Но воспользоваться этим она не успела – слишком долго соображала. У Ивана с реакцией дело обстояло лучше. Со словами тоже.

– Прекрасно. Просто замечательно. Дети никак не входили в мои планы на ближайшие годы. Как и посещения венеролога. Хотя в этом вопросе предпочитаю поверить на слово.

Венеролог?!

Сердце пропустило удар. Было ощущение, что отказало разом все: зрение, слух, обоняние, осязание. Просто резко вырубило, чтобы через несколько мгновений абсолютного вакуума снова включиться. Венеролог? Это намек на что? На то, что постоянный контрацептив дает ей возможность вести беспорядочные связи? Это он что сейчас сказал?! Что она… обычная шлюха?

Следующие его слова, не менее прекрасные, Дуня почти не слышала. Голос дальним эхом отражался от стен:

– Ладно, спасибо за вкусный кофе. За отличный секс. За напоминание, что я – взрослый.

Она ушла с кухни. Руки дрожали, ноги едва держали, Дуня, наверное, упала бы, но надо было дойти до двери. Просто дойти до двери. Отпереть защелку удалось не с первой попытки, перед глазами все расплывалось, но увидеть свои слезы она тоже не позволит, поэтому оставалось только до боли кусать губы.

Дуня распахнула дверь. Говорить было не о чем. Так ее никто еще не унижал.

Он отлично понял этот красноречивый жест и все же слегка притормозил на пороге, чтобы сказать на прощанье:

– Если что – звони, не стесняйся… царица.

Хорошо, что не обернулся. Потому что слезы все же потекли.

* * *

Он выглядел дураком – в разного цвета кроссовках. Спасибо, что не оба левые. Или правые. А ведь мог. Вчера он еще и не то мог.

Он и был самым настоящим дураком – все утро. Как по нотам разыграл классического идиота – с этими никому не нужными поцелуями и едва не произнесенными слюнявыми нежностями, с театральным стуком в дверь ванной, с неуместными репликами. Что же. Роль сыграна безупречно. Где аплодисменты только?

Иван шел пешком. Потому что ему надо было идти. Потому что ему казалось, что внутри нечто настолько горячее и взрывоопасное, что толкни Тобольцева кто ненароком в метро – и взрыв неминуем. И если трубку телефона возьмет – тоже взорвется. Поэтому – выключить. Поэтому – идти. Остужать молчанием и шагами обжигающее пекло в груди.

Ошибка. Его назвали ошибкой. Всего-навсего ошибка. В чем же ты ошиблась, Дульсинея? Может быть, в мужчине? Может быть, ты думала, что с тобой в постели… в ванной… на кухне… был вчера вечером и ночью другой? Другой? Или тот самый? С кем ты занималась сексом, Дуня? С Иваном? Или с Ильей?

У тебя необыкновенно красивые ресницы.

Попа тоже ничего. На ощупь.

Еще руки. Я все представляю, как ты на пианино играешь. Наверное, это красиво. Покажешь однажды?

Ваня. Ванечка. Ваня. Ванечка. Ваня. Ванечка.

Он понял, что почти перешел на бег – под ритм звучащих в его голове слов. Ее слов. Ее голоса, шепчущего его имя.

Ее руки – смелые, жадные. Пальцы, следующие узору линий на его руке. И повторяющие этот узор в другом месте. В разных других местах.

С кем ты провела ночь, царица? Ты назвала это ошибкой. Твою ошибку зовут Иван. Ваня. Ванечка. Именно это имя ты выдыхала, кончая.

Смотри не ошибись еще раз. Не назови так другого.

Обжигающее пекло сменила острая горечь. А потом пришла пустота. И на какое-то краткое время он получил передышку от эмоций. К этому моменту Иван дошел до дома.

Ноги приятно гудели от длительной прогулки, и горячий душ оказался кстати. И пусть вода унесет, что можно. Только все смыть нельзя. И снова, словно наяву, видит ее пальцы с алым маникюром, лежащие на его груди. Белая пена, сквозь нее просвечивает красный лак. И горьковато пахнет какими-то цветами. Нет, не горьковато – горько.

Всю одежду, что была на нем в тот день, к которой прикасались ее пальцы, которую Ивану, как что-то постыдное и омерзительное, протянули в щель двери ванной комнаты, он без раздумий выбросил в мусорный пакет. С вещами расставался именно так, без сожалений. И с остальным надо научиться так же.

Еще немного простых действий. Приготовить себе яичницу – не потому что хочется, а потому что надо занять руки. И кофе сделать – вторую кружку за сегодняшний день. Отмечает вдруг, что у них кофе одной марки – у него дома и у нее. Свои запасы он пополнил буквально на днях. И никогда раньше не покупал именно такой, а теперь вот… Чем думал, когда рука тянулась именно к этой банке на полке в супермаркете?

Оседает пыль от обрушившегося на него утром, как небо на землю, разочарования. И наконец-то появляются мысли. Вчерашний взлом. Если отбросить эмоции, то это событие ничуть не менее важное, чем то, что случилось потом. И, в отличие от ночи, касается не только его и Дуни, но и других людей. Тин. Надо обязательно ему рассказать.

Рассказать о чем?

Голова потихоньку включается. Утро. Дуня должна поехать в отделение и подписать показания. А что потом? В квартире выломана дверь – что Дуня будет делать с этим? Вчера она была как потерянный и беспомощный ребенок. Сегодня… Он зажмурился, отгоняя мысли о разговоре на ее кухне. Эмоции – одно, поступки – другое. Сейчас, когда эмоции немного притупились, пришло время поступков. Тобольцев потянулся за выключенным телефоном.

Пять неотвеченных от Маринки. А ему самому не отвечает царица. Длинные гудки, голос автомата. Пять попыток для ровного счета. Потом он набирает сообщение:

«Ты была в полиции? Какие новости? От меня что-то требуется?»

Телефон отмечает сообщение как прочитанное, коротко мигает статус «онлайн». Ответа нет.

«Что будешь делать с дверью? Нужна помощь? У меня есть хороший знакомый слесарь».

Снова вся последовательность повторяется.

Еще два звонка.

И в какую же игру с ним играют?

После очередной кружки кофе доходит, что игра называется «Я обиделась». Без труда можно догадаться даже – на что. И черт его дернул ляпнуть про венеролога.

Куда он поместил ее этими словами? Туда, куда определил в самую первую встречу. Теперь-то знал точно, что все не так. Что умная. Что порядочная. Но слова посыпались по накатанной. И еще – если быть совсем честным – это месть за «ошибку». А ошибка ведь и в самом деле случилась. Причем с его стороны.

Где была собственная голова тем вечером и ночью? Почему, спрашивается, он требовал от Дуни ответа о контрацепции, если это являлось его прямой и непосредственной обязанностью: подумать о последствиях, и подумать ДО, а не изображать поруганную честь ПОСЛЕ. И ведь никогда раньше, кажется… Да нет же, точно! Ни разу до этого не занимался сексом без презерватива. Ни разу. Потому что в свое время Тин и Рося позаботились о просвещении Ванечки Тобольцева в данных вопросах. И после таких просветительских бесед Иван вдруг четко осознал, что сам он появился на свет как раз благодаря тому, что кто-то неизвестный ему в свое время не воспользовался средством контрацепции. А потом просто сбежал от последствий своего поступка. И Ваня точно знал, что он в таком положении оказаться не должен. И не окажется. Это ведь так просто – надо всего лишь иметь при себе презерватив. Всегда.

Он у Тобольцева и вчера был – всегда в портмоне лежал. И в кармашках всех рюкзаков. И иногда в пятом кармане джинсов – вместо зажигалки, поскольку не курил. А сейчас хотелось закурить прямо очень. И, кстати…

Утром, на трезвую голову, ментоловая сигарета казалось особенно отвратительной, но странно гармонировала с горьким кофе и горечью в душе. Так, на чем он остановился?

Презерватив у него вчера был. И даже не один, точно. Тогда почему не воспользовался? Да куда там «не воспользовался» – Тобольцев накануне даже не вспомнил, что противозачаточные средства существуют на свете. Не подумал, что от того, чем они с таким упоением и наслаждением занимались, случаются незапланированные дети. Зато прекрасно подумал и вспомнил утром. И вывалил это на Дуню, которая была виновна во всем ровно столько же, сколько и он сам. Нет, даже, наверное, меньше, ведь это все-таки мужская обязанность – не допустить и позаботиться. А позаботилась и не допустила в итоге она. А он…

Взялся за телефон и, щурясь на пахнущий зубной пастой дым, набрал одной рукой:

«Извини за венеролога. Не хотел обидеть. Не подумал. Извини. Пожалуйста».

И снова та же реакция. Точнее, полное ее отсутствие. Зато прорвался звонок от Рох. Сбросил. Звонок тут же повторился. А, да провались оно все! Бросил сигарету в чашку с остатками кофе и принял входящий.

– Тобольцев, ты куда пропал?! Ты на часы смотрел?!

Иван поморщился, вспоминая, что у них там сегодня. Съемок вроде нет. А вот завтра…

– Марин, у этой… как ее… на завтра же перенесли?

– На завтра, но нам надо подготовиться! И мне надо с тобой еще обсудить кое-что важное! А ты… Ваня… – у нее сменился тон. – У тебя все в порядке?

– Да, – машинально отхлебнул кофе. Тьфу, гадость какая! Выплюнул окурок. – Нет! У меня у… у друга неприятность – квартиру вчера взломали. Полиция, заявление, все дела. Спал ночью пару часов.

– Ох… Помощь нужна?

– Справляюсь, – он отодвинул кружку подальше. – Сейчас пару звонков сделаю и приеду. Час от силы, ага?

– Ага. Давай, жду.

Надо все-таки звонить Тину.

Тихий выслушал молча, не перебивая. И только потом взорвался негодованием и вопросами:

– Почему не позвонил вчера?! Ты соображаешь вообще, что случилось?! Ты должен был сразу позвонить, Ваня, сразу! Как только узнал, что у Лопухиной квартиру взломали!

Тобольцев мог только что-то невразумительно промычать в трубку.

– А как она там во взломанной квартире осталась, ты подумал?! – продолжал бушевать Тин. – Это же мы ее подставили! Мало ли что полицию вызвали! Что промолчали – молодцы, конечно. Но самодеятельность тут не к месту, Ванич! Надо было забирать ее, ни в коем случае не оставлять одну!

– Я провел ночь у нее, – наконец получилось сказать что-то. – Она была не одна.

– А… – начал Тихон и замолчал. После паузы только продолжил: – Ясно. – Потом еще вздохнул и добавил зачем-то: – Понятно. Слушай, раз такое дело… Я своих, наверное, в Коломну увезу. И позвоню… так… ага, значит, вот Толе и позвоню… – Тихий явно говорил сам с собой. А потом все-таки вспомнил о собеседнике. – Так, Ваня, спокойнее будет, точно тебе говорю. В общем, я Варьку с Марфой сегодня от греха подальше к своим отправлю – там каждая чужая рожа на виду. И Анфису с ними. И пару ребят. Я позвоню и… Так, Вань, а Евдокию, может, тоже в Коломну? К Идее Ивановне под охрану? А что, она одна как взвод спецназа, – Тин хохотнул. Но его веселье на другом конце трубки не поддержали. – Ладно, извини. Но ты подумай. Дела-то нешуточные завариваются, и о безопасности своей женщины ты должен позаботиться, Ванич.

– А кто тебе сказал, что она – моя женщина?

– Но я думал… – тут голос Тина прозвучал слегка растерянно.

– А ты меньше думай, Тихий. От этого бывают страшные головные боли.

– А ты больше думай, Тобольцев, – жестко ответил Тихон. – Особенно о том, что говоришь и с кем говоришь. А то как бы в ухо нечаянно не схлопотать. От этого тоже бывают страшные головные боли. Приходи в себя, Тобол. Вечером созвонимся.

* * *

Сколько она простояла, глядя на закрытую дверь, Дуня не знала. Вот и все. Как легко жизнь может превратиться в руины всего за несколько часов.

Прав был Илюша, так точно беспристрастно прав. Если бы она вчера не влезла в разговор с Леней, то сидела бы сейчас в открытом уютном кафе, где плетеные стулья и ароматный кофе, наслаждалась бы жизнью. Но Дуня влезла и испортила вечер.

Если бы не решила играть в Шерлока Холмса, то не пришли бы к ней Тихий с Ракитянским и не сделали бы звонка, не сделали бы звонка – квартира осталась бы невредимой. И не приезжала бы полиция, не ходили бы в ее доме чужие люди, не задавали бы ненужные вопросы. Не было бы страха и отчаяния. Не было бы секса с Тобольцевым. Ничего бы не было.

Если бы только она слушала Илью.

О том, что было бы с Ракитянским в таком случае, – Дуня не думала. Ни о проигрыше в казино. Ни о громкой судебной тяжбе. К черту все!

Прав Илья, сто, двести, тысячу раз – прав! Инопланетянка… дура… оставшаяся один на один со своей разрушенной жизнью.

Кухня все так же хранила отпечатки вчерашнего вечера, к которым присоединились знаки сегодняшнего утра. Дуня стояла на пороге и понимала, что сил собрать посуду в раковину, вымыть ее, расставить по полкам – нет. Просто нет. И видеть она ничего из этого не может: ни коньячные бокалы – его и свой, ни чашки, ни заколку, которая лежала тут же.

Вынув из ящика большой мешок для мусора, Дуня стала все методично сбрасывать туда: блюдца, ложки, еду, заколку, чашки, снифтеры, предварительно вылив жидкость в раковину.

Через краткое время кухня стала абсолютно чистой. Потом с этим же мешком Дуня пошла на разгромленный балкон.

Она не разбирала разбросанные на полу бумаги, каталоги, карандаши, ручки. Все в пакет, все в мусоропровод, все! Мышка, коврик, альбом с образцами итальянской плитки, журнал лучших ресторанных интерьеров за прошлый год, эскизы, наброски, записи, все… Все! Все! В помойку! Где оказалась она сама.

И фотоаппарат. Туда же.

Дуня вернулась на кухню за остатками камеры и увидела прикрепленный магнитом к холодильнику лист бумаги, где были записаны телефоны, адрес отделения полиции и фамилия следователя.

Ну конечно, она же обещала приехать и подписать какие-то документы. Совсем вылетело из головы. Оставив огромный мусорный пакет около входной двери, Дуня пошла одеваться для визита в полицию. В спальне ее встретила незастеленная кровать.

Посещения венеролога не входили в мои планы.

Если что – звони, не стесняйся… царица.

Его недосказанное «когда захочешь развлечься» так и осталось витать в воздухе. Дуня чувствовала себя падшей, грязной и продажной.

На глазах снова появилась влага. Зачем же… зачем же так, автостопщик? Как же он выговорил… это… после… после всего? После разговоров, прогулок, помощи с Ракитянским, после того, как она открыла перед ним дверь своего дома… вот так – наотмашь. Хлестко.

Слезы перешли в рыдания. Дуня плакала, упав на ту самую кровать, где совсем недавно изменила Илье, плакала долго, захлебываясь, до икоты, вцепившись руками в подушку.

А потом наступило оцепенение, какая-то отрешенность от действительности. Она села на кровать, оглядываясь по сторонам и пытаясь сообразить, что же собиралась сделать. Через некоторое время вспомнила: полиция.

Сборы много времени не заняли. Первое попавшееся платье, волосы в хвост, паспорт, телефон, ключи от машины, мешок, наполненный счастливым прошлым.

Дверь просто плотно закрыть. Было не страшно оставлять незапертую квартиру. Честно сказать – просто все равно. После всего, что случилось, – недосчет телевизора или тостера казался мелочью.

Мешок Дуня выбросила в мусорный бак в соседнем дворе, отделение полиции нашла без труда. Оцепенение не проходило, но с ним было даже легче. Словно поставили заморозку. На вопросы отвечала механически, подписи ставила там, где говорили. И все то время, что она была в отделении, – звонил телефон. Сначала Тобольцев. Потом Илюша. Потом снова Тобольцев. Они так и звонили, сменяя друг друга. А Дуня медленно, не понимая ни слова, читала тексты, которые должна была подписывать.

Зачем ей звонит Иван, она даже не представляла. Разве после того, что сказано, еще существуют темы для разговоров? Она не могла с ним говорить.

А с Ильей… она тоже не могла говорить… не сейчас. Чуть позже.

Когда Дуня села в машину, телефон высветил три входящих от Ильи и пять от Тобольцева. Потом звук сообщения.

«Ты была в полиции? Какие новости? От меня что-то требуется?»

Не ответила. Он продолжил:

«Что будешь делать с дверью? Нужна помощь? У меня есть хороший знакомый слесарь».

Да, дверь, конечно. Дуня отложила телефон и повернула ключ зажигания. Надо купить замок. Телефон звонил снова. Это была не гордость, не желание наказать или устроить показательное выступление, нет – просто невмоготу заставить себя взять трубку. Услышать голос. Тот самый голос, который утром… Стоп! Она едет за замком.

В замках Дуня не разбиралась, не представляла, какой именно ей нужен, но очень надеялась на помощь консультанта. И снова позвонил Илья. Игнорировать его дальше было нельзя.

– Привет.

– Ты все утро не отвечаешь. Ты где?

– Я… в магазине, – Дуня растерянно смотрела на три предложенных ей продавцом варианта.

Пауза. Илья явно чего-то ждал. Она не знала, что говорить. Долгая пауза.

– Дуня?

– Да.

– Ты в каком магазине?

– Замков.

– Замков?

– Да.

– Что ты там делаешь?

– Выбираю замок.

– Для чего?

– Для входной двери.

Снова пауза. Тянущая. Разрывающая этот глупый абсурдный разговор. И наконец:

– Дуня, что происходит?

– У меня сломался дверной замок.

– Когда?

– Вчера.

– Вчера?! А где ты спала?

– Дома.

– Со сломанной дверью?

Она промолчала.

– Дуня?

– Да.

– Что «да»?

– Со сломанной дверью.

Опять пауза. Он о чем-то думал. Дуня не думала ни о чем. Она стояла, уставившись на замки. Мальчик-консультант нетерпеливо переминался с ноги на ногу рядом.

Потом Илья заговорил, и это был хорошо ей знакомый Илья – решительный и знающий все на свете.

– Я скоро буду. Езжай домой.

– Но?…

– Дуня, езжай домой.

И отключился.

Дуняша поблагодарила продавца за помощь, сказала, что определится с вариантами попозже, и покинула магазин. Она долго стояла на светофорах, поэтому опередила Илью всего минут на пять. Скинула босоножки, прошла в гостиную и села на диван. Телефон снова известил о пришедшем сообщении. Дуня открыла чат, но прочитать послание не успела – входная дверь открылась.

– Дуня, ты здесь? – раздался голос Ильи, и она быстро нажала на кнопку сброса в смартфоне.

– Да.

– Я ничего не понимаю, – проговорил он, заходя в комнату, – если замок сломался, то как ты вошла?

Что делать? Соврать? Только на вранье сил не было. Сил не было уже ни на что. Перед ней стоял Илюша, тот самый Илюша, которому она изменила этой ночью. Который ни о чем не подозревал и думал, что она – его Дуня, верная и честная.

– Замок сломала не я.

– А кто?

– Кто-то.

Было полное ощущение, что телефонный разговор продолжается. Илья подошел к Дуняше, взял ее за плечи и поднял с дивана, заставив посмотреть ему в лицо.

– Ты можешь понятно объяснить, что произошло?

Дуня покачала головой. У нее закончились слова. Она просто смотрела на Илюшу. Сначала Тобольцев ее мучил. Теперь он. И она перед всеми виновата. Перед всеми! Наверное, Илья что-то такое увидел в ее лице, что заставило ослабить хватку. Он начинал понимать.

– Дверь была взломана?

Она утверждающе кивнула головой.

– Почему ты не позвонила мне?

– А разве… разве тебе нужны неприятности? Это же… полиция… как там вчера Леня говорил про бизнес?

Илья стал меняться в лице. Его спокойствие и непробиваемость начали куда-то исчезать, истончаться.

– Дуня… что ты говоришь? Да мне плевать, что вчера сказал Леня! Мы вообще не должны были ехать в тот ресторан, просто хотелось быстрее избавиться от чужих документов. Я летел из командировки, я хотел провести вечер с тобой, просто вечер с тобой, и все вдруг пошло совсем не так. Это моя ошибка. Я должен был сообразить: либо ресторан с девушкой, либо бизнес-встреча. Я дурак.

Дуня во все глаза смотрела на Илью. Он никогда не называл себя так. Он крайне редко брал какую бы то ни было вину на себя. Это было что-то совершенно невозможное.

– Дуня… ты из-за этого мне не позвонила и провела ночь с открытой дверью? Одна? Господи… – он стал белее мела.

– Нет-нет… – совершенно беспомощно зашептала она, – давай закончим на этом. Не говори больше ничего, не надо…

– Ты полицию вызывала? У тебя что-то пропало?

– Техника. Заявление подала.

– Умничка, хотя надежды, что найдут, мало. А технику можно купить новую.

В дверь постучали. Дуня вздрогнула.

Дальнейшее происходило без ее участия. Пришел слесарь, откуда-то взялся замок, его быстро поставили взамен сломанного, вручили ключи. Все это время Дуня сидела на диване.

Она ведь могла позвонить Илье. И он бы приехал. Но Дуня испугалась. И предпочла ответить Тобольцеву… а теперь ничего не изменить.

Илья прекрасно видел, в каком она состоянии, но списывал все на стресс от проведенной в одиночестве ночи во взломанной квартире и полностью брал вину на себя, в то время как непоправимое совершила она. Дуню эта ситуация ужасала.

Она не слышала, как ушел мастер.

– Едем, – сказал Илья, беря ее за руку и поднимая с дивана.

– Куда?

– Ко мне, – он был настроен решительно. – Тебе надо собирать какие-то вещи или достаточно того, что есть у меня?

– Я не могу, – тихо проговорила Дуняша.

– Я не оставлю тебя здесь в таком состоянии.

– Илья, послушай меня, пожалуйста. Ты ни в чем не виноват, правда, это я виновата, понимаешь, я. Это я! Я не поеду с тобой никуда! Я просто не могу!

У нее начиналась истерика, и он это понял, поэтому без лишних слов просто взял за руку и вывел из квартиры, сам закрыл дверь, положил ключи в карман и нажал кнопку лифта. Когда кабина подъехала, так же решительно завел внутрь Дуню и только там обнял и крепко прижал к себе, позволяя ей нервно всхлипывать. Сил сопротивляться больше не было. Она послушно высморкалась в его носовой платок, вышла из подъезда и села в «мерседес». В сумочке снова звонил телефон. Дуня просто сбрасывала звонки. Голова устало лежала на спинке сиденья, начинало познабливать.

В квартире оказалась домработница, которая готовила что-то вкусное и ароматное. Илья дотронулся рукой до Дуниного лица. Его пальцы казались холодными.

– У тебя температура, – голос как сквозь ватные заслонки.

– Не может этого быть, – слова давались тяжело.

– Тебе надо сейчас полежать. Я вызову врача.

Температура оказалась небольшой, всего тридцать семь и три, но слабость была такая, что даже сидеть оказалось сложно. Остаток дня Дуня провела в кровати, Илья еле уговорил ее съесть небольшой кусок мяса. Глядя на его заботу, она чувствовала себя дрянью. Настоящей дрянью. Надо обязательно сказать, что она его не стоит. Но попозже. Вот чуть-чуть отдохнет и скажет. Просто нет сил вызывать такси и ехать домой.

Врач прибыл довольно быстро, устроил осмотр, спросил о событиях предыдущего дня и констатировал стресс. Температура при этом – один из симптомов. Нужен покой, сон, легкое успокоительное, и молодой организм обязательно справится.

Сквозь приоткрытую дверь Дуня слышала обрывки разговора, потом врач ушел. Она видела, как Илья наливал себе виски.

За окном было светло, но ощутимо чувствовалось приближение вечера.

– Слышала, что сказал врач? – поцелуй в макушку. – Тебе обязательно нужно отдохнуть, поспать, восстановить силы.

– Илюш…

– Тс-с-с… выпей таблетку и засыпай. Ни о чем не беспокойся. Мы обо всем поговорим завтра.

Дуня уже проваливалась в сон, когда ее телефон, лежавший на тумбочке, зазвонил опять. Кто-то унес его в другую комнату. Наверное, Илья.

* * *

И снова прощально мигает огнями электропоезд. И снова ждать. И снова мимо людей и окон кафе. Только он уже не торопится так, как вчера. И час более ранний. И кроссовки на ногах одинаковые.

К вечеру дурные предчувствия и ощущение непонятной вины окутали плотным коконом, не давая уже не то что работать нормально – дышать. Не отвечает ни на звонки, ни на сообщения. Обиделась? Воспитывает? Да кто так делает, Дульсинея?! Нельзя так.

И снова двор. На детской площадке полно ребятни, которую вывели погулять после спада дневной жары. Скамейка у подъезда, на которой вчера сидела перепуганная девушка в вечернем платье, пуста. Прищурив глаз и запрокинув голову, Иван прикидывает, какие ее окна. Свет не горит. Впрочем, рано. Домофон подъездной двери пиликает, выпускает очередного малыша с мамой, и Тобольцев пользуется представившейся возможностью.

Дверь встречает его новым замком. За ней уверенно и безответно заливается звонок. Никого нет за этой дверью со свежеврезанным замком. Но Иван еще давил на кнопку пару минут. И несколько раз пнул по дереву – но уже просто с досады. Что происходит, что?!

Решение пришло, как обычно, из ниоткуда. На телефонный звонок ответили быстро.

– Ну, оклемался, сердешный?

– Тин, мне нужна твоя помощь.

Абонент смачно выругался.

– Пожалуйста, Тиныч.

– Чего надо? – со вздохом спросил Тихий. А после объяснений еще раз вздохнул и в свою очередь задал вопрос: – Ты где? Как пересечемся?

– Я у Дуниного дома.

– Ближний свет! – фыркнул Тин. – Я уже на выезд в Коломну навострился. Давай где-нибудь на полдороге, а?

– Давай! – с облегчением согласился Иван.

Спустя полчаса он сидел в салоне черной «эскалады», а Тихий возил по экрану своего смартфона пальцем.

– Понимаешь, я весь день не могу дозвониться, но, может быть, дело именно во мне и… – в который раз начал Иван, но Тин его перебил, прижал палец к губам и чем-то щелкнул на руле. Из динамиков автомобиля забасили длинные телефонные гудки.

Они звучали долго, очень долго. Потом Тихий нажал на отбой и обернулся к другу.

– Видишь, Вань…

– Позвони еще раз!

Тихон пожал плечами и послушно повторил вызов. И после двух гудков из динамиков вдруг раздался мужской голос. Он был такой ровный и спокойный, что друзьям показалось, будто это говорит автоответчик.

– Добрый вечер. К сожалению, Евдокия Романовна сейчас не может подойти к телефону. Но если что-то нужно передать, я смогу это сделать позже.

Иван и Тин обменялись удивленными взглядами. А потом Тихон уверенно ответил:

– Добрый вечер. Очень жаль, хотел переговорить с Евдокией Романовной лично. Тогда передайте, пожалуйста… А с кем я разговариваю?

В ответе возникла небольшая пауза. Но после голос зазвучал все так же спокойно:

– Илья, можете называть меня Илья, Тихон Аристархович. Так что передать Евдокии?

«Ты знаешь, кто это?» – беззвучный вопрос Тихого Иван прочитал по губам, но как ответить – не представлял. Нервно пожал плечами, признавая полнейшую амбивалентность этого жеста. Тихон трактовал его по-своему.

– Я так понимаю, что вы секретарь Евдокии Романовны. Передайте ей, что звонил Тихий по поводу последних снимков витражей для моего ресторана. У меня и моего… помощника по дизайну есть вопросы по этим фото.

Теперь пауза вышла более заметной. Но голос после нее – все такой же негромкий и спокойный:

– Передам обязательно. Но если вопрос срочный – а раз вы звоните вечером в субботу, то он срочный, не так ли? Так вот, если вопрос срочный, то лучше связаться с ее помощником. У вас наверняка есть контакты кого-то из сотрудников фирмы. Дело в том, что Евдокия Романовна заболела. Только что ушел врач, она приняла лекарства и уснула. Думаю, не стоит беспокоить Евдокию Романовну с витражом до понедельника, верно?

А вот в финале раздражение в размеренном мужском голосе из динамиков все же прорезалось. Едва, но все же уловимое. Тихий не пойми чему улыбнулся, прежде чем ответить:

– Верно. Не знал, к сожалению, что Дуня заболела. Мы всегда общались напрямую, без помощников. Но витражи подождут до понедельника спокойно. В любом случае, будет быстрее дождаться начала недели и переговорить непосредственно с руководителем. Передавайте Евдокии пожелания скорейшего выздоровления… Илья. До свидания.

– Обязательно передам, Тихон Аристархович. До свидания.

Какое-то время в салоне машины еще звучали короткие гудки, а потом человек в водительском кресле снова что-то нажал на руле и положил телефон в отделение между сиденьями.

– Ну, лично мне все ясно. А тебе, Тобол?

Иван смотрел в окно, в котором слабо угадывалось его собственное отражение. Смотреть на друга почему-то сейчас не мог. Стыдно, что ли?

– И мне все ясно, – собственный голос был еще бесцветнее, чем тот, что звучал недавно по громкой связи.

– Не, один вопрос все же есть, – после паузы проявил любопытство Тин. – Это кто был?

– Ты же понял, – все так же бесцветно ответил Иван.

– Я желаю полнейшей ясности, – не унимался Тихий.

Тобольцев повернулся к другу.

– Это был тот, чья она женщина. Так понятно?

– Сказал не по-русски, но общий смысл я уловил, – Тин побарабанил пальцами по рулю. – А ты понимаешь, что ты дурак, Ванич? Вот прямо как в книжке – Иван-дурак.

– А ты вот… Тихон-самый-умный-на-свете… никогда не делал ничего такого, после чего все бы отдал, чтобы… изменить то, что ты сделал?

Тин помолчал. Скосил взгляд за окно, будто там было что-то интересное. Вздохнул.

– Как не делал-то… Куда без этого? Все мы одним миром мазаны.

– И что потом?

– Так ты сам сказал, Ваня, что потом. Потом ты все отдаешь, чтобы это изменить. И если получится – вернешь себе обратно это самое «все».

– А если не получится?

– Это, дружочек мой, как повезет. Ладно, если у нас сеанс психоанализа закончен, я помчал. А то мне надо ехать, Коломна зовет. Тебя подбросить куда-нибудь? – словам Тихона вторил заурчавший мотор.

– Нет, спасибо, – качнул головой Ваня и взялся за ручку двери. – Я пешком пройдусь. Спасибо, Тиш. Коломне привет передавай.

– Обязательно, – ответно кивнул Тихон на прощание. – Завтра вернусь в Москву – наберу тебя.

Вот и стало все предельно ясно. Под словом «ошибка» поставили оценку. Жирную двойку. Нет, даже кол. С минусом. А потом этот самый кол с минусом изогнулся и превратился в вопросительный знак. В один-единственный вопрос.

Почему?

Почему после всего жара и нежности, после всей женской обнаженности тела и детской откровенности слов – про ресницы, про пальцы, о которых она так много думала, после речитатива его имени в самый интимный момент – после всего этого… ошибка? Как можно было так ошибиться? Живыми людьми не ошибаются, царица.

Он никак не мог сложить ту вчерашнюю девочку, к которой мчался, умирая от тревоги за нее, и сегодняшнюю, ту, что так легко отмахнулась от произошедшего. Как? Что? В чем причина? Ну не может быть все дело в злосчастном коньяке? Или все-таки он?…

Кто-то ему говорил… хоть убей, сейчас не мог вспомнить, кто… что бывает такая реакция на стресс. Что после пережитой опасности в организме резко включается режим репродукции. Может быть, это было оно? Просто стресс. Просто коньяк. Просто нужен был мужчина. Просто физиология и гормоны. А Иван просто оказался рядом. По какой-то – ему совсем не хотелось теперь гадать, по какой именно – причине. Он просто тот, кто оказался рядом в нужный момент. А мог бы оказаться другой. Пусть не этот… Илья-Илюша, которому Дуня вчера почему-то не позвонила. А кто угодно другой. Ракета вдруг, да. Ну, оставил что-то накануне по пьяни, заскочил забрать, а тут она вся такая несчастная. Уж Рося бы даму в беде не оставил. И потом бы утешил. Если бы вдруг…

Картина выходила совсем абсурдной. У Роси нет ресниц – нужных. И пальцев, которые могут сыграть «Октябрь». И трайбла, вызывающего такой интерес и даже восхищение, тоже нет. Но почему же тогда, почему?…

Иван устало потер виски и огляделся. В голове ломило едва выносимо. Слева тускло блестела Москва-река. Он каким-то неведомым образом вышел на набережную. Ваня еще раз надавил на виски в напрасной попытке унять головную боль, а потом уставился на собственное запястье. Без привычных ремешков оно выглядело голым. Как и когда снял свою любимую фенечку? Не помнит. И зачем, спрашивается? Красная бусина, амулет удачной охоты. Снял, и вот результат. Вляпался.

Иван сунул голые запястья поглубже в карманы джинсов и побрел вдоль набережной. Никогда не понимал женщин и уже не научится. Утешало во всем этом только одно: те слова, что неудержимо рвались с утра, – нелепые, неуместные и никому не нужные – все-таки остались несказанными. И хорошо. Иначе сейчас было бы совсем хреново. А так – нормально все. Выплывет. И несказанные слова истлеют. Потому что они были… Да, именно.

Ошибкой.

* * *

Дуня проснулась поздно, шторы в спальне были плотно задвинуты, а часы показывали почти одиннадцать. Зато она выспалась и чувствовала себя отдохнувшей. Встала не сразу – еще какое-то время нежилась в кровати, недолго, минуты три, а потом начала возвращаться действительность. Неприглядная.

Спустив ноги на пол, Дуня встала и пошла искать Илью. Его дома не оказалось, зато на кухне развила бурную деятельность Елена Дмитриевна, которая никогда не приходила в воскресные дни. Увидев на пороге Дуняшу, женщина улыбнулась:

– Доброе утро. Илья Юльевич срочно уехал.

– Что-то случилось?

– Я не знаю, – пожала плечами домработница, – он мне позвонил, сказал, что должен уехать, и просил приглядеть за вами. Хотите кофе?

Дуня потерла руками виски. Приглядеть за ней… да уж…

– Елена Дмитриевна, сегодня воскресенье, и я в порядке, идите домой, отдохните, я тут сама управлюсь.

Но ответом было лишь отрицательное качание головой:

– Только если Илья Юльевич отпустит.

Ясно.

– Тогда кофе, – вздохнула Дуняша. – Только чуть позже, после душа.

– Вот это другой разговор.

Она стояла под струями воды и вспоминала вчерашний душ в своей квартире, как точно так же меняла температуру воды и точно так же пыталась понять, что делать дальше.

Сказать Илье?

Промолчать?

Уйти от него, потому что нечестно продолжать отношения после измены?

Или попробовать склеить то, что она сама разбила? А правда все равно выплывет наружу…

В душе Дуня не верила, что секреты живут вечность. Где-нибудь, когда-нибудь, в самый неподходящий момент… обязательно.

Илья не простит. Она точно знала, что не простит. Она бы и сама… не простила.

Маленький синяк на бедре никуда не делся. Его не смыть, не стереть. Слегка нажмешь – болит.

И пора выходить из ванной, а то Елена Дмитриевна уже два раза стучала, беспокоилась, все ли в порядке.

Кофе Дуня пила на балконе, любуясь лентой Москвы-реки. Илья не любил выходить на балкон. Хотя, наверное, не так. Ему было некогда. А можно было бы попробовать устроить здесь утренний кофе… Подумала, и самой стало смешно. Поздно. Теперь, наверное, уже поздно что-либо устраивать.

День тянулся долго и бессмысленно. Она пыталась читать, смотреть телевизор, помочь на кухне, но нигде не находила себе места. Звонил врач, потом Илья, всем было сказано о прекрасном самочувствии, однако постельный режим не отменил ни один, ни другой.

О Тобольцеве Дуня старалась не думать. Получалось плохо. Синяк же болел. Если нажать.

Илья возвратился домой только в восемь вечера, уставший, но с пятью разными коробками конфет.

– Никак не мог выбрать.

Он отпустил домработницу и смотрел, как Дуня сервирует стол к ужину.

Сидел, задумчиво потер пальцами лоб, поинтересовался, какое вино ей хочется.

Вот как тут сказать о том, что она натворила?

– У тебя что-то случилось?

– Чуть не сорвался один контракт, в последний момент партнер пошел на попятную, сказав, что его не устраивают некоторые пункты договора. Пришлось поднять юридическую службу… в общем, неважно.

– Крупный контракт? Хотя если ты уехал утром в воскресенье…

– Это неважно, Дуня.

– А что важно?

Илья подошел к ней с двумя бокалами вина и протянул один:

– То, что сейчас, – важно.

От того, как это было сказано, у Дуни пересохло в горле. Она сделала большой глоток.

– Илюш, я… нам надо поговорить.

– Не надо. Мы оба были неправы. Давай просто вычеркнем тот вечер, как будто его не было, и начнем с сегодня.

Его рука обняла ее за талию и притянула к себе.

– И еще, что бы ни случилось, как бы мы ни поссорились, звони мне, обязательно.

Дуня кивнула головой, уставившись в свой бокал вина. Он поцеловал ее в висок.

– Пошли ужинать, а то все остынет. И забыл сказать, вчера звонил Тихий, что-то с окнами. Я сам ответил – не хотел тебя будить. Пообещал, что ты перезвонишь завтра.

Дуня снова кивнула.

* * *

– Ну, что делать будем? – Тин разливал. И отнюдь не по рюмкам, а по чашкам, и потому – чай.

– У меня – молчат, – хмуро отчитался Рося. – Сами не звонят, я набирал пару раз, не берут трубу. Затаились.

– Не к добру, – резюмировал Тин.

– Не к добру, – подтвердил Славка. – Но что делать, ума не приложу. Нужен какой-то нестандартный ход.

Ваня молчал. Он считал себя мастером нестандартных ходов, но сейчас в голове было пусто.

* * *

Как хорошо было возвратиться в офис в понедельник. Не зря говорят, что работа – лучшее убежище, отлично можно спрятаться за срочными заказами и платежами, текущими делами, переговорами, планерками, летучками и выездами на место.

– Паша, ты заказал мебель для «ГосТИНцев»?

– Как договаривались, Евдокия Романовна.

– А почему контракта до сих пор нет?

– Ой, они прислали, это я забыла вам перенаправить, простите, пожалуйста.

– Оля, у них срок изготовления и доставки считается от дня предоплаты, а мы еще документы не согласовали, ну как так можно? Срочно текст мне на стол. Так, что с ландшафтами?

– Ну, я тут накидал примерно…

– Примерно? Или точно? Что хочет клиент?

– Он сам не знает, чего хочет.

– А как у него дела с аллергией?

– У кого?!

– У клиента. Аллергия на цветение есть? А то мы насажаем на свое усмотрение.

– Я это… не знаю.

– Ну так узнай!

Номер Тихого Дуня набрала ближе к обеду, когда поняла, что готова услышать низкий бархатный голос.

– Добрый день, Дуня. Как ваше здоровье?

– Здравствуйте, Тихон Аристархович, уже лучше, спасибо. Вы звонили. Извините, я… действительно неважно себя чувствовала.

Она не знала, поверит он или нет. Хотелось, чтобы поверил. Рука сама потянулась к карандашу и на развороте ежедневника нарисовала рожицу.

– Не нужно извинений, все мы люди, у всех бывают проблемы и недомогания. Собственно, поэтому я и звонил вам в субботу. По просьбе нашего с вами общего… друга Тобольцева. Очень уж он переживал, чтобы с вами было все в порядке после… взлома квартиры. Я тоже, кстати. Просто не посчитал правильным обсуждать это с человеком, который взял трубку вашего телефона. После взлома не было никаких тревожных сигналов, Дуня? Звонков, каких-то подозрительных людей, событий?

У рожицы появилось два приличных уха, челка, веснушки и кепка. Дуня старательно выводила детали рисунка. Человек, который взял трубку… Тобольцев переживал… очень… не посчитал правильным обсуждать… зашифрованная телефонограмма получается, а не разговор заказчика и исполнителя. Дуня молчала. Надо было еще кепку раскрасить. Тихий терпеливо ждал.

– Больше ничего не было, Тихон Аристархович. Я… пока в квартиру не возвращалась, но там новый замок. А по телефону никто не звонил, никаких тревожных сигналов. Я очень хочу верить, что все… позади.

– Верить – это хорошо, но мы будем работать над этой проблемой. А вы берегите себя, Дуня. И… хотите совет?

По спине побежал легкий холодок. Почему-то показалось, что он все знает и совет не будет связан ни со взломанной квартирой, ни с витражом. Дуня рисовала футболку и не хотела ничего принимать, но ответила согласно правилам хорошего воспитания:

– Я вас слушаю, Тихон Аристархович.

– А лучше не надо слушать. Я не самый хороший советчик в этих вопросах. К тому же очень предвзятый. Просто берегите себя.

Рука замерла. Он сказал ровно столько, сколько сказал. Знает и не будет вмешиваться.

– Я постараюсь. И… спасибо.

За невмешательство и за «необсуждение с человеком, который взял трубку телефона».

– Пожалуйста.

Из футболки показались руки. В руках – футбольный мяч. Тихий снова терпеливо ждал.

– До свидания, Тихон Аристархович.

– До встречи, Дуня.

Отбой. Лист с рисунком вырывается из ежедневника, мнется и летит в корзину для мусора.

Значит, Тихий звонил по просьбе Тобольцева. Зачем? Разве они не выяснили все там, в квартире? К чему тогда эта забота и расспросы про полицию и дверь? Все сказано. Или не все?

Дуня вспомнила, что было еще сообщение, которое она не успела прочитать. И не будет. Конечно, не будет. У нее дел много, и внутренний дворик для дочки политика не закончен, как раз самое время заняться. И знать она ничего про этого автостопщика не хочет.

«Извини за венеролога. Не хотел обидеть. Не подумал. Извини. Пожалуйста».

Неудачно взмахнула рукой и перевернула стаканчик с карандашами. Черт! Пришлось вставать и собирать с пола. В глазах предательски защипало.

Извини.

Не подумал.

Не хотел обидеть.

Пожалуйста.

Извини. Пожалуйста.

Не подумал.

Пожалуйста.

Пожалуйста.

Пожалуйста.

Извини…

* * *

– Иван Иванович, вас тут спрашивают.

Тобольцев вздохнул. Он перестал дергаться от этой фразы, но меньше раздражать она не стала. Рох взяла помощницу, смешную круглолицую девочку с каким-то азиатскими корнями в гороскопе и вполне славянским, но не женским именем Миша. И она упорно величала Ивана исключительно по батюшке. Точнее, по дедушке, но Миша этого не знала.

Спрашивающей оказалась ухоженная и бойкая леди за сорок, которая хотела сделать мужу подарок на годовщину свадьбы в виде тематической фотосессии себя, любимой.

– Дорого у вас, Иван Иванович.

Иван едва смог подавить гримасу, в полной мере отражающую его отношение к подобного рода репликам. Он не любил торговаться. И не умел. Не нравится – уходи. Вслух говорить не стал, лишь пожал плечами.

– Может быть, я могла бы оказать вам взамен услугу… Иван?

Глаза Тобольцев все-таки округлил. Так неприкрыто к нему редко подкатывали. А уж в роли владельца студии – и вовсе в первый раз. Кажется, его визави поняла его изумление и рассмеялась – кокетливо.

– Я журналист. Елена Воскобойникова. Может быть, слышали?

Иван покачал головой. Журналистка поджала губы.

– Я могла бы написать про вас. Статью. Рекламную.

– Спасибо, но у нас с рекламой все в порядке.

Елена вздохнула.

– Попытаться стоило. Хотя с учетом моего места работы – с рекламой могло и не сложиться.

– А где вы работаете? – Ваня спросил автоматически, на правилах хорошего тона.

– «Дорожный патруль», «Криминальная сводка» и тому подобное, – рассмеялась журналистка. – Охотимся за жареными фактами, в общем.

Что-то почти слышимо щелкнуло в голове.

– Насколько жареными? – голос звучал все же спокойно.

– Чем жаренее, тем лучше.

– Лена, у меня для вас есть предложение! – Иван резко встал из-за стола. – Только нам надо проехать ко мне домой.

Теперь пришла очередь Воскобойниковой округлять глаза.

– Иван… Иванович… боюсь, вы меня превратно поняли. Я не имела в виду ничего такого и…

– Ай! – Тобольцев махнул рукой. – Я тоже! Впрочем, можно и здесь посмотреть. Идите сюда! Все равно все нужное в облаке лежит.

На прощание она сказала, что ей надо посоветоваться с выпускающим программы и что она перезвонит.

Перезвонила.

* * *

– Ваня, я тебя предупреждал – никакой самодеятельности!

– Никакой, Тин. Поэтому я с вами и советуюсь.

– Ты уже дал фотографии журналистам!

– Без моей финальной отмашки материалы в эфир не пойдут. Ну? – Иван поднял руку с телефоном. – Даем добро? Они готовы. Это фанатики, они за сенсацию мать родную продадут.

Тихий и Ракитянский переглянулись.

– Наверное, этот тот самый нестандартный ход, – негромко проговорил Ракета.

– Хрен это потом замнешь, я так думаю, – Тихон задумчиво вертел в руке карандаш. – Как там называют журналистов – пятая власть?

– Колонна пятая, – хмыкнул Иван. – А власть – четвертая.

– Может быть, они сработают там, где не прошло у первых трех, – решительно кивнул Слава. – Я – за.

– Развели тут демократию с голосованием, – проворчал Тихий. – Звони, Ванечка. Хуже не будет.

* * *

Через неделю синяк исчез. Как раз к окончанию женских дней, которые так удачно начались в тот самый понедельник, когда она прочитала: «Извини. Пожалуйста». И всю прошедшую неделю эти слова были с ней. Дуня носила их в себе, как музыку. Носила и не знала, что делать.

Ответить – значит снова выйти на диалог. А она не была готова к диалогу с Тобольцевым, который мог закончиться всем, чем угодно. В том числе и новой ссорой. Что-то подсказывало ей, что у обоих сейчас все настолько обострено, что одно неосторожное слово – и снова полыхнет, и снова наговорится много лишнего и резкого.

Она подождет. Подождет, а потом ответит. Спокойно и правильно. Придут нужные слова и соответствующее настроение.

А пока с настроением было не очень. Вспоминалась та ночь. Тогда казалось, что не помнит почти ничего, а оказалось – много всего. Память возвращалась отдельными маленькими фрагментами.

Как крепко держал ее на столе после, тяжело дыша, не давая упасть обоим.

Как она целовала его в ванной.

Как…

Вот это было самое сумасшедшее воспоминание. Дуня не могла понять – приснилось или нет? Помнить такое казалось невозможным. Наверное, все же уже дрема. Но так отчетливо звучало в голове и сводило с ума:

«Спи, царица моя. Спи, моя Дунечка».

Сон? Явь?

Она не знала. Только всю неделю, что бы она ни делала, где бы ни была – в офисе, за рулем, в кафе…

«Спи, царица моя. Спи, моя Дунечка».

«Не хотел обидеть. Не подумал. Извини. Пожалуйста».

«Спи, царица моя. Спи, моя Дунечка».

Не отпускало. Дуня бралась за телефон. У нее выработалась привычка заглядывать в его инстаграм. Так она безмолвно наблюдала за тем, как идут дела в его студии, какие интересные клиенты приходят, иногда удавалось увидеть фотоработы.

Больше всего ей нравилось фото, где Ваня сидел за ноутбуком, внимательно глядел в монитор, волосы торчком, рядом – кружка, наверное, с кофе. На руке – темная вязь татуировки. И подпись: «Иван Иваныч за работой».

Дуня читала комментарии, улыбалась. Иногда ей хотелось тоже оставить свое сообщение, но чаще – казалось лишним. У него все хорошо. И она закрывала приложение.

«Царица моя…»

Илья называл ее по-другому в ту ночь, когда у них случилась близость. И Дуня была оглушена. Нет, организм не подвел, или Илья не подвел, он точно знал, что и как нужно делать, всегда знал, только она впервые не растворилась в происходящем. Словно тело было отдельно, а душа отдельно. Тело получило удовольствие, но все было совсем не так.

Дуня сидела на кровати, обняв ноги, и чувствовала внутри пустоту. Больше всего ей хотелось сейчас встать и уйти, побыть в одиночестве. Но не могла. Илья сел рядом и положил голову ей на плечо.

– Знаешь, я тут поразмышлял, вернее, это давно уже засело в голове, еще когда летел в самолете из Питера, – почему мы не живем вместе? Глупо как-то. Переезжай ко мне. Если нужно место для работы – выбирай любой угол, ты же дизайнер, оборудуешь себе кабинет. Эта неделя, которую мы провели здесь вместе, мне очень нравится.

– Илюш…

– М-м-м? – поцелуй в плечо. – Ты подумаешь?

– Да… я… подумаю…

Когда он уснул, она, накинув на себя легкий халатик, вышла на балкон. Несмотря на поздний час, город только-только начал остывать от дневного пекла. Едва уловимый ветерок обдувал плечи и лицо, но Дуня все равно задыхалась. Почему все так? Илюша поступал правильно, он строил, медленно, но уверенно. Она всегда знала, что этот день придет, ждала. Только вот стояла сейчас на руинах. Не было чувства счастья, не было легкости, не хотелось обнять весь мир. И в постели… можно врать кому угодно, но только не самой себе. В постели она просто позволяла себя любить. Но ничего не подарила взамен. Не сумела.

Телефон подал сигнал. Катя.

«Мы ходили в лес за земляникой. Только закончила перетирать с сахаром. На твою долю тоже. Приедешь – заберешь».

Земляника, надо же… как послание из иного мира.

«Договорились. Спасибо».

Скупо, но на большее Дуня была не способна. Зачем-то полезла смотреть другого абонента. Он был онлайн. Наверное, с кем-то переписывается. Как когда-то они: про все на свете. Дуня просто стояла, смотрела на экран и не могла оторвать глаз от статуса «онлайн».

* * *

Он дал себе слово и держал его. Два раза в день. Утром, когда просыпался. И вечером, перед сном. Заходил в мессенджер и проверял. Да, абонент Дульсинея Тобосская был сегодня в сети. А вот она онлайн. С кем переписывается в такой поздний час, интересно?

Нет, неинтересно. Не должно быть.

До хрена чего не должно быть. А было.

Сколько у него было – до нее. Не вспомнить всех. Не сосчитать. Не помнил лиц, имен – большинства. А с ней – помнил все. Каждый взгляд. Каждое движение. Каждую минуту той ночи.

Да было бы что там вспоминать! Первый раз еще можно посчитать условно экзотическим – стоя, и она на столе. Второй раз – в кровати и старая добрая миссионерская. О чем там вспоминать?!

Каждый вечер перед сном. Как проклятое наваждение. Чем вышибить? Чем перебить?

Работа? Тошнит уже – столько ее. И от нагрузки ломит левую руку. Эластичный фиксатор на локоть и кистевой ремень для камеры теперь его лучшие друзья.

Смена впечатлений? Нельзя. Некуда. Студия. И неоконченное дело с проблемами Роси.

Новая девушка в постель? От одной мысли такая дурнота изнутри подступала, что оставалось только удивляться. Но словно исчезли другие женщины и существовала только она. Царица. Дуня. Дунечка. Принадлежащая другому.

Худо становилось от этих мыслей совсем. Очень. Ладно, сейчас перетерпеть. А потом физиология возьмет свое. Должна взять.

* * *

Илюша что-то чувствовал. Внешне все было как всегда, даже лучше, вот только он все чаще задерживал на Дуне внимательный пытливый взгляд. Или курил. Она никогда не видела его с сигаретой и думала, что этой привычки у Ильи нет. А однажды утром вдруг обнаружила пепельницу, в которой окурки.

Дуня была уверена, что дело не в бизнесе, а в ней. Знала. Она стала давать мало. Разговоров, шуток, ласк – всего мало, пряталась за срочными заказами, проектом дома дочери политика, проблемой поставки в срок мебели и витражей для ресторана Тихого. Все, что угодно, любая причина, любая… отговорка. Она это понимала и созревала для серьезного разговора, вынашивала в себе важное решение – расстаться. Ждала момента.

* * *

Дело выгорело. Конечно, исключительно Маринкиными стараниями, как Тобольцев считал, потому что сам он последние недели работал механически. Но, главное, выгорело.

И теперь Иван, стараясь не показывать изумления, наблюдал за людьми в бронежилетах, вставшими у входа в студию, за другими людьми – в строгих костюмах и со всевозможными кофрами в руках. Смотрел на группу моделей, пару стилистов, которыми командовала Рох. И Фил тут же, и Миша на подхвате.

И блеск бриллиантов и золота. Им заказал рекламную кампанию крупный ювелирный дом. Не светло-бирюзовый, а другой, их прямой конкурент. Проект такого масштаба был у Ивана первым. И он просто обязан выложиться на сто процентов. Ради себя и ради Марины.

Ваня поправил повязку на локте и шагнул вперед. Все просто. Масштабно, но понятно. Он профессионал. Здесь нет ничего, с чем он не мог бы справиться.

– Ванечка, я так за тебя рада! – ухо обдало теплым выдохом, а нос защекотал запах лака для волос и еще чего-то из этой же серии. Одна из приглашенных для съемок моделей, лицо помнит, это у него профессиональное, а вот имя – нет. – Ты теперь такой важный человек, владелец своей студии. Забыл, наверное, нас, простых смертных моделей?

– Как вас забыть, если вы все время перед моей камерой? – Ваня дежурно улыбнулся и привычно шлепнул девушку ниже спины. – Пошли работать, куколка.

Физиология категорически отказывалась брать свое. Утверждала, что вся эта феерия длинных ног, безупречных макияжей, призывных улыбок и взглядов с поволокой из-под тщательно подведенных ресниц – не ее. Иван велел ей заткнуться и принялся пахать. Работы много, к тому же новая «лейка» хоть и хороша даже сверх ожиданий, но одно неосторожное движение пальца – и фокус уже на потолке.

* * *

– А ты не могла предварительно со мной посоветоваться?!

Вокруг царила суета – наемные сотрудники под руководством Миши ликвидировали последствия рабочего процесса и готовили помещение к приему гостей. Рох затеяла вечеринку в студии.

– В чем дело, Ваня? – Марина паковала свою бездонную сумку профессионального стилиста. – Это все окупится, я тебя уверяю.

– Не в деньгах дело! – Иван раздраженно повел плечом. – Эй, с лампой аккуратнее! – досталось и Мише. – Давай без меня, ладно? Я устал жутко.

– Ты просто герой, – Ваню наградили поцелуем в лоб. – Но без тебя тусовка не та. Девчонки мне прожужжали все уши: как у тебя дела, как ты изменился, стал такой… слово-то какое… импозантный, вот! Ты теперь импозантный, Ваня!

– Не хочу быть импозантным, – Тобольцев автоматически сгреб со стола пачку каких-то документов, подровнял их, убрал в стол. – Я устал и хочу домой. Выпить и спать.

– Выпьешь здесь, – Марина была неумолима. – Хряпнешь пару бокалов шампанского, час потусишь, пообнимаешься с девчонками, пофотаешься – и можешь быть свободен. Ваня, нельзя так разочаровывать женщин! Это опасно. И, кстати, спать можешь лечь тоже здесь – желающих составить тебе компанию будет более чем достаточно.

– Я пропустил момент, когда меня назначили племенным жеребцом? – Иван сам поразился, как неприятно и желчно прозвучал его голос.

– Ванечка, я тебя не узнаю, – Рох потрепала его по волосам. – Слушай, тебя пора стричь… А ты не влюбился случайно, мой мальчик?

– Нет. Не случайно.

– Не случайно? – усмехнулась Марина, не уловив тотальной смены настроения собеседника. – Нарочно? Специально?

– По предварительному, мать его, сговору! – вдохнул шумно. Выдохнул носом. – Час ровно.

– Хорошо, – кивнула Рох уже без улыбки. – Спасибо.

Час в итоге растянулся на два. В какой-то момент Тобольцеву даже показалось, что все вернулось. Привычная обстановка – за пультом знакомый диджей, полутьма, алкоголь, сам Иван на кожаном диване в обнимку с двумя блондинками. И ему что-то шепчут на ухо, и сам он чему-то смеется.

А потом вдруг все стало фальшивым. Ему не удалось занырнуть на глубину, провалиться с головой в веселье хорошо и с толком организованной вечеринки. Скользнул по поверхности и остался вне. Качался, как воздушный шарик на воде. А вокруг все шумит, бурлит, кто-то танцует, кто-то произносит какие-то тосты… кажется, в его честь. И кто-то – та, что слева, – по-хозяйски устроила руку в паре сантиметров от его ширинки.

Физиология объявила форменный бунт и злорадно припомнила про работу на износ, ноющий локоть, истрепанные нервы и насущные потребности мочевого пузыря. А необходимой реакции на женские пальцы, поглаживающие бедро, не выдала.

– Девчонки, отпустите на пару минут – позвонить надо. И в туалет.

Он нашел Рох и вытащил ее в холл.

– Все, я пошел.

– Лети, родной, – Маринка – веселая и немного нетрезвая – крепко его обняла. – Мы с Филом и Михой тебя прикроем.

* * *

Момент настал, когда Илья позвонил на работу.

– Привет.

– Привет.

– Что делаешь?

– Думаю, какое сочетание цветов лучше – фиолетовый с оранжевым или голубой с золотисто-желтым.

– Голубой с золотисто-желтым, – без раздумий ответил он.

– Почему?

– Потому что это цвет моря и песка. Дуня, я завтра вечером улетаю в Сочи на три дня. Появилась возможность поучаствовать в строительстве гостиничного комплекса. Полетели со мной?

– Я? – это было настолько неожиданно, что она резко встала и подошла к окну.

– А что такого?

– Просто ты… – закашлялась, – ты никогда не брал меня с собой, да и у меня, сам знаешь, тут…

– Дуня, это всего три дня. Зато море, пляж и отдых. Ты перестала отдыхать и… смеяться тоже перестала.

На улице начался дождь, весело барабанил по карнизам, размывая дома и прохожих за окном. Дуня с другой стороны стекла вела пальцем по дорожкам, которые прокладывали скользящие вниз капли.

– Илюш, мне… сейчас не очень удобно говорить, давай вечером, дома.

– Хорошо.

После того как разговор закончился, Дуня еще некоторое время постояла у окна, а потом выключила компьютер, собрала свои вещи и вышла из офиса, сказав, что до завтра не вернется и если что – она на телефоне.

Дождь не прекращался. Он щедро поливал пыльные деревья и горячий асфальт, в воздухе парило, и было ясно, что долгожданную прохладу ливень с собой не принесет, но передышку подарит. Остановив машину на парковке и раскрыв зонтик, она вышла в дождь.

– Ой, ну надо же, не верю своим глазам, Дуня Лопухина! – раздалось за спиной, и Дуня обернулась.

Перед ней стояла Сонечка – отличница с их курса. Нельзя сказать, что произошла радостная встреча. Не для Дуняши точно. Сонечка была звездой их выпуска, умная и талантливая девочка, никто не сомневался, что она быстро пойдет в гору и добьется многого, однако не случилось. Хотя, конечно, с какой стороны на это посмотреть. В жизни Сонечка не затерялась, у нее было собственное дизайнерское бюро, такое же, как и у Дуни, просто мечтала она всегда о другом – более высоком полете. И это была не встреча двух сокурсниц, скорее – разговор двух конкурентов.

– Не ожидала тебя увидеть здесь, да еще в такой час.

Дуня пожала плечами.

– Признаться, я тебя тоже.

– Спешу со встречи, – лучезарно улыбнулась Сонечка. – Сама знаешь, какие непростые сейчас времена, раньше клиенты к нам, теперь мы по клиентам. Но… заказы есть. А у тебя?

– И у меня… есть. Хотя да, все непросто, – тут надо твердо держать оборону, быть милой и не выболтать лишнего.

– Все так же, квартиры и садовые беседки? – продолжала допытываться Сонечка.

– И квартиры, и беседки. Не стоит отмахиваться от небольших заказов. Лучше каждый день по беседке, чем один отель раз в год.

– Ну, отель я видела. Ретро. На вашем сайте. Поздравляю, отличная работа.

– Спасибо, – в искренность поздравления Дуняша не поверила. – Это был интересный проект.

Они стояли и мило улыбались друг другу. Уже хотелось проститься, но Сонечка не отпускала.

– А сама как? Личная жизнь, муж, дети?

– С личной жизнью все в порядке. Ты извини, у меня тоже… важные переговоры. Надо идти.

– Да, конечно. Я сама спешу, побежала!

Сонечка широко улыбнулась, провела ухоженной рукой по густым распущенным волосам, демонстрируя всем видом удавшуюся карьеру и успех, и пошла своей дорогой.

Дуня терпеть не могла такие лицемерные встречи. После них оставалось неприятное послевкусие. Тем не менее чужое любопытство она не удовлетворила и тайну клиентской базы сохранила.

В парке Горького народа было немного. Дождь. Все попрятались под навесы и в кафе, а Дуня неторопливо шла под зонтиком. С одной стороны – высокие, укрытые густой зеленью деревья, с другой – набережная. Она любила тут гулять, глядя на видневшийся вдали храм Христа Спасителя. Никто не обгонял, не кричал за спиной, не спрашивал, как пройти к аттракционам. Самое лучшее место, чтобы побыть наедине с собой и подготовиться к вечернему разговору.

Это был край. Оттягивать дальше некуда. Утром, когда Илья повернулся ее поцеловать, Дуня чуть было не назвала его Ваней. Потому что снился, и обнимал во сне, и снова шептал про царицу и Дунечку, и внутри все замирало… С Ильей так не замирало.

Поймала невысказанное слово в самый последний момент.

– Ва… В ванную я первая?

Нельзя больше лгать, нельзя давать ложную надежду, будет больно, очень, обоим. Но лучше сейчас. Потом станет еще хуже.

Он придет домой вечером, и она скажет.

Между облаками наконец появился просвет. Яркие солнечные лучи осветили город, заставили блестеть влажные листья, заиграли в темной речной воде.

Дуне было страшно, но она знала, что поступает верно. Главное, пережить вечер, а завтра…

Она думала о предстоящем по дороге в квартиру, отпуская Елену Дмитриевну, перекладывая с места на место вещи на полке. Все решала – сейчас упаковать свою одежду или позже.

Главное – пережить сегодня, а завтра… нет, она ничего не будет писать Ване, как думалось раньше. Она просто придет к нему в фотостудию и закажет свой портрет. И скажет: «Привет». Не так, сначала скажет «привет», а потом закажет портрет.

Было уже очень поздно. Илья задерживался, Дуня нервничала. Все никак не могла решить, какими словами расстаться… хотя какие тут слова помогут. Сколько ни выбирай – легче не станет. Стоило только представить себе его глаза, такие проницательные, – и становилось плохо. Он не заслужил.

Чтобы хоть чем-то занять себя, она привычно открыла инстаграм…

Ваня лучезарно улыбается, сидя на диване с двумя выхоленными блондинками в обнимку. Они – модели, коротенькие платьица, ноги… бесконечные, красивые, стройные. Одна недвусмысленно предъявляет права. Это что? Клуб? Закрытая вечеринка? Неважно. И так ясно, что столичная тусовка, которую она когда-то раскритиковала, листая модный фотоальбом.

Смотреть было больно, читать – еще больнее.

«Тобол снова в строю и на передовой».

Лайков… больше, чем обычно… раза в два.

Комментариев – лента, уходящая вниз.

Zvezdochka: Блин, я в Милане! Жаль, что не с вами. Ванечка, чмоки.

M43_x: На конкурсах красоты люди неплохо поднимаются, я смотрю.

lapushka: Ваня, куда ты вчера так быстро слинял?

Zvezdochka: Главное не куда, а с кем.

tokio: Так на фото видно же – с кем)))) У кого-то была беспокойная ночь.

Дальше она не могла ни смотреть, ни читать, ни дышать…

Когда Илья пришел домой, Дуня не слышала. На голове были наушники, а в них – громкая, агрессивная, лишающая любых мыслей музыка. Вздрогнула от прикосновения и выключила плеер.

– Ты плакала? Что-то случилось?

– Я? Нет. Просто… глаза болят, слишком много сижу перед компьютером. Скоро совсем как вампир стану. Надо капли купить.

– Или отдохнуть от компьютера. Ты ужинала?

– Нет, ждала тебя. Илюш…

Дуня поднялась с дивана. Он стоял посреди гостиной. В его глазах было… много всего было.

– Я полечу завтра с тобой в Сочи.

– Иди ко мне, – сказал и раскрыл руки, чтобы обнять.

* * *

Они пересматривали новостной ролик уже раз, наверное, в десятый.

– Уф-ф-ф… – Славка таки сообразил ослабить галстук. Тин методично катал по столу ладонью карандаш, но глаз не отрывал от мелькающих кадров – те самые снимки из Шацка, фото Благородова, спорного здания, нарезка из более раннего новостного ролика про фальшивомонетчика. На их взгляд, это была сплошная каша, но на телеканале заявили, что лучше знают, как подавать такие истории.

– Теперь включаем режим повышенной бдительности, – Тихий щелчком пальца отбросил карандаш, и он откатился в сторону, затормозив о стопку бумаг. – Могут быть резкие действия с той стороны. Ваня, ты как?

– Ваня как Ваня, – Тобольцев пожал плечами. – Хотите знать мое мнение? Так вот: поезд ушел. Этот вал уже не остановить. Но я бы еще продублировал данные в нашу доблестную полицию.

– Судя по всему, – Рося затолкал галстук в карман, – они сами на тебя выйдут. Точнее, на журналистов. А те…

– Я сказал, что на меня можно ссылаться, – ответил Иван на невысказанный вопрос. – Думаю, события не заставят себя долго ждать.

Так оно и оказалось.

На следующий день после выхода ролика позвонила журналист Воскобойникова с благодарностями. Репортаж о связи Благородова с фальшивомонетным бизнесом, где в качестве главного доказательства было представлено фото и отдельные его фрагменты в виде лежащих на столе документов, оказался сенсационным. Рейтинг просмотров передачи резко взлетел вверх, и телеканал по горячим следам решил сменить тему вечернего ток-шоу. Вместо запланированной душещипательной истории звезды столичных клубов, который решил завязать с наркотиками, будет обсуждение механизмов взаимодействия крупного частного бизнеса с криминальными структурами, сейчас вовсю обзванивают видных политиков, юристов и бизнесменов на предмет участия в ток-шоу. Воскобойникову тоже пригласили как героя дня, проведшего частное журналистское расследование.

– Я вам должна, – сказала она Ване, прежде чем отключиться.

Спустя три дня Ивана Тобольцева вызвали в полицию для дачи показаний.

Да, снимки его. Был по делам в Шацке, случайно сфотографировал оконный витраж, на людей, попавших в кадр, не обратил внимания. Позже увидел новости по телевизору и опознал одного из людей на фото. Позвонил знакомому журналисту. Все. Несмотря на то, что показания были накануне вызубрены наизусть, в полиции Тобольцев проторчал без малого три часа. Но, кажется, все же оказался в достаточной степени убедительным в глазах следователя. И хорошо. Потому что Дуню в эту историю больше впутывать нельзя. И так она получила за свою помощь неприятностей выше крыши. Пора оставить ее в покое.

А не получалось. Ну никак.

Физиология отказывалась включаться. Ваня, как какой-то законченный мазохист, почти каждый вечер перед сном вспоминал. Смелые, жадные, нежные пальцы. Прерывистое дыхание. Сбивчивый шепот. Жар женского тела.

Ведь было такое много раз с другими.

Не было. В первый раз. Когда казалось, что, кроме них двоих, никого на планете не было всю ночь. Когда мир исчез, заменившись одной-единственной. И словно он для нее был один-единственный.

Хватит смелости назвать, что это такое? Спустя пару недель сдался. Ну, предположим, это она, зараза. Любовь. Легче стало? Хрена там. С каждым днем делалось все тошнее.

И с каждым днем количество фенечек, ремешков и бусинок на запястьях тоже прибывало. Словно он пытался компенсировать, да только поздно. И зачем Иван снял свой везучий охотничий амулет? А теперь из охотника превратился в добычу, попал в капкан, в яму, в ловушку. И не вырваться никак.

* * *

Поездка в Сочи прошла успешно. Илья вошел в бизнес и подписал контракт, днем он пропадал на переговорах, а вечера и ночи проводил с Дуней. Те три дня оказались для нее единственным отпуском за все лето. Дневное одиночество, море, солнце и плаванье помогли восстановить хоть какое-то подобие равновесия внутри. Там что-то погасло, что-то похожее на огонек.

Улетая обратно в Москву, Дуня поняла, что главное – не оглядываться назад. Не позволять себе. Вычеркнуть. Только так она сможет выкарабкаться.

– Вино, шампанское, коньяк? – поинтересовалась стюардесса.

– Шампанское.

Лето мчалось вперед, оставив позади июнь и июль, открывая счет августовским дням.

Дуня много работала, по пятницам была предельно корректна с Леней, исправно сопровождала Илью на важные мероприятия, закончила проект дома для дочки политика (внутренний дворик привел заказчицу в восторг), была приглашена на день рожденья мамы Ильи, который праздновали в загородном клубе. Много занималась сексом, а потом долго стояла под душем. Больше ни разу не заглянула в инстаграм.

Видела новости по телевизору, потом пересматривала в сети, после плакала в ванной под шум воды и выпила на ночь виски. На другой день звонил Тихий, сказал, что все разрешилось. Дуня тогда ответила: «Я рада», – и разговор закончился.

С Тихим они встречались несколько раз – исключительно по вопросам реконструкции ресторана, улаживали организационные и финансовые моменты. Спокойно, корректно, четко. Сроки поджимали, поэтому пришлось объявить о рабочем субботнем дне.

Придя утром в офис, Дуня увидела Виталика, который сидел в приемной и играл на планшете.

– Это что такое?

– Евдокия Романовна, тут такое дело… – Паша переминался с ноги на ногу и чесал затылок. – Он со мной.

– Я вижу, что с тобой. Только скоро прибудут те, кто занимается лестницами и лазерными тирами, а потом мы едем на объект смотреть, куда это все прилаживать, заодно и проверим, как разместили аэрохоккей и прочие прелести. Мы будем возить ребенка с собой? Кто из партнеров в такой ситуации отнесется к нашей фирме серьезно?

– А… он может посидеть тут, поиграет в планшет часок.

– Паша, ты в своем уме? Закрыть мальчика одного в офисе! Ты почему его дома не оставил?

– Не могу, – гений покраснел, – я же контракт подписал с его мамой. Она теперь ждет, когда начну отказываться от своих дней, понимаете? Вот я и не отказываюсь.

Дверь в приемную распахнулась, вошла Оля-блондинка с банкой растворимого кофе в руках.

– А я сбегала в магазин, купила. Думаю, сейчас приедут, а у нас кофе нет. Евдокия Романовна, тут какое-то странное письмо пришло, я не очень поняла. Но поискала в интернете указанные наименования – оказалось, растения. Разве мы заказывали экзотические растения?

– Это для дочки политика. Она решила украсить свою оранжерею невиданными цветами и деревьями. Перешли мне. А потом… здесь же есть поблизости торговый комплекс большой?

– Есть, – подтвердила секретарь, – там летние распродажи начались как раз.

– Оля, – вздохнула Дуня, – нам сейчас не до распродаж, к нам партнеры едут, а тут Виталик. В общем, пересылаешь письмо, берешь Виталика и идешь с ним в центр, может, там кинотеатр имеется. Мультфильмы на утренние сеансы еще ставят?

– Ставят! – у мальчика загорелись глаза, и он уже предвкушал отличное приключение. – Вообще сейчас два мультика идут…

Позвонили из мастерской, где делали мебель для уголка детского творчества, Дуня договорилась подъехать к ним в половине пятого вечера.

– Вот и отлично, – сказала она, отключив телефон, – значит, посмотрите мультфильм, там же и пообедаете где-нибудь. А кофе гостям я, так и быть, приготовлю сама.

Москва стояла в субботних пробках. К половине пятого на встречу Дуня не успевала. Проще было добраться на метро, что она и решила сделать. Оставила Коко на платной парковке и спустилась по переходу под землю. Всего три остановки. Народу в метрополитене, как всегда, много. Люди идут одной большой массой. Сотни лиц и жизней в общей толпе. Вагоны переполнены. Дуня вошла последней и сразу почувствовала, как за ней закрываются двери. Повернулась.

Бывают мгновенья, которые расщепляются на сотни маленьких мгновений и длятся очень долго. Как, например, когда падает на пол фарфоровая чашка. Пока она летит, в голове проносится много разных мыслей: что чашка выскользнула, что ее нужно поймать, что она сейчас разобьется и что это – дорогой памятный подарок. Все заканчивается в тот момент, когда фарфор ударяется об пол и разлетается на осколки.

Он не успел в этот вагон. Их разделили закрытые двери. Мгновенье расщепилось на сотни маленьких, и поезд не сразу тронулся с места.

Увидеть его – как удар в солнечное сплетение.

Там, внутри, где когда-то был огонек, стало больно и горячо.

Дуня смотрела на лицо за стеклом. Глаза темные-темные, волосы отросли, но ему хорошо. Рюкзак на плече. Почти не изменился. Почти тот же. Автостопщик. Фотограф. Ваня Тобольцев. От которого все так же замирает сердце. Несмотря ни на что.

Поезд медленно тронулся, оставляя лицо позади, но оно еще некоторое время стояло перед глазами, пока в темном тоннеле Дуня не увидела в стекле собственное отражение.

* * *

Двери вагона закрылись перед его носом, но огорчиться этому обстоятельству Иван не успел.

За стеклом была она. Первая мысль, шальная, – что у него уже галлюцинации и видения наяву. Увидеть ту, которая занимает твои мысли каждый вечер перед сном, – увидеть вот так, в середине дня, в метро, по ту сторону вагонного стекла…

У нее замершее лицо – почти маска, почти как в тот раз, перед… Белое лицо, широко распахнутые глаза. Так страшно видеть меня, царица?

Поезд тронулся и быстро набрал ход, унося ее – то ли настоящую, то ли привидевшуюся – в темный тоннель.

И та ночь, что разломала ему сердце, – то ли настоящая, то ли привидевшаяся – тоже должна исчезнуть. Точно так же кануть в темном тоннеле глубин памяти.

Уходи, Дульсинея. Исчезни. Отпусти. Я – ошибка. У тебя есть другой. Ты выбрала его.

Он еще долго смотрел в черное жерло метрополитена. До приезда следующего поезда.

Тринадцатое ЕЕ правило: «Когда совсем плохо – не позволяй себе оглядываться назад».

Глава 14

Четырнадцатое ЕЕ правило: «Собираясь на важное мероприятие, выбирай правильный каблук. Вдруг придется танцевать».

– Это какой-то… – дальше Тин недолго, но емко выражался на народной ипостаси великого и могучего. – Ваня… Славка… Вы вообще понимаете, во что мы вляпались?!

– В дерьмо, – хмуро ответил Ракета, не отрывая взгляда от монитора. Там на повторе крутился новостной ролик. Панорамы аэропорта, крупные планы самолетов, а затем быстрой сменой – люди в боевой амуниции, автоматы, каски. И потом – человек с заведенными за спину руками. Так им теперь хорошо, пусть и заочно, знакомый.

– Если это дерьмо, то я ромашка! – Тин раздраженным взмахом руки что-то смел со стола на пол – зазвенело, зашуршало. – Это я даже не знаю что… Ядерные отходы, мать их!

– Но его же арестовали… – рискнул внести нотку конструктива Иван. – Это значит, что история… закончилась?

– Это значит, что либо завтра жахнет… – Тин глубоко вздохнул. – Либо все реально затухнет. Этот урод, Благородов, куда там пытался слинять от правосудия – в Лондон? А я бы сейчас в Антарктиду выехал. На полгода. Во избежание. Вместе со всем табором.

– А ты не нагнетаешь?

– Компрессор нагнетает! – рявкнул на Ракету Тин. – Я шесть каналов насчитал. ШЕСТЬ! Которые показали этот ролик. Ты знаешь, как это называется? А я тебе скажу! Дерьмо попало в вентилятор! И ждать можно всего. Всего, чего угодно.

– Тин…

– Просто. Все. На стреме. Ясно?

– Ясно, – хором ответили Рося и Ваня.

Скандал с арестом Благородова в аэропорту держался в новостных топах неделю. За это время ничего не произошло – плохого. Тобольцева вызывали для повторного допроса. Там Иван аккуратно попытался узнать новости по делу Благородова, но ему сурово сказали, что вопросы здесь задает не он. Пришлось смириться и отвечать по очередному кругу. Снова без малого три часа, с кучей новых, кажется, совсем не относящихся к делу подробностей. И допрашивал его человек в чине подполковника. Хороший ли это признак – Иван не мог решить. Но следствие явно вышло на новый уровень.

А потом дела пошли своим ходом. У арестованного – СИЗО и допросы, а у троицы друзей – текущая жизнь. И ничего так и не жахнуло и не бабахнуло. Кажется, их дороги с Благородовым окончательно разошлись. Чудом.

* * *

Дуня сдала объект Тихому в срок. Все прошло очень по-деловому, обстоятельно, внимательно и без затягиваний. С Дуней был Паша, с Тихим – Ракитянский. На встрече присутствовали также руководитель строительной фирмы и прораб.

– Наше сотрудничество подошло к концу, Тихон Аристархович, – сказала Дуня, прощаясь. – Надеюсь, «госТИНцы» оправдают возложенные на них надежды.

– Не торопитесь прощаться, Евдокия, – ответил ресторатор, аккуратно пожимая ее руку. – Вам еще предстоит продегустировать новое меню. Что такое ресторан без кухни?

– Одни стены, – улыбнулась она в ответ, и на какое-то мгновение показалось, что все возвратилось: жизнь, которая была ДО, – когда на дворе стоял май, когда разговоры с Тихим походили на завораживающую игру в кошки-мышки, когда все было легко и просто… и она была Дульсинеей.

Сейчас август доживал последние дни. В воздухе еще сильно парило, словно лето отчаянно не хотело сдавать свои позиции, но по утрам и вечерам уже пахло осенью.

Через два дня после встречи курьер доставил в офис два пригласительных на торжественное открытие «госТИНцев» – для нее и Паши. Каждый пригласительный на две персоны.

Первой мыслью было – отказаться. Придумать болезнь, поездку, все, что угодно, но не пойти, потому что… потому что там есть вероятность встретить его. Ваню.

Ведь это же невыносимо: прийти на вечер с Ильей и увидеть Ивана. Но, может, Тобольцев не придет. Может, он куда-нибудь уехал – любит же путешествовать, может, занят выполнением очередного гламурного заказа и просто некогда, а может… придет с одной из тех модельных красоток в обнимку. Может, он вообще уже все забыл и выкинул из головы – полностью окунулся в столичную тусовочную жизнь, а она собирается отказать Тихому, обидеть его. Непрофессионально, Евдокия Романовна, и в высшей степени трусливо.

* * *

– Ваня, я жду тебя в пятницу на открытии «госТИНцев».

Ивану очень хотелось надуть губы и задать дурацкий вопрос: «А Дуня там будет?» Конечно, будет, она же исполнитель.

И когда Тин ответит: «Да», по-детски встать в позу и сказать: «Тогда я не приду». Но всего этого Тобольцев не позволил себе сделать. Опять же, интересно взглянуть, как там Бакст пригодился.

– Хорошо, я буду.

– Отлично. Ты придешь один?

Вопрос неожиданный. Что Тихий имел в виду? Иван потер затылок и переложил телефон к другому уху.

– Собирался один. Надо с парой? Могу Рох взять.

– Ты еще маму возьми! – возмутился Тихон. – А эту свою… не бери. Я ее боюсь. Мне кажется, она на меня смотрит и прикидывает, в какой цвет лучше перекрасить.

– Ты себе льстишь, – рассмеялся Ваня. – Делать больше Маринке нечего.

– Мне одного раза общения с ней хватило! – уперся Тин. – Ладно, Рося тоже один будет. Вот и развлечете друг дружку.

Перспективы пятничного мероприятия вырисовывались все более и более «радужные».

* * *

Случилось невообразимое. Дуня не могла найти подходящее платье. Сколько раз она выходила в свет с Ильей, сопровождала его на встречи и вечера, и вопрос, что надеть, всегда решался просто. Дуняша почти с ходу выбирала платье, блузку, юбку, брюки, обувь, аксессуары. Для человека, который по роду профессии работает с цветами и фактурами, – это не проблема. Но тут… мысль о том, что там МОЖЕТ БЫТЬ Ваня (а может и не быть), сводила с ума. А если еще и с красоткой… Дуня злилась на себя, говорила, что это не имеет никакого значения, что, в конце концов, это смешно, и… продолжала искать платье, обойдя кучу бутиков и торговых центров. Она сама не знала, что ищет, пока не увидела струящийся красный шелк на тонких бретельках.

«Ему бы понравилось», – мелькнуло в голове.

Она даже не осознавала, что, идя на мероприятие с одним мужчиной, выбирала платье для другого.

А дальше все сложилось – туфли, прическа, украшения. Вернее, украшение. Одно. Не считая крошечных сережек.

– Ты уверена, что это не слетит в разгар вечера? – поинтересовался Илья, завязывая на ее запястье жемчужно-серую атласную ленту в тон к туфлям. Получился красивый бант.

– Мне кажется, ты сделал крепкий узел, – слегка улыбнулась Дуняша.

Они прибыли вовремя, двери в главный зал еще не открыли. Многочисленные гости стояли в фойе, общались, знакомились, пили шампанское, которое разносили услужливые официанты. Из динамиков слышалась негромкая легкая классика. Все это изначально задавало тон уровню мероприятия.

– Евдокия Романовна, – послышался звонкий возбужденный голос Оли-блондинки, – как здесь красиво!

Рядом с девушкой переминался с ноги на ногу Паша, в костюме и с полным беспорядком в волосах. Гений, что с него взять!

– Оля? Добрый вечер, неожиданная встреча.

Девушка заметно покраснела. Ее щеки были примерно одного цвета с кончиками Пашиных ушей.

– Здравствуйте, Илья Юльевич, – пробормотала она, а потом стала внимательно изучать пузырьки в бокале с шампанским.

– Добрый вечер, – негромко ответил он.

– Ну так приглашение же было на два лица, – начал оправдываться Паша, – ну вот… это же такой вечер, и я подумал… а Оле будет… в общем…

– Я все поняла, – оставаться серьезной при таких сбивчивых объяснениях было совершенно невозможно, – и я рада, что Оля здесь.

Подошел официант, Илья взял с подноса два бокала. Один протянул Дуне. Она сделала маленький глоток и окинула взглядом собравшихся, среди множества лиц выхватила Ракитянского. Он что-то кому-то рассказывал. Тихого не было, да это и понятно. Тобольцева не было тоже. Что она почувствовала? Облегчение? Разочарование? И то, и другое одновременно.

– Ты кого-то ищешь? – тихо спросил Илья, слегка приобняв Дуню за талию, чтобы закрыть от куда-то спешащего и расталкивающего всех на своем пути коренастого лысого мужчины.

– Я? Просто разглядываю приглашенных. Как их много, правда?

– Илья Юльевич! – мужчина остановился как раз около них. – Как рад нашей встрече, искренне рад! Вы меня не помните? В прошлом году поставлял вам блоки, вы тогда еще…

Илья отпустил Дуню и ответил на рукопожатие. Даже вступил в разговор. Она знала, как он не любит бесцеремонность, но слишком хорошо воспитан, чтобы не ответить.

До открытия дверей главного зала оставалось совсем немного. Дуня почувствовала волнение. Она знала, что там все в порядке. Ей знаком был каждый сантиметр этого места, каждая плитка и ниша, каждый витраж, и хотя хозяин «госТИНцев» – Тихий, Дуня все равно чувствовала свою ответственность перед гостями этого вечера. Ей захотелось осмотреть все самой: столы, сцену, светильники. В последний раз.

– Я сейчас приду, – шепнула она Илье. – Проверю и вернусь.

Оставив полупустой бокал в его руке, Дуня приоткрыла тяжелую дверь и зашла в зал.

* * *

В холле толкалось прилично народу. Но эту пару Иван увидел сразу. Как только шагнул внутрь. Потому что невозможно было не заметить сигнальное алое платье.

Красный. Снова красный. Как назло. Словно насмешка. Тонкие лямки, точеные плечи, ключицы тоже тонкие. А там, ниже… он помнит, какое оно там все на ощупь и как ладно помещается в ладонях. Еще ниже алая ткань мягко обтекает бедра. Волосы убраны назад. Алый лак, алая помада. Червь рядом казался бледной тенью, несмотря на идеально сидящий костюм и галстук с рубашкой в тон. Иван достаточно близко знаком с работой репортеров светской хроники, чтобы понимать: эта пара так и просилась в глянец. И подпись внизу: «Серый Червь со спутницей». Или «Дульсинея Тобосская со спутником». Тобольцев словно со стороны увидел себя – рубашка в клетку поверх майки, джинсы – с дизайнерскими прорехами на бедрах. И красные кеды – в ответочку. Почему Тихий не обозначил, что дресс-код мероприятия – «выставь себя дураком»?

Иван шагнул в сторону и открыл первую попавшуюся дверь. За ней оказался банкетный зал.

Пройдя мимо сцены и накрытых столов, Ваня прислонился к стене у окна. Тяжелая портьера почти скрыла его, хотя в зале пока пусто и прятаться не от кого. Но это подобие уединения сейчас – как воздух. Чтобы вспомнить, как дышать. Чтобы дышать без боли.

Все равно оказался не готов. Придурок. Слабак. Знал же.

За окном что-то варил городской удушливый август. Наверное, грозу. Поэтому и дышать трудно. Иван стоял, прижавшись лбом к стеклу. Становилось легче, по чуть-чуть. Еще минут десять – и он будет в норме.

Стукнула дверь. И кого черти принесли так не вовремя?!

Зацокали каблуки. Шаги то приближались, то удалялись от стоящего за портьерой Тобольцева. У этого перестука женских туфель были определенные ритм и цель. Иван вдруг понял – какая. И кто это там. Отодвинул штору и сделал шаг. Он успел сделать шагов пять, прежде чем она услышала. И обернулась.

Как же больно.

Пришлось зажмуриться, чтобы переждать эту вспышку боли. Алая помада и лак.

Помнишь, с чего все началось, Дуня?

Оказалось, что он говорит вслух. Счастье, что шепотом.

– Я… – было видно, как она сглотнула – словно комок в горле протолкнула, – мне тут проверить все надо перед… началом.

– Помощь нужна? – он продолжал говорить шепотом – немного только громче стал. – Давай я помогу?

Он сделал два шага вперед. Она – два назад. «Как в танго», – мелькнуло в голове.

– Нет, не надо, – с явно слышимой в голосе запинкой. А потом увереннее: – Спасибо. Все в порядке. Мне пора… идти, – она попыталась изобразить что-то вроде улыбки, но вышло неубедительно. Еще пара шагов – вбок от небольшой сцены, на которой стояли компьютер для минусовок, микрофоны и колонки. Снова танговый шаг. А потом не по рисунку споткнулась.

Но он поймал.

И для такого простого действия совсем не надо было прижимать ее к себе. Класть руки на талию. Почти утыкаться губами в ухо с маленькой бриллиантовой серьгой. Но он все это сделал. Потому что остановиться уже не мог.

И как дышать – вспомнилось. И дышалось сильно, глубоко. Так, что видно, как от его дыхания шевелятся волосы, выбившиеся из тяжелого узла на затылке. На каждый выдох – грудь к груди еще плотнее. Дыхание тяжелеет. Не надышаться запахом ее волос.

Стоим как после нашего первого поцелуя, помнишь?

И все-таки коснуться губами маленького изящного уха. И умолять себя молчать. Чтобы потом не стало все совсем фатально и невыносимо.

Сколько они так стояли? Кто бы знал. Ровно все то время, пока она не шевельнулась, не повела плечами. Он проигнорировал намек.

Еще чуть-чуть. Еще немного. Пожалуйста.

– Я неуклюжая, – прозвучало тихо.

– Я бы назвал это иначе, – он тоже говорил едва слышно. Потому что прямо ей на ухо.

– Спасибо, что поймал.

У них отличная поза, чтобы вести светскую беседу. Давай, спроси меня про погоду. Вместо этого Ивану наступили на ногу. Не сильно, но в кедах ощутил вполне. Это был отчетливый сигнал. И пришлось все-таки разжать руки и отпустить ее.

Снова два танговых шага назад.

– Хорошего вечера.

Про погоду, Дунечка, еще про погоду забыла. Душно. Наверное, собирается гроза. Только что же ты так нервничаешь? Стыдно вспоминать? Не забыла? Я тоже.

– Удачи.

Короткий кивок головой и почти паническое бегство за дверь. Иван устало опустился на край сцены, подвинув в сторону треногу микрофона. Пусть хоть к кому-то повернется лицом удача. Свой везучий амулет с красной бусиной он где-то посеял. И все никак не мог вспомнить – где.

* * *

Он пришел. Он… Дальше мысли сбивались. Только тело хранило тепло его рук, что чувствовалось через тонкую ткань платья. И шепот, от которого мурашки, и губы. Ваня… ты снова посмел коснуться меня губами, и я снова позволила. И это было… как свидание украдкой. Горели щеки и сердце, и снова искры, искры, искры… а вокруг люди, много людей, приглашенные важные гости, правила, приличия и… Илья.

– Дуня, что-то не так? Ты вся красная.

– Там просто душно было… или я переволновалась, – взяла из Илюшиных рук свой наполовину наполненный бокал и стала жадно пить.

А в голове: «Ваня здесь, Ваня здесь, Ваня…»

Обволакивал шум приглушенных голосов, смех, чувствовалось предвкушение праздника, а у нее все как сквозь сон. И сердце колотится сильно-сильно.

Двери распахнулись, на пороге стоял Тихий рядом с красивой рыжеволосой женщиной. Гости тонкой вереницей стали просачиваться в зал, по очереди подходя к хозяевам и приветствуя их, а потом искали свои места за столиками, читая имена на специальных карточках. Место Дуни и Ильи оказалось за одним столом с Пашей и Олей, что неудивительно. И оно было на значительном расстоянии от того, где сидел Тобольцев. Его почти не видно. Может, оно и к лучшему. Для самообладания.

Официанты наполняли бокалы для первого тоста. На сцене появился ведущий, который всех приветствовал и заполнил возникшую паузу. Через некоторое время к нему присоединился Тихий со своим фужером. Подождав, когда официанты отойдут от столов и в зале наступит тишина, хозяин вечера начал свою речь. Гости внимательно слушали низкий бархатный голос, смеялись над остротами, приветствовали говорившего аплодисментами, и это было замечательное начало вечера, которое сразу настроило всех на нужный теплый и веселый лад. Только Дуня не услышала почти ни слова. Она хлопала, когда хлопали все, внимательно смотрела на сцену, восхищалась спокойствием и низким тембром Тихого и думала о том, что где-то там, через несколько столиков сидит человек… и что он совершенно не подходит этой нарядной солидной толпе, и что она скучала. Отчаянно скучала эти два месяца без него. И что больше никто не называл ее Дульсинеей. Только он. А ей нравилось, и губы сами складывались в улыбку, и хотелось отвечать на остроту остротой… и все это в прошлом.

Приветствие хозяина вечера закончилось, первый тост прозвучал, официанты снова приблизились к столам – разложить холодные закуски. Паша восторгался «вкуснотищей» и пытался заполнить тарелку Оли до отказа.

Дуня подождала, пока официант положит кусочки буженины и заливного из рыбы.

Илья сделал знак снова наполнить бокалы.

– Думаю, сейчас будет твоя очередь говорить, – сказал он, слегка наклонившись.

И оказался прав.

Ведущий предоставил слово «человеку, который придумал эту сказочную идею и воплотил ее в жизнь».

Несколько лет назад, когда Дуня только начинала свою профессиональную деятельность, она сделала ошибку. Отчаянно желая произвести впечатление на первого заказчика, надела на важную встречу туфли на высоченной шпильке. Она тогда не знала, что в момент сильного волнения устойчивость тонкого каблука может теряться и тело начинает шатать. Вместо ведения непринужденной деловой беседы Дуня думала лишь о том, чтобы не упасть перед клиентом.

С тех пор подобных оплошностей она не допускала. Ее шпильки были достаточно высоки, если надо, но ровно настолько, чтобы сохранить неподвижность в сложный момент. В этот вечер своему правилу Дуняша не изменила. И все равно покачнулась. С небольшой сцены хорошо был виден весь зал. Она без труда нашла столик Тихого, за которым сидели его рыжеволосая жена, Ракитянский и Тобольцев. Один. Он был один. Без спутницы, без красотки… а ведь мог. Но пришел один и не смотрел на сцену – разглядывал бокал с вином.

Зал ждал. Дуня вдохнула побольше воздуха. Наверное, это была не лучшая ее речь, потому что губы говорили заготовленное поздравление, а мысли не могли сосредоточиться на произносимых словах.

– Это, несомненно, оказалась очень интересная работа, настоящее творчество…

Один… он один…

– Я хочу поблагодарить Тихона Аристарховича, который всегда шел навстречу и…

Ваня…

– Желаю процветания, и пусть это место станет одним из любимых для москвичей…

Не привел никакую девицу…

Туфли выбрала правильно. Стояла как солдатик. Гости дружно салютовали своими бокалами, на сцену вдруг влетел Тихий с упакованной в оберточную бумагу коробкой в руках.

– Евдокия Романовна… а, хотя… Дунечка! – и под овацию звонко поцеловал ее в щеку. – Есть вещи, которые нельзя измерить деньгами. Вот здесь – оно! – протянул ей коробку. – Это профессиональная камера, которую мне посоветовал настоящий гуру этого дела. Уверен, вы найдете ей применение.

Хорошо, что туфли не подвели. Каблук устойчивый. Глаза у Тихого безмятежные-безмятежные.

«Камера, значит, Тихон Аристархович?»

«Ну, вашу же разбили, а несправедливости мы не любим и не потерпим, Евдокия Романовна».

«Я благодарна за ваше внимание, Тихон Аристархович. И чуткость».

«Не стоит благодарностей, Евдокия Романовна. Для творчества отличная вещь».

Коробка чуть не упала при передаче из рук в руки, но Тихий в последний момент подстраховал, и под громкие аплодисменты Дуня возвратилась на свое место с подарком.

– Вот это да, Евдокия Романовна! – глаза Паши блестели. – Я не знал, что вы любите фотографировать.

– Думаю, фотоаппарат отлично пригодится для нашей работы, – она поставила коробку на пол около стула.

– Для нашей работы можно и простую мыльницу.

Дуня пожала плечами. Илья сжал ее руку, она подняла взгляд. В его глазах светилась настоящая неподдельная гордость. Она слабо улыбнулась в ответ.

– Речь удалась?

– Все было отлично.

– Я заслужила блинчик с икрой?

– Несомненно.

Он пришел один.

* * *

Мероприятие шло своим чередом, без запинок и заминок. И какой-то частью сознания Ваня радовался за Тина. Что все так вот получилось – стильно, здорово. Но старался не думать о том, чья еще в этом заслуга. Вполуха слушал ведущего, на моменте произнесения Тихоном приветственной речи поднял голову к импровизированной сцене. А потом снова принялся крутить едва тронутый бокал с сухим красным вином. Когда на сцену вышла Дуня… когда она говорила… он изучил этот бокал до самого последнего изгиба и самой последней капли на стенках. Перед Иваном менялись тарелки – холодные закуски, потом горячее. Аппетита не было совсем, и вилку Ваня брал в руки, только чтобы не обидеть сидящего рядом Тина.

Впрочем, Тихий не слишком-то обращал внимание на соседей по столу. Шушукался о чем-то с женой, периодически бросая взгляды в зал то на одного, то на другого из гостей. Супруги явно обсуждали мероприятие на своем, только им понятном языке. В какой-то момент Варвара указательным пальцем нажала мужу на кончик носа, словно на кнопку звонка, то ли подтверждая этим жестом свои слова, то ли, наоборот, признавая полную беспомощность аргументов. Тихон рассмеялся, коротко притянул пальцы супруги к губам, а потом снова принялся в чем-то ее увлеченно убеждать вполголоса.

Иван отвернулся. Было полное ощущение, что подглядывает за чем-то интимным. Но увиденное не отпускало. На Варваре скромный темно-синий костюм и белый топ, огненные пряди укрощены затейливыми косами. И непонятно, что именно из этого – или все вместе, или что-то еще, – но что-то точно и однозначно говорило окружающим, всем и каждому, что эта женщина – несвободна. Что рядом с ней есть мужчина. Ваня никогда не видел Варвару одну, без Тина. И Тобольцев не мог ее представить вне его. Точно так же, как и рядом с Тихим постоянно незримо присутствовал всполох рыжих волос. Они были вместе всегда, даже когда врозь. Вдруг вспомнилась фраза все из того же источника житейской мудрости Антонины Марковны Тобольцевой: «Мужняя жена». И Варвара Тихая определенно была «мужняя жена», словно на лбу у нее это написано.

Небольшой оркестр уверенно взял знакомые аккорды, отвлекая Ивана от его странных мыслей. Он оторвал взгляд от бокала. Чтобы увидеть, как на танцпол выходит пара. Он – в костюме. Она – лепесток пламени. О который Иван обжегся.

Приложился к бокалу. Кто-то сотворил чудо и превратил его вино в воду. Образовавшуюся пустоту Тобольцев до краев наполнил коньяком.

А коньяк в бокале кто-то превратил в вино, и он пил жадными глотками.

Не смотреть.

Мужская рука с отблеском золотых часов на ее пояснице.

Не смотреть.

Подол ее платья играет в прятки с коленями. Зона-прятки, зона щекотки.

Не смотреть.

Он хорошо ведет.

Не смотреть.

У нее потрясающая пластика и чувство ритма. Даже под эту простенькую мелодию.

– Похоже, специально для твоей Дуни музыку включили, – раздался рядом голос Ракеты.

Над залом плыла «Леди в красном» авторства маэстро де Бурга. Пару с девушкой в алом закрыла другая. Кажется, оба – сотрудники Дуни. Дизайнер и секретарша. Неуклюже топтались, по крайней мере он, и не торопились освободить обзор. Мимо них, спеша к выходу из зала и прижимая телефон к уху, прошла Варвара. Одна мужняя жена прошла мимо другой. Ваня, пытаясь стряхнуть горькое наваждение, отвел взгляд. Кашлянул.

– Она не моя.

– Угу. Не твоя – вот ты и бесишься.

Иван обернулся так резко, что опрокинул наполовину пустой… наполовину полный… да какая разница… теперь точно пустой. Тобольцев даже сказать ничего не успел – Слава поменялся в лице.

– Извини. Черт, извини. Я не то хотел… Я не…

Тихий Ване друг. И, конечно, простит, что на его празднике Ваня пьет коллекционный армянский коньяк прямо из горлышка. И все остальное, что Иван собирается сделать, Тин ему тоже простит. Наверное. А впрочем – плевать.

Он видел себя словно со стороны – как встал с места. И слышал разговор своих друзей – будто не о себе.

– Драка будет? – это Рося.

– Лучше бы драка, – вздох Тина. – Но для Тобольцева мордобой – это примитивно. Он же у нас натура творческая. Сейчас чего-нибудь точно… вытворит. Так… так… Это мне не нравится. Совсем не нравится. Еще и розу взял, подлец! Ну все-е-е, Рося, я иду брать в оборот пижона. Чую, Ванька пошел вразнос.

– Есть из-за чего?

– Слепой ты, что ли… – еще один вздох Тина. – Сейчас индийское кино начнется.

– Почему индийское?

– Ну так там, если горе-беда, – начинают плясать.

А дальше Ваня не слышал уже. Он с розой в руке шел к сцене, по дороге стаскивая с плеч рубашку. Чтобы ничто не стесняло движений.

– Сколько?

Гитарист, который явно был главным в коллективе, за свою ресторанную карьеру точно повидал всякого и выслушивал самые причудливые заказы. И мужчина в красных кедах, драных джинсах, белой майке и с розой в руке, а также его просьба не особо удивили музыканта. А может быть, видел, что этот человек сидел за одним столиком с хозяином заведения. Как бы там ни было, он улыбнулся и ответил:

– Нисколько. С удовольствием. Есть предчувствие, – музыкант кивком головы указал на цветок в руке Тобольцева, – что вы покажете класс.

Угу. Высший. Можете не сомневаться.

Сколько раз он слышал от педагогов про внутреннее чувство танца? Много. Но так и не понял, что это такое, не почувствовал ни разу. Танец – это отсчет ритма и выученные шаги и движения. Все.

А вот теперь, спустя годы, когда, кажется, Ваня напрочь про это забыл, танец в нем вдруг проснулся. Ожил. И настоятельно заявил о себе. Иван почувствовал наконец-то, что такое – внутренняя потребность выразить себя в ритме, в движении… Сдохнет просто, если это сейчас не сделает. С ней. И плевать на все. И на всех.

Она заметила его, только когда за руку резко поднял со стула. Они оказались лицом к лицу. Снова.

Извини, от меня пахнет коньяком. Сегодня моя очередь три по сто на голодный желудок.

А у тебя сегодня идеальные туфли для танго, Дуня. Каблук – как надо. Вот мои кеды – совсем не то, что требуется, но не разуваться же теперь.

Она молчала все время, пока он не слишком деликатно тащил ее в сторону середины зала под вступительные скрипичные аккорды. Больше желающих танцевать под эту музыку не нашлось.

Когда они остановились и снова оказались лицом к лицу, Дуня наконец заговорила. Точнее зашептала – испуганно, отчаянно. И взгляд у нее – загнанный, панический.

Поздно, Дульсинея, поздно бояться.

– Ты с ума сошел? Что ты творишь? – шепотом.

– Я творю танго. Значит, так, – правая рука привычно легла на ее спину. И не было там других рук до него. Никогда. Танго не было – значит, не считается. – Первое – не бойся. Я не кусаюсь. Точнее… Ну, в общем, не в этот раз. Второе. Слушай меня и музыку. Доверься мне. – Она едва ощутимо вздрогнула. – В последний раз. Пожалуйста.

Судя по выражению глаз, она его не слышала. Слова пролетали мимо.

– Я не умею. Ты сумасшедший. На нас все смотрят, я… я упаду!

– Поймаю. Не впервой.

– Ваня… – это была просьба. Всхлип. Мольба.

– Ванечка, – поправил он ее. И больше говорить было не о чем. Шипы впились в кожу, когда он сжал левой рукой ее ладонь и сделал первый шаг. Она на своем первом шаге споткнулась. И судорожно вздохнула.

Так они далеко не уедут.

– Слушай меня, пожалуйста. Слушай и повторяй. Потом ты поймаешь ритм и будешь сама. У тебя все получится. Давай. Два шага назад. Еще один назад и вбок. Два медленных, два быстрых. Все просто. Медленно-медленно, быстро-быстро.

Они описали полный круг, пока она освоилась. Привыкла к его рукам. К ритму шагов. А когда вступили виолончель и гитара, случилось чудо. Танго взяло в плен и ее тоже. И вот после этого начался Танец. Конечно, Ваня что-то подсказывал ей шепотом на ухо. Но, кажется, она знала все и так.

Это было безумие. И мука. В груди саднило, Дуня даже говорить не могла. Оставалось только слушать и запоминать. Они одни на танцполе. Совсем одни. Все остальные – зрители. Какое шоу! Какой цирк! Надо хоть как-то сохранить подобие приличия. Как хорошо, что Тихий увел Илью.

Ваня, что же ты творишь? Медленно-медленно, быстро-быстро. Медленно-медленно, быстро-быстро… просто вести отсчет в голове и не обращать внимания на боль. Между ладонями зажата роза. Она ранила обоих. Это тоже стало частью танца.

Медленно-медленно, быстро-быстро… медленно-медленно… ноги отсчитывали шаги, а он вел – аккуратно, уверенно, шептал, что надо делать. И этот шепот до дрожи. И рука на спине до мурашек. И губы совсем близко. Они что-то говорят, а Дуня в какой-то момент перестала понимать.

Главное – медленно-медленно, быстро-быстро… главное – улавливать мелодию и чувствовать его тело. Когда ноги привыкли к однообразным движениям, в танец ворвалась музыка. Дуня услышала ее. Танго! Настоящее танго. Нет другого такого танца, в котором одновременно собраны отчаянье, страсть, ненависть и… любовь.

Медленно-медленно, быстро-быстро, а потом… поворот? Ваня понял, он повел, он увлекал ее за собой, дальше, в танец. В танго. Туда, где есть все. Даже выкручивающая душу тоска.

Танговая позиция предполагает близкое расположение партнеров. Но на первом круге Иван еще давал ей пространство, чтобы Дуня чувствовала себя свободней. Однако потом… потом они встали так близко, что он чувствовал ее всю. И как поднимается и опадает ее грудь от частого дыхания. И что на бедре под гладким шелком только тонкая ленточка стрингов. И как одуряюще пахнет от ее разгоряченной шеи и волос. И как она точно ловит каждое его движение, каждый намек пальцев. И как жарко и влажно между ладонями, в которых зажата роза. На ее руке лента, бант на запястье. Мешает. Царапает, не дает поймать на ощупь биение пульса. В конце «прогулки» Иван перехватил зубами розу и, подняв Дунину руку вверх, потянул за конец ленты. Ткань серой змейкой легко скользнула вниз по ее руке – вслед за его пальцами. А на ладонях оказалось немного красного. Так вот почему там было горячо и влажно. Они заметили это оба. Но в ее глазах уже не было паники и мольбы. Только безумие танго.

Потянув за конец ленты – он словно ее раздел. Так мужчина раздевает женщину перед тем, как заняться с ней любовью. И снова роза в зажатых ладонях. И почти уже не больно.

У ее танго коньячный запах, потому что его губы пахли коньяком. Как тогда у нее. У ее танго темные-темные глаза с пушистыми, совсем девчоночьими ресницами. Не наглядеться. У ее танго потрясающие руки с вытатуированной вязью загадочных линий. И нельзя прикоснуться. У ее танго собственный рисунок шагов. Когда Дуня увидела перед собой вытянутую мужскую ногу – она, не задумываясь, перешагнула, почти дотронулась. Он снова выставил ногу. Она снова перешагнула. Это было волнительно, дурманяще, очень интимно… она не танцевала – она занималась любовью… медленно-медленно, быстро-быстро…

Жила, дышала, слышала, покорялась, умирала.

Любила.

Кажется, музыка играла гораздо дольше, чем ей полагалось. Кажется, они танцевали вечность. И он провел бы так еще одну. Но крещендо нарастало к неминуемому финалу, и они чувствовали это оба.

И она сама – сама! – падает назад, полностью уверенная в том, что руки его – удержат. Плотно натягивается ткань на лифе платья. Он помнит точно, какого цвета и формы то, что под ним. Видит так ясно, словно платья нет вовсе. Его рука скользит по бедру и задевает тонкую ленточку под шелком. А вот то, что скрывается под этой частью белья, он не разглядел тогда толком – и уже не увидит. Не прикоснется губами, не подарит удовольствие таким образом. Уже нет. Уже – все. Уже – конец.

Остановились смычки, замерли пальцы музыкантов, отпустив зажатые струны. Но звуки еще дрожали в воздухе. Как дрожала в его руках она.

Ладонь – шипы – ладонь. Прижавшись влажными лбами. Дыхание – прощальное – бурное – общее.

Он все-таки не смог удержать слово. Единственное. Потому что любовь может принести боль. Но любовь не может быть ошибкой.

Ваня что-то беззвучно сказал. Она не успела поймать слово – слишком поздно подняла голову, увидела лишь, как его губы выпустили последний слог. Дуня стояла неподвижно, с широко раскрытыми глазами, слишком потрясенная, чтобы осознавать, что множество взглядов было приковано в этот миг к ним, так и не разомкнувшим рук после танца.

В возникшей абсолютной тишине раздались вдруг одинокие аплодисменты. Вздрогнули оба, вернувшись к действительности, и обернулись на звук.

Ростислав Игоревич Ракитянский стоял у края площадки и хлопал в ладоши. По спине пробежал холодок, Дуня снова перевела взгляд на Ваню, ища в нем поддержку. Он тоже смотрел на нее и тоже что-то искал в ее глазах, а потом вложил в руку цветок, на мгновенье сжав поверх ее ладони свои пальцы, и ушел. Она видела удалявшуюся спину Ивана как в замедленной съемке. Не могла поверить.

Оставил одну. Посреди пустого танцпола. На Дуню все смотрели, не скрывая любопытства, разглядывали. А он ушел.

Тишина затягивалась и становилась давящей. Ведущий быстро сообразил и, давая отдых музыкантам, включил залихватский танцевальный хит. Народ живо заполнил площадку, обступив Дуню со всех сторон, и стал воодушевленно отплясывать. А она так и стояла, замерев, убитая и полностью раздавленная Ваниным уходом и своим открытием. Кто-то потянул за руку, потащил прочь от толпы, усадил за стол. Дуня повернула голову. Ракитянский. Он аккуратно вынул розу из ее онемевшей руки. На ладони остались ранки от шипов и размазанные капли крови. Дуня завороженно смотрела на них до тех пор, пока Ростислав не приложил к ладони смоченную в воде салфетку.

– Вот так будет лучше, – мягко сказал он, а потом наполнил два бокала шампанским и один из них вручил ей. – Я пью шампанское, когда мне грустно и когда мне весело. Иногда я пью его, когда я одна. Когда у меня есть компания, я считаю просто необходимым выпить. Это слова мадам Лили Боллинджер, главы одноименного шампанского дома. Она права?

Дуня утверждающе кивнула головой, после чего Ракитянский звякнул бокалами, и она сделала глоток.

– Ракета, твоя скорость в делах галантности превосходит все возможные границы, – за спиной раздался голос Тихого. – Кстати, Илья Юльевич, вы, кажется, еще не знакомы? Мой друг, деловой партнер и адвокат – Ростислав Игоревич Ракитянский.

Друг, деловой партнер и адвокат в знак приветствия встал так, чтобы закрыть собой Дуню. И она была ему за это очень благодарна.

Необходимо прийти в себя, повернуться с улыбкой к мужчинам и сделать вид, что все в порядке.

Только она не смогла. Воспользовавшись тем, что Тихий, Илья и Ракитянский заняты общим вежливым разговором, Дуня тихонько выскользнула из зала в дамскую комнату.

Стоя у раскрытого окна, она держалась руками за подоконник и пыталась дышать.

Все было разрушено. Собрать, склеить, начать заново уже не удастся. Бесполезно. И не нужно.

Дуня потеряла Ваню.

Он ушел в тот самый миг, когда она поняла, что любит.

Четырнадцатое ЕГО правило: «Прости» – глазами. «Люблю» – губами. «Прощай» – спиной.

Глава 15

Пятнадцатое ЕЕ правило: «Уходя, не хлопай дверью, а тихо прикрой ее за собой».

Утреннее беспамятство рассасывалось медленно и неохотно. То, что появлялось из-под истаивающих клочков благословенного тумана «не помню», не радовало совсем. Вспомнил, как покупал коньяк в магазине. Преследует его этот коньяк. А еще Иван звонил – кому? Телефон любезно указал абонента. Наверное, между первой и второй бутылкой. Позвонил какой-то актрисе «кукольного театра». Зачем? Что говорил? Помнит смутно. Кажется, хотел приехать. Наверное, назло. Но никуда не поехал, а начал вторую бутылку. Счастье, что не прикончил, – иначе сейчас бы голову не собрал. Хотя – странно, но почти не болела. Не так, как должна была. Наверное, коньяк хороший. И закуска правильная. Бутерброды с колбасой.

А лучше бы болела. И сейчас бы тогда было не до воспоминаний. Тех, вчерашних и самых дальних, спрятанных под коньяком и пьяными звонками. Тех, с чего все началось и чем все кончилось.

Стон, с которым он обхватил себя за виски, знаменовал не головную боль. А стыд. Стыдно было просто дико.

Зачем? Зачем он все это устроил? Не любят? Не любят. Надо уйти? Надо. Но делать это следует нормально, по-мужски, спокойно и молча. А не устраивая из произошедшего нелепое представление, не выставляя себя идиотом, не позоря мероприятие друга, не ставя в нелепое положение… ее.

Ваня убрал пальцы с висков и перевернулся на живот, уткнувшись лицом в подушку. Что себе врать? Он не смог бы просто уйти. Кто-то смог бы. Он – нет. Если в человеке есть артист – это навсегда. И представление он устроит даже из собственной драмы. Стон в подушку перебил дверной звонок, который подбросил Ивана так, словно под кровать двести двадцать подвели. Кто может прийти к нему в такую рань?! Шальную мысль отогнал, но одевался торопливо, не с первого раза попадая в штанины джинсов, а верхом и вовсе пренебрег.

За дверью оказался Ракитянский.

– Сгинь! – Иван вяло махнул рукой перед собой.

– Узнаю фирменное тобольцевское гостеприимство! – безмятежно отозвался Слава, шагая через порог. – Чем в этом доме кормят на завтрак?

– Ракетного топлива не завезли! – буркнул Тобольцев, закрывая за незваным гостем дверь. – Кой черт занес вас на эти галеры, сударь? Да еще в столь неурочный час?

– Солнце уже высоко, и галерные рабы давно пашут. У меня заседание суда через два часа, решил заскочить к тебе на утренний кофе.

– Вот стоит один раз человека накормить… – вздохнул Иван. – Где кухня, ты знаешь. Спасение галерных рабов от голода не входит в перечень моих излюбленных утренних дел. – И, открыв дверь ванной, уже оттуда: – На мою долю тоже пожарь.

После душа, конечно, стало хотеться жить. И есть. И, наверное, сказать Росе спасибо. На слова благодарности Ракета лишь кивнул невозмутимо, ловко раскладывая еду по тарелкам. Серый адвокатский пиджак был чинно пристроен на спинке стула, рукава свежей рубашки аккуратно подвернуты до локтя. Ваня вздохнул еще раз, взлохматил отросшие волосы и покосился на пустую бутылку в мусорном ведре. Нет, надо завязывать.

– А если серьезно, ты чего пришел? – в процессе насыщения к Ивану окончательно вернулась способность соображать. И яичницу – дежурное холостяцкое блюдо – Ракета вполне прилично приготовил.

– Принес тебе кое-что, – Слава потянулся к своему пиджаку. – Ты вчера оставил в ресторане.

Ваня нахмурился. Вечер открытия «госТИНцев» был далеко не самым желанным предметом для обсуждения. Сейчас – точно. И, возможно, в дальнейшем – тоже.

Между тарелками легла серая лента. Иван резко отодвинулся от стола.

– Это не мое, – голос прозвучал тоже резко.

– Твое, твое…

– Не мое! – Ваня даже головой замотал в попытке убедить – и плевать на боль в висках.

– Вань… – что-то среднее между снисходительностью и жалостью в Славкином лице вызывало почти тошноту. – Ты соображаешь, что вчера натворил?

– Да дебил полный… – Тобольцев ладонью потер лоб. – Тин сильно бушевал?

– Тин тут вообще ни при чем. Он ни слова не сказал. И не о нем речь, – и поскольку Ваня упрямо молчал, Ростислав добавил тихо, но твердо: – Ты зачем так с Дуней?

– Как – так? – Иван сделал глоток, но вкуса кофе не почувствовал. – Что такого, я не понял? Пригласил девушку на танец. Ты же сам говорил, что я двигаюсь как бог. Так что все прекрасно – отлично станцевали, на ногу ни разу не наступил.

– На ногу ты ей не наступил, да, – медленно проговорил Слава. – Ты ей на сердце наступил. И потоптался там хорошенько.

– Ракета, я тебе не узнаю! – Иван попытался отшутиться, хотя внутри стало холодно и нехорошо. – Откуда столько мелодраматизма в служителе Фемиды с утра пораньше?

– Мне через час на бракоразводный процесс. А там такие страсти… – Ракитянский поднялся на ноги, потянул со спинки стула пиджак. – Так что побегу я, Ванюша. А тебе еще скажу пару ласковых напоследок. Бухать бросай, вот что. А то Иде Ивановне пожалуюсь.

– Иди уже, бог разводов. Судья тебя, поди, заждался.

– Да, хреновый из меня Амур, – неожиданно мрачно кивнул Слава, отвечая на прощальное рукопожатие. – Бывай, бог танго.

Вернувшись на кухню, Иван какое-то время смотрел на ленту, свернувшуюся на поверхности стола серым атласным вензелем. Если присмотреться, можно увидеть там букву «Д». И, кажется, «Т».

Тобольцев ногой подвинул ведро и ребром ладони смахнул туда ленту. К черту все. Не его это. Не его. Чужое. Чужая. Не его.

Допивая кофе, Ваня понял вдруг ясно, что ночь он проведет не в этой квартире. Где – пока не знает. Но надо уезжать. Срочно. Уезжать. Вычеркивать все, что было. Иначе просто можно чокнуться. И одним танго дело не обойдется. Можно и помасштабней глупостей натворить.

Мысль о дороге стала глотком свежего воздуха, которого так не хватало в последние месяцы. Уехать. Переключиться. Вырубить в голове эту московскую жизнь, где все – только за деньги. Где все – про них в конечном итоге. Задрало.

Словно в ответ на его мысли, зазвонил телефон. А через двадцать минут Ваня точно знал, где окажется уже через несколько дней. Намибия. Как же он скучал по Африке! И именно сейчас, когда ему позарез надо, – позвонил режиссер-документалист, знакомый по прошлым поездкам. Тобольцеву было все равно, про что фильм и что случилось с парнем, которого срочно попросили подменить. Плевать. Главное, что он уедет отсюда. Очень-очень далеко. О том, что это напоминает трусливый побег, Иван себе строго запретил думать.

* * *

Остаток вечера Дуня помнила смутно. Кивала, улыбалась, отвечала на вопросы, ела десерт, не ощущая вкуса, чувствовала на себе внимательный взгляд Ракитянского, согласилась на еще один медленный танец.

– Где ты поранила руку? – спросил Илья, уводя Дуняшу с площадки после окончания песни.

– Неудачно потрогала цветок.

К десяти вечера все же разразилась гроза.

Они возвращались домой в проливной дождь. Илья неторопливо вел машину, Дуня молчала. Вначале он пытался завязать разговор, рассказывая о том, как Тихий демонстрировал игровую зону в подвале и рассуждал о перспективах ресторанного дела в условиях кризиса, но, получая в ответ лишь односложные реплики, замолчал.

– Устала?

– Да.

Илья внимательно следил за дорогой, а Дуня, изменив своей привычке глядеть в окно, смотрела на мужчину рядом, на его четкий профиль, руки, лежащие на руле, манжеты с запонками. Отмечала каждую деталь. Потому что понимала, что это в последний раз. Она ехала и думала о том, что Илья возвращается сейчас домой по залитому дождем городу и, в отличие от нее, не подозревает, насколько изменится все через несколько часов. Он не знает. Она тоже еще в обед не знала. Как не знала и о том, какими хрупкими на самом деле могут оказаться еще вчера казавшиеся надежными отношения.

После возвращения Дуни из дамской комнаты в зал начался отсчет «последних раз».

Последний танец. Последняя совместная поездка в машине. Последняя ночь в его квартире.

Всего несколько часов сна. Она притворилась задремавшей, когда Илья, приняв вечерний душ, лег рядом. Дуня старалась дышать ровно, почувствовав губы на своем плече, потом он долго ворочался, прежде чем наконец заснуть. Она же забылась лишь на краткое время и проснулась, когда только-только начало светлеть. Дуня долго лежала с открытыми глазами, наблюдая, как меняется за окном цвет неба и приходит новый день, разглядывала Илью, расслабленного, с едва уловимой улыбкой на лице. Может, он видел сон, а может – нет.

Тихо встав с кровати, Дуня босая пошла на кухню – приготовила себе кофе, а потом, накинув на плечи вязаную кофту, отправилась с кружкой на балкон. Тоже в последний раз. Она смотрела, как просыпается город, как потихоньку дороги начинают наполняться машинами. Куда люди спешат в субботнее утро? На работу, за город, в аэропорт… да мало ли куда? Деревья еще сохраняли зелень, но эта зелень выглядела старой, она приобрела холодный сероватый оттенок, была совсем не похожа на те свежие весенние росточки, которыми Дуня любовалась в мае. Да и сам май казался теперь далеким-далеким.

Паковать вещи, уходить с чемоданами казалось почему-то неуместным. Она просто собрала с полочки крема и зубную щетку, сложила все в сумку, в пакет уместилось белье, пара блузок и юбка. Все остальное… при случае. Может быть. Дуня была совсем готова, когда Илья встал.

Он вышел из спальни еще немного сонный, в футболке с надписью «Hello».

– Привет, – и потянулся, чтобы поцеловать. – Ты куда-то уходишь?

Поцелуя не получилось, потому что Дуня отступила назад.

– Я ухожу.

Ей казалось, это говорит не она, что она только открывает рот, а говорит кто-то другой. В ушах звенело, а ладони вдруг стали влажными. И тем не менее Дуня заставила себя не опускать глаза. Это самое малое, что она могла сделать для стоявшего перед ней мужчины, который вдруг замер. Словно окаменел. И только взгляд… как в тот вечер, когда она согласилась лететь с ним в Сочи… взгляд звучал громче любых слов.

– Я должна была это сделать давно, но все пыталась как-то… закрыть глаза, сделать вид, что все получается и все в порядке. Только у меня не получается, Илюш. Я старалась… ничего не выходит. Обманываю и себя, и тебя. Прости меня, пожалуйста. Я виновата перед тобой. И я ухожу.

Он даже не пошевелился. Появилось ощущение, будто все, что было произнесено, Илья знал. И, может, в глубине души – ждал. Но каждое мгновенье происходящего от этого не стало менее мучительным. И Дуня из последних сил заставляла себя не опускать глаза, смотреть прямо.

– Я понимаю, говорить о совместной работе в такой ситуации нельзя. Мы не сумеем. Я также знаю, что у тебя полным ходом идет работа по дому дочери политика. Условия подписанного контракта по проектированию я выполнила. Все документы у тебя на руках. Контракт на ведение и мониторинг работ я должна была подписать в ближайшие дни. Но не буду этого делать. Однако твое дело не пострадает. Я знаю очень хорошего специалиста – Софью Красавину. Она моя бывшая однокурсница и профессионал высокого класса, имеет собственную фирму. Свяжись с ней. Все координаты я оставила на столе. За работу этого человека отвечаю.

Больше видеть боль в его глазах Дуня не могла, поэтому опустила голову. Молча сняла с себя кольцо, серьги, положила украшения на столик рядом с контактными данными Сонечки. Туда же легли и ключи от квартиры.

– Прости меня, если сможешь.

Он так и не сказал ни слова.

Дуня взяла сумку, пакет и вышла, тихо прикрыв за собой дверь.

* * *

– Ваня, ты с ума сошел?! Какая Намибия?! Какие, на хрен, котики?! Да мне плевать, что морские! У нас студия, Ваня! У нас заказы, контракты и обязательства! Тобольцев, ты что творишь?!

Марина орала. Иван орал. Они орали долго и до хрипоты. Наговорили друг другу много обидного.

В звенящей после криков тишине Иван раздраженно отпихнул телефон по столу к стене. Опять. Снова. Он снова кому-то что-то должен. И его держат. За руки, за ноги. Не дают дышать. Да пошли эти бабы к черту! А он сам пошел готовиться к поездке.

Через полчаса Ваня осознал, что занимается чужим делом. И что это вообще кто-то другой сидит перед ноутом и листает страницы интернет-магазинов. А настоящий Иван Тобольцев в этот момент думает, как там Маринка. Что он, блин, натворил и что ей наговорил?! Как пацан!

Нельзя так. Ну, от него царица отвернулась. Бывает. Такая уж судьба у черни. А Маринка при чем? Она в этот проект душу вложила. Ей дочку еще растить, третий класс только. Рох нужны деньги и стабильность. И вообще, простолюдины должны держаться вместе и подальше от царственных особ.

Не нужна оказалась царице его готовность взять на себя обязательства. А вот другой женщине она ой как нужна. Так какого же черта он показал Марине спину? Отвернулся, бросил, предал. Не по-взрослому. Не по-мужски. Пусть от него отказались – нельзя продлевать эту цепную реакцию. Надо остановить. Огнем огня не затушить – это тоже из закромов житейской мудрости Антонины Марковны.

* * *

Дуня открыла дверь и вошла в квартиру. С той самой ночи она бывала в ней только наездами – поливала цветы. А теперь возвратилась. Аккуратно поставила пакет у стенки, разулась и прошлась по комнатам. Время здесь как будто законсервировалось. За окном – первое осеннее дыхание, а тут – жаркий летний день. После ночи. Ночи, от которой она так долго и так безуспешно бежала. Посмотрела на ладонь. Она хранила царапины от шипов вчерашнего цветка.

Оглянулась по сторонам. Удивительно, как дома умеют принимать вид заброшенного жилища. Кажется, все так, как всегда: раскрытый журнал на пуфике, часы на книжной полке медленно идут, отсчитывая время, цветы в горшках зеленые и живые, а квартира при этом имеет нежилой вид. Видно, что ее оставили. Нет звуков. Запахов. Жизни. На полках пыль. Может, и правда существует домовой? Может, вместе с Дуней и он тогда ушел из этих стен?

Минутная стрелка на часах приблизилась к двенадцати. Начинался отсчет нового часа. И новой жизни.

* * *

Рох глушила вискарь в одно лицо. Ополовиненная бутылка стояла на полу рядом с Мариной, привалившейся спиной к дивану. Иван подошел и устроился рядом. Отхлебнул прямо из горлышка.

– На месяц меня отпусти. Пожалуйста. К черту Африку, ты права. Просто голову проветрить где-нибудь. А потом вернусь и буду пахать. Сейчас отпусти. Не могу я сейчас людей видеть. Плохо. Очень.

Рох отобрала бутылку, приложилась долгим глотком, не поморщившись. Потом кивнула, глядя перед собой. В сторону панорамного окна, за которым в перламутровом раннеосеннем воздухе красовалась крышами домов и кронами парков Москва. Смотрела и молчала.

– Я вернусь, Мариш. Правда. Я обещаю.

– Да знаю я, – шмыгнула Марина и уткнулась носом в его плечо. – Ты порядочный, Тобольцев. Порядочный придурок. Бегаешь от обязательств до последнего. Но если уж впрягся – слово сдержишь. Правда… я все-таки испугалась.

– Я вернусь. Не брошу. Сейчас только отпусти. Я не могу. Я…

– Уезжай, – Марина сжала его руку. – Я все вижу, Вань. Какая же она дура…

– Кто – она?

Он спросил, даже не зная – зачем. Ему хотелось с кем-то поговорить об этом? Может быть. Накопилось внутри ужасно много. Едва вынести – сколько.

– Кто-кто… – вздохнула Марина. – Все. Все мы, бабы, дуры. Запомни это, Ваня.

Иван тоже вздохнул и наклонил голову, прижимаясь щекой к шелку косынки на Маринкиной макушке. И промолчал. Нет. Пусть все остается внутри. Вынесет. Сам. Один.

* * *

Весь день она убирала, чистила и оттирала свою маленькую квартиру – возвращала ее к жизни. В ванной из крана текла вода, набираясь в пластмассовое ведерко, тряпочки аккуратно смахивали пыль с полок, кабинет-балкон был вымыт до блеска и готовился к приезду нового ноутбука. Пустые полки над рабочим столом ждали толстых каталогов и альбомов. Квартира наполнялась звуками: тихо жужжала стиральная машинка, на кухне закипал чайник – давал знак, что скоро будет маленький перерыв в работе, закончил шуметь пылесос. Дуня раскрыла окна, впуская внутрь свежий воздух. Даже не верилось, что еще вчера сильно парило и была гроза.

«Совсем осень, – думала она, вдыхая полной грудью, – совсем осень…»

* * *

Он же обещал. Давно обещал. Пора исполнять обещания.

Все дела сделал. Перезвонил режиссеру, извинился за преждевременное и отозванное согласие на работу. Договорился с Филом, чтобы тот подменил Ивана в студии на месяц. Ключи от квартиры сдал и расплатился. Аппаратуру по друзьям распихал и контакты на пожарный случай оставил. Осталось последнее. Выключить красный телефон. Выключить московскую жизнь.

Аппарат прощально пиликнул, гася экран. Перезагрузка. Следующая станция – Коломна.

* * *

Она меняла в спальне постельное белье, когда услышала характерный стук. Что-то упало. Странно. Дуня оглянулась. Падать было нечему. На тумбочке – настольная лампа и недочитанная книга. Еще будильник. Но он тоже на месте. Бросив снятую наволочку в компанию к лежавшему пододеяльнику, Дуняша все же наклонилась и стала осматривать пол. Не послышалось же…

Между кроватью и тумбочкой лежали скрепленные кожаными ремешками красные бусинки.

Ваня… это его…

Руки потянулись и взяли браслет. Бусинки были прохладными. Значит, настоящие, из какого-то камня. Она медленно гладила их, разглядывая плетение ремешков, думая о том, что это личная вещь, очень характерная, очень Ванина. И, несмотря на прохладу камня, – теплая. Впрочем, под ее пальцами красные горошины нагрелись. А потом Дуня поняла, как браслет оказался здесь. В том месте, где он завязывался, – перетерлись ремешки.

Но, наверное, его еще можно починить.

* * *

Железнодорожный вокзал совершенно не изменился. Те же платформы, рельсовые пути и высокий мост над ними с несколькими лестничными сходами. Или Иван просто не замечает перемен? С кем бы посоветоваться? Тин, Рося? Ваня усмехнулся собственным мыслям. Эти точно не знают, потому что приезжают в Коломну всегда на машине. Это только Тобольцев, как голодранец, прибыл на поезде. Правда, на комфортабельном экспрессе, где предлагают чай, кофе и даже пирожки. Значит, не совсем уж и голодранец. Иван потер так и не прекращающий умеренно ныть локоть. Машину купить, что ли? Вполне может себе позволить. Пару секунд даже покрутил эту мысль, параллельно разглядывая мост, по которому торопливо шли пассажиры только что прибывшей из Москвы электрички, и потемневшее перед закатом небо с яркими оранжевыми полосами.

Да ну на фиг. Сплошной геморрой с этой машиной. Да, точно. Но если бы все же решился, то точно знает, какую. И именно на механике.

Иван немного задержался на платформе – не пропадать же таким интересным кадрам. Да и Тихому с Ракетой покажет, опять же. Когда-то они здесь бегали, играя в казаки-разбойники.

Дверь в подъезд он открыл своим ключом, а вот в квартиру позвонил. Но по телефону заранее предупредить – нет, не стал. Поэтому сначала мать схватилась за сердце, а потом, вслед за ней, – бабуля. А потом они втроем неловко обнимались в прихожей, и дамы семьи Тобольцевых пеняли друг другу, что хлеба свежего нет и «я говорила, что надо сходить». А Ваня убеждал, что ему и со вчерашним нормально будет, и борщ вчерашний – тоже самое оно.

И только на кухне суета и волнение, вызванные приездом горячо любимого сына и внука, несколько поутихли.

– Ванечка, руки помой с дороги.

Он не может удержать косую улыбку. Все как всегда. И в ванной тоже ничего не изменилось. И он помнит это полосатое, зеленое с оранжевым полотенце для рук. И те же баночки с кремами на полке перед зеркалом. И зеркало то же. Только отражается в нем уже другой человек. Совершенно другой.

Домашняя еда кажется неимоверно вкусной, такой, что Иван первое время принимает участие в беседе только кивками головы – то согласными, то отрицательными, в зависимости от ситуации. И этого хватает, потому что ему рассказывают, рассказывают, рассказывают… И только когда пустеет тарелка и Ваня задумывается о добавке, дамы переходят к расспросам:

– Ванюша, ты надолго?

Все-таки кладет ложку на стол. И понимает, что не знает, как ответить.

– Не знаю, – прячет неуверенность за пожатием плеч. – Дней на несколько точно.

– Вот и хорошо, – вздыхает удовлетворенно Антонина Марковна. – А то вечно ты как половец, Ванятка, – набегом.

Он вздрагивает от этого неожиданного, но знакомого «половец». И ловит на себе внимательный материнский взгляд. У Иды Ивановны учительский взгляд, не глаза – рентген.

– Ты в отпуску, что ли, Ваня? – снова продолжает удовлетворять любопытство бабушка. – Или как?

– Можно считать, что в отпуску, – улыбается он.

– Ваня, у тебя же студия, – мать тоже улыбается, но глаза – глаза серьезные. – Ты же рассказывал, что это очень важно для тебя. И все у вас там только-только начинается. Как же ты сорвался-то – если так все серьезно и важно?

Идея Ивановна не зря называется в его телефоне – сейчас выключенном – «Гениальной Идеей». Потому что обмануть ее у Вани не получалось никогда.

– Да устал просто, – он старательно изображает ровный тон и легкую пресыщенность. – Столько всего пришлось провернуть – ты не представляешь. Вот решил передохнуть немного, сменить обстановку.

– А потом обратно, в Москву?

А не будет он врать. Врать нехорошо – так утверждала царица Дуня.

– Нет, не в Москву, – почему-то голос звучит тихо. – Не могу туда пока. Пару дней здесь, а потом решу – куда.

– Ваня… – теперь у матери глаза встревоженные. – У тебя все в порядке? Ты из-за этой студии ни во что не вляпался?

– Ни во что я не вляпался, мама! Просто хочу сменить обстановку. Надоела мне Москва.

– Вот что ты к пацану прицепилась! – неожиданно приходит на помощь Ивану бабуля. – Устал – так немудрено не устать в этой Москве. Чаю налей да спать положи ребенка.

– Спать?! – Иван демонстративно поворачивает к себе запястье, чтобы увидеть циферблат. – На чай согласен, на спать – нет. Где там твои кроссворды, ба?

– Тоже хорошее дело, – радостно кивает Антонина Марковна, опуская на нос очки. – Да тут они у меня, Ванечка, под рукой. Сейчас только карандаш найду.

* * *

Занимаясь уборкой, Дуня навела порядок не только в своей квартире, но и в голове. Все же физический труд способствует ясности ума и восстановлению внутреннего равновесия. Или хотя бы его подобия.

Орудуя тряпкой и пылесосом, она ни о чем не думала. И при этом – думала обо всем сразу. О том, что «госТИНцы» Тихому понравились и что все отделочные работы успели сделать вовремя. Лишь высокие стульчики для малышей не привезли к сроку. Но это не ее вина – проблемы у поставщиков.

Думала о том, что уход от Ильи – правильное решение, иначе не было бы сейчас так… свободно. Изматывающе больно, ноюще опустошенно и все же… удивительно свободно. Когда Дуня начала размышлять о том, как он там сейчас, – засосало под ложечкой, и она заставила себя переключиться. Об Илье еще подумается, и не раз, но не сегодня. Иначе уйдет только-только начавшее появляться равновесие.

Спать она легла в чистую, вкусно пахнущую постель, положив найденный браслет на тумбочку рядом. А потом долго смотрела на его очертания в темноте.

* * *

В квартире новая хорошая мебель – Ваниными стараниями. И нет уже того старого скрипучего дивана, на котором повернуться лишний раз было страшно и чьи пружины были отнюдь не немыми свидетелями ночной жизни того, кто на этом диване спал. Новый диван широкий, удобный и совершенно бесшумный: вертись – не хочу.

Иван лежал на спине, наблюдая рисунок теней на потолке. Сна ни в одном глазу. Мыслей в голове почему-то тоже не было. После круговерти размышлений, образов, страхов, надежд, разочарований и всего остального, что занимало его в последние месяцы, – сейчас не думалось вообще ни о чем. Лежал, слушал тиканье маятника на старых, настенных, еще дедовых часах, смотрел на тени на потолке. И ни о чем не думал.

Едва слышно щелкнула собачка замка двери, отделяющей зал от коридора.

– Сынок, ты почему не спишь? Неудобно тебе? Душно? Или, может быть, холодно?

– А ты откуда знаешь, что не сплю? – Ваня сел, удерживая одеяло. Ида Ивановна подошла и устроилась на краю дивана.

– Я знаю, как ты дышишь, когда спишь. У тебя в три года была двухсторонняя пневмония. Я с тех пор твое дыхание помню. И потом, ты же знаешь, у меня абсолютный слух.

– Ясно, – что еще сказать, Иван не знал. А мать неожиданно продолжила:

– Ваня… Скажи мне правду. У тебя неприятности? Я… могу чем-то помочь?

– Нет у меня никаких неприятностей. Ты же столько раз в последнее время просила, чтобы я приехал. Вот. Я приехал. Что тебя не устраивает?

Только замолчав, Тобольцев понял, каким раздраженным тоном говорил. Черт. Никуда не годится.

– Меня, Ванечка, все устраивает. Я только за тебя переживаю. Очень. Мне кажется, у тебя что-то случилось.

У Иды Ивановны Тобольцевой и в самом деле абсолютный слух, и она в каком-то смысле является достопримечательностью музыкальной школы, в которой работает. У ее сына абсолютного слуха нет, но музыкальный – вполне развит. Да и обычного бы слуха хватило, чтобы уловить тихий всхлип.

Наверное, мама потянулась первая. А уж потом Ваня обнял ее. Ее плечи в махровом халате вздрагивали, но рыданий практически не было слышно. И он вдруг подумал о том, что ему знаком этот звук. Минорная сюита ночных приглушенных женских слез.

– Мам… – он выдохнул в попытке расслабить ставшее вдруг напряженным горло. – У меня все хорошо. Правда. И со студией все в порядке. И никаких неприятностей. И с деньгами все хорошо. И с работой. И вообще…

– А с личной жизнью?

Негромкий вопрос оглушил. И – врать нельзя. Нельзя.

– Ну… – он вдохнул запах маминого крема. Неужели за столько лет не поменяла? Или это не крем так пахнет? А мама. Детство. Что-то еще…

– Значит, мне не показалось, – снова тихо-тихо.

– Да нормально все. Переживу, – беспечность изображать становилось все сложнее.

– Ох, Ванечка… – мама прижалась сильнее, и он крепче обнял. И подумал вдруг о том, что не помнит, когда он вот так сам ее обнимал. Всегда позволял только. И еще ближе придвинулся, и почувствовал на плече теплые капли.

– Ма-а-ам… Ну мам! Все нормально, правда. В октябре Дебарг приезжает, помнишь? Я билеты купил! И если ты наденешь то красивое синее платье с бантом, я нацеплю костюм. Честное слово!

– И галстук? – Ида Ивановна прерывисто вздохнула, и Ваня понял по этому выдоху – успокоилась. Или успокаивается.

– А может, обойдемся без галстука? – только чтобы развеселить.

– Нет, нельзя. Ванечка, тебе очень идет и костюм, и галстук.

– Договорились. Ты надеваешь синее платье с бантом, я – костюм и галстук. Главное, чтобы Люка не упал в обморок от восторга при виде такой нашей неземной красоты.

Он не видел, но точно знал, что мать улыбнулась.

* * *

Дуня приехала туда ближе к обеду. Готовилась с самого утра, волновалась, долго выбирала одежду и духи, расстраивалась, что не получалась прическа, боялась, что закрыто, – все же воскресенье.

Но…

За стойкой Дуняшу встретила улыбающаяся девушка азиатской наружности.

– Добрый день, вы сегодня работаете? – вопрос, конечно, глупый, при условии, что двери открыты, сотрудница стоит на приеме, а в глубине помещения кто-то деловито выдвигает ящики тумбочки на колесиках.

Студия была просторной и светлой, опенспейс с большими окнами, разными текстурами стен и полов, светильниками и фоновыми лентами. Зона приема клиентов – уютная. Наметанным дизайнерским взглядом Дуня оценила мягкие бежевые диванчики, несколько прекрасных, ярких, почти абстрактных фоторабот в рамках над ними, стильный стеклянный столик, на котором лежало несколько глянцевых изданий, и высокий красный горшок с цветущим экзотическим растением на стойке.

– Работаем, – ответила девушка. – Чем могу помочь?

– Я… хотела бы заказать портрет. Нужна предварительная запись? Или есть шанс сделать его сегодня?

От возможности увидеть Ваню прямо сейчас закружилась голова. Ведь если студия работает, значит, фотограф здесь.

– Смотря что вы хотите. Фото в антураже, костюмное, с профессиональным мейкапом? – говорила заученными фразами девушка, у которой на бейджике было написано «Миша».

Дуня не очень уверенно пожала плечами:

– Я не знаю. Просто… портрет. Может, черно-белое фото?

К стойке подошла женщина, яркая и пышная, такая не затеряется ни в одной толпе. Именно она до этого выдвигала ящики тумбочки.

– Марина, Фил сейчас может сделать простой черно-белый портрет? – обратилась к ней Миша.

Та, которую звали Мариной, приветливо улыбнулась Дуне и ответила:

– Да, вполне. Вы прямо сейчас готовы? Я могу немного освежить вам лицо и прическу.

– Я готова, да, – Дуня поняла, что нервничает, – но только я хочу, чтобы фотографировал Иван Тобольцев. Это ведь его студия?

– Это его студия, да. Но самого Ивана сейчас нет. Он даже не в Москве. Фил Лебедев – прекрасный мастер, поверьте, особенно в портретной фотографии. Фил!

Открылась боковая дверь, скорее всего, служебного помещения, и появился незнакомый мужчина. На вид – типичный представитель модной столичной тусовки.

– Здравствуйте, – сказал незнакомец, – слушаю вас.

Дуня вдруг подумала, что абонент Фил Лебедев звонил на телефон Вани в день, который она провела в компании красного смартфона. И еще была какая-то Марина с необычной фамилией. Не эта ли? Может быть. Вот они сейчас находились здесь, те, кто знал Ваню и работал с ним. А самого Вани не было.

Дуня растерянно смотрела на стоявший перед ней маленький отряд, потом вспомнила, что не поздоровалась.

– Добрый день, – сказала она Филу, а потом зачем-то добавила: – А Вани точно нет?

И только задав этот вопрос, поняла, что практически в точности продублировала Иду Ивановну, когда та звонила во время совещания. С ума сойти.

– Поверьте, мы по нему тоже очень скучаем! – лучезарно улыбнулся Фил. – И не прячем от поклонниц таланта. Уехал, правда. Могу я вам предложить посмотреть наше портфолио?

Через несколько мгновений Дуня обнаружила себя сидящей на мягком диванчике с увесистым каталогом в руках. Рядом расположилась яркая пышная Марина, деловито распорядившаяся насчет чая.

– Вы посмотрите, какие тут есть портреты, наверняка что-то понравится. Мы все можем.

Дуня послушно начала листать портфолио. Портреты действительно были красивые. И разные. Много детских. Периодически встречались семейные, редко – мужские, часто – женские. Пока она разглядывала работы, модно одетый фотограф начал демонстративно готовить съемочную площадку. Дуне казалось, что она попала в расставленные сети. Сама работающая с клиентами, она не могла не оценить то, как ловко и профессионально эти люди работают с посетителями, как грамотно заманивают ее. Почти заманили… На очередном развороте каталога оказался женский профиль. Фон из ярких оранжево-желтых листьев, и на нем – тонкие точеные линии лица, нежная кожа словно присыпана легкой золотистой пудрой. И пушистые темно-коричневые ресницы. Женщина-осень, прозрачная, как сентябрьская дымка, – всего лишь предвестница грядущих холодов, хранительница последнего тепла. Дуня долго рассматривала этот портрет, а потом тихо спросила:

– Это кто снимал?

– Иван Иваныч.

Она кивнула головой и, перевернув страницу, увидела не менее чудесное. Ребенка с мягкой игрушкой. Только это было не рафинированное постановочное фото, где позирует даже каждая складочка одежды. На портрете запечатлелось мгновенье, когда еще пухлые, в перевязочках руки ребенка потянулись к зайцу, который был почти одного роста с малышом. Такое нельзя срежиссировать, такое можно только поймать – успеть щелкнуть.

Она аккуратно погладила пальцами фото, а потом утверждающе сказала:

– Это тоже он.

Марина очень странно посмотрела на Дуню, но подтвердила авторство.

Было пролистано еще несколько страниц, прежде чем глаза снова остановились на одном из портретов. Ничего особенного. Нет, работа, несомненно, хорошая, качественная, но не эксклюзивная, скорее потоковая. Такое часто заказывают женщины, которые хотят выглядеть стильными и модными. Портрет с привкусом глянцевости. И, скорее всего, Дуня перевернула бы его, только вот героиней была корреспондент из криминальных новостей. Та самая.

Дуняша долго молчала, буквально гипнотизируя взглядом фотографию, прежде чем спросить:

– Это же ведь… ведущая с телевидения?

– Кажется, – пожала плечами Марина.

В разговор вмешался уже готовый к работе Фил. Он взглянул на портрет и сказал:

– Ее зовут Елена. Да, она журналист с телевидения. Вы знакомы?

– Я ее видела. В передаче, – ответила Дуня. – А давно она делала это фото? Не помните примерно?

Фил с Мариной недоуменно переглянулись. Наверное, они оба подумали в тот момент, что к ним зашла очень странная женщина.

– Я помню, – Миша появилась в поле зрения вместе с чаем.

Она поставила перед Дуней вазочку с конфетами и белую фарфоровую чашку. На блюдце лежала долька лимона.

– Это было в первой половине лета, еще когда жара стояла, – на столике появилась салфетница. – Я помню, потому что ей Иван Иваныч еще что-то показывал на мониторе, а ведь обычно он никого к своему компьютеру и близко не подпускает.

Тут пышная Марина так выразительно посмотрела на девушку, что та моментально покраснела и замолчала. Дуня про себя улыбнулась: «Внутренние дела фирмы должны всегда оставаться в фирме». Чтобы поддержать Мишу, она сделала глоток из чашки и похвалила вкусный чай, а потом вновь вернулась к каталогу. Не потому, что выбирала стиль портрета для себя, а потому, что там были работы Вани. Половина которых ориентирована на массового потребителя – так диктует рынок. Но другая половина – штучное авторское фото. Для тех, кто готов и хочет рискнуть. И эти снимки – как снова встретиться с ним, прислушаться, прикоснуться.

Когда последняя страница была перевернута, Дуня закрыла каталог и сказала:

– Я уверена, что вы настоящие мастера, но все же хочу, чтобы меня фотографировал Тобольцев. В какой день лучше подойти? Завтра? Через два дня? Пять? Когда он вернется?

Образовалась пауза и вполне ощутимое напряжение. Что-то было не так. Наконец, забрав каталог, Марина ответила:

– Звоните нам. Миша, дай визитку, там есть номер. Или можете оставить свой телефон. Когда Иван Иваныч вернется, мы вам отправим сообщение.

Странно, что никто не сказал даже примерную дату. Дуне как-то сразу стало нехорошо.

– У него все в порядке?

– В полнейшем, – ответила Марина. – Просто сейчас занят другим проектом.

Чрезмерная бодрость ее голоса заставила не поверить в сказанное, но понять, что ничего ей не расскажут.

Что же, визит подошел к концу. Это было ясно всем. Дуня взяла протянутую Мишей визитку, всех поблагодарила, со всеми попрощалась и закрыла за собой дверь студии.

* * *

– Ваня, ты пойдешь к Скороходову?

Он почему-то чувствовал неловкость после ночного разговора. И материнский вопрос эту неловкость не сгладил.

– Наверное, надо.

– Надо, Ваня, – твердо ответила Ида Ивановна, наливая чай. Была она, как всегда, аккуратно затянута в блузку, четкий контур прически, перламутр маникюра и светлую помаду. И только сейчас Ваня понял, что стоит за этой каждодневной безукоризненностью завуча коломенской музыкальной школы Иды Ивановны Тобольцевой.

– У него адрес тот же? – спросил Иван, чтобы окончательно развеять собственное смятение.

– Нет, – мать подала ему чашку. – После крайнего курса в больнице жена отказалась его домой забирать.

Контраст спокойного тона и ужасающего содержания сразил наповал.

– Почему ты мне не позвонила?!

– Зачем, Ваня? Этот вопрос деньгами не решишь. А ты же только деньгами помочь можешь.

Ему не нашлось что сказать, а мама продолжила:

– Мне из больницы позвонили, сказали. Я два дня голову ломала, что делать. Думала даже… – не договорила, махнула рукой. – А потом как озарение, Ванюша. Вспомнила я, что у Скороходова сын есть от первого брака. И, представляешь, дочка его у меня учится. Внучка Юрия Валентиновича, Ангелина Скороходова. И как я сразу-то не сообразила!

– И что?

– Порядочный человек оказался. Есть еще порядочные люди, Ваня. И он, и жена его. Забрали к себе без лишних разговоров. Сейчас адрес напишу.

Возвращение домой оборачивалось разными новыми открытиями.

* * *

После студии Дуня не поехала домой. Ей надо было подумать. Она припарковала Коко около одного из открытых кафе. Они еще работали. Хотелось посидеть на свежем воздухе. В голове все перемешалось – слишком много новостей. Вани нет, и неизвестно, когда появится. Что почувствовала, когда узнала об этом? Разочарование. Она так надеялась… не представляла, что скажет. Но знала, что сделает. В сумочке лежал браслет с красными бусинами. Возвращение утерянной вещи – хороший предлог для встречи. Не случилось.

Официант принял заказ: стакан сока, кофе и шарик мороженого. На столик приземлился подхваченный ветром желтый лист. Один из первых.

Теперь Дуняша знала точно, что сенсационная передача про Благородова – это Ваня. Она-то все тогда гадала, кто из них придумал ход с телевидением: Тихий, Ракитянский? У кого связей больше? Оказалось – Ваня. Рисковал, защищал. Друга? Ее?

Неважно. Защитил обоих. Сумел.

Ваня. Ванечка…

* * *

Иван откровенно трусил идти к Скороходову. Уговаривал себя на каждый шаг. Боялся того, что увидит. Но страхи оказались преувеличены.

Современная просторная квартира, у Юрия Валентиновича отдельная комната. В ней светло, на тумбочке стоят цветы. Правда, в окружении различных упаковок с лекарствами.

– Ваня! – голос у старого педагога почти не изменился. – Вот так сюрприз!

– Не буду вам мешать, – за спиной Ивана невестка Юрия Валентиновича прикрыла дверь в комнату.

И зря он боялся. И слава богу, что есть еще в этом мире порядочные люди.

Они проговорили около часа, пока Тобольцев не спохватился, что, наверное, его учителю надо отдохнуть.

– Да что ты, Ваня! – махнул тот худой рукой в вензелях синих толстых вен. – В кои-то веки… А ты, никак, в творческом поиске?

– Ну… хм…

– По глазам, Ваня, по глазам вижу, что душа не на месте, ищешь чего-то. И пока сам не понимаешь, что.

– Да, наверное, – ответ прозвучал уклончиво, зато без вранья.

– Ваня… – Юрий Валентинович прокашлялся. – Я понимаю, что не в моем положении просить, но вот что мне подумалось… Есть у меня товарищ давний. Приезжал тут ко мне дней пять назад. У него своя студия – во Владимире. Ну, или, как раньше говорили, – фотокружок. Он, знаешь, такой же фанатик, как я.

Любит с ребятней возиться. Вот я и подумал – хорошо бы ему на месяц столичную знаменитость зазвать в учителя.

– Ну… – Иван потер лоб. – Я даже не знаю, кто сейчас сможет вот так сорваться во Владимир. Я попробую, конечно, позвонить кое-кому, но…

– Ну и дундук ты, Ванька! – неожиданно молодо рассмеялся Скороходов. – Я про тебя говорил!

– Нашли тоже знаменитость, – опешил Тобольцев.

– Ты с учителем не спорь! – показно насупил брови Юрий Валентинович. – Сказал знаменитость – значит, знаменитость. Вон какая студия у тебя модная.

– Даже не знаю, как благодарить вас, – Иван и в самом деле все никак не мог собраться со словами признательности. – За то, что перед Назаровым слово замолвили.

– Пустое! – отмахнулся его педагог. – Ты лучше скажи, во Владимир поедешь? На месяц, Ваня, не больше.

Если ты встал на правильный путь, ступени появляются под ногами сами. Тобольцев не помнил, где он слышал или прочитал эти слова, но сейчас ощутил, что так оно и есть. Владимир, детская фотостудия, друг Скороходова. А почему бы и нет?

– Поеду. С удовольствием.

– Вот и хорошо! – Юрий Валентинович едва в ладони не хлопнул. – Дай-ка мне телефон, вон там, на тумбочке лежит.

* * *

Впервые за долгое время работа не помогала. Дуня не сумела окунуться в срочные и текущие дела. Она, конечно, решала финансовые вопросы с бухгалтером и рассматривала варианты обоев с Пашей, но голова была занята другим.

Куда же ты уехал, Ваня? Зачем? Что за новый проект? Снова автостоп или что-то другое? А как же твоя студия? Там теперь другой фотограф. Ведь ты так гордился ею.

Телефонный звонок прервал непрекращающуюся вереницу мыслей-вопросов.

– Евдокия, это как понимать? – с места в карьер начала дочка политика, посчитав, что приветствия излишни. – Я сегодня разговаривала с Ильей Юльевичем, как раз по поводу отделочных работ, и он мне сказал совершенную ерунду насчет другого дизайнера.

У Дуни перехватило горло, она не смогла сразу ответить.

– Евдокия? – голос в трубке звучал нетерпеливо-требовательно.

– Все правильно. У вас будет другой дизайнер, – с трудом проговорила Дуняша.

– Но я не хочу другого! Я хочу вас! Почему я должна приглашать какую-то Софью?!

Она была возмущена, возможно даже – взбешена.

– Послушайте, – Дуня старалась говорить спокойно и твердо. – Мы заключили с вами договор на разработку проекта. Все условия по этому договору выполнены. Далее планировался контракт на проведение и мониторинг отделочных работ, но у меня изменились жизненные обстоятельства. К сожалению, я не смогу подписать с вами подобное соглашение, поэтому придется искать другого специалиста.

– Вам мало денег? – в лоб спросила дочка политика. – Я готова обсудить вопрос о повышении вознаграждения.

Дуня вздохнула:

– Нет, дело не в деньгах. Поверьте, мне было очень интересно работать с вашим домом, и каких-либо финансовых претензий не существует. Просто… это мои жизненные обстоятельства.

– Понятно, – раздалось в трубке после довольно значительной паузы.

– Софью Красавину рекомендовала Илье Юльевичу я. Она настоящий профессионал. Думаю, вы найдете общий язык.

* * *

Тобольцев не любил кладбища. А кто любит? Ну, кроме сатанистов каких-нибудь. Но почему-то после визита к Скороходову взял курс на Щуровское.

Они лежат все вместе. Иван Степанович Тобольцев и его друг Александр Борисович Барков с супругой. Три мраморных памятника – один светло-розовый и два серых. Иван не был здесь со дня похорон соседа с первого этажа.

Все три могилы ухожены, сентябрьское солнце мягко полирует розовый и серый мрамор. И по периметру вдоль ограды белой кипенью – хризантемы. А у него в руках шесть алых гвоздик, по две на каждую.

Так, наверное, и должно быть на месте последнего упокоения – тихо и спокойно. Когда потоком времени уносит острую горечь потери и остается только светлая грусть. И покой. Так и просидел, пока диск пошедшего на закат солнца не согрел верхний край левого из двух серых памятников.

Дверцу ограды Иван снова привязал на веревочку – как и было.

* * *

Она все-таки позвонила. Собралась с духом и нажала на кнопку вызова. Но телефон оказался вне зоны действия сети. Тогда Дуня зашла в ватсап. Информация о последнем пребывании абонента в чате отсутствовала. Зато сбивала с ног последняя запись.

«Извини за венеролога. Не хотел обидеть. Не подумал. Извини. Пожалуйста».

И снова перед глазами то утро, хлесткие слова и боль. Теперь она понимала, что больно было обоим. Ему тоже.

Ему тоже…

Открыла инстаграм, впервые за долгое время. Аккаунт велся исправно. Фотографии студии, новые пакеты услуг, осенние акции, варианты макияжа для стильного фото. И ни одной Ваниной работы. Ни одной фотографии с Ваней.

Где же ты? Где?! Наглый врун. Любимый автостопщик.

* * *

– Мам, а «Октябрь» долго учить?

– Это какой «Октябрь»? – Ида Ивановна чисто учительским жестом сдвинула очки на кончик носа. – Петра Ильича, что ли?

– А есть другой?

– Насколько я знаю, нет, – усмехнулась мать. – Тебя потянуло за фортепиано, Ваня? Спустя столько лет? Ушам своим не верю.

– Да так… – повел плечами неопределенно. – Может быть. Не знаю. Он сложный сильно? Я не могу сообразить.

– Да уж не «Собачий вальс», – Ида Ивановна встала со стула и подошла к сыну, легко взъерошила волосы. – Ты мою подругу, тетю Лару Демину помнишь?

– Помню отлично. А что?

– А у нее жизненная парадигма такая. Что когда очень плохо, так, что хоть волком вой, то плакать – не надо. Бессмысленно. Надо учить стихи. Хорошие стихи.

– Слушай… Я же помню… Она же стихов знает – пропасть.

– Вот именно. Кто-то стихи зазубривает, а кто-то – Чайковского разучивает. – Ида Ивановна положила ладони на плечи сыну. – Неужели очередная твоя кукла оценит музыку Петра Ильича, Ваня? Неужели она этого стоит?

– Да я просто так спросил, – поморщился Иван.

– Отставить ныть! – мать легко хлопнула его по руке. – Сейчас ноты принесу. А ты рукава подверни и марш за инструмент.

– Начало-о-ось…

Весь «Октябрь» не выучил, конечно, но две страницы вполне по силам оказались. Оказывается, мама у него – прекрасный педагог. Чтобы понять это, надо было просто повзрослеть.

* * *

Катя: Привет. У тебя все в порядке?

Дуня: Работаю. Почему спрашиваешь?

Катя: Ты несколько дней молчишь. Я забеспокоилась. Как работа?

Дуня: Клиент никак не может определиться насчет цвета отделки комнаты: голубой или бежевый.

Катя: А скомбинировать?

Дуня: Я предложила то же самое)))) он загрузился еще больше))) Как дети?

Катя: Младший разрисовал фломастерами коридор, так что я тоже скоро буду думать, в каких тонах отделать стены))))

Дуня:))))))))))))))))))))))))

Катя: Как Илюша?

Через 20 минут.

Катя: Дуня? Ты тут?

Дуня: Тут. Мы расстались.

* * *

– Вот чего тебе на месте не сидится, а, Ванятка? – Антонина Марковна накладывала внуку полную тарелку. – Три дня дома побыл, и все – уже снова куда-то надо. Чего ты в том Владимире забыл?

– Юрий Валентинович просил.

– А, ну это дело, конечно, нужное, – бабуля прищурилась, прикидывая, что бы еще положить к паре фаршированных перцев и горе картофельного пюре. – Да только все равно, Ванька, не сбежишь ты так.

– От чего не сбегу?

– А вот от чего ты там сбегаешь, – Антонина Марковна обернулась от плиты с полной тарелкой наперевес. – Или от кого.

– И с чего это ты взяла, что я сбегаю?

– Да уж глаза пока видят! – подбоченилась бабушка. – Вот что за парни пошли? Нет чтоб за девку сражаться, они – во Владимир.

– Мама! – теперь помощь Ване пришла с другой стороны.

– Не удирать надо, а за женщину свою биться! – не уступала Антонина Марковна. – Любовь, Ванька, никто на тарелочке с голубой каемочкой тебе не принесет.

– Я на любовь на тарелке не претендую, – такой разговор с матерью и бабушкой представлялся верхом абсурда. – Мне вот перчиков на тарелке можно?

Бабуля поставила перед ним еду с демонстративным стуком, а потом села напротив и своим фирменным жестом подняла указательный палец.

– А все одно, Ваня, от любви не удерешь. Даже хоть и во Владимир. Любовь ничем не перешибешь.

– Хлеба можно? – нарочито спокойно.

– Ты ешь да слушай старших!

– Мама, ну оставь его в покое. Взрослый. Сам разберется.

На кухне стало тихо. А потом Иван с удивлением услышал собственный голос:

– Не с чем там разбираться. И сражаться не с кем. И не за кого. Другого она любит. А любовь ничем не перешибешь, ты сама сказала, ба.

И снова тишина. А потом деловитый голос Антонины Марковны:

– А давай-ка я тебе, Ваня, еще лечо положу.

* * *

В пятницу Дуня уехала к Кате. Накупила кучу подарков детям, выбрала в магазине аксессуаров красивый палантин для подруги, а ее мужу приобрела бутылку виски.

Катя ждала. С того самого момента, как она узнала о разрыве с Ильей, вопрос был поставлен ребром: «Ты едешь, и я тебя жду».

Дороги из центра столицы переполнились спешащими за город машинами. Еще стояли теплые дни, дачи ждали своих владельцев. Дуня пристроилась в нужный ей ряд и стала частью общей длинной вереницы. Впереди ждали два дня счастья.

И они были. Эти дни. Именно счастья. По-другому не назовешь. Потому что иметь настоящего друга – это уже везение, а общаться с ним, вести понятные обоим разговоры, шутить, обмениваться новостями, да просто неторопливо чаевничать – настоящее счастье.

Ее встретили радушно и шумно, едва не задавив в объятьях, осмотрели внимательно со всех сторон, поинтересовались, что за духи, накормили так, что появилась угроза лопнуть, и отправили спать далеко за полночь.

А на другой день были шашлыки в саду под яблонями, и сладкие, но не очень сочные поздние ягоды малины прямо с куста, и игра в прятки с детьми, и просмотр мультиков прямо на покрытом ковром полу, и поход к реке с термосом. Дети остались дома под присмотром мужа Кати. Он был очень понимающим – дал возможность подругам уединиться.

Дуня с Катей спустились к песчаному берегу, расстелили маленькое теплое стеганое одеяло и сели. Дуняша смотрела на большую баржу, которая неспешно шла по реке, как посланница из другого измерения, где никто никуда не спешит, не боится опоздать и не зависит от бешеного ритма больших городов. Баржа просто степенно плыла. Дуня видела мужчину в кабине за штурвалом, второй сидел на открытой платформе и курил, глядя на берег.

– Бежит река, в тумане тает,

Бежит она, меня дразня,

– вдруг тихо запела Катя.

И Дуняша подхватила:

– Ах, кавалеров мне вполне хватает,

Но нет любви хорошей у меня.

Они так и сидели, обнявшись, и пели, пока слова не подошли к концу.

Танцую я фокстрот и вальсы,

Пою в кругу я у плетня.

Я не хочу, чтоб кто-то догадался,

Что нет любви хорошей у меня.

Стоит береза у опушки,

Грустит одна на склоне дня.

Я расскажу березе, как подружке,

Что нет любви хорошей у меня.

Все парни спят, и спят девчата,

Уже в селе нет ни огня.

Ах, я сама, наверно, виновата,

Что нет любви хорошей у меня.

– Это я оставила Илью, сама, – сказала Дуня, допев, – встретила другого человека.

– А Илья? Как он?

– Не знаю, – Дуня, не отрываясь, смотрела на реку. – Мы не виделись с тех пор и не общались. Он гордый, Катя, очень гордый. Все будет переживать в себе и виду не подаст. Молча принял мое решение. Ни слова не сказал. Вообще… Когда думаю, как он там, – вот здесь тяжело становится, – она прислонила ладонь к груди, – и дышать трудно.

– Но если тебе настолько плохо, зачем же было рвать отношения? – осторожно поинтересовалась подруга. – В каждой паре бывают кризисы. Может, не стоило до такой степени резко менять свою жизнь? Если болит, значит – любишь?

– Я тоже так считала и долго тянула с решением. Все очень сложно… в двух словах не расскажешь.

– А ты не торопись.

Дуня увидела на песке маленький камешек, подняла его и кинула по направлению к реке. Не долетел – упал у самой кромки, на мокрый песок.

– Помнишь, я тебе рассказывала про автостопщика?

– У которого тату?

– Да. Он оказался не автостопщиком. Хотя… автостопщиком, конечно, если таким образом проделал путь от Дальнего Востока до Москвы, но не настоящим. Это был фотопроект, свои работы сей любитель путешествий на перекладных продал потом в одно издательство. На самом деле он фотограф. Очень талантливый фотограф и очень хороший человек. И я изменила с ним Илье. Вот так. Думала, случайность, думала, не может одна ночь перечеркнуть два года серьезных отношений. Оказалось, может. Ни с Ильей не смогла после этого жить, ни ту ночь забыть.

– А… Илья знает об измене? Ты ему сказала? – Катя медленно отворачивала крышку термоса. – Где-то у нас тут были конфеты и яблоки. Держи свою кружку. Осторожно! Чай горячий.

Дуня смотрела, как пар от чая тонкой белой струйкой поднимается немного в сторону под действием легкого ветерка.

– Я не говорила Илье. Но, думаю, он догадывается. Если не о том, что изменила, то о том, что, возможно, кого-то встретила… А не сказала не потому, что не смогла найти в себе силы выговорить это, вовсе нет. В то утро, когда уходила, – была готова признаться во многом, просто… он сам не хотел знать. Мне кажется, он боялся услышать правду. Понимаешь, Илья тот человек, который, если ему надо, – идет во всем до конца: и в работе, и в жизни. И если за те два месяца, что мы провели вместе после… после моего поступка, он не задал ни одного вопроса и не докопался до истины – значит, не хотел этого знать… закрыл глаза, – Дуня сделала глоток. – Своим уходом я нанесла ему большую рану. Это и крах отношений, и удар по мужской гордости, потому что не он, а его оставили. Сказать в глаза о своей измене – это добить лежачего.

– Ты переживаешь… – Катя обняла подругу, и Дуня положила голову ей на плечо.

– Да, очень. Но знаешь, я не жалею о своем решении. Я старалась склеить разбившееся – ничего не получилось. Дальше было бы только хуже. Почему все так сложно? Вот, кажется, хороший надежный человек, умный, щедрый, но не получается.

Чай совсем остыл, и Дуня допила его жадно, словно пересохло горло.

– А другой, который фотограф?

– Ваня, его зовут Ваня. До нашей встречи я думала, то, что у нас с Ильей, – и есть любовь. Настоящая зрелая любовь двух современных людей. А потом возник Ваня – и все перевернулось с ног на голову. И я поняла, что, наверное, не любила Илью по-настоящему. Нет, конечно, он мне дорог, и сейчас дорог, только… только, как выяснилось, без Ильи я могу жить, а без Вани – нет. За Илью я могу переживать, чувствовать свою вину, а без Вани… без Вани все не имеет смысла. Ни работа, ни куча дел, ни посиделки в кафе. Какое-то абсолютное одиночество. Без него словно только половина меня. А вторую он унес с собой. И такая тоска, Катя, такая тоска, ты бы знала…

* * *

Перед выходом из дома по привычке проверил и перетряхнул рюкзак. И во внешнем кармане обнаружил что-то плоское и тонкое. Вытащил. Уже изрядно помятое, погнуты уголки. Как и положено влюбленному придурку, таскал последние месяцы с собой. То самое фото, которое он сделал во время остановки в день знакомства. Заброшенное поле, бледное майское небо, только набирающее лазурь, и тонкий силуэт в сером платье. Неужели прошло всего четыре месяца? Словно привет из другой жизни. В которой сам он был вольным рыцарем автостопа.

А теперь… Что теперь? Собственная студия, куча обязательств, впереди – новый опыт наставника. А, еще разбитое сердце. Так, кажется, говорят в мелодрамах? Ни-фи-га. Сердце – мышечный орган, разбиться не может. Болеть может, да. Но это пройдет.

Он медленно смял в руке снимок. Сминал долго, запоминая это ощущение. Прощаясь – теперь уж просто со снимком девушки в сером платье.

– Ваня? – донеслось из прихожей. Это из школы вернулась мать. – Ты уже собрался? Чаю на дорогу попьешь? Я коврижку купила.

– Обязательно попью, – он встал, чтобы ответить на материнский поцелуй.

– А что это у тебя, Ваня? – Ида Ивановна смотрела на скомканный лист в его ладони.

– Да так. Ничего. Неудачное фото.

* * *

В машине пахло яблоками, Катя дала с собой большой пакет, и аромат спелых плодов наполнил салон. Кроме этого, в багажнике стояли баночки обещанной перетертой с сахаром земляники, кабачок и связка сушеных грибов. Дуня возвращалась в Москву. Остановившись на заправке, чтобы долить в бак бензина, она уже привычно набрала номер телефона. Знала, что абонент будет недоступен, но вдруг произойдет чудо? Не произошло.

Потом так же привычно заглянула в чат. Тоже без результата. Потом инстаграм. А там – железнодорожные пути и мост над ними. Кажется, ничего особенного, но ракурс, но яркое вечернее небо. Дуня могла не читать подпись, она и так знала, что это Ваня. Но все же поймала взглядом: «Привет от Ивана Иваныча».

И больше уже ничего не видела. Всю неделю держалась, у Кати глаза были сухими, хотя, кажется, не найти лучше места для слез, чем плечо подруги – понимающей тебя женщины, а не смогла.

И лишь после этого фото накатило. И полилось. Сил хватило только чтобы отъехать чуть в сторону – не мешать другим машинам. А потом закрыла лицо руками и разрыдалась. Поняла, что он на связи. Со всеми на связи, с кем хочет, кто нужен. Что зря она его ждет. Не нужна ему Дульсинея.

* * *

Он вышел из подъезда и от неожиданности поморщился. На нос упала прохладная капля. А ведь дома в окна светило солнце. Иван задрал голову вверх. Солнце и сейчас светило. И в то же время с неба падали редкие капли – невидимые, но вполне ощутимые.

«Слезы царицы» – так, кажется, называется дождь при солнце. Бабуля, по крайней мере, всегда именно это утверждала.

Иван поправил лямку рюкзака и шагнул под царицыны слезы. Не плачь, царица. Ухожу. Не побеспокою. Не плачь.

Пятнадцатое ЕГО правило: «Уходя – не оборачивайся».

Глава 16

Шестнадцатое ЕЕ правило: «Не удаляй давнюю переписку – она может пригодиться».

За окном, если верить поэтам, началась волшебная пора. Даже центр Москвы, не богатый растительностью, то там, то здесь пестрел последней зеленью, желтизной и багрянцем листьев. На клумбах ярко цвели поздние цветы, которым были не страшны утренние прохлады. К середине сентября осень полностью вступила в свои права. После возвращения Дуни в Москву прошло две недели.

Она не помнила, как прожила их. Все дни слились в один большой непрекращающийся безликий день. В офисе Паша постоянно фонтанировал идеями, убедил все-таки клиента одобрить сочетание голубого с бежевым, шумно радовался заключенному Дуней контракту на оформление бутика женской одежды на Тверской-Ямской. После открытия «госТИНцев» в офис обратилось несколько человек – представителей малого бизнеса с пожеланиями разработать фирменный стиль их организациям.

Дуня смотрела на все происходящее отстраненно, как зритель. Она подписывала все необходимые документы, кивала в такт Пашиным словам, говорила заученными правильными фразами с клиентами и мечтала только об одном: добраться вечером до квартиры и лечь.

Работа стала обязанностью. Никаких оригинальных идей, никаких смелых сочетаний цветов, ничего…

– Бывает, Евдокия Романовна, – успокаивал ее Паша. – Это называется творческий кризис, это с каждым происходит. Но вы не переживайте, у меня столько мыслей интересных – на всех хватит, вы, главное, руководите. У вас это получается. Вот я не умею, а вы так – раз! – и проблема решилась. В общем, я что хотел сказать… не волнуйтесь, я все сделаю, а потом оно придет – вдохновение. Обязательно.

Дуняша послушно кивала головой, вникала в условия контрактов, организовывала работу сотрудников, улаживала конфликты, а Паша… Паша делал проекты: свои и ее.

– Евдокия Романовна, – Оля-блондинка принесла крепкий кофе, – а можно воспользоваться тем фотоаппаратом, который вам Тихий на открытии ресторана подарил? Он все равно в офисе без дела лежит.

Дуня подняла голову от документа:

– Зачем?

Под ее внимательным взглядом девушка слегка смутилась:

– Нет, вы не подумайте чего плохого, не для развлечения, просто Паше пришла в голову мысль украсить тот бежево-голубой интерьер осенними фотографиями. Голубой, бежевый, желтый – классика, – она явно цитировала слова местного гения. – Паша когда-то увлекался фотографией, хотел на выходных поехать в парк и нащелкать кадров, вот. А камера нужна хорошая, но он стесняется спросить.

– И попросил тебя?

– Нет, что вы, – торопливо заговорила секретарь. – Он совсем не знает, что я с вами решилась обсудить. Это я сама, – и, чтобы сгладить неловкость, резко сменила тему: – Знаете, в «госТИНцах» столько много народу по выходным, вы себе не представляете! И столько детей, и игровая зона шумная и веселая. Мы ходили туда недавно, правда, я в тире ни разу не попала, зато Виталик оказался настоящим снайпером и выиграл шоколадку.

– Виталик? – Дуня вопросительно подняла бровь, и Оля окончательно покраснела и смутилась.

– Ну, мы… Паша взял Виталика, ведь это был его день по договору, и мы втроем, да… там и кормят отлично… и вообще…

– Ясно, – Дуня протянула девушке бумагу. – Вот это – счет на оплату. Передай в бухгалтерию, скажи, что согласовала, распоряжение мне на подпись. Фотоаппарат пусть Паша забирает, раз такая идея у него возникла. И через час клиент должен подъехать, подготовь наше портфолио по квартирам-студиям.

Когда секретарь ушла, Дуня закрыла глаза. Домой. Лечь. И слушать тишину. И чтобы все оставили в покое.

Два дня назад она снова столкнулась с Сонечкой. На этот раз около управления архитектуры. Дуня как раз, удачно припарковав машину, направлялась к зданию, когда из дверей навстречу ей вышла бывшая сокурсница. Избежать встречи не удалось, ибо Сонечка, в модном ярком плаще, с безукоризненно уложенными волосами, светящаяся, довольная жизнью, не могла упустить случай поделиться своим триумфом.

– Ты не беспокойся, – увещевала она Дуняшу, – проект твой совсем неплох, но сделать проект – это одно, а найти общий язык с клиентом – совсем другое, правда? Как же можно было упустить контракт на работы? Ума не приложу. Но я все улажу и сделаю.

– Даже не сомневаюсь, – Дуня не играла роль и не улыбалась приторно, она просто разглядывала красивое личико напротив.

– Все же с клиентами такого уровня надо УМЕТЬ общаться. Илья… это… – Сонечка многозначительно закатила глаза, – подарок жизни. Такой мужчина. И, наверное, я полечу с ним в Сочи. Знаешь, у них там есть договор на гостиничный комплекс – это просто золотая жила. Ну и неформальная обстановка, сама понимаешь…

Дуня молчала. Было абсолютно ясно, что Сонечка даже не догадывалась, кому обязана таким заказом, она считала себя победительницей и наслаждалась этой ролью. Внутри образовывалась и ширилась пустота.

– А ты не знала? – продолжала свое выступление бывшая сокурсница, картинно хлопая глазами. – Не знала, что была возможность уцепиться за гостиницу в Сочи? Клиентов надо обхаживать, Дуня, тогда только и пойдешь в гору, и знакомства будут, и круг общения соответствующий. Сама знаешь, Москва – это большая деревня. А Илья… это…

– Софья, садитесь в машину.

Услышав знакомый голос, Дуня вздрогнула и перевела взгляд за Сонечкину спину.

Он был безупречен. Как всегда. Костюм, галстук, легкий плащ, внимательный взгляд, негромкий голос. В руках – папка с документами. Против Ильи Дуня выглядела уставшей и невыспавшейся. Хотя теперь все равно уже…

Сонечка заметно стушевалась, не в силах определить, что было услышано из разговора и как себя вести дальше. Дуняша ясно видела, что, с одной стороны, ей нужно послушаться указаний, а с другой – очень хочется продемонстрировать особый статус при этом мужчине, близкий и неформальный.

– А мы тут случайно столкнулись с Евдокией, – слегка порозовев, проговорила она. – Мы давно знакомы, и, конечно, хотелось обсудить проект загородного дома. Раз уж так сложилось, что вам не удалось найти общего языка…

– Садитесь в машину, Софья, – голоса Илья не повысил, но в нем так четко прозвучал металл, что Сонечка замолчала.

«Со мной он никогда так не разговаривал», – подумала Дуняша.

– Хорошо, Илья… Юльевич, – ах, как сложно далось озвучение отчества при Дуне, как хотелось ей сказать только имя.

– И бумаги заберите с собой, все необходимые подписи стоят, – он протянул папку.

Та молча приняла документы и направилась к автомобилю. Дуня отметила, что села Сонечка на заднее сиденье, а это означало, что Илья был с водителем. Все очень официально и на дистанции.

Дуняша стояла и не знала, что сказать. Да и нужно ли говорить? Уйти тоже не могла – чувствовала на себе пристальный взгляд. «Привет. Как дела?» – эти стандартные фразы казались глупыми и неуместными. Мимо проходили люди – спешили по своим делам. Одни ругались, что не получили разрешения, другие радостно кричали по телефону об окончании процедуры, третьи были молчаливы и сосредоточены. Центр Москвы, шум города, ритм деловой жизни, хорошо ощутимый осенний ветер.

– У тебя кто-то есть? – вопрос как выстрел.

Дуня отрицательно покачала головой:

– Нет.

Помолчали.

– Ты мало спишь.

– Женщине нельзя говорить, что она плохо выглядит, – она сделала попытку пошутить, а потом спросила: – Как дом дочки политика?

– Нормально. Пока все по графику.

– Если будут какие-то проблемы, я помогу, – сказала, зная, что не обратится.

Он кивнул:

– Хорошо.

– Мне пора. Опаздываю уже…

– Конечно, – он чуть отступил в сторону, освобождая дорогу, хотя места было достаточно. Они стояли не на узком тротуаре, а на площадке перед зданием.

Дуня хотела еще что-нибудь сказать, что-то важное и благодарное, но не могла найти слов, и уйти не могла. Находясь так близко, заметила вдруг мелкие морщинки и припухлость под глазами и поняла, что он тоже не спал.

– Прости меня, пожалуйста. Прости меня…

– Ты ушла.

– Да, – она неожиданно сделала шаг навстречу и взяла его ладонь, а он неожиданно сжал ее пальцы, крепко, и она прикрыла на мгновение глаза. – Ты хороший, ты – лучший, я это точно знаю. Наверное, таких, как ты, больше нет на свете, но я не могу. Я пробовала уже, летом. Я просто хочу, чтобы ты знал, что дорог мне. И эти два года – я их не перечеркиваю, они со мной. Я виновата перед тобой, очень виновата. Прости. И прощай.

Дуня отступила на шаг, задерживая свою руку в его ладони. Разомкнуть пальцы означало конец – настоящий и бесповоротный. И оба медлили. Медлили, зная, что это неминуемо. Где-то краем зрения Дуняша видела изумленное лицо Сонечки, наблюдавшей за происходящим через стекло, и это казалось досадной помехой.

– Не страдай, я того не стою.

– Не всем достаются инопланетянки, знаешь ли, а это стресс.

– Илюш…

– Тс-с-с… иди. На деловые встречи нельзя опаздывать.

– Даже инопланетянкам? – она слабо улыбнулась.

– Тем более инопланетянкам. Ведь им очень нужны земные заказы.

Пальцы разомкнулись. Она еще сделала несколько шагов назад, не поворачиваясь, пока Илью не скрыла вышедшая из здания громкая толпа. И лишь тогда Дуня развернулась и направилась к дверям.

С каждым шагом она чувствовала, что удаляется от него. Дуняша остро чувствовала запах осени, шум вокруг и как ветер выбивает из узла прядь ее волос. У кого-то проходящего мимо заиграл телефон, и это была мелодия из «Шербурских зонтиков», и Дуня подумала, что если сейчас снять ее крупным планом – с этими выбившимися волосами, и мелодией, и оставшимся позади мужчиной, то получится настоящее французское кино. Главное, идти, не останавливаться, не опускать голову и не оборачиваться. Но, дойдя до дверей, она все же не выдержала – оглянулась, ожидая увидеть опустевшую площадку и другую машину на месте мерседеса. Но Илья стоял там же, только в стороне от общего потока, и курил, глубоко затягиваясь и смотря на небо.

* * *

Здесь совсем другая осень. Совершенно золотая. Наверное, потому, что она в городе, который является частью Золотого кольца России. А может, потому, что здесь совсем иной ритм. Позволяющий во всех красках разглядеть то богатство, которое достала из своих сундуков Госпожа Осень.

Путь от гостиницы, где жил Иван, до Дома творчества, в котором обосновался фотокружок, проходил через парк. И раз за разом Ваня отмечал переливы оттенков листвы берез, кленов и яблонь и красное крошево рябин. Каждый день что-то менялось в этой картине. Удивительно.

Владимир открыл для Тобольцева вообще много удивительного. Он учил. Его учили.

Иван не ломал себе голову над тем, как и что будет говорить своим, так сказать, ученикам. Решил, что разберется на месте.

Импровизация – лучший метод. С некоторыми допущениями так оно и вышло.

Дети как дети. Подростки, двенадцать-четырнадцать лет в основном. На диво увлеченные. Хотя нет, не диво. Их наставник был настоящим фанатиком своего дела и ребят заразил. Собственно, поначалу Иван не мог сообразить, чему может их научить. Базовые вещи они умели делать, а лезть в дебри… Так в какие именно дебри? А потом, раз за разом, за его рассказами обо всем подряд – об Африке, о Вьетнаме, о спортивных и других мероприятиях, на которых Ивану приходилось работать, за неизменными каждодневными чаепитиями и просмотром работ… В общем, дней через пять началась работа. Работа, которая Тобольцеву ужасно нравилась. Так нравилась, что даже с «Иваном Иванычем» смирился. С легкой руки Миши, похоже, это обращение прилипло к нему окончательно.

Он быстро привык к тому, что постоянно не один. К бесконечным «Иван Иваныч, а посмотрите!». К тому, что чуть ли не каждый вечер его провожали до гостиницы. К бесконечным расспросам и рассказам. К звонкам и детским голосам в телефоне. Это было здорово. Непривычно и ужасно здорово.

И то ли к месту, то ли нет, но вспоминалась теперь часто работа деда в театральном кружке. И мамина музыкальная школа. Прорезались-таки гены педагогические. Там, где вовсе не думалось. Это тоже было неожиданно. И тоже ужасно здорово.

А еще Иван сам внезапно снова, спустя годы, примерил на себя роль ученика. Друг Юрия Валентиновича оказался не только превосходным фотографом, но и коллекционером. И несколько вечеров Тобольцев провел в гостях у своего нового знакомого, изучая его сокровища, среди которых были даже аппараты начала прошлого века. Но больше всего Ивана поразил «Фотокор», с которым отец его нынешнего владельца прошел с Первым Белорусским всю войну. Просто держать эту камеру в руках было самой настоящей честью.

Кроме того, Тобольцев понял, что он все-таки из поколения фотографов, изначально испорченных новыми технологиями. И хотя все говорят, что цифра победила пленку, Иван на собственном опыте убедился: компьютер фотоаппарата, делающий современные снимки, умеет не все. Понял это, когда нес на плече тяжеленный деревянный штатив с камерой и устанавливал его в небольшой комнате, служившей съемочным павильоном. Когда расправлял фокусировочные меха, которые, как он теперь знал, фотографы раньше называли «суфле». Когда снимал крышку с объектива и прятался за куском черной ткани. В этом было таинство. В этом было, черт побери, волшебство! И снимки получались совсем другие. С совершенно иной пластикой изображения.

Иногда ему хотелось с кем-то поделиться своими открытиями. С Филом, например. Но это желание быстро гасло. Иван был признателен Тину и Росе, которым оставил свои новые контакты, за то, что не нарушали эту Ванину иллюзию другой, немосковской жизни. Не звонили, не писали сообщений. Только исправно лайкали его редкие фото в инстаграм, давая понять, что рядом. И за это он им был на самом деле очень благодарен. Ивану было так хорошо и спокойно в новой жизни. В размеренном осеннем владимирском ритме с детскими голосами, старыми фотоаппаратами и неспешными прогулками через парк. Правда, удивительно хорошо было. Если бы ночами не накатывала тоска.

В безликом гостиничном номере, в который он, как правило, приходил только спать на жестковатом матрасе и безупречно гладкой простыне, время отматывалось назад: растерянная девушка в сером платье рядом с красной машиной; голубой пеньюар, веснушки и пластырь; мороженое в Александровском саду и красный торт. Поцелуй. Переписка по телефону. А потом весь этот несмешной водевиль с Росей и, как следствие, та ночь, про которую Иван сам решил, что она – начало чего-то нового и удивительного между ним и Дуней. А для нее… Он так и не понял, чем эта ночь стала для нее. Но звонок Тина и взявший трубку мужчина дали очень точную точку отсчета.

Отсчет дней и ночей, полных чувств, которых раньше не было в жизни Ивана. А теперь одарила его Дуня. По-царски одарила. Все он испытал сполна. Повисел на дыбе острой ревности, побывал в тисках глухой обиды, его напополам разрывало осознание безответности и бесполезности. И ударом кнута танго – крушение надежды. Последней надежды удержать в руках свое хрупкое сказочное счастье.

Разве ты не знала, о Царица, что пытки запрещены Генеральной Ассамблеей ООН? За что ты так со мной?

Он жил, работал и ждал. Когда отболит и пройдет. Должно же отболеть в конце концов? Но дни шли за днями, а ничего не менялось. Болело все так же сильно. Ровно. Смертельно просто.

* * *

Неожиданная встреча с Ильей принесла временное облегчение. Конечно, Дуня понимала – одним пожатием руки и пятью «прости» не исправить финала их отношений и не загладить свою вину, но на душе стало легче. Ее отпустили. Не молчаливо, когда груз тишины с каждым днем становился все тяжелее, а вот так – открыли дверцу и сказали: «Лети».

Только Дуня не полетела. Для полета нужны крылья. И маршрут. У Дуни были только слезы.

Она все ждала, когда они закончатся – тихие, ночные, двумя тоненькими ручейками на подушку. Каждый вечер. Очень уставала за день от людей, дел, внештатных ситуаций, необходимости разговаривать, вникать в вопросы и принимать решения. Главное было – добраться до дома, где ее все оставят в покое, где можно заварить чай и безмолвно смотреть в окно. А еще яблони. Дуня переживала, как перенесут они надвигающуюся зимовку и как подготовить их к предстоящим холодам и будущему плодоношению. Ей казалось очень важным, чтобы эти деревца однажды стали высокими и сильными, чтобы одаривали наливными яблоками, сочными, вкусными.

Каждый день, прежде чем зайти в подъезд, она подходила к ним и внимательно осматривала стволы, ветви, гладила пока еще не шершавую кору и обязательно шептала ласковые слова. Дуняша была уверена, что деревья слышат, чувствуют ее заботу.

Это все, что осталось от Вани. И она чувствовала перед ними свою ответственность.

«Дульсинея-царица? А это я, Иван-дурак. Ты яблони посадила? Я переживаю за свои инвестиции в сельское хозяйство».

Не переживай, автостопщик. Дульсинея-царица купила книгу про то, как выращивать яблони и груши, была в магазине «Садовод» и даже нашла специализированный форум в сети. Она позаботится о твоих инвестициях. И она бы даже написала тебе об этом, вот только некуда. Ты занес ее в черный список контактов. И каждый может достучаться до тебя. Каждый. Но только не Дульсинея.

И снова слезы. И снова изматывающая бессонница. Потому что очень больно осознавать день за днем, что ты персона нон грата. Снова и снова. Дуня ждала, когда придет смирение. Часто вечерами она вынимала из сумки браслет и зажимала его между ладонями – согревала. Скучала невыносимо. И не понимала, как такое произошло. Как незнакомый человек, случайный попутчик стал вдруг настолько дорог, что можно все бросить и бежать. Бежать к нему. Чтобы только увидеть. И прижаться. Просто прижаться, почувствовать тепло ладоней на своих плечах, сказать какую-нибудь глупость, а лучше молчать, слушая, как в грудной клетке бьется сердце, и знать – чуть поднимешь лицо, и щеку слегка оцарапает легкая щетина. Но это ничего, это даже приятно, если рядом – он.

В двадцатых числах сентября, когда вдруг похолодало, Дуню вызвали в полицию. Сначала она очень удивилась – неужели все-таки нашли взломщиков квартиры, потом озадачилась – по телефону продиктовали совсем не адрес отделения, а придя на встречу, встревожилась, потому что разговор зашел об Иване Тобольцеве. Правда ли, что в такой-то день мая месяца текущего года он останавливался в гостинице города Шацка вместе с Дуней? Да, правда. Кем господин Тобольцев приходится Евдокии Романовне Лопухиной? Никем. Он помог ей заменить пробитое колесо, она в благодарность довезла его до Шацка. Как тогда они оказались зарегистрированы в одном номере? Просто свободным в гостинице оказался всего один номер. Если господина следователя интересуют интимные подробности, то Иван Тобольцев провел ночь в ее машине на раскладном сиденье. Действительно ли у Тобольцева была с собой камера? Да, он фотограф. Находилась ли Евдокия Романовна Лопухина рядом с Тобольцевым, когда тот делал вот такие кадры? И перед Дуней вдруг возникли знакомые фото витража и Благородова.

Перед глазами все поплыло. Она уже поняла, что ранее Ваню вызывали давать показания, а теперь эти показания проверяют. И сейчас надо сказать все правильно. Не навредить. Ване не навредить. По спине пробежал холодок, стало страшно.

– Евдокия Романовна?

Дуня оторвала глаза от фото.

– Извините, это было так… не то чтобы давно, но не такое событие, которое запоминаешь в подробностях. Немного неожиданно. Повторите, пожалуйста, вопрос.

– Были ли вы рядом с господином Тобольцевым, когда он делал эти кадры?

Ваня, что ты им говорил? Как ответить правильно? Думай, Дульсинея, думай…

– Я отлично помню этот ресторан, я действительно там завтракала. Но в одиночестве. Как говорила ранее, Тобольцев провел ночь в моей машине. Мы… завтракали по очереди и по очереди принимали утренний душ в номере. Единственное, что могу подтвердить, – это наличие камеры, которой он очень дорожил, и то, что завтрак был именно в указанном на фото месте. Думаю, в гостинице можно уточнить время нашего прибытия и сдачи номера.

Следователь кивнул головой. Наверняка они уже давно это сделали.

– А где сейчас господин Тобольцев?

– Я не знаю. Мы не поддерживаем отношений.

На улицу Дуня вышла на негнущихся ногах. Конечно, лицо следователя было настолько непроницаемым, что по нему невозможно было что-либо прочитать. Что будет с Ваней? Она его подвела? Или угадала? Использовал ли Иван золотое правило: «Если решил врать, говори как можно больше правды»?

Дуню трясло. Она села в машину и долго не поворачивала ключ зажигания. События лета, казалось, навсегда оставшиеся в прошлом, вдруг возвратились. Благородов, телефонный звонок, взломанная квартира.

«Спи, царица моя. Спи, моя Дунечка».

Он взял все на себя. Не впутал. Заслонил.

Были ли вы рядом с господином Тобольцевым, когда он делал эти кадры?

Когда он делал эти кадры?

Когда он?

Сколько раз тебя вызывали, Ваня? Что спрашивали? И ты… ведь в тот момент уже все разрушилось, и ты мог не прикрывать, сказать все как есть, ты… боже…

А потом вычеркнул из своей жизни и поставил запрет на контакт.

* * *

Во Владимире Иван сделал о себе еще одно открытие – в пару к тому, что, как оказалось, ему нравится возиться с детьми. Так вот, еще выяснилось, что Тобольцев может быть невероятно жестким и пробивным, когда дело не касается его лично.

Просто кто-то заронил идею о выставке. И просто у ребятни загорелись глаза. А потом – просто посоветоваться с ведущим кружка, пару вечеров потратить на сбор информации в сети. И найти со всех точек зрения подходящую площадку. Ну а дальше – дальше дело техники. И наглости. Наглость вообще города берет, если верить Дуне. Иван на чистый московский понт взял владельца торгового центра, где находился приглянувшийся Тобольцеву выставочный зал. Не постеснялся назвать пару громких фамилий в качестве своих клиентов, не забыл небрежно щегольнуть Африкой и «Формулой-Русь», самоуверенно продемонстрировал инстаграм студии. И визитки, заказанные Мариной, оказались кстати. И, кстати, у хозяина ТЦ оказалась дочка-подросток, которая «что-то там снимает, я ей навороченный фотоаппарат подарил на окончание учебного года». Ванин вопрос: «А почему ваша дочка еще не в нашей студии?» – окончательно расставил все точки над «i».

* * *

Она все-таки снова открыла дверь студии. Дрожащими руками. Когда стало совсем невмоготу, когда осознание и понимание совершенного им для нее раздавило окончательно.

Когда хотелось кричать от безысходности и невозможности изменить ситуацию.

Тогда Дуня просто выключила компьютер, закрыла кабинет и поехала. В студии никого не было, Миша за стойкой не приветствовала, только негромко играла мелодия регги, заполняя собой пространство. А потом послышался женский голос – он подпевал танцевальному мотиву.

Дверь за Дуней захлопнулась, издав характерный звук.

– Ну, в этот раз с креветками есть? – послышалось из глубины помещения.

– Извините, – Дуняша постаралась сказать громко, чтобы быть услышанной.

Музыку отключили, и в поле зрения появилась пышная Марина. Она внимательно и довольно долго смотрела на посетительницу, прежде чем спросить:

– Здравствуйте. Чем могу помочь?

– Я хотела узнать, не вернулся ли Иван Тобольцев?

Она знала ответ, чувствовала, что его здесь нет, но почему-то важным оказалось спросить и услышать.

– Нет. Пока нет. А вы уже заходили к нам, верно?

– Да, заходила, – улыбка получилась слабой, но изображать довольную жизнью клиентку не было сил. – Извините за беспокойство. Я, наверное, не вовремя, у вас обед.

– Мы без обеда работаем. Если вы передумали и хотите заказать портрет у Фила – в течение десяти минут все будет готово для съемки.

– Нет-нет, спасибо. Я подожду Ивана, – ей бы хотелось, чтобы слова звучали уверенно.

Ведь когда лжешь, надо, чтобы тебе поверили, правда? Дуня говорила и знала, что уже не вернется. Ее здесь не ждут. Здесь ждут клиентов. А она… она не хотела быть клиентом.

– Вы приходите во второй раз. Наверное, и в самом деле хотите фото от Тобольцева. У вас хороший вкус, – улыбнулась Марина. – Оставьте все-таки координаты. Как только Ваня вернется – мы запишем вас на съемку в числе первых.

«И он либо отменит эту запись, либо, как профессионал, отщелкает кадры с бесстрастным лицом», – подумала Дуняша, а вслух сказала:

– К сожалению, я скоро уезжаю в командировку, и моя запись может оказаться неактуальной. Вот возвращусь, тогда и… извините еще раз за беспокойство. До свиданья.

Даже оказавшись в коридоре, она чувствовала спиной прожигающий насквозь взгляд Марины.

Идти было некуда, возвращаться в офис не хотелось. Оставив Коко на парковке, Дуня бесцельно бродила по улицам города, убивая время, поддевала мысками туфель не убранную с тротуаров листву, забирала настоятельно всовываемые в руки рекламные листовки, читала вывески, пока наконец не остановилась перед салоном, предлагающим роспись по телу хной.

* * *

Выставочное помещение оказалось не слишком большим, но с хорошим освещением. Да и работ у них не так уж и много. Должно все очень грамотно расположиться.

Известие о том, что по результатам обучения будет организована самая настоящая фотовыставка, вызвало нешуточное волнение в студии. И работа закипела с удвоенной силой. И суетой. Ну а как без суеты, когда дело касается детей?

Только во второй визит в выставочный зал, за три дня до планируемого дня открытия экспозиции, Тобольцев заметил стоящий в углу цифровой рояль. И словно магнитом потянуло его туда.

Иван поднял крышку инструмента и тронул пару клавиш. Японская марка славится качеством звука. Тобольцев пододвинул ногой табурет. Спустя минуту в зале зазвучали первые аккорды «Осенней песни» Чайковского. Конечно, до Дебарга как до луны, но, пока Иван касался пальцами клавиш, музыка жила внутри. И в эти минуты почему-то становилось легче. Жаль только, что не разучил все произведение. Потому что финальная «фа-диез» выученной части звучала как-то совсем тоскливо.

Ваня легко тронул крышку, словно не решаясь закрыть. И вдруг в голове всплыли слова стихотворения, которое очень часто читала тетя Лара Демина. Которая, как он теперь знал, очень часто хотела плакать. Но вместо этого учила стихи. И одно из них было как раз про инструмент, за которым сидел сейчас Иван. И про звуки.

Кончалась музыка и корчилась,

В конце едва уже звеня.

И вскоре там, где она кончилась,

Лежала черная земля.

Что там дальше, он не помнил. Да и не важно. Ваня решительно взялся за крышку. И вдруг вспомнил окончание стихотворения.

И я, в отчаянье поверженный,

С тоской и ужасом следил

За тем, как музыкант помешанный

Опять к роялю подходил.

Музыкант, без сомнения, слегка помешан. Но он скоро начнет выздоравливать.

Выставка через три дня. И дальше во Владимире задерживаться смысла нет – Иван это понял именно сейчас и четко. Все, что ему мог дать этот старинный и прекрасный в своей провинциальности город, – он уже дал. Пора и честь знать. Пора работать и выздоравливать окончательно.

Легко стукнула крышка, пряча ряд черно-белых клавиш. А Тобольцев достал из кармана телефон. Да, пора завершать свое затворничество.

– Привет.

– Господи, Тобольцев… – раздалось в трубке тихо и после ощутимой паузы: – Раньше меня до слез доводил только мой бывший муж, не к ночи будь помянут!

– Что случилось, Мариш? – он мгновенно встревожился.

– Соскучилась я по тебе, зараза!

– Ну, тогда жди заразу через пять дней, – Ваня невольно улыбнулся. – И запись можно возобновлять.

– Ну наконец-то! – теперь рассмеялась и Рох. – А то твои поклонницы все пороги нам оббили. Когда да когда Иван Иваныч приедет собственной персоной. Только к нему хотим.

– Ну вот и записывай всех желающих. Иван Иваныч возвращается к станку.

– Жду!

* * *

После допроса Дуня не находила себе места. Врун, ведь врун же! Предупреждать надо, когда врешь, хотя бы для того, чтобы подстраховаться. О том, что такой возможности (или желания) у Тобольцева не было, Дуня старалась не думать. И что теперь? К кому бежать? С кем посоветоваться?

– Евдокия Романовна, – в кабинет заглянул Паша, растрепанный больше обычного. – Я не знаю, что нам делать с этим клиентом. Я ему фотографии – красивые, художественные, а он мне – Битцевский парк я у себя не повешу. Вот скажите мне, скажите! Какая разница, что за парк, если это красиво! Что же они все так гоняются за брендами?!

– Боятся, – Дуня устало потерла пальцами виски.

– Чего боятся?

– Ну как чего? Быть уличенным в употреблении и использовании чего-то не подходящего их классу. Снобизм, Паша, обыкновенный снобизм. Нельзя купить пиджак в простом магазине, даже если тебя никто из знакомых там не увидел. Нельзя поехать отдыхать на тот курорт, куда ездят только лохи. Нельзя дом украсить работами никому не известного дизайнера. Вот если купить какую-нибудь ерунду на аукционе, тогда да! Неважно, что без слез не взглянешь, главное – каким путем это было получено и за какие деньги. Скажи спасибо, что нам удалось его убедить насчет голубого и бежевого, рассказать про разницу между сезонным трендом и классическим люксовым сочетанием.

– И мне чего сейчас, искать аукционные вещи для него, что ли?!

Дуня ответить не успела – зазвонил телефон. Она некоторое время смотрела на экран, четко понимая, что в присутствии Паши говорить не сможет.

– Давай обсудим аукционы позже, есть другие проекты, займись пока ими. А к этому вопросу мы вернемся, когда я немного подумаю.

Телефон звонил упорно, но на кнопку соединения Дуняша нажала только когда осталась одна.

– Добрый день, Тихон Аристархович.

– Добрый. Дуня, тут привезли какую-то хре… непонятное что-то! Говорят, по вашему заказу, но у нас же все уже? Или я что-то забыл?

Голос в трубке бархатный и безмятежный, словно только вчера виделись за бизнес-ланчем – подписывали итоговые документы. Как он так умеет? Вот у Дуни не получается, поэтому ее голос севший и заметно напряженный:

– Я думаю, это детские стульчики. Знаете, которыми пользуются, когда кормят малышей. Вы же хотели кафе семейного типа, и я сделала заказ. К сожалению, у фирмы случились проблемы с поставкой, поэтому партия запоздала. Ничего другого быть не может.

– Да? Точно? А то экспедитор внятно объяснить не может.

– Все остальное сделано, Тихон Аристархович. Все согласно смете и перечню работ, – напряжение не покидало, но Дуняша была рада, что голос у нее выровнялся.

– Хорошо, понял, – а там все так же безмятежно: – Тогда у меня будет к вам просьба, Дуня. Приезжайте и сами примите это добро, проверьте, все ли в порядке. Я в этом плохо разбираюсь.

Она не хотела ехать, она не была в «госТИНцах» со дня открытия – слишком свежи воспоминания. Слишком больно. Она не готова. Но вместе с тем Дуня понимала, что Тихий прав.

– Хорошо, Тихон Аристархович. Мебель привезли в «госТИНцы»?

– Да. Сейчас приехать сможете? – он совсем не давал ей времени на передышку. – У нас в меню новые пироги. Вы таких еще точно не пробовали нигде. Ноу-хау нашего повара.

Дуняше не хотелось пирогов. Ей хотелось побыстрее покончить со стульями и разойтись.

– Минут через сорок, думаю, буду. Вы тоже подъедете? А то едва ли ваш персонал пустит незнакомого человека смотреть стулья – они меня не знают.

– А я как раз тут. Так что жду.

Через пять минут Дуня сидела в машине, сердце стучало сумасшедше. Она не представляла себе, как встретится глазами с Тихим, как будет вести светскую беседу. После всего… зная, что это друг Вани. Близкий друг. Она закрыла глаза, и в голове сразу же возникла сцена из второсортного спектакля, а лучше – водевиля:

– Как поживает Иван Иванович?

– Хорошо поживает, Евдокия Романовна. Новый интересный проект, все не сидится ему на месте, знаете ли. Да вы пирожки кушайте, кушайте.

– Звонит?

– А то как же, матушка, звонит. Вот давеча как раз было дело… да что это я? Вы, поди, и сами номер телефонного аппарата знаете, – тут полагается хитро подмигнуть, – а меня пытаете.

– А я, Тихон Аристархович, больше не вхожа в круг знакомых Ивана Ивановича.

– Вон оно, значит, как…

Провались они пропадом, эти стульчики, и ресторан, и встреча! Не хочет она туда ехать! Но Коко уже катила по улицам Москвы, и Дуне оставалось только смахнуть со щек слезы.

Ровно через сорок минут она постучала в дверь кабинета.

– Добрый день еще раз.

– Еще раз добрый, – ответили ей.

И стол уже был накрыт. Небольшая скатерть, тарелки с пирожками и кренделями, усыпанными маком, фарфоровые чашки с блюдцами, хозяин встал навстречу гостье, а тут и горячие чайники внесли. Тихий сам разлил чаю и стал нахваливать пироги с тыквой и брынзой. Дуня послушно взяла пирожок и стала его есть под внимательным взглядом хозяина – радовалась, что с полным ртом не говорят, поэтому для молчания есть отличная причина.

Впрочем, Тихий прекрасно заполнял паузу, рассказывая про хорошую посещаемость «госТИНцев», которая оказалась даже выше ожидаемой, про уже образовавшийся круг постоянных клиентов, про новое меню – оригинальное и бюджетное и про то, что большой популярностью пользуется домино – азартный у нас народ.

При упоминании об игре Дуня наконец улыбнулась:

– Я очень рада, Тихон Аристархович. Значит, не зря было принято решение о перепрофилировании вашего заведения.

– Да-да, не зря, – закивал головой Тихий.

– И пироги у вас очень вкусные.

Она все же подняла глаза на ресторатора, а он, оказывается, не спускал с нее своих. Помолчали.

А вы знаете, Тихон Тихий, что Ваня давал показания в полиции? Наверное, да. А знаете, какие? Я, может, его подставила. Мы тут с вами чай пьем и пироги едим, играем в безмятежность. А я даже не могу спросить, где Ваня и как он. Просто язык не выговаривает. И вы молчите. У нас же на повестке дня не Иван Тобольцев, а опоздавший груз, правда?

– Наверное, надо проверить стулья? Вам сопроводительные документы предоставили?

– Вот они, – Тихий похлопал ладонью по бумажкам на столе. – Экспедитор подъедет позже, чтобы забрать подписанные. Я не стал визировать, пока вы не посмотрите, Дуня, – то ли это, что заказывали.

– Можно? – разговор стал сугубо деловым, вести такой Дуня умела хорошо.

– Можно, – Тихий протянул документы.

В них значилось название модели, количество изделий, цена за единицу, общая стоимость. С документами все было в порядке.

– Где стулья? – она поднялась из-за стола.

– Прошу за мной.

Все прибывшие коробки были аккуратно сложены в подсобном помещении. Вскоре подошел мужчина, которого Дуня про себя определила в разряд разнорабочих. Такие всегда требуются, когда что-то надо принести-починить-отвезти. Стулья начали освобождать от картона и проверять на предмет брака. Когда работа была в самом разгаре, в каморку вбежала нервная дама с воплями. Авторитет Тихого, видимо, не внушал ей пиетета, как и присутствие незнакомого человека.

– Тихон Аристархович, где этот ваш фермер?! Я не могу до него дозвониться! Второй день телефон недоступен! – заверещала дама.

– Так, спокойно. Сейчас разберемся, – он взял женщину под локоток и быстро вывел в коридор, прикрыв за собой дверь.

Правда, дверь была довольно тонкой, поэтому Дуня все равно оказалась в курсе проблемы. Тем более что никто из говорящих голоса не понижал.

– Повар сказал, что, если завтра не будет поставки мяса, он засунет в духовку меня!

– Да ладно, у нас духовые шкафы не такого размера. А Михал Саныч просто шутит.

Духовые шкафы и поставки мяса Дуняшу не интересовали, поэтому она продолжала инспектировать прибывшую мебель.

– Но почему у него телефон недоступен?!

А вот тут она вздрогнула.

Этот вопрос, применительно к другой личности, не давал покоя уже много дней.

– Что за шум, а драки нет? – послышался мужской голос, показавшийся очень знакомым. К разговору явно присоединился кто-то третий.

– Да поставщик один пропал, телефон недоступен, – объяснил Тихий. – Может, форс-мажор у него. Сейчас посмотрю, у меня еще какие-то контакты были, по-моему.

– Да мало ли… Осень, меланхолия. Загрустил человек там у себя на хуторе, глядя из окна на пышное природы увяданье. И, как наш Тобольцев, телефон отключил, котомку на плечи забросил и побрел в поисках душевного покоя.

Ракитянский. Это был Ракитянский. Дуня замерла. И он сказал… что Иван отключил телефон. Он просто отключил телефон. А это значит…

– Владельцы фермерских хозяйств такой ерундой не страдают! Так, пошли в кабинет, поищу контакты, – Тихий перебил ее мысли.

– И заодно поищи контакты конторы, которая тебе согласования по стоянке делала, мне тут письмо интересное пришло – надо бы с ними поговорить на тему Гражданского кодекса, – голос Ракитянского удалялся, и в конце слова были едва различимы.

Дуня смахнула с себя оцепенение. И как раз вовремя, ибо через мгновение из приоткрытой двери показалась голова ресторатора, информировав:

– Евдокия, я у себя.

Она смутно помнила, как заканчивала работу – проверяла оставшиеся стулья, пересчитывала их количество, благодарила за помощь рабочего. Главное, что в руках были документы, которые необходимо вернуть Тихому.

А в кабинете сидел довольный жизнью Ростислав Игоревич Ракитянский, доедал пироги и пил чай из Дуниной чашки. Нервной дамы не было. Наверное, вопрос с фермером решили. Тихий внимательно читал какую-то бумагу. Может, то самое письмо, которое настраивало на беседу о Гражданском кодексе?

Увидев вошедшую, Ракитянский тут же приветственно встал, проводил Дуню к столу, усадил и предложил пирогов.

Тихий оторвал глаза от бумаги. Не хватало Вани. Это Дуня очень отчетливо почувствовала. У них настолько дружно все получалось втроем. И она сама, наверное, уже привыкла, что они трое – такие разные и непохожие друг на друга – составляют вместе единое целое, поэтому поймала себя на ожидании. Вот сейчас откроется дверь, и в кабинет войдет Ваня с привычным рюкзаком за плечом и скажет: «Привет». Но дверь, конечно же, не открылась, и надо было завершать дела.

– Все в порядке, Тихон Аристархович, – проговорила Дуняша, пододвигая Тихому сопроводительные документы. – Партия прибыла полностью, при осмотре брака не обнаружено. Я думаю, что можно смело подписывать.

– Хорошо, – Тихий тут же завизировал документы и шлепнул на них печать. – Еще пирог? Чаю?

– Нет, нет, спасибо. У меня… дела, все было вкусно, замечательные пироги, – она поднялась и немного неловко раскланялась. – Тихон Аристархович, Ростислав Игоревич, до свидания.

Дуне казалось, что она делает все очень медленно: медленно идет по коридору, медленно кивает, прощаясь, сотруднику «госТИНцев», медленно ищет ключ от машины, медленно садится в Коко. А дальше замирает. В голове была пустота. Сколько она так просидела, не шевелясь и глядя в лобовое стекло? Дуня не знала. Потом посмотрела на руки, в которых все так же был зажат ключ.

Значит, не было никакого изгнания? Значит, он просто отключил телефон? А как же фото в инстаграме? Да море вариантов. Мо-ре! А он просто отключил телефон и никого не блокировал. Цариц блокировать нельзя. Дуня вяло подумала о том, что при встрече обязательно займется членовредительством Тобольцева. И одной подножкой дело не обойдется. Она чуть с ума не сошла, а он просто отключил телефон. Кто так делает, автостопщик?!

«Дурак, – прошептала. – И трижды врун. И на глаза мне даже не смей больше попадаться, и только попробуй еще раз влезть хоть в один мой проект со своим Бакстом, и про любимую музыку другим рассказывай…»

Стоп!

Где-то у нее было про музыку. Медлительность как рукой сняло. Он что-то говорил такое… что-то про музыку и номера телефонов, где это? Дуня быстро вытащила из сумки смартфон и стала листать переписку. Она не помнила, чтобы удаляла сообщения, они должны остаться в памяти аппарата. Мама! Конечно, мама знает, где он. А такая уж точно! Пальцы отказывались слушаться, Дуня все никак не могла найти давний разговор, а найдя, долго смотрела на написанные им слова.

«Кстати, не поверишь, но смешно. У тебя одинаковый номер с моей маман. Последняя цифра другая – у тебя семерка, а у нее пятерка. Ты веришь в такие совпадения?»

Тогда это сообщение оставило ее равнодушной, а сейчас… сейчас это была тонкая ниточка, за которую хотелось зацепиться и верить, что она выведет куда очень надо – к Ване.

Перед глазами от волнения все расплывалось. Дуня не знала, что сказать Гениальной Идее, как себя вести, их единственный диалог трудно было назвать удачным с точки зрения завязывания дружеских отношений.

Она все же набрала номер, потом слушала в трубке долгие гудки, а потом раздалось:

– Слушаю.

И Дуня не смогла ответить. К горлу подкатил комок и мешал говорить.

– Алло? Я слушаю!

Только понимание, что сейчас нажмут на отбой, заставило начать разговор:

– Добрый день, меня зовут Евдокия Лопухина. И это мое настоящее имя. К сожалению, я не заканчивала музыкальную школу, зато имеется красный диплом Московского архитектурного института. И я знаю, что оперу «Травиата» написал Джузеппе Верди, балет «Ромео и Джульетта» – Сергей Прокофьев, а «Времена года» есть у Вивальди и у Чайковского. Это считается?

Там случилась пауза. Кажется, подобного звонка не ожидали.

– Мне кажется, вы ошиблись номером, Евдокия Лопухина, – наконец раздалось в трубке. – Здесь не викторина на знание основ классической музыки, которую вы, к слову сказать, провалили. Балет «Ромео и Джульетта» еще ставили на музыку Берлиоза и Чайковского.

– Наверное, все же туда, раз вы дали правильный ответ.

– Мне положено знать правильные ответы, Евдокия Лопухина. Постойте-ка… Вы… знакомая моего сына?

Ну вот, она узнала. Поняла.

– Да. И мне больше не к кому обратиться. Скажите… скажите, где сейчас Ваня?

– А почему вы не спросите у него об этом сами? – в голосе Гениальной Идеи появились ехидные нотки. – Помнится, у вас были очень… высокодуховные отношения. Настолько духовные, что он у вас свой телефон оставлял.

Теперь молчала Дуняша. Диалога не получалось, зато всплывали обиды.

– Да, вы правы. Вы абсолютно правы, – проговорила она тихо. – Наверное, на вашем месте я ответила бы так же. Извините.

– Извинения приняты, – сказано было резко, и Дуня закусила губу.

Она поняла, что пора заканчивать разговор. Попробовала – не получилось. Но отключаться не хотелось – ведь тогда совсем уже все. А вдруг Ваня уехал на год? А вдруг очень далеко? Например, в свою Африку.

– Тогда, если вдруг он позвонит… но я вам все равно не понравилась, правда? Просто скажите, у него все в порядке?

На том конце прекрасно поняли, что одержали верх, поэтому даже слегка смилостивились.

– У вас приятный голос, Евдокия. И есть минимальные знания по музыке. И красный диплом. И, как мне кажется, еще есть характер. Это все, что я могу сказать на основании двух телефонных разговоров. У Вани все в порядке. Он здоров, благополучен, занят важным делом. И мне бы хотелось… – пауза. – Послушайте. У вас есть серое платье? Приталенное, с широкой юбкой до колен?

Такого вопроса Дуня не ожидала. Ей показалось даже, что ослышалась, но попросить повторить не решилась. Откуда Ида Ивановна знает про серое платье? Дуняша с очень большим трудом могла себе представить, что это Ваня рассказал.

– Да, есть, – ответила осторожно, решив, что не Ваня точно. – Мы где-то встречались?

Но ее вопрос проигнорировали, продолжив странные расспросы:

– А волосы какого цвета и длины?

– Волосы чуть ниже плеч, шатенка, – и тут в Дуне что-то переключилось. Абсурдность разговора, понимание, что терять все равно уже нечего, сподвигли добавить: – Размер ноги – тридцать седьмой, рост – метр шестьдесят восемь, цвет глаз – светло-карий, резус-фактор – положительный, вес нужен?

– Ну, скажите уж. Для полноты картины, так сказать, – иронично проговорили в трубку. – И группу крови заодно.

– Пятьдесят пять килограммов, группа крови – первая.

– Надо же, а у Вани четвертая. Ну да это неважно все. Вот что я вам скажу, Евдокия. У Вани все хорошо. И я очень хочу, чтобы ему снова не стало плохо, ясно? Вы замечательная девушка, я уверена. От всей души желаю вам счастья. С тем, кого вы избрали.

– А если я выбрала вашего сына? – Дуня еще боролась, понимая, что все бесполезно.

День поманил лучиком надежды, чтобы потом скрыть его за привычными осенними тучами. И уже знакомо закололо сердце.

– В выборе важно не только «кого», но и «когда», – она была беспощадна, била без промаха, и какое счастье, что не видела слез своей собеседницы.

– Ясно. Спасибо. Извините за беспокойство. До свидания.

Дуня отключилась первой.

Это был разговор двух женщин, которые любили одного мужчину. Они отлично поняли друг друга. Одна победила. Другая проиграла.

Осенью темнеет рано. К «госТИНцам» стали съезжаться желающие поужинать, начались проблемы с парковкой. Давно пора освобождать место. Дуня вставила ключ и повернула его. Коко отозвалась работой двигателя.

Наверное, все это можно пережить. Другие ведь как-то справляются. И Дуня научится. Обязательно. Когда-нибудь. Телефонный звонок заставил вздрогнуть.

На дисплее высветился почти ее номер. Только последняя цифра другая. Сердце на мгновение остановилось.

Все же иногда пробки – это не так плохо. Здесь можно вести сложный разговор. А в том, что с Идеей Ивановной простого разговора не будет, Дуня не сомневалась.

– Я вас слушаю.

– Это ты, что ли, касатка, Ваньку нашего с ума свела?

Она сразу поняла, что это не Идея Ивановна. И голос совсем другой, и интонация, и сами слова – от них вдруг повеяло теплом, домом и пирожками.

– Вы думаете, свела? – спросила тихо, чувствуя, что сейчас опять заплачет.

Кажется, она совсем разучилась жить без слез.

– Ой, лиса какая! А то не знаешь!

И так это озорно прозвучало, что Дуня вдруг улыбнулась.

– А вы бабушка?

– Она, родимая, она. Антонина Марковна, но все бабой Тоней зовут. А ты Дунька, что ли?

– Она, родимая, она, – повторила Дуняша за бабой Тоней.

– Ну и чего надумала, Дунька? От Ваньки толку нет, мужики страдать не приучены, сразу мозг отшибает. Только быстрее говори, а то я Иду к соседке за журналом услала. Придет – ругаться будет.

Дуня улыбнулась шире, вытирая глаза. Неужели ангелы и в самом деле существуют и заботятся о людях? Кажется, да. С одним таким она сейчас разговаривала.

– Я не знаю, где он. И телефон отключен. Скажите, как найти Ваню.

– От ведь задачка… – ангел баба Тоня закряхтела. – Что точно знаю – уехал во Владимир. Попросили его там детишек поучить. Во Дворце пионеров. Или как там они сейчас называются. Выставка у ребятишек скоро. От все, что знаю. Тут в телефоне есть его номер новый – так ведь не соображу, как его оттуда достать.

Ваня недалеко! Не в Сибири, не на Дальнем Востоке и не в Африке. Он во Владимире, и туда можно добраться всего за несколько часов. А Коко не подведет, она хорошая девочка и, может, тоже соскучилась по этому беспокойному пассажиру.

– Спасибо вам, Антонина Марковна, – прошептала Дуня в трубку.

– Ты там не миндальничай с ним! Поуверенней!

– Я постараюсь, – снова получилось шепотом. – Если… если он захочет меня видеть.

– Да кто б его спрашивал! – баба Тоня, в отличие от Дуни, говорила очень по-боевому. А потом вдруг спросила иначе и мягко: – Что, любишь Ваньку?

– Очень! – Дуня выдохнула, ни секунды не задумавшись над ответом.

– С богом тогда. Все, отключаюсь, Ида пришла.

В трубке послышались гудки.

* * *

Зачем он именно сегодня включил телевизор – Иван и сам не знал. Ведь обычно вечерами ему компанию составлял ноутбук. Но сегодня зачем-то щелкнул пультом. Наверное, это было следствием разговора с Мариной. Пора возвращаться в реальный мир. А для этого надо быть в курсе того, что в этом мире происходит. А происходило в нем то, что касалось непосредственно Ивана. Потому что он по привычке нашел канал, на котором работала Елена Воскобойникова, а там – словно его только и ждали. Сюжет, главным героем которого был господин Благородов. Ныне покойный.

Иван взялся за телефон. Московская жизнь решила сделать первой шаг навстречу после месячной разлуки.

«Слава, ты новости про самоубийство Благородова видел?»

«Угу. Только мудрый Каа считает, что это не самоубийство».

«А что?»

«Убрали его. Те, кто выше стоят. Чтобы дальше цепочку не размотали».

Иван какое-то время смотрел на буквы на экране телефона. Странное было чувство. Облегчение, наверное. И одновременно какая-то непонятная грусть.

«И каковы наши перспективы, как считает мудрый Каа?»

«Каа говорит, что теперь точно все. Можно не собираться в Антарктиду. И даже из Владимира можно возвращаться».

«Передай Каа, что я через пять дней буду в Москве. Пусть печет пироги и жарит налима».

«Лады. Ждем)»

* * *

Блюдце выскользнуло из рук и упало на пол. Дуня стояла, глядя на разлетевшиеся осколки, а потом медленно опустилась рядом. По телевизору уже перешли к следующей новости, а ей предстояло как-то осознать предыдущую.

Кара настигла Благородова. Руки дрожали, поэтому аккуратно собрать кусочки фаянса не получалось. Надо выпить успокоительного. Надо выспаться. Завтра очень трудный и важный день. А она так устала, что не могла заставить себя подняться на ноги.

Шестнадцатое ЕГО правило: «На пустой дороге можно ничего не дождаться».

Глава 17

Семнадцатое ЕЕ правило: «Любовь – это дорога с двухсторонним движением».

Доехать. Это было главное. Что последует дальше, Дуня не знала. И не загадывала. Внутренний голос пару раз попытался влезть со своими советами, что-то такое проскользнуло в голове про «смоделировать свое поведение и слова в зависимости от разных ситуаций». Но сил не было. Не было сил даже придумать начальную фразу. Вот она его нашла, вот он ее увидел. Что спросит? Что она ответит?

«Про Дебарга, – шепнуло подсознание. – Можно сказать: ты приглашал меня на концерт, я решила принять приглашение. Просто, изящно, красиво».

На этом вся подготовка к встрече и закончилась. Снотворное накануне помогло уснуть, но утром разболелась голова. Наверное, от нервов. Или от погоды. Ломило виски, и к горлу подступала тошнота. Тошнота – это уже от волнения и страха. Поэтому – ни о чем не думать. Поэтому – просто доехать. Дуня знала точно, куда ехать. Весь вечер она провела в сети, изучая выставочные залы Владимира и анонсы ближайших экспозиций. Фотовыставок значилось всего две, детского творчества – одна. Там же было указано и название фотокружка. Сначала Дуня записала адрес центра, в котором должно произойти это событие, а потом местонахождение самого кружка. После того как все координаты были найдены, она приступила к изучению дороги и, не во всем полагаясь на навигатор, составила свой внутригородской маршрут.

Утром, уже на выезде из столицы, Дуня позвонила Паше и сказала, что в ближайшие два дня на работе не появится – ей срочно надо уехать. Пришлось пережить истерику гения, который мог придумать все, что угодно, но был совершенно не в состоянии общаться с капризным клиентом.

– Он сам не знает, чего хочет! Он называет нашу фирму бездарной конторой, через предложение припоминает мне фото Битцевского парка, а вы уезжаете! Евдокия Романовна, мы его упустим!

– Паша, перестань паниковать, – где-то в сумочке лежали таблетки, но у Дуни не было возможности дотянуться: ряд машин тронулся вперед. – Я уже не в Москве. Представь, что ты руководитель, принимай решения. Оля поможет с документами, я на связи.

– Евдокия Романовна! – в его голосе был практически ужас.

– Все, давай.

И отключилась. В том, что фирма спокойно продержится пару дней, а клиент просто самоутверждается за Пашин счет, Дуня не сомневалась.

На ближайшем светофоре она выпила болеутоляющее. Доехать. Надо просто доехать. Набрала маму – узнать, как дела:

– Давление нормальное?… Хорошо… У меня? У меня все в порядке. Да, за рулем… С работой никаких проблем, сейчас есть очень интересный проект. Не переживай. Ну, все, целую.

Осталось несколько часов. Всего несколько часов. По сравнению с прошедшим месяцем – ерунда. Виски отпустило. Значит, можно тихо включить музыку.

Дорога выдалась на удивление свободная, всего две пробки, да и то небольшие. А при въезде во Владимир Дуню встретил мелкий осенний дождик.

Конечно, она поехала сразу в студию. И, конечно, Вани там не оказалось. Потому что для вечерних занятий еще слишком рано, и вообще занятий сегодня не будет – последний день перед выставкой, и Иван Иванович в зале – делает последние приготовления. Так сказал всезнающий вахтер. Дуня кивнула головой.

Ну что же, даже если ей не удастся сегодня его найти, они обязательно увидятся завтра на выставке. Не может быть никакого другого Ивана Ивановича. От усиливающегося волнения стало трудно дышать.

Послеобеденный Владимир был полон машин, автобусов, маршруток. Дуня стояла на светофорах, глядя, как дворники очищают лобовое стекло от мелких капель. «Дебарг-Дебарг-Дебарг», – маленькими молоточками стучало в голове. «Дебарг-Дебарг-Дебарг», – вторил дождь по стеклу.

Парковка перед торговым центром была заполнена лишь наполовину – рабочий день. Ну, вот и все. Она доехала. И дождик закончился. И где-то совсем рядом Ваня.

Вынув ключ, Дуня вышла из машины.

Так переживала она, наверное, только перед дипломом и перед первым своим заказом. И когда увидела Ваню в день открытия «госТИНцев», там, в еще пустом зале. Дуняша как во сне проходила мимо магазинов с красивыми витринами, стойки мобильного оператора, прилавка со сладостями. В холле стоял легкий гул. Она дошла до эскалатора и поднялась наверх. Где-то там, совсем рядом…

– Вы не подскажете, как пройти к выставочному залу?

– Надо подняться еще на один этаж и налево. Вы увидите.

– Спасибо.

На двери была табличка с названием, на стене рядом – афиша. А дышать стало совсем невозможно. Надо только слегка нажать на ручку и войти…

Он был там. Стоял лицом к дальней стене и что-то рассматривал. Вокруг – развешенные работы, все уже готово к завтрашнему дню. Дуня замерла, жадно впитывая то, чего была лишена все эти долгие дни, – любовалась линией плеч, поворотом головы, как отошел назад на два шага, засунув руку в задний карман джинсов, а потом перевел взгляд на работу рядом.

Она доехала. Она нашла. Ваня. Ванечка…

Наверное, Иван почувствовал, что не один, потому что вдруг обернулся. И увидел ее. Наверное, взгляд этот был не очень долгий, но для Дуни он длился почти вечность. Сначала в нем не было узнавания, скорее непонимание, а потом – внимательность и серьезность.

– Дуня? Что… что ты здесь делаешь?

Так взрослые задают вопросы детям, оказавшимся в неположенном месте. И дети начинают оправдываться, чувствуя себя в эти моменты особенно маленькими и виноватыми. Спасательным кругом пронеслось в голове: «Дебарг». Дуня стояла и смотрела на мужчину на другом конце зала, чувствуя разделявшую их невидимую стену. Он ждал ответа на свой вопрос.

– Я не могу без тебя, – произнесла едва слышно, беспомощно пожав плечами.

Взгляд не изменился. Ваня сделал несколько шагов навстречу.

– И ты поэтому приехала?

Спокойный, ровный, отстраненный голос, словно ему все равно. Но ведь это не так? Или так?

– Да, – ответила Дуняша.

Он сделал еще пару шагов навстречу, но стена не исчезала, и взгляд не менялся, и голос тоже. И стало совсем страшно.

– А как же он?

– Я ушла от него, – выговаривали непослушные губы.

– Ушла от мистера «Безупречность-на-мерседесе-и-с-золотыми часами»? Зачем, Дуня? Почему?

А ты не знаешь? Не понимаешь? Не хочешь понимать? Я тебе не нужна? И права Идея Ивановна? И все напрасно?

Захотелось убежать. Убежать и спрятаться. Дуня сделала шаг назад. Туда, где выход. Но держал его беспощадный взгляд. И еще «почему?», сказанное громче, чем все остальное. Требовательнее.

* * *

Иван говорил, не в полной мере осознавая свои слова. А может, не понимая их смысла вовсе. Она. Дуня. Тут. Как? И зачем?

Он не научился жить без нее. Именно так. Но боли еще большей не вынесет. Зачем ты тут? Зачем?!

– Я же сказала… Я не могу без тебя…

Он не знал, что говорить. Он боялся думать. Но ноги сами несли к ней. Остановился на расстоянии вытянутой руки. Губы у нее дрожат. Без помады губы. И все лицо без следов макияжа. И круги темные под глазами она даже не попыталась замаскировать косметикой.

Где блистательная и ехидная царица с алым лаком и помадой? Кто эта измученная девушка? Что с тобой случилось, Дульсинея?

– А еще совсем недавно ты спокойно могла без меня. Более того, я был для тебя ошибкой. Что изменилось, Дуня? – а потом вдруг сорвался на крик: – Скажи мне, что?!

Она молчала, ошарашенная громкостью его голоса. И отступила еще на шаг назад. Снова танго? Нет, хватит! Еще раз он этого не выдержит.

– Я… я не знаю, я просто… – всхлип. – Ты исчез, а я… искала тебя везде и… – еще один всхлип. – Я зря приехала, да?

Слезы по ее лицу потекли быстро и обильно. Такое ощущение, что привычно. Капля докатилась до подбородка и упала на светло-бежевый плащ.

Ты не плакала, когда у тебя взломали квартиру. Когда тебе было очень страшно. Что же сейчас… Что ты делаешь?! Царицы не плачут.

На расстоянии вытянутой руки. На расстоянии разорванного сердца. На расстоянии вдоха, от которого колет под ребрами. На расстоянии…

Приехала.

Я не могу без тебя.

Я ушла от него.

Я не могу без тебя.

Приехала.

Тут.

Рядом.

Нет и не может быть между ними никакого расстояния.

И он шагнул под царицыны слезы.

Не плачь, царица моя, не плачь.

Не послушалась ведь.

Зарыдала – громко и взахлеб, как только он ее обнял. Вцепилась в рубашку пальцами и совсем не по-царски заревела.

– Никакая ты не царица, – он едва соображал, что несет. – И даже не Дульсинея. Дунька – вот ты кто, – она влажно хлюпнула куда-то ему в шею. – Бросила безупречного. И ради кого? – Дуня икнула и прижалась еще крепче. И он обнял еще крепче. И вдруг пересохшими губами шепнул: – А теперь, Дунька моя, обратного хода нет, слышишь?

Она закивала, размазывая влагу по его шее. И притихла. Кажется, начала успокаиваться. А потом шмыгнула носом и выдала туда же куда-то в шею, отчего у него посыпались мурашки по спине:

– И все равно я царица!

Сейчас он не смог бы улыбнуться при всем желании. Вместо этого рука легла на ее макушку, скользнула по гладким волосам. Каждое нервное окончание на ладони помнило, какие на ощупь ее волосы.

Потому что это все его. Точно его.

– Царицам положен царь, Дуня. А я… у меня никогда не будет мерседеса. А может, и будет, но не раньше, чем в пятьдесят лет. И вряд ли я когда-нибудь буду хоть в чем-то походить на твоего… – Пришлось сделать над собой усилие, чтобы продолжить: – На него. Не буду и не хочу. Но все, что у меня было, есть и будет, я хочу разделить с тобой. Я тоже, как выяснилось, – вздохнул, распуская ком в груди. Вдохнул аромат ее волос. – Я тоже без тебя не очень могу.

Зареванная царица с розовым носом подняла к нему лицо. Неловко смахнула слезы с глаз. И – словно солнце сквозь дождь – проблеск робкой улыбки.

– Тоже не можешь? – недоверчиво. С надеждой.

Он снова не смог улыбнуться. Даже ей в ответ.

– Я пробовал. Сюда для этого приехал. Чтобы научиться жить без тебя. Получается скверно.

Дуня выдохнула – так, словно с груди ее упала огромная, непосильная тяжесть. Легла мокрой щекой на его плечо. И умопомрачительным шепотом и прикрыв глаза:

– Ваня, Ванечка мой…

Его щека, которой он прижался к ее макушке, была суха. Но давалось это, говоря откровенно, непросто.

Они так простояли неизвестно сколько времени. Что в это время происходило с ними – потом не смог сказать ни он, ни она, ни кто-либо еще. Но что-то происходило – то, что невозможно описать словами, но можно изумиться результату.

А изумляться пришли совсем неожиданные люди.

– Иван Иванович, тут вам просили передать… Ой! Извините!

Им пришлось оторваться друг от друга. И хотя голос, прервавший их уединение, был женский и доброжелательный, Иван инстинктивно задвинул Дуню за спину. Он почувствовал, как между лопаток уткнулся царский нос. Кашлянул.

– Что… что просили передать?

– Так вот… это… ключи, – дама, которую Ваня про себя называл «смотрительница», немного помявшись в дверях, шагнула все-таки внутрь. – И еще на завтра…

– Что на завтра? – Ваня никак не мог сдвинуться с места. И почувствовал, как Дунин нос отодвинулся от его спины.

– Я пока посмотрю работы и не буду тебе мешать, – тихо донеслось сзади.

Он кивнул. А потом все же обернулся. Дуня отходила к стене, и по движениям рук было видно, что она пытается привести лицо в порядок от слез.

– Давайте ключ, – Иван шагнул к «смотрительнице». – Что еще просили передать?

Решение вопросов заняло от силы минут десять. За это время Ваня несколько раз поворачивался, чтобы убедиться, что она тут. Она была тут. Переходила от стены к стене, рассматривала. У дальней стены, почти на том самом месте, где он обернулся, почувствовав ее взгляд, Иван прервал это Дунино занятие.

– Пойдем!

Не дождавшись ответа, крепко взял правой рукой царскую ладонь, а левой уже на ходу прихватил с табурета ветровку.

Дверь зала щелкнула замком у них за спиной, Иван сделал еще несколько шагов и остановился. Развернул Дуню лицом к себе.

Смотреть – не насмотреться. Пусть бледная, пусть глаза с темным кругами, пусть впали щеки, пусть… Нет, не пусть. Где его румяная царица с горящим от азарта взглядом? Ее надо срочно вернуть. Наконец-то включилась голова.

– Ты когда приехала?

Дуня смотрела на него так, будто не совсем поняла вопрос. Но потом все же после паузы ответила:

– Час назад, наверное. Я сначала была в вашей студии, но мне сказали, что ты здесь.

– Выехала из Москвы сегодня утром?

– Да, – кивнула, улыбнулась. Почти настоящей улыбкой. – И ни одного автостопщика по дороге, представляешь? Осень.

– Потому что ты точно знаешь места, где они обитают, – теперь он смог улыбнуться в ответ. А потом нахмурил брови: – Не заговаривай мне зубы. Когда и где ты ела в последний раз?

Дуня напротив него непонимающе моргнула пару раз. А Иван поймал себя на ощущении, что он сейчас с ребятами в студии. Что он взрослый, старший, умный и за всех отвечает.

– Дома, – наконец перестала хлопать ресницами Дуня.

– Ясно.

Яснее ясного просто! Несколько часов в дороге, а потом… тут… это все. Неудивительно, что на девочке лица нет.

Снова поймал в плен ее ладонь и потащил за собой. На другой стороне, почти напротив, есть кофейня. Иван там пил кофе пару раз. В ней всегда пахнет свежей выпечкой. И шоколадом. Все, что Дуне сейчас нужно, – большая чашка капучино и шоколадный пончик. Или даже два пончика. Очень надо.

И через десять минут все это стояло перед Дуней.

* * *

Это были самые необыкновенные пончики в ее жизни. С тех пор вкус пончиков, густо политых шоколадной глазурью, ассоциировался у Дуни со счастьем. Она никак не могла прийти в себя, не до конца осознавала реальность происходящего, не всегда понимала смысл сказанных Иваном слов. Но все это было неважно. Он сидел напротив – совсем рядом – и смотрел на нее, медленно помешивая ложкой кофе. И это было такое счастье – сумасшедшее, пьянящее, не умещающееся в груди. Оглушающее.

Дуня послушно ела пончики, пила капучино и думала о том, что вся их история просто соткана из разных кафе в разных городах. Шацк, Рязань, Москва, теперь Владимир… и каждый раз она смотрела на его руки. Те самые, мальчишеские. И очень теплые. Только на запястьях на этот раз ничего, кроме часов. И часы были не старые – дедовские, а те, в которых Ваня проделал путь от Владивостока до Москвы. Дуня удивилась своему открытию. Ей казалось, что она не помнит много о майских днях, но вот увидела часы – и признала их. Не хватает только ремешков и фенечек. Но это поправимо.

Она отставила свою чашку и полезла в сумочку.

– Вот, – на стол между ними лег браслет с красными бусинами.

Иван какое-то время смотрел на выложенную Дуней вещь, а потом улыбнулся:

– А я все гадал, где его потерял.

И Дуня почувствовала, что начинает краснеть. Ваня протянул руку и выжидающе посмотрел на нее. Сомнений быть не могло – он хотел, чтобы Дуня возвратила на место пропажу. Сначала она растерялась, ведь браслет был сломан – ремешок перетерт, но потом заметила, что кончик, отходящий от бусины, не совсем короткий и, возможно, его все же хватит до узелка.

В этом было что-то очень волнительное – как она завязывала на его запястье ремешки, долго и старательно, потому что с первого раза не получилось, и пальцы сначала немного дрожали, и очень хотелось прикоснуться к его ладони. И снова ощутить, какая она может быть крепкая, когда Ваня берет решение на себя.

Узелок наконец получился, Дуня на мгновение замерла, а потом почувствовала прикосновение. То самое – желанное. Пальцы встретились с пальцами и начали свое собственное молчаливое общение. И на несколько секунд закрыть глаза. Чтобы все вокруг исчезло – чужой город, торговый центр, кофейня, чтобы рядом только он. И испытать стремительный проезд по американским горкам, когда сначала стрелой вверх, а потом резко вниз, и внутри все замирает, а в голове туман…

и сплетенные пальцы, и его большой тихонько гладит ее запястье.

Дуня открыла глаза. Произнесла тихо:

– Я тебя люблю.

Он долго молчал, может, не расслышал, а потом вдруг перегнулся через стол, коротко поцеловал в губы и сказал:

– Пошли.

Но быстро уйти не получилось, потому что Дуня никак не попадала в рукава плаща, и Ивану пришлось помогать ей, а потом он снова тащил ее куда-то за руку и, уже стоя на ступенях эскалатора, съезжавшего вниз, объяснял:

– Я живу в гостинице. Мы сейчас поедем туда. Нам надо нормально… поговорить. Где твоя машина? На какой парковке?

– Перед торговым центром.

Он кивнул головой.

Коко приветственно подмигнула фарами, когда Дуняша нажала на кнопку замка. Но на этом везение закончилось. Туман в голове не проходил, и почему-то никак не получалось попасть в замок зажигания, потом ключ и вовсе выпал из рук, Дуня наклонилась, чтобы поднять его, и стукнулась затылком о руль.

– Прости, – пробормотала, – я сейчас. – Она откинулась головой на спинку сиденья и закрыла глаза. Необходимо успокоиться. Надо что-то делать с нервами.

– Вылезай из-за руля и отдай мне ключи. Я поведу, – послышалось справа.

Дуня повернула голову:

– А ты умеешь?

– У меня даже права есть. И даже с собой. Езжу не так часто, как ты, но, думаю, справлюсь. Так что слазь, – и добавил: – Кончилась ваша царская власть.

Точно так же, как тогда, когда права забрал. А теперь претендует и на машину. Дуня вдруг улыбнулась.

– Ладно, – сказала, открывая дверь, – посмотрим, на что способны автостопщики.

Они поменялись местами, он, как настоящий Дон Кихот, закрыл за ней дверь, и на какое-то время возвратилось то – забытое, озорное, что было между ними в теперь уже далеком мае.

Ваня сел на водительское место, легко повернул ключ, машина тут же отозвалась. Только он почему-то медлил – смотрел на приборную панель. Пристально. Словно что-то там увидел. Что не так? Бензобак заполнен на треть, все должно быть в порядке. А потом Ваня спросил, и голос его прозвучал глухо:

– Ты там… в кафе… не пошутила?

Ей потребовалось некоторое время, чтобы понять, о чем он говорит.

Ну вот и добрались до самого главного. Отступать некуда. Да и незачем.

– Нет.

– Повтори еще раз.

– Я тебя люблю.

Его губы были теплыми и нежными, они пахли кофе и снова оставляли на коже искры, снова кружили голову. И Дуня ответила, потянулась, обняла руками его лицо. Наконец-то – дотронулась. Гладила скулы, запутывалась в волосах, подставляла губы, ловила между прикосновениями его:

– Люблю… люблю… люблю…

Растворялась в происходящем и не сразу поняла, что поцелуй закончился. И словно сквозь вату ощутила, а потом и услышала – резкое движение машины, какой-то звук, Ванино: «Черт! Это же задняя!» А потом снова резкое движение машины, но уже вперед. Перед глазами мелькнули стекла торгового центра, и машина выехала с парковки.

День повернул к вечеру. Снова начался дождь. На остановках под разноцветными зонтами толпились люди в ожидании автобусов и маршруток, заполненные дороги говорили о том, что начался час пик. Дуня сидела на непривычном для нее месте и наблюдала, как, несмотря на небольшое недопонимание в самом начале, послушно вела себя Коко. Оказалось, что Ваня уверенно управляет машиной, знает дорогу, вовремя перестраивается в нужный ряд.

И перед гостиницей припарковался просто профессионально.

* * *

В его ладонь привычно легла ее рука. Так же привычно, как до этого он тащил ее за эту руку по торговому центру.

Щелкнул автомобильный замок, и они двинулись к дверям небольшой частной гостиницы, которая служила Ивану домом в последний месяц. Дульсинея шла за Тобольцевым послушно. Собственного волеизъявления проявляла не больше, чем чемодан. Этакий чемодан без ручки. После сказанных слов – в кафе и в машине – Иван бы и сам не отказался от роли чемодана. Потому что голова соображала с трудом. Но кому-то из двух чемоданов надо думать.

– Паспорт! – ему было сейчас совершенно невозможно говорить длинно. И вся надежда на то, что один чемодан другого поймет.

Слегка похлопав глазами, Дуня выудила из сумочки паспорт. И покорно молчала – хвала ей! – все то время, пока Иван не очень внятно объяснялся на ресепшене и вписывал госпожу Лопухину в свой номер.

В номере чисто. Даже стерильно. Ни гордости, ни воодушевления этим фактом. Просто констатация. А Дуня все в той же роли чемодана без ручки. Видимо, уставшего и измученного чемодана. И поэтому других слов не может быть. Кроме этих – после закрывшейся за ними двери:

– Ты устала с дороги? Хочешь принять душ? Там только… – наморщил лоб, вспоминая. Что было сегодня утром? Кажется, события прошлого века. – Я сейчас попрошу свежих полотенец. И могу заказать что-нибудь покушать в номер. Здесь очень вкусно готовят.

Долгий взгляд. Влажный. Покорный. Нежный. Ее ладони на его лице. Пальцы – порханием бабочек. Последняя связная мысль: «В душ не хочет…» А дальше – взрыв сверхновой.

Именно им – высокоэнергетическим взрывом – разлеталась одежда по углам номера. В те мгновения разлеталась, когда двум влюбленным хватало сил оторвать губы и руки друг от друга. И нервными движениями пальцев отправить в полет очередную деталь одежды. И когда ее, одежды, наконец не осталось совсем – упасть на гладкие простыни. В облаке перехватывающей горло жажды стать единым целым.

И тем не менее в самый неподходящий момент…

Какой каприз нервной системы остановил его на том самом моменте, на котором останавливаться нельзя?! Когда Дуня всхлипнула жалобно вздохом непонимания:

– Ва-а-а-ня?!

Но он – идиот и чемодан без ручки – замер. В миллиметре от неминуемого блаженства. Потому что… Потому что… Потому что! В Коломне, перед отъездом, он качественно перетряхнул рюкзак. И из него в мусорное ведро полетели не только скомканное фото царицы, но и весь стратегический запас латексных изделий. И потому, что остро помнилась горечь летнего утреннего осознания собственной безалаберности. И потому, что сейчас рисковать нельзя ничем. Просто – права не имеет. После всего. Нельзя.

Влажным лбом – к влажному ее. Так же, как и ниже они соприкасаются. И замирают в сладкой муке «еще-не-целое». И слова не идут. А надо.

– Скажи мне… у тебя ничего не изменилось… в плане того, что ты… Дуня! – воздух тоже кончается, вместе со словами. Перевести дыхание. Ну как же собраться?! – У меня нет презервативов, и если у тебя что-то изменилось, то… скажи, я должен знать и…

Она притихла под ним. Нетерпеливо ерзать и вздыхать перестала. И тихим выдохом:

– … и нести совместную ответственность?

Это слово – ответственность – должно было его испугать. Заморозить до льда все. Остановить. Но – уже нет. Совсем иначе все.

Кто-то умный и взрослый из чемодана без ручки ответил прерывисто, но спокойно:

– Я и в одностороннем буду нести, если надо. Ты просто скажи.

Не сказала. Притянула за шею и поцеловала жарко. И шепнула тоже прерывисто, но уверенно:

– Это… – поцелуй… – будет… – поцелуй… – не сегодня. И спасибо за ответ! – И совсем жадно и жарко: – Ну не тормози же ты! Пора… повышать… передачу…

Ее бедра опередили ее слова.

И время слов кончилось. И время думать и понимать тоже кончилось. Осталась лишь способность чувствовать.

Поцелуи. Пальцы. Кожа. Каждое касание. Немой разговор.

О тоске и разлуке. О ревности и покорности. О страсти и жажде. О любви. И ни о чем больше, в конце концов.

Способность думать и понимать вернулась, конечно. Когда все стихло. Перестали звучать жаркое дыхание и хриплые стоны. Женское протяжное «Ваняванечкаваняванечкааа» и мужское короткое «люблю». И матрас перестал едва слышно, но все-таки скрипеть. И в наступившей тишине остались двое: он, бессильно раскинувшийся на спине, и она, в полной неге устроившаяся щекой на его плече. Общую расслабленную неподвижность нарушали только движения ее пальцев, что-то чертивших на его груди и плече.

* * *

– Я очень по тебе соскучилась, – первое, что смогла она сказать, на секунду прервав свое рисование. Невозможно было остановиться.

Хотелось все время трогать, гладить, удостовериться, что это было. Есть. И будет.

– А я… я пытался научиться жить без тебя. И не скучать, – он перехватил ее руку и поцеловал ладонь. – Ничего у меня не получалось, – рука осталась в руке, Дуня подняла голову, чтобы увидеть его лицо. – Я до сих пор не верю, что все это происходит на самом деле. Как ты меня нашла, Дунька моя?

– Я позвонила твоей маме.

Наверное, такой вариант ему в голову не приходил, потому что Ваня вдруг поперхнулся, сделав вдох, и закашлялся.

– Ведь у нас же номера различаются всего одной цифрой, – добавила Дуняша, – ты сам рассказывал.

– И она… сказала тебе, где меня найти?

– Нет, не сказала, – Дуня устроилась поудобнее, дотянулась рукой до татуировки и медленно провела по ней пальцами, хотя ужасно хотелось дотронуться до плеча губами, – я снова ей не понравилась. И, наверное, опять сказала немного не то… не знаю почему, но не очень получается у меня быть примерной в разговоре с твоей мамой.

Ваня негромко засмеялся.

– Примерная девочка – явно не твое амплуа, – наконец проговорил он, поцеловав в висок, и от этого простого прикосновения внутри все замерло. – А у мамы непростой характер. Но как тогда?…

– У тебя прекрасная бабушка, – улыбнулась Дуня, – она мне перезвонила с телефона Гениальной Идеи тайком. И сказала, что ты во Владимире, и что у тебя выставка, и что с тобой надо быть посмелее.

И тут Иван расхохотался. Он смеялся долго. Это был очень искренний и заразительный смех. Дуня давно не слышала, чтобы Ваня так смеялся. Поэтому она лежала тихонько и счастливо улыбалась. А он, отсмеявшись, стал вдруг серьезным, приподнялся на локте, чтобы увидеть Дуняшино лицо, и убрал с ее щеки прядь упавших волос.

– Ты была очень смелой. Ты все-таки царица. И я тебя очень люблю.

Дуня не смогла ответить сразу, потому что бывают такие моменты, когда совсем невозможно говорить.

Я тебя очень люблю. Я тебя очень… И ты касаешься рукой неба с белыми ватными облаками и слепящими солнечными лучами. И твое небо смотрит на тебя темными черешневыми глазами, а твои пальцы скользят по слегка колючим скулам, и невозможно оторвать взгляд от лица, которое так близко…

– Ваня мой…

И все же дотронуться до ресниц, и улыбнуться, когда он закроет при этом глаза…

– Обещай мне одну вещь, – шепотом.

– Какую? – так же шепотом.

Просьба дается нелегко, поэтому голос звучит немного сипло, и слова приходится подбирать:

– В следующий раз… если вдруг так случится, что ты перейдешь на другой телефон, пожалуйста… пожалуйста, перенеси мой номер в новую базу, – на мгновение закрыла глаза. – Обязательно перенеси. Потому что… – тут голос Дуни дрогнул.

Она почувствовала, что недавно пережитое возвращается, становится больно в груди, и не надо, чтобы он сейчас смотрел в ее лицо, довольно и того, что было увидено в выставочном зале. Дуня слегка отодвинулась и села, обняв колени руками. Показывая спину. Скрывая лицо. Но тихий голос все равно звенел:

– Потому что это очень трудно – знать, что для тебя нет зоны действия сети… а для других… есть…

– Я же тогда не знал, что хоть сколько-нибудь тебе нужен, – его голос прозвучал очень мягко, и почти сразу же раздался крик: – Дуня, что ты с собой сотворила?!

Она даже не успела сообразить, в чем дело, как почувствовала Ванины руки на своих плечах. Ее развернули к свету и стали изучать кожу, а Дуняше вдруг стало смешно – столько ужаса прозвучало в голосе Вани. Наверное, Ида Ивановна когда-то задала ему точно такой же вопрос. С точно такой же интонацией.

– Не кричи, соседи испугаются, – улыбаясь, ответила Дуня и обернулась, – это всего лишь хна.

– Хна?! Точно?! – он начал трогать пальцами рисунок на ее лопатке, а потом не удержался и решил попробовать на язык.

Дуня затряслась в беззвучном смехе:

– Точно. Ты против татуировок, автостопщик?

– Важное уточнение, – пробормотали из-за спины, – любимый автостопщик!

Он целовал ее плечи и касался губами рисунка, гладил пальцами так же медленно и осторожно, как до этого она – его плечо, а потом спросил:

– Почему бабочки?

– Потому что они улетают, – Дуня закрыла глаза.

Они снова коснулись больного, но было четкое понимание, что об этом надо говорить. Чтобы все по-честному. Чтобы не осталось недоговоренностей. И разделяющих стен.

– Мне тогда увиделось в этом что-то символическое: бабочки улетают, и сам рисунок исчезнет через несколько дней. Ведь он не остается надолго. Точно так же исчезала моя прошлая жизнь. Я словно прощалась с ней. Это было, – горло все-таки перехватило, – когда… не в самый счастливый день, в общем. Но, знаешь, наверное, в тот момент я поняла тебя с татуировкой. Что-то такое внутри происходит, что заставляет нанести на тело знак.

И дальше Дуне ничего сказать не дали. Ваня обнял и прижал ее к себе, крепко-крепко. И она снова почувствовало нечто неуловимое, но очень важное, что было там, в выставочном зале, когда он держал ее в своих руках. Единение. Когда объяснений не нужно, все слышится и понимается безмолвно – сплетенными руками и прижавшимися друг к другу телами.

– Дуня, Дунечка, Дуняшка…

В этот раз все было не так. Все было очень медленно – они изучали, узнавали, открывали друг друга. Каждая впадинка, каждая родинка, каждая задержка дыхания. Научиться слышать друг друга, понимать по еле уловимому вздоху, разрешать все, дать возможность познать себя, получить взамен то же самое.

И прерваться, чтобы встретиться глазами.

– Посмотри, это я. Ведь ты же меня искала?

– Да, я искала тебя.

– И нет никакой ошибки?

– Нет никакой ошибки.

А потом продолжить вновь… каждая впадинка, каждая родинка…

Пока наконец Ваня не перевернул ее на живот и не прошептал, рождая россыпь мурашек на женской спине и руках:

– Я хочу видеть твоих бабочек…

Он был нежным и неторопливым, давая ей возможность насладиться каждой волной, легкой, затапливающей, лишь усиливающей томление, и только в самом конце приподнял свою Дульсинею, крепко прижав, и перестал сдерживаться, быстрыми резкими движениями доведя обоих до оглушающего финала.

Еще вчера она не знала, что можно коснуться неба. А сегодня держала его в своих руках – вместе с облаками и слепящими лучами.

А слов было не найти. Подходящих. Поэтому – просто постоянно прикасаться друг к другу. И когда собирали разбросанные вещи, и когда принимали душ, и когда все-таки спустились поужинать.

Слова никак не приходили. А руки никак не разнимались.

И только уже совсем поздно, когда Дуня, почти засыпая, доверчиво прижалась к его боку, сорвалось:

– Скажи это еще раз. Я хочу услышать.

– Что сказать?

– Спи, царица моя. Спи, моя Дунечка.

* * *

Перед открывшимися глазами стояла знакомая картина: гостиничный потолок и тусклое сентябрьское утро. Привычное утро, привычный потолок. Но что-то определенно было иначе.

Иван резко повернул голову. «Иначе» лежало рядом, почти касаясь носом его плеча.

Дуня.

Под теплым одеялом он вдруг покрылся мурашками весь. Это пришло осознание случившегося вчера. Это прибоем накатывало из памяти.

Она бледная в зале и негромкие слова. Ее слезы. И вот они уже вместе, и в тот момент начинал верить, что окончательно.

Короткая передышка. Кафе. Браслет и царский нокаут.

Я тебя люблю.

Что его тогда удержало от того, чтобы не заорать эти же слова в ответ? Наверное, только то, что не ждал, не надеялся, отчаялся уже. Но пришел в себя быстро.

И потом в машине – уже точно окончательно. Все слова сказаны, и ноль мыслей, только оглушающая пустота в голове, в которой в середине, в невесомости, пульсирует: «Люблю… любит… люблю… любит».

Как они вообще до гостиницы доехали? А, да, бампер шваркнул. Да и черт с ним. Потому что потом… а потом стало уже совсем ОКОНЧАТЕЛЬНО. Во всех смыслах.

Иван на секунду зажмурился. Снова открыл глаза.

Ты тут? Ты настоящая? Все правда?

У Дуни легкая краснота на щеках и около губ. Раздражение от его щетины. В этот момент он остро возненавидел свою наследственность, из-за которой морда шершавая уже к вечеру. Взгляд скользнул ниже. Под ключицей синяк. Ниже, в начале груди – еще один. Там, под одеялом, кажется, могут быть еще. У кого-то вчера конкретно сорвало башню, и возможность безнаказанно и по полному праву наставить своих отметин на свою женщину напрочь отключила все тормоза. А Дуня его не останавливала. Все позволяла. Все. Покорная. Нежная. Обжигающе горячая. Его Дунечка.

Желание попытаться – конечно, только попытаться – возместить урон, нанесенный ее коже его вчерашним вандализмом, стало вдруг невыносимо сильным. Но едва он наклонил голову, Дуняша открыла глаза. Посмотрела на него несколько секунд не совсем осмысленным взглядом, а потом снова закрыла. И продолжила мирно сопеть.

И вдруг во всей своей беспощадной яркости встало перед ним первое их совместное утро. И он был точно такой же тогда – почти трясущийся от желания снова целовать, ласкать, обнимать. И чем дело кончилось? Ее побегом в ванную и тем жутким разговором на кухне.

Но сейчас ведь все не так. Иначе. Совсем иначе.

Но его сил не хватало, чтобы убедить себя. Он не мог изгнать этот призрак в одиночку. Слишком остро те события врезались в душу.

Иван смотрел на Дуню, умоляя ее про себя снова открыть глаза. Но вместо этого царица завозилась и прижалась носом к его плечу. Словно так спать удобнее.

Да как можно спать, когда он тут с ума сходит?!

Ваня слегка двинул плечом. Указательный палец скользнул вдоль аккуратного носа с редкими веснушками. Кажется, это в какой-то другой жизни другой Иван Тобольцев в первый раз заметил эти рыжие пятнышки на ее носу.

– Ду-у-у-ня…

Ответ он получил после паузы и очень содержательный:

– М-м-м?

– Открой глаза, – все силы сейчас отдавал тому, чтобы голос звучал спокойно.

– Зачем? – негромким и сонным голосом.

– Я хочу, чтобы ты на меня посмотрела, поцеловала и назвала любимым Ванечкой.

Очень хочу. Пожалуйста. Я дурак, я паникер, но мне очень надо. Правда.

Она улыбнулась, все так же не открывая глаз.

– Ты теперь каждое утро будешь это просить?

– Я надеюсь, со временем ты сообразишь сама, как мне это нужно! – все, голос подвел. Ваня-истеричка, соберись! Выдохнул. Наклонился и потерся своим носом о ее. – Ну Ду-у-унечка…

– Вот знаешь, в чем был плюс твоей ночевки в машине? – она говорила практически ему в губы, но глаз так и открывала. – Меня не будили. Будила я! – А потом теплые карие глаза открылись. А их обладательница обняла его за шею и легко поцеловала в губы. – С добрым утром, любимый Ванечка.

Идиотская паника отступила так же резко, как накатила. И он улыбался и чувствовал, как улыбаются целующие его губы.

– Может быть, ты хочешь, чтобы следующую ночь я провел в машине? – было что-то особенное в том, чтобы разговаривать, соприкасаясь губами.

– Думаю, это будет не по-рыцарски. Имея такую замечательную кровать, предлагать мне провести ночь в машине. И там не тонированные стекла. Ты об этом не подумал?

Они могли бы сейчас смело соревноваться, чья улыбка шире и ярче.

– За мной в машину пойдешь? – Ваня точно знал, что это совсем уже детский вопрос, но ему все равно было мало. Хотелось больше. Слов. Подтверждений. Поступков.

Однако, поскольку терпение никогда не было истинно тобосской добродетелью, после этих слов Тобольцева уже отработанным движением завалили на спину и по-царски устроились сверху.

– Иногда мне кажется, что ты царевич, а иногда – что дурак!

Ответить у Вани не получилось по объективным причинам. Рот вдруг оказался занят. И больше уже ничего не было нужно.

Ее слова и поцелуи. Их взаимная нагота. Ее пальцы в его волосах и его ладони на ее пояснице. Ускользающе мелькает мысль о том, что он сейчас, с утра, наверняка колючий, как еж, и Дунина нежная кожа снова пострадает. Но даже это не останавливает.

А останавливает звонок будильника.

Дуня вздрогнула от неожиданности, а потом со смехом уткнулась ему в плечо лицом. Ваня не удержался и все-таки пару раз ругнулся, а потом царица закрыла ему рот ладонью, пробормотав что-то вроде: «Дон Кихоты не ругаются!»

Да еще как ругаются, когда такое происходит! Мысль развить не удалось, потому что эстафету будильника принял входящий. Дуня легко скатилась с Ивана и, протянув руку, вручила телефон.

– У тебя сегодня выставка, Ванечка.

Глаза ее смеялись. Он успел принять вызов и сказать: «Тобольцев, слушаю». Но что ему ответили, не услышал.

В то первое утро Ваня видел ее панически убегающую спину в наспех намотанном полотенце. А сейчас Дуня шла к двери, неспешная и обнаженная, аккуратно переступая через одежду, которая снова почему-то валялась на полу. У нее красивая спина с бабочками на лопатке, плавные линии бедер. И рассыпавшиеся по плечам волосы.

Эта картина перевесила все.

Дуня скрылась в проеме двери. Тобольцев прокашлялся.

– Извините, вы не могли бы повторить?

Он никогда в жизни не ел такой вкусной овсянки. У него в тарелке поверх каши лежали кружки бананов, а у Дуни – яркие ягоды малины. И как самые распоследние и юные романтики, они пробовали и то и другое и все никак не могли решить, у кого вкуснее. И кофе, который он пил тут не одну неделю, сегодня был умопомрачительно вкусный. Как и Дуняшин чай.

– Это ведь твоя первая выставка, да? – ради разнообразия Дуня решила поговорить вслух, а не глазами и пальцами, как до этого.

– Как организатора – да.

– И как учителя?

– Я не думаю, что я их чему-то особому научил. Это было больше для меня обучение, чем для них. – Дунины вопросы и собственные ответы понемногу поворачивали голову в рабочее русло. Выставка – это ведь и в самом деле важно. Не столько ему, сколько другим. Поэтому надо собраться.

– Думаю, научил. Просто сам не заметил, как. А чему они тебя научили?

Дуня в своем репертуаре. Прямые вопросы в лоб и по сути. Но сегодня на эту тему думается с трудом.

– Я пока не знаю, – он рассмеялся в попытке сделать их разговор не таким серьезным. – Это надо осмыслить. У меня тут еще дел после выставки на день точно. – А потом вдруг улыбка сползла сама собой. И внезапно сам собой задался тихий вопрос: – Ты же… останешься со мной еще на пару дней? Дела без тебя подождут?

Она аккуратно помешала чай, подняла на него глаза, слегка улыбнулась и ответила просто и коротко:

– Да.

За этим «да» было так много, что он не решился обсуждать это. Не сейчас. Просто кивнул.

– Хорошо, – и, чтобы скрыть какую-то странную неловкость, сделал глоток кофе. Дуня ответно спрятала свое лицо за чашкой чая. – На выставку пойдешь? Думаю, ты вчера не все разглядела.

– Я вчера вообще ничего не разглядела! Помню только что-то желтое, похожее на подсолнух. И я очень хочу послушать твою речь. Ты подготовился? Сколько листов текста?

– РЕЧЬ?! – Тобольцев поперхнулся кофе, к счастью, без фатальных последствий для рубашки.

Дуня рассмеялась и протянула ему салфетку.

– Ну, как там полагается? Почетные гости, микрофоны, все по порядку говорят о том, какое это важное культурное событие, и прочее. Вот я и интересуюсь: вы подготовили речь, Иван Иванович?

– Дуня! Я. Не. Буду. Произносить. Речь. Десять слов – это мой максимум!

– Хорошо, – она коснулась его руки салфеткой, удаляя пару капель. – Я просто спросила.

На этом завтрак закончился. Их впереди ждал выставочный зал и куча всего, что в нем сегодня запланировано.

Но для начала, как выяснилось, прямо на ресепшене Ваню ждал какой-то человек, про которого Иван не смог сразу вспомнить – знаком он с ним или нет. Но этот человек определенно знал Тобольцева и что-то спешно хотел обсудить. Что-то касающееся самого Ивана, выставочного зала и каких-то планов. Дуня кивнула Ване и двинулась в сторону лестницы. И только тут Иван сообразил, что впервые за истекшие сутки, перевернувшие его жизнь, сейчас они с Дуней оказались в разных помещениях. И отсутствие ее рядом УЖЕ стало непривычным. Тобольцев вздохнул и отвернулся от лестницы.

– Извините. Слушаю вас.

Собеседник Ивана оказался руководителем владимирского отделения ассоциации фотохудожников России. И считал, что им очень нужно провести во Владимире через пару месяцев персоналку Ивана Тобольцева. В Ваниной голове, занятой Дуней и предстоящей детской выставкой, совсем не было времени на осмысление этого предложения, поэтому пришлось взять визитку и клятвенно пообещать подумать и дать ответ в ближайшие дни. На том и распрощались.

Дунин взволнованный голос он услышал, еще только открывая дверь номера. И пальцы дрогнули на ручке.

Она стояла лицом к окну, положив руку на шею. И разговаривала по телефону.

– Паша, перестань кричать, я все же пока твой руководитель. – Ваня аккуратно прикрыл за собой дверь и шагнул в номер. А Дуня после паузы продолжила разговор: – Да, я знаю, это важная встреча, но я не могу приехать… не могу… Да, мы упустили проект дома дочки политика, – она слегка повернулась, и стало видно, как теперь пальцы трут лоб. – Я знаю, что этот клиент очень важен, знаю… – пара беспокойных шагов у окна. – Я что-нибудь придумаю, обязательно. Скажи… скажи ему, что у меня важная командировка, что я встречусь с ним при первой возможности, как только возвращусь в Москву… Соври, в конце концов, что-нибудь! Про международный семинар дизайнеров, да!.. – плечи устало опустились. – Мы выберемся, Паш, обязательно. Я придумаю.

Слова обрисовали картину очень точно. Но яснее слов были ее голос и жесты. Дуня опустила руку с телефоном и прижалась лбом к стеклу. Ваня не знал, что сказать. Просто не знал. Единственное, что было сейчас правильным, – подойти и обнять. Дуня словно ждала его прикосновения. Повернулась, положила голову на плечо и сказала, все так же глядя в окно:

– Какая красивая осень за окном.

Они говорят не то и не о том, но Ваня старательно ей подыгрывает:

– Теперь это мое самое любимое время года, – а потом, после паузы, все же произносит: – Спасибо.

Это слово тут нелепо, но другого нет.

Спасибо тебе за то, что ты остаешься со мной, несмотря на все это. Наверное, я должен тебя отпустить, заставить уехать к важным делам и клиентам. Но не смогу этого сделать. А ты не уедешь. И мы оба это знаем.

И поэтому они продолжают играть в веселый и необременительный треп.

– Не могу же я тебя оставить на ночь без машины. Вдруг тебе захочется туда? – тон у Дуни демонстративно легкий.

– У меня появился персональный водитель, готовый выполнить любой мой каприз?

– Может быть, наоборот, – она наконец поднимает лицо и смотрит ему в глаза.

И именно так и происходит настоящий разговор. Когда они смотрят в глаза друг другу. А словами он говорит:

– Наоборот?

– Как у особы царской крови, у меня…

Ее перебивает звонок телефона. И даже Ване слышен панический голос этого горе-гения Паши:

– Евдокия Романовна, он сейчас вам звонить будет, он в бешенстве, я не мог не дать ваш номер!

Она обреченно вздыхает.

– Я поняла.

Следующий звонок раздался тут же, без паузы. Дуня мягко освободилась из Ваниных рук и отошла на пару шагов. Не хочет, чтобы Иван слышал? Так слышно же! Потому что Дунин собеседник орал. И у Дуни мгновенно заалели щеки и кончики ушей. А Ивану остро захотелось отобрать у нее телефон и наорать туда в ответ. Матом. Сдерживался из последних сил, потому что боялся испортить и сделать все еще хуже для Дуниного бизнеса. Сдерживался, молчал и внимательно слушал.

– Сергей Борисович, я не прячусь, и Павел сказал правду: я действительно не в Москве, поэтому сегодняшняя встреча невозможна. Но вы также знаете, что мы очень серьезно занимаемся вашим проектом… Да, серьезно… Да, я знаю, что фотографии Битцевского парка были неудачной идеей, но… – она взяла паузу, чтобы перевести дыхание и, видимо, собраться с мыслями. А Ваня уже был снова рядом. Потому что из того, что он услышал, напрашивался весьма очевидный вывод. Который Иван попытался изобразить пантомимой. Ткнул себя в грудь, нарисовал в воздухе пальцами прямоугольник, потом указал на телефон. И беззвучно добавил одними губами: «Я сделаю фото. Или готовые возьмем. Предложи ему». Дуняша несколько секунд смотрела на него, не понимая. В трубке что-то снова недовольно спросили. И тут Дуня кивнула и ответила своему телефонному собеседнику: – Я могу вам предложить гораздо более интересный вариант, над которым как раз сейчас, в командировке, думаю… – она задала Ивану взглядом вопрос, последний раз уточняя, верно ли поняла. Теперь кивнул Ваня. Несколько раз и как мог убедительнее. И снова ткнул себя пальцем в грудь. – Что вы скажете насчет авторских фотографий Ивана Тобольцева? Посмотрите в интернете – известный московский фотограф, собственная студия, можно сделать подборку городов мира. Например, Гранада, улицы, – Иван снова закивал, уже улыбаясь. Умница. Все правильно поняла. Дуня тоже слегка улыбнулась. Судя по голосу, ее визави заинтересовался. – Можно даже с автографом автора, да. В красивых рамках. Идеально впишется в интерьер, согласна.

«Я ему на лбу маркером распишусь», – это он шепнул Дуне на ухо, слегка обнимая. Она прижалась и продолжила разговор. Уже совсем другим, спокойным тоном:

– У вас там еще стена, насчет которой была идея фрески. Мы можем сделать даже фреску с авторской фотографии… хорошо… я буду в Москве… – она вопросительно взглянула на Ивана, и он поднял три пальца. – Через три дня. И в первую очередь подготовлю для вас варианты фото… Да, конечно. Встретимся сразу же, вы лично отберете то, что заинтересует. Спасибо. И вам хорошего дня.

Дуня нажала отбой. Прижалась щекой к груди и вернула ему совсем не отражающее и, в общем-то, бессмысленное, но все-таки произнесенное:

– Спасибо.

– Ерунда. Мы все сделаем, не переживай, – обхватил руками крепко-крепко. И чтобы заставить ее забыть неприятный разговор, и потому что в самом деле – пора, произнес подчеркнуто бодро: – А сейчас нам уже надо бежать!

Но они еще постояли какое-то время там. Вот так – обнявшись. Так близко, плотно, честно. Чтобы сказать несказанное. Чтобы поделиться важным. Чтобы выдохнуть. Вдохнуть. Перевести дыхание.

И побежать, взявшись за руки.

* * *

Открытие выставки прошло замечательно – в очень теплой и искренней обстановке. На мероприятие пришло довольно много народа, и поначалу даже сложилось ощущение столпотворения, но, когда все речи были сказаны, микрофоны отключены и посетители разошлись по разным сторонам, комфорт возвратился.

Дуня переходила от работы к работе, некоторые бегло просматривала, перед другими останавливалась. То, что ей вчера сквозь слезы привиделось подсолнухом, на самом деле оказалось махровым желтым бархатцем на фоне шелкового платка в черную клеточку. Настоящий натюрморт. Здесь было много очень интересных работ. Мимо Дуни проходили люди, и можно было поймать обрывки их разговоров. Конечно, на выставку пришли сами дети, их родители, бабушки, дедушки, друзья. Дуняша наблюдала, с какой гордостью юные фотографы демонстрировали свои работы, рассказывали о них, отвечали на задаваемые вопросы. Были тут и простые сторонние посетители, узнавшие о выставке из афиши, размещенной на входе торгового центра, была и журналистка из местной газеты. Она что-то записывала в блокноте, подходила к детям и родителям, задавала им вопросы, а потом добралась и до Вани. Дуняша краем зрения наблюдала, как Ваня разговаривал с корреспондентом, засунув руки в задние карманы джинсов, потом он подвел журналистку к какой-то работе, начал жестикулировать, что-то показывать и наконец улыбнулся. Дуня улыбнулась тоже. Она никогда не видела его за работой. И пусть организация выставки не относится напрямую к Ваниной профессии, но все же является важным для него делом.

Почему-то вспомнился их ужин в «Шоколаднице», и его вопрос о том, смогла бы Дуня уехать из Москвы, и ее ответ: «Ради чего? Должна быть причина».

Ее причина была в этом же зале. И пусть Дуня уехала не насовсем, а лишь на несколько дней, – свой выбор она сделала и знала, что он правильный. После утреннего разговора с клиентом Дуняша была почти уверена, что заказчик останется доволен, потому что уже даже определилась, какое именно фото может предложить в качестве фрески. Ту Гранаду… Под ногами появилась устойчивость, а в душе – спокойствие. Просто она верила, что Ваня будет рядом и все получится.

А эти дни во Владимире не заменить московскими. Разве увидела бы Дуня, вернись она утром в столицу, как Иван общается с детьми, как серьезно слушает их рассуждения, опускается на корточки перед мальчиком лет шести, чтобы быть с ним одного роста, показывая что-то на фотоаппарате перед тем, как ребенок попытается сделать, может быть, свой первый снимок под названием «Мой старший брат и московский фотограф».

Потом к ним подошли другие дети и их родители, было решено сделать большую групповую фотографию на память прямо на фоне стены с работами.

На все это Дуне ужасно нравилось смотреть. И видеть такого Ваню тоже. Она ходила сама по себе, не мешая и не отвлекая, и ей не было скучно. Дуняша знала, что, как только получится, он подойдет сам. Знала, и все тут.

Ваня подошел, когда первые посетители уже покинули выставку, оставив в книге отзывов свои комментарии. На смену им пришли другие, а Дуня стояла у большой раскрытой тетради и читала оставленные впечатления.

– Устала? – послышалось у самого уха.

– Нет, – улыбнулась Дуняша. Она хотела попросить его пройтись по залу вместе, чтобы Ваня показал наиболее понравившиеся ему работы, еще хотелось узнать его мнение о работах, которые понравились ей… но тут зазвонил телефон.

– Извини, – Иван отошел в сторону, чтобы ответить.

– Здравствуй, сынок.

Всего лишь второй звонок после отъезда из Коломны. Или третий. Иван первое время удивлялся отсутствию привычных частых звонков от матери. А потом просто тихо радовался. Она все поняла про его желание выключить обычную жизнь и притвориться на время кем-то другим. Тем, кому не больно. Господи… Неужели все это было с ним?! Иван обернулся. Дуня стояла в нескольких метрах от него и беседовала с чьим-то дедушкой, намеревавшимся оставить запись в книге. Диалог у них был оживленный и, судя по улыбкам, веселый.

– Здравствуй, мама.

– Как выставка? Я не стала звонить с утра. И… раньше тоже. Сейчас тебе удобно говорить?

Несвойственная Гениальной Идее деликатность изумила. Или это Иван сам себе придумал, что не свойственная? Может, наоборот, все дело в том, что, когда любишь кого-то, – тебе свойственно беспокоиться о любимом человеке? Ваня оторвал взгляд от знакомой теперь до мельчайших подробностей женской фигуры и посмотрел в противоположную сторону.

– Все прошло отлично. Да, – сделал пару шагов к фото, которое так интересовало сегодня Дуню. Вполне приличный пейзажный снимок с бархатцем. – Да, и я тоже. Спасибо, мама. Да, еще день, и я возвращаюсь.

Он специально не стал уточнять, куда. Им с Дуней надо в Москву, но в двух словах и по телефону матери все обстоятельства не объяснишь.

– Ваня, я хочу тебе сказать… – Ида Ивановна продолжала удивлять сына. Теперь – нерешительными, почти робкими интонациями. – Дело в том, что… Тебя искала одна девушка. Евдокия Лопухина. Она… очень настойчиво тебя искала. И…

– Она меня нашла.

Ответом Ивану стала пауза. Он терпеливо ждал.

– Вот как? – еще одна пауза. – Понятно. И… как?

– Что – как?

– Ты счастлив? Оттого, что она… нашла тебя?

Вопрос был задан практически мелодраматическим тоном, но Ваня точно знал, что за ним. И ответил не задумываясь:

– Я люблю ее. Как ты думаешь, я счастлив с ней?

Вышло резко, но извиняться он не стал. На том конце провода ответили спустя несколько секунд вздохом. И потом негромко и словами:

– Надеюсь, что счастлив. Послушай, Ванечка. Если ты… точнее, вы возвращаетесь завтра, то, может быть, вы заедете по дороге к нам?

– Зачем?! – он произнес это так громко, что Дуня обернулась. Он улыбнулся ей и отошел на всякий случай еще на пару шагов.

– Ну… – мать прокашлялась. – Видишь ли… Твоя бабушка… она пообщалась по телефону с… Евдокией. И теперь Антонина Марковна очень хочет познакомиться с этой девушкой лично.

Придумать внятный ответ на это удивительное предложение Иван не смог. И поэтому почел за лучшее отделаться туманным обещанием:

– Ну… хорошо. Мы обсудим это с Дуней.

В гостиницу они возвратились поздно, веселые и хмельные, ибо заказали на ужин в ресторане бутылку красного вина в честь открытия выставки. В отличие от предыдущего дня – почти не умолкали, много смеялись, делились впечатлениями, наверстывали все то время, когда молчали. Половину лета и сентябрь. И Дуня точно знала, что пьянела не только и не столько от вина, сколько от самого вечера, от ужина вдвоем. И от счастья.

– У нас с утра осталось одно важное неоконченное дело… – прошептал он ей на ухо, закрыв за собой дверь номера.

– Как говорит народная мудрость, не надо перекладывать на завтра то, что можно закончить сегодня, – с улыбкой ответила она.

– И сегодня закончим, – Ваня поцеловал в кончик носа, – и на завтра дел хватит.

– Какой деловой автостопщик, – пробормотала Дуня, падая на кровать и чувствуя на своей шее его губы.

* * *

Когда она открыла глаза, почти наступил полдень. Во всяком случае, именно такое время показал телефон. В номере было тихо, шторы на окнах плотно задернуты. Дуняше потребовалось некоторое время, чтобы прийти в себя. Она не могла вспомнить, когда в последний раз так долго и так крепко спала. Также не могла она вспомнить и то, когда в последний раз чувствовала себя настолько отдохнувшей. И беззаботной. Радостной. Дуня сладко потянулась, прежде чем подняться и отодвинуть шторы. Номер наполнился светом. А за окном было солнечно и сухо. Совершенно волшебно. Дуняше даже казалось, что празднично, – из-за пестроты деревьев, которые еще не до конца потеряли свою листву.

А на тумбочке около ее косметички лежала записка:

«Привет, соня. Ты так сладко спала, что я не стал тебя утром будить. У меня еще есть дела, поэтому пришлось тебя оставить одну на пару часов. Планирую освободиться к двум.

Целую крепко. Твой любимый Ванечка.

P. S. Пока ты спала, половец не удержался и надругался над спящей царицей. Два раза надругался. Один раз справа, другой слева.

P. P. S. Зато я приду с пончиками! Хочешь пончик?»

Дуня три раза прочитала послание, широко улыбаясь, прежде чем набрать на телефоне (теперь у нее был действующий номер): «Разве половцам неизвестно, что спящих цариц полагается целовать? От поцелуев они обычно просыпаются.

P. S. Пончик хочу».

И получила ответ:

«Я целовал! Царица не проснулась. Пришлось надругаться) В виде поцелуев в особые места.

P. S. Пончик захвачен в плен».

«Придется проводить обучение на тему „Как будить царицу поцелуями“, любимый Ванечка. Начало в 14–00.

P. S. К пленному относись бережно».

«Без меня только не начинай, царица моя. Постараюсь не опоздать».

Ваня вернулся после двух с обещанными пончиками и красивым альбомом лучших работ National Geographic – подарком от детей и их родителей. В книгу была вложена большая открытка, на которой каждый из детей написал свои пожелания. Необыкновенно трогательный жест, и Дуня расчувствовалась. Ей было очень радостно за Ваню, она гордилась им. Да, именно гордилась.

– Твой визит во Владимир подошел к концу? – поинтересовалась она, чтобы хоть что-то сказать и скрыть свою сентиментальность.

– Да.

– Значит, завтра мы возвращаемся в Москву?

– Не совсем, – ответил Ваня после едва уловимой паузы. – Слушай, тут такое дело… В общем, нас с тобой ждут в Коломне.

Сначала Дуня не поняла смысл услышанных слов, подумала, что его попросили заглянуть домой. Хотелось доехать до Москвы вдвоем, конечно, но раз так… она постарается справиться с легким разочарованием… а потом дошло.

– Нас?! – изумленно переспросила Дуняша.

– Нас, – он взял ее за руку.

– Ну… как же вот так вот… завтра? – Голова отказывалась верить. – А… одеться, а приготовиться? – и наконец Дуня выдала совершенно панически: – Я боюсь! Я не нравлюсь твоей маме!

– А мы едем не к маме, – Иван, в отличие от нее, кажется, был совершенно спокоен. – А к бабушке. Антонина Марковна Тобольцева положительно заинтригована и жаждет знакомства с тобой. И ты, по-моему, ей очень понравилась.

Тут Дуня вспомнила свой телефонный разговор с бабой Тоней и почувствовала, что кровь приливает к щекам. Совсем растерялась. И лишь чуть позже, рассмотрев все пуговицы на Ваниной рубашке, поняла, что важно совершенно другое.

– А ты? – посмотрела в глаза, ища в них ответ. – Ты хочешь этого?

– Ну… – он, похоже, слегка озадачился вопросом. – Почему бы и нет, если приглашают? На моей памяти это… Впрочем, неважно. Они хорошие, правда. И я бы хотел вас познакомить – рано или поздно.

Что на его памяти? Почему-то подумалось, что Ваня хотел сказать, какой это раз на его памяти. Да, ты скажи, какой? Третий? Пятый? И когда был последний? Ты же ведь нечасто приглашаешь в свой дом девушек, автостопщик? И вообще, я не хочу знать, сколько девочек проходило смотрины у твоей мамы. Дуня поняла, что паника возобновилась и к ней до кучи присоединилась ревность, похожая на змейку – маленькую и ядовитую. Дуня решила змейку игнорировать. Глупо ревновать к прошлому. У каждого из них есть свое прошлое, которое никуда не деть. Да и не надо. Но от одного вопроса все же не удержалась.

– Ты же… ну… в общем, знакомство с мамой и даже с бабушкой… – голос совсем не повиновался, а слова не связывались, но взгляд она подняла, – это не всякий раз, правда? Это только когда важно?

Он заправил ей волосы за ухо и покачал головой.

– Нет. Не важно. А когда ОЧЕНЬ важно. Может быть даже, по поводу нашего приезда ба испечет свой фирменный кухен. А это, знаешь, почти как Олимпийские игры – бывает раз в несколько лет.

А потом обнял ее и сказал:

– Смешная ты, Дуняшка.

– Посмотрела бы я на тебя, когда после двух телефонных разговоров, таких, которые у меня были с твоей мамой, ты получил приглашение на настоящую встречу. Предполагаю, что провалю и этот экзамен, – тихо проговорила она, но уже чувствовала, что отпускает.

– Да не будет никакого экзамена! Мы едем на пирог.

Они едут на пирог. Только и всего. И это самое начало. Их начало. Сколько еще экзаменов будет впереди… но они справятся, обязательно.

– Не могу я лишить тебя бабушкиного пирога… – услышала Дуняша свой голос. – Знаешь, что-то вдруг захотелось пончика.

– Сейчас включу чайник.

Дуня была еще под впечатлением от предстоящей поездки в Коломну, когда они пошли гулять. Она и не видела толком город до этой прогулки. Центр был прекрасен. Соборная площадь с древними храмами и колокольней, памятник князю Владимиру, смотровая площадка. И кругом осень, осень, осень… еще высокое, но уже вечереющее небо, еще яркие, но уже не согревающие лучи, последнее тепло… и прощающиеся листья. Дуня не удержалась и стала собирать их в букет – красивые, резные, кленовые. Желтые, буро-зеленые, багряные. Совсем как в детстве по дороге из школы домой. Она не сразу поняла, что Ваня ее фотографирует. Лишь обернувшись, чтобы найти его глазами, увидела. И почему-то застеснялась. Может, оттого, что была без прически, с простым хвостиком, и почти без макияжа, может, оттого, что он не попросил позировать, а ловил моменты, и Дуня не знала, какая там, на этих моментах.

– Замечательная, – ответил Ваня, когда, подойдя, обнял.

– Я совсем не подготовилась, – пробормотала она, почему-то пряча глаза.

– Ты очень красивая, – Иван взял ее за подбородок и заставил посмотреть на себя, – и тебе очень идет осень, – потом помолчал и добавил: – и Владимир.

Дуня рассмеялась.

– Знаешь, – продолжил говорить он, – мне очень хочется запереться с тобой в студии на несколько часов и снимать, снимать, снимать…

– У тебя прекрасная студия, – ответила она, – и прекрасные люди работают в ней.

Ваня удивился:

– Ты была там?

– Я же тебя искала, – мягко улыбнулась Дуня. – Конечно, была.

Он молчал, глядя в ее безмятежные медовые глаза, а потом вздохнул, обнял еще крепче и прошептал:

– Дуняшка моя…

И Дуня подумала, что, наверное, им и правда очень идет Владимир, замечательный город. И день этот замечательный. И даже кленовые листья в букете особенные – намного красивее обыкновенных.

И тут совсем рядом раздался вопль:

– Есть! Иван Иваныч, смотрите, какой кадр!!!

Они оглянулись на голос. Совсем близко стояли подростки: две девочки и один мальчик. Всех их Дуня видела вчера на выставке. У мальчика в руках была камера, а девочки попеременно смотрели на получившийся кадр и обнимающуюся пару перед ними.

– А вы можете отойти чуть правее? Там вид будет за спиной лучше, – попросил мальчик. – Да, вот так… стойте… – щелчок, – отлично! А букет можно, наверное, чуть приподнять…

Ваня демонстративно закатывал глаза, исполняя желания юного фотографа, а Дуня весело смеялась, но тоже послушно следовала указаниям.

Потом все вместе рассматривали получившиеся кадры, а после прозвучал вопрос. Его задала одна из девочек, лет тринадцати на вид, не сумевшая скрыть своего любопытства. Она долго кидала на Ваню с Дуней пытливые взгляды и все же не утерпела:

– Скажите, это ваша подруга?… То есть герлфренд… то есть… – тут девочка смутилась окончательно под взглядом Ивана, но любопытство оказалось сильнее. – Это ваша девушка, Иван Иваныч?

Иван Иваныч обнял Дуню за плечи и сказал:

– Именно так, – в его голосе было столько спокойствия и уверенности, что Дуня снова почувствовала прилив счастья и тоже – спокойствия и уверенности. – А теперь марш по домам! Уже темнеет.

Они уезжали на следующее утро. Неторопливо позавтракали, собрали немногочисленные вещи и сдали ключи от номера. Коко стояла на парковке, ожидая своих пассажиров.

Ваня направился к водительской двери, чтобы совершенно по-донкихотски открыть дверь перед Дульсинеей. А Дульсинея вдруг замешкалась, остановившись перед капотом. И когда он поднял на нее глаза в немом вопросе, Дуня со словами «Лови!» кинула ключи. Иван поймал их на лету.

Владимирское солнце блеснуло на металле ключа, отразилось в мужской улыбке, зажгло слепящий зайчик на автомобильной фаре, прощаясь с ярко-красным автомобилем, увозящим двоих куда-то по их собственной дороге.

Семнадцатое ЕГО правило: «Любовь – это дорога с двухсторонним движением».

Эпилог

В Париже была весна.

Прекрасная, солнечная, теплая. Есть вещи, изначально и идеально созданные друг для друга. Как Париж и весна, например. Деревья стояли в цвету, многочисленные клумбы радовали пестротой красок, на каждом крошечном балкончике истинного парижанина стояли горшки с благоухающими свежими цветами.

О, Париж…

Самое подходящее место и время для влюбленных романтиков.

Однако романтики, вместо того чтобы прогуливаться, взявшись за руки, вдоль знаменитой Сены, застряли в одном из маленьких сувенирных магазинчиков, что расположились длинной вереницей недалеко от Лувра. В этом продавались всевозможные шали, платки, шарфы и головные уборы.

Посетительница, одетая в укороченные узкие брюки и красные с сердечками кеды, нерешительно взяла в руки яркий шелковый платок, на котором была изображена одна из картин Ренуара. Она полностью развернула платок, внимательно его рассмотрела и вынесла вердикт:

– Не Бакст.

– А нам нужен Бакст? – поинтересовался высокий темноволосый мужчина, стоявший за ее спиной.

– Нам нужен кто-то, кто понравится твоей маме.

– Ренуар сойдет! – начал убеждать мужчина.

Молодая женщина потрогала ткань и спросила с явным сомнением в голосе:

– Ты думаешь?

– Уверен, – он тоже коснулся ткани, чтобы проверить качество материала. – Ты придаешь этому слишком большое значение, Дуня. Мама будет рада любому подарку из Парижа. А уж если с Ренуаром…

Та, которую звали Дуней, закусила губу. Она положила платок на место и начала рассматривать другие товары в надежде найти еще что-нибудь интересное. Вскоре внимание молодой женщины привлек ряд головных уборов на самой верхней полке:

– Смотри! Видишь? Красный берет?

Мужчина поперхнулся:

– Вон тот, с пером?!

– Нет, рядом, с помпоном! – глаза у Дуни заблестели.

– Знаешь… э-э-э… – в голосе ее спутника прозвучали неуверенные нотки. – Мне кажется, что мама такое не носит.

– Да? Мне кажется, ты придаешь этому слишком большое значение. Идея Ивановна будет рада любому подарку из Парижа, – парировала девушка и после едва заметной паузы добавила: – Разве не так?

– Может, ты и права, – прозвучал ответ. – Вручать подарки все равно тебе, так что решай. Я бы тогда уж взял с пером.

Дуня задумчиво посмотрела на перо…

– Ну… если ты хочешь, можешь взять с пером, – через несколько секунд проговорила она. – А я, пожалуй, остановлюсь на шелковом платке для твоей мамы и чудесном берете с помпоном для бабы Тони. Что-то мне подсказывает, что Антонина Марковна будет от него в восторге и я заработаю несколько очков для ее фирменного кухена.

– Отличный выбор, – Дуню поцеловали в макушку. – А берет с пером оставим местным д’Артаньянам.

* * *

Путь от Владимира до Коломны пролетел незаметно. Дуня наслаждалась осенью, раскинувшейся вдоль дорог, и периодически вскрикивала:

– Смотри, какое небо, какие березовые рощи, совершенно золотые! Ваня, надо обязательно остановиться и сделать хотя бы пару кадров, ведь через несколько дней все исчезнет!

А он смеялся:

– Дуня, в тебе умер фотограф.

– И ничего не умер, – спорила она. – Может, просто еще не родился!

И все же один раз они остановились. Правда, вместо фирменной фотосессии осенних деревьев получился променад поцелуев.

– Поцелуи на свежем воздухе полезны для здоровья, – убеждал Ваня, а Дуня делала вид, что верит.

В Коломну они прибыли вечером. Иван не смог припарковать Коко во дворе дома, который был переполнен автомобилями, зато нашел удобную площадку чуть подальше. К Дуняше возвратилось волнение. Она находилась в городе, где он родился, с каким-то внутренним трепетом рассматривала дом, в котором прошло его детство, двор. Здесь маленький Ваня гонял мяч с соседскими мальчишками. А еще их ждала встреча с мамой и бабушкой.

Пока Тобольцев вынимал ключ из «ауди», Дуня молчала, стараясь поймать его взгляд.

Ваня повернул голову и улыбнулся:

– Не волнуйся, царица моя, все будет хорошо.

А потом поцеловал в нос.

Они вышли из машины и направились к дому. Типовая девятиэтажка со множеством подъездов. С каждым шагом сердце билось чаще. Ваня крепко и как-то очень привычно держал ее ладонь.

– А какой подъезд? – спросила Дуня. – Окна на эту сторону выходят или на другую?

– На эту. Видишь, второй этаж, балкон с остатками хризантем? Справа и слева тоже наши окна.

Дуня увидела. И не только хризантемы, но еще и пошевелившиеся занавески.

– Цветы… красиво, – тихо сказала она.

От взгляда Вани, видимо, тоже не укрылось движение в окне, потому что он шепнул:

– Кажется, нас ждут.

Их и правда ждали. Не успел Иван коснуться звонка, как дверь открылась. На пороге стояла… мама. Именно такой себе и представляла Дуня Идею Ивановну. Прямая спина, безупречная прическа, тронутые помадой губы, цепкий взгляд.

Две женщины замерли по разные стороны порога, встретившись глазами. Оценивали друг друга, признавали достойного… соперника.

– Здравствуйте, Идея Ивановна, – наконец проговорила Дуня, все еще стоя на лестничной площадке и чувствуя, как Ваня, находящийся за спиной, пытается подтолкнуть ее вперед. Но проходить было некуда. В дверном проеме стояла мама.

– Здравствуйте… Евдокия Лопухина, – сказала она четким голосом, не делая даже намека двинуться.

Но тут из глубины квартиры послышался голос ангела:

– Дай-ка я тебя рассмотрю получше, Дунька!

Только после этих слов две женщины словно очнулись. Идея Ивановна отошла в сторону, освобождая проход, а Дуняша сделала шаг вперед, оказавшись в квартире. За ней наконец переступил порог и Ваня. Он же захлопнул дверь.

Пока все немного бестолково толпились в небольшом коридоре, баба Тоня успела рассмотреть гостью и высказать свое мнение довольным голосом:

– Да ничего вроде, и не Дунька вовсе.

– Мама, перестань, пожалуйста, – словно извиняясь за поведение пожилой женщины, проговорила Ида Ивановна. – Евдокия, добро пожаловать, проходите. Вот сюда. Ваня, помоги снять плащ.

Тобольцев старательно скрывал смех. Но Дуня все равно знала, что он совершенно беззастенчиво веселится, пока три женщины пытаются хоть как-то избежать неловкости. Нет, он молчал. Даже послушно снял плащ. Но плечи предательски тряслись.

Дуняша сняла туфли и готова была уже пройти босиком, но тут перед ней поставили тапочки – темно-бордовые, на аккуратной танкетке, украшенные небольшими меховыми шариками. Дуня перевела взгляд с тапочек на Гениальную Идею.

– Тридцать седьмой, – информировала Идея, чуть сузив глаза.

Иван перевел заинтересованный взгляд с мамы на Дуню. Дуня слегка прикусила губу и молча надела тапочки.

– Ваня, проводи Евдокию в ванную вымыть руки. Полотенце можно использовать то, что в полоску.

«Учительница всегда и во всем, – думала Дуняша, идя по коридору. – А я чувствую себя ученицей. И надо правильно отвечать на уроке, чтобы в журнал поставили хорошую отметку».

Ваню, казалось, случившееся знакомство нисколько не волновало. Он вел себя совершенно раскованно и беззаботно. Пока Дуня сосредоточенно мыла руки и готовилась к предстоящей светской беседе, Тобольцев, воспользовавшись закрытой дверью, усиленно препятствовал ее аутотренингу.

– Тебе ужасно идет эта кофточка. И цвет… – тут Иван уткнулся своей уже слегка колючей щекой в Дуняшину шею и пробормотал куда-то туда: – И фасон. И вообще…

Его руки вдруг забрались под ее джемпер, стали двигаться вверх – поближе к груди.

– Ваня, ты совсем несерьезный, – прошептала Дуня.

Чтобы прекратить это безобразие, она слегка отодвинулась от Ивана и постаралась одернуть кофточку. Получилось неудачно. Вырез обнажил ключицу с небольшим, но все же впечатляющим синяком. Дуняша торопливо возвратила вырез на место, подарила ухмылявшемуся Тобольцеву взгляд-которым-убивают и покинула ванную.

Куда идти дальше – она не знала, но Ваня быстро вымыл руки и, подхватив Дуню в коридоре, довел гостью до кухни.

Там уже все было готово. Ужин на столе. Баба Тоня расположилась на генеральском месте в углу. Идея Ивановна стояла у плиты, нервно сцепив руки, она вся была сплошное напряжение. Дуня это очень сильно почувствовала и застряла на пороге, переводя взгляд со стола на маму Ивана.

– Садись, чего ты? – тихо проговорил Ваня и усадил Дуняшу на стул, а сам устроился рядом.

Дуня посмотрела на стоявшую перед ней тарелку. Котлета и картофельное пюре. Можно уже начинать? Или еще нет? Тобольцева вопросы этикета не беспокоили, он тут же взялся за вилку.

– Приятного аппетита, – раздался хорошо поставленный голос. – Вы голодные, наверное, с дороги…

– Ида, да сядь уже, – прервала дочь баба Тоня, – в ногах правды нет! Только сначала налей нам по рюмочке за знакомство.

– Я за рулем! – моментально воскликнула Дуня.

– Я за рулем, – мягко поправил ее Ваня и поинтересовался у бабушки: – Бутылка на том же месте?

Бабуля утверждающе кивнула. Иван поднялся с места и пошел искать то, чего желала выпить Антонина Марковна. Пока он отсутствовал, все молчали. Дуня сидела, уставившись в тарелку, Идея Ивановна так и осталась стоять у плиты. Только баба Тоня не скрывала радостного возбуждения.

– Бабуль, рябина на коньяке. Оно? – на пороге показался Ваня.

– А то! Разливай!

В то время как Ваня вынимал из шкафчика рюмки и наполнял их настойкой, Дуня украдкой поглядывала в сторону Идеи. Та будто замерла – не отрываясь смотрела на сына, а потом вдруг перевела глаза на Дуняшу, и девушка тут же снова уставилась в тарелку.

– Ну что, голуби, как Владимир? – громко спросила баба Тоня.

Ваня в ответ разразился пространным рассказом, какой там замечательный фотокружок и какие талантливые ребята. Он говорил про выставку, город, еду в гостинице, в общем, про все подряд, чтобы сгладить возникшее напряжение. А оно было – отчетливо чувствовалось, и баба Тоня с Иваном старательно пытались разрядить обстановку.

Дуня послушно жевала котлету под подбадривающим взглядом Вани. Выслушав красноречивый доклад внука, Антонина Марковна вдруг вспомнила о так и не выпитой настойке. Она взялась за тонкую хрустальную ножку и бодро провозгласила, сделав ударение на последнем слоге:

– Ну, за знакомствó!

Все быстро взяли свои рюмки, раздался дружный звон. Дуня сделала большой глоток, который тут же обжег горло.

Идея Ивановна все же присела за стол и стала так же, как и Дуняша, вырисовывать вилкой узоры на картофельном пюре.

– Где ты на Ваньку нашего набрела? – спросила баба Тоня, поставив пустую рюмку на стол.

Дуняша ответила не сразу. Она для храбрости сделала еще один глоток рябины на коньяке и только потом начала говорить:

– Ну… вообще-то это он на меня набрел. Случайно. Я колесо у машины проколола, пустая трасса, никого нет, а он из леса вышел и напугал до полусмерти. Небритый и с рюкзаком за плечами.

Идея Ивановна, закончив с картофельными узорами, оставила вилку в покое, одним махом допила свою порцию алкоголя и поинтересовалась:

– Ваня?! Почему ты был небрит?

Дуня поперхнулась котлетой. Иван заботливо похлопал ее по спине, а потом пожал плечами:

– Не до того было. Зато колесо поменял.

– Какая разница, бритый, небритый, – встала на защиту внука баба Тоня, – все равно мимо не прошла, да, Дуняша?

– Мимо такого не пройдешь, – подтвердила Дуня и, вспомнив совместную дорогу, улыбнулась. – Потребовал за помощь с колесом довезти его до Москвы.

– Мой Ванечка не такой… Он… – начала возражать Идея Ивановна слишком громким голосом, но голос Антонины Марковна оказался громче:

– Надо выпить! Давай-ка, Ваня, еще нам налей. За встречу.

– Мама, может, хватит по одной? – попыталась остановить Антонину Марковну дочь.

– За встречу – надо! – твердо прозвучал ответ.

Ваня поддержал инициативу и снова наполнил рюмки. Дуня подняла свою, а потом посмотрела прямо на Иду Ивановну. И точно таким же четким голосом, каким до этого говорила Идея, произнесла:

– Ваш Ванечка и не такое может.

Сказала и сразу же почувствовала, как рука Ванечки безо всякого стеснения легла на ее коленку.

– За любовь! – провозгласила баба Тоня, после чего одним глотком осушила свою посуду.

Дуняша пыталась сдвинуть ладонь Ивана со своей коленки. Безуспешно. Идея Ивановна уловила момент борьбы и молча поджала губы.

– Ба, а ты кухен испекла? – поинтересовался Ваня. – А то я Дуне расхвалил и пообещал.

– Ида, ставь чайник, – тут же отреагировала раскрасневшаяся после настойки бабуля. – Вон стоит, красавец, под полотенцем. Дуня, ты пироги уважаешь?

– Я очень люблю пироги, Антонина Марковна, – ответила Дуняша и поднялась на ноги.

Ивану пришлось отпустить коленку.

Ужин на тарелках был съеден, предстояла смена посуды.

– Идея Ивановна, давайте я вам помогу.

Пора было как-то налаживать отношения. Кажется, к такому же выводу пришла и Ида. Она молча кивнула головой, протянула Дуне свою тарелку, но пальцы разжала на мгновение раньше, чем требовалась, поэтому тарелка со звоном упала на пол.

– На счастье! – радостно предрекла баба Тоня.

Ваня с удивлением глянул на мать. Побледневшая Ида молчала. Что-то с ней было не так. Это даже Дуня почувствовала, оттого решила все взять в свои руки: собрала осколки, отнесла в раковину грязную посуду, спросила, где находятся чашки, и расставила их на столе.

Чай заваривала баба Тоня, заметив между делом:

– А ты хозяйка, Дунька!

Пирог оказался вкусным. Наверное, котлета с картошкой тоже были замечательными, но из-за внутреннего напряжения не получилось по-настоящему насладиться ужином. Правда, после рябины на коньяке дышалось свободней, так что кухен был оценен по достоинству.

– Ваня, я тут тебе шарф на зиму начала вязать, – продолжала роль ведущего вечера Антонина Марковна, – а ты, Дуня, вязать умеешь?

– Шарф свяжу точно, – улыбнулась Дуняша.

И баба Тоня улыбнулась ей в ответ. После того как чаепитие закончилось и все поднялись из-за стола, Дуня поблагодарила женщин за вкусный ужин, негромко заметив, что, наверное, пора собираться в дорогу.

Идея Ивановна вздохнула, а бабуля заявила:

– Вам пора будет завтра. А сейчас нечего! Поздно уже. У нас места много, всем хватит.

Это был очень неожиданный поворот. Им надо в Москву. Обязательно. Сегодня. И вообще, для первого раза все прошло довольно сносно, но до настоящей непринужденности общения дело так и не дошло. Как сложившуюся ситуацию улучшить, Дуня не знала, а испортить – очень боялась. Она растерянно посмотрела на Тобольцева, ища в нем поддержку.

Но Иван вместо того, чтобы встать на Дуняшину сторону, закивал часто-часто, явно намереваясь переночевать в Коломне.

– Ваня, – зашептала она взволнованно, – я не могу, мне неудобно…

– На потолке спать неудобно! – прервала сбивчивый шепот баба Тоня. – И потом, мы тебе еще фотоальбом не показывали! Ты же не видела Ваньку в костюме танцевальном!

– Ба-а-а… – Тобольцев закатил глаза.

– Ты знаешь, как Ваня умеет танцевать? – не обратила никакого внимания на комментарий внука Антонина Марковна.

– Знаю, – тихо ответила Дуняша и почувствовала Ванину руку на своем плече.

– Евдокия, не переживайте, все в порядке, вы нас совершенно не стесните, – решила поучаствовать в разговоре Ида. – А если решите поехать сейчас, мы с Антониной Марковной будем волноваться, как вы доберетесь. У вас будет отдельная… – следующее слово она выделила голосом, – комната, переночуете со всем комфортом.

«Совершенно не стесните» прозвучало с точностью до наоборот, и Дуня почувствовала, что «стеснит, но воспитанные люди делают не то, что хотят, а то, что должны». Идея Ивановна продемонстрировала это виртуозно. Ваня бросил на мать быстрый выразительный взгляд и повел Дуню в гостиную, где уже расположилась на диване баба Тоня. На коленях у нее лежали фотоальбомы. Но Дуняша не сразу присела рядом. Сначала она подошла к пианино в углу. Крышка была закрыта. Рядом – стопка нот. А потом обратила внимание на книжный шкаф. Ей стало интересно, какие книги предпочитают в доме Вани. Оказалось, что примерно такие же стоят и у нее дома. А потом Дуня увидела фотографию, там же, в книжном шкафу. Ваня, совсем еще мальчишка, в танцевальном костюме. Вырез черной атласной рубашки до пояса, феерия блесток, убранные гелем назад волосы. Дуня улыбнулась. Он был таким забавным. Как раз тот самый возраст, когда подросток становится нескладным: тонкая шея, длинные худые руки, лицо нигилиста резко контрастировали с нарядом для страстных латиноамериканских танцев. Дуня была уверена, что Иван эту фотографию давно убрал бы подальше от глаз, но она очень нравилась маме и бабушке, поэтому приходилось терпеть.

Антонина Марковна заметила, как внимательно Дуняша рассматривает фото.

– А ты, значит, видела, как Ваня танцует, – решила она продолжить начатую на кухне тему.

Дуня вместо ответа кивнула.

– А что он танцевал? – не унималась бабуля.

– Танго, – едва слышно ответила Дуняша.

– Ванечка, ты танцевал танго? – в дверях появилась Идея Ивановна.

Иван некоторое время молчал, а потом произнес так же негромко:

– У Ванечки не было выбора.

И Дуня обернулась. И поймала его взгляд. И утонула в нем.

Она не заметила, что именно в этот момент Ида очень внимательно и безмолвно наблюдала за обоими: Ваней и девушкой, которую он привел в дом. И она видела, какими глазами эта девушка смотрела на ее сына.

Все исчезло вдруг – комната, люди в ней, свет. И остались они вдвоем. И темный танцпол. И звуки гитары и скрипки. И ее взгляд.

– Я знаю, что тебе тогда было очень больно.

– Нам. Нам было очень больно.

– Да, верно. Нам.

И что-то изменилось в комнате. Напряжение не растаяло, но существенно убавило свой градус. И ощутился, даже практически увиделся взгляд-линия между Дуней и непривычно нервной, вытянувшейся струной матерью. Натяжение струны ослабил звук беспардонно плюхнувшегося из рук Антонины Марковны на диван пухлого альбома с фотографиями. И, словно очнувшись, спокойным и почти теплым голосом Идея Ивановна вдруг спросила:

– Что вы любите кроме «Времен года», Евдокия?

Ваня не успел изумиться тому, когда две дамы успели обсудить взаимные музыкальные пристрастия, как прозвучал негромкий Дунин ответ:

– Шопена.

Дальнейшее стало понятным, и Ванина реплика прозвучала естественно:

– Ма, сыграй.

И зазвучал Шопен. И он сделал все простым и правильным. И рассказ бабушки под шелест листов фотоальбома, и Ванины руки на плечах Дуни и Антонины Марковны, и звуки ноктюрна.

А потом был вечерний чай и бурный диспут Антонины Марковны и Евдокии Романовны на тему творчества Чехова. А мать и сын молчали и переглядывались. И Ваня точно понял, что мать приняла. Приняла и смирилась.

Что не помешало ей демонстративно отвести Дуне отдельную комнату – спальню самой Идеи Ивановны. Ване привычно постелили в зале, а мама с бабушкой устроились в одной комнате. Детский сад. Или пансион благородных девиц – Иван никак не мог определиться точно. Но пока послушно улегся на бесшумном диване.

Минут десять полежал. А потом решительно откинул одеяло. Нет, точно детский сад! Дуня его женщина, и он не намерен спать с ней в разных комнатах! За последние несколько дней он привык засыпать не один и не собирается отказываться от этой свежеобретенной привычки. Как воспитанный мальчик, штаны Ваня натянул. Но, как коварный соблазнитель, верхом привычно пренебрег.

На его негромкий стук спустя паузу из-за двери отозвались шпионским шепотом:

– Ваня?

– Я.

– Что случилось?

– Открой.

– Зачем?

Ночной диалог через закрытую дверь бил все рекорды абсурдности. Иван прижался голым плечом к косяку и зашептал в зазор между дверью и этим самым косяком:

– Ты меня не поцеловала на ночь!

– Ваня, тише, сейчас всех перебудишь, – в ответном шепоте отчетливо звучали панические нотки. – Иди спать. Я утром тебя поцелую.

– Я до утра умру! Уже все спят. Открой, пожалуйста. Я же твой любимый Ванечка, – за дверью была тишина, и Тобольцев решил, что пора давить на жалость. – Я не могу уснуть…

– Ты с ума сошел? – наконец раздалось из-за двери свистяще.

– Ну Ду-у-у-у-нечка… – в принципе, можно еще и поныть для усиления эффекта.

– Я и так твоей маме не понравилась…

Ваня усмехнулся. Это был явно последний аргумент перед капитуляцией.

– Зато ты понравилась бабушке.

– Мне твоя бабушка тоже понравилась очень.

После этой многозначительной реплики снова наступила тишина. Ваня почесал плечо. Босые ступни стали замерзать.

– Дуня, открой.

– Ты еще здесь?!

Так. И Дульсинея заодно со всеми в этом детском саду! Но едва Иван успел это осознать, как помощь пришла с неожиданной стороны. Раздался четкий и звонкий голос ба из-за двери напротив:

– Дунька, да открой ты ему уже! Все равно не отстанет. А мы хоть поспим.

Ваня едва успел зажать рот, чтобы не расхохотаться. А вот в спальне матери отчетливо охнули, а дверь перед Иваном все-таки распахнули.

– Ты что творишь?!

Отвечать Иван не собирался. Словами точно. И на царские ножки надежды нет – не пойдет Дуня с ним своим ходом. А идти надо, потому что диван в зале не скрипит, а материнская кровать – неизвестно что. Поэтому – рот закрыть поцелуем, на руки подхватить – и быстро-быстро в зал. Но идти в потемках, с девушкой на руках и целуясь на ходу… В общем, быстро не получилось, и где-то на полдороге они прервались, и Ваня выдохнул куда-то – кажется, в губы:

– В зале диван большой и обниматься удобнее…

– Я тебя казню! – выдохнула она куда-то туда же.

– Не вели казнить, государыня, вели…

И снова поцелуй, и уже на пороге ее умоляющее:

– Тише…

Просьба оказалась актуальной.

Нельзя было как привыкли. Ничего наружу. Ни стона, ни лишнего вздоха, ни громкого движения. Медленно, тихо, беззвучно. Все внутри, все между ними. И полыхало нещадно, гремела духовым оркестром кровь в венах, все билось, горело, пульсировало. И только между ними, ничего наружу.

В какой-то момент Ваня почувствовал ее зубы на своем плече – совсем сил молчать и терпеть не осталось у царицы. А он себе не мог подобное позволить – уже и так наоставлял следов. И поэтому каждый вздох через силу. А потом вдруг – ее губы. Поцелуй.

Твой выдох – мой вдох.

Мой выдох – твой вдох.

Так и продержались. В жаркой тесноте и близости, в коротких неспешных движениях, в поцелуях и общем дыхании. До самого конца.

А потом долго-долго не могли снова начать дышать спокойно. И Дунин тихий голос:

– Ты так смешно сопишь.

– Ты себя не слышала.

– Прекрати! – уже совсем другой, ласковый укус в плечо. – Скажи мне это…

Ему не надо уточнять – что.

– Спи, Дульсинея. Спи, царица моя любимая.

И она почти тут же это дисциплинированно исполняет. Обнимая спящую Дуню, Ваня подумал, что иначе и быть не может. И на все плевать. Они должны засыпать и проспаться вместе. Всегда. Он отвоевал это право у судьбы и не намерен им поступаться. Словно соглашаясь, Дуня привычно и сонно уткнулась носом ему в шею. Именно так.

Утром Ивана разбудил запах. На всю квартиру умопомрачительно пахло свежепожаренными оладьями. Дульсинее рядом на запахи было все равно – сопела на его плече, обхватив для надежности Ванину руку. Трогательно и мило, но есть захотелось просто смертельно. Поэтому аккуратно высвободился из царского плена, немного полюбовался открывшимся от его движения… пейзажем? натюрмортом? а, точно – натурой! – а потом накрыл натурщицу обратно одеялом и потянулся к штанам.

Голоса он услышал, едва притворил за собой дверь зала. Мать конспиративным шепотом:

– Они же… они же… Я шла мимо… Одежда вся на полу, они же занимались…

Судя по паузе, у матери кончились слова. А вот у бабушки нашлись. Сказанные философским тоном:

– Дело молодое…

Послышался какой-то непонятный звук – то ли чем-то хлопнули, то ли стукнули.

– Он сделает ей ребенка в моем доме! – а потом, после обреченного выдоха: – Или уже… сделал.

Бабуля весело хмыкнула. А Ваня вспомнил, что подслушивать нехорошо.

– Всем доброго утра! – обеим женщинам досталось по поцелую в щеку. – Пахнет невероятно вкусно. Можно я сначала поем, а потом пойду умываться?

Ида Ивановна вздохнула и поставила перед ним тарелку.

– Чаю налить?

– Угу, – Иван ухватил не просто еще теплый, а почти горячий верхний оладушек и впился зубами. Вкусно – язык бы не проглотить.

– Промялся? – невинно вопросила Антонина Марковна. Мать за спиной снова вздохнула, а потом устроилась напротив, не сводя внимательного взгляда с сына. Но все это почему-то лишь добавляло Тобольцеву хорошего настроения.

– Как спалось, ба?

– Да ничего, слава богу. После того как вы угомонились.

Теперь Ида Ивановна охнула – почти как Дуня ночью. А Антонина Марковна продолжила как ни в чем не бывало:

– Принеси Дуняше своей халат, Ромео. Она же там без всего, поди, нагишом.

Тут терпение Иды Ивановны кончилось, она резко поднялась с места и, ни на кого не глядя, гордо прошествовала к выходу из кухни. А спустя пару минут вернулась. В ее руках было нечто черно-красно-золотистое, при ближайшем рассмотрении оказавшееся халатом натурального японского шелка, привезенным Ларой Деминой своей подруге из Осаки.

– Вот. И, между прочим… – после видимого усилия: – Я не говорила… что мне твоя Евдокия… не нравится. Не понимаю, почему она так решила.

– Ты и без слов все можешь сказать, – не остался в долгу сын. А потом тронул пальцем гладкий шелк и вдруг улыбнулся матери.

А Ида Ивановна улыбнулась сыну и ответила, тщательно подбирая слова:

– Мне кажется, она… Нет, конечно, иногда она непозволительно остра на язык, но в целом… Хорошая девочка.

– Ванька, не упусти девку! – поспешила вставить свое авторитетное мнение Антонина Марковна.

– Мама! – Ида Ивановна решительно вручила сыну в руки халат в черных с золотым драконах. – Евдокия никакая не де… Она девушка нашего Ванечки! Который сейчас пойдет и отнесет своей девушке халат!

Ваню даже в спину подтолкнули для надежности. Из кухни он вышел с улыбкой. Решение фельдмаршальского совета можно было считать окончательным.

Они так и остались двумя женщинами, любившими одного мужчину. Идея Ивановна и Дуня. И каждой хватало мудрости не перетягивать одеяло на себя. Обе старательно хранили равновесие, пытаясь нащупать точки соприкосновения, на основе которых можно построить собственные отношения.

Из Коломны Дуня уезжала с легким сердцем. Баба Тоня, потчуя утренними оладьями, интересовалась, какой у Дуняши любимый цвет, ибо собиралась после Ваниного шарфа заняться вязанием снуда.

– Это сейчас модно среди молодежи, – сказала она, глядя поверх очков на гостью.

– Ба, ты следишь за модой?

– А ты как думал! – парировала бабуля.

С собой им дали банки с фирменным лечо от Антонины Марковны и роман Жорж Санд «Зима с Шопеном». Книгу протянула Дуне Идея Ивановна со словами: «Ну, раз уж вам, Евдокия, так нравится Шопен…»

Это был ее подарок. И еще протянутая рука. Дуня взяла книгу и, глядя прямо в глаза, проговорила:

– Спасибо.

Они обе знали, что это слово благодарности было сказано не только за книгу.

Когда дверь квартиры закрылась, Ваня, пользуясь безлюдностью подъезда, крепко обнял Дуняшу и звонко поцеловал ее в щеку. Он вообще в тот день был очень счастливый, она это заметила сразу, как только проснулась.

– Ты абсолютно наглый автостопщик, но как-то так получается, что тебе всегда все сходит с рук.

В ответ Ваня рассмеялся.

Следующая встреча с Идеей Ивановной состоялась через три недели. Дуня так и не поняла, как у Ивана вышло достать третий билет на Дебарга, да еще чтобы места оказались рядом. Он что-то сдавал, менял, заказывал, и в итоге – поход случился. Видя, какими влюбленными глазами Идея Ивановна смотрит на сына, Дуня старательно прятала улыбку за букетом роз, предназначавшихся пианисту.

Концерт был необыкновенный. Как только раздались первые звуки фортепиано – все оказалось забыто: дела, заботы, обещание позвонить вечером клиенту, ненастный день за окном. Музыка не терпела соперников, она подхватила своих слушателей и унесла далеко, заставляя чувствовать, видеть, ощущать, складывать в воображении целые истории, сопереживать, наслаждаться и дышать – глубоко, полно, жадно, ловя каждый аккорд и находя на него отклик в своей душе.

И был Шопен, хрустальный, невесомый, совершенно весенний, звенящий под пальцами Люка Дебарга. Дуня просидела не шелохнувшись почти весь концерт, лишь пару раз бросив украдкой взгляд на Идею Ивановну, чей четкий профиль красиво выделялся в полутьме зала. Она слегка покачивала головой в такт музыке, словно там, на сцене, выступал ее ученик. Дуняша подавляла улыбку и вновь обращала взгляд на сцену. Ваня же на протяжении всего концерта не выпускал из своей руки пальцев Дуни. Им так было здорово – сидеть, взявшись за руки, и слушать музыку.

Розы Люка после того, как программа была закончена, дарила Идея Ивановна. Вручая цветы, она что-то сказала музыканту, и он что-то ответил. На свое место Ида возвратилась слегка раскрасневшаяся и счастливая.

Это был замечательный день, который совершенно не хотелось завершать. Все желали хоть немного продлить волшебство октябрьского вечера, поэтому Ваня после концерта завез своих дам в кофейню, где заказал им… шампанского.

– Как вам манера исполнения Люка, Евдокия? – начала вежливую беседу Идея Ивановна, пригубив прохладное игристое.

– Если бы Дебарга можно было сравнивать с живописью, то я бы сказала, что он – акварель.

Ида наклонила голову и вдруг пытливо посмотрела на свою собеседницу, словно оценивала:

– Акварель? Возможно. Но почему именно живопись? Вы рисуете, Евдокия?

– Каждый закончивший архитектурный институт хоть немного, но умеет, – Дуня сделала глоток. – Просто музыка рождает ассоциации, и ее можно переложить на цвета, живопись, даже литературу, – она тоже посмотрела пытливо. – Разве нет?

Все же легкий дуэльный кодекс в их отношениях остался.

– Можно. И нужно. Тут уж кому что ближе. Мне бы и в голову не пришло сравнивать музыку и живопись. – Тут Идея Ивановна задала вопрос, которого Дуняша никак не ожидала: – А может быть, и конкретная акварель… появилась в голове при прослушивании?

Вопрос оказался очень интересным и застал врасплох. Ида неторопливо отпивала из фужера и с удовольствием наблюдала за лицом своей визави. А Дуня усиленно думала.

– Нет… – наконец медленно начала говорить она. – Нет… конкретных не было, но вот вы сейчас сказали… и, знаете, вспомнила о Сурикове. Он в первую очередь известен «Боярыней Морозовой», а ведь у этого художника совершенно чудесные путевые акварели. Он так красиво писал Италию… по которой совершала путешествие и Жорж Санд.

Дуня дала понять, что прочитала подаренную книгу, и Ида довольно вздохнула. По итогу разговора вырисовывалась ничья.

Ваня, перестав вертеть в руках бокал, посмотрел сначала на одну женщину, потом на другую и наконец сказал:

– Знаете, девочки, вы друг друга стоите.

И девочки, услышав это замечание, абсолютно одинаково закусили губы, что еще больше повысило его и без того хорошее настроение.

А через неделю снова был выход в люди. Причем не менее значимый.

– Ванич, ты не забыл про мой день рождения?

– Забыл.

На самом деле не забыл, но замотался. Сумасшедшая у него выдалась осень. Пьяная, сводящая с ума. А ведь уже вторая половина октября, и точно – скоро Славкина днюха.

– Сволочь неблагодарная, – беззлобно огрызнулся Ракета. – Но так и быть – прощу. В субботу будешь?

– В «Тине»?

– В «Тине».

– Каким составом?

– Узким семейным кругом.

– Это что значит? – Тобольцев чувствовал, что не успевает за Росиной мыслью.

– Это значит, что не мальчишник, а все прилично! Варвара Глебовна будут-с самолично меня поздравлять. Так что выводы делай. Придешь один или «плюс один»?

– Плюс один.

– Или «плюс полтора»? – расхохотался Ракитянский. – С Рох придешь?

– Нет. Не с Рох. Во сколько в субботу собираемся?

Ракета крайне заинтригованным голосом обозначил время мероприятия и отключился.

А в субботу они опоздали. Причина банальна – пробки. Дуня волновалась, и с каждой секундой опоздания волнение становилось все более заметным – она то и дело поправляла прическу, заглядывала то в сумочку, то в телефон, то в окно такси. Ваня не мог понять причины такого волнения и пытался отвлечь какими-то веселыми репликами. Выходило не очень, и он с Дуней за компанию облегченно выдохнул, когда машина притормозила перед дверями ресторана и показалась знакомая фигура Никодима.

И только в зале, обнимая и поздравляя именинника, Иван вдруг сообразил о причине Дуниного смятения. Ее по какой-то причине пугала встреча с Ростиславом и Тихоном. Странно.

Ведь они видятся уже не в первый раз, и его друзья прекрасно относятся к Дуне. Или он чего-то не понимает?

– Думаю, вас знакомить не надо, – Тобольцев отошел в сторону и повернулся к Дуняше, которая стояла за его спиной.

– С днем рожденья, Ростислав Игоревич, – чинно произнесла царица.

Но чинно с Росей редко прокатывало. И он тут же заявил, что на Игоревича откликаться не желает, а желает поцелуй в щечку от Дуни на правах именинника. Что ж – получил под общий смех. А потом Тихий, все еще посмеиваясь, добавил:

– Ваня, ты за ним присматривай, для этого продажного адвоката ничего святого нет.

– Ничего подобного! – тут же возмутился «продажный». – Варвара Глебовна для меня – святое!

Варя Тихая звонко расхохоталась. А ее муж хмыкнул.

– Ну вот считай, что и Евдокия тоже… святая.

– Давайте уже садиться за стол, – скомандовала Варвара. – Пока нас с Евдокией еще и к великомученицам не причислили.

Право проводить Дуню до места Ваня уступил Тихону. И, отодвигая стул перед Варварой, услышал Тиново негромкое:

– Очень рад снова видеть вас, Дуня.

Когда сел с ней рядом, понял, что она наконец-то перестала нервничать. А окончательно убедился, когда вышли на танцпол. Мелодия простенькая, ноги двигаются сами, и Ване остается один сплошной кайф – ее запах, изгиб спины под ладонью и всем телом ощущаемое чувство удовольствия, которое испытывает Дуня, танцуя с ним. Их прошлый танец был болью, этот же – простое счастье обнимать друг друга под музыку. Но почему-то даже этот незамысловатый танец сорвал у его друзей бурю оваций.

Дуня была счастлива. К дню рождения Ракитянского она отнеслась очень серьезно. После той летней истории с Благородовым, после сцены с Ваней на открытии «госТИНцев» сложилось много щекотливых, волнующих ее моментов. И вопросов. Как примут? Что скажут? Не станет ли она чужой и лишней, являясь случайной свидетельницей того, о чем люди предпочитают быстро забыть? Но все страхи оказались напрасными. Дуняше были рады. Искренне. И вечер прошел замечательно.

А в ноябре Ваня снова уехал во Владимир – на свою первую персональную фотовыставку. Дуняша не смогла составить ему компанию, потому что именно в эти дни у нее состоялась сдача объекта тому самому Сергею Борисовичу, для которого была сделана фреска с Ваниной Гранадой. В итоге заказчик остался доволен и дизайнерским решением, и фреской, и фотоработами с автографами, о чем Дуня вечером сообщила Ивану по телефону.

«Жаль все-таки, что его нельзя было хотя бы немного стукнуть», – ответил Ваня.

«Никогда не замечала за тобой кровожадности))) Как выставка?»

«В отсутствие тебя у меня стремительно портится характер. Выставка хорошо. Я немного ошарашен количеством посетителей. И уже хочу домой».

Он так и написал – «домой». И Дуня не нашлась сразу, что сказать. Сидела и смотрела на это «хочу домой», и немного щемило там, где сердце. А потом все же набрала:

«Речь говорил? Или десять слов? Я совсем не удивлена количеством посетителей. Я знала))) И тоже хочу тебя домой. Скучаю».

«Речь будет дома. Жди. Скучаю».

С обещанной речью, понятное дело, наврал.

За эти дни разлуки Дуня соскучилась очень. Ей не хватало Ваниного присутствия, голоса, прикосновений, утреннего кофе, который он любил готовить на двоих. Не хватало смотрящих на нее темных черешневых глаз с девчачьими ресницами. Как она без всего этого обходилась когда-то?!

В день его возвращения Дуняша пораньше вернулась с работы, чтобы приготовить ужин. Первым делом отправила в холодильник бутылку белого вина. Почему-то хотелось устроить маленький домашний пир. Она запекала рыбу, колдовала над сливочным соусом, резала душистую зелень и почти все успела сделать к тому моменту, когда в дверь позвонили.

Сначала появилась роза. Распустившаяся, нежная, кремовая.

– Я принес тебе розу в бокале золотого, как солнце, аи, – Ваня переступил порог с Блоком на устах.

Дуня сделала шаг назад, освобождая проход. Прижавшись щекой к двери, она завороженно смотрела на цветок.

– Ваша роза, мой рыцарь, прекрасна. Значит, ты будешь здесь до зари? – поинтересовалась она тихо, наконец подняв глаза на Ваню.

Он улыбнулся. Дверь закрылась. Дуня взяла розу и обняла своего романтика.

– Привет, – прошептала, целуя в теплые губы.

В то же мгновение послышался звук упавшего рюкзака, и крепкие руки обняли Дуняшу и прижали к себе. А поцелуй никак не хотел заканчиваться. Его совсем не смущал ни тесный коридор, ни то, что пора бы снять верхнюю одежду, закрыть на ключ дверь.

К действительности вернул цветок, показав свои шипы и уколов палец. Дуня оторвалась от дарящих искры губ, пробормотала:

– Нам надо спасти розу от засухи.

– Пойдемте же спасать кошку! – тихо сказал Ваня фразу из старого кинофильма, а потом добавил: – Тьфу, розу.

Дуня улыбнулась. Она тоже любила это кино[8].

Пока Иван разувался, снимал с себя куртку, Дуняша наполнила вазу водой и поставила в нее цветок. Потом вытащила из шкафа махровое розовое полотенце – то самое, которое давала ему в самую первую ночь в ее квартире, – и с улыбкой протянула Ване. Как-то негласно это полотенце стало его. Розовое, мягкое, абсолютно гламурное. И Дуня совершенно четко хулиганила каждый раз, протягивая его Ване. А он каждый раз невозмутимо полотенце забирал. Оба слишком хорошо помнили тот майский вечер.

Он отправился в душ, а она на кухню – делать последние приготовления к ужину. Через пару минут тарелки были расставлены, бокалы тоже. Салатник со свежими овощами красиво возвышался на столе. А вода в душе не текла. Дуня подошла к двери ванной и тронула ручку пальцами. Но не повернула. Замерла, прикоснувшись виском к деревянной поверхности. Их разделяла всего лишь дверь. Он там, наверное, стягивает с себя рубашку, улыбается, глядя на розовое полотенце, кладет на полку бритвенный станок, который брал с собой в поездку. И ужасно хотелось повернуть ручку…

– Ну, заходи, давай, – послышалось с той стороны.

Дуня не стала задаваться вопросом, откуда он знает, просто открыла дверь.

Ваня стоял вполоборота. Уже без рубашки. В одних джинсах. Слегка повернув голову, он смотрел на нее.

Ванная была крохотная, но Дуне казалось, что идет она долго, с каждым движением в который раз вбирая в себя линию его плеч, темную вязь татуировки, чуть загорелый цвет кожи…

Дойдя, она прижалась щекой к его спине между лопаток и обняла. Как давно Дуняша не дышала им… целую неделю.

– Что так долго? – хрипловато спросил он. – Думал, не дождусь.

– Я готовила ужин, – ответила Дуня, медленно водя щекой по его спине. – Он сейчас безбожно стынет…

– Пусть стынет. Разогреем… потом.

Московская жизнь быстро брала людей в оборот. Скоростной ритм большого города, казалось, сокращал сутки. Ноябрь пролетел стремительно, уступив место декабрю. А декабрь жил ожиданием Нового года.

Предновогодняя Москва Ивана и восхищала, и раздражала одновременно. Восхищала тем, что в это время в ней появлялось и проявлялось столько всего, что хоть камеру из рук не выпускай. И даже привычная в последнее время декабрьская столичная слякоть казалась необходимым условием для того, чтобы более ярко подчеркнуть блеск и разноцветье новогоднего убранства. А раздражала тем, что ничего не успевал и Дуню почти не видел. Но все должна была компенсировать новогодняя ночь, только их – так они решили. Встретить Новый год дома и вдвоем. А сегодня всего лишь двадцать восьмое и относительно свободный вечер.

Иван переложил пакет из супермаркета в левую руку и полез в карман куртки за ключами. А потом вдруг замер со связкой в руке. И почему-то вспомнил свое первое утро в квартире, которую сейчас собирался открыть. Нет, на самом деле то утро было третьим – если начинать отсчет с мая. Но настоящим первым было именно оно – на следующий день после возвращения из Коломны. И отчетливо припомнилась собственная какая-то непонятная неловкость. До того утра они несколько дней были с Дуней неразлучны, и все время на его территории – в его номере, в доме, где Ваня вырос. А теперь… И утро, и им надо бежать каждому по своим срочным делам. Будто на минутку вернулся тот май, когда они были еще никем друг другу. Только случайными попутчиками. И пока Иван мучительно соображал, как сказать о том, что занимало его мысли, Дуня молча положила колечко с двумя ключами на стол. А потом тихо сказала:

– Это твои.

И все сразу встало на свои места. И с того утра они просто начали жить вместе. И именно эти ключи сейчас лежали в его ладони. Колечко теперь украшало красное попсовое сердечко – предмет регулярных ехидных царских замечаний.

Тобольцев повернул ключ в замке. В квартире горел свет, пахло вкусной едой, а с кухни доносился звук работающего телевизора.

– Дуня, я забыл, что ты просила с утра купить, поэтому купил торт. Твой любимый.

– Это какой же?

Тобольцев разогнулся, успев снять кроссовок только с левой ноги. Встретила его… не Дуня. Но интонация вопроса и выражение глаз не оставляли сомнений, кто эта женщина. Слишком знакомая интонация в голосе и очень узнаваемое выражение глаз.

– Здравствуйте. Я Дунина мама. А вы кто?

– А я… – Иван потянул вниз носком пятку обуви на правой ноге. – А я Дунин… Ваня.

– Дунин – это фамилия?

Притаившаяся в уголках губ усмешка была тоже ужасно знакомой.

– Нет, это не фамилия. Это… А пойдемте чай с тортом пить и знакомиться?

Светловолосая женщина с умными и ироничными глазами проследила за тем, как на тумбочку легли ключи, и кивнула.

– Пойдемте. И ужин готов. Торт, я надеюсь, «Ленинградский»?

– Разумеется.

Уже когда состоялось знакомство, был съеден ужин и разлит по чашкам чай, раздался звонок Ваниного телефона. В трубке послышался запыхавшийся царский голос:

– Ваня, я совсем забыла! Там мама моя приехала, я ее встретила, домой отвезла, а потом замоталась и тебе не позвонила сразу. Ты не пугайся, если что.

– Чего мне пугаться? – Тобольцев отрезал кусок, положил на тарелку и пододвинул своей визави. – Мы уже познакомились и чай пьем. С твоим любимым тортом. Ты скоро? А то торт заканчивается.

Ответом ему был смех Дульсинеи.

На Новый год мама не осталась.

– Твой отец уже пригласил к нам соседей на праздник, так что придется много всего готовить.

– Тетя Оля пожалует со своими фирменными салатами? – поинтересовалась Дуняша.

– Обещала.

Ранним утром тридцатого декабря Ваня с Дуней проводили маму на вокзал и посадили ее на поезд. Мать никак не прокомментировала изменения в жизни дочери и не устроила расспросов с пристрастием по поводу Ильи. Казалось, ей было вполне достаточно увиденного своими глазами. И за это Дуняша маме была очень благодарна.

– Твой Ваня мне очень понравился, – вот и все, что сказала она на прощанье перед тем, как подняться на подножку поезда.

– Мне тоже он очень нравится, – и Дуня крепко обняла свою маму.

А тридцать первого с самого утра началась предпраздничная кутерьма.

В телевизоре Ипполит Георгиевич сетовал на то, что мужчины перестали лазить в окна к любимым женщинам. Маленькая полуметровая елочка мигала огоньками, блестела конфетами и глянцем крошечных фотографий. Дизайн елки целиком и полностью принадлежал хозяйке квартиры. Сама хозяйка в бриджах и рубашке в клетку виши торопливо застегнула пуговицу и шлепнула Тобольцева по рукам. И то и другое она делала за последние три часа, посвященные приготовлению праздничного ужина, несколько раз. Ваня ничуть не расстроенно вздохнул и заглянул в холодильник – проведать вино.

– У меня все готово, – раздался за спиной голос Дуни. – Без пяти одиннадцать. Может быть, сядем за стол?

Обернулся Иван уже с бутылкой в руках. И правда, пора за стол. Пахнет на всю квартиру, ладонь леденит узкое горлышко, а рядом женщина – в бриджах и рубашке, на которой она так и не застегнула до конца пуговицу, теплая, домашняя, без алой помады и идеальных стрелок, пахнущая каплей духов и мандаринами. Только его на сегодняшнюю ночь. Они несколько секунд смотрели друг другу в глаза. Впереди был вкусный ужин, холодное и терпкое вино, поцелуй под бой курантов, первые взаимные новогодние поздравления и подарки. И ночь. Новогодняя ночь только для них двоих. И, полные этим предвкушением, они шагнули с кухни, взявшись за руки.

Звонок в дверь раздался спустя ровно пять минут после того, как Иван и Дуня сели за стол.

– Ты ждешь кого-то? – они обменялись удивленными взглядами.

– Нет, – Ваня покачал головой. – Может, сосед? Соль кончилась или масло.

В дверях стоял сияющей новогодней елкой Ростислав Игоревич Ракитянский собственной персоной. С бутылкой шампанского в руках.

– Сгинь! – Иван попытался захлопнуть дверь, но не на того напал. Рося шустро вставил ногу в дверной проем и завопил, как утопающий:

– Дуня, пусти меня!!!

Дуняша выглянула из-за Ваниного плеча.

– Ваня, ты уверен, что заказывал Деда Мороза, а не Ростислава Игоревича?

– Я как раз от Деда Мороза! – нагло заявил Рося, шагая через порог и держа перед собой шампанское, как щит. Тобольцеву осталось только отступить в сторону и закатить глаза.

– А мандарины? – Дуня с улыбкой разглядывала нежданного гостя.

– Полные карманы ма… ндарин! – Рося жестом фокусника добыл из-за пазухи тюльпан. И имел наглость подарить Дуне не только цветок, но и поцелуй в щеку.

– С наступающим, хозяева! Не помешал?

Ответом ему было Ванино «Помешал!» и Дунино «Давай пальто, Слава».

План встретить Новый год вдвоем с треском провалился. Но почему-то сердиться на Росю у Вани не получалось. Может быть, потому, что где-то в глубине души Иван понимал, почему Ракета сейчас здесь, у них с Дуней дома, а не с очередной куклой в ресторане. Потому что этот этап в их жизни кончался. Первый перешел в другое измерение Тин. Где-то на половине пути был сам Иван. Ракете было скучно и одиноко оставаться там одному – в уже уходящей реальности разгульной молодости. И хочется в общество дорогих и близких людей. А еще у его друга сложились очень теплые отношения с Дуней, и иногда это немного удивляло Ивана. Он не знал, что в один августовский вечер именно Рося заботливо вывел Дуню с танцпола и помог ей прийти в себя, а Дуня навсегда запомнила этот поступок. И с тех пор двери их дома были открыты для Ракеты в любое время дня и ночи.

В итоге бой курантов встречался в расширенной компании, а после гимна настала пора веселых тостов и активной дегустации праздничных блюд.

Чего было не отнять в Росином обществе – так это того, что с ним никогда не бывало скучно. В половине первого Ракета вспомнил, что у него в машине фейерверки. И они пошли их бабахать. В машине помимо фейреверков обнаружилась еще и гитара. Это Тобольцев принял уже стоически. Что теперь – не выгонять же? Новый год явно понесся по одному ему известному сценарию. И в нем оказался Ростислав Ракитянский, грохот петард и пороховой морозный воздух, а потом, в тепле квартиры, под вино и горячее, – лучшие хиты Роси Ракитянского. И снится нам не р-р-рокот космодр-р-рома…

Космодром угомонился ближе к четырем и на диване. С бутылкой шампанского на полу рядом и в обнимку с гитарой. Ее тихие переборы были слышны даже в спальне.

– Вот принес же черт… – проворчал Ваня, прижимая к себе свою Дульсинею. В шею ему примирительно и привычно уткнулся царский нос. Из гостиной донеслось меланхоличное: «Не обещайте деве юной…». После за окном запоздало громыхнул очередной фейерверк – судя по часам, кто-то встречал Новый год вместе с Гранадой. Но Дон Кихоту и его Дульсинее это уснуть совершенно не помешало.

* * *

В Париже была весна.

Каждое утро начиналось с того, что в окно гостиничного номера заглядывало радостное солнце и будило влюбленных.

И каждое утро влюбленные вели себя одинаково: он открывал глаза и начинал шептать ей на ухо всякие милые глупости. А она в ответ улыбалась. И только потом открывала глаза. Каждое утро начиналось с того, что он видел ее улыбку. И, может быть, именно поэтому просыпался на мгновение раньше – чтобы не пропустить.

А солнечные лучи уже скакали дальше по покатым парижским крышам, заглядывая в другие окна, желая всем хорошего дня и, конечно, приятного аппетита.

Начало дня в Париже немыслимо без ароматного кофе и белого хрустящего хлеба.

– И сыра, – сказала Дуняша, положив себе на тарелку кусочек.

– Куда направимся сегодня?

– А давай попробуем без точного маршрута, пойдем куда глаза глядят?

Именно так они и сделали. Шли вдоль Сены и наткнулись на очаровательный цветочный магазин, просто утопающий в зелени и в разноцветных карликовых розах. Каждый цветок стоял в маленьком горшочке. Бери и неси с собой.

– Какая прелесть, – восхитилась Дуня. – Жаль, что в самолет с таким могут не пропустить. Зато… – ее взгляд переместился на витрину с семенами, – мы можем купить вот это.

В итоге в подарок двум мамам и Кате, которая обожала возиться в саду, были приобретены луковицы тюльпанов, семена астр персикового цвета и махровых красных, похожих на георгины. Пока Дуняша стояла среди множества цветущих горшочков, решая, кому какой подарок подойдет, Ваня просто вынул из футляра камеру и начал отщелкивать кадры. Веснушчатое лицо с двумя задорными хвостиками на фоне весенних соцветий.

Через два дома после магазина они свернули и, услышав музыку, пошли на звук.

На маленькой площади разместилась группа музыкантов. Настоящая. С клавишными, гитарой и ударными. Они так здорово играли, что невозможно было не остановиться. И люди останавливались, чтобы послушать хотя бы одну композицию, прежде чем продолжить свой путь.

Все вокруг пело и рассказывало о счастье – являлось частичкой его – и старые дома, и цветущие деревья, и запах кофе из открытого ресторанчика рядом, и солнце, и сама весна, и музыка.

И когда инструмент освободился – клавишник пошел по рядам слушателей с обязательной в таких случаях шляпой, Ваня воспользовался моментом. Он удивительно умел объясняться с людьми с помощью жестов, даже не зная языка. Что поняли музыканты – неизвестно, но Иван оказался перед синтезатором. Он пробно взял несколько аккордов и, почувствовав инструмент… заиграл.

Самое французское, что только может быть. Старую песню Джо Дассена.

Et si tu n’existais pas…

Если бы не было тебя…

Почти сразу мелодию подхватила гитара, потом присоединились ударные. И это было так красиво и так нежно… что на глаза наворачивались слезы. Дуня стояла среди группы зрителей и не могла оторвать взгляд от человека за клавишами, от его рук, которые рождали пронзительную музыку любви… от глаз, которые внимательно следили за тем, куда надо нажимать, потому что это сложно, если без подготовки…

Если б не было тебя…

Скажи, зачем тогда мне жить…

Он поднял взгляд только тогда, когда закончил играть, и посмотрел туда, где стояла Дуня со счастливыми мокрыми глазами. Люди вокруг хлопали. Ваня улыбнулся и уступил место музыканту. Однако тот не спешил его занимать. Он показал шляпу с заработком, а потом вытащил оттуда горсть монет и вложил их в ладонь Ивана.

– Гонорар не как у Дебарга, но на кофе хватит, – проговорил Ваня, подойдя к Дуняше с улыбкой.

– Ты намерен спустить все эти монеты?

– Я намерен пригласить в ресторан понравившуюся мне девушку, – уточнил Иван. – И там спустить все эти монеты.

* * *

Самая модная музыка, самые изысканные коктейли, самые красивые девушки и юноши. Это день рождения Фила в одном из самых претенциозных ночных клубов столицы. И Тобол здесь – желанный гость. Он кому-то улыбается и говорит комплименты. Обнимает и целует, и его ответно обнимают и целуют. Обмен новостями, свежие сплетни и анекдоты. Это привычная ему среда, он всегда чувствовал в ней себя как рыба в воде. А сейчас Иван Тобольцев смотрит на все это снаружи, сквозь стенку аквариума, в котором плавают яркие тропические рыбки-модели, солидные толстолобики-бизнесмены, хищные барракуды-мачо и много других представителей морской фауны. Тобол зарабатывает деньги благодаря этому аквариуму и поэтому обязан следить за тем, что в нем происходит. Но нырнуть туда никакого желания нет. Потому что Ивану там тесно.

– Ванечка! – на плечи ложится тонкая рука, ему что-то щекотно шепчут на ухо, иногда прерываясь на громкий и не совсем трезвый смех. Иван кивает и улыбается, даже не вслушиваясь в то, что ему говорят. Обычные глупости. Улыбаемся и машем.

Длинноногая модель довольно вспархивает с барного табурета. И на смену ей приходит именинник собственной персоной. На плечи Тобола ложится в этот раз мужская рука – тоже довольно тонкая, с длинными пальцами и прекрасным маникюром.

– Ты грустишь, мой мальчик?

– Отнюдь, – Ваня толкает своим хайболом с виски – вторым за сегодняшний вечер и, скорее всего, последним – коктейльный бокал Фила. – Твое здоровье, дорогой.

– Спасибо, мой хороший, – Лебедев одним глотком допивает и делает знак бармену. – Я на самом деле очень рад, что ты пришел. Ты в последнее время вне тусовки, и по тебе все ужасно скучают, Ванечка.

– Некогда, – преувеличенно громко вздыхает Иван. – Пашу не поднимая головы. Точнее, не отрывая глаз от видоискателя.

– Да, знаю, – смеется Лебедев. – Ты теперь серьезный человек, на глупости времени нет.

– Вроде того, – кивает Тобольцев. – А иначе меня Рох съест. У нас же платежи и обязательства.

– Слушай, – оживляется вдруг Фил. – А раз ты такой до денег жадный… Не хочешь бросить вызов собственным возможностям и поработать с Пшеничной?

Тобольцев хмурит лоб, пытаясь вспомнить. Вспоминает. Новое светило отечественной модной индустрии. Ее показы стали шоком на двух последних Неделях высокой моды. Дизайнер отличалась смелостью идей, тягой к эксперименту и на редкость даже для модного мира стервозным и склочным характером. Фил, не скрывая удовольствия, в красках рассказывает, что с ней отказались работать уже шесть фотографов – из числа элиты. И даже увеличенный в полтора раза ценник не смягчил сердца работников объектива. Видимо, госпожа Пшеничная успела фотобратии крепко насолить.

– Ей на парижский показ не с кем ехать. Абы кого брать не хочет, а кто поприличней – либо заняты, либо не хотят иметь с ней дело. Истеричка же.

– Сколько предлагает?

От озвученной суммы у Ивана поползли брови вверх. Однако. Но обдумать не успел – снова налетели. «Ванечка, чмоки!», «Куда наш Ваня пропал?», «Ванечка, а ты будешь в Париже?» Он привычно улыбался, шутил, стукался бокалами, но почти не пил. Спустя час по отработанной уже схеме вышел позвонить.

И через пять минут ехал в такси домой. Может, и к лучшему, что у Дуни дедлайн и она не смогла составить Ивану компанию. Скорее всего, здесь бы ей не понравилось. Не по-царски.

Домой он добрался в начале двенадцатого. Окна темные, Дуня, наверное, уже спит. Такси, высадив пассажира, стало разворачиваться и ярко выхватило из темноты свежее объявление на подъездной двери. «Продам трехкомнатную квартиру в вашем доме». Не задумываясь – зачем, Иван аккуратно оторвал бумажку с телефонным номером.

В квартире и в самом деле темно и тихо. Царские сапожки на месте, но он заглянул в спальню. Луч из прихожей осветил темную россыпь волос на подушке и алые капли маникюра на одеяле. Почивает государыня. Что ж, не будем шуметь.

Душ, привычно побриться на ночь, зачем-то стакан молока. И под теплый бок. Тут Дуняша все-таки проснулась. Наполовину, наверное.

– Ванечка… – уткнулась носом в его плечо, скользнула ладонью по груди. Сонным голосом: – Ты уже пришел?

– Пришел, – улыбнулся очевидности вопроса. Обнял и прижал к себе.

– Хорошо время провел?

– Хорошо. Но сейчас лучше.

Ему в плечо удовлетворенно и совсем сонно засопели.

Они как-то очень легко приняли ритм и особенности жизни друг друга. Спроси обоих: «Был ли период притирания, привыкания?» – оба пожали бы плечами. Принималось все: домашний ужин, покупная пицца, ленивая суббота, работа на дому допоздна, вечерние съемки. Им просто было хорошо вместе…

Последняя фотосессия на сегодня, и Ваня уже преизрядно утомился. Ни Миши, ни Марины нет – все ушли по домам. Лишь он привычно отщелкивает кадр за кадром, улыбается, шутит – в общем, выполняет знакомую до автоматизма работу.

– А где улыбка? Что, анекдот не смешной был? – Иван поменял положение, еще несколько кадров. В объективе камеры дама, что называется, элегантного возраста. А значит – фотошопить придется много, чтобы заказчица осталась довольна. А надо, чтобы осталась довольна, – потому что она чья-то знакомая, чья-то либо племянница, либо бывшая жена, в общем – из обоймы.

Дама отчетливо прогнулась в спине. Да уж, Людмила Прокофьевна, где вы набрались этой пошлости? Любимый фильм, и любимая цитата из него Идеи Ивановны Тобольцевой[9]. Но Ваня не произнес это вслух. А просто сделал еще несколько кадров и опустил камеру.

– Устали? Или еще поработаем? В принципе, материала более чем достаточно. Ваш инстаграм взорвется от лайков.

Ответом ему кокетливый смех. И кокетливый взгляд – по всему нему, от свежепостриженной руками добросердечной Рох макушки до мягких бордовых кроссовок. Ивану казалось, он чувствует, как на нем ставят штампы: «годится», «отлично», «круто» – везде. На трайбл, на прорехи джинсов, на лицо. Блин. Это же всего лишь часть работы – улыбки, комплименты, флирт. Чтобы клиентка раскрепостилась и можно было более-менее нормально снимать. А тут, похоже, кто-то принял игру за реальность.

– Ваня, я слышала, вы большой ценитель кофе? – она стянула с шеи шелковый платок, давая понять, что фотосессия окончена.

– Молва народная не обманывает, – Иван улыбнулся и стал снимать ремень камеры. Краем глаза заметил, как смотрят на его руки. Блин. Два раза блин!

– Тогда рискну пригласить вас на чашечку кофе, – и после расчетливой паузы: – к себе домой. Я варю потрясающий кофе, уверяю вас, Ваня.

Он аккуратно положил камеру на стол. Хотел привычным жестом взъерошить волосы, но вовремя спохватился. Угу, не надо лишний раз светить бицепсом. Не будем дразнить волков.

– Очень соблазнительное предложение. Невероятное просто, – дама заулыбалась. Так, Тобол, не тот тон и не те слова. В попытке выиграть время взял телефон. Включен беззвучный режим, пара непринятых и несколько сообщений в мессенджере. В том числе и от Дуни. И сразу стало резко не до клиентки.

«Я заболела. Температура тридцать восемь и три. Еду домой едва живая на такси, за руль не рискнула. Купи себе поужинать что-нибудь. Если не сложно, забери машину от офиса, ключи я оставила Оле. И заскочи по дороге в аптеку. Нужно купить…»

Список лекарств Иван промотал. Это будет актуально в аптеке. Больше ничего не было. Дуня там дома с температурой, а его тут на кофе зовут. Дурдом.

– По Москве сейчас жуткий вирус гуляет, – оказывается, дама уже тут и рядом. Иван усилием воли заставил себя не отступить назад.

– Вы не выглядите больным… Ванечка.

– Я – нет, – Иван взял в руки камеру. Отличный выход. И отвернулся в поисках футляра. – Супруга у меня заболела. Лежит дома с температурой. Вынужден поторопиться.

– Супруга? – его слова явно стали для женщины неожиданностью.

– Да. Супруга. Жена. У нее очень редкое и красивое имя: Евдокия.

Дама пристально уставилась на его руку, а конкретно – на безымянный палец. Не там ищете, уважаемая. В каком-то – кажется, новозеландском – племени обручальными были шляпы. А в случае Тобольцева это браслет. Кожаные ремешки, красные бусины. Вот он, на месте.

– Снимаю кольцо, когда работаю, – лучезарно улыбнулся Ваня. – Мешает. А если хотите кофе – с удовольствием сварю, у нас тут отличная кофемашина.

– Спасибо, – после паузы и сухо. – Я тороплюсь.

– Не буду задерживать. Материал подготовлю, как договорились.

А потом, уже оставшись один и убирая все после фотосессии, рассуждал сам с собой.

Дульсинея, вот что тебе взбрело в голову болеть?! Я понятия не имею, как тебя лечить! И не рассказал еще о том, что через неделю уезжаю в Париж работать. И что ходил смотреть квартиру на последнем этаже. Она офигенная, Дуня. Просторная, и вид из окна как раз на наши яблони. И цена нормальная. И лично теперь мне совершенно очевидно, ради чего терпеть скверный характер гениального модельера и куда отправится парижский гонорар.

Ладно, это все потом. Он щелкнул выключателем. Сначала – машина, на ней – в аптеку. Потом – все остальное.

А Дуня заболела серьезно, и придушенная антибиотиками высокая температура уступила место глубокому надсадному кашлю. Царица уверяла, что с кашлем как-нибудь справится сама, но Ваня на всякий случай договорился с Ракетой, чтобы приглядывал. Рося со всей серьезностью сообщил, что кашель – это грудь, то есть его профиль. Клоун. И, как назло, надо уезжать.

Новость об отлете во Францию неожиданно взволновала мать.

– Ванечка, ты уезжаешь в Париж один?! Без Дуни?!

– Мама, я еду на Неделю высокой моды. Работать.

– И все равно, – ох уж это фирменное идейное упрямство. – Париж – это тот город, который надо обязательно смотреть в четыре глаза.

В Париже Тобольцеву было не до романтики, разумеется. Зато идейные гены пригодились. Потому что когда у госпожи Пшеничной все-таки произошел срыв и показал себя во всей красе тот самый непростой характер, Тоболу оказалось достаточно одного взгляда – очень кстати прорезавшегося педагогического, почти завучевского. И пары фраз, сказанных нужным тоном:

– Это вы будете МНЕ рассказывать, как снимать подиум?

Остаток показа прошел в спокойной и даже дружественной обстановке. А еще Иван понял – мать была права. Париж надо смотреть в четыре глаза.

Иногда в своих воспоминаниях Дуня возвращалась к тому сентябрьскому визиту в фотостудию Ивана. Ей не хотелось думать о поре одиночества, но память – такая вещь… она живет вне зависимости от наших желаний. И каждый раз в подобные моменты Дуняша гадала – как же они встретятся снова: Марина, Миша, Фил и сама Дуня. Как ее представит Ваня и представит ли? Почему-то все это немного волновало, но самое удивительное было то, что они никак не могли добраться до студии, хотя Иван постоянно твердил о фотосессии. Но то осень с ее круговертью, персональной выставкой во Владимире, сдачей важного объекта и днем рождения Ракитянского, то зима с предновогодними хлопотами, приездом мамы, праздниками, потом болезнь, из которой Дуня очень долго выбиралась, Ванин отъезд во Францию, затянувшееся лечение кашля. Иван через знакомых нашел какого-то необыкновенного врача и пошел на прием вместе с Дуней. Лечение, прописанное доктором, действительно помогло.

В итоге лишь в марте удалось добраться до студии.

Был выходной.

Ни пышной Марины, ни Фила Лебедева, ни девушки Миши Дуня не нашла. Ваня открыл дверь своим ключом, помог снять пальто и провел в зону съемки. Весна чувствовалась даже в помещении. Что-то такое неуловимое. Может, оттого, что, прежде чем обратиться к оборудованию, он открыл форточку, и свежий, совершенно мартовский воздух наполнил студию. Ваня вынул из цветочной композиции на стойке, за которой Миша встречала посетителей, желтую герберу и протянул ее Дуне. Дуня была немного растеряна. Она не знала, как правильно готовиться к портрету, надеялась на помощь профессионала, грамотный макияж и прическу. А в итоге у нее были лишь желтая гербера, выбившиеся из хвостика пряди волос, которые надо бы привести в порядок, и простая белая блуза. А в сумке – платки и бусы, которые могли помочь.

– Становись сюда, – сказал Ваня, указывая на белую стену.

– Сюда? – переспросила она, пытаясь пригладить волосы.

– Да. Ничего не трогай! Оставь так.

– Что оставить?

– Волосы.

– Может, помаду поярче?

Но он уже щелкал.

– Посмотри на меня… вот так… а теперь чуть направо… отлично… вспомни что-нибудь забавное.

– Как подставила тебе подножку?

– Хотя бы…

Она так и не поняла, как правильно позировать. То смотрела на цветок, похожий на большую ромашку, то улыбалась, вспоминая их встречу, потом села на пол и положила герберу рядом с собой. В итоге Дуня вообще перестала обращать внимание на камеру. Пусть Иван сам ловит моменты. Ей просто нравился этот день, несуетливый и спокойный, Ваня рядом, нравилось украдкой наблюдать за его пальцами, когда он настраивал что-то на камере, и прятать при этом улыбку, замирать на словах: «Не двигайся!»

И что-то постепенно неуловимо начало меняться. Ее взгляд украдкой все чаще встречал его, и казалось, что пару раз точно Ваня забыл нажать кнопку. А Дуня не могла отвести глаза и чувствовала, что дыхание почему-то стало другим, более глубоким. В какой-то момент оба замерли, глядя друг на друга, а потом Ваня перевел взгляд на камеру, на что-то там пару раз нажал и поставил фотоаппарат на штатив. Наверное, на сегодня все.

Потому что Дуня точно знала, что будет дальше. Он подойдет к ней.

И Ваня подошел, и опустился рядом, и, взяв ее лицо в свои ладони, поцеловал.

– Ты врун, – тихо проговорила Дуняша, когда губы разомкнулись. – Ты обещал фотографии, а не поцелуи.

– Я врун, – согласился он и продолжил поцелуй.

Дышать стало еще труднее, просто оттого, что Дуня почему-то задерживала дыхание. А его руки уже освободили ее волосы от заколки и начали расстегивать пуговицы на блузке.

– Погоди, – прошептала она. – Дверь точно закрыта?

Иван вытащил из кармана джинсов ключ и звякнул им об пол:

– Точно.

Дуня посмотрела на лежащий ключ. В этот момент ей показалось – что-то тихо щелкнуло, и она на звук подняла голову.

– Что случилось?

– Ничего… показалось, – и засунула свои ладони Ване под майку. – На чем мы остановились?

Фотография пришла по электронной почте через пару дней. Дуня находилась в своем кабинете, изучала новую коллекцию обоев и специальное предложение по ним, когда пришло письмо от Ивана. Она его открыла…

Двое сидят на полу. Мужчина и женщина. У мужчины голая спина, женщина полураздета. Отчетливо видны ее обнаженные ноги. Рядом в беспорядке одежда. Между мужчиной и женщиной – ключ.

Наверное, минуту Дуня, не шелохнувшись, смотрела на экран. Что там должно быть дальше, она знала. Так же, как знала этого мужчину и эту женщину.

Что это?! Как это?! Это один кадр или их там много? Каких?

Мысли, обгоняя друг друга, проносились в голове. Как он мог так поступить? А что, если что-нибудь просочится в сеть? Это сейчас так легко и популярно.

Что делать?

Дуня поняла, что у нее трясутся руки. Этими трясущимися руками она выключила компьютер, взяла сумочку с ключами от машины и почти бегом спустилась по лестнице.

Как Дуняша добралась до фотостудии, она не помнила. Помнила лишь ощущение непрекращающегося жара внутри, боли, обиды, страха… О самом ужасном, о предательстве, она запрещала себе думать. Потому что этого не может быть. Просто не может быть.

Они все были на месте: Марина, Фил, Миша. Могла ли Дуня представить себе, что так долго воображаемая встреча произойдет при подобных обстоятельствах?

Марина ее узнала сразу:

– Добрый день, проходите! Иван здесь, и у него как раз окно. Вам очень повезло, – и громко сказала в сторону кабинета: – Ваня, к тебе девушка! На портрет!

Он вышел почти сразу же и, увидев Дуню в самый разгар рабочего дня в своей студии, удивился:

– Дуня? Что случилось?

Она не могла говорить. Только смотрела на него и пыталась найти в лице что-то такое, чего раньше не замечала. Но он был такой же, как всегда. Как позавчера, вчера, сегодня утром. Ваня.

– Попроси всех выйти, – единственное, что удалось произнести тихим напряженным голосом.

И все, сразу же поняв, что эти двое отлично друг друга знают и есть нечто не для чужих ушей, вышли сами, без слов Ивана.

Дуняша чуть вздрогнула, когда услышала звук захлопнувшейся двери.

– Что случилось?

– Тобольцев, ты дурак?

Он чуть пожал плечами и честно ответил:

– Нет. Уже несколько месяцев как не дурак, а твой любимый Ванечка.

От простоты и искренности такого заявления Дуня заморгала. Если у нее до этого слова шли с трудом, то теперь и вовсе пропали. Получилось только открыть и закрыть рот. Он что, действительно ничего не понимает?

– Ты… – наконец удалось выговорить, – ты… ты все это время фотографировал?!

– Во-первых, фотографировал не я, а автоматика, – привычным жестом взлохматил волосы. – Во-вторых, не все время, а только первые пять минут. Потом камера отключилась.

Они стояли близко, но недостаточно, чтобы касаться. Разговор на расстоянии. Давно у них такого не было. Ваня вынул из кармана флешку и протянул Дуне.

– Здесь все фото. Больше их нет ни на одном носителе, я удалил везде, все почистил.

И тогда Дуня задала главный вопрос, который ее беспокоил с самого первого мгновения, как только после начального чувства шока включилась голова:

– Почему ты мне ничего не сказал? Почему сделал так?

– Хотел сделать тебе сюрприз. И не хотел тебя расстроить.

– Сюрприз, несомненно, удался, – пробормотала Дуняша.

– Что делать со снимками, решать тебе, – он так и стоял с протянутой флешкой. – Но я бы посоветовал сначала хотя бы посмотреть. Ты очень… очень красивая.

Дуня некоторое время смотрела на его руку, а потом все же взяла флешку. Она не была уверена, что хочет видеть кадры, сохраненные на ней, но она должна знать. Да. Именно так. Знать.

– Пошли смотреть, – сказала решительно.

И они пошли.

Дуня села за его компьютер и загрузила фотографии. Ваня устроился за спиной. Снова пришла нервозность. Никто никогда не снимал ее в такие моменты, и Дуняша была абсолютно не готова смотреть. Но ведь надо знать. Поэтому пальцы щелкали кнопками мышки, быстро меняя кадры на экране. Она не задерживалась взглядом на фото, не рассматривала их, просто перелистывала.

Здесь одетая… здесь одетая… здесь голое плечо уже, но прикрытое его спиной… здесь без блузки, но в белье… здесь лямка бюстгальтера… здесь только руки видны и макушка…

На последней все еще бюстгальтер. И он в джинсах. Дуня упрямо щелкала, но продолжение не показывалось. Тогда она спросила совсем уже севшим от волнения голосом:

– А дальше?

– А дальше нет, – и ее поцеловали в вылезшую из выреза джемпера бретельку.

– Совсем нет?

– Совсем.

Она некоторое время невидящими глазами смотрела на последнее фото на мониторе, а потом вдруг вся обмякла, закрыла лицо руками и выдохнула:

– Я чуть с ума не сошла.

Он молчал, и лишь через некоторое время послышалось:

– Дуня, ну ты чего? Ты что, подумала, что я мог… нас… – ей отвели руки от лица и заглянули в глаза.

Ваня сидел рядом на корточках, держал за ладони и взволнованно смотрел.

– Ду-у-у-ня…

А потом опустил голову ей на колени.

– Там нет ничего откровеннее бретельки, – доносилось до Дуни. – Потому что… потому что остальным я не готов делиться даже с камерой.

Они так и сидели. Он – обняв ее ноги, она – гладя его волосы.

– Не переживай, – шептал Ваня, целуя колени, и Дуня чувствовала через тонкий капрон, какие теплые у него губы.

А потом они вспомнили про компанию, что ждала перед дверью студии, и Ваня пошел всех впускать.

Лишь тогда, оставшись в одиночестве, она снова возвратилась к фотографиям. На этот раз Дуня их рассматривала. Они действительно было очень красивыми. Мужская спина, рассыпавшиеся по женским плечам волосы. Прикосновения. Взгляды. Очень интимные фотографии. Каждый кадр – любовь.

За дверью кабинета стали слышны голоса. Студия вновь наполнялась жизнью, но Дуняша этого не замечала. Она разглядывала ключ на полу между телами, редкие веснушки на собственной щеке, Ванины руки.

Сам он возвратился с чашкой чая, которую поставил перед Дуняшей.

– Хотел добавить коньяку, но вовремя вспомнил, что ты за рулем.

– Ты прав. Это необыкновенные фотографии, – Дуня подняла глаза.

– Вообще-то… – Иван слегка прокашлялся, – есть еще.

Она не донесла чашку до рта. Рука так и замерла на полпути. Ну ведь врун же!

Ваня взял со стола большой пакет и положил его на клавиатуру перед Дуняшей. Дуня все же сделала пару глотков, прежде чем открыть конверт. Как раз сосчитала до пяти. Слегка успокоилась.

Внутри оказались портреты. Те самые – с герберой. Работы были графичными, почти только черно-белыми. И очень естественными. Дуня сказала бы, что им присущ минимализм. Белый фон, молодая женщина, притаившаяся в уголках ее губ улыбка, легкий беспорядок в прическе и ярким желтым пятном – цветок, похожий на большую ромашку. В конверте лежало порядка семи фото. Разных. И абсолютно изумительных. Она внимательно рассматривала каждое. И вдруг, откладывая в сторону очередной портрет, наткнулась… на два авиабилета. В Париж. И один из них был на ее имя.

Дуня долго безмолвно смотрела на билеты, пытаясь осознать очевидное. Но оно было таким невероятным, что все же захотелось уточнить:

– Это в Париж?

Ваня кивнул. Он забрал из ее рук билеты и оставшуюся фотографию и поднял Дульсинею на ноги. Они оказались очень близко друг от друга.

– Этот город, – тихо сказал он на ухо, – обязательно надо смотреть в четыре глаза и обойти в четыре ноги. У нас с тобой как раз полный комплект.

Вместо ответа Дуня уткнулась лбом в его плечо и озвучила вопрос, который задавала сама себе раз пятьдесят за последний год, а может, даже сто. Вопрос, ставший уже риторическим:

– Господи, откуда ты взялся, автостопщик?

– Неважно, откуда я взялся, важно, где я сейчас. А я сейчас тут, – Иван обнял прижавшуюся к нему Дуню. – А через три недели буду в Париже. Вместе с тобой.

На последней фразе Дуняша уловила чуть вопросительную интонацию и закивала головой. Совсем как тогда – в выставочном зале.

– Да, вместе со мной, – обняла в ответ, а потом, чуть помолчав, добавила: – Мне неважно, где я сейчас. Но очень важно с кем. С тобой я поеду даже автостопом. Только… я хочу быть твоей финальной остановкой.

– Договорились, – он прижался щекой к ее макушке. – Правда, боюсь, на взлетную полосу автостопить нас не пустят, поэтому полетим законным путем, Дульсинея моя.

* * *

В Париже была весна.

Есть вещи, изначально и идеально созданные друг для друга. Как Париж и весна. Или как молодой мужчина в белой рубашке, черных брюках, остроносых туфлях – и фотоаппарат в его руках. Человек и камера составляют единое целое. У них имеется одна общая цель – темноволосая девушка в клетчатой рубашке, джинсах и проказливых кедах в сердечки, которая пестрым пятном ярко выделяется на фоне темной готической громады Нотр-Дам-де-Пари. И мужчина никак не может перестать фотографировать ее. Не Парижскую Даму, а свою собственную Прекрасную Даму. Но он все-таки оторвался от видоискателя, и она тут же подбегает, берет за руку, прижимается плечом к плечу.

– Смотри! – он поворачивает к ней маленький экран камеры. – Я же говорил, что джинсы тебе очень идут! А если бы ты еще надела вчерашний красный берет…

Ответом ему звонкий смех.

– Это для бабы Тони! А за комплимент – спасибо. Между прочим, тебе тоже необыкновенно идут белая рубашка, черные брюки и классические туфли. Чувствую себя готовой… – чуть тише, – влюбиться в тебя во второй раз.

Кажется, он немного смущен этими словами. Но Дуне этого мало. И она, легко проведя по его руке, словно смахивая с рукава пыльцу каштанов, вдруг мягко спрашивает:

– Только галстука-бабочки не хватает. Наденешь бабочку на нашу свадьбу?

Это нокаут. Очередной технический царский нокаут. Первое время Ваня просто растерянно смотрит на нее, не зная, что сказать. Неужели… неужели все так очевидно? И сюрприз не удался? Наконец мужчина собирается с мыслями. С независимым видом засовывает руки в карманы брюк и демонстративно закатывает глаза.

– До вечера не могла подождать, да? У меня столик в ресторане заказан, кольцо в кармане, речь на пять страниц приготовлена. А ты… ты…

– Пять страниц?! А не десять слов? – у нее смеются глаза, но губы упорно поджимает. Ровно до тех пор, пока он не достает руку из кармана. На ладони – алая бархатная коробочка. Которая открывается уверенным щелчком пальца.

– Раз такая самостоятельная и нетерпеливая – надевай сама!

А вот теперь женские губы открываются. Распахиваются. Как и глаза – и она несколько секунд смотрит на кольцо на белом атласе. Сплетение трех видов золота образует затейливую вязь, в которой отчетливо угадываются буквы «Д» и «Т».

Кольцо явно авторское и сделано на заказ. Девушка понимает это. Как и многое другое. Но, точно так же, как и он, с независимым видом убирает руки – за спину. И так же, как он, демонстративно закатывает глаза.

– Вот уж нет! Учишь тебя, учишь, как с царицами обращаться, – бесполезно. Давай сам.

Его губы трогает улыбка.

– Сейчас?

– А когда? – фирменный изгиб царской брови. – Вон – и собор рядом.

– Это аргумент, – кивает он. – Тебе нравится кольцо?

– Пока не знаю, – она никак не может оторвать взгляд от алой коробочки, от золотых букв. И с лица начинает сползать показное и насмешливое. – Надо посмотреть, как все это будет смотреться на руке.

Наконец поднимает глаза. Счастливые глаза влюбленной женщины. И протягивает руку.

Кольцо садится на безымянный палец идеально. Потому что прежде, чем делать заказ у знакомого ювелира, Дон Кихот померил у своей спящей Дульсинеи палец ниткой.

Молодая женщина подносит руку к лицу и долго разглядывает кольцо на пальце. И потом, переведя взгляд на того, кто стоит перед ней, негромко и взволнованно говорит:

– «Д» и «Т» – это…

У него счастливые глаза влюбленного мужчины.

– Это Дульсинея Тобольцева.

Потому что есть вещи, идеально созданные друг для друга. Как весна и Париж, например.

Или Тобольцев и его Дульсинея.

Примечания

1

Росинант – имя коня Дон Кихота.

2

Первые строки детской считалочки-молчанки.

3

Слова из песни «Дуня-Дуняша», популярной в девяностые годы ХХ века. Исполнитель – Евгений Белоусов.

4

Лодовико Моро («Мавр») – Лодовико Мария Сфорца (1452–1508), герцог Бари, а затем Милана из династии Сфорца, талантливый ренессансный деятель. Дуня намекает на стены миланского замка, которые удивительно похожи на кремлевские.

5

Сент-Женевьев-де-Буа – знаменитое русское кладбище, расположенное в одноименном предместье Парижа. Место захоронения Ивана Бунина, Альберта Бенуа, Александра Галича, Андрея Тарковского, Зинаиды Гиппиус, Рудольфа Нуриева, Феликса Юсупова.

6

Константин Сергеевич Станиславский – выдающийся русский театральный режиссер. «Не верю!» – фраза, ставшая легендарной в мире кино, театра и в бытовой сфере после того, как ее стал употреблять в качестве режиссерского приема Станиславский.

7

Марк Дарси – главный герой фильма «Дневник Бриджит Джонс».

8

«Служебный роман».

9

Тот же фильм.

Content

Дарья Волкова, Наталья Литтера
Дульсинея и Тобольцев, или 17 правил автостопа
Роман

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Эпилог

Примечания