Дарья Волкова, Наталья Литтера

Времена года

Роман

© Волкова Д., Литтера Н., текст, 2018

© Литтера Н., иллюстрации, 2018

© Оформление ИПО «У Никитских ворот», 2018

И лететь с закрытыми глазами,

И видеть твою красоту – я умею уже;

Гореть и, разлетаясь искрами,

Вдруг поймать высоту на одном этаже.

Ж. Любич

Прелюдия

– Севчик, ты встрял!

– Я так не думаю.

– А ты вообще думать не умеешь – если взялся со мной спорить!

Высокий юноша с копной артистических кудрей столь же артистически поправил эту самую копну, приведя ее в еще больший беспорядок. И назидательно ответил своей собеседнице:

– Не говори «гоп», пока не перепрыгнешь, Майя.

– Скоро ты будешь ломать голову, как выполнить мое желание, Севчик! – темноволосая девушка легко ткнула своего товарища в бок. – А тебе придется ни много ни мало добыть мне автограф Дэвида.

Тот, кого называли Севчиком, только закатил глаза.

– Скоро, Майя, после того, как проиграешь спор, это ТЫ будешь думать, как исполнить мое желание. А я еще не решил, что впаять за проигрыш. Подумываю обязать тебя до конца учебного года таскать за меня инструмент.

– Все, Сева, хватит сотрясать воздух, – девушка энергично хлопнула в ладони. – Через три дня, в Москва-Сити.

Они пожали друг другу руки в знак окончательного скрепления уговора. А потом Сева пошел в класс контрабаса, а Майя нажала на ручку двери класса скрипки.

Разговор этот состоялся в ноябре месяце какого-то года начала третьего тысячелетия в стенах Московской консерватории.

Осень. Ноябрь

Музыкальное сопровождение: А. Вивальди. «Времена года. Лето. Шторм»

Его дни расписаны по минутам. Все дни с понедельника по субботу. Иногда и воскресенье. Он был так воспитан. Он так привык. Хочешь остаться на плаву – держи ситуацию под контролем. А контролировать приходилось все больше и больше. Отец потихоньку отходил от дел – годы. В ближайшие месяцы Илье предстояло войти в состав совета директоров отцовской компании, где, конечно, рады такому событию будут не все. И войти хотелось не путем дарения акций отца сыну, а так, чтобы оба имели пакет, достаточный для членства в совете. Что означало покупку акций у третьих лиц. Сложная многоходовая сделка, которая была в самом разгаре. И все это на фоне затянувшегося экономического кризиса в стране и стагнации[1] в строительном бизнесе. Илья думал о том, что надо искать новые направления, которые дадут возможность устоять. Одно из них – строительство гостиничного комплекса в Сочи, которое вдруг замедлилось без всяких видимых причин. Но причины же были. Предстояло разобраться. Туризм в стране развивался, эксперты наблюдали его устойчивый рост в последние годы. Перспективный объект, но где-то случился затык. Придется лететь на место и докапываться до истины самому.

Но это через пару недель, а сегодня он ехал на встречу с другом. Деловую встречу.

Зазвонил телефон. Илья притормозил на светофоре и принял входящий.

– Я подъезжаю, – сказал он в трубку без предисловий. – Через пять минут буду в твоем офисе.

– Я позвонил предупредить, что задерживаюсь, – ответили на том конце, – переговоры затянулись. Все уже закончилось, выхожу из здания, но у себя буду не раньше чем через сорок минут.

– Понял, – Илья отключился и посмотрел на часы.

Возвращаться на работу не имело смысла, сидеть в офисе Лёни – тоже. Зато сразу за светофором поблескивала зазывным неоновым светом вывеска. Кофейня. Именно там Илья и решил подождать.

У Лёни валился бизнес. Был большой временной разрыв между платежами, которые должен, согласно обязательствам, выполнить он, и платежами, которые по контрактам должны поступить ему. Закрыть эту дырку трехмесячным кредитом представлялось невозможным из-за процентных ставок банков, которые в данной ситуации выглядели просто заоблачными. Илья знал, что Лёня будет просить денег.

В кофейне оказалось немноголюдно, тепло, уютно и вкусно пахло свежей выпечкой и молотым кофе. Он только лишь сел на мягкий диванчик, как сразу же появился официант в длинном, туго стянутом фартуке и с папкой меню в руках.

Илья читать меню не стал. Заказал двойной эспрессо и маленькую бутылку воды без газа.

В общем-то, эти сорок минут можно потратить с пользой. В файле, который он взял с собой из машины, был проект дополнительного соглашения на непредвиденные работы по объекту в Сочи. И при первом беглом просмотре текста ему многое не понравилось. Илья вынул из пластикового пакета бумаги и углубился в изучение документа. Впрочем, дальше первого листа дело не пошло. В кофейню вошли новые посетители, они шумно рассаживались прямо за спиной. Веселая и немного перевозбужденная компания. Илья недовольно поморщился, переворачивая страницу. «П. 3.1. Считать…»

– Все будут кофе? – поинтересовался мужской голос.

В ответ послышались слова согласия.

– Дуня, тебе что к кофе?

Илья замер. Не так часто в Москве встречается девушка с именем Дуня. Будучи коренным москвичом, он знал только одну и теперь вместе с мужчиной ждал ответа на вопрос.

Ждал, чтобы услышать голос.

– Мороженое, – ответили негромко приятным грудным тембром – не высоким, не низким и очень теплым.

Илья одеревенел. Это был ее голос. Это была она.

– Два черных, одно капучино и мороженое, – сделали заказ за спиной.

Кто этот мужчина? Кто он ей?

«У тебя кто-то есть?» – спросил Илья год назад, глядя Дуне в глаза, когда столкнулись случайно на улице.

Она тогда ответила: «Нет».

Но это было год назад. За год ведь многое может измениться, очень многое. Может уйти женщина, которая, казалось, не уйдет никогда, может разрушиться бизнес друга, а ты можешь войти в совет директоров очень крупной компании. И так и не начать новые отношения с новой девушкой. За год.

– До свадьбы осталась всего неделя, а у нас пока ничего не готово с музыкой, – в разговор за спиной включился третий голос. – Первый танец жениха и невесты будет?

Раздался дружный утвердительный ответ.

– Хорошо. У меня есть несколько вариантов музыки для первого танца. Послушайте и выберите, какой подходит вам.

Илья не сразу понял, о чем они говорят. Вернее, понял сразу, но поверить отказывался.

Еще, оказывается, за год можно выйти замуж. Ответ на вопрос, кто тот мужчина, был получен.

И словно не прошло всех этих месяцев разлуки. Стало так же больно. Как тогда. А ведь думалось, что все уже позади. Вошло в привычный ритм. И ведь не вспоминал. Почти. Месяц. А она выходит замуж.

За спиной молчали. К Илье подошел официант с подносом, на котором стояли стакан, бутылочка воды, чашка с кофе. Воспользовавшись тем, что парень был довольно высоким и расположился сбоку, словно прикрывая, Илья чуть повернул голову. Чтобы увидеть ее. И его – того, кто станет мужем.

Зря он это сделал. Нет, его никто не заметил. Они слушали музыку. Один наушник у него, другой у нее. Сидят близко, почти прижавшись, слегка пританцовывают прямо на стульях и улыбаются. Совершенно одинаково счастливо улыбаются. И такие свободные. Нет никакой напряженности, нервозности, которая в его мыслях всегда сопутствует свадьбе.

Илья увидел двух абсолютно счастливых людей. И быстро отвернулся. И вместо кофе сделал большой глоток воды. А с ним… с ним Дуня была вот такой? Чтобы только одного короткого взгляда на нее хватило понять: эта женщина счастлива.

Как удалился официант, Илья не заметил. Он медленно пил воду и старался ровно дышать.

– Хорошая музыка, но вообще-то мы уже выбрали мелодию для первого танца, – ее голос.

– Вот флешка, здесь трек, – а это уже его. – Именно такая обработка нам нужна. Мы под нее репетировали.

Они репетировали. Дуня выходит замуж. А чего он хотел? Все правильно. Она выходит замуж…

Позвонил телефон. Ее. Он узнал по мелодии звонка. Сколько раз этот звук раздавался в его квартире. Когда-то.

– Привет, – и он почти всегда по интонации Дуниного голоса мог определить, с кем разговор. – Да, мы как раз сейчас последние моменты утрясаем со свадьбой. Никаких гостиниц! Остановишься у нас! Все удобно!

У нас – это где? Илья смотрел в пустую чашку. Когда он успел выпить кофе? Не помнил. Только в горле горечь. Совсем не кофейная.

– Катерина, не бузи, – включился в разговор «жених». – Приезжайте к нам, это вопрос решенный. Главное, мужа не забудь с собой взять.

Катя… подруга Дуни, которую он, Илья, видел только на фотографиях и знал только по разговорам. А этот… этот с ней так легко разговаривает. Удар ощутимый.

Ошибка, Илья Юльевич. Когда-то вы совершили ошибку, на которую вам указали сейчас.

– Все поняла? – заканчивала за спиной разговор с подругой Дуня. – До встречи!.. Извините, – это уже, видимо, организатору свадьбы. – Танец у нас будет. Какие еще вопросы?

– Я бы хотел добавить еще один, если честно. Иван, вы не против провальсировать с другой дамой – мамой вашей невесты?

А его зовут Иван. Илья наконец вспомнил, где видел это лицо. Фотограф, который приходил в офис Дуни, и, кажется, он был еще на открытии ресторана Тихого, где Дуня вела дизайн-проект.

– У тебя кто-то есть?

– Нет.

Но это было год назад. А сейчас есть. И организатор интересуется, станцует ли тот, кто «есть», с мамой невесты?

– Легко. Мы даже летом в Пензе в городском саду пару раз вальсировали – как раз в виде репетиции.

Летом. В Пензе. Куда Дуня его звала, а Илья ни разу так и не съездил. Что там делать? А другой нашел – что.

Он больше не мог здесь находиться. Ни минуты. Ни секунды. Сколько стоит кофе и вода, Илья не знал, потому что не открывал меню. Ждать оплаты по пластиковой карте казалось невозможным. Поэтому просто оставить наличные с запасом и не ждать сдачи.

Уйти. Чтобы не слышать. Не видеть. Не возвращаться. У них разные жизни. У нее – свадьба. У него – вход в совет директоров и деньги для Лёни. Кстати, о Лёне. Уже сидя в машине, быстро нашел его номер в журнале звонков и нажал на вызов.

– Я почти подъехал, – быстро откликнулся друг.

– У меня не получается сегодня, – ответил Илья. – Извини. Надо срочно уехать. Давай завтра или послезавтра.

Он даст Лёне денег. Конечно, даст. Даже зная, что в подобной ситуации Лёня может и не протянуть ответную руку помощи. Этому Илью научила Дуня. «Делай что должно, и будь что будет», – говорила она.

Та, которая сидела сейчас за столиком в кофейне и готовилась к собственной свадьбе. Счастливая и свободная. И то, что за окном ноябрь, холод и промозглость, – ее не пугало. Илья плохо разбирался в свадьбах, но даже он понимал, что день должен быть теплым, солнечным, потому что жениха и невесту вывозят для красивых фотографий, есть какие-то традиции, обязательные места для посещения. А в ноябре только платье испачкать в лужах. Но ее это не беспокоило ни капли. Ее по-хозяйски обнимали за плечи и заказывали мороженое к кофе.

– Ты мне дашь деньги? – Лёня, нервный, расстроенный сорвавшейся встречей, перезвонил. И без предисловий задал главный вопрос.

– Дам, – ответил Илья. – Но я не знаю, сколько именно нужно тебе и сколько смогу вытянуть из оборота я.

– Спасибо, – послышалось после долгой паузы. – Ты единственный, кто согласился. Я буду тебе должен.

Илья отключил телефон и включил обогреватель. Он чувствовал холод. И не понимал, куда едет.

За прошедший год у него были женщины. Не две и не пять. Больше. И некоторые даже были бы не прочь остаться. Но против был он. Максимум три встречи, и все. Не то. Не так. И лучше б не пробовал. Откупался стандартно – ювелирным магазином. Все были разные: и светские львицы, и бизнес-леди, и просто хорошенькие мордашки. Но бриллианты брали одинаково, а потом с сожалением исчезали.

– Илюша, тебе пора жениться, – время от времени осторожно заводила разговоры мама. – У одного из партнеров отца дочка вернулась из Англии, она там училась, очень воспитанная девочка…

Он уходил от этих разговоров.

Он думал о том, что где-то совершил ошибку с Дуней. Ведь ошибка была, несомненно. Как в сочинском объекте. Внешне все правильно и хорошо, но что-то он недоглядел. Лёня тогда, год назад, после бутылки виски на двоих говорил о том, что все они одинаковые и «твоя Дунька еще та стерва и горько обо всем пожалеет, я насквозь вижу таких вредных баб».

А вот не пожалела. Замуж выходит. И даже на ошибки указала. Они сегодня как подарки из мешка посыпались.

На улице совсем стемнело. Ноябрь. Холодный. Дождливый. Несвадебный месяц. И будущий Дунин муж легко болтает по телефону с ее подругой, уговаривая остановиться «у них», и был летом в Пензе, и что-то там репетировал с ее мамой. Они будут семьей, понял Илья совершенно четко, хорошей, крепкой и дружной семьей. С детьми, собаками, шумными друзьями, Пензой и шашлыками. И Дуня во всем этом счастлива. Илья видел ее глаза.

Ей именно это было надо? А он давал другое – красивый рафинированный дорогой мир – свой мир. Дуня брала. А ее Катю, Пензу и шашлыки Илья взамен не принимал. Думал, не нужно.

Вот в чем ошибка.

Резко затормозил у обочины. Острая боль в груди не давала дышать. Хорошо, что уже выехал за город и машин на дороге немного. Он неподвижно сидел, глядя, как методично и без остановки дворники стирают мелкие моросящие капли с лобового стекла. В салоне было удушающе жарко. Надо убавить печку.

Илья всегда находил ошибки, поэтому держался на поверхности даже в кризис. Жаль, что эту нашел слишком поздно.

Когда в груди отпустило, он снова тронулся в путь. Потихоньку. И лишь доехав до родительского дома, понял, куда брал курс. Мать была одна. Отец утром улетел в Петербург на два дня.

– Что-то у него не ладится, – рассказывала она, идя в столовую. – Ты голоден? Есть будешь?

– Нет, – ответил Илья, следуя за матерью.

Одна дома, никого не ждала. В платье. С укладкой. В кольцах. Безупречная, как английская королева. Верная подруга отца. Его тыл. Много лет.

Наверное, он отказался от ужина как-то не так. Во всяком случае, мама обернулась и внимательно посмотрела:

– Илюша, что-то случилось?

– А что могло случиться?

– Что-то с работой?

– С работой все хорошо, – он отвернулся и направился к бару. Вынул виски, плеснул в стакан с толстым дном, добавил льда. – Тебе налить?

– Нет, спасибо. Я выпила таблетки, давление что-то шалит, – она устроилась на небольшом диване в углу.

– Это, наверное, погода, – сказал Илья.

– Наверное.

Большая столовая с массивным овальным столом казалась пустынной. Она была шумной и жилой во время приемов гостей или когда в Москву приезжал дядя – брат отца и останавливался в доме. Но в этот промозглый ноябрьский вечер даже изысканная цветочная композиция в центре стола не спасала, не вдыхала жизнь в огромную комнату. Жизнь теплилась лишь в углу, на уютном бежевом диване, там, где сидела мама, перебирая рукой нитку жемчужных горошин на шее. Илья сделал глоток из стакана и почему-то сказал то, о чем совершенно не собирался говорить:

– Я видел Дуню.

– И как она? – осторожный вопрос.

Илья пожал плечами, сделал еще один глоток:

– Счастлива.

– А ты нет, – холеная рука с начавшими выступать возрастными венами отпустила бусы.

– А я один, – Илья с легким стуком поставил стакан на стол.

Стук отразился эхом от стен в этой большой столовой. Совершенно несвойственным ему жестом Илья запустил руку в волосы, но тут же отдернул ее и отошел к окну – чтобы не смотреть на мать.

Его очень долго учили не показывать свои слабости. Он научился.

– Я совсем один, мама. У меня есть компания, есть планы, сметы и знание, что будет через год и к чему я должен прийти через два. Есть Елена Дмитриевна, которая убирает квартиру и готовит ужины. Есть друг Лёня, которому я должен помочь, потому что он друг. Но я не знаю, поможет ли он когда-нибудь мне. И я не понимаю, для чего все это – планы, акции, рост прибыли. Нет, понимаю, конечно, как финансист и игрок на рынке. Но для чего? Для кого? Я же совершенно один.

– Ты повзрослел, – раздался тихий мягкий голос рядом, и материнская рука ласково коснулась макушки. – Ты совсем вырос и теперь знаешь цену всему.

– Она так высока?

– Да.

– Можно я переночую сегодня у тебя?

– Конечно.

Илья повернулся, и мать его обняла. Совсем как в детстве. Только теперь он был выше ростом.

* * *

Черное концертное платье мягко поблескивало люрексовой нитью. Майя еще какое-то время смотрела на него, а потом закрыла дверь шкафа. Смешно. Не в зале же играть, в самом деле. Уши бы не отморозить – как назло, сегодня похолодало. Поэтому шапку обязательно и митенки с собой взять – чтобы руки хотя бы немного в тепле были. Да и вообще, что надеть – дело десятое. Она с репертуаром не определилась – вот в чем загвоздка.

Зашелестели листы из нотной папки. Шостакович? Шнитке? Сен-Санс? Чем бы удивить людей в черном из Москва-Сити? Мимо чего они не пройдут точно?

Майя вздохнула и принялась запихивать ноты обратно в папку. Они пройдут мимо всего, что не имеет ценника. Но это не значит, что она не должна попытаться. Майя вспомнила цитату Бродского, которую очень часто любил повторять отец: «Мир, вероятно, спасти уже не удастся, но отдельного человека – всегда можно». Вот и она пойдет спасать. Кого-нибудь. И свой выигрыш в споре.

А что же все-таки играть? Девушка перевела взгляд на стену. Помоги, а? Он улыбнулся ей с плаката своей чарующей улыбкой с шикарными идеальными ямочками на щеках. И Майя вдруг поняла – что именно надо играть. Быстро перетряхнула ноты. Есть нужные! Ну вот и славно. Она представила, как закатит глаза Севка. Скажет, что это слишком просто, а ты попробуй-ка зацепить слушателя Шнитке. Представила и злорадно усмехнулась. A la guerre comme a la guerre[2], товарищ Контрабас. Готовься к проигрышу, Севчик!

На пороге она обернулась. Пожелай мне удачи! Майя точно знала, что Дэвид[3] ей подмигнул. Ну, подмигнул бы, если бы был настоящий, а не напечатанный на глянцевой бумаге.

* * *

– Илья Юльевич, вы просили информировать, когда мы получим технический паспорт на жилой комплекс, – послышался в трубке голос секретаря.

– Документы в порядке?

– В целом да, но есть некоторые спорные моменты…

– Я подъезжаю к офису. Все посмотрю сам.

* * *

Погода испортилась еще сильнее, поднялся колючий ветер. Но отступать было поздно и не в правилах. Нотная папка устроена в ногах, там же, рядом – раскрытый скрипичный футляр. Майя сняла верхние теплые варежки, поправила шапку, чуть сдвинув назад, чтобы полностью освободить левую щеку.

Обернулась на стоящего на приличном отдалении Севку – тот изобразил бурные аплодисменты.

К черту!

Привычно лег в руку смычок. Только бы пальцы к струнам не примерзли. С первыми же звуками, как по заказу, в воздухе закружились белые хлопья. Но девушка этого уже не видела. Она играла, прикрыв веки.

Что потом заставило ее резко открыть глаза прямо во время крещендо, Майя не знала.

Шел снег. В скрипичном футляре лежало несколько купюр – Майя не смогла разглядеть, каких именно. Потому что она во все глаза смотрела на человека, стоящего перед ней. На белые снежинки на идеально чистых черных туфлях, ткани темного пальто, волосах, не покрытых шапкой.

Мужчина был брюнетом. И у него были темные-темные глаза. Он стоял перед ней, засунув руки в карманы пальто, и не отрываясь смотрел. И слушал.

* * *

Трудно было представить себе что-то более несуразное, чем девочка, стоящая на улице перед высотным элитным бизнес-центром и играющая на скрипке романс «Не уходи, побудь со мною…».

Первая мысль: «Куда смотрит охрана? Завтра здесь появятся бомжи».

Вторая: «А играет неплохо».

Третья: «Почему она надела такую нелепую шапку?»

Головной убор на скрипачке мало того что походил на растрепанный валенок с ушами, так еще и сидел набекрень.

И все же он остановился. И дослушал романс до конца. Слишком необычно было происходящее, словно в четкую упорядоченную жизнь делового центра явилась посланница из другого мира и заледеневшими от холода пальцами, а Илья был уверен, что пальцы у нее почти потеряли чувствительность на таком ветру, упрямо высекала смычком музыку, совсем не подходящую ей самой.

Илье всегда казалось, что этот романс положено исполнять женщинам с грудным голосом и взглядом, полным «опыта». И уж никак не созданию в грубых ботинках и невразумительной шапке.

Какое-то время скрипачка играла с закрытыми глазами, а потом вдруг открыла их и уже не спускала с Ильи своего взгляда. И он подумал вдруг, что так смотрели, наверное, век назад студентки-революционерки, когда шли отстаивать свое правое дело.

Снег повалил крупными хлопьями, словно закрашивал серо-голубой бизнес-центр белым цветом. Стало совсем промозгло, а девушка все играла и опустила скрипку только тогда, когда произведение подошло к концу.

– Вам понравилось? – спросила она, все так же глядя в глаза, из чего Илья сделал вывод, что обращаются конкретно к нему, хотя рядом стояло еще несколько человек.

Тоже, наверное, удивленных подобным явлением.

– Да, – односложно ответил он.

Девушка указала смычком на раскрытый футляр у ног, где лежало несколько купюр и монет.

– Тогда не сочтите за труд – отблагодарите скрипача материально.

Голос оказался очень чистым, не утратившим звонкость юности.

«Пионерка и революционерка», – утвердился Илья в собственных выводах, оценивающе оглядев «скрипача», а затем и футляр, где было очень негусто.

– Во сколько же скрипач оценивает свой труд?

– Сколько сможете. Но лучше… пять тысяч. Если не жалко.

– Однако… – Илья чуть сузил глаза и замолчал.

Легкое чувство разочарования удивило его самого. Пять тысяч – как-то… слишком меркантильно. Не секрет – в этом мире все хотят денег. И даже маленькие девочки озвучивают точные цены. Так устроена жизнь.

Тем не менее все равно очень жаль, что и это крошечное необычное явление у стен бизнес-центра свелось к такому банальному финалу. К пяти тысячам. Лучше бы она была революционеркой.

– Мне не жалко, – сказал Илья. – И я заплачу. Если вы докажете мне, что ваша игра стоит пяти тысяч.

– И как я должна доказывать? – у девушки были красные щеки, но это, скорее всего, от мороза. А по глазам читалось, что она не собирается сдаваться. – Какие вы принимаете аргументы?

Он пожал плечами:

– У меня есть пять тысяч. У вас – желание их получить.

Илья понимал, что устраивает ей испытание. А зачем и для чего – не знал сам. Было бы правильней просто уйти, потому что действительно пора, потому что дела, технический паспорт по жилому комплексу и какие-то проблемы с ним. Но он стоял на холодном ветру и ждал, что будет дальше.

Девушка смерила Илью взглядом, как показалось, презрительным, и запальчиво ответила:

– Не настолько. Музыка – не рынок. Хотите – слушайте так. Бесплатно.

«Все же бунтарка», – подумал он с какой-то внутренней радостью.

Скрипачка положила инструмент на плечо, но, прежде чем коснуться смычком струн, вдруг подняла голову и громко провозгласила:

– Антонио Вивальди. Времена года. Шторм. Исполняется для господина из первого ряда – в черном пальто, с пятью тысячами и без сердца.

Это был вызов.

Больше она на него не глядела. Музыка была такой же порывистой и сильной, как ветер. В какой-то момент показалось, что даже снежные хлопья стали кружить, повинуясь задаваемому девушкой ритму. Это был не шторм. Это начиналась самая настоящая ноябрьская метель. Резкая, злая, стремительная и обиженная.

Люди за спиной сменились. А он все еще стоял. И слушал. И чуть улыбнулся в самом конце, когда девушка в последний момент успела ухватить почти слетевшую с макушки шапку.

После этого Илья молча достал из внутреннего кармана пальто портмоне, раскрыл его, вынул купюру в пять тысяч и протянул скрипачке.

Она была еще слишком юна и не умела прятать эмоции. На лице отразилась нешуточная борьба между гордостью и желанием получить эти деньги.

И ему почему-то не захотелось знать, что победит: гордость или деньги. Поэтому просто опустил руку, и купюра приземлилась точно в раскрытый футляр. Благо ветер вдруг стих.

Илья лишил девушку права выбора и увидел в ее глазах облегчение.

– Спасибо! – голос скрипачки вдруг смягчился и стал взволнованно-искренним. – Вы у меня… первый. В смысле, это мой первый уличный гонорар. Автограф дадите? На правах первого?

И в этот момент она показалась Илье совсем маленькой. А он себе почему-то уже совсем-совсем зрелым.

Сунул портмоне на место. Вынул ручку. Писать было не на чем. Не на купюрах же. Потом вспомнил о визитнице. Недолго думая вынул одну из визиток, на обратной – чистой – стороне быстро сделал запись, и белый прямоугольник плотной бумаги опустился рядом с пятитысячной банкнотой.

На девушку он больше не взглянул. Молча развернулся и ушел.

Его ждали дела – технический паспорт, две деловые встречи и новости фондового рынка.

* * *

Она протянула руку и на ощупь полезла в рюкзак. Все равно заснуть не получалось. Через полминуты розысков в ладонь лег кусок плотного, высококачественного, слегка рифленого картона. В комнате было темно, но Майя и так легко могла себе представить все: шрифт, цвет букв, сами слова.

Илья. Юльевич.

Ему совсем не шло это имя. Илья – гласные и мягкие согласные. И отчество такое же. Какой обман. В этом человеке не было ни капли мягкости. Ни грамма. Ни на йоту.

Майя зажала между указательным и средним пальцем визитную карточку. На обороте которой четким, с резкими выбросами вверх и вниз, почерком было написано: «От господина без сердца».

Господин без сердца. Она произнесла шепотом, словно пробуя на вкус: «Илья. И-лья. Иль-Я. Юль-е-вич. И. Ю. Я. Лье». Нет, это имя ему совершенно не подходило.

Она так и заснула с куском рифленого картона в руке.

Зима. Декабрь

Музыкальное сопровождение: Цыганочка с выходом

Оклемавшийся после недельной простуды Севка вздумал объявить бунт.

– Что значит – сама подложила?!

– Майка, кто в здравом уме заплатит пять тысяч за это?

– Ты видел его! – она наставила укоризненный указательный с трудовыми мозолями от флажолетов[4] на друга детства. – Он стоял там и слушал! И заплатил пять тысяч рублей!

– Мне было не видно! – упорствовал упрямый Контрабас. – Он загородил своей спиной!

– Мог бы подойти поближе!

– Да я что-то… это… – Сева неожиданно смутился. – Он был такой важный.

– Важный, да! Бизнесмен! Что ему пять тысяч рублей? Так что я выиграла! – девушка уперла руки в талию.

– Ты смухлевала.

Майя захлебнулась возмущением. И несколько секунд просто разглядывала это воплощение контрабасного упрямства.

– Ты… ты… ты – ослица, Всеволод!

– Почему – ослица? – опешил Сева. – А не осел?

– Потому что ослица – упрямее осла. А ты… ты именно ослица! Он дал мне пять тысяч!

– Нет, – непреклонно сложил руки на груди парень. – Не верю. Нужны доказательства.

Спор прекратил звонок. И во время следующего урока Майю осенило. Доказательства? Будут тебе доказательства, чертов Контрабас.

* * *

Илья дал Лёне денег. Официально. Перевел на счет, подписал договор ссуды. Правда, проценты обозначил чисто символические – одна десятая. Лёня после этого напился за их пятничным обедом. Ужины стали большой редкостью. После того, как дела друга пошатнулись, его верная жена подала на развод, получила маленькую фирму, ежемесячное содержание и сделала ручкой.

– Все они суки, – резюмировал Лёня, узнав, что его бывшая отдыхает на Мальдивах с каким-то нефтяником, а потом возвратился к теме денег.

– Отдам до копейки, – обещал он. – Вот сейчас дыру закрою, оклемаюсь и отдам.

Илья согласно кивал головой, а сам думал о том, что Дуня, должно быть, уже вышла замуж. И, может, даже улетела в свадебное путешествие. Или не улетела. Наверное, он все же плохо понимал, плохо чувствовал ее, если отношения закончились ее уходом.

– Я вызову тебе такси, – сказал вслух, глядя на друга, – садиться за руль в таком состоянии нельзя. А служба доставки пригонит твою машину прямо к дому.

Лёня согласно кивнул.

– Илья Юльевич, – это уже позвонила секретарь. – Билеты на Сочи подтвердили, гостиницу я забронировала.

– Хорошо. В офисе буду через час. Подготовьте документы на подпись. И приказ о временном исполнении обязанностей на период моего отсутствия.

* * *

По дороге Сева начал ныть. Что они не успели пообедать, что он хочет есть, что это гнилая затея. Но нытье носило больше ритуальный характер – он уже точно знал: будет так, как решила Майя. А она решила добыть доказательства.

Препятствия начались сразу на входе. От них потребовали паспорта, и – это счастье – документы имелись с собой и у нее, и у Севы. Потом внесли данные в компьютер и выдали какие-то дурацкие жетоны. И это было только начало.

На нужном этаже обнаружилось помещение – стерильное, как операционная. По крайней мере, в воображении Майи операционные выглядели похоже. Только вместо хирургического стола был стол компьютерный. И женщина за ним – похожая на всех педагогов в ССМШ[5] и консерватории разом. Она оторвалась от экрана монитора, смерила их с Севой ничего не выражающим взглядом и произнесла совершенно бесцветным голосом:

– Добрый день. Чем могу помочь?

Она могла бы помочь, да. Но явно не собиралась это делать.

– Здравствуйте, мы к Илье Юльевичу.

Взгляд поверх очков был истинно педагогическим.

– Илья Юльевич на совещании.

– А долго он будет… совещаться? – на педагогические взгляды у двух четверокурсников Московской консерватории уже выработался иммунитет. У одной студентки – точно.

– Это знает только Илья Юльевич, – последовал невозмутимый ответ.

– Ну, хорошо, что хоть он знает. Мы подождем, – Майя плюхнулась в объятья роскошного кожаного дивана и расстегнула пальто. Жарко, и в ногах правды нет. Тем более что в метро ехали стоя. Севка пока не торопился присоединиться к ней – с круглыми глазами топтался рядом.

– Простите, а вы кто? – строгая тетенька-секретарь в стильных очках не думала сдавать позиции. – И по какому вопросу? У Ильи Юльевича сегодня приема нет.

У него еще и приемы бывают, надо же. Интересно, среди приемов арпеджио[6] есть? А вслух Майя беззаботно ответила:

– Мы студенты Московской консерватории. Я – скрипка, – тут она подняла футляр – а вдруг не заметили. – Это, – ткнула футляром же в Севку, – контрабас. Он сегодня, к сожалению, без инструмента. Илья Юльевич собирается делать именную стипендию у нас в консерватории, меня из деканата прислали. Он мне визитку дал.

Тут очень кстати пришелся автограф Ильи Юльевича – впрочем, визитную карточку Майя продемонстрировала лицевой стороной. Однако на даму за столом это не произвело никакого эффекта. Она поправила очки и тем же скучным ровным голосом произнесла:

– То есть отправили именно вас, а не сотрудника консерватории, ответственного за стипендии? Из деканата предварительного звонка не было.

Этот обмен никому не нужными фразами уже начал утомлять Майю. И стало совсем жарко. Она сдернула шапку, кинула на колени Севке, который все же решился присесть на краешек дивана. И продолжила врать, но без особого вдохновения:

– Да, так получилось. Я очень ответственная, вы не подумайте. И с Ильей Юльевичем мы уже встречались. Он остался под большим впечатлением.

Ответный равнодушный, почти рыбий взгляд почему-то вдруг взбесил. И на ноги она встала легко. И скрипка оказалась в руке сама собой.

– Не верите? Сейчас докажу!

За спиной сдавленно охнул Контрабас – не басом, как положено, а пятой октавой. А потом все заглушили громкие и надрывные, если не сказать пронзительные звуки, которые подала скрипка.

Цыганочка. С выходом.

Выходи, Илья Юльевич. Выходи, подлый… А, не тот текст. Просто выходи.

Он не вышел. Вместо этого тоже пронзительно и совершенно немузыкально зазвонил телефон.

– Тут пришла студентка из консерватории, но уже уходит, – раздался безупречный голос секретаря, говорящей в снятую трубку. – Утверждает, что вы готовите именную стипендию, но я же знаю, что никакой стипендии нет, у нас не записано.

– Илья Юльевич! – Майя на пару секунд прекратила терзать скрипку и подала голос – громко, так, чтобы ее услышали на другом конце телефона, находящегося в секретарских руках. – Вы про пять тысяч за Вивальди помните?!

Женщина смерила Майю уже откровенно неприязненным взглядом, а та в ответ заиграла с удвоенным воодушевлением.

– Хорошо, Илья Юльевич, – голос секретарши звучал громче – она пыталась перекричать цыганские наигрыши. – Балагана через секунду тут не будет.

Майя злорадно усмехнулась и поддала жару. Балаган только начинается, потому что исполнитель едва вошел во вкус.

– Прекратите немедленно срывать совещание, если не хотите, чтобы я вызвала охрану! – в голосе так отчетливо прозвучал металл, что девушка все-таки отпустила смычок.

– Вы не любите цыганскую музыку? Так сразу бы и сказали, – кажется, она и в самом деле слегка переборщила с громкостью, да и вообще – со всем. Обернулась. Севка на диване был белее снега.

– Ладно, мы посидим тихо.

– Нет, здесь вы сидеть не будете, – секретарь встала с места. – Илья Юльевич распорядился провести вас в переговорную. Собирайте свои вещи и идите за мной.

О, у них будут переговоры? Любопытно. Майя кивнула Севе и пропела:

– Чудненько. Мы идем. Илье Юльевичу, конечно, виднее.

Переговорная оказалась не слишком большой комнатой, все пространство которой занимал круговой стол и стулья. Помимо этого там еще находился только кулер для воды.

– Что вам предложить – чай, кофе? – к ним обратились так, будто они и в самом деле какие-то… в общем, по делу тут.

Майя и Всеволод переглянулись. И ответили хором, но вразнобой:

– Чай! Кофе! – а потом все-таки уже дружно, слаженно и примирительно: – Спасибо!

Когда спустя пять минут вместе с двумя чашками на стол поставили вазочку, Майя пискнула от восторга. Именно то, что ей сейчас просто жизненно необходимо, – конфеты!

От которых осталась лишь гора фантиков, когда дверь переговорной снова открылась. И на пороге показался собственной персоной… господин без сердца.

Он снова в темном – лишь рубашка белая. Темный, невозмутимый и равнодушный. И Майя вдруг поняла, кого он ей напоминает. Актера, который снимался в рекламе любимых духов от Шанель. Тех самых, что на прошлый Новый год ей подарила мама.

– Добрый день. Вы хотели меня видеть?

Он ее не узнал. Совершенно точно не узнал. Именно потому, что он взрослый человек, крутой бизнесмен и пять тысяч рублей для него – все равно что для нее пять копеек. Ничто. Пшик. Он забыл о ней, деньгах и музыке, как только отвернулся и сделал первый шаг.

Господи, какая она дура. Сегодня – особенно. Дура и ослица.

Когда встала, почему-то вытерла руки о джинсы на бедрах. Ладони были влажные.

– Добрый день, Илья… Юльевич. Не знаю, помните ли вы меня… Неделю назад мы с вами встречались. Я играла на скрипке, а вы дали мне пять тысяч.

– Я помню.

Ответ оглушил и выбил пол из-под ног. Помнит? Все-таки – помнит?! Только тихий Севкин вздох дал толчок быстро сообразить с ответом. И сосредоточиться на том, зачем она здесь.

– И меня, и то, что дали мне деньги?

– И вас, и то, что купил билет в первом ряду. И даже название кресла.

Наверное, где-то людей специально учат говорить таким образом – ровно и без намека на эмоции. Майю так не учили. Наоборот, ее учили давать эмоцию. А от осознания, что этот важный мужчина на самом деле помнит ВСЕ, – стало настолько тепло, что улыбка растянула губы сама собой. Как все складывается удачно. Он ее помнит. Она выиграла спор.

Майя повернулась к пытающемуся мимикрировать под стул Севке.

– Ну что, убедился?! Я выиграла!

Сева едва заметно и предобморочно кивнул. Глаза у него были почему-то как блюдца. Наверное, это стало причиной. Или что-то еще. Но уже через пару мгновений Майя трясла руку человеку в черном. Со словами:

– Спасибо вам огромное, вы меня очень выручили!

Он ладонь не отнимал. И не отвечал на пожатие. И смотрел куда-то поверх плеча Майи.

– Это все?

До нее не сразу дошло, что вопрос адресован не ей. Лишь по Севиному бормотанию поняла, куда смотрел Илья Юльевич. И вдруг пришло острое осознание нелепости их появления здесь, в обители бумаг, сухих фраз, больших дел и выдержанных людей. Один из которых стоял перед ней и смотрел на них как на… шутов, клоунов, заезжих циркачей, волею случая попавших в царство хрома, стекла и пластика. Вопят что-то, руками машут, мешают работать, но… любопытно? Немножко отвлечься и снисходительно поглазеть.

Краска смущения была уже где-то на подходе. И, кажется, стало по-настоящему стыдно. Как в тот раз, когда на втором курсе вызывали к ректору. Жвачка на портрете Гольденвейзера[7] – стыд-то какой. И снова ведь на спор. И когда научится себя сдерживать?! А потом вдруг всплыли в памяти лица родителей – когда Майя заявила, что ненавидит фортепиано. Она, дочь двух пианистов, не желает иметь ничего общего с этим проклятым инструментом?! Про скрипку сказала потом, конечно, но разочарование на лицах родителей помнила до сих пор.

Все это пронеслось перед глазами – отповедь ректора, портрет Гольденвейзера, растерянность отца и матери. И если ректору и родителям Майя потом доказала, что это был просто… просто… ну, что, в общем, не такой уж она и пропащий человек, то тому, кто сейчас стоял перед ней с невозмутимым и равнодушным видом, доказать уже ничего не получится. Они видятся во второй и последний раз в жизни. Поэтому… – Майя, ты идешь?

Оказывается, Сева уже стоял в дверях. Оказывается, она все еще держала за руку мужчину, находящегося рядом.

Майя резко разжала пальцы и отступила назад.

– Нет, иди один. Я останусь на кофе с конфетами.

Прозвучало это возмутительно нагло. Ну да что теперь? Все равно извиняться собралась. И не факт, кстати, что ее сейчас не выпнут за компанию с Севкой.

А за Севой закрылась дверь. Они остались вдвоем. И тишина еще с ними. Давящая и неловкая тишина. И его внимательный взгляд, под которым, кажется, все уменьшалось – как от зелья в сказке Кэрролла. Нет, молчать дальше невозможно.

– Если вам интересно, я вам объясню все это… – Майя скованно повела плечом, – представление. А вы мне расскажете про название кресла. – Он молчал. И это ужасно угнетало. Поэтому дальше она уже просто пошла ва-банк. – Только это лучше делать под кофе. А у вас в офисе такие вкусные конфеты.

Майя очень старалась не покраснеть под его пристальным взглядом. И очень обрадовалась скупому ответу:

– Я освобожусь через полчаса.

Это была пощечина. Нет, оплеуха. Подзатыльник. От взрослого, умного, зрелого – ей, вздорной малолетке. Первое желание – сбежать вслед за Севкой. Но приходит второе. Поднимается вверх подбородок.

– Отлично. Я пока партитуру к «Метели» освежу в памяти.

– Я прекрасно помню, что вы играли. Лучше распоряжусь насчет кофе, – ничего не выражающий взгляд на стол, на гору фантиков. – А конфет, я думаю, достаточно.

И уже почему-то не стыдно и не обидно.

У него ровная спина и широкие плечи под темным пиджаком. Чтобы придать себе толику уверенности, она задирает желтые ботинки на матово поблескивающий стол.

Когда проходит полчаса и снова открывается дверь комнаты, вошедший мужчина застает девушку действительно погруженной в изучение нот. И она едва не падает со стула, услышав звук открывшейся двери.

– Пойдемте.

А может, это не результат обучения, а природный дар – изъясняться исключительно односложными предложениями? Майя аккуратно спустила ноги на пол, подровняла нотные листы.

– Куда?

– Ну, вы же хотели мне что-то рассказать и объяснить.

– И для этого надо куда-то идти? – кажется, она заразилась его лаконичной манерой.

– Это – переговорная. Через пятнадцать минут сюда придет клиент, с которым будет работать группа людей. Комнату к этому моменту желательно подготовить, – взгляд на гору фантиков посредине стола был более чем красноречив. Теперь ее щелкнули по носу. Надоело!

– Ладно, – Майя вздохнула и потянулась за пальто и шапкой. – Как скажете. – А потом, после паузы, все-таки добавила, преодолев внутренний барьер: – Наверное, я должна извиниться. Но подожду до места назначения.

Ее благородство не оценили. Илья Юльевич просто развернулся, давая таким образом понять, что надо следовать за ним.

Оказались они в итоге в кафе на три этажа ниже. Заведение было под стать самому зданию – претенциозное и наверняка дорогое, но Майя предпочла даже не заглядывать в меню, чтобы не травмировать психику. А может, и следовало это сделать, потому что следующая фраза поставила в тупик.

– Что вы будете, Майя?

На этот вопрос, заданный тоном безукоризненно воспитанного человека, ей захотелось ответить что-нибудь про тушки летучих мышей или сушеных жаб. А на самом деле она бы не отказалась от тарелки борща и котлеты с гречкой. Но вместо этого инфантильно спросила:

– Конфет нельзя?

Разумеется, ей ответили, что нельзя. После чего тоном томным и загадочным Майя заявила, что хочет чизкейк. Он и был заказан.

Пауза в этот раз отсутствовала. И едва официант отошел от столика, бездушный робот в человеческом обличии подал голос:

– Я вас внимательно слушаю.

– Внимательно – это хорошо. Музыканты ценят внимательных слушателей, – язвить получалось плохо. Само место давило на Майю. Не говоря уж о персоне напротив. Ну и не стоит тогда продолжать мучения. Как говорится, раньше сядешь – раньше конечная. – Во-первых, извините.

– За что именно?

Ух, какой противный! Невероятно просто! Ошибок не прощает, руки не протягивает. Потому что они у него все время как будто в карманах пиджака, застегнутого на все пуговицы. И галстук завязан так туго, что удивительно – как он дышит. А и не дышит, наверное. Роботы не дышат. И с чего она решила, что он похож на актера из рекламы ее любимых духов?! Ничего общего.

– А вы любите ставить людей на место, да? У вас к этому явный талант.

– У меня много талантов, – он каким-то удивительно точным жестом поправил рукава пиджака. Вряд ли специально, но блеснуло золото часов и запонки. – Так за что именно вы извиняетесь?

Танк. Тяжелый непрошибаемый танк, который прет напролом, наплевав на чувства окружающих. Майя вздохнула и с видом пай-девочки произнесла:

– За то, что нарушила ваши планы и покой вашего офиса.

Вышло на удивление искренне. И даже Илья Юльевич изволил милостиво кивнуть.

– Хорошо, принято. Я слушаю дальше. Вы обещали что-то объяснить.

Похоже, он все делает по какому-то ему одному известному списку. И сейчас допрашивал Майю согласно этого списка. Она вдруг почувствовала, что очень устала. А ей еще к завтрашним занятиям готовиться… Надо заканчивать это аутодафе. Главное, покаяться поубедительнее.

– Собственно, речь шла о причинах моего безобразного поведения. Все дело в споре – мы поспорили с моим другом Всеволодом, что я смогу заработать пять тысяч игрой на скрипке в деловом сердце Москвы. И я выиграла! – отработанным жестом щелкнула пальцами… С вашей щедрой помощью, разумеется. А потом Сева усомнился в моих словах. И пришлось… искать свидетеля. Вот и все. Я думала, может быть, вам будет интересно, ради какой ИМЕННО глупости вам пришлось терпеть такие лишения.

Он молча смотрел. Под этим безмолвным взглядом на столе расставляли чашки, приборы, тарелку с чизкейком. А Майя вдруг очень четко поняла, что они с Севкой свернули сегодня не туда. Велосипедисты выехали на автобан. Въехали в тоннель. У Севы хватило ума развернуться и сбежать. А на Майю сейчас неотвратимо надвигался скоростной и одновременно тяжелый автомобиль. И выхода из тоннеля нет.

Она колупнула чизкейк. Он был вкусным, но совершенно не лез в горло. Майя слишком много сладкого сегодня съела. Сейчас бы котлетку с гречкой…

– И куда был потрачен выигрыш?

Она моргнула от неожиданности. Думала, список вопросов исчерпался. Но нет, а как же про деньги – и не спросить? Бизнесмен иначе не может.

– Мы спорили не на деньги, а на желание, – она заставила себя проглотить еще кусок и поняла, что больше не осилит. – А если вы про деньги, которые мне дали, – то никуда не потратила, лежат дома как трофей. Могу вернуть.

– Не надо. Они ваши. Вы честно их заработали, – бесстрастный взгляд переместился на едва тронутый десерт. – Торт невкусный?

– Аппетит пропал, – Майя резко отодвинула от себя тарелку. – И со сладким сегодня перебор. Знаете, Илья Юльевич, я, пожалуй, пойду. У вас дела наверняка, мне еще сегодня тоже… – махнула рукой. – Неважно. Спасибо за кофе, конфеты, чизкейк и неоценимую помощь.

Майя не поняла, как у него в руках оказались его пальто и ее шапка. И почему они вышли вместе. Но спустя пять минут стояли на первом этаже, и Илья Юльевич спрашивал про жетон. Да кто бы знал, куда она его засунула?! Впрочем, нашелся. В кармане пальто. Вернула на стойку, после чего Майю вычеркнули из электронного журнала. Все, можно на воздух.

За стеклянными дверями офисного центра было темное поздневечернее небо, огни многочисленных фонарей и ярко освещенный и оттого светлый почти до белого асфальт. Декабрьский вечер вступил в свои права. Майя развернулась и откинула с лица заброшенную туда ветром прядь волос. Надо прощаться. И шапку забрать.

Шапку ей вернули. Прямо на голову. Аккуратно надели, мимолетно коснувшись твердыми прохладными пальцами скул. Он наклонил голову набок, разглядывая результат своих действий. Едва заметно кивнул – удовлетворенно.

– Вы очень смелая девушка, Майя. И ваша цыганочка была исполнена почти так же хорошо, как и Вивальди.

Смелая девушка несколько секунд стояла, приоткрыв рот. А потом тихо выдохнула: «До свидания» – и почти бегом бросилась в сторону метро, едва не обронив при этом скрипичный футляр.

* * *

Декабрь – всегда немного сумасшедший месяц. Конец года. Выполнение плана. Итоговые совещания. Илья не успевал. Четко распределяя фронт работ между заместителями, все равно – не успевал. Дни сменяли друг друга со скоростью света. Лечь поздно вечером, выключая прикроватный светильник, встать в шесть утра на звук будильника. Это были опознавательные флажки смены дня и ночи. Надо все успеть до Нового года. А выспится в Сочи. Илья был в этом уверен.

И все же выбрал один день, чтобы покинуть офис пораньше. Иногда дома работалось лучше, чем в кабинете бизнесцентра.

* * *

Гаденыш был сегодня в ударе. В самом настоящем гаденышевом ударе. Сначала он уткнулся в свой айфон, никак не реагируя на попытки Майи объяснить хоть что-то про доли. Потом, когда она попыталась надавить на его несуществующую сознательность, опрокинул стакан с соком на нотную тетрадь и на Майю. Крики-вопли, явление домработницы и маменьки. Когда-то во время всей этой суеты он успел разрезать ее нотную папку – но это Майя заметила гораздо позже. Тогда же, когда и испорченный рукав пальто. А в тот момент она сдалась, молча сделала домашнюю работу по сольфеджио за избалованного десятилетку и в который раз поклялась себе, что приходит сюда в последний раз, – нервов Майя здесь оставляет гораздо больше, чем получает денег.

Порезанный рукав она обнаружила уже за дверью. Выругалась сквозь зубы, но не звонить же обратно – что предъявишь? Родители мальчишки ни за что не поверят, что это их солнышко так порезвилось. Настроение упало на одно деление, пока Майя разглядывала неровный разрез на пальто. Малолетний отморозок, вот он кто. Нет, все, ни ногой больше сюда! Идея подработать на репетиторстве оказалась провальной. Или это ее фирменное Майское везение?

То, что от избалованного ребенка пострадала еще и нотная папка, Майя поняла только на улице. Когда вдруг почувствовала, что в руке очень легкая ноша. Причина стала ясна тут же – длинный и тоже неровный разрез. Через который уже успело выпасть все содержимое папки. Вот черт! Хорошо, что отошла недалеко от дома, где жил Гаденыш. Надо просто вернуться по своим следам.

Майя обернулась, чтобы увидеть, как в пяти метрах от нее на ее собственную нотную тетрадь паркуется большой черный автомобиль. Он и стал каплей – огромной темной каплей, вобравшей в себя все: усталость, обиду, облитую соком блузку, испорченное пальто, гадкую улыбку ребенка, уверенного в своей безнаказанности. Майя почувствовала себя героиней всех романов всех Бронте одновременно. И кинулась к машине.

Удары ладони по черному гладкому корпусу получались громкие. По крайней мере, владелец авто на них среагировал быстро. Дверь со стороны водителя распахнулась, и из автомобиля показалась высокая мужская фигура в темном пальто.

– Майя?!

Совершенно того не желая, она думала о нем каждый вечер с той встречи. Все десять дней. Все десять вечеров. Зажимала в руке уже порядком помятую визитную карточку – даже элитного качества картон не выдерживал такого обращения – и вспоминала. Широкие плечи в темном пиджаке. Внимательный взгляд. Едва уловимый горьковатый аромат парфюма. Твердые прохладные пальцы на ее скулах. «Я помню».

Помнила и она. И все примеривала к нему имя. Илья. И-лья. Иль-я. Не подходило никак. И это почему-то раздражало.

И теперь вот вам – пожалуйста. Словно материализовался из ее десяти ежевечерних мыслей.

– Это опять вы?!

– В общем-то, такой вопрос могу задать и я. Вы закончили со скрипкой и осваиваете ударные? – он указал взглядом на ее ладонь на крышке багажника.

Мало того что не давал покоя в мыслях десять вечеров, так еще и теперь… добил.

– Там мои ноты!!! – она со всей силы пнула автомобильную шину. – МОИ НОТЫ! А вы на них… колесом! Вы меня преследуете!

Она добилась того, что у него от удивления округлились глаза. Но тут Майе стало все равно. Она чувствовала себя и героиней всех самых жалостливых романов Диккенса заодно. Всеми обиженной и очень-очень несчастной. И очень-очень уставшей вдруг.

Села на бордюр, уткнувшись лицом в согнутые колени. И проговорила оттуда глухо:

– Отгоните машину.

В тот момент ей было совершенно все равно, слышит он или нет. Но хлопнула дверь. Негромко заурчал мотор, и послышался шорох шин. Майя подняла голову и увидела свои ноты. С четким рисунком автомобильного протектора.

Пока она оттирала тетрадь от автографа машины и убирала ее в рюкзак, Илья Юльевич вернул своего железного коня на место и вышел из автомобиля. Майя застегнула рюкзак и уставилась на пару мужских ног перед собой. О стрелки на брюках, наверное, можно порезаться. А в черных туфлях при удачном свете поймать свое отражение.

Ноги молчали. Точнее, молчал их обладатель, стоя неподвижно. Майя запрокинула голову, пытаясь разглядеть лицо. Вставать с бордюра категорически не хотелось.

– Дядя, дай папиросочку, у тебя штаны в полосочку.

Наверное, потому, что штаны были совсем не в полоску, а черные, дядя ничего не ответил, а продолжил смотреть на нее сверху вниз. У Майи затекла шея, и она опустила голову.

– Не куришь? Я тоже. А сейчас хочется. Ужасно просто хочется. День дурацкий, – а потом она все-таки вздохнула. И все-таки шмыгнула носом. – Ненавижу детей!

– Почему рукав порван? – донеслось сверху спокойное.

– Именно поэтому я ненавижу детей, – Майя попыталась стянуть края разреза. – Хорошее пальто, год назад купили.

– Ясно. Вставай.

Вставать она не собиралась. Ей вообще стало как-то уже совсем все равно. Накатило полнейшее равнодушие ко всему. Нехороший признак, но даже на это было все равно.

– Не хочу. Я устала и посижу тут. Помедитирую. Или порепетирую.

Майя попыталась откинуться на рюкзак и вытянуть ноги. Но ей не дали. Подняли вверх – спасибо, что не за шкирку, потрудились за локоть взять.

– Ты замерзнешь и заболеешь. Пошли.

У нее возникло парадоксальное чувство, что он сейчас поправит ей шапку. Вместо этого поправила сама. По крайней мере, попыталась.

– Меня не пустят никуда в таком виде.

Ответа не последовало. Снова за локоть – и вперед. Видимо, ей и в самом деле все равно, потому что пошла.

Равнодушие кончилось в лифте – под его взглядом. Тем самым, от которого все должно уменьшаться. Но Майя уменьшаться не собиралась. Она и идти с ним не собиралась. В гости не напрашивалась. Так что нечего тут на нее так смотреть! Да, у нее грязные ботинки, потому что по рассеянности вляпалась в лужу, рваное пальто, о которое она только что вытерла тетрадь, по которой проехался какой-то бездушный тип. И шапка наверняка набок. И очень хочется плакать. Или как-нибудь еще выпустить то, что накопилось внутри за сегодняшний день. За все десять дней до.

– В том месте, куда мы направляемся, у меня будет возможность уединиться и чинно порыдать?

– Мне казалось, что чинно вы не умеете, Майя, – послушался невозмутимый ответ.

Ну надо же. Чувствуется, перед ней большой знаток по части женских слез. И черта с два она скажет ему «Вы» после того, как десять вечеров примеряла так и эдак его имя.

– У меня много талантов, Илья. А Юльевича я потеряла где-то. Вместе с местоимением «Вы».

– Не получается чинно, можно не стараться.

Ей показалось, да, наверняка показалось – что при этих словах он слегка, самую чуточку улыбнулся. Но двери лифта разъехались. Показалось. Он не умеет улыбаться. Его идеально выбритые щеки просто не выдержат такой нагрузки.

За дверями лифта показался просторный холл, а в нем – диван, столик, икебана. И всего две двери – но очень солидные. К одной из них шагнул Илья. Через пару секунд она распахнулась под его приглашающий жест. Майя задрала голову вверх.

– Надписи «Lasciate ogni speranza, voi ch’entrate»[8] нету вроде. Ладно, зайду.

То, что он хмыкнул, ей снова показалось, не иначе. Или знаем итальянский, Илья? Тогда браво.

Внутри оказалось так роскошно, что Майе срочно захотелось зажмуриться. Чтобы не разглядывать. Но зажмуриться не получилось – он протянул руку за пальто. Пришлось снимать и отдавать. И спросить – исключительно с целью встряхнуть себя.

– Мы где? Это замок Синей Бороды?

– По утрам у меня отрастает, да.

Ей определенно снова почудилась улыбка в его словах, но лицо было абсолютно серьезным, когда Илья забирал пальто. А она вдруг некстати поймала себя на том, что гадает, какие у Синей Бороды бывают по утрам, после сна, щеки. Скорее всего, не такие идеально гладкие, как сейчас.

Начало-о-о-сь… Визиты к этому товарищу ничем хорошим не заканчивались, если верить сказке.

– Сейчас я провожу тебя в ванную, ты отмоешься, приведешь себя в порядок. Я сделаю горячий чай. А потом решим, как отправить тебя домой.

Четкая инструкция была приведена в действие. Ее провели в ванную комнату – именно комнату, метров десять по площади, размером со спальню Майи в родительской трехкомнатной хрущевке, и оставили одну.

Все было белым и бежевым, блестящим, идеально чистым. Включая штук пять разнокалиберных полотенец. И какое из них можно взять? Майя выглянула за дверь. И поняла, что совершенно не представляет, куда идти. И что в квартире тишина. Абсолютная тишина и красота.

Дело даже не в роскоши обстановки – в гнезде гаденышей было тоже очень круто. А в том, что все находилось на своем месте. Удивительно просторно и гармонично. Эта квартира была живой. Красивой, роскошной, но живой. Она дарила ощущение комфорта – в отличие от хозяина. И ее хотелось рассмотреть. Когда еще Майе представится шанс походить по апартаментам класса люкс?

Спустя пять минут Майя вынуждена была констатировать удивительный факт: она заблудилась. Даже представить не могла, что в квартире в центре Москвы можно заблудиться. В этой, как оказалось, можно. Но не кричать же – «Ау!». Хоть бы хозяин голос подал, хотя бы какой-то звук выдал, где находится владелец. Но – тишина.

Майя наугад открыла дверь. Так, тут спальня. Правда, указывало на это только наличие огромной кровати. Остальное было стерильно – ни одежды, ни безделушек. Находиться в чужой, тем более мужской спальне казалось очень неприличным, но идей, куда двигать, по-прежнему не было. Справа еще одна дверь, ее Майя и толкнула. Ура, ванная! Но, увы, не та, в которую ее привели сначала, – другая. Темно-серый, почти черный кафель. Белые вставки в нем. Синие полотенца. И огромное зеркало напротив двери. Увидев свое отражение, Майя охнула. Пролитый сок засох безобразными пятнами на кремовой блузке. Теперь на месте цветочного рисунка красовались огромные пятна омерзительного желто-коричневого цвета – будто Майю тошнило. Ужас какой. Она принялась спешно стаскивать блузку. Простой белый бюстгальтер под ней тоже был уже не совсем белым. Нет, стирать здесь все это нельзя – что, она потом выйдет в мокром белье и блузке? Майя представила, как это будет выглядеть, и хмыкнула. Неканонический сюжет во всей красе: «Совращение Синей Бороды юной пастушкой». А потом коснулась кожи чуть выше груди и брезгливо поморщилась. Фу, еще и липкая! Нет, вот это надо срочно смыть. А потом все надеть снова, постирает уже дома. Бюстгальтер отправился на небольшой пуфик у стены, в компанию к блузке и синему полотенцу.

Майя успела наклониться над серой гранитной раковиной и дотронуться до крана. Больше ничего не успела сделать – дверь ванной комнаты открылась. Она отдернула от крана руки, инстинктивно прикрылась ими и резко развернулась ко входу. В дверях стоял хозяин квартиры.

Он снял пиджак и галстук. И без этих атрибутов мужского гардероба, только лишь в черных брюках и белой рубашке, казался… Словно рыцарь, снявший тяжелые доспехи. И лицо… Майя не могла разгадать выражение, но его лицо тоже, кажется, сняло броню.

Он был без защиты. Так почему же она закрывается?

Она опустила руки.

Он не опустил взгляд.

А дальше…

Кажется, кто-то когда-то написал сценарий того, что должно было произойти в этот вечер в этой квартире. И Майя именно сейчас вспомнила, что знает этот сценарий. Потому что ощущение предопределенности происходящего не покидало ни на секунду. И поэтому она шагнула к нему. И не удивилась, что он шагнул тоже.

И ей было абсолютно точно предопределено прижаться голой грудью к хрусткой ткани накрахмаленной рубашки. И поднять лицо. И дать себя поцеловать. И понять, что раньше не целовалась никогда – хотя считала иначе, и даже на третьем курсе, недавно… Это было последним, о чем она еще успела вспомнить, прежде чем перестала думать и вспоминать вообще.

Глаза закрылись сами собой. Майя всегда закрывала глаза, когда играла что-то важное. То, что происходило сейчас, было в сто раз важнее любого выступления. В те мгновения ей казалось, что происходит самое важное и главное в ее жизни. И поэтому сейчас просто необходимо было закрыть глаза. Чтобы не пропустить ничего из обрушившихся на нее ощущений – твердых губ и частого чужого дыхания, мужских рук на спине и гладких коротких волос на его затылке под собственными пальцами.

Майя открыла глаза – потом, когда ее подхватили на руки. Прощально мелькнули перед взглядом залитая соком блузка и бюстгальтер. Она еще успела увидеть, что простыни, на которые ее опустили, темно-шоколадного цвета. А потом Майя снова зажмурилась.

Она прекрасно понимала, что сейчас произойдет. Она… она хотела этого. Но не готова была увидеть. Как раздевают ее. Как раздевается он. Ей проще было смотреть руками. Робко по широким плечам. Смелее – по шее и затылку. Снова робко – по груди, на которой что-то слегка щекотало и кололо ладонь. И дальше не решиться.

Он был гораздо смелее. Он был смелым, как взрослый, опытный мужчина. И она позволила ему все. Потому что именно так и было написано в сценарии. Потому что так предопределено. Только глаза открывать было все равно немного стыдно. Особенно когда мужская рука мягко, но уверенно отвела в сторону колено. Одно. Другое.

Майя зажмурилась сильнее. Она знала, что сейчас произойдет. И что будет больно – более опытные подружки рассказывали. Поэтому задержала дыхание.

А боли почему-то почти не было. Скорее, дискомфорт – причем больше в растянутых бедрах, чем… между ними. Может быть, станет больно, когда он начнет двигаться? Только он не двигался. Только шею обжигало горячее дыхание. Только сердце оглушительно стучало где-то в горле. И Майя поняла, что именно сейчас должна открыть глаза.

Его лицо матово блестит. Еще полчаса назад идеально лежавшие волосы взъерошены – ею, что ли? И немой вопрос в широко раскрытых глазах.

Черт. Она должна была сказать. Предупредить. А теперь… кажется… поздно.

– Майя?… – ее имя содержало тот же вопрос, который читался во взгляде. Она знала, о чем он спрашивал.

– Все в порядке, – торопливо и вдруг сильнее сжимая пальцами его плечи. – Все нормально.

Молчание и неподвижность. Неужели… неужели в сценарии ошибка?! А потом его тихое-тихое:

– Мне остановиться?

– Нет! – и сил больше не осталось выносить его взгляд. Она зажмурилась и уткнулась лицом в пахнущую горьким ароматом шею. – Пожалуйста, нет. Не останавливайся.

* * *

Он широко открыл окно на лоджии. Холод не пугал. Хотелось воздуха. Просто воздуха.

Дышать. И курить. Где-то там, за спиной, за закрытой дверью – спальня. А за спальней – ванная, где сейчас приводит себя в порядок девочка. Девочка! Твою мать…

Илья глубоко затянулся. И ме-е-едленно выдохнул.

Студентка. Он дошел до студенток-девственниц. Спасибо, хоть совершеннолетняя. И что дальше? А дальше уже просто некуда.

Он вообще не понял, как все произошло. Он не собирался укладывать ее в кровать.

Кто-то явно поиздевался над девочкой, и надо было элементарно отмыть ботинки и пальто и вызвать для нее такси. Все! Что Илья и собирался сделать.

Но как Майя оказалась там? В его ванной. Обнаженная до пояса. И прямой приглашающий взгляд. А дальше – полное помутнение.

Как он не понял, как не почувствовал, что она никогда ни с кем? Там же можно было догадаться… Нет, целовалась она… в общем, нормально целовалась, но дальше… а дальше он не думал. Он вообще разучился думать про женщин за последний год. И заниматься любовью тоже.

Хороший секс, удовлетворяющий обе стороны, чтобы разойтись до следующего раза. Если следующий раз будет, конечно.

Все его женщины в последний год – взрослые, опытные и понимающие. Негласное соблюдение правил игры было необходимым условием. Умение играть вознаграждалось щедро.

Если бы Илья понял, что у Майи первый раз, он бы все сделал по-другому.

Если бы понял… то вообще ничего бы не было.

А он понял поздно, буквально через секунду после того, когда уже не исправить.

На улице шел мелкий снег. Какой-то совсем не декабрьский – мокрый, слякотный.

Илья вынул из пачки очередную сигарету.

Когда включился мозг и пришло осознание происходящего, он уже не терял контроль, двигался аккуратно и сделал прерванный. Позаботился, называется. И даже спросил тихо:

– У тебя все нормально?

А она не ответила. Вместо этого одарила его каким-то совершенно по-детски открытым взглядом и задала вопрос:

– Скажи, тебя часто называют Июлем?

– А должны? – Илья не смог скрыть удивления.

Он так и не откатился в сторону – нависал над ней на приподнятых руках и разглядывал. Мозг работал как компьютер: «Она в порядке? Ей очень больно? Не плачет?»

Она не плакала. Ее глаза были распахнуты, смотрели доверчиво прямо на него, и в них была чистота. Такая чистота, которую он давно не видел в людях… с тех пор, как Дуня ушла…

– И-лья ЮЛЬ-евич, – почти пропела Майя по слогам, словно выговаривая: «Что же тут непонятного, глупый ты человек», – а потом добавила обычным голосом: – Ты определенно Июль. Жаркое солнце в полдень.

Жаркое солнце в полдень… Разве такое можно, девочка, говорить незнакомым людям? Они же тебе не только пальто испортят, но и…

Илья наконец освободил девушку от себя. Сел на кровать спиной к Майе и потянулся к шкафу-купе.

– Я господин без сердца. А тебе, наверное, сейчас надо в душ. Я… не думал, что это случится. В любом случае, если что потребуется, – потер виски пальцами, соображая, – из аптечки, бинты, я не знаю… позови.

После чего натянул джинсы с футболкой и, не оборачиваясь, вышел.

Недокуренная сигарета полетела в пепельницу, а он взял новую.

В спальню Илья вернулся после пятой. Майя была уже там, одетая, с опухшими глазами. Он опустил взгляд на блузку в грязных разводах. Стало ясно, почему она стояла в ванной голая. Майе перепало гораздо больше от ребенка, чем подумалось в самом начале, а потом он сам… довершил этот день. Как последняя сволочь.

А она держалась, гордо задрав распухший от слез нос и сделав шаг по направлению к выходу:

– Поздно. Я хорошая девочка и к девяти должна быть дома.

Илья вспомнил о грязных ботинках хорошей девочки и испорченном пальто. Сказал:

– Я отвезу.

– Спасибо. Я знаю, как пользоваться метро.

– Тебя не пустят в таком виде.

– Ты давно не был в метро, Июль, – Майя все-таки оставила за ним это солнечное имя. Упрямая. – Там и не такое встречается.

Он смотрел на нее некоторое время, а потом кивнул и пошел в прихожую. Она последовала за ним. К тому времени, когда Майя обулась, надела пальто и взяла свой рюкзак, он был полностью готов.

Конечно, в метро Илья не спускался очень давно, но в том, что девочку остановит первый же встретившийся полицейский, сомневаться не приходилось. И довезти до дома – это самое малое, что он может сделать для нее… после всего.

Весь обратный путь от дверей квартиры до стоянки они проделали молча.

– Где ты живешь? – спросил Илья, открывая перед Майей дверь «мерседеса».

– Мы живём на Занзибаре, в Калахари и Сахаре, на горе Фернандо-По, где гуляет Гиппо-по по широкой Лимпопо, – она очень старалась говорить бодро и беззаботно.

– Садись в машину, – тихо проговорил он.

– Черемушки.

Майя села, он закрыл за ней дверь.

По дороге в Черемушки они снова молчали. Каждый думал о своем. Или об одном и том же. Но разговаривать друг с другом было не о чем. Он следил за девушкой боковым зрением. Она сидела практически неподвижно, обнимая рюкзак, лежавший на коленях. Сама смотрела только вперед – на дорогу через лобовое стекло, и глаза ее казались огромными. Все еще детскими, но при этом чуточку женскими. Майя изо всех сил пыталась сохранить невозмутимость. Но у нее это плохо получалось. И все же она старалась. Маленькая революционерка.

Только уже когда машина подъехала к району, Майя тихо подала голос. Она стала направлять:

– Сейчас надо будет свернуть с дороги направо… обогнуть вот этот дом, там дальше двор… да, вот так… и следующий за ним…

Он четко следовал указаниям и заглушил мотор перед указанным подъездом типовой хрущевки. Повернул голову, чтобы посмотреть на девушку:

– Ты здесь живешь?

– Да. С родителями, – ответила она, пряча от него лицо.

Илья понимал, что надо что-то сейчас сказать, такое… хорошее. Да даже просто извиниться, хотя «прости» в такой ситуации прозвучит глупее некуда. Поэтому они оба опять молчали.

Пока наконец она не взялась за ручку двери, а он не произнес:

– Я не хотел тебя обидеть.

– И не обидел. За все заплачено, – это должно было прозвучать по-взрослому, а получилось звеняще, выдав боль.

Хлопнула дверь «мерседеса». Илья проводил Майю взглядом до подъезда, потом еще посидел, глядя на дом, а потом завел мотор.

Домой он вернулся в полночь, после того как бесцельно ездил по городу почти два часа, пытаясь привести в порядок голову и мысли.

Дома Илью встретила кружка нетронутого остывшего чая для Майи.

И он снова курил.

А через день улетел в Сочи.

* * *

– Майя, почему так поздно? – в прихожую вышла мать, вытирая руки полотенцем. Пахло вкусным домашним ужином.

Я сегодня стала женщиной, мама. Я теперь такая же, как ты. Ты это видишь? Замечаешь? Чувствуешь?

А вслух она сказала:

– У меня были занятия – репетиторские.

– Ах, да, я и забыла, – кивнула мать. А потом охнула: – Маечка, что с пальто?!

– Мам, я не пойду больше туда, – Майя стянула с плеч верхнюю одежду и со второй попытки пристроила на вешалку. – Там ребенок… совсем гадкий. Избалованный. Это он мне пальто испортил.

Мать всплеснула руками.

– Конечно, о чем речь, доченька! Нечего иметь дело с такими людьми! Ты голодная?

Уже нет. Меня чаем напоили. Таким, мама, чаем…

– Может быть, попозже. А где папа?

– У него же сегодня генеральный прогон. Раньше половины одиннадцатого дома не будет.

Генеральный прогон. Репетиция. Концерт. Правильные привычные слова. Папа – пианист в оркестре киностудии «Мосфильм». Мама – концертмейстер у весьма известного баса. Родной знакомый мир.

Только Майя уже не та. Сегодня все изменилось.

– Я подожду и поужинаю с папой.

Мама принялась что-то привычно ворчать про поздние ужины мужа и дочери, а Майя прошла в комнату. И первым делом разорвала в мелкие клочки визитную карточку. Только это не помогло. Потому что она все равно помнила все.

Но все последующие дни упорно пыталась забыть.

* * *

Курортный город готовился к предстоящей встрече Нового года, поэтому слова местных партнеров о бесперспективности проекта и срочной продаже недостроя не произвели на Илью Юльевича никакого впечатления. Он был уверен, что так удачно найденный покупатель – подставная фирма, через которую партнеры просто полностью возьмут гостиничный комплекс в свои руки.

Илья пообщался с персоналом в гостинице, где остановился, с таксистом, который вез от аэропорта, задавал нужные вопросы, изучил статистику по отечественному туризму и знал, что через две недели ожидается большой поток отдыхающих. Люди приедут встретить Новый год на берегу моря, покататься на горных лыжах, посетить концерты, которые теперь в большом количестве проходят во время праздников именно здесь. Это деньги. Большие деньги. Летний сезон. Зимний сезон. И Илья не будет продавать свою долю. Более того, он добьется четкого разграничения помещений с закреплением за каждым из них права собственности. Уступив саму гостиницу партнерам, возьмет первый этаж с галереей магазинов и кафе. Для сдачи в аренду. Диверсификация бизнеса. Только и всего.

Переговоры были непростыми и напряженными. Илья дал понять, что знает глубину вопроса, цены и намекнул на прекращение финансирования в случае отказа от его условий. Также он дал понять, что способен нажать, где надо, чтобы местные филиалы банков отказали в кредитовании – связи для этого имеются. А комплекс надо было сдать уже к концу будущего года – как раз к следующему Рождеству, сроки поджимали, искать новых инвесторов времени не было.

Местные попытались. Он их прижал к стенке. Но договориться удалось так, что остались довольны обе стороны. А чтобы уж совсем задобрить столичного гостя и сгладить все недоразумения, краснодарские партнеры предложили Илье сауну, горные лыжи, ресторан и прекрасную женскую компанию. Одним словом – отдых. В горы он поехал. Покатался – душу отвел. Там же был и ресторан. От остального отказался. С этим и в Москве без проблем, только потом тоска.

Время в самолете на обратном пути Илья провел за разработкой обязательных пунктов для предстоящего дополнительного соглашения.

Утром на следующий день вызвал к себе юридическую службу и провел совещание.

* * *

– Майя, ты будешь доедать? – Севка смотрел в ее тарелку.

– Нет, – она подвинула пальцем фаянсовый край.

– Спасибо! – Сева притянул к себе половину порции картошки с мясом и принялся энергично уничтожать.

– Сева, скажи мне, – Майя подперла щеку рукой, – я изменилась?

– Ты ешь мало, – товарищ детства почти добил и ее порцию.

– А в остальном?

– В нижнем смычке ленишься – не пойму, с чего?

– А в остальном? – с непонятным упорством.

– А в остальном Майя – как Майя! Пошли?

И он тоже не заметил. Никто не заметил. А она теперь женщина. И Майя старательно вытравливала память о том, благодаря кому это произошло.

Визитку – в клочья. Ту купюру, что он дал, – вручила Севке. Со словами, что передумала насчет автографа, все равно нереально, и что ее выигрыш-желание – это свидание Севы с Анькой. Аня – единственная, кого Майя могла назвать подругой, добрая и странная девочка из Смоленска. Странная – потому что вздыхала по Севке. По длинному и тощему Севке, который любил на свете три вещи: еду, контрабас и свою бабушку.

Севка перспективой свидания воодушевился – точнее, шансом вкусно поесть в кафе. А уж как была воодушевлена Аня – словами не передать.

* * *

– Илья Юльевич, – напомнила после совещания секретарь. – У вас сегодня встреча в Архитектуре.

Он кивнул головой и стал собираться. Водителя не взял. Вообще водителя Илья брал, только если работал по дороге, – для экономии времени. Но чаще водил машину сам – просто любил быть за рулем. Это помогало расслабляться.

По дороге в государственное учреждение он включил радио и перестроился в нужный ряд. А радио оказалось с классической пятиминуткой в конце каждого часа. И где-то там, в студии, диджей поставил Вивальди.

И все вернулось. Ноябрьская промозглость. Снег. Девочка-скрипачка с озябшими пальцами. И она же на его простынях.

«И-лья ЮЛЬ-евич».

Он сам не заметил, как сменил курс. Вместо того чтобы ехать в Управление архитектуры, свернул к консерватории. Зачем?! Он ведь даже не знает расписания. И не факт, что она там. Просто бесполезная трата времени. Но все же… убедиться, что в порядке. Руки-ноги целы.

Они были целы. Около консерватории собралась просто толпа учащихся. Наверное, пересменка. Утренние – уходят домой, послеобеденные – спешат на учебу. Но нелепую шапку он заметил сразу. Майя стояла в компании студенток. Таких же молоденьких, как и она сама.

Он смотрел, как она, размахивая футляром, что-то рассказывает. Эмоционально. Вспомнил цыганочку и против воли – улыбнулся. А потом откинулся головой на сиденье и закрыл глаза.

Чтобы через некоторое время открыть их вновь и найти все ту же шапку. На секунду оторвав взгляд от девушки, набрал номер секретаря:

– Светлана Егоровна, перенесите встречу в Архитектуре на вечер. Или, если не получится, на завтра.

* * *

Стоя недалеко от главного корпуса, Майя с Аней и еще несколькими девочками обсуждали все – наступающий Новый год и сессию, кто как готовится и кто и как будет справлять. И с кем. И что Влад с кафедры Штольца[9] лучше всех на курсе целуется. И что Аня идет на свидание с долговязым Севкой с кафедры контрабаса.

Майя слушала вполуха. Влад целоваться не умеет – теперь она знала это совершенно точно. Ей убедительно показали, как надо. А Севка – да что бы они понимали! Он явно самый талантливый на их курсе. Вырастет – будет как Дэвид. Только с контрабасом. По крайней мере, может таким стать, если ему выпадет шанс.

Кто-то что-то сказал про сегодняшние занятия, и Майя вздрогнула. А она сегодня едва не опозорилась. Шел урок по специальности, и все было хорошо и правильно – отработка технических приемов, повторы, разборы ошибок. А она вдруг… вдруг… в музыке услышала его. Ритм его дыхания. Какое оно было тогда. Именно такое – по размеру. Шестнадцатая, восьмая и шестнадцатая. Так он дышал, когда… И его вдохи и выдохи – переливы ослепительного солнечного света в яркой лазури. Июль. Жаркое солнце в зените.

– Майя, вы почему не играете?

Почему? Почему?! Потому, блин!

Кто-то рассмеялся, и она рассмеялась в ответ. И принялась рассказывать про последние гастроли мамы и ее баса. Рассказы Майи всегда слушались с интересом – потому что она была из семьи профессиональных музыкантов и деятельность ее родителей – пример того, что ждет их всех. Ну, может быть, кроме уникума Севки, который будет собирать многотысячные стадионы. Если не про… жрет свой талант.

Майя вдруг поняла, что не владеет вниманием аудитории. Что смотрят куда-то ей за спину. И Аня восхищенно и с некоторой завистью говорит:

– Наверное, это за Чеплыг.

Чеплыг – фамилия девушки с кафедры арфы. Она – уроженка Алдана, в ней причудливым образом сплелись якутские и русские корни. Девушка была невероятно яркой и пользовалась огромным успехом у противоположного пола. В том числе у мужчин гораздо старше себя.

Майя обернулась, чтобы посмотреть, кто там приехал за арфисткой-якутянкой. И замерла. У бордюра стоял черный автомобиль марки «мерседес». Ей со своего места не был виден номер, и она отступила на шаг.

Тот самый.

Она помнила все. Адрес дома и адрес офиса. Номер машины. Номер телефона – на память. А вчера обнаружила себя в метро на чужой ветке. Она знала, на какой выйдет станции. И что там будет.

Она просто постоит в сторонке, где-нибудь на парковке. Чтобы просто увидеть знакомый высокий силуэт в темном пальто, выходящий из стеклянных дверей. Увидеть. Просто увидеть. И ей этого хватит.

Майя развернула себя на половине пути к турникетам. И вернула на перрон. Глупости это все. Глупости. И небывальщина.

А теперь эта небывальщина обнаружилась напротив входа в ее альма-матер.

– Это за мной, – выговорили помимо воли губы. Чтобы убедить в первую очередь себя.

Она шла, чувствуя спиной любопытные взгляды и от этого излишне сильно размахивая футляром. Или – чтобы не упасть. Сердце билось тем самым ритмом – шестнадцатая, восьмая и шестнадцатая. А вдруг она ошиблась номером? А вдруг там – не он?

Он. За рулем – он. Майя знала, что сейчас на нее смотрят все ее недавние слушательницы.

Стук по стеклу – шестнадцатая, восьмая и шестнадцатая.

– Шеф, сколько до Черемушек?

Медленно опустилось стекло. Взгляд бывает медленным? Оказалось, бывает. Под ним сползло с Майи все – обида, злость, желание выпендриться. И осталось только самое настоящее и важное.

– Здравствуй, Июль.

– Здравствуй, Май.

Зима. Январь

Музыкальное сопровождение: И. – С. Бах. «Воздух». Вторая часть 3-й оркестровой сюиты

– Майя, дочка, папа уже шампанское открыл, беги скорее к столу!

– Бегу, мамочка.

Она последний раз взглянула на экран телефона. На два последних сообщения.

Май [23:25] Новогодний концерт для господина из первого ряда состоится вечером второго января. Тогда же будут вручены новогодние подарки.

p. s. С Новым годом, Июль. Я понимаю, что зима – не твое время года. Но все равно – желаю счастья. И тепла.

Июль [23:32] С Новым годом, Май. Господин из первого ряда постарается не опоздать на концерт и обязательно позвонит, чтобы обсудить время начала мероприятия. Не забудь загадать желание. Это самое главное в новогоднюю ночь.

Ей не хотелось гасить экран. Ей до сих пор не верилось в это – что он ответил на поздравление, почти сразу, через несколько минут, за полчаса до Нового года, когда все заняты чем-то… важным. Рядом с близкими и дорогими людьми. А он ответил. Ответил.

– Майя!

– Бегу-бегу!

Она все-таки погасила экран телефона и толкнула дверь своей комнаты. Чтобы пойти встречать Новый год с родителями. Звенеть чешским хрусталем, морща нос, сделать пару глотков колючего шампанского. И загадать желание под бой курантов – так, как он сказал. Желание, ровно противоположное тому, которое она шептала себе под нос еще три дня назад, на негнущихся ногах выпадая из «мерседеса». Как началось ее знакомство с машиной Ильи с наезда на ноты, так и продолжалось… сложно. Вот и в тот день, когда увидела его около консерватории, ноги тоже чуть не подвели.

После приветствия они какое-то время молча смотрели друг на друга. Майя просто не могла поверить окончательно, что он здесь. Вот после всех этих дней, после того ДНЯ, после спины «господина без сердца» и взахлеб слез пополам с водой в ванной комнате… той самой… в которой все так нечаянно и предопределенно началось. После миллиона удушенных в корне попыток ему позвонить и станций метро чужой ветки. После слышащегося ей в самых неожиданных мелодиях ритма его дыхания. После того, как она почти убедила себя, что все кончилось, едва начавшись. И утешаться можно лишь тем, что первый раз у нее случился с порядочным и опытным мужчиной. И будет что вспомнить потом, в конце концов. После собственного всхлипа на этой мысли. И вот после всего этого – он здесь и сейчас смотрит на нее. Смотрит и молчит…

Нет, Майя молчать не будет. Ей есть что сказать.

– Все-таки решил сделать стипендию имени себя любимого?

Оказывается, его гладко выбритые щеки вполне способны вынести нагрузку в виде улыбки. Майя завороженно смотрела, как приподнимаются уголки узких губ. Немного, но все же. И это улыбка. Самая настоящая. Искренняя.

– Пообедаешь со мной?

– Как в… – «прошлый раз с чаем?» не сказалось, хотя почти слетело с языка, который вдруг потерял связь с мозгом. Но голова в последний момент панически включилась. Включилась четким пониманием, что если Майя сейчас скажет про прошлый раз и чай, то черная машина тронется с места и уедет. А Майе останется только помахать ей вслед. И осознать, что больше она Илью никогда не увидит. А это… нет, это невозможно. Теперь – точно невозможно.

Она прокашлялась.

– Как… удачно. У меня как раз занятия закончились. И я очень голодная!

А потом он вышел из машины, чтобы помочь ей сесть. Будто сама не справится! Оказалось, что вот и не справится. Как только Июль оказался рядом… и, несмотря на заполненный выхлопными газами воздух мегаполиса, она остро ощутила незабытую горечь его парфюма… конечно, Майя поскользнулась. Июль поймал ее под локоть, но на черном капоте все равно отпечаталась пятерня. В общем, сложные у нее отношения с этой машиной. Как и с ее хозяином.

Под его внимательным взглядом она щелкнула ремнем безопасности и поправила на коленях скрипичный футляр. Покосилась на мужские руки на руле. Снег идеально ровной манжеты, золото запонки и часов. И пальцы – те самые, которые…

Мы же не будем говорить о том, что было десять дней назад? Никогда-никогда?

– Что ты хочешь поесть?

– Все, кроме конфет и чизкейков.

А потом был итальянский ресторан, небольшой и уютный. Правда, детали интерьера Майя так и не смогла позже вспомнить. Как и вкус наверняка достойной всяческого восхищения пасты с белыми грибами. Впрочем, Илья тоже не выказывал особо интереса к заказанному салату из горы зелени и тонко порезанных кусков говядины. И кофе на столе стоял нетронутый. А Майя мучительно искала темы для разговора, но почему-то замолкала после пары-тройки предложений. Сева… нет. Сессия – нет. Новый год – это личное. Что говорить? Что?! О чем?! Чтобы ему было интересно. Майе казалось, если не будет говорить, то он решит, что она сидит и думает о… о том, что случилось на темно-шоколадных простынях десять дней назад. Нет, это в самом деле так, но…

– Почему скрипка?

Это был тот вопрос, который вдруг сгладил все. И нашлась тема, и Майя болтала без умолку, и он слушал – слушал внимательно и вдумчиво. О родителях-пианистах. О фортепиано с четырех лет. О крепшей с каждым годом тихой, но упрямой ненависти к этому инструменту, который Майя не любила, не чувствовала, не понимала. О том, как однажды заглянула в класс струнных и смешной лохматый мальчишка дал ей подержать в руках смычок. Так в жизнь Майи вошла скрипка. И был бунт в десятилетнем возрасте. Но она отстояла СВОЕ право на СВОЙ инструмент.

Слова текли сами собой под пристальным взглядом. Все было так… так здорово, если бы не звонки его телефона. Ион отвечал на них. Совсем другим, сухим и ровным голосом – таким, каким разговаривал тогда с Майей, когда они с Севой нанесли визит к нему в офис.

– Мне надо на встречу, – кофе допит, третий по счету звонок завершился лаконичным распоряжением кому-то с непроизносимой должностью.

– Да, конечно, – ей оставалось только кивнуть. И проглотить слова о том, что готова каждый день так развлекать его за обедом. Сказать это по-настоящему взрослым и слегка ироничным тоном. Но не получится ведь…

– Куда тебя отвезти?

Вас же там уже очень сильно ждут, Илья Юльевич. Где-то в том месте, в котором серьезные люди решают серьезные вопросы.

– Тебя же ждут, – выдала самую елейную улыбку, какую смогла. – Я сама прекрасно доберусь. Спасибо за обед – было очень вкусно, – Майя так и не почувствовала вкуса того, что ела, но искренне верила в местную кухню.

– И до метро не надо? – к нему снова вернулся ровный и невозмутимый тон. Та улыбка в машине казалась теперь ненастоящей. Померещившейся.

– Нет.

Лишь кивнул.

Из ресторана вышли вместе. Попрощались друг с другом как вежливые взрослые люди. У него снова зазвонил телефон. Уже отвернувшись и делая первый шаг, Майя услышала спокойный голос и четкие указания кому-то из мира Ильи Юльевича.

Июль исчез.

А к вечеру Майя сдалась. Точнее, сдалась гордость. И сказала: «Звони!»

Только вот что сказать, Майя не знала. Впрочем, как известно, если не знаешь, что сказать, – говори по-французски. Но это справедливо для тех, у кого нет скрипки.

Не давая себе усомниться в правильности принятого решения, набрала выученный наизусть номер. После пятого гудка взяли трубку.

– Слушаю.

Слушай. Слушай, пожалуйста. Это для тебя. Вторая часть третьей оркестровой сюиты Баха.

Майя быстро положила телефон на кровать и взяла в руки скрипку. Вечерними репетициями в их доме никого не удивить. И соседи давно привыкли. Не двенадцать ночи же.

Больше всего она боялась потом услышать короткие гудки… или увидеть информацию о том, что звонок завершен. Но звонок был активным. Там, на другом конце… слушали. Кажется, Майя даже уловила ритм дыхания своего слушателя.

– Спокойной ночи, Июль, – пересохшими от волнения губами. И – отбой.

Теперь у него есть ее номер.

По которому он позвонил только через два дня.

За которые Майя едва не сошла с ума.

– Майка, ты еще не готова?! – Сева упер руки в пояс. – Мы же договаривались!

– Севочка, – в прихожую выглянула мама. – С Новым годом! Проходи, покушай. Горячее только из духовки.

На лице Севки отразился процесс внутренней борьбы.

– Иди уже! – Майя толкнула его в плечо. – У тебя есть пятнадцать минут, пока я собираюсь.

За пятнадцать минут Сева успел умять порцию горячего и салат. А потом они поехали гулять в центр. Красная площадь. Тверская. Где она две недели назад чуть не выронила телефон, когда Июль все-таки позвонил.

– Что делают студенты консерватории в пять вечера?

Звонок застал ее на рождественском базаре на Тверской. И Майя выпалила, не задумываясь и почти задыхаясь от волнения:

– На рождественском базаре выбирают подарки. Тебе купить глиняную свистульку в виде птички?

– Думаешь, это мой максимум как музыканта?

Она не удержалась от смеха. Севка покосился, но ничего не сказал.

– Начинать надо с простых вещей. И потом, знаешь… Представь себе, как удобно вызывать секретаршу свистком!

– Ты так считаешь? – совершенно серьезным тоном.

– Уверена! Но без тебя свистульку выбрать вряд ли получится.

– Она подбирается под рост? – невозмутимо.

– Почти. Тебе нужна свистулька или нет?!

Ему совершенно точно не нужна была глиняная птичка, которая издает, если в нее подуть, звонкие незамысловатые звуки, – Майя была в этом уверена. Но он сказал, что будет через полчаса. Севка, как только узнал, что сюда приедет Илья, тут же смылся. Он дал Илье прозвище «Медуз Горгоныч» – утверждал, что под его взглядом все каменеет – и всячески избегал разговоров про Горгоныча и всего, что может быть связано с ним.

Июль приехал. И они гуляли по базару, выбирали свистульку и ели яблоко в карамели. Точнее, ела Майя. Разумеется, извозилась вся – все, что можно есть на ходу и на улице, особенно мороженое, было ее проклятием. Ибо неизменно оказывалось не только во рту, но и везде. И потом в машине Июль оттирал ей щеки влажными салфетками. А она закрыла глаза, упивалась прикосновениями его пальцев к лицу и ждала.

Не дождалась. Ни разу! Ни разу!!! За все встречи после его приезда в консерваторию – ни одного поцелуя. Даже в щеку. Даже на прощание. Те влажные салфетки в машине стали самым интимным, что он позволил себе. Он, мужчина, который… Ее первый мужчина. И теперь вот, после всего, от чего у нее до сих пор при воспоминании алели щеки и ухало куда-то совсем вниз и внутрь сердце, – ни-че-го. Салфетки только. Салфетки!!! Встречи, обеды, машины, свистульки, салфетки. И ни одного поцелуя.

К концу месяца ей стало казаться, что еще чуть-чуть – и она сделает это сама. Потому что уже ничего не понимала. Что он делает? Зачем он это делает?! А поцелуя хотелось смертельно. А может, не только поцелуя.

Но он сделал это первым. Все-таки поцеловал. За три дня до Нового года.

Его машина припаркована у подъезда. И сказаны все слова. И Майя отвернулась, чтобы скрыть разочарование – уже почти до слез разочарование очередным сухим прощанием. Пальцы легли на ручку, и тут его негромкое:

– Май?

Она обернулась. Его лицо вдруг близко. Мягкое, аккуратное, невесомое, как пух, касание губами губ. И она сама тут же превращается в пух – нет тела, только звенящая невесомость. Рот приоткрывается сам собой. Приглашая.

Приглашение игнорируют. Еще одно касание губами – уже щеки. Теплым шепотом на ухо:

– Спокойной ночи, Май.

Если бы он не отстранился в тот момент, она бы его укусила. Правда!

Из «мерседеса» буквально выпала – машина ей мстит за те удары по багажнику, явно! Шла к подъезду, гордо задрав подбородок. И обещая себе клятвенно загадать под бой курантов желание, чтобы он куда-нибудь провалился. Ко всем чертям! Со своим июльским джентльменством, корней которого Майя решительно и тотально не понимала.

А в половину двенадцатого уходящего года она кардинально поменяла свое решение. И потом Июль фигурировал в загаданном желании. Он был, можно сказать, главным объектом того, о чем она просила, зажмурившись и глотая колючее шампанское.

После прогулки по новогоднему и нарядному центру Майя пришла домой ближе к четырем, когда все спали. И сама тоже рухнула в постель. Но перед сном снова перечитала его сообщение.

Он обещал позвонить второго. За неполных два дня наступившего года она выучила его поздравление наизусть. Историю русской музыки бы еще так выучить.

* * *

Ключ легко повернулся в замке, открывая дверь. Илья вошел в квартиру и нажал на выключатель. Прихожая озарилась мягким светом.

Дома было тихо, пусто и совсем не по-новогоднему. Елена Дмитриевна, домработница, которая приходила несколько раз в неделю и вела хозяйство, уехала к дочери и внуку на все выходные. Она возвратится только после Рождества.

В квартире царил идеальный порядок. И совсем не чувствовался праздник. Илья положил на столик ключи, снял пальто, прошел внутрь. После шумного Нового года в доме родителей он был рад тишине собственного жилища.

Это стало уже традицией – устраивать широкие гуляния с множеством гостей, размещенных в маленьких флигелях на территории усадьбы. Партнеры по бизнесу, преуспевающие юристы, нужные люди – круг хороших и важных знакомств. Привычный мир, который оживлял огромную столовую родительского дома. Успешные мужчины, ухоженные женщины, звон бокалов на тонких ножках, устрицы и черная икра на столах, поздравления, легкие беседы о делах и перспективах – по касательной буквально, но с прицелом на будущие более серьезные переговоры. Мать с прямой спиной и бриллиантами на шее.

– Илюша, мальчик мой, – подставила щеку для поцелуя и добавила чуть тише: – Там один из партнеров отца с дочкой приехал. Иди, развлеки девушку. Очень хорошенькая и только что из Лондона.

Она действительно была хорошенькой. Лет двадцать семь. И даже умненькой. И их даже посадили рядом.

Разговор Илья вел на автопилоте, время от времени поглядывая на отца, который улыбался одному из гостей. В последнее время Илья часто думал о том, как много в их общении разговоров про бизнес и как мало – про жизнь. Просто про жизнь.

Ты счастлив, папа? Конечно, у тебя есть мама, которая всегда рядом и поддерживает в любой ситуации. И груз на твоих плечах с годами стал так велик, что голова совсем белая и спина чуть ссутулилась. У тебя большой бизнес, большой дом и большой круг знакомств. Но ты счастлив?

– И я ужаснулась, увидев эту картину в галерее Тейт, – донесся до Ильи голос девушки.

– Вы увлекаетесь искусством? – машинально спросил он.

– История искусств входит в обязательную программу моего образования, – ответила гостья.

Алиса. Дочку партнера звали Алисой.

– Заинтриговали, – Илья сделал знак официанту наполнить бокалы. – Какое же у вас образование?

– О, у меня очень важное и нужное образование. Называется – идеальная жена, – Алиса подцепила с тарелки кусочек стебля спаржи и обмакнула его в сливочный соус.

– Идеальная жена – это профессия? Не знал.

– Конечно, в наше время на это учат, – в ее голосе слышались ирония и нескрываемый цинизм. – Одеться со вкусом, выглядеть ухоженно, иметь хорошее образование, уметь вести вежливую беседу, заполняя ненужные паузы в разговорах, развлекать гостей, сопровождать мужа. Идеальная жена – это профессия.

В это время из-за стола поднялся один из гостей, чтобы громко провозгласить тост, посвященный уходящему году, поэтому Илья мог не отвечать хорошенькой блондинке. Вместо этого он подумал о том, что Дуня совершенно точно не заканчивала подобных курсов и что ей этого не надо.

А красивая дочка партнера улыбалась как с обложки глянца. Ослепительно.

Сообщение Майи, пришедшее именно в этот момент на телефон, показалось чем-то инородным. Послание девочки, искреннее и бесхитростное.

– Так что же вам, Алиса, понравилось больше всего в галерее Тейт? – поинтересовался Илья, отложив телефон.

– Честно говоря, – ответила она, отпив из бокала холодный шипучий брют, – я не люблю живопись. Я просто в ней разбираюсь.

Ясно. А маленькая девочка в Москве любит скрипку. И живет музыкой.

Илья снова взял в руки телефон и набрал ответ Май.

Празднование, как обычно, прошло идеально. В полночь все громко поздравляли друг друга с наступившим Новым годом, потом гремел салют на улице, затем началась музыкальная программа. По традиции, были приглашены профессиональные исполнители. Спать все разошлись ближе к четырем утра. А первого числа, также по традиции, все с удовольствием угощались шашлыками на улице.

И все же, когда гости разъехались, мать не смогла скрыть своего разочарования.

– Она тебе не понравилась, да?

Несложно было догадаться, что речь шла об Алисе.

– Не понравилась.

– Хорошая девочка.

– Хорошая, – согласился Илья. – Для меня даже слишком.

Дома было тихо. Он привез с собой проекты договоров компании отца, в которую вскоре предстояло войти и Илье.

– Никто ничего не должен пронюхать, – сказал отец, вручая папку. – Иначе нам не дадут провернуть эту операцию.

Папка легла на рабочий стол в кабинете. Илья смотрел на нее и думал о том, что надо было уехать в горы. На всю праздничную неделю. В Швейцарию. Или во Францию. Горы. Снег. Лыжи. Вечером – приятная усталость во всем теле, ни о чем не думать. И никого не видеть. Он не заметил, как стал задыхаться. Он задыхался даже в новогоднюю ночь. От теории про идеальных жен. От пустоты вокруг и внутри.

Начать читать документы сейчас или сначала кофе?

Взгляд зацепился за разноцветную глиняную свистульку, которую ему недавно подарила Май. В тот день она с умным видом читала лекцию о том, чем отличались друг от друга стоявшие рядом штук двадцать абсолютно одинаковых на вид свистулек. Причем сочиняла с таким упоением и азартом, что прервать монолог было совершенно невозможно. А потом выпросила запеченное в карамели большое красное яблоко на тонкой палочке и ела его прямо на улице. Ее ужасная шапка снова сбилась набок, под конец Май перепачкала в карамели руки, шарф и перчатки, и он в машине оттирал влажными салфетками ее холодные, но румяные щеки. И чувствовал в этот момент себя на десять лет старше, чем был на самом деле.

Илья взял поделку и повертел ее в руках, разглядывая яркие аляповатые цветы. Он и сам не знал, зачем продолжал общаться с этой девочкой. Но в ней было столько жизни, столько бравады и вызова. Искренности. Что все равно звонил. И обещал перезвонить сегодня.

Илья поставил свистульку на стол. На часах – три пополудни. Набрал Май.

Соединилось после первого же гудка.

– Да?

– У тебя сегодня премьера, Май?

– В некотором роде. Если господин из первого ряда соберется. Привет. С наступившим, Июль, – ее голос слегка звенел, словно она его сдерживала. И был очень юным.

– С наступившим, Май, – он присел на угол стола и снова взял свистульку. – Как встретила Новый год?

– Гуляла по Красной площади с Севой. Тебя там видно не было.

– Это ты просто не заглядывала в Мавзолей.

Прошло около двух секунд, прежде чем Илья услышал ответ – громкий, веселый, захлебывающийся смех. Май несколько раз пыталась что-то проговорить, но у нее ничего не получалось – снова срывалась на хохот. Илья слушал, как прерывисто она дышит, пытаясь успокоиться, и поймал себя на том, что тоже улыбается.

– Прости, мы были без цветов, – наконец удалось выговорить Май, после чего они хохотали уже вдвоем.

– Меня не было в городе, – сказал он, когда веселье утихло. – Но сейчас уже в Москве и могу тебя забрать. Куда хочешь поехать?

А она вдруг замолчала. Совсем.

– Май?

– К тебе, – раздался тихий и серьезный ответ.

Теперь молчал он. Думал. Обо всем сразу. О том, что означают ее слова, о том, насколько он готов и насколько готова она, и о том, что Елена Дмитриевна что-то закупала из еды перед Новым годом, но вряд ли это подойдет для домашних девочек из хороших семей.

– Хорошо, – наконец сказал Илья, слыша ее чуть сбившееся дыхание в трубке. – Откуда тебя взять?

– Я дома, – голос Майи снова прозвучал звонко, и он подумал, что, наверное, эта звонкость проявляется, когда она волнуется. – Можешь туда подъехать?

Смелая маленькая Май. Революционерка.

– Да.

* * *

Никак не могла сообразить, что надеть. Хотелось юбку, но не имелось подходящей обуви. Юбка с желтыми ботинками будет смотреться нелепо. Значит, джинсы. К ним – что?

Опять хотелось что-то нежное, женственное. Ага, вот ту самую кремовую блузку в цветочек. Вообще зашибись.

Звонок телефона поставил финальную точку в ее мучениях. Вот эта, полосатая. Главное, что чистая.

Да и кто обратит внимание, какая на ней блузка? Если цель встречи – иное. Впрочем, простые голубые слипы этой цели тоже мало соответствовали, но альтернативы не было – поэтому…

Дверь квартиры щелкнула замком особенно громко.

А вот пассажирская «мерседеса» открылась бесшумно.

– Здравствуй, Июль.

* * *

Он второй раз за день открыл квартиру и зажег свет в прихожей. Май поставила небольшой бумажный пакет на полку, начала раздеваться. Как и в прошлый раз, он протянул руку. Теперь Илье вручили пуховик. Его гостья была в джинсах и полосатой блузке, совсем девчачьей. Она снова взяла пакет и ожидающе застыла в коридоре.

Май нервничала. Он это чувствовал. Повел ее в гостиную. Девушка остановилась посреди комнаты. Илья повернулся к ней. Она протянула яркий бумажный пакет со словами:

– Твой подарок. От Мая Июлю. В январе.

Внутри оказался большой новогодний шар. Красный. Бархатный. С маленькими золотистыми кистями.

– А я как раз сегодня подумал, что у меня совсем не новогодняя квартира, – сказал Илья, держа шар. – Ну что же, есть шанс все исправить. Спасибо, Май, – и протянул ей новогоднее украшение. Я сейчас принесу шампанское, а ты придумай, куда его можно повесить.

Она придумала. Когда Илья возвратился с бутылкой, парой фужеров и конфетами, шар нашел пристанище на фигурке носорога из черного дерева. Прямо так и свисал с круто загнутого рога, поблескивая кистями. Что там Илье недавно говорили про современное искусство в галерее Тейт?

Май стояла около кресла в углу и олицетворяла собой невинность, хотя уголки губ предательски подрагивали, выдавая, что она пребывает в восторге от собственной шалости.

– Неплохо, – оценивающе заметил Илья, после чего открыл шампанское и разлил его по узким высоким бокалам.

Он видел, что это шампанское, сухое, ей непривычно. И Май пьет крошечными глоточками, заедая совсем несладкий вкус напитка шоколадными конфетами.

Она еще не доросла до брюта. А он мог бы догадаться купить по дороге Asti.

– У меня для тебя тоже есть подарок.

Май оторвалась от конфет. Илья отодвинул ящик консоли и вынул белый пакет известной брендовой марки.

– С Новым годом.

Вопль, который издала Майя, говорил о том, что с подарком он угадал. В руках девушки была розовая шапка с двумя черными меховыми помпонами, имитирующими уши, а между ними – черный же маленький бантик. Нечто совершенно хулиганское.

Май в комнате уже не было – она убежала примерять подарок и вскоре вернулась с шапкой на голове и блестящими счастливыми глазами.

– Мне идет? – спросила она, принимая позу фотомодели.

– Очень, – кивнул Илья, – жаль только, что там не было с рожками чертенка.

Они смотрели друг на друга и улыбались.

А потом Май подошла и сказала: «Спасибо». И вдруг оробела. И спрятала глаза. Он видел перед собой только два пушистых помпона, маленький бантик и рассыпавшиеся по плечам спутанные волосы.

Илья коснулся пальцами ее опущенного лица и заставил поднять голову – посмотреть на него.

– Май…

– Поцелуй меня, как… тогда…

Все же она отчаянная. Испуганная и отчаянная одновременно. На лице Майи он ясно читал отражение охватившего ее смятения. И боязни услышать отказ.

Илья наклонился и поцеловал. По-настоящему. Раскрывая ее губы своими. Касаясь языком кончика ее языка. Он почувствовал, как тонкие руки обняли его за шею, и прижал это чудо к себе. Маленькую Май, пахнущую весной и свежестью. Сначала она старательно отвечала, и Илья подумал, что девочка, наверное, достаточно целовалась с мальчиками. Неудивительно, что он тогда не понял про ее невинность. А потом старательная ученица исчезла, и он перестал думать, лаская мягкие податливые губы, наслаждаясь этой лаской и чувствуя под своими руками чуть подрагивавшее юное тело.

Руки она так и не расцепила. Когда Илья закончил поцелуй, Май просто опустила голову, но была так же близко. Шапка упала на пол, и он видел густые локоны на ее макушке, собранные пластмассовой заколкой.

– Тебе не понравилось со мной? – тихо спросила она. – Я для тебя слишком… неопытная, да?

Илья молча гладил ее волосы, чувствуя, как неумело, но тесно Май прижимается к нему всем своим телом, как дрожат ее плечи и все ниже опускается голова. И тогда он задал главный вопрос, который до сих пор не давал покоя:

– Ты этого хотела? В тот день?

– Если бы не хотела, я бы не…

И не договорила. И он понял, что вся ее отчаянность и смелость закончились. И что сейчас он может сделать ей очень-очень больно. И что он этого не сделает.

Его губы скользнули по ее макушке, а потом Илья подхватил Май на руки и понес в спальню.

Когда он опустил девушку на кровать, увидел широко раскрытые глаза, точь-в-точь такие же, как в тот вечер. Чистые.

Девочка… девочка лежала перед ним, неловко расстегивая маленькие пуговицы на блузке, и желала стать женщиной. Он положил свою ладонь на ее пальцы, прекращая борьбу с одеждой, и тихо сказал:

– Я все сделаю сам.

Сначала она смотрела. На то, как осторожно и медленно он ее раздевал, как раздевался сам, потом просто на него, потом на его руки на своем теле. А потом закрыла глаза. И постепенно Илья почувствовал, что Майя наконец расслабилась. Но все равно не торопился, долго гладил ее тело, заставляя его разомлеть до конца, и только после этого начал ласкать. Бережно. Аккуратно. Неторопливо. У Май была совсем небольшая девичья грудь с яркой ареолой и темными сосками. И узкие бедра, которым еще только предстояло принять более плавные очертания. И тонкая талия с упругой кожей на животе. Он провел рукой по животу и почувствовал, как Майя вздрогнула, а потом чуть приподнялась навстречу этому прикосновению. Начала откликаться. Теперь можно пробуждать ее послушное тело. Илья не знал, кем чувствовал себя в тот момент – любовником или ваятелем, он знал только, что это ее первый раз. Настоящий первый раз. И то, как это будет, как случится, – важно не только сейчас, но и в будущем. Ему хотелось стереть тот декабрьский вечер и переписать все заново. И он старательно стирал. Губами. Руками. Прикосновениями. Переписывал. Исправлял. Целовал покорные губы, ласкал маленькую нетронутую грудь, живот, видел, как подрагивает ее пупок, когда Май вбирала в себя воздух и задерживала дыхание. Она отвечала. Тихо, едва уловимо. Но он слышал. И видел. И чувствовал. По дыханию. Легкому нетерпению. Приглушенному вздоху.

Май была готова принять его. Но Илья все равно тянул, ждал, когда желание станет непреодолимо сильным – захлестнет, сделает ее беспокойной, жаждущей, требовательной. Он будил в Май чувственность, рождал женщину. И когда наконец она, совсем забывшись, вцепилась пальцами в простынь и выгнулась навстречу, он вошел.

– Божечки… – выдохнули ему в шею, обняв за плечи.

Илья никогда ни у кого не был первым. Та, с которой он стал мужчиной, была старше и опытнее. Потом не раз опытнее был он. Но первым – никогда. А сейчас он вел за собой девочку, открывая перед ней самые разные оттенки наслаждения, рассказывая о том, какой бывает близость между мужчиной и женщиной и что это такое – заниматься любовью. Илья довел ее до конца, почувствовав, как сначала задрожало, а потом расслабилось тело Май. После чего закончил сам.

Ему очень хотелось устроиться рядом, лечь на спину, отдышаться и прийти в себя. Но не лег. Он ждал. Он вглядывался в лицо Май, желая увидеть рождение женщины. И увидел.

Она медленно подняла веки, словно проснулась. Глаза затянуты легкой поволокой. В них было удивление, истома, ошеломление и… знание. Майя обвела взглядом комнату, Илью и улыбнулась. Он даже не понял, увидела она его или нет. На ее губах неосознанная улыбка – направленная не на кого-то, а внутрь себя.

Это было потрясающе. Илья осторожно убрал с ее лба влажную прядь волос и, прежде чем коснуться чудесной улыбки губами, сам не зная почему, прошептал:

– Здравствуй, Май.

* * *

Она подняла руку к лицу и озадаченно уставилась на пальцы. Майя, конечно, еще не вполне пришла в себя после… после. Но помнила, что гель для душа пока не снимала со стеклянной полочки. Однако, скользнув ладонью по животу, почувствовала на коже что-то похожее. Поднесла пальцы к глазам. И по консистенции схоже – светлое, с перламутровым оттенком.

Осознание пришло мгновенно. Понимание – яркое, вспышкой. И сразу, обратной перемоткой – еще и на первый раз тоже. Майя видела ролики социальной рекламы на тему безопасности интимных отношений. Она знала, что есть специальные изделия. Но только сейчас, стоя в чужой ванной и глядя на перламутровые переливы на пальцах, поняла, что вспомнила она об этом непозволительно поздно. А он – не забыл. Но вышло… вот так.

Собственные пальцы завораживали. Не было отвращения. Неприятия. Паники. Какое-то неуемное любопытство – бесстыдное. Ощущение открытия всех тайн бытия разом.

Она далеко не сразу решилась включить воду и все-таки смыть с себя эти интимные последствия близости.

Когда, приняв душ, вышла из ванной комнаты, он был еще в спальне. И Майя споткнулась на пороге.

Она боялась увидеть пустую постель. И что он снова курит на балконе. Но Июль лежал среди шоколадного атласа и выглядел на нем так, что она почему-то принялась подтягивать выше полотенце. Но шла вперед, потому что его взгляд притягивал. И шла к нему через внезапную робость, которая исчезла, когда Майя присела на краешек кровати, не сводя с него взгляда.

Как и в прошлый раз, они потянулись друг к другу одновременно. Мягкий поцелуй, вернувший ей уверенность. И вопрос:

– Хочешь поужинать?

– Очень хочу.

Она не узнала свой голос, когда отвечала: он стал каким-то другим. А потом и вовсе голоса лишилась – когда Илья встал. Спокойный и нагой. И так же спокойно принялся одеваться, повернувшись спиной.

Словно она снова в ванной. И то самое неуемное и бесстыдное любопытство. Глаза отвести, может, и надо, но невозможно. На каком-то интуитивном… может быть, не далее как полчаса назад открывшемся уровне Майя понимает – она видит перед собой тело в самом расцвете зрелой мужественности. Все, что полагается, и ничего лишнего. Она все-таки зажмурилась – не потому что стыдно, а потому что снова жарко. И хочется скинуть полотенце.

Она открыла глаза, когда Илья обернулся. Джинсы, футболка – обычная одежда. Волосы взлохмачены. Нет, не Илья. Июль. Июль, от которого сладко, остро и жарко в груди.

– Я пойду посмотрю, что есть в холодильнике.

Он ушел. А вот Майя поняла внезапно и четко, что она – не уйдет. Просто не сможет сейчас от него уйти. И через час не сможет. И через два.

Она столько еще не рассмотрела. Она столько еще не попробовала. И не из холодильника, нет.

Решение было принято. Осталось придумать, как его реализовать. И с этим заминки не случилось. Через две минуты, спринтерски одевшись и прикрыв дверь спальни, Майя звонила маме. Чтобы сказать, что останется ночевать у Ани в общежитии – будут вдвоем готовиться к экзамену.

Ей поверили без тени сомнений: Майя никогда не злоупотребляла доверием родителей и, как хорошая девочка, всегда приходила домой на ночь. А сейчас соврала без малейших угрызений совести. Ей надо здесь остаться. Просто необходимо.

Кухню Майя нашла по звуку. Чуткий слух музыканта уловил, что некто в глубине квартиры барабанил пальцами по чему-то твердому. Этим «некто» оказался, конечно, Июль, разглядывающий внутренности огромного холодильника. Майя не дала себе времени на «подумать» и «усомниться». Демонстративно положила на стол свой смартфон и устроилась на мягкий бежевый стул.

– Мне только что мама звонила. Они уехали на дачу к друзьям куда-то в район Раменского. До завтра. А я ключи не взяла от дома, представляешь? – Илья так и стоял у раскрытой дверцы. Холодильник протестующе запищал, предупреждая. Словно бы о ее вранье. Отступать Майя не собиралась, но закончила фразу негромко: – Я могу, конечно, поехать ночевать к Ане в общежитие. А могу… остаться… с тобой.

И глаза все-таки опустила, уперла в столешницу. Не могла врать вот так, глядя в лицо. Не ему.

– Есть колбаса, икра, виноград и сыр.

Именно это она и хотела услышать, угу.

– Давай икру, чего уж. Гулять – так гулять, – голос, несмотря на старания, прозвучал уныло. Майя зачем-то подвинула лежащий на белой глянцевой поверхности стола телефон. Рядом с которым поставили как раз и виноград, и сыр. И все остальное.

– Я сделаю так, как ты хочешь, – донеслось сверху. – Могу отвезти тебя к подруге. Или ты можешь остаться здесь, – едва уловимая пауза. – Со мной.

Не думая, что делает, она, не вставая со стула, обхватила его за поясницу и прижалась щекой к ткани белой футболки. И проговорила в нее:

– Хочу с тобой… остаться.

А потом они пили шампанское – на вкус Майи, оно теплое было не хуже и не лучше холодного. Просто безвкусное. И она делала тарталетки с икрой – при всем ее кухонном неумении, сервировать стол дома доверяли именно Майе. Уж что-что, а красиво колбасу и сыр на тарелке разложить могла. Черная икра – продукт для их семьи невиданный, но и тут оказалось ничего сложного.

Странно, но все эти продукты вместе неплохо сочетались. И даже теплое шампанское, в котором Майя после второго бокала стала даже находить какое-то удовольствие, теперь пришлось ко двору. А может быть, ко второму бокалу она опьянела.

Но самым пьянящим оказалось целоваться после этого, забравшись к Илье на колени. И оказаться потом снова в постели. И в этот раз спиной на темно-шоколадных простынях лежал Июль. Он позволил ей знакомиться со своим телом – как до этого интимно знакомился с ее. И теплое шампанское внутри убеждало не думать ни о чем, а трогать – если разрешают.

И она трогала.

И никогда, никогда и никому, даже ему, она не сознается в том, о чем думала в те минуты. Что ей казалось.

А он казался ей огромной скрипкой. И сейчас она изучала все ее… детали. Выпуклости. Выемки. Верхняя дека – нет, не гладкая, ладонь приятно щекочет. Нижняя… твердых пород дерева, как положено.

Но больше всего ее интересовала колковая коробка. Что и как нужно тронуть – пока неуверенно и осторожно – чтобы настроить. Чтобы его дыхание зазвучало иначе. Тем волшебным и тяжелым ритмом. Переливами золотого света в полуденной лазури.

– Май… – восхитительно низкой, сводящей с ума контроктавой. – Все, хватит. Я не железный.

И теперь она на спине. Не железный, нет. Твердая живая теплая сталь.

Когда нечто удивительное с тобой случается в первый раз, ты назовешь это чудом. А когда это чудо спустя пару часов повторяется – то слов ты уже подобрать не можешь. И просто наслаждаешься.

После, совсем после, уже даже после душа она, подкатившись под бок, обхватила его руками и ногами, как ребенок – мягкую игрушку. И, поскольку теперь уже горло не перехватывало, как недавно, прошептала:

– Июль. Жаркое солнце в зените. И не спорь со мной.

Он не стал спорить. Твердые губы легко скользнули: щека, висок, по волосам.

И ворочаться тоже не стал, давая себя обнимать. И про господина без сердца не сказал.

Поэтому заснула Майя счастливой.

Сказка длилась ровно день. А потом Майю вернули в отчий дом со словами: «У тебя сессия, ты должна готовиться». Вопиющая несправедливость! Но Июль был, конечно, прав. Сессия. И надо готовиться.

К тому же хорошая девочка Майя была прилежной ученицей. Старательной и почти отличницей. Но в эту сессию все было иначе. Зубрежка давалась с огромным трудом, потому что мысли норовили уползти совсем в другом направлении. Зато инструмент в руках задышал вдруг иначе. Что-то открылось – в Майе, в скрипке, в них обеих. И они вдвоем звучали по-другому. Это слышала сама Майя. Это услышала ее педагог по специальности. А Севка, который, разумеется, явился и на ее экзамен тоже – будто мало ему своего контрабаса, – Севка сидел в конце даже с открытым ртом.

Потом, уже после экзамена, за дверью, выдохнул только:

– Ну ты выдала, Майка…

А затем вдруг неуклюже обнял прямо посередине холла. И если кто-то думает, что музыканты тонкие и субтильные ребята, попробуйте пообниматься с контрабасистом. Контрабас – для справки – пятнадцать килограммов. И это без футляра.

Проходящий мимо Влад с кафедры Штольца остановился и иронично зааплодировал.

– Поздравляю! Когда свадьба? Позовете?

Сева неловко отпустил девушку и отступил. А Майя вздохнула и наморщила лоб. Влад был сыном какого-то колбасного магната, считал себя первой скрипкой курса и отчаянным сердцеедом. И до недавнего времени Майя полагала, что он здорово целуется. Впрочем, пробовала она тогда из спортивного интереса – как это, все девочки в курсе, как целуется Влад, а она нет? Да ничего особенного, теперь знала точно. А он тогда за ней неделю ходил, добиваясь второго свидания, – потом сообразил, что ему по статусу не положено за кем-то ходить.

Конфликты Майя ужасно не любила и поэтому примирительно улыбнулась:

– Ты здорово играл, Влад. Впрочем, как обычно.

– Разумеется, Маечка. У тебя в этот раз тоже все неплохо, да?

– Она тебя переиграла, – упрямо взглянув исподлобья, буркнул Сева. – В этот раз Майя тебя переиграла. И ты это знаешь. Это все поняли.

Влад рассмеялся – громко, напоказ.

– Не лез бы ты в дела скрипачей, контрабас.

Севка только фыркнул, а Влад поморщился. К огорчению скрипача, Всеволод Шпельский был уникумом и разбирался не только в контрабасе. И на скрипке мог сыграть получше некоторых специалистов по данному инструменту. И на альте, и на виолончели.

– Сева, пошли в буфет, вдарим по пирожному в честь экзамена! – Майя схватила друга за руку и уже на ходу кивнула Владу: – Пока!

По дороге к ним присоединилась Аня. Севка насупился и принялся ругать с удвоенной силой «колбасного» сынка. Со свиданием у Всеволода с Аней что-то не заладилось – ответа Майя не добилась ни от одного, ни от другой. Поэтому Аня тоже упорно делала вид, что Севы здесь нет, и принялась в очередной раз допрашивать подругу про «тот мерседес». А Майя привычно принялась сочинять, что играла по приглашению на открытии офиса, и все, с тех пор с владельцем машины не виделась. Ведь и в самом деле черный «мерседес» за ней к консерватории больше не приезжал. Забирал ее Июль либо от родителей, либо они пересекались где-то в центре.

Севка почувствовал, что Анька принялась за допрос всерьез, и пришел на помощь: принес себя в жертву и великодушно поинтересовался у Ани впечатлениями от экзамена. Несмотря на то, что Севка дал Илье прозвище «Горгоныч» и исчезал при первом упоминании о его возможном появлении, он, как настоящий друг, помогал Майе хранить тайну.

А Июль был ее тайной. Не постыдной, а потому что ни с кем не хотела делить.

Уже в буфете, под бурный спор Севы и Ани, вприкуску с медовым пирожным, Майя набрала сообщение:

Май: Пятерка!

Через три минуты пришел ответ:

Июль: Заберу тебя в шесть.

Это был их ритуал. Они встречались только в дни экзаменов. Встреча длилась ровно столько часов, сколько получено баллов на экзамене. Ни разу встреча не длилась менее пяти часов. Но и этого ей было катастрофически мало. Мало на ужины. На атласные неизменно темно-шоколадные простыни. На разговоры – ее рассказы про музыку и его – про города. На ее Вивальди – его Венеция, на ее Моцарта – его Зальцбург, на Баха – старинная церковь с органом, на Штрауса – венское кафе с изумительными десертами. А еще были разговоры о кино и книгах. Июль – и Хичкок, кто бы мог подумать. И мемуары Черчилля. Слушала затаив дыхание, не перебивая, боясь, что замолчит, снова закроется. И отчаянно надеялась, что интересно и мало не только ей.

Мотивация к учебе «по Июлю» принесла свои плоды в виде полной зачетки пятерок. И вот уже сдан последний экзамен, и Майе по этому поводу родители подарили новое пальто взамен испорченного. И завтра они встречаются с Июлем – очень долгожданно встречаются. А впереди каникулы, и это значит…

– Майя, я бы хотела с тобой поговорить.

– Да, мама, конечно.

А потом Майе оставалось только удивляться. Что, оказывается, родители поняли, что у их дочери появился постоянный молодой человек. Ее рассеянность, мечтательность, поздние возвращения домой не остались незамеченными. И новая шапка. Следовательно, Майя должна его привести в дом и представить папе с мамой.

Майя, он на чем играет? Из какой семьи? Где учится?

Самое смешное, что ни на один из вопросов у Майи не было ответа. Но перспектива познакомить Июля с родителями вдруг показалась неожиданно привлекательной. Да, точно. Это может быть очень… очень забавным. Не все же ему ситуацию контролировать.

Нет, это надо обязательно провернуть! Весело же будет! Он, конечно, добром не придет, но это можно обойти.

Если Майя принимала решение, то с реализацией его не тянула. Завтра двадцать пятое января, день святой Татьяны, когда все студенты пьяны. Отличный повод!

– Мама, я приглашу Илью на завтра, хорошо?

– Илюша? Какое чудесное имя у мальчика! – восхитилась мама. – Так на чем он играет?

– Он тебе завтра все сам расскажет, – пообещала Майя.

* * *

– Останови, пожалуйста, около вон того магазина. Мне надо домой кое-что купить из продуктов. Я быстро!

Это было нечто новое. Май никогда не просила притормозить у продуктовых. Хотя, в общем-то, просьба вполне нормальная. Родители могли попросить ее купить хлеба и молока. Илья припарковался.

– Я быстро, – пообещала Май перед тем, как хлопнуть дверцей.

Она сегодня с самого момента их встречи у Чистых Прудов была веселая и возбужденная. Что ей потребовалось на Прудах – не отвечала, ссылаясь на попытки найти следы булгаковской Маргариты. Дальше Илья расспрашивать не стал. У Май праздник – День студента, день завершения зимней сессии. У него в голове – работа, проблемы с покупкой акций и завтрашняя командировка в Питер. Там встреча с человеком, на чье имя покупаются акции. Человек стал недоволен вознаграждением за оказываемую услугу.

А за стеклом автомобиля – темно и снегопад. На дороге – столпотворение сигналящих машин. И хочется спать. Надо только Май предупредить о командировке.

А Май задерживалась. Когда же она возникла перед машиной, Илья здорово удивился. В руках у нее был огромный, заполненный доверху пакет и еще несколько упаковок яиц. Майя еле шла – настолько тяжелы были покупки.

Илья вышел из машины, забрал у девушки пакет и положил его в багажник. Май устроилась на переднем сиденье вместе с яйцами, держа их на коленях, как ценный трофей.

– И все это тебе сказали купить по дороге домой? – поинтересовался Илья, садясь за руль.

– Да! – последовал твердый ответ.

– А зачем вам столько… яиц? – спросил он, когда машина тронулась с места.

– У маминого баса пропал голос! А яйца очень полезны для голоса. Ты что, «Веселые ребята» не смотрел? Это же классика.

– У мамы бас? – уточнил Илья. – Мне всегда казалось, что это мужской голос.

– Твои познания в музыке впечатляют, – хмыкнула Май. – Вот что глиняная свистулька с человеком делает. У мамы бас, да. Мама отдельно, бас отдельно. Она концертмейстер у баса.

Он понимающе кивнул и снова подумал о том, что надо сказать про поездку в Питер. Но в этот момент из-за поворота прямо перед «мерседесом» выехала машина, Илья едва успел притормозить, чтобы избежать аварии, после чего уже до самого дома Май внимательно следил за дорогой.

А когда он вынимал из багажника пакет, она спросила:

– Поможешь?

– Конечно.

Май широко улыбнулась и побежала с яйцами в обнимку к подъезду – открывать дверь. Илья вошел, а она помчалась дальше. И если спросить, какой этаж, – то придется кричать на весь лестничный пролет старенькой хрущевки. Впрочем, на третьем этаже был конец пути – гостеприимно распахнутая входная дверь, Май с яйцами у порога, а в коридоре – ее родители. Весьма почтенные люди, начавшие свое приветствие бодрыми голосами:

– Ну, здравствуйте… – и молчание.

Обоюдное. Илья рассматривал стоявшую перед ним немолодую пару, явно ожидавшую гостей. Он – в брюках, пуловере, рубашке и галстуке. Она – в строгом темном платье с кружевным воротником. По дому так не ходят.

– Здравствуйте… молодой человек, – окончание приветствия прозвучало не очень уверенно.

Илья почувствовал себя идиотом, стоя на лестничной площадке с продуктовым пакетом в руках. Особенно после того как женщина – мама Майи – всплеснула руками и заговорила:

– Проходите, стол уже накрыт.

И тогда он повернулся к Май, безмолвно ее спрашивая: «Что это такое?»

Она лучезарно улыбнулась в ответ и произнесла:

– Добро пожаловать, Июль. В смысле, Илья. А это мои родители.

Он перевел взгляд с Майи на родителей. Оба давно перешли порог зрелости. Обоим было явно за шестьдесят. Илья понял, что Май – поздний ребенок.

Все ждали. Больше всего сейчас хотелось оставить у порога покупки, развернуться и уйти, чтобы не участвовать в этом фарсе. Но, кажется, пожилая пара тоже оказалась не совсем готова к встрече. Проделка Май слишком… перешла границы.

Илья все-таки поставил на пол пакет. Но не со стороны лестничной клетки, а переступив порог квартиры. И сказал:

– Добрый вечер.

Отец Майи немного пришел в себя. Он явно ожидал увидеть кого-то другого. Протянул руку:

– Добро пожаловать, Илья?…

– Юльевич, – он снял пальто и протянул его Май. – Но лучше просто Илья.

– Ну, проходите, проходите, что же вы стоите на пороге. Майя, сопровождай гостя, – забеспокоилась мама, сама же провожая Илью в гостиную.

Он никогда не видел таких комнат. В ней почти не существовало свободного пространства. Каждый сантиметр площади был чем-то занят. Сначала Илье показалось, что он попал на склад. Впрочем, довольно милый.

В гостиной, конечно, стояло пианино, вдоль стен – старые шкафы, до отказа заполненные книгами, на столике в углу – старый проигрыватель и около него – гора пластинок. На всех поверхностях – ноты, в свободных простенках – фото в рамках, посреди комнаты – круглый стол с кружевной скатертью. А над ним – большой абажур.

В кино он такое видел. В жизни – нет.

– Проходите, – продолжала приглашать гостя мама.

Но проходить было просто некуда. А папа уже каким-то мистическим образом находился в комнате и открывал бутылку с вином.

Уставленный хрустальными салатницами стол ясно говорил, что Илью ждали. Жаль только, что его самого забыли об этом предупредить. Май откровенно забавлялась ситуацией, усевшись в кресло. Она находила все это смешным?

– Илюша, пожалуйте к столу, – мягко проговорила мама, показывая рукой на стул.

Он сел. И молчал, наблюдая, как женщина в платье с кружевным воротником торжественно водружала в центр стола блюдо с тушеным мясом.

– Маечка, поухаживай за гостем, – дала она команду после того, как села рядом с мужем. – Илюша, что вы любите? Вот, смотрите, «мимоза», «оливье». Селедочка под шубой.

Май разместилась рядом с Ильей и безмятежно поинтересовалась:

– Что тебе положить? «Мимоза» у мамы исключительная.

– А мимоза – это что?

– Вот сейчас и узнаешь, – на тарелке перед ним оказалась горка салата.

Пока Илья задумчиво размышлял, какие ингредиенты входят в его состав, бокалы наполнились вином, папа поднялся из-за стола и поправил очки. Он очень хотел выглядеть важным и невозмутимым, однако выходка Май все же не давала в полной мере обрести почву под ногами.

– Ну, за успешную сдачу Майей сессии. И за нашу встречу… Я – Михаил Львович, – запоздало представился он.

Бокалы встретились, отозвались звоном и пригубились. Илья сделал маленький глоток. Вино было крепленым и недорогим. Он такое не пил. Он вообще не пил крепленые вина. Тем более что они в большинстве своем десертные и подаются, как правило, после окончания трапезы. В качестве «разбавить неспешный разговор согревающим глотком». И уж никак не подходят для сопровождения ужина. Но обижать хозяев было нельзя.

Взял в руки вилку, столовый нож и начал знакомиться с мимозой.

– Я так понимаю, вы, Илья, не играете? – начал разговор Михаил Львович.

– Ну почему же, – ответил гость негромко, – осваиваю один музыкальный инструмент.

Рядом послышалось хихиканье Май.

– И какой же?

– Глиняную свистульку. Знаете, подарили буквально недавно. Сказали, это первый шаг к скрипке и полезная вещь в ведении бизнеса.

Папа очень выразительно глянул на дочь. Май уткнулась взглядом в тарелку, но Илья видел, как подрагивают ее плечи.

– А вы знаете, Илюша, что Маечку мы назвали в честь Майи Плисецкой? – мама явно спасала положение вещей, ибо отец растерялся вконец.

– Правда? – Илья поднял голову от тарелки.

Майя положила ему кусок мяса. Однако нож оказался тупым, и преимущество пока было на стороне неразрезаемого мяса.

– Да. Ее «Умирающий лебедь» меня поразил. Она гениальна.

– Майя гениальна, да, – согласился Илья.

– Плисецкая? – моргнула мама.

– И Плисецкая тоже, – снова согласился Илья.

Михаил Львович издал непонятный звук и поправил очки.

– Маечка, а зачем ты столько яиц принесла? И картошку? – мама обратилась к дочери, а потом повернулась и снова посмотрела на гостя. – Или, Илюша, это вы себе домой покупали?

– Попробуй, очень вкусно, – бодро провозгласила Май и бухнула в тарелку Ильи кусок буженины.

Кстати, ее разрезать было легко даже тупым ножом.

– Решил сделать подарок Майе, – ответил Илья. – В честь окончания сессии. Знаете, после сдачи экзаменов надо обязательно витаминов. Там в сумке апельсинов не было?

Хозяйка дома растерянно произнесла:

– Не помню… Может быть, мне показалось…

– Майя, там апельсины есть? – поинтересовался Илья у девушки и сделал глоток крепленого вина с таким видом, будто это было итальянское Бароло[10].

– Есть, – ответила она тихо. И уже не так весело.

– Витамин С очень полезен зимой, да и просто для восстановления сил, – так же тихо проговорил он.

– А чем вы еще интересуетесь, Илья… кроме свистулек? – папа все еще надеялся развить тему музыки и увлечений.

– Вас интересует профессия? Хобби? Личная жизнь? – получилось слишком официально и холодно, но от недорогого вина начинала болеть голова. Или не от вина, а от усталости?

– Ну, личная жизнь – она на то и личная, чтобы не обсуждать ее. А хобби и работа – если позволите… было бы интересно, – Михаил Львович умиротворенно сложил руки на животе, приготовившись стать благодарным слушателем.

– Я работаю в строительном бизнесе. Строю дома, гостиницы, торговые центры. И работа занимает, пожалуй, большую часть жизни, поэтому говорить о каком-то серьезном хобби… не получается. Люблю кино. Наверное, горы зимой, море летом и хорошую книгу. Но на книгу, увы, в последнее время времени нет. Прошу прощения за каламбур.

Родители Майи некоторое время сидели безмолвно. Илья почувствовал, что они хотят что-то ответить, что-то хорошее и соответствующее, но не знают – что. Слишком разные и непересекающиеся орбиты.

– Удивительно, – наконец медленно произнес папа, – как при таком ритме жизни вы еще находите время на… освоение народных инструментов.

И подлил вина. Себе и гостю. После чего задумчиво посмотрел на дочь.

– Зато Ию… Илья очень тонкий слушатель музыки, – решила поддержать беседу Май.

Тут все встрепенулись.

– Какую музыку вы любите? – вопрос не заставил себя ждать.

– Разную, в зависимости от настроения, – он отвечал, думая о том, что телефон остался в кармане пальто и там наверняка прошло много звонков, ведь завтра утром он улетает. Еще не все вопросы решены, в офисе сидит целое подразделение, работая над проектом. – А можно задать встречный вопрос? Для вас существует только классическая музыка? Или эстрада, рок и рок-н-ролл имеют место быть?

– Я работаю в оркестре киностудии «Мосфильм», – Илья видел, как руки музыканта важно расправили галстук, – какую только музыку мы не записывали, знаете ли. И рок, и эстраду, и джаз. Вот последняя работа… – и тут Михаил Львович принялся пространно рассказывать о любимом деле.

Женщины поднялись со своих мест, стали убирать со стола – готовиться к вечернему чаепитию.

Пару раз, возвращаясь в комнату за очередной салатницей, Май несмело искала взгляд Ильи, пыталась примирительно дотронуться. Она почувствовала его недовольство. Один раз Илья все же поднял глаза, но Май тут же отвела свои – она не выдержала взгляда.

Воспользовавшись отсутствием дам, Михаил Львович прервал свой монолог и замолчал, а потом вдруг заговорил уже другим, более тихим и неуверенным голосом:

– Я понимаю… догадываюсь, что, кажется, наша встреча стала для вас неожиданностью, Илья. Да и мы с супругой, что скрывать, тоже несколько… удивлены… выбором Маечки. Но вы же взрослый человек и должны понимать, что я не могу не задать вопрос, – он стал крутить в руках ножку бокала, – о ваших намерениях относительно нашей дочери.

Илья молчал. И тоже начал крутить фужер. Он отлично понимал этого очень немолодого человека. Его чувства, его растерянность. Майя не подготовила родителей к такому спутнику. Наверняка они ожидали увидеть кого-то похожего на контрабаса Севу. И еще Илье нравились родители Май. Даже при условии, что орбиты были непересекающимися совершенно.

– У вас один ребенок? – наконец спросил он.

– Единственный и горячо любимый. Это как-то влияет на ваш ответ?

– Нет, не влияет. Наверное, я не должен был спрашивать, но, может, стал лучше что-то понимать.

Илья наконец оставил бокал в покое и решил, что вино допивать не будет. Хотя в головной боли, наверное, все же было виновато не оно.

– Мы знакомы с Майей два месяца. И я только… начинаю ее узнавать… Для намерений это слишком мало, как мне кажется. И слишком рано.

Собеседник согласно кивнул головой.

– Серьезный ответ серьезного человека. Что же… я вас понял. Видимо, я должен задавать вопросы не вам. А Майе.

Илья промолчал. Ему нечего было ответить. Он бы хотел что-то пообещать этому человеку, но… где-то там, в его телефоне – куча непринятых вызовов от людей, которые до сих пор сидят на работе, ему завтра в пять утра ехать в аэропорт, Май поступила совершенно безответственно… и Илья молчал.

– А вот и чай! – в дверях появилась мама с подносом, на котором возвышался чайник, рядом стояли тарелка с домашней выпечкой и вазочка с вареньем. – Илюша, вы любите клубничное?

– Люблю.

– Вот и замечательно.

Она говорила все то время, что пили чай, рассказывала про гастроли баса, радовалась, что Маечка так блестяще сдала сессию, и закончила свою речь словами:

– Честно говоря, Илюша, вы нас очень удивили. Мы ожидали увидеть музыканта. Маечка ведь из музыкальной среды и как-то никогда не было сомнений…

– Вы и насчет пианино не сомневались… – пробурчала сидевшая рядом Майя, начав грызть печенье. Она совсем сникла.

А Илья вдруг почувствовал, как помимо воли дрогнули в полуулыбке губы:

– Ее призвание – скрипка. Пианино с собой носить невозможно, а со скрипкой получится устроить концерт в любом месте.

Губы Май приподнялись в ответной полуулыбке.

После чая в тесном коридоре прощались шумно и неловко.

Михаил Львович тряс правую руку гостя, всовывая в левую бумажку с номером телефона «на всякий случай, мало ли что».

Мама желала «Илюше» спокойной ночи и предлагала заглядывать на чай. Илья ответил благодарностью и комплиментом за очень вкусный ужин.

Молчаливая Май стояла немного в стороне. Смотрела глазами виноватого олененка. Он посмотрел в ответ. Внимательно. А потом сказал:

– До свидания, Майя.

– До встречи, Илья, – тихо донеслось в ответ.

Он вышел на лестничную клетку, закрыв за собой дверь.

* * *

Дверь хлопнула.

– Майя, я хочу с тобой поговорить, – твердо проговорил отец.

– Не сейчас, пап!

– А когда?

– Через пять минут!

Прикрыла за собой дверь в свою комнату, прижалась затылком.

До свидания, Майя.

Майя… Майя… как ведро ледяной воды. Как продолжение его взгляда, который она не смогла выдержать.

Она не Майя, она – Май!

Дрожащими пальцами – телефон.

Май: Было не смешно, да?

Сообщение ушло. Девушка подняла голову от аппарата.

Окно. Выходит во двор.

Она уткнулась носом в стекло и увидела – сначала вредный «мерседес». А потом мужскую фигуру, идущую к нему. Уже подойдя к машине, он достал из кармана телефон, кратко взглянул на экран. И сел в машину. Ответа на сообщение не пришло.

Второе она набрала после того, как автомобиль тронулся с места.

Май: Ну извини меня. Пожалуйстааааа))))

С Севкой такое всегда прокатывало.

– Майя! – раздался стук в дверь. – Пять минут прошло.

Она вздохнула.

– Иду.

А потом был семейный разговор. Много слов, много вопросов. Он порядочный человек, это видно. Но он же тебя старше. Намного старше. Ему сколько? Тридцать пять? Тридцать шесть? Он не интересуется музыкой. О чем вы разговариваете? И вообще, для тебя сейчас главное – учеба. Майя кивала и не спорила. И только периодически проверяла телефон. Новых сообщений не было.

Она чувствовала себя виноватой перед всеми. Перед родителями – своими замечательными, добрыми и мягкими родителями, которые обожали ее. Но ей подумалось, что в его глазах они выглядели нелепыми и смешными недотепами – несмотря на то, что гость был предельно корректен. И папа – милый, самый лучший на свете, все о музыке знающий папа, которого Майя просто боготворила, показался вдруг особенно старым на фоне Ильи. Июля.

А Июль… как странно он смотрелся в их квартире – которая, конечно, в его присутствии стала еще меньше. И скромнее. И он смотрелся у них дома не странно, нет, не то слово.

Чужеродно.

Этой своей выходкой она поставила в неловкое положение всех: отца, мать, Илью. А себя саму ткнула в социальную пропасть между Маем и Июлем. Это только в календаре они близко. А в жизни… В жизни все не так.

Телефон пиликнул уже ближе к одиннадцати, когда Майю только-только отпустили с семейного совета, выдав кучу наставлений. И она уже всерьез собиралась пойти в ванную и не чинно – все равно не получается – порыдать. И тут – сигнал о сообщении.

Пусть это будет он. А не Севка, который переложил партию виолончели из Сен-Санса для контрабаса и спешит этим достижением поделиться.

Июль: Ты должна была мне сказать.

Она совсем не думала, когда быстро писала ответ. Она и не дышала в эти секунды.

Май: Я больше так не буду! Честное майское!

Ответ пришел через пять минут.

Июль: Спокойной ночи.

Хотя бы без ненавистной Майи.

Май: Спокойной ночи, Июль.

Ответа она не дождалась. Но рыдать передумала.

А к обеду следующего дня, сойдя с ума от ожидания звонка, четко понимая, что он наверняка на работе и очень занят, все-таки набрала сообщение.

Май: У студентки консерватории начались каникулы. И она готова дать уроки по классу свистульки в любое удобное время.

Пауза в ответе была ощутимой. Вот когда она отчитывалась об экзаменах, он всегда отвечал мгновенно. А сейчас…

Июль: Я в командировке в Питере. Вернусь через два дня. Позвоню.

Долгожданные каникулы начались совсем не весело. А у Майи было столько планов… Сама все испортила. Сама.

Январь начался с волшебства. А заканчивался тоской ожидания и растущим чувством вины.

Но два дня все-таки прошли. И зазвонил штормом Вивальди телефон.

– Здравствуй, Май.

Зима. Февраль

Музыкальное сопровождение: Н. Паганини. «Венецианский карнавал»

– Привет, Илья.

– Добрый день.

– Это Алиса.

Потребовалась пара секунд, чтобы вспомнить свою соседку по столу в новогоднюю ночь.

– Привет, Алиса.

– Сюрприз? – легкое кокетство в голосе.

– В некотором роде, – Илья оторвал взгляд от монитора и откинулся на спинку кресла. – Слушаю.

– Хочу пригласить тебя на выставку одного очень модного художника, которая открылась два дня назад. Вся Москва там уже либо побывала, либо планирует побывать в ближайшее время.

– Прямо-таки вся Москва? – уточнил он.

– Та, что в мейнстриме, – точно.

– Ты же не любишь живопись.

– Не люблю, – согласилась Алиса. – Но надо же найти подходящий предлог для встречи.

Он соображал очень быстро. Отчетливо понимал, что позвонила ему дочь старейшего партнера отца, на которого завязаны весьма хорошие контракты, позвонила сама, поэтому…

– Зачем же идти туда, где неинтересно? Можно встретиться в хорошем ресторане. Какую кухню предпочитаешь?

– Французскую.

– И когда ты планировала поход на выставку?

Алиса рассмеялась:

– Сегодня вечером.

– Значит, сегодня вечером в семь в?…

Она назвала элитный ресторан в центре.

Ровно в семь Илья был там. Алиса задержалась на десять минут, зато ее появление в зале было вполне эффектным. Ухоженная красавица. Дорогая женщина.

– Итак… – произнес Илья, когда заказ был сделан, а сомелье разлил по бокалам белое марочное вино.

– Итак? – повторила Алиса с легкой полуулыбкой.

– Что побудило тебя набрать мой номер?

– Это тост?

– Тост прозвучит слишком банально.

– Согласна, – она отсалютовала своим бокалом и пригубила вино.

Илья сделал то же самое.

– Вообще, мне казалось, мы все проговорили в Новый год. Тебе нужна супруга, а я на нее выучилась.

Смело. И почти неожиданно.

– Мне нужна? Ты уверена?

– Возраст, Илья, и крупная семейная корпорация. Пора думать о наследнике, – холеные пальцы с безупречным маникюром поправили платиновый локон. – У меня со здоровьем все в порядке. Папа – давнишний и проверенный партнер твоего отца. Тут может случиться слияние капиталов, не находишь? Безупречная сделка.

– Сделка?

– Да.

Она улыбалась. Вот так просто одну за другой выкладывая свои карты. Предоставляя железные аргументы «за».

На столе появились холодные закуски. Илья едва обратил на них внимание. Он с интересом смотрел на красавицу напротив себя.

– Сделка? – переспросил он. – Я правильно понимаю?

– Правильно, – подтвердила она. – Неплохой виноград, кстати. Ты какой любишь: зеленый или темный?

– Темный. И с грецкими орехами.

– Разделяю, – казалось, Алиса была полностью поглощена ужином.

– То есть я буду иметь… некоторую свободу, если мы говорим о сделке, – уточнил Илья, неторопливо орудуя вилкой и ножом.

– Свободу изменять? – она не выбирала выражений.

Пожалуй, Илья был даже восхищен такой неприкрытой циничностью. Своеобразной формой честности. И еще подумал о том, что надо посмотреть подробнее, как там обстоят дела у ее отца. Он, конечно, понимал, что такой союз и правда очень выгоден обеим сторонам, но любое соглашение должно быть самым тщательным образом изучено, прежде чем партнеры скрепят его подписями. А вслух произнес:

– Допустим, у меня появится женщина…

– Ради бога. Это же честная сделка. Мое фиксированное ежемесячное содержание, и ты трахаешь кого хочешь, – она говорила все это как само собой разумеющееся, а он слушал и неторопливо пил вино.

Принесли устрицы, красиво разложенные на блюде со льдом, соусы, специальные емкости с водой и лимоном.

– И ты – идеальная жена?

– На людях мы – безупречная пара, – подтвердила Алиса, приступая к устрицам. Илья наблюдал, как мастерски она расправлялась с моллюсками, запивая их прохладным вином.

Алиса, недавно прилетевшая из Лондона. Молодая женщина, которая присвоила семье статус бизнеса и не видела в этом ничего особенного.

Пиликнул телефон.

Май: Не забывай регулярно заниматься со свистулькой! Я проверю)))

В тот день, когда он вернулся из Санкт-Петербурга и приехал за ней, Майя промолчала в машине всю дорогу. И в лифте тоже. И когда зашли в квартиру. Лишь отдала пальто, новое, в его протянутую руку. А потом обняла. Прижалась так, как прижималась только она, она одна. Уткнулась куда-то в плечо и стояла. В этом объятии было так много всего одновременно… Май просила прощения за прошлый раз, и говорила, что скучала, и показывала, что он ей очень-очень нужен…

– Ты что-нибудь хочешь? Поужинать? Чаю? – тихо спросил Илья, касаясь губами макушки.

А она в ответ отрицательно закачала головой, так и не отлипая, а через некоторое время все же произнесла тихо:

– Только тебя.

И он ей дал себя. Позволил. Он видел ее влюбленные глаза. Понимал. Все понимал. И что это – юность. И что потом пройдет и Май найдет кого-то более подходящего ей – по возрасту, по роду деятельности. И что неправильно возить к себе домой девочку – тоже понимал. Но не мог отказаться. Он соскучился. И в тот вечер не хотел думать о том, что правильно, а что неправильно. Илья контролировал весь январь, не давая Май завалить сессию, выработал правила. А в тот вечер не хотел думать вовсе. У нее были такие чистые глаза и такая чистая душа, а вся ее хитрость – это хитрость ребенка. Илья сдался. Она была ему нужна. Маленькая Май. Прозрачный родник. И он ей позволил. Дал. А потом все же накормил ужином, который оставила на плите Елена Дмитриевна, и слушал, как Май, слегка смущаясь и краснея, рассказывала про сессию, про то, что ее очень хвалила педагог по инструменту – хвалила, как никогда не хвалила за все четыре года. И что даже Сева оценил.

– Не Франция, конечно, но вполне достойно, – резюмировала Алиса, расправившись с последней устрицей.

– Вполне, – согласился Илья.

А когда подали кофе, она поинтересовалась:

– Так как насчет моего предложения?

– Когда вопрос наследника встанет совсем остро, ты будешь первая, к кому я обращусь. Обещаю.

– Вот как? А что, так много претенденток? Насколько мне известно, в настоящий момент ты абсолютно свободен.

– Собирала информацию?

Кофе был крепким и вкусным.

– Конечно, это же первое правило, не так ли? Идешь на встречу – узнай о другой стороне все.

– Браво! – он позволил себе улыбнуться. – Что еще выдали источники информации?

– Что ты абсолютно непробиваемый, – улыбнулась она в ответ. – И, кажется, были правы. Но я попробовала. Главное, когда соберешься за ребенком, не опоздай. И еще, я так понимаю, секса сегодня не будет?

– Не будет.

– Не возбудила?

Он не ответил.

– Странно. Неужели не хочется? Ведь у тебя же все равно никого нет.

Илья расплатился по счету и поднял на Алису глаза:

– А кто тебе сказал, что у меня никого нет?

* * *

Она споткнулась на полушаге. Потом нога в желтом ботинке все-таки ступила на тонкий свежий снег. А обладательница ботинок смотрела на пару в двадцати метрах впереди.

Нет, это не он. С облегчением через пять секунд. Седина на висках, тяжелая линия подбородка. И машина, пусть большая и черная, но другой марки. Только Майе все равно показалось на пять секунд, что это он. Июль. Рядом с Чеплыг.

Арфистка стояла рядом с мужчиной в темном пальто. На ней же была короткая норковая шубка, которая эффектно контрастировала с узкой юбкой до колен и красной помадой. Майя замерла и жадно впитывала в себя картину. Подошла бы ближе, но неприлично.

Дорогая машина. Солидный мужчина. Яркая девушка рядом.

В жизни Майи было две составляющих из увиденной картины. Чертов «мерседес». Июль в зените мужской зрелой привлекательности. Не было только третьего компонента – стильной роскошной девушки рядом. Вместо этого болталось нечто в тяжелых ботинках и розовой шапке от Шанель. Им подаренной шапке, между прочим.

Пара около черной машины спорила. А Майя смотрела. Впитывала. Как хмурится он. Как улыбается она. Взгляды из-под длинных черных ресниц. Жесты тонких кистей. Как подает он ей руку, помогая сесть в машину.

Похоже?

Черта с два!

Майя так и стояла на свежем, припорошившем асфальт около главного корпуса снежке. И глядела вслед уехавшему автомобилю. Как это похоже. И как все… иначе. Не так. Нет изящных движений кистей, взмахов ресниц и алой помады. Но тогда – зачем?

Зачем это ему?

Она думала над своим вопросом всю дорогу домой. Во время обеда. Когда репетировала. В ванной. Перед сном. И именно перед сном пришел ответ.

Да просто по приколу.

Нет, потом пришли и другие мысли, более… обтекаемые. Май для Июля – игра. Новая и интересная игра. Нечто невиданное ранее и оттого вызывающее любопытство. У него ведь пытливый ум. Въедливый. Не любит непонятного. А тут такой ребус. Занятная загадка.

Осознание ощутимо горчило на губах. Следом пришла мысль – взрослая и тоже горькая. Два разных несовместимых мира. Две линии, которые никогда не сойдутся. Времени у Мая не так уж и много. Что там до Июля – всего ничего, один месяц. Надо успеть взять.

Все.

И не о норковых шубках речь. Ей нужен он весь – столько, сколько достанется. И нельзя терять ни дня.

Майя не могла решить, с кем составить разговор раньше. И решила начать там, где проще. Там и в самом деле оказалось несложно. Мама поохала, конечно. Как же это так – ее девочка пойдет жить в общежитие, потому что иначе никак не сохранить комнату подруге Ане, которой по семейным обстоятельствам надо уехать на родину, в Смоленск. Но папа сказал твердо: дружба – это святое. Другу надо помогать – это раз. И уже вполне можно привыкать к самостоятельности – это два. Мама слегка опешила от такой решительности главы семьи. Майя – тоже. Но причина дочернего удивления была иная. Майе показалось, что отец не вполне поверил ее рассказу и решение принял исходя из каких-то собственных соображений. Но главное – дал добро. Дело за Июлем.

Уже выпита третья чашка ароматного черного чая. И гора фантиков на столе уже очень заметна. А Майя все никак не может решиться на разговор, хотя точно знает, что Илья сейчас думает о том, как бы отвезти свою гостью домой, вернуться и лечь спать.

Извини. У меня другие планы. Сейчас, только с мыслями соберусь.

– Знаешь… у меня родители через три дня уезжают в гастрольный тур. На два месяца.

Это была домашняя заготовка. Майя придумала ее еще вчера. Но все равно выговорить оказалось трудно. Она сделала глоток, но для чая больше не осталось места в желудке, который отчего-то противно сжался.

– Куда направляются? – спросил Июль спокойно. Интереса ровно столько, сколько положено хорошо воспитанному человеку. Эти его безупречные манеры Майю в последнее время бесили. Ужасно бесили.

– Китай. Сначала гастроли, а потом папу просят почитать лекции еще. В Шанхае, – врать так врать. Чего мелочиться?

– Они едут вместе?

– Да. У них программа для двух роялей. Шостакович, Гершвин, Метнер, Рахманинов.

Майя не знала, откуда берется все это в голове. Просто вываливала на него как можно больше информации. Чтобы сбить с толку. Хотя сбить с толку Илью Юльевича – утопия.

– А мамин бас? Он ее отпускает на два месяца? – кто бы сомневался, что Илья что-то упустит. Что-то забудет. Он на это просто органически не способен.

– У него сейчас новая постановка. Будет петь Кончака. Репетиции, костюмы, все дела. Только не спрашивай где – я не помню. Знаешь… – Майя подперла щеку рукой. Вранье стало утомлять, а уверенность в том, что дело выгорит, стремительно таяла. – На тебя свистулька благотворно влияет – ты стал гораздо более живо интересоваться музыкой.

Скупая улыбка, глоток чая.

– И кто же за тобой будет присматривать эти два месяца?

Ей пришлось спешно брать себя в руки, чтобы не выдать радость. Дождалась-таки нужного вопроса! Собралась, вздохнула жалостливо. Призвала на помощь все свои актерские способности и выдала взгляд Бемби:

– Никто.

Он молчал. И Майя вынуждена была продолжать:

– Я не знаю, что буду делать. Я никогда не жила одна. Наверное, пора начинать. Но… – указательным пальцем обвела окружность белой чашки. – Не хочу жить одна.

Ответ прозвучал после паузы. И – можно было спорить на что угодно – в нем слышалась ирония, несмотря на серьезное лицо.

– Май, и не проси. Я не перееду к тебе.

Ей оставалось только хлопать ресницами – благо есть чем.

– Нет, что ты! Если бы я и могла о чем-то просить, то…

Ответа нет. Пауза. Длительность – максима. Снова приходится продолжать. Щеки уже горят. Очи долу. Запинаясь:

– … Можно, я поживу у тебя, пока… ну, чтобы не одной… я… нам же хорошо… то есть, мне казалось, тебе со мной удобно и… Я не буду мешать, правда!

Она все-таки вконец растерялась. И не знала, куда деть взгляд и пальцы. И смотрела на его, отставившие в сторону чашку.

– Хорошо. Только, Май, иногда я возвращаюсь поздно, часто – работаю дома. Очень прошу не ходить в кабинет – там важные документы. И тебе надо познакомиться с Еленой Дмитриевной.

Майя перестала понимать, что Июль говорит, после слова «Хорошо». Просто перестала соображать, потому что все внутри затопило осознание: «Он согласился!!!»

Илья встал, давая понять, что разговор окончен и пора в путь. Но для Майи разговор только сейчас начался. Для нее сейчас ВСЕ началось. Неужели она в самом деле будет жить с НИМ?! В его квартире?!

Разумеется, Майя повисла у Ильи на шее. Что-то шептала туда же – в шею. Что-то вроде спасибо. И упивалась ощущением его ладоней на своей пояснице.

А потом они все же оказались в прихожей. Помогая надеть ей пальто, Июль спросил негромко:

– Как отнесутся к этому твои родители?

Она сейчас не могла придумать верный ответ. Сейчас вообще соображалось с трудом.

– Я улажу с ними, все будет хорошо, – а потом внезапно все-таки включилась голова. – Ой… А кто такая Елена Дмитриевна?!

– Женщина, которая ведет домашнее хозяйство.

Майе осталось только кивнуть. Ничего, разберется по месту.

Ей так и не поверилось, что переезд – реален. Но вот – он. Вот-вот. Дома никого нет – Майя специально договорилась с Июлем так, чтобы он приехал в тот день, когда родители заняты оба вечером. И вот Илья приехал.

И очень выразительным взглядом смотрит на то, что в ее руках.

– Здесь ноты! – Майя вручила Июлю чемодан. – Подожди еще пять минут, хорошо?

А потом они пристраивали в бездонный багажник «мерседеса» пюпитр и чемодан. Скрипку Майя взяла с собой в салон.

В машине осознание пришло полной мерой. И начался нервный тремор. Ей было тесно в автомобиле – несмотря на весь простор салона. Хотелось вон, на воздух, и быстрым шагом, а то и бегом – до его дома. Но вместо этого черный седан вальяжно катил сквозь февральский вечер. А она задыхалась. Пока по радио не зазвучали задорные аккорды и живой голос. То, что надо! Майя принялась подпевать про простую русскую девушку, водку в крови и медведей. Странно, что нет ни слова про балалайку.

Пела увлеченно и вдохновенно. После третьего припева мужская рука невозмутимо переключила радиостанцию. С чего вдруг?! У Майи хороший голос и прекрасный слух! Чем не угодили?

– Радиоспектакль «Тяжелые дни», – ровным дикторским тоном отозвалось радио. – Пьеса «Сцены из московской жизни» в трех действиях Александра Островского. Написана в 1863 году, – продолжал вещать безразличный голос.

Скучно как-то. При всем уважении к отцу русского театра – музыкального сопровождения маловато.

Майя мурлыкала понравившуюся песню всю оставшуюся дорогу, скрашивая по мере сил «Тяжелые дни». Илья молчал.

Тот вечер был как в тумане. Июль провел ее по квартире – так, словно она здесь впервые. Впрочем, кое-какие помещения Майя и правда видела в первый раз. Например, просторную комнату, в которой находились только велотренажер, беговая дорожка, огромная плазма на правой стене и штанга у противоположной.

– Оставим это здесь, – он поставил пюпитр в центре. Майя кивнула и аккуратно пристроила скрипичный футляр у стены напротив снаряда тяжелоатлета. Она точно знала, что ее сегодняшняя роль в этой квартире – смотреть и соглашаться.

Далее ей показали дверь того кабинета, куда нельзя. И еще в квартире оказалась гардеробная – с ума сойти, такое Майя только в фильмах видела. В гардеробную не пригласили, а выделили для вещей полку в шкафу в спальне.

Вечер катился к десяти, а ее вдруг стало клонить в сон. Нервное, не иначе. На кухню они так и не наведались в тот вечер – Майя кушала дома, а у Июля был поздний деловой ужин. Душ – по раздельности, но постель – общая. Знакомый шоколадный атлас. Но сегодня все иначе. На этих простынях Майя будет просыпаться в ближайшие два месяца. И не одна.

Ей безумно хотелось его обнять. Лежащего рядом. Такого близкого. Такого далекого.

И страшно. Что не поймет. Что поймет не так. А хотелось именно обнять – и ничего больше. Просто обнять и чувствовать. Тепло. Сердцебиение. Дыхание.

Ладонь легко скользнула по гладкому атласу. Коснулась мужской руки. Сердце трепыхнулось от ответного сжатия пальцев.

– Спокойной ночи, Июль.

– Спокойной ночи, Май.

Она спала крепко и без сновидений. И долго. И просыпалась долго, и не сразу сообразила – где? И чьи это голоса слышны? На родительские не похожи. А потом резко села. В окружении шоколадного атласа и строгого минимализма мужской спальни.

Она у Июля. И это он там с кем-то разговаривает в глубине квартиры. Может быть, по телефону.

Одевалась Майя поспешно, волосы уже на ходу скрутила в небрежную гульку.

Он стоял в прихожей с телефоном в руках. Брюки, рубашка, галстук. Не хватало только пиджака. Последний элемент брони.

Илья погасил экран мобильного и сделал шаг вперед.

– Привет. Все в порядке?

Это утро так отличалось от всех ее утр до. Другая квартира. И мужчина, которого она… И он невозмутимо интересуется, в порядке ли она?

Майя не знает. Наверное, да.

У меня другой дом теперь. Другая жизнь. И другая я. Это считается «в порядке»?

Просто кивнула. И он кивнул ответно.

– Пойдем, я познакомлю тебя с Еленой Дмитриевной.

Только тут до Майи дошло, что со стороны кухни доносятся звуки нешуточной активности. Шаги, звяканье кастрюль, шуршание пакетов.

Домоправительница оказалась приятной женщиной возраста «пятьдесят плюс».

– Елена Дмитриевна, это Майя. Она некоторое время поживет здесь.

Майя сцепила за спиной пальцы – сильно, до боли. Чтобы не представлять, что подумает эта милая на вид женщина о молодой девушке, которая «некоторое время поживет здесь». Со взрослым мужчиной.

Елена Дмитриевна улыбнулась – тепло и ласково.

– Кофе будете, Маечка?

Этот вопрос и улыбка заставили расцепиться нервно сжатые пальцы и улыбнуться в ответ:

– Буду! Спасибо.

– Думаю, вы разберетесь. Мне пора, – Илья развернулся и уже на выходе с кухни добавил: – Майя, ключи от квартиры на твоем пюпитре.

Ключи… Ключи. Ключи! Ко всему прочему, у нее будут ключи! От его квартиры.

Все разом осмыслить не получалось, и поэтому Майя, еще раз улыбнувшись Елене Дмитриевне, бросилась за Ильей в прихожую.

Последний элемент брони на месте – пиджак. Который тут же скрывается под темным пальто. Ей вдруг вспоминается их первая встреча. Неужели это было… чуть меньше трех месяцев назад? Когда она смотрела на снежинки на вот этом темном пальто. А теперь провожает Илью на работу.

Поцелуй в висок заставил задержать дыхание.

– Не опоздай в консерваторию.

– Ты позвонишь мне… когда освободишься? – она не смогла удержать вопрос. И не хотела.

– Позвоню.

И снова Майя завороженно наблюдает за рождением его улыбки. Едва-едва поднимаются уголки узких губ. Но ей хватает, потому что она знает, что эта улыбка настоящая.

А потом Майя пила сваренный Еленой Дмитриевной прекрасный кофе. С бутербродами из свежего багета и сыра. Женщина необременительно что-то рассказывала – про погоду, пробки, что планирует приготовить на ужин. Девушка могла только кивать и улыбаться. Ее саму ни о чем не расспрашивали – уже здорово. Это потом Майя поняла, что Елена Дмитриевна отличалась редкой деликатностью.

Чуть позже домоправительница оставила Майю одну, предварительно показав, как пользоваться замком. Женщина уехала делать закупки по хозяйству, а студентке надо было собираться на занятия.

Но квартира манила, словно пещера с сокровищами – Аладдина. Майя впервые осталась тут одна. И хотя бы… чуть-чуть… одним глазком.

Первым делом она, разумеется, открыла дверь кабинета, где ей ничего нельзя трогать. И не будет. Просто посмотрит.

Ей бы и в голову не пришло что-то здесь трогать. Она даже не решилась переступить порог – просто жадно разглядывала.

Кабинет резко контрастировал со всей квартирой, где преобладали светлые тона и современный дизайн, местами с элементами хай-тека. А в этом месте было царство темного дерева и кожи: огромный стол доминировал в помещении, за ним матово блестело обивкой кресло. Предметы на поверхности стола находились в идеальном порядке: ноутбук, стопки бумаг, папки. Неожиданного уюта добавляла лампа под большим темно-желтым абажуром. Правую стену подпирали шкафы темного дерева, за стеклом которых – Майя только сейчас это осознала – находились первые увиденные в этом доме книги. Ей отсюда не было видно, что это за книги, но, судя по корешкам, там были сплошь справочники и документация. Впрочем, в ближнем виднелась и художественная литература – Майе это было очевидно. И ужасно интересно, какие там книги. Мемуары Черчилля? Биография Хичкока? Что еще?

Она посмотрела на ковер, который начинался в паре сантиметров от ее ноги. Толстый и наверняка мягкий ковер теплых песочных и бронзовых оттенков. На который она не наступит.

Потому что для Июля кабинет – как для нее скрипка. Точно и тонко настроенный инструмент для работы. Там все находится где положено, там ничего нельзя даже на сантиметр сдвинуть со своего места. Иначе будет уже не то. Точно так же, как нельзя ни на миллиметр поворачивать колки на уже настроенной скрипке.

Майя аккуратно прикрыла дверь. Может быть, как-нибудь потом. Может быть, он покажет ей сам.

Впрочем, на гардеробную здравого смысла не хватило. И она, затаив дыхание, трогала все: шелк галстуков, хрусткий крахмал рубашки, вспоминая, какая она на ощупь, когда прижимаешься к ней голой грудью. И какая мягкая под щекой шерсть пиджака.

На отдельной полке – запонки, булавки. Настоящие сокровища – золото и иногда – камни. В коробки с обувью она даже не решилась заглянуть. Как и на полку с бельем. Хотя…

Но тут зазвонил телефон. Севка. Майя поняла, что ей надо бежать, и срочно.

* * *

Его жизнь резко изменилась. В квартире появился новый жилец – девочка со скрипкой. И надо было как-то приспосабливаться. Им обоим.

В тот вечер, когда Илья вез Май к себе, он видел, как она нервничает. Он чувствовал. Майя безрассудно кидалась в новое, незнакомое, не думая о последствиях. А он… он снова позволял. Наблюдал. Старался не навредить.

Потихоньку Май начала заполнять собой всю квартиру. Оказалось, что она совершенно не приучена к порядку. Илья постоянно натыкался на фантики от конфет, оставленные в гостиной ноты и учебники, забытые на кресле заколки, которые впивались в ягодицы, если он вовремя их не замечал. Для человека, жившего долгое время в одиночестве и привыкшего все всегда раскладывать по своим местам, такое вторжение в личное пространство по ощущениям граничило с зубной болью – несильной, но ноющей.

Май принципиально отказывалась принимать душ во второй ванной. Она признавала только его, перетащила туда кучу бежевых полотенец и уставила полку всякими лосьонами, кремами, расческами. Илья сдался. Попросил Елену Дмитриевну купить женский гель для душа, что-нибудь для девушек. Гель для душа встал на полочку рядом с его – мужским.

Илья перестал надеяться на тихие вечера, которые были ему необходимы после насыщенных рабочих часов, когда несколько переговоров в день и телефон разрывается от звонков, потому что внештатная ситуация, а принимать решение необходимо в ближайшие пятнадцать секунд. И чтобы быть в форме завтра – вечером обязательно надо расслабиться, побыть в тишине. Но вечерами Майя репетировала. С тем самым Контрабасом. Он появился в квартире на пятый день и как-то… начал походить на еще одного жильца квартиры. Только незваного.

Апофеозом происходящего стал разговор с Еленой Дмитриевной, которая не ушла в свое обычное время, а продолжала хозяйничать на кухне, когда Илья возвратился домой в один из вечеров.

– Вы еще здесь? – он был настолько удивлен, что задал вопрос неожиданно громко.

– Т-с-с-с, – повернулась к нему домработница, приложив указательный палец к губам, и почти шепотом добавила: – Девочка занимается. Я уже скоро пойду. Просто Майечка так любит блинчики…

На блюде рядом возвышалась горка тонких кружевных блинов. А из-за закрытых дверей послышался звук скрипки… и контрабаса.

Полное сумасшествие.

В итоге порой Илья задерживался на работе дольше, чтобы просто посидеть в тишине, или ехал домой по длинному пути, тихо включив радио.

Конечно, он не верил в сказку про Шанхай. Май совсем не умела врать, и он откровенно наслаждался спектаклем, который она устроила тогда на кухне. А на второй день появления в его доме Контрабаса, когда Майя осталась в комнате, а Сева уже вышел в коридор, Илья решил все же удостовериться в своей правоте.

– Сева, – сказал он непринужденно, перекрывая гостю проход в прихожую, – меня Михаил Львович кое-что просил завезти, а я его телефон потерял. Скажи, ты, наверное, знаешь, в какое примерно время он бывает дома? Если я в девять подъеду – не поздно?

Контрабас Илью побаивался и каждый раз при встрече зажимался, все время был настороже.

– Смотря в какой день, – ответил он, устремив взгляд куда-то себе под ноги. – Иногда Михаил Львович бывает поздно. Лучше позвонить. Но мама Майи почти всегда к семи дома. Так что можно через нее передать.

– И в эти дни тоже?

– Ага.

– Спасибо, – поблагодарил Илья, уступая Севе дорогу в коридор, куда тот с облегчением почти побежал.

– Ты инструмент забыл! – выскочила с криком из комнаты Май.

Сумасшедший дом. Зубная боль. И полная невозможность работать в тишине вечерами. Все это можно прекратить в любое время – просто отвезти Май домой. Но он этого не делал, потому что… потому что тогда не к кому будет возвращаться вечерами. Самое сложное всегда – это признаться в чем-то самому себе. Отвезти Май обратно – это шаг назад. В пустоту. Не в тишину – в безмолвие. Он боялся безмолвия.

Вечерами перед сном Май ему шептала: «Ты Июль. Золото солнца и лазурь зенита». И за эти слова он прощал ей все: фантики, раскиданные вещи, забытые кружки, задержавшегося допоздна Контрабаса и свою головную боль от непрекращающихся звуков скрипки в квартире.

А Лёня начал отдавать деньги. С задержкой, но исправно. И даже как-то повеселел. Пару раз они пересекались за обедом.

– Я выплыву, – уверял приятель Илью. – Вот увидишь. Рано меня еще хоронить – рано!

И еще не шла из головы Алиса. Нет, в ее предложении не было ничего из ряда вон, кроме, пожалуй, излишней прямоты. Выгодный брак – обычное дело, такие вещи происходили всегда и всюду, но что-то Илье не давало покоя.

– Петр Анатольевич, зайдите ко мне, – вызвал он руководителя службы безопасности, бывшего офицера ФСБ.

И когда тот через минуту был в кабинете, Илья попросил навести справки об отце Алисы. Все, что удастся узнать: жизнь, совершенные покупки, места отдыха, бизнес, заключенные и сорвавшиеся контракты. Абсолютно все.

– Я вас понял, Илья Юльевич.

Безопасник ушел, Илья проверил телефон.

Май: «Репетиций сегодня не будет. Не отсиживайся на работе. На ужин обалденная паста».

С ней надо было что-то делать. Все это, конечно, хорошо. Но неправильно. Илья видел родителей Майи, этих совсем немолодых людей – исчезающий вид старой московской интеллигенции. Он помнил глаза ее отца и нескрываемое беспокойство в них. И чувствовал свою ответственность. Потому что с того момента, как Илья погрузил пюпитр Май в багажник своей машины, – он взял на себя ответственность за нее.

Тот номер, что вложил в ладонь Ильи Михаил Львович, был в тот же вечер занесен в телефонную книгу айфона. Настала пора им воспользоваться.

Соединение произошло довольно быстро, после нескольких гудков.

– Михаил Львович? Добрый день. Это Илья.

– Илья? Какой Илья? А… позвольте… Вы друг Майи?

– Да. Он самый. Могу я вам задать один вопрос?

– Конечно. Слушаю.

– Я знаю, что Майя сейчас не живет дома, – Илья подбирал слова. – Скажите, что она вам назвала в качестве причины?

На том конце помолчали, прежде чем снова заговорить:

– Интересные вы вопросы задаете, Илья. И неожиданные… в каком-то смысле. Что же… отвечу. Майя сейчас живет в общежитии, чтобы помочь подруге сохранить комнату. У той девочки какая-то сложная жизненная ситуация, и она вынуждена временно уехать к себе в родной город.

В сложившихся обстоятельствах не было ничего смешного, но начиная с «общежития» Илья улыбался. Он бы многое отдал, чтобы посмотреть, как вдохновенно Майя сочиняла родителям сказку про подругу. Девочка явно заслуживала ремня. Еще в детстве. Сейчас уже поздно.

– Ну, что-то такое примерно я и предполагал, Михаил Львович, – негромким и очень серьезным голосом произнес Илья. – Дело в том, что Майя… живет у меня. Вы должны это знать.

Для ее отца это стало большой неожиданностью.

– Вот даже как… – голос с той стороны неуловимо изменился, даже постарел. И сразу перестало быть весело. – Спасибо, что проинформировали. И каковы ваши дальнейшие действия?

– Никаких, – этот разговор стал продолжением того, что начался в квартире Майи, и Илья снова подбирал слова. – Просто… просто вы родители, и вы должны знать. И еще хотел сказать, чтобы вы не беспокоились. Я, конечно, мало времени провожу дома, но у меня есть помощница по хозяйству, так что ваша дочь не одна в чужом месте. Она занимается учебой и репетирует почти через день с этим… Севой, который контрабас.

– Вот что я вам скажу, Илья. Как мужчина и как отец скажу, – там слова тоже давались непросто. – Я не в восторге от такой ситуации. Но Майе уже двадцать один. В этом возрасте не спрашивают мнения родителей. И делают все по-своему. Нас Майя не спросила и сделала так, как посчитала нужным. И единственное, что мне остается в данной ситуации, – уповать на ее здравый смысл и вашу порядочность. Пожалуй, супруге я пока не буду рассказывать о… настоящем месте жительства Майи. Надеюсь на ваше понимание в этом вопросе.

Он замолчал. Молчал и Илья. Но это молчание тоже было разговором. Наконец Илья произнес:

– Я понимаю. До свидания, Михаил Львович.

– Прежде чем попрощаться – еще пара слов. Если уж… так все сложилось, – Михаил Львович хорошо держался, Илья чувствовал стресс собеседника и не мог не оценить его выдержку. – Вы взрослый человек и должны понимать важность образования. Четвертый курс консерватории – это окончательное закрепление всех полученных навыков. Пятый – это уже подготовка к экзаменам. Пожалуйста, не позволяйте Майе запускать учебу. Она способная девочка, и три с половиной года учебы за плечами. И нам бы очень не хотелось, чтобы… Думаю, вы меня поняли. А теперь – всего хорошего, Илья.

– Я сделаю все, чтобы Майя училась. В этом можете не сомневаться.

Когда разговор закончился, Илья подумал о том, что едва ли после этой беседы он стал выглядеть симпатичнее в глазах Михаила Львовича. Но, во всяком случае, прекратил вранье. Делать же вид, что ничего не знаешь, и с чистой совестью пользоваться безоглядностью Май было невозможно. И недопустимо.

Домой Илья возвратился поздно, уже в половине десятого. Вечером позвонил отец, надо было встретиться. Кто-то отслеживал покупку акций. Чтобы сделать приобретение ценных бумаг незаметным, требовалось несколько подставных лиц. Каждый купит свою долю, а потом все части соединятся в одних руках. Илья слушал отца и думал, в который раз думал о том, что же еще есть в его жизни помимо работы. И какое место занимает в ней мама.

– Как мама? – спросил вдруг.

– Нормально. Позвони ей.

– Я уже звонил. Просто хотел услышать от тебя.

– А что не так? – отец все же встрепенулся. – Я чего-то не знаю?

– Она собиралась на какую-то выставку цветов.

– Ах, это, – он вздохнул с облегчением. – Знаю. Уже третий день ни о чем другом говорить не может. Пригласила ландшафтного дизайнера, представляешь? Зимой!

– Зачем?

– Проект хочет какой-то. Лужайки.

«У них все хорошо», – подумал Илья и успокоился. Разговор вернулся к акциям.

А вот у него самого дома было не так хорошо. Потому что половина десятого вечера. Потому что позади очень долгий день. А на кухне – Контрабас уминает пирожки. И если раньше друг Май появлялся раз в несколько дней и Илья принимал такое положение дел, то в последнее время Сева гостил ежедневно, оставляя для Ильи все меньше и меньше личного пространства в собственной квартире. Все же Майя уже достаточно взрослая, чтобы понимать подобные вещи.

– Сева, ты все пирожки съел?

Контрабас подавился. Зато ответила Скрипка:

– Ты же не любишь пироги – Елена Дмитриевна говорила. Но там осталось. Два.

Илья кивнул головой и очень спокойно, но твердо сказал:

– Мне кажется, Севе пора домой.

* * *

Майя проводила Севку и вернулась на кухню. Илья стоял около варочной поверхности – спиной к входу.

– Слева от тебя в сотейнике обалденная паста с морепродуктами, а справа – жюльен с грибами.

Он молча кивнул и потянулся за тарелкой.

А Майя зачем-то добавила:

– И еще Елена Дмитриевна купила очень вкусные конфеты!

Илья повернул голову и просканировал стол и ополовиненную коробку на нем. А потом вернулся к сотейнику с пастой. Часть которой переместилась на тарелку.

– И два пирожка, я помню.

Пять слов. Просто пять слов. Но от них Майе стало очень нехорошо. И стыдно. Она вспомнила, как приходил после генеральных репетиций папа – опустошенный и с уставшими глазами. Садился в кресло с нотами и карандашом в руках, и в это время в квартире должна была стоять абсолютная тишина.

– А конфеты я думаю прятать. Мне кажется, их даже в детстве столько не едят, – тарелка уже оказалась на столе, а сам Илья доставал столовые приборы. И говорил – очень ровным голосом. От которого ломило зубы и хотелось закричать в ответ. «Перестань!» Или – «Прости!» Вместо этого она села напротив, поджав под себя ногу.

– Приятного аппетита.

– Спасибо, – все так же ровно. И спокойно принялся за ужин.

Тишина и его спокойствие словно остро отточенным карандашом подчеркивали то, что Майя все сильнее чувствовала. Его недовольство и даже раздражение. Не в словах. Не в жестах. В чем-то другом она его чувствовала так ясно, будто это были ее эмоции. И Майе срочно нужно от них избавиться.

– А ты в детстве любил конфеты?

– Не помню, – он аккуратно промокнул губы салфеткой. – Наверное, да.

– Конфеты можно, конечно, прятать, – она принялась рассуждать с подчеркнуто серьезным видом. – Но я уже достигла того возраста, когда мне продадут не только сигареты и алкоголь, но и – о ужас – конфеты. И вообще, шоколад повышает уровень эндорфина в крови. А это гормон счастья, между прочим. Все хотят быть счастливы, разве нет?

Он не торопился с ответом. Молча орудовал столовыми приборами. Как и положено воспитанному человеку. Когда я ем, я глух и нем. А может быть, просто устал и голодный. Да, наверняка. А она тут с вопросами дурацкими пристает.

– В твоей жизни мало счастья? – негромкий ответ все же прозвучал.

– Вопрос ставится иначе: разве счастья бывает много? А конфеты правда очень вкусные. Это твоя половина, я их не трону.

Она даже подтолкнула коробку в его сторону. Илья посмотрел на конфеты, а Майя почувствовала, как нарисованный тонким грифелем контур его злости стал понемногу растушевываться.

– Боюсь, здесь слишком много счастья для меня одного. Разделим пополам и растянем на несколько дней. Чтобы тебе не пришлось каждый раз показывать паспорт при покупке конфет.

Неожиданная мягкая ирония в его словах заставила облегченно рассмеяться.

– Договорились. Тогда я сделаю чай, пока ты не передумал! – Майя легко вскочила на ноги.

А потом под шум закипающего чайника смотрела на его темноволосый затылок, на плечи под белой рубашкой. Ужасно не хватает прикосновений. До зуда. Не тех, на шоколадном атласе, а вот таких – простых, обычных. И нет сил с собой бороться.

Ее рука немного терялась на его плече. Майя на секунду прижалась губами к макушке. И туда же, в макушку, спросила:

– Хочешь, я научу тебя особому способу есть конфеты?

Собственная смелость даже испугала, но убрать руку не успела. Он накрыл ее своей ладонью и сжал.

– Хочу.

* * *

Илья не спал. Глаза привыкли к темноте. Он лежал и смотрел на Май.

Счастлива ли она?

С ним – счастлива?

Там, на кухне, Майя рассказывала про конфеты и гормоны счастья и как-то неожиданно и совершенно по-взрослому сгладила его досаду. Но на вопрос не ответила.

Маленькая Май. Она была так юна, что спящей казалась похожей на ангела.

Илья поднял руку, желая прикоснуться… но так и не прикоснулся – побоялся разбудить.

* * *

Севка отомстил ей за всё, за все прегрешения – и настоящие, и мнимые. Когда с резко побледневшим лицом и глухим стоном свалился в проход между партами прямо на истории исполнительских стилей. Крики, шум, опешивший профессор. Первой сообразила не Майя, а кто-то из парней. И вот уже звонят в скорую, Севке поднимают голову, а он стонет и держится за живот.

Майе никогда в жизни до этого не было так страшно. А оказалось – острый аппендицит. Когда Севу уже несли в сторону выхода, он ей кричал, приподнявшись на носилках: «Майка, контрабас! Будь другом, забери!» А фельдшер орала на Севку, чтобы он немедленно лег.

Майю с инструментом пустили только в третье по счету такси. Она чувствовала себя шулером Фуксом с Врунгелевской «Беды». Уже дома выяснилось, что не только таксисты относятся к контрабасам с подозрением.

Июль разглядывал футляр, чуть склонив голову набок.

– У нас новый дизайн в гостиной?

– Представляешь, Сева загремел в больницу! Аппендицит, – Майе срочно надо было с кем-то поделиться новостью. Все случившееся стало для нее самым настоящим потрясением. – Час назад прооперировали – я звонила его бабушке.

– Я так понимаю, переел пирожков, – ее слова не произвели на Июля ни малейшего впечатления. – А что ЭТО, – небрежный кивок головы, – делает здесь?

– ЭТО – его инструмент! – Майя решительно не понимала, почему он не понимает. – Не мог же Сева взять его с собой в больницу! Ему не до того было, знаешь ли.

– И ты решила взять шефство над контрабасом? А нельзя его куда-нибудь… переставить? Или отвезти домой к родителям? Почему именно здесь?

– Сева завтра из больницы сбежит, если не будет уверен, что с его контрабасом все в порядке! – Майе уже хотелось ногой притопнуть – ну что же тут непонятного?! – Севка живет с бабушкой, а она уже очень старая, ходит с палочкой и неважно видит к тому же. Если она ненароком уронит инструмент – будет ужас полный, потому что это расстроит его. Контрабас тебе мешает? По-моему, он очень красивый, – Майя нежно погладила крутой бок. – Не считая царапины сзади – это мы с Севой снова на спор. Хочешь, покажу?

Июль скептически разглядывал обшарпанный предмет у стены.

– Ты считаешь этот футляр красивым? Тебе явно должно нравиться современное искусство. А в чем состоял спор?

Нет, тут словами не объяснишь! Надо показать.

– Футляру двадцать лет, и он страшный. А вот контрабас внутри – красивый! Смотри…

Севка бы ее убил, если бы увидел. Но он сейчас в реанимации, а Майя будет очень аккуратна. Аккуратно откроет металлические застежки, повернет крышку, прислушиваясь к знакомому скрипу верхней петли, которую Севка все грозится смазать, но не делает этого. И очень-очень осторожно и с большим трудом достанет инструмент. Какие пятнадцать килограммов? Все двадцать! На головку грифа даже Июль смотрит немного, но снизу вверх. И, кажется, в его взгляде появляется интерес. А Майя медленно поворачивает контрабас вокруг своей оси.

– Мы с Севой на слабо нацарапали инициалы на инструментах. Я на скрипке, он на контрабасе. Гвоздем. Видишь – это типа буква В. Не очень похоже, но моя М еще хуже. Как на меня тогда кричал папа – до сих пор помню! Единственный раз в жизни кричал. Что я варвар и вандал.

– А сколько лет контрабасу? – Илья внимательно рассматривал царапину.

– Немного, лет пять, – Майя обвела пальцем след гвоздя. Хоть потрогает Севкину прелесть, пока хозяину не до своей собственности.

– А твоей скрипке?

– Чуть постарше. Севе новый контрабас купили в выпускном классе. Он чуть с ума не сошел, пока приноровился к инструменту, – Майя улыбнулась воспоминаниям. Школьные годы казались сейчас далеким прошлым. – Зато теперь – не надышится и глаз с него не спускает. У них полное единение.

– А у тебя как… с единением? – во взгляде Июля читалось легкое недоумение.

– Тоже полный порядок, – Майя широко улыбнулась. Ей ужасно льстил его интерес. И вопросы. Ужасно просто. И волновали. – Моя скрипка – это продолжение моих пальцев. Часть меня. Поэтому я ее тоже никогда не отдам в чужие руки.

– То есть она у тебя на всю жизнь? – Илья продолжал спрашивать с каким-то странным упорством. – Вот та, что сейчас лежит в футляре?

Майя задумалась над ответом. Так вот, размышляя, убрала контрабас обратно на место, закрыла застежки. И пристроилась почему-то рядом, на пол, привалившись спиной к стене. Как бы объяснить? Особенно если твой собеседник – не музыкант. Свистулька – не в счет.

– Каждый инструмент – настоящий инструмент, а не фанера с болтами, – индивидуален, как отпечаток пальцев. И есть твои и не твои инструменты. Известны случаи, когда знаменитые скрипачи отказывались играть на не менее знаменитых скрипках, потому что… Ну не совпадаешь ты с инструментом, будь он хоть Страдивари, хоть Гварнери, хоть Амати. Скрипка – это не сумочка, ее не выбирают под платье или место, куда планируешь идти. Это…

Она раздраженно взъерошила волосы. Не то. Не те слова. Не так!

– К своему инструменту привыкаешь, и он становится частью тебя. А иначе играть по-настоящему невозможно. Так что моя скрипка со мной надолго, до конца обучения и на первые годы работы – точно. А потом, может быть, заработаю на что-нибудь покруче. Если смогу.

– Значит, твоя скрипка – это часть тебя? – донеслось сверху.

– Да, – Майя наконец-то подняла голову. Я объяснила? Ты понял? – Когда играю – жизненно важная часть.

– Пойдем, – он протянул руку с непроницаемым лицом. И, когда Майя поднялась, но выпустить его теплую ладонь не торопилась, добавил: – Я хочу посмотреть твою скрипку. Оказывается, я не всю тебя видел.

Румянец затопил щеки мгновенно. Да что там щеки – ей казалось, лицо вспыхнуло полностью. Видел не всю… Он же не имел в виду… потому что если не считать скрипки, то… Да, Майя по-прежнему еще немного стеснялась всего этого. Особенно если говорить об этом так… прямо. Вслух.

Она сбежала от своего смущения. Но он шел следом.

– Ты ее видел в нашу первую встречу, – это Майя бурчала себе под нос, чтобы справиться с неловкостью.

Защелки скрипичного футляра плохо поддавались непослушным пальцам. Но все-таки справилась.

– Я могу ее взять?

Любому другому она бы сказала «нет». Но солнцу в зените отказать невозможно.

– Конечно. Главное, не роняй.

Он осторожно принял на руки инструмент и долго и внимательно его разглядывал. С таким же видом, с каким читал какие-то страшно официального вида документы. А потом поднял голову.

– А в чем вы совпали?

Она не могла ответить на вопрос. Умолчав о другом, важном. А сейчас об этом говорить не хотелось – слишком долго и сложно объяснять. Но и соврать нельзя. Уже много ее вранья стоит между ними. И промолчать тоже нельзя.

– Цветом, – ответила тихо. И это было правдой.

Он кивнул. Будто понял.

– И характером, думаю. Наверное, не каждая скрипка согласится носить такой вензель на спор.

Майя рассмеялась в попытке рассеять смущение. Но смех замер, когда он протянул ей инструмент со словами:

– Сыграешь?

Сказать, что эта просьба ее изумила, – не сказать ничего. Была уверена, что скрипкой и ежевечерними репетициями Илья сыт по горло.

– На свистульке подыграешь? – потому что ни одного умного слова не нашлось.

– Боюсь, я еще не уверен, что именно эта свистулька – продолжение меня. Могу сфальшивить.

Она попробовала улыбнуться, но не получилось. От волнения начала кружиться голова. Он попросил. Сам попросил. Всерьез попросил!

Вдохнула глубоко.

– Слова не мальчика, но музыканта, – кивнула со всей возможной и нарочитой важностью. – С удовольствием сыграю. На мой выбор?

– Да.

Решение пришло из ниоткуда. Из откуда-то. Из оттуда.

Май смотрела в глаза Июлю. Волнение растаяло в жарком полдне.

– Помнишь, ты рассказывал о Венеции? Сейчас я сыграю «Венецианский карнавал» Паганини. А ты потом скажешь – похоже на Венецию или нет?

* * *

Май взмахнула смычком, и комнату наполнила музыка. Совершенно легкая, порхающая, словно яркая бабочка, которая перелетает с цветка на цветок.

Его квартира каждый день выдерживала репетиции струнных, но Илье казалось, что музыку, именно музыку, а не заунывные звуки смычка по струнам, он слышит в первый раз. И ее видит в первый раз. Такую. Юную. Тонкую. Соединенную со своей скрипкой. Они и правда были неделимы. Илья вспомнил, какие твердые, мозолистые у нее подушечки пальцев. И подумал, что, наверное, именно там происходит контакт. Май и скрипка становятся продолжением друг друга, когда пальцы касаются струн. Именно пальцы. А смычок уже потом.

Она закрыла глаза и улыбалась, играя. Словно сама была на том карнавале, про который пел ее инструмент. Волосы рассыпались по плечам, на лице легкий румянец – возбуждение, и вся Майя растворилась в музыке.

Девочка. Его девочка. Да, именно его. Он понял это сейчас, ясно и отчетливо. Как понял и то, что хочет показать ей Венецию, и чтобы Майя сама сравнила музыку и город. Он хочет показать ей собор Святого Марка и Дворец дожей, сводить в Ла Фениче[11] и услышать, как она будет играть на своей скрипке у раскрытого гостиничного окна с видом на Большой канал. И он все это сделает. Обязательно. Потому что она – Его Май.

Музыка закончилась. Майя открыла глаза и посмотрела на Илью. Он читал ее лицо как раскрытую книгу. Девочка спрашивала, понравилось ли ему. И он знал, ей хотелось, чтобы понравилось.

Илья подошел, осторожно вынул из рук Май скрипку, смычок, положил инструмент в раскрытый футляр, а потом обнял ладонями лицо девушки и поцеловал – очень аккуратно, очень нежно. И после, скользнув губами по щеке, сказал:

– Да, это очень похоже на Венецию. А Венеция похожа на тебя.

В последующие дни Елена Дмитриевна кроме ужинов готовила бульоны для лежавшего в больнице Севы, а Май возила другу еду на «мерседесе» с водителем. Сам Илья с головой ушел в фондовый рынок и отслеживал котировки акций не только отцовской компании, но и других, понимая, что хочет сформировать личный хорошо диверсифицированный пакет, при котором потеря по одним позициям перекроется прибылью по другим.

– Илья Юльевич, вам корреспонденция из банка, – информировала секретарь.

В конверте помимо внушительного делового предложения о сотрудничестве лежало приглашение на презентацию новых услуг для ВИП-клиентов. По опыту Илья знал, что новые услуги по-настоящему интересны бывают не более чем в пятидесяти процентах случаев, но вот клиенты, которых приглашают на подобные мероприятия, – очень интересны.

Это как вечер бизнес-элиты, где после официальной части наступает свободное общение с легким фуршетом и можно завязать полезное знакомство, а порой даже решить некоторые вопросы.

Деловое предложение Илья распорядился передать в бухгалтерию – пусть посмотрят и оценят, а приглашение оставил себе. Позднее положил его в бардачок машины.

Весна. Март

Музыкальное сопровождение: без музыкального сопровождения

Майя вздохнула и отвернулась к окну. Попытку разговорить человека за рулем можно считать окончательно провалившейся. Водитель машины, которую выделил Июль, был необычайно серьезным и молчаливым, и, по наблюдению Майи, не знал других слов, кроме «да» и «нет». Если ни одно из этих слов не подходило, он кашлял в усы. Вот и сейчас – басовито прокашлялся и прибавил громкость радио. И не «Радио Шансон», а какое-то англоязычное «Solo Piano». Специально его Июль, что ли, выдрессировал?

То, что Илья не только дал машину, но и распорядился Елене Дмитриевне готовить специальное диетическое послеоперационное питание для Севки, стало для Майи очередным потрясением. Она попыталась отблагодарить, но он отмахнулся и перевел разговор. Что это означало, Майя не знала, но в своих чувствах была уверена.

Благодарность и стыд. За все.

Ложь, стоявшая в основании ее жизни с Ильей, казалось, ширилась и множилась с каждым днем. Ложь и непонимание. Наверное, это разные стороны одного и того же явления. Зачем она соврала ему? Зачем он позволяет все это?

Майя в какой-то момент начала осознавать, что ею владеет бес саморазрушения. Что она провоцирует Июля. Потому что ложь и непонимание душили, не давали дышать. А он все никак не пробивался. А когда все-таки удавалось добиться какой-то реакции – делалось еще хуже. И больно. Будто его болью. Хотя ему же не бывает больно.

Иллюзия. Она точно знала, что бывает. Только он это никому и никогда не покажет. Ей – точно. Она для него – кукла. Или что-то вроде домашнего питомца. Забавного, но надоедливого. Люди заводят себе кошек, собак, попугайчиков. А Июль – особый, он завел себе Май.

На этой мысли она шмыгнула носом. Тут же категорически себе все это запретила – все, что бы ни пришло в голову. И полезла в бардачок за салфетками. Оттуда на колени выпало что-то. При ближайшем рассмотрении оказавшееся приглашением – напечатанным на хорошей бумаге, с высоким уровнем полиграфии. Именное приглашение дражайшему Илье Юльевичу на презентацию некоего банковского продукта.

Майя не вчитывалась в слова. Она воспринимала все это исключительно с помощью чувств. Твердость и гладкость бумаги. Идеальное, радующее глаз качество печати. VIP-клиент, точно подобранные слова приглашения. Все класса люкс. Сколько в его жизни таких приглашений? Да море просто. Если вот так невзначай выпадают изо всех мест.

Это послезавтра. Интересно, он пойдет?

Она вернула выпавшее обратно на место. Но время и место проведения мероприятия отложились в голове намертво.

– Приехали.

Оказывается, есть еще одно слово в арсенале.

– Спасибо. До свидания.

Седоусый шофер лишь кивнул. Весь под стать своему работодателю.

Папа позвонил, едва она успела поздороваться с Ильей и вымыть руки. Отец в последнее время звонил часто. Узнавал, как дела, как занятия, учеба, репетиции. Они болтали подолгу и помногу, но при этом он никогда не настаивал на том, чтобы дочь чаще заезжала домой. А Майя и дорогу успела забыть в отчий дом. Слишком много интересного было теперь вне его. Интересного, важного, жизненно необходимого. Июльского.

– Привет.

– Здравствуй, Майя, – папин спокойный голос – одна из незыблемых констант в ее жизни. – Какие новости, ребенок?

Она послушно рассказывает. Это большое счастье, когда ты говоришь с родителями на одном языке. По крайней мере, профессиональном. И когда разговаривает с отцом об учебе – слов не подбирает. Он все понимает с полуслова, потому что сам был когда-то студентом этого же самого учебного заведения.

– Ты хорошо питаешься? Не голодаешь? – вопрос застал врасплох. Именно поэтому с ответом Майя прокололась. Эпично прокололась.

– Нет, что ты, папа, здесь очень вкусно кормят!

Под ответную паузу Майя прижала пальцы ко лбу. Черт. Черт! Черт!!!

– Где кормят? – наконец раздался удивленный папин голос.

– Ну, в общежитии! – она лихорадочно соображала, как выкрутиться и что сказать.

– А разве вы не сами готовите?

Именно так в общежитии и делают! И надо же было… Это все стряпня Елены Дмитриевны виновата!

– Сами, но я не очень умею, ты же знаешь! Поэтому меня угощают. Ой, мне пора, папуль, надо бежать. Я позвоню попозже. Целую!

Майя с облегчением отбросила телефон на кровать. Как же тяжело давалась ложь самым близким и дорогим людям. И как она от всей этой лжи устала. Раздавшийся за спиной звук заставил вздрогнуть и обернуться.

Опершись плечом о дверной косяк, на пороге спальни стоял Июль. С фирменным абсолютно непроницаемым выражением лица. Но он совершенно точно все слышал. И прекрасно все понял. Этот мужчина все понимал мгновенно.

Вот и финал. Вранье открылось. И стало вдруг легче.

– Теперь можешь смело меня выгнать! – она задрала подбородок как могла выше.

Он молчал. А Майя вдруг осознала, что слышит его молчание. Оно бывало разным. Разноцветным. Это было теплым. Уютным и светло-коричневым, как ковер в кабинете. То молчание, которое воцарилось сейчас в спальне, не пугало ее. Но подбородок все-таки опустился. Все ниже и ниже. Пока не был пойман его пальцами. Июль заставил поднять лицо и посмотреть в глаза.

– Ты этого хочешь?

– Нет, конечно! – она хотела фыркнуть, но вышел почти всхлип. И дальше добавила совсем обреченно: – Но за ложь полагается наказание. А у тебя талант указывать людям на их ошибки.

Удивительно. Невозможно. Невероятно. Но у него смеются глаза.

– Мне сказали, что сегодня в общежитии запекали рыбу. Май, пойдем ужинать?

Что-то туго завязанное внутри внезапно распускается. А она неожиданно для себя подается вперед и обнимает его за пояс.

– Пойдем.

* * *

Машина застряла в пробке. Москва вечером привычно стояла. Водитель чуть прибавил звук радио. Илья проверил электронную почту, написал пару распоряжений секретарю и посмотрел в окно. На тротуаре остановилась группа студентов и что-то активно обсуждала, мешая прохожим. У Май тоже скоро должны закончиться занятия. Как-то незаметно учебное расписание консерватории вошло в его собственное. Илья знал, что по средам после обеда она свободна, а в четверг приходит домой в семь. И еще знал, что Май почти не ездит к родителям. Они не обсуждали это, Илья просто знал. И считал, что Майя должна сама решить этот вопрос – рассказать о своей жизни отцу и матери. Она должна взрослеть. И нести ответственность за свои слова и поступки. Он видел два дня назад в спальне, как тяжело Майе давалась ложь в разговоре с Михаилом Львовичем, как не по себе было, когда Май поняла, что обман с командировкой в Шанхай раскрыт. Он привычно читал все, что отражалось на ее лице. И понимал – девочка еще много будет думать над создавшимся положением и обязательно сделает шаг. Правильный. Или он в ней ошибся. Но Илья был уверен, что не ошибся.

Машина наконец сдвинулась с места. Илья посмотрел на часы. Должны успеть вовремя.

– Это еще потому, что дорогу ремонтируют неподалеку, Илья Юльевич, – подал голос водитель. – Это же только у нас дорогу ремонтируют в самое время, когда машин больше всего. Но мы сейчас дворами.

И свернул в ближайший переулок.

Вчера Майя устроила очередной сюрприз. Илья возвратился домой и увидел на двери спальни… портрет скрипача. В лучших традициях девичьих влюбленностей. Густые длинные волосы, смазливое лицо, джинсы, скрипка и – восторг в глазах Майи. Все бы ничего. Но ЭТОТ тип на двери ЕГО спальни.

Порой Илье казалось, что она его провоцирует. Специально. Как с тем контрабасом, что стоит в гостиной. Нет, он все понял про инструмент и Севу, но футляр с содержимым вполне можно было разместить там же, где и скрипку. Места достаточно. Однако Майя поставила его на самое видное место – в гостиную. Словно ждала: что дальше? А дальше Илья уже пару раз натыкался на этот контрабас в темноте, отбил ногу, выругался и услышал в ответ со стороны кухни: «Осторожно! Не урони! Ты расстроишь инструмент!»

Скрипач в спальне, похоже, был следующим номером программы. Илья отошел на некоторое расстояние от двери и стал задумчиво разглядывать постер, как в картинных галереях изучают полотна известных мастеров.

– Нравится? – глаза Май блестели. Девочка откровенно хулиганила. – Он виртуоз.

Илья кивнул головой, а потом сказал:

– У тебя есть ровно десять минут, чтобы снять отсюда виртуоза.

– Почему?

– Потому что если это буду делать я, то, боюсь, получится не очень аккуратно.

Сказал и вышел.

Ровно через десять минут всю квартиру наполнили труднопереносимые звуки. Что-то среднее между ором кота, которому прищемили хвост, и царапаньем по стеклу. Это Майя водила смычком по струнам скрипки, издавая ужасающее завывание.

Так Илья понял, что постер все же сняли. И сразу же стали высказывать свое отношение к несправедливости этого мира.

Он искал в морозилке лед для виски и улыбался. Не просто улыбался – ему было хорошо. Илья как-то разом прочувствовал все: темный вечер за окном, уютный теплый дом – свой дом, предстоящий вечер, Май, которая после душа раскидает полотенца по всей ванной, а потом уснет у него под боком…

Она не выдержала первая. Звук прекратился, и вскоре из коридора послышался вопрос, заданный невинным голосом:

– Июль, я тебе не сильно мешаю? Просто современные композиторы… они своеобразны.

– Что ты, – очень серьезно ответил он. – Совсем не мешаешь. Но на всякий случай передай современным композиторам, чтобы аккуратнее сочиняли. Так можно расстроить скрипку, наверное.

* * *

Она все-таки сделала это. Сделала то, от чего уберегла себя в дни после… Когда мучительно минуту за минутой перемалывала в себе ТО событие. Их первую близость. Его слова про господина без сердца. Горький запах табачного дыма, которым тянуло с балкона. И десять дней молчания.

Тогда она удержала себя. Сейчас – нет. Намертво въевшаяся информация с приглашения. Его будто невзначай сказанное: «Я буду поздно». Нет, Майя должна посмотреть. Какой он вот там. В своей среде обитания. В своей каждодневной реальности, в которой он существует большую часть времени. Тот день, когда она была в его офисе, казался далеким и сном. А Майе нужна информация. Чем больше, тем лучше. Чтобы утолить постоянное сосущее чувство голода внутри. Голода трех НЕ – неуверенности, незнания, непонимания.

* * *

– Где лучше припарковаться, Илья Юльевич? – поинтересовался водитель.

Они уже подъехали к банку.

– Возьми правее, там больше места.

Водитель согласно кивнул. Илья не знал, сколько продлится презентация, и надеялся, что затраченное время принесет свои плоды. Только он ступил на тротуар и захлопнул за собой дверь машины, как тут же услышал:

– Вот так встреча. Здравствуй, Илья.

Великолепная блондинка смотрела в упор и лучезарно улыбалась.

– Привет, Алиса.

– Ты в банк? – она кивком указала в сторону здания.

– А ты из банка?

Алиса рассмеялась:

– Да, получала новую карту. Совсем отвыкла от наличности, а на основной кредитке срок действия подходил к концу.

– Бедная Алиса, – покачал головой Илья.

– Кстати, я получила приглашение на какой-то необыкновенно крутой прием в Рублевском закрытом клубе. Знаю, что твоя мама собирается. Тебя ждать?

Она подошла почти совсем вплотную, и в какой-то момент Илье показалось, что сейчас начнет снимать несуществующую нитку с плеча его пальто.

– Я так полагаю, что мама как раз будет представлять всю нашу семью на том приеме.

– Какое разочарование, – театрально вздохнула Алиса. – Наверное, у тебя по-прежнему кто-то есть. А жаль, – тут она подалась вперед и прошептала на ухо: – ты меня ужасно интригуешь, – затем отстранилась, – мне пора. Встреча с новым кандидатом на должность мужа. Дела.

– Удачных переговоров, – пожелал Илья.

– Передумаешь, будешь вне очереди, – сверкнула улыбкой Алиса и направилась к своей машине.

У входной двери к Илье присоединилась еще одна гостья мероприятия – Инна Воронец, владелица крупного агентства недвижимости и сетевого портала.

– Добрый вечер, Илья Юльевич.

– Здравствуйте, Инна, – ответил на приветствие Илья и, открыв дверь, пропустил женщину вперед.

* * *

О чем она думала, когда решила приехать сюда? Как она его найдет? Как заметит? Машинами уставлено все плотно. И все машины одинаковые. И мужчины в одинаковых темных пальто. Как его разглядеть?! Майя проводила взглядом проехавший мимо черный «мерседес». С абсолютно знакомыми номерами.

Искать не пришлось. Вместо этого пришлось спешно прятаться за огромный джип. Но оттуда ей была отлично заметна яркая блондинка, встретившая Илью у машины.

Он стоял спиной, она – лицом к Майе. И ей отчетливо видно все. Идеальные платиновые локоны, кукольное фарфоровое личико с безупречным макияжем. Блестит в свете фонаря затейливый сложный маникюр, когда девушка поправляет роскошный шелковый палантин, задрапированный поверх пальто. Красотка кажется сошедшей с разворота глянцевого журнала, но она – настоящая. Если бы не шорох шин проезжающих мимо автомобилей, то можно, наверное, услышать даже, что она говорит Июлю. О чем именно она ему говорит с такой улыбкой. Понимающей женской улыбкой. Так говорят и так улыбаются мужчине, когда имеют на это право, – вдруг понимает Майя. Право быть с таким рядом.

К ее изумлению, они не идут дальше вместе, а расходятся. Илья направляется к зданию банка в одиночестве. Майя ничего не может с собой поделать – следует на некотором отдалении. И не зря. В дверях к Июлю присоединяется другая дама. Постарше, чем блондинка, но еще роскошнее. Короткая шубка из чего-то неизвестного Майе, но невероятно красивого. Сумочка, сапоги, узкая прямая юбка, прическа, макияж – все стильное и дорогое. Нет, эта женщина не для глянца. Такие украшают развороты деловых журналов.

Илья что-то сказал ей, пропустил свою спутницу вперед, и за ними закрылись двери банка.

Вот какой он – его мир. Вот какие они – женщины его мира. Пять минут из жизни Ильи – той, что была скрыта от Майи. Ей хватило. Она все поняла.

Медленно стянула свою старую шапку, подняла голову вверх и подставила горящее лицо сырому холодному мартовскому ветру. И категорически, в ультимативной форме запретила себе плакать.

Пора взрослеть.

Делать выводы.

И принимать меры.

* * *

Сама презентация, как и ожидал Илья, была больше нужна банку, чем клиентам. Рассказывали про новые страховые VIP-продукты и про то, какие выгоды они принесут. Другими словами – банк привлекал средства своих состоятельных клиентов.

А после официальной части начался фуршет. И как раз появилась возможность переговорить с Инной Воронец по поводу арендных площадей, разницы ставок за один квадратный метр в разных регионах и перспективах этого направления бизнеса в будущем. Помещения в Сочи ждали своего часа.

– Илья Юльевич, не ожидал встретить вас здесь, – к ним присоединился один из акционеров отцовской компании.

«Вишенкин Евгений Алексеевич», – вспомнил Илья, а вслух поинтересовался:

– Почему не ожидали?

– Банковская презентация, – пожал плечами тот, – страховые продукты…

– Но ведь вы же пришли, – чуть улыбнулся в ответ Илья.

– Мой род деятельности ближе к банковской, чем ваш.

Они так и перебрасывались фразами, словно играли в пинг-понг. Вишенкин открыл недавно собственную инвестиционную компанию. Кроме этого Илья знал, что он страстно мечтал войти в состав совета директоров отцовской корпорации и начал потихоньку скупать на рынке акции. На свое имя. И этот человек точно не обрадуется грядущим изменениям.

– Я так полагаю, что на годовом собрании мы встретимся, – закинул Евгений Алексеевич пробный шар, пригубив вино.

– Почему вы так решили?

– У вашего отца годы… солидные уже. Думаю, вполне логично, что свой пакет акций он передаст вам.

Илья не торопился с ответом. Он тоже пил вино.

– Вы знаете, недавно Берлускони[12] продал футбольный клуб «Милан» китайцам за баснословные деньги и при этом сохранил за собой пост почетного президента клуба. Сроком на десять лет. А самому ему восемьдесят. Потрясающе, правда? Не думаю, что возраст – помеха для бизнес-игрока.

Домой Илья возвратился поздно, около одиннадцати. Май уже спала, укутавшись почти с головой в одеяло. Не похоже на нее. Может, замерзла?

Он привычно унес в ванную полотенца, аккуратно их развесил и выключил свет.

* * *

На подготовку ушло непозволительно много времени. Три дня. Если не считать тот, в который это все увидела. И в тот день Июль был для нее чужим – ничего не могла поделать с собой. Он присутствовал там, встречался с этими роскошными женщинами, вдыхал запах их дорогих духов, подавал им руку, принимая в свою ладонь мягкие ухоженные пальцы с бриллиантовыми кольцами.

Майя прикусила свой твердый указательный. Щелкнул дверной замок, и она поспешно натянула одеяло на голову.

Я сплю. Я не могу с тобой говорить. Ты сегодня чужой. Не мой. И не был никогда, но я попробую исправить. Я должна хотя бы попытаться.

Еще день ушел на сомнения. Второй – на покупки. И третий – чтобы собраться с духом.

Уж что-то, а удивить у нее получилось сразу. Прямо вот с порога. Потому что Илья замер в дверях. Только потом шагнул внутрь квартиры. И не торопился снимать пальто. Смотрел внимательно. Даже не смотрел – сканировал, вверх-вниз.

– Привет. Сегодня какое-то событие?

Да. Я решила показать тебе, что тоже женщина. И я буду тебя соблазнять. У меня есть для этого красная помада, тени, тушь, чулки и прозрачные кружевные стринги.

– Наверняка. Если верить Интернету, ежедневно отмечается какое-то событие. А как прошел твой день?

– Как обычно, – он, кажется, справился с изумлением и принялся медленно расстегивать пуговицы. – Ничего особенного. Ты ужинала?

– Я тебя ждала, – ой, нет. Не так прямо. Не настолько в лоб. – То есть… Я не хочу есть.

Илья кивнул.

– Хорошо. Мне надо немного поработать – полчаса, минут сорок. А потом, может быть, и у тебя аппетит проснется.

Он закрыл за собой дверь кабинета. Что – и это все? Вся реакция?! Она же так старалась быть взрослой и красивой, так готовилась. И все, что получила, – закрытую перед носом дверь?!

Не выйдет номер, Илья Юльевич.

Она вошла в святая святых без стука. Хозяин кабинета находился, разумеется, за столом. Спинку кресла сзади украшал снятый пиджак. Галстук слегка ослаблен, палец задумчиво постукивает по дужке очков. Очки? Он носит очки? И они ему невозможно идут. Илья наконец-то оторвался от экрана монитора и перевел взгляд на нее.

Дверь пришлось прикрывать локтем – руки были заняты бокалами с вином.

Она запретила себе думать. Просто подошла и протянула бокал.

– Аперитив.

Взял. Но молча. Смотрел внимательно и молчал.

– Я посмотрела в телефоне. Сегодня День Архива. Чем не повод?

Бокалы звякнули. Он пригубил, она ополовинила. Молчание и не думало рассеиваться.

Ну и черт с тобой!

Внутренне зажмурившись от ужаса, а внешне поддернув выше подол и без того не слишком длинной юбки, Майя уселась прямо на стол. Прямо перед ним. Прямо на бумаги самого серьезного вида. Показавшийся кружевной край чулка на фоне листа с фиолетовой печатью смотрелся нелепо. Майя тряхнула волосами и отвернулась. Посмотрела в глаза за прозрачными стеклами.

– Архивной работы много?

Взгляд опустился в аккурат на кружева рядом с фиолетовой печатью. Илья смотрел на чулок или примятые документы? Взгляд длился несколько секунд. Долгих секунд. А потом Июль сделал небольшой глоток и снова посмотрел ей в глаза.

– Много.

Ох, как страшно. И непонятно. Непонятно, что делать дальше.

Вино допито залпом. Прости, фиолетовая печать. Резким движением подол поддернут еще выше, и резинка чулка показала себя полностью. Ну красиво же? Красиво! Разве нет?

– Архивы сотнями лет ждали. И дальше подождут.

Илья сделал еще один крошечный глоток и поставил бокал на стол – в компанию к фиолетовой печати, но по другую сторону.

– Май, я думаю, тебе надо пойти в ванную умыться.

Он нажал на спусковой крючок. Что-то щелкнуло внутри. Дальше уже говорил кто-то другой – не Майя.

– Зачем? От меня плохо пахнет?

– Духи замечательные, – Илья ответил после паузы и все так же не сводя внимательного взгляда. – Но думаю, что все же лучше привести себя в порядок.

В порядок? Привести себя в порядок?!

– А я не в порядке? – и его вино тоже допила. Тоже залпом. – Тебе не нравится?

– Нет, не нравится.

Пустой бокал отправился по соседству к первому, а Майю за руку повели в ванную. Она едва успевала за ним. И не стало ни сил, ни желания противиться этому.

Все было зря.

Струя воды звонко ударила в белоснежную раковину.

– Я жду, Май.

Все напрасно. Все зря.

Упрямство сумело поднять голову, хотя губы Майи уже явственно дрожали.

– Не ври. Такие, как ты, ждать не умеют.

– Какие – такие? Какой я?

Если бы она не была в таком взвинченном состоянии, то услышала бы странность этой интонации, этого вопроса. Но все было зря.

– Которые все знают лучше всех! Что, не нравится? А белье? Смотри!

По закону подлости не заело замок. Ничего нигде не зацепилось. Юбка скользнула вниз, будто этого и ждала. Явив свету черные чулки и микроскопическое белье, которым даже канифоль со смычка не уберешь.

Роковая соблазнительница. Роковее, блин, не придумаешь.

– Нравится? Нравится?! Нет?! Почему?

– Май, перестань.

Илья попытался взять ее за руку, но она вырвала ладонь. Не могла сейчас выносить его прикосновений. В этот момент она его почти ненавидела.

– Хочешь ждать – жди там!

Жест пальцем в сторону двери вышел почти королевским – жаль, Майя не смогла сама этого оценить. Слезы были уже где-то совсем рядом.

Никто не любит женских слез и истерик. Июль – не исключение. Дверь за ним закрылась мягко, без драматического грохота. Когда Майя поворачивала защелку замка, слезы уже текли по лицу. И раздавшийся из-за двери вопрос: «Май, что происходит, ты мне можешь объяснить?» – она, разумеется, оставила без ответа. У нее были дела поважнее.

Она успела натянуть обратно юбку. Снять и швырнуть в угол ненавистные и больно врезавшиеся стринги. Включить воду еще и над ванной. И заплакать, не сдерживаясь и навзрыд.

Сколько Майя так провела времени – неизвестно. Ей-то точно – неизвестно. Шумела вода в две струи. В два ручья текли слезы, и все никак не получалось успокоиться. Из-за двери через какое-то время послышалось вопросительное: «Май?» Потом – требовательное: «Май, открой!» Потом стук. Потом попытки открыть дверь. Потом дверь уже просто стала ходить ходуном.

Ей было на все плевать. Ей бы слезами не захлебнуться.

Дверь распахнулась резко. Через секунду Майю уже поднимали с бортика ванной. Как раз в тот момент, когда слезы кончились и пришло тотальное опустошение. И она дала себя умыть холодной водой, и послушно стояла, пока обнимали и прижимали. На белоснежной рубашке остались черные и красные пятна – остатки косметики. Все равно. Все зря.

– Май, что случилось? Скажи? – ладонь прошлась по волосам, другая рука крепко держала за спину. – Что не так?

На нее очень своевременно напала икота. Ноги вдруг стали зябнуть. А голова – кружиться. И нет уже сил ни думать, ни притворяться.

– Все не так! Тебе все не так…

– Я ничего не понимаю, объясни мне, – он попытался отодвинуться, чтобы заглянуть в лицо.

Нет! Даже представлять не хотелось, как она сейчас выглядит. После всего, что вытворила сегодня. Поэтому Майя упорно вжималась лицом в еще две минуты назад безупречно белую рубашку.

– Тебе не нравится, когда я взрослая. Когда я похожа на женщину. Такая я тебе не нравлюсь! Кто я для тебя? Скажи!

На последнем вопросе вдруг поняла, что все еще – не все равно. Не напрасно. И не зря. Ей нужен ответ. Сейчас. Сию минуту. Немедленно.

– Ты похожа на женщину, очень похожа. Ты очаровательная молодая женщина… – он говорил медленно, словно старательно подбирая слова, – и для этого совсем не обязательно… не нужно всего этого.

Его слова что-то снова перемкнули. Майя провела щекой по гладкой ткани рубашки, вытирая остатки влаги.

– Женщина?

– Конечно, – губами прямо в макушку. – А разве нет?

Нет. Не то! Не так!

– Докажи!

Теперь она дала поднять себе лицо. Смотри. Решай. Нужна ли такая? Докажи. Докажи!

Он смотрел долго. А потом спросил – с какой-то совершенно несвойственной ему неуверенностью. Одно слово.

– Май?

– ДОКАЖИ!!! – в закрытом помещении ванной ее крик прозвучал оглушительно. – Докажи, кто я для тебя!

* * *

Илья не понимал, что случилось. Не понимал, что сделал не так. Но ей было больно. И причина этой боли очевидна – он сам.

Он чувствовал себя совершенно беспомощным и не знал, как объяснить ей, что помада не по возрасту и сегодняшняя роль – не ее. И знал еще, что объяснять нельзя, потому что сделает только хуже.

У Май были глаза, в которых плескалось несчастье. Даже тогда, в ноябре, когда он впервые привел ее к себе и сделал то, что не должен, – таких глаз не было. А сейчас… взгляд нелюбимой отвергнутой женщины. У его девочки. У его Май.

Внутри все оборвалось.

А она уже кричала:

– Докажи, кто я для тебя!

Кричала с отчаянием. Словно била в закрытую дверь. И он подхватил ее на руки. И вынес из ванной.

– Докажи, докажи, докажи, – шептала Май всю дорогу до спальни, уткнувшись ему в грудь.

И потом, когда он положил ее на кровать, и потом, когда освобождал от одежды, и потом, когда целовал, – она, как заговоренная, шептала ему в губы: «Кто я для тебя?»

Целый мир. Наполненный красками, звуками, теплом и смехом. Мир, который он берег. От всех. Потому что знал, как могут исчезать миры. И он не мог позволить себе потерять этот.

Докажи.

И губы скользят по шее, вниз, к груди. Задерживаются на сосках. И дальше. К животу.

Докажи.

Ты хочешь стать совсем взрослой, девочка? Я согласен.

И ниже. Еще ниже.

Она уже не просила. Вцепилась пальцами в простынь и издала звук. Вздох. Который рождался где-то внутри нее, в самом низу живота, прямо под его губами. Вздох, переходящий в стон. Глубокий. Женский.

Такой он услышал впервые. От нее – впервые.

А дальше – все. Кто-то сорвал стоп-кран. И стало нельзя остановиться. Только ее тело под его руками, только ее голос, только она. Илья чувствовал ее, чувствовал всю, как гончар чувствует пальцами глину, раскручивая круг и создавая удивительные сосуды. Так и он. Ощущал ее. Полностью. Отзывавшуюся на каждое прикосновение. Когда она стала такой? Когда превратилась из застенчивой девочки в женщину? Когда он успел сделать ее такой? Вылепить. Илья не знал. Но слушал, слышал и шел за ней. И вдруг – на самом своем пике Май выдохнула:

– Еще…

Что было потом, он не помнил. Только пульс грохотом в висках и дальше-дальше-дальше. Дальше! За ней. За Май. Пока не узнал свой собственный голос, соединенный с ее… Вспышка.

Илья возвращался медленно. Отрезвляла тишина. Он больше ничего не слышал. Потихоньку пришло осознание. Что он лежит на Май, придавив ее своим телом. Что он не просто на ней – он в ней. И, возможно, только что сделал ребенка. И еще, с учетом того, что полностью утратил контроль, наверняка причинил боль.

Илья осторожно приподнялся, освободив Май от себя, и внимательно стал смотреть на ее лицо с закрытыми глазами.

Он не знал, как это все получилось. Он должен быть аккуратнее, нежнее. Должен. Разве можно так с девочкой? Че-е-ерт!

– Май, я не сделал тебе больно?

– Сделал.

Там, в груди, вдруг не стало воздуха. И голос подвел.

– Посмотри на меня, – сказал глухо.

Она открыла глаза – встретила его взгляд. И он увидел, что взгляд этот еще затуманенный, Майя не пришла в себя. Только оплела ногами крепче, словно Илья куда-то собрался уйти.

Куда ему идти? Он искал на лице Май отпечаток боли, а она продолжила:

– Когда любишь, всегда немного больно.

И воздуха не стало снова. И он молчал. Смотрел на нее и молчал, а потом все же выговорил:

– Повтори.

– Что именно тебе повторить? – Май обняла его лицо руками.

Они так и смотрели друг на друга, не расцепляясь. Смотрели и молчали. Он не мог заставить себя ее отпустить, а она держалась руками и ногами, словно приклеенная, пока наконец Илья все же не перевернулся на спину и Май не оказалась на нем. Он гладил ее волосы и целовал в макушку, и через некоторое время Майя заснула. Как ребенок. Тихо и сладко.

Илья лежал, чувствуя на себе ее тяжесть, обнимал и вспоминал весь вечер. С самого начала. С самого своего прихода домой. И в какой-то момент стало казаться, что он понимает причину произошедшего. Ее попытку сказать важное. Вот так. Неумело. Болезненно. Безоглядно.

Маленькая Май, какая же ты отчаянная.

Он поможет. Обязательно.

* * *

Она проснулась. И словно бы нет. Волшебная дрема… истома… что-то теплое и восхитительное не отпускало. И спустя несколько секунд с закрытыми глазами Майя вспомнила – что.

Весь вчерашний вечер стремительно развернулся перед глазами. Нелепая попытка соблазнения. Истерика. Вела себя – дура дурой. Но, вопреки всему, получила награду.

Майя резко распахнула глаза. Постель пуста. Рядом нет того, кто вчера был так близко. Так близко, как никогда.

Не жалел. Не щадил. Не учил. Не показывал. А на равных. Бешеным стуком сердца, дрожащими пальцами, хриплым дыханием. Интимными, взрослыми и бесстыдными ласками – уже не спрашивая ее разрешения, а беря свое. Отдавая свое.

А ее куда-то несло вчера – вверх и вверх, за вершиной другая вершина. И все еще мало. Еще. Еще, пожалуйста.

А там, за «еще», – вообще уже космос. В котором только они вдвоем, но как единое целое. И финальным аккордом после крещендо – его стон. Никогда не стонал. В первый раз.

Идеальный стон цвета тяжелого литого золота.

Звуки за дверью спальни заставили Майю вынырнуть из омута сладких воспоминаний. Женский голос что-то спросил, мужской – ответил. Уже пришла Елена Дмитриевна! А Июль наверняка почти собрался на работу. Она торопливо отбросила одеяло в сторону. Вся ее вчерашняя одежда, аккуратно сложенная, лежала на тумбочке с ее стороны. Вся одежда, включая сброшенные вчера стринги. И Майя точно знала, что эта стопка одежды не Елены Дмитриевны рук дело.

Так, надо быстрее вставать, достать из шкафа джинсы, футболку, нормальные человеческие трусы и одеться.

За дверями спальни на всю квартиру пахло кофе. Слышалось, как на кухне чем-то деловито гремит Елена Дмитриевна. А в проеме кабинета было видно, как Июль убирает в портфель бумаги.

Оказывается, песочно-коричневый ковер очень приятный на ощупь, если на него ступать босыми ногами. А она вчера не заметила. Она вчера вообще ничего не замечала.

Майя ступала по мягкому ворсу бесшумно. И обняла со спины, прижавшись щекой к плечу. Он замер сначала. Потом отправил последнюю пачку листов в портфель, щелкнул замком и мягко освободился из ее рук. Чтобы обернуться и обнять самому. Крепко.

– Я сегодня, скорее всего, задержусь, у меня совещание, – твердые губы коснулись макушки. Там есть специальное место, куда Июль ее часто целует. Раньше в этом месте бывала заколка, которой Майя убирала волосы от лица. Теперь не носит. Потому что он ее туда целует.

Кивнула. И все никак не могла надышаться запахом его свежей рубашки и легкой горчинкой парфюма.

Из дома в тот день Майя выходила не одна – в компании с Севкиной прелестью. И водителем машины, которую выделил Июль. От слов благодарности снова отмахнулся, сказав, что давно ждал дня, когда контрабас покинет их квартиру.

Неуемный Шпельский уже грозился не сегодня-завтра явиться на занятия. А Майя, хоть и ворчала и крутила у виска, в душе была рада. Без Севки в консерватории было как-то не так.

* * *

К тому вечеру и ночи они больше не возвращались. Не вычеркнули, нет. Даже если и хотели – не получилось бы. Но Майя стала прежней – самой собой. Консерватория, скрипка, занятия… разве что прикосновений стало больше. Она стала чаще его касаться. Свободнее. Без девичьей робости. По-женски. Каким-то своим внутренним чутьем ощущая – когда именно можно.

Это было удивительно. Она его… чувствовала. Как чувствовала свою скрипку.

Никто из них не упоминал в разговорах слова, что произнесла в тот вечер Май. Но Илья помнил.

И в этих словах тоже не было юношеской влюбленности. Как исчезла она и во взгляде. Майя менялась. И менялись интонации. Все становилось серьезнее. Глубже. Их затягивало. Обоих. Он снова чувствовал свою ответственность. За Май.

И, видя, куда все это движется, все отчетливее понимал, почему она тогда поступила так. И что пора сделать следующий шаг.

* * *

Звонок телефона раздался сразу после того, как закончилось последнее занятие. Словно Илья точно знал ее расписание.

– Ты уже освободилась?

– Только что пара кончилась. А что?

– Выходи на улицу и перейди дорогу, чтобы мне не разворачиваться. Я сейчас буду.

Вот это новости. Вот это постановка вопроса. Впрочем, вполне в его стиле. По-июльски.

– Да, господин.

Он не ответил. Но его улыбку в нескольких секундах перед тем, как связь разъединилась, Майя отчетливо услышала. И улыбнулась в ответ. Интересно, что он задумал?

Илья был не за рулем. Он вышел из машины со стороны переднего пассажирского, а потом, открыв дверь, и вовсе сел сзади, рядом с ней. Молча.

– Куда мы едем?

– Гулять, – одновременно с тем, как автомобиль трогается с места. Односложный ответ, ровный тон и что-то такое в глазах. Что дает ей понять, что лучше подождать, замерев от предвкушения. От ожидания.

Но все равно Майя оказалась не готова к тому, что машина остановилась перед похожим на огромную стеклянную шкатулку зданием Пассажа. Ей даже не приходило в голову никогда туда заглянуть. Там дорогие бутики, там цены, сопоставимые со стоимостью половины квартиры. Туда просто как в музей, зайти поглазеть смелости не хватало. А теперь вот…

Дальше началась такое, что Майя вдруг почувствовала себя героиней фильма. Она даже поняла, какого. Кино это, в отличие от сверстниц, Майе не нравилось совсем – и герой слащавый, и в слезы героини на «Травиате» не верила. Но от ассоциаций поначалу не могла отделаться. Впрочем, только поначалу. До первого купленного платья. А потом красота тканей, фасонов, фактур поглотила ее целиком. И она не спорила. Кивала. Примеряла то, что выбирал Июль. И послушно шла в следующий бутик. Брюки, блузка, джемпер. Сумочки, пара платков, плащ, туфли, сапожки, удобные ботинки.

Все было настолько красивым, элегантным, стильным и идеально подходящим друг другу и ей, что затмило дурные мысли и неправильные ассоциации. Красота вообще, как известно, страшная сила. Она даже сломила остатки девичьей стыдливости в магазине женского белья. И там Майя тоже послушно примеряла то, что приносила девушка-продавец. И смело смотрела в глаза Июлю, когда он заглядывал в примерочную. И ей ужасно нравилось то, что она видела в его глазах. Он получал удовольствие, может быть, даже большее, чем она сама, – от жемчужно-серого атласа и персиковых кружев. Все это сидело на Майе как вторая кожа – красиво и ладно. В отличие от тех дурацких стрингов.

Последним пунктом их путешествия стал бутик известного косметического бренда. Там, в царстве духов, помад и кремов, Илья ее оставил. Пока она оглядывалась по сторонам, он что-то негромко сказал подошедшей девушке-консультанту, а потом тронул Майю за плечо.

– Я отойду, мне нужно позвонить.

И вышел за стеклянные двери с руками, полными пакетов.

Спустя полминуты общения с продавцом неловкость Майи куда-то делась. А еще спустя сорок минут, которые пролетели как две, она стала обладательницей полного комплекта всего – тон, пудра, тени, тушь, помады. А еще – да. Духи. Те самые, легендарные.

Которые Илье совершенно не понравились. Он вернулся уже с пустыми руками и отрицательно покачал головой, вдохнув аромат с узкой полоски картона.

И все пошло по второму кругу. Куча обрызганных разными ароматами блоттеров. И каждый раз голова вправо-влево. Нет. Не то. Пока наконец не…

– Вот это на руку нанесите.

На его слова девушка-консультант послушно брызгает из флакончика на тонкое девичье запястье. Вдыхает он. Вдыхает она. Смотрят друг другу в глаза.

– Ты именно так и пахнешь. Это твой запах.

– Верю.

На самом же деле последним пунктом их променада оказалось кафе на последнем этаже галереи. Под самым стеклянным куполом. Там они и устроили себе отдых после шопинга.

Заказаны салаты, кофе. И десерт – для нее. Молчание прилагается бесплатно.

Внутри так много эмоций, что Майя не знает, с чего начать. И как сказать. И поэтому молча кушает салат, иногда косясь на фирменный пакет, устроенный на третьем стуле. Кажется, Илья замечает ее взгляды, но тоже без слов занят своим салатом. Пока молчание не прерывает звонок его телефона.

– Проект сырой и непроработанный. Я буду ждать ваших предложений. Три дня… хорошо. Готовьте.

Майя не любит такие звонки. И такой его тон. Она сразу чувствует себя неуверенно – когда его мир вторгается в их пространство. Но сейчас это как никогда кстати. Помогает прийти в себя, собраться с мыслями. И понять кое-что.

– Знаешь… – она помешивает ложечкой кофе – сначала по часовой стрелке, потом против. – Я решила завтра после учебы заехать домой. И поговорить с родителями. Сказать… им. Ты не против?

Илья делает аккуратный глоток.

– Я считаю, что это очень хорошая мысль.

Даже вот так? Хорошая мысль? Сказать родителям, что они живут вместе, – хорошая мысль? Удивление пришлось заедать тирамису.

– Хорошо. А почему ты… тебя… ты простил мне вранье про Шанхай? – этот вопрос не давал покоя. Мучил.

Он пил кофе и молчал. Нет, не молчал. Думал. Она уже научилась различать.

– Наверное, потому, что ты не умеешь врать. И, наверное, потому, что я верил: однажды ты захочешь сказать правду. Сама.

Ответ ее чем-то смутил. Она его не до конца поняла. И десерт с тарелки исчезал стремительно, пока она пыталась справиться со смущением.

– Уважительные причины, что уж там говорить, – Майя отправила в рот последний кусок тирамису. – Я не умею врать. Ты не умеешь ошибаться. Каждому свое.

Он слегка прищурил глаз. Предвестник улыбки. Но не улыбнулся. Непорядок.

Ее нога под столом коснулась его. Погладила голенью о голень. Джинсы о тонкую шерсть. Темные глаза напротив распахнулись шире, но ногу он не отодвинул. Вместо этого спросил:

– Ты сама поедешь или тебя отвезти завтра?

Она прижалась ногой сильнее.

– Сама.

Все-таки улыбнулся.

* * *

Только приехав домой, наобнимавшись с родителями и съев первое, второе и пирог, Майя осознала в полной мере, как некрасиво поступила с родителями. Что соврала. Что не приезжала. И вообще…

Она отложила в сторону недоеденный пирог с яблоками и не стала откладывать чистосердечное признание в долгий ящик.

Получилось сухо, словно пересказ хроники. Бездушно как-то. Но какими словами объяснить, что происходит с ней… с Июлем… точнее, между ней и Июлем на самом деле? Если она и сама это толком не понимает.

Родители долго молчали. У мамы вид потрясенный. Отец задумчиво вертит в руках вилку.

– Я очень рад, дочь, что ты все-таки решилась сказать об этом сама. Это правильный и взрослый поступок.

Майя не вполне понимает слова отца. А вот мама понимает. Ахает.

– Миша!

– Что – Миша? – отец откладывает вилку в сторону. – Да, я знал. Илья звонил мне еще месяц назад. И сообщил.

Теперь потрясенных за столом двое. Он САМ сказал ее родителям?! Зачем?!

– Господи… – как-то мелодраматично вздыхает мама, прижимая пальцы к губам. – Господи, как же это… Что же делать? Маечка… – переводит взгляд на дочь.

Майе ужасно хочется закрыть глаза, а еще лучше – сбежать. Но – нет. Нельзя.

– Мама… – дальше не знает, что сказать.

– Все, что можно, уже сделано, – твердо произносит отец. – Илья – человек порядочный. А дочь наша выросла. Мы с тобой просто не заметили – как. И решения она принимает сама.

Мама растерянно кивает.

– А как же… как же учеба? Майя?

– Мама, все будет в порядке! – Майя все-таки протягивает руку, чтоб коснуться маминых пальцев. И с облегчением чувствует ответное пожатие.

– Все должно быть в порядке, – веско добавляет отец. – Учеба у нас на первом месте, не так ли, дочь? Илья мне твердо это пообещал.

Илья пообещал. Ну надо же. Манипулятор. Диктатор. Тиран! Майя на секунду зажмурилась. И как ее угораздило в такого влюбиться. Который все решает за всех. Впрочем, сосредоточиться на этих мыслях не дали. Потому что после первого маминого потрясения начались взволнованные вопросы, советы, увещевания.

Только под второй чайник чая до Майи дошел смысл череды пространных родительских рассуждений. Едва не рассмеялась. Ее деликатные пожилые родители не знали, как сказать, что опасаются ее ранней беременности.

Ой, ну смешно же. У нее есть человек, который все это прекрасно контролирует. И который не собирается заводить детей.

Вечер из нравоучительного плавно превратился в ностальгический. Они соскучились друг по другу. И смеялись, и делились новостями, и потом папа сел за инструмент. Спохватилась Майя только в девять вечера.

– Останься сегодня, доченька, – мама сидела рядом, а дочь уютно устроила голову у нее на плече. – Он… твой Илья… позволит тебе?

Майе даже сама формулировка не понравилась. Не говоря уж о сути вопроса. Это ее дом. Это ее родители. Кто ей может запретить?

Конечно, не запретил. Сказал, что понимает. И спасибо, что предупредила. И – до завтра.

До завтра – так до завтра.

Но засыпать одной было ужасно непривычно. И она долго не могла заснуть. Перечитывала в телефоне их переписку, и только после этого, после иллюзии, что Илья рядом, сон все же пришел.

«До завтра» вдруг превратилось в «до послезавтра». За завтраком родители стали дружно уговаривать дочь остаться еще на один день. Придумывали различные поводы – должен зайти в гости бас. И что мама отложила ей в магазине какой-то удивительный шарфик и сегодня пойдет и заберет. Такой красивый, яркий, шифоновый. Весна, Маечка, тебе нужен новый шарфик. Майя думала о купленной недавно горе люксовых вещей, в числе которых были и шелковые платки за баснословные деньги. И кивала согласно. И хвалила себя, что приехала во всем старом.

И шарфик оказался чудесный, потому что подарен мамой. И вечер удался – мамин бас и отец, будучи оба в прекрасном расположении духа, сыпали музыкальными байками и прочими занимательными историями, о которых в консерватории не услышишь. Но к десяти вечера, провожая гостя, Майя смотрела на дверь с тоской.

Как он там? Она тут без него никак. Скучает смертельно.

Снова перечитывала их переписку, сидя на кровати с ногами. Из открытой форточки по полу тянуло холодным воздухом.

В дверь постучали.

– Да?

– Я вызвал такси, – папа оперся ладонью о косяк. – Сказали, через десять минут машина подъедет.

Собралась было спросить. Но потом соскочила с кровати и крепко обняла отца.

– Спасибо!

– Только будь благоразумна, Майя, – папа поцеловал ее в лоб.

* * *

То, что Май осталась ночевать у родителей, Илью не удивило. Он ожидал этого. И даже был доволен. То, что после переезда Майя не навещала отца с матерью, – плохо. Может, гораздо хуже, чем вранье. Но Илья не подталкивал. Он ждал.

Он дал сам себе срок – два месяца. Если к этому времени ничего не изменится – придется поговорить с Май. Но все же хотелось, чтобы девочка сама пришла к правильному решению. Она пришла. И, судя по всему, сумела уладить все вопросы с домашними.

Умница.

Однако на второй день ее отсутствия спокойствие куда-то подевалось. Второй день в идеально убранной тихой квартире. Пустой квартире. И не сказать, что занять себя нечем, – на столе целая стопа документов. Сидеть до полуночи. В качестве альтернативы можно почитать, посмотреть кино, полазить по новостным лентам в интернете. Спокойный вечер. У него вчера был такой. А сегодня… не хватает фантиков из-под конфет, оставленных на столе. Очень не хватает. И светлые полотенца висят не в той ванной. Не в его. И в гостиной не разбросаны по креслам учебники. И он просто места себе не находит.

Понимает – Май должна пробыть дома столько, сколько нужно. Наверстать упущенное. Обсудить вопросы будущего, учебы, какие-то семейные дела. Много всего.

И Илья ходил по квартире. Ждал. Они все ждали. Коробка шоколадных конфет в холодильнике. Пюпитр. Стопка нот. Новогодний шар, который продолжал висеть на носороге. И даже ее старая нелепая шапка на полке в коридоре тоже ждала.

* * *

Сначала она хотела позвонить. Но пока доехали, время уже близилось к полуночи. Илья рано встает. Наверное, он спит. Майя не станет будить. Тихо откроет дверь своим ключом, тихо примет душ, тихо пройдет в спальню. И тихо-тихо обнимет.

Она все сделала, как планировала. Аккуратно повернула ключ в замке. Осторожно нажала на дверную ручку и медленно потянула дверь на себя.

В прихожей, одетый в джинсы и футболку, стоял он. Она споткнулась.

– Здравствуй, Май.

– Здравствуй, Июль.

* * *

Необходимое количество акций было куплено. Теперь предстояла сделка по переводу их на имя Ильи. Но это уже технические детали. Главное сделано. Отец довольно потирал руки, предвкушая сюрприз. Он всегда любил красивую игру. Илья потихоньку вникал в дела, собираясь стать полноценным участником управления корпорацией. И параллельно готовил себя к мысли о возможном отцовстве.

Ему показалось, что Май так и не поняла, какие последствия мог принести тот вечер. Поэтому Илья думал за двоих. Он помнил слова Михаила Львовича об учебе и важности четвертого курса. И полностью разделял их. Май нельзя бросать учебу. Она создана для музыки. И будет играть. Однако мысль об аборте в случае возможной беременности отвергалась сразу. Он где-то читал, что часто это приводит к последующему бесплодию. Аборт – значит сломать Май жизнь. Просто придется организовать жизнь так, чтобы Майя продолжала учиться и сохранила ребенка.

Потеряв контроль один раз, Илья перестал доверять собственной выдержке и начал пользоваться презервативами, отказываясь от них только в случаях, когда Май просила. Кажется, ей тоже нравилась абсолютная тактильность. А он не мог отказать.

Через две недели, когда Май, чуть покраснев, сказала, что «сегодня, наверное, не получится», Илья понял – у нее начались женские дни. И выдохнул. В ближайшее время никаких кардинальных перемен в жизни не произойдет. Май спокойно продолжит учебу. Но где-то в глубине души осталось легкое, едва ощутимое чувство разочарования. Удивившее его самого.

– Илья Юльевич, можно? – в кабинет заглянул начальник службы безопасности.

– Да, Петр Анатольевич, проходите.

Бывший офицер ФСБ остановился около стола и протянул тонкую пластиковую папку:

– Вы просили у меня пробить информацию по одному человеку.

Это было досье на отца Алисы.

– Присаживайтесь, – Илья рукой указал на стул и начал изучать материал.

Здесь были сведения о последних крупных продажах, про которые явно никто ничего не знал. Тайные сделки. Счета за границей. Движение денежных средств. В основном за рубеж. Очень конфиденциальная информация.

– Откуда это у вас? – спросил, подняв глаза от бумаг.

– Вы же понимаете, Илья Юльевич, что источников не назову, но данные проверенные.

Вместо ответа Илья кивнул головой. Тут было о чем подумать. И подумать серьезно.

Когда безопасник ушел к себе, Илья набрал на телефоне внутренний номер.

– Светлана Егоровна, сделайте мне кофе, пожалуйста. И полчаса попрошу не беспокоить.

– Хорошо, Илья Юльевич.

– Да… и еще… свяжитесь со службой доставки цветов. Мне нужны ландыши.

– Ландыши?

– Да. Ландыши. Какие-то проблемы?

– Они… занесены в Красную книгу, – голос прозвучал неуверенно.

– Я знаю. Но я же не прошу лесных ландышей. Наверняка существуют какие-то садовые культивированные сорта, которые используются во флористике.

– Да, есть садовые.

– Ну, вот и отлично.

– Илья Юльевич, – голос звучал все так же неуверенно, – вы понимаете, ландыш – это майский цветок, он цветет в мае. А сейчас – март.

С ним разговаривали как с двоечником, который заявил на уроке, что снег выпадает в июне.

– Светлана Егоровна, мне кажется, что это всего лишь вопрос денег, – ответил Илья. – Найдите фирму, которая возьмется выполнить данный заказ, и соедините со мной. Я сам скажу, что мне надо.

– Я поняла.

Через два дня он принес домой маленькую корзинку, перевитую лиловой атласной лентой с бантом. В ней были ландыши, пахнущие Май.

Весна. Апрель

Музыкальное сопровождение: Ж. Любич. «Весна»

Вся спальня пропахла ландышами. Этот запах стал первым, что встретило Майю, когда она проснулась. Больше в комнате, кроме девушки, никого не было. Июль привычно встал раньше и уже наверняка ушел. А она лежала, еще не до конца проснувшаяся, лишь повернулась на бок и, подперев щеку ладонью, вдыхала свежий аромат и вспоминала.

Как накануне встречала Илью вечером с работы. И первое, что увидела, была именно она – уже поставленная на столик красивая миниатюрная корзинка, перевитая сиреневыми лентами. А в ней белой ароматной пеной – ландыши. ЛАНДЫШИ! И запах… невероятный. Дурманящий. На всю прихожую.

– Ой, какая прелесть! – цветы манили так, что не коснуться этого чуда было невозможно. Но она все же удержала пальцы в паре сантиметров. А вдруг?… – Это кому?

Илья спокойно убирал плащ в шкаф. А потом взял корзинку в руки и протянул Майе.

– Тебе.

Она окунула лицо в ландышевое облако. Запах наполнил ее всю – так, что можно было взлететь, наверное, надышавшись невесомым и волшебным ароматом. Последний раз ей дарил цветы папа. Розы на выпускной. А до того так и вовсе не баловали. И теперь у Майи кружилась голова. И не хотелось отрывать лица от этого своего персонального чуда. Дышать. Смотреть.

– Откуда ландыши в последний день марта, Июль? – вопрос прозвучал туда же. В цветы.

– Это тайна, – и, после паузы: – Майские цветы для майской девочки.

Ландышевый ветер понес ее. Обнимать, не выпуская из рук корзинку – а расстаться с ней Майя была просто не в силах, – оказалось не очень удобно. Но у нее как-то получилось – наверное, не слишком ловко, но все же. Одной рукой прижимая свое ароматное сокровище к боку, другой обняла другое свое сокровище – тоже обалденно пахнущее. И куда-то между галстуком и шеей шепнула:

– Спасибо, июльский мальчик.

– Мне казалось, что я немного вырос из коротких штанишек.

Даже не глядя в лицо, она точно знала, что Илья улыбается. Подняла голову. Да, так и есть.

Поцелуй и вопрос пришлись куда-то за ухо, где пахнет почти так же обморочно, как от корзинки с ландышами.

– Ну не девочка же ты, правда? – по движению щеки снова уловила улыбку и наконец-то оторвалась от Ильи. Сунула корзину ему под нос. – Они пахнут невероятно! Ты нюхал?

Самое красивое – когда у него улыбаются глаза.

– Ими пропахла вся машина.

Ими пропахала вся квартира, потому что с корзинкой Майя не расставалась ни на минуту.

Но больше всего ими пропахла спальня. Вся спальня пропахла ландышами. И любовью.

* * *

Они встретились в центре города. Мама пожаловала в столицу. У нее была обширная программа, включавшая в себя встречу с подругой, прогулку по магазинам и визит к модному парикмахеру. Ужинала мама с сыном в своем любимом ресторане, недалеко от Тверской. Илья отправил Май сообщение, что задержится и вечернюю трапезу ей придется разделить с Контрабасом, внимательно следя, чтобы тот не переел пирожков.

– Прекрасно выглядишь, мама, – сказал, отложив телефон.

– Спасибо, – ответила она с улыбкой и углубилась в изучение меню, которое знала наизусть. – Мне говорили, что здесь появились новые сезонные блюда.

Пропиликал телефон.

Май: «Контрабас сегодня оставлен без ужина! Приходи скорее».

А следом – фотография: корзинка с сиреневым бантом, полная фантиков от конфет, и подпись: «Приучаюсь к порядку».

Конечно, ландыши простояли недолго, и с ними пришлось расстаться, но Май категорически отказалась выбросить корзинку, заявив, что найдет ей очень полезное применение. Нашла.

Когда Илья поднял голову от экрана, наткнулся на пристальный взгляд матери.

– Что? – спросил он.

– Ничего, – пожала она плечами и снова вернулась к чтению меню. – Просто давно не видела, как ты улыбаешься. Возьму-ка я, пожалуй, форель.

– А из напитков?

– Где-то здесь была винная карта…

– Я, наверное, сразу кофе.

– Мне кажется, ты пьешь очень много кофе.

– Мама, не будь ворчливой…

– Немолодой женщиной, ты хочешь сказать? – она снова посмотрела на сына.

– Я этого не говорил.

– Ты это подумал, – с торжеством объявила мать.

Илья хмыкнул.

После того как определились с блюдами и напитками, она поинтересовалась:

– Как ты живешь?

– У меня все хорошо.

Официант принес кофе.

– Я недавно была на некотором мероприятии, – осторожно начала мать, – и один человек мне сказал, что у тебя кто-то есть. Ссылаясь на твои собственные слова. Не подумай, что я вмешиваюсь, но… ты это сказал, чтобы от тебя отстали, или…

– Или, – Илья сделал глоток. – Этот человек – Алиса?

– Да.

На столе появились закуски, поэтому можно было приступать к ужину.

– Что касается Алисы. Я наводил справки по ее отцу. Там все очень непросто и странно, такое чувство, что он куда-то вляпался и сейчас спешно подбирает все концы, пытаясь успеть перегнать капиталы в офшоры. Скажи папе, чтобы новые договора не заключал, пусть тянет время. Посмотрим, куда это выведет.

– Я поняла. Скажу, – мама изящно орудовала ножом и вилкой. – Ты мне ее покажешь?

– Пока нет.

– Почему?

– Еще очень рано. Она не готова.

– Что значит не готова? – мать отложила приборы и посмотрела на сына. – Для того, чтобы привезти к нам домой на ужин? Говоришь так, будто для ужина в семейном кругу нужна особая подготовка.

– Для Алисы – нет. А для Майи… ее зовут Майя. Она музыкант.

– И это все объясняет?

– Не все, но многое. Майя живет совсем в другой среде, мама, и размеренный ужин с прислугой и сменой блюд в нашей столовой воспримется не лучшим образом. Во всяком случае, сейчас.

– Подожди… она музыкант… не хочешь ли ты сказать, что нашел себе кого-то из этих с экрана? Из шоу-бизнеса?

Мама явно впечатлилась и теперь с тревогой смотрела на сына.

– Ну, насчет шоу… я бы сказал, что у нее несомненный талант в этой области…

– Илюша, – мать заметно побледнела.

А он развеселился, но все же поспешил успокоить:

– Не волнуйся. Майя – скрипачка. Классическая музыка, Московская консерватория, прекрасная семья.

Мама сделала глоток вина и снова вернулась к ужину.

– Просто дай мне время, – продолжил говорить Илья. – Когда я почувствую, что пора, – вы познакомитесь.

Она долго молчала, прежде чем что-то сказать. А потом тихо задала вопрос:

– Ты думаешь, это время настанет?

– Да, – твердо ответил он.

* * *

– Как это? – Майя переводила растерянный взгляд с замдекана на секретаря и обратно. – Как – я? Почему – я?

– Это решение педагогического совета, – заместитель декана пожал плечами, искренне недоумевая по поводу такой реакции. – Вы были лучшей на курсе по итогам сессии, Майя. Вы и будете выступать на отчетном концерте. Шпельский вам все расскажет, он же у нас старожил данного мероприятия.

А Севка уже тащил ее к дверям деканата. Он решению педсовета был явно рад больше самой Майи. Ею же сейчас владело изумление. Потому что три предыдущих года их курс скрипачей на отчетном совместном концерте двух консерваторий – Московской и Санкт-Петербургской[13] – представлял Влад.

Впрочем, потом, уже в холле, спустя минут десять сбивчивых контрабасных восторгов, и Майя тоже заразилась этой радостью. И даже почувствовала гордость. Представила, как расскажет родителям. Июлю. Конечно, теперь предстоит большая работа по подготовке концертного номера. Но она и в самом деле достойна представлять четвертый курс скрипачей Московской консерватории.

– Что, Маечка, фартануло?

Майя обернулась с изумлением. Нет, она знала, что сзади подходит Влад, – шаги у него очень уж характерные. Но его слова… тон… и, когда обернулась, – выражение лица, совсем некрасиво перекошенного кривой ухмылкой.

– Шпельский, исчезни! – Влад мотнул головой.

– И не подумаю, – Сева фирменным упрямым жестом сложил руки на груди.

– Уйди, – Влад чуть сбавил гонор. – Нам с Маечкой надо полюбезничать тет-а-тет. У нас, у скрипачей, есть свои маленькие секретики. Контрабасу не понять.

Назревал конфликт. Которые Майя так не любила. Скорее всего, у Влада есть повод для недовольства. Только вот вины Майи в сложившейся ситуации нет, это решение педагогов и администрации. Однако поговорить, наверное, все-таки стоит.

– Сев, подожди меня на улице, пожалуйста.

Всеволод ушел, всей своей длинной фигурой демонстрируя презрение Владу и несогласие – ей.

– Завела себе болонку цепную, – усмехнулась звезда курса, как только они остались вдвоем. – Смешной до обморока.

– Если ты хотел поговорить, то неудачно начал.

– Извини, Маюша. Исправляюсь. Я ужасно рад за тебя, правда, – он оказался вдруг как-то неожиданно близко. – Я хоть отдохну в этом году. Утомили меня эти концерты.

Майя не поверила ни одному слову. Потому что глаза его говорили совсем о другом. И верить лучше глазам. Ими сложнее солгать.

– Ну вот и хорошо. А то я переживала, что ты расстроишься. Рада, что это не так.

У него дернулась щека, но справился с собой.

– Какие обиды, что ты, малыш! Хочешь, я помогу тебе с подготовкой к концерту? Мы могли бы с тобой… порепетировать… вдвоем… у меня дома, например…

Она не поняла, каким образом и когда его рука оказалась на ее талии. Но ошпарило всю. Как?! Как смеет он прикасаться к ней, когда она принадлежит другому мужчине?!

Майя оцарапала свежесломанным на уроке специальности ногтем, когда отбрасывала его руку. Нечаянно, конечно. Но Влад взбесился.

– Дура бешеная!

Он еще что-то гадкое кричал вслед, но она уже быстро шла к выходу. Там, на улице, Майю ждал Сева. Сегодня понедельник, а по понедельникам они ходили навещать Севкиного педагога, который уже третий месяц восстанавливался после инсульта. О сказанных мерзостях она худо-бедно заставила себя за два глубоких вдоха забыть. Но друг все прочитал по лицу и буркнул что-то под нос. Майя улыбнулась как могла широко и, схватив товарища за руку, потащила за собой. По дороге принялась расспрашивать про концерт, репертуар, обо всем подряд – лишь бы отвлечь Севку и самой забыть. Попытка удалась. И под эмоциональный контрабасный монолог Майя вдруг поймала себя на мысли: почему она спокойно может взять и не отпускать Севкину руку, а одно лишь прикосновение Влада заставляет передернуться от отвращения? И когда это стало так? Когда она для себя решила, что принадлежит ЕМУ? Когда Май стал Июльским?

* * *

Сюрприз удался в полной мере, и на годовом собрании акционеров был представлен новый участник, имеющий пакет акций, который позволил войти в правление.

Такого поворота не ожидал никто. Были готовые увидеть Илью Юльевича на столь высокой должности при условии передачи полномочий от отца к сыну, но чтобы оба…

Идеально выполненная подготовительная работа, безупречно проведенная юридическая процедура и – красота игры во всем ее великолепии.

Отец был доволен. Аккумуляция бизнеса в руках одной семьи. Да, процента недостаточно для полного контроля, но сила двух голосов против других трех очень весомая. В случае присоединения еще одного – победа. А если голосовать акциями…

Новая ступень, новые возможности.

После общего собрания, на котором решались вопросы итогов года и распределения прибыли, велись протоколы и были подписаны все необходимые документы, последовал перерыв. Простые держатели акций разъезжались – спешили по своим делам. Пяти крупнейшим предстояло заседание за закрытыми дверями. Оно было непротокольным и гораздо более серьезным. Именно там планировалось обсудить пути дальнейшего развития организации, прогнозы развития строительной отрасли, согласовать антикризисные меры и распределить фронт работ между участниками.

– Удивили, Илья Юльевич, не ожидал.

Илья обернулся. Прямо за ним по ступеням спускался Вишенкин. Лестница была широкой. Евгений Алексеевич ускорил шаг и поравнялся с новым членом совета директоров.

– Вы тоже. По-моему, по сравнению с прошлым годом у вас наблюдается рост доли.

– Следили? – поинтересовался Вишенкин.

– Вообще-то есть статистика по именным акциям.

– А вы пошли другим путем.

– Ну почему же, примерно таким же, но в другой комбинации.

Лестница закончилась. Вишенкин собирался покинуть здание, Илья направлялся в буфет за крепким сладким чаем. У него так не вовремя и некстати начинала болеть голова, а ведь самое главное впереди!

– Что же, поздравляю, Илья Юльевич, – Евгений Алексеевич протянул руку для пожатия. – Признаться, не принял тогда в банке к сведению ваши слова про Берлускони. А зря.

Илья пожал протянутую руку. Она была холодной. Как и глаза Вишенкина.

Сегодня победили вы, Илья Юльевич.

Да, сегодня победил я, Евгений Алексеевич.

– До свидания.

– До свидания.

Мужчины расстались и разошлись в разные стороны.

Илья выпил две чашки максимально крепкого и максимально сладкого чая.

Такого рода головные боли появлялись ниоткуда. Они были редкими. Но если уж начинались… болеутоляющие в большинстве своем не справлялись. А впереди то, к чему он готовился год. И Илья видел все отчеты за этот год и знал наизусть динамику по каждому определяющему показателю. У него было собственное видение и понимание будущего компании. А еще была интуиция. От сегодняшнего – первого – заседания за закрытыми дверями в качестве члена правления зависело многое.

И Илья справился. Нет, он не предлагал свои варианты, слишком рано. Нельзя вот так нахрапом, восстанавливая против себя остальных. Остальные и так находились под впечатлением случившегося. Но обсуждал поднятые темы полноценно, аргументировал, озвучивал при рассмотрении конкретного вопроса все «за» и «против». Показал себя достойным занятого кресла.

Отец после того, как все закончилось, крепко пожал руку, а потом и вовсе заключил в объятья, что было редкостью.

– Удивил, – сказал он, – даже меня удивил.

И это была высшая похвала.

А потом, когда сгруппированный и предельно собранный для важного организм начал расслабляться, – головная боль возвратилась. С двойной, нет, тройной силой. Хорошо, что был с водителем. Виски сдавило так, что каждый, даже самый малый звук казался громким.

Дома прихода Ильи не заметили. За закрытыми дверями все шумело, кричало: Май, Контрабас, скрипка.

Убийственно.

Но у нее подготовка к концерту. В последние дни Май жила им, все время болтала про предстоящее событие, волновалась, чтобы хорошо сыграть, никак не могла определиться с произведением. Глаза – как два огромных озера, в которых страх, восторг, предвкушение и неверие в происходящее.

А ему плохо. Илья дошел до кабинета и плотно закрыл за собой дверь. В кабинете хорошая звукоизоляция. И удобное кресло. И можно откинуть голову назад. И очень хочется льда на пульсирующую боль. Но это чуть позже. Сейчас немного посидит, а потом пойдет умываться холодной водой.

* * *

Она знала Севу с самого детства. Но всю занудность и упрямство его осознала, только когда началась подготовка к концерту. Ему было все не так, все неправильно. Спорил по любому поводу. Утверждал, что лучше знает! Послать к черту не позволяло лишь то, что без него будет еще хуже, потому что одной не справиться. У Севы за плечами опыт выступления на таких мероприятиях. Плюс – Севка мультиинструменталист[14] от бога, и его советы – не пустой звук. Но не настолько же!

Они спорили так громко, что всполошили Елену Дмитриевну. Перед уходом она постучала в комнату и спросила осторожно:

– Маечка, Сева, у вас все в порядке?

Да какое там в порядке! Исчерпал Контрабас запасы ее терпения! До донца исчерпал! И через полчаса был выставлен вон. Без ужина. Так-то!

Уже закрывая за Севой дверь, Майя заметила обувь Ильи. Получается, они с Севкой орали так, что даже не услышали, как пришел хозяин квартиры. Чертов Шпельский! Сейчас Майя пойдет и пожалуется на ослиное контрабасное упрямство. Июль ее поймет. Он всегда понимает – когда дело касается музыки.

Она заглянула на кухню. Пусто. Ага, так и думала. Наверняка в кабинете.

– Привет! Слушай, ты не представляешь, что Сева придумал. Я его убью, точно тебе говорю! И больше никаких пирожков ему, так и скажу Елене Дмитриевне.

Она еще договаривала слова. Она еще закрывала за собой дверь кабинета. Но уже явственно чувствовала: что-то не так.

Сидит в профиль. Откинутая на спинку кресла голова. Линия лба, точеный нос, твердый подбородок. Все кажется прозрачным. Нарисованным едва заметными штрихами на папиросной бумаге.

Обернулся на голос. Фас тоже полупрозрачный. И улыбка бледная. Ненастоящая.

– Лишать пирожков Севу – это жестокое наказание.

– Ему диету прописали, – половина пути от входа до стола пройдена. Не чувствует мягкости ковра под ступнями. Вообще ничего не чувствует – когда он такой. – А вот ты выглядишь так, будто тебе надо пирожков. Пойдем ужинать?

– Конечно, пойдем, – пальцы легли на виски. – Дай мне пять минут.

Ужин? Бессмысленно говорить об ужине, когда он ТАК трет виски!

Между стеной и спинкой кресла места ровно для Майи. Убирает его пальцы, заменяет своими. У меня твердые, извини.

– У тебя болит голова?

Вместо ответа он снова падает затылком на спинку кресла. Отдаваясь в полную власть ее рук.

– Немного.

Как же неумело ты врешь, Июль.

Пальцы по вискам, лбу, темени. Ероша волосы, гладя кожу. Он сползает ниже. Она завороженно наблюдает, как разглаживается складка между темных бровей. Как расслабляются сжатые губы. Лицо светлеет. Обретает краски.

Натруженные пальцы скрипачки скользят по темным гладким коротким волосам. Что это?! Один, но не заметить невозможно. Серебряный? Нет, бесцветный. Белый, лишенный цвета и жизни волос. Такой же, как был Июль до этого. Полупрозрачный. Без цвета. Без звука.

Где переливы золота в бесконечности лазури?!

Он шевельнулся, поменял положение тела и наклонил голову вперед, подставляя затылок. Так беззащитно. Так доверчиво. И снова натруженные пальцы скрипачки скользят по темным гладким коротким волосам. А потом шея. Под воротник рубашки. Тихий выдох – на грани стона.

Оживай, мое золото в лазури.

– Хочешь, я сделаю тебе чаю? – прямо в коктейль запаха его кожи и горькости парфюма.

Что-то невнятное и утвердительное. Потерпи, Июль. Сейчас станет лучше. Честное майское.

Поцелуй ровно в границу волос и шеи. Там особенно горько и сладко. Пять минут, Июль.

Уложилась.

На поверхность стола поставлена чайная чашка, блюдце. На блюдце – конфета. Как назло, с дефективным, неровно обрезанным фантиком. Не хватило фольги, наверное.

– Держи. Последняя. В ней больше всего счастья. И от нее гарантированно перестанет болеть голова.

Самое прекрасное – когда у него улыбаются глаза. Точно.

– Последняя? Совсем-совсем?

Уже снова раскрашен красками. Теплый июльский взгляд, которому нельзя не улыбнуться в ответ.

– Самая последняя. И самая вкусная. Ешь.

Живые краски. Живые глаза. Живая улыбка. Живой Июль.

– Договорились. Разогреешь ужин?

Сама не поняла к чему, но козырнула молодцевато.

– Через пять минут жду на кухне.

Пока колдовала с ужином, перед мысленным взором стояли его улыбающиеся глаза. И конфета с оборванным краем фантика.

Эта самая конфета обнаружилась наутро на соседней подушке вместе с запиской. Четким почерком с резкими выбросами вверх и вниз.

«В ней больше всего счастья».

Весна. Май

Музыкальное сопровождение: К. Сен-Санс. Интродукция и рондо каприччиозо

Май определилась с репертуаром. На концерте она будет исполнять Сен-Санса. Интродукция и рондо-каприччиозо.

Маленькая скрипачка жила предстоящим событием. Она была счастлива оттого, что при утверждении музыкального произведения преподаватель прислушался к ее мнению.

А в выходные Илья отвез Май в музыкальный магазин, где они провели без малого час. Сначала искали это каприччиозо в исполнении разных музыкантов, а потом Майя просто гуляла вдоль рядов с дисками, что-то брала в руки, читала, что-то сразу возвращала на место, а что-то просила консультанта включить. И тогда подходила к стене, в которую были вмонтированы проигрыватели, надевала наушники и слушала, закрыв глаза. А пару раз даже надевала наушники на Илью:

– Послушай, как волшебно! Ну волшебно же?

И в глазах – ожидание. Слышишь? Понимаешь? Ты не можешь не понять!

Это был ее мир. Мир звуков, музыки. И Майя делилась своим миром с ним.

Они приобрели три диска с каприччиозо Сен-Санса. Яша Хейфец, Давид Ойстрах и тот крашеный блондин, который чуть не поселился на двери спальни. Еще Илья купил хорошие стереонаушники, а потом повез ее в свою любимую кофейню.

Там всегда подавали отличный кофе.

Май заказала латте, мороженое, а Илья ограничился двойным эспрессо. К латте на маленькой тарелке принесли сухофрукты в шоколаде и крошечные миндальные бисквиты.

Май была воодушевлена, она говорила о том, что у каждого из великих исполнителей свой стиль, они все разные, но абсолютно уникальные, и, конечно, ей не дотянуться, но очень хочется найти свое в каприччиозо и рассказать именно свою историю. В какой-то момент Илья потерял нить разговора. Он просто медленно пил кофе и смотрел на девочку перед ним, на ее блестящие глаза, чуть покрасневшие от возбуждения щеки, руки, которыми она жестикулировала, стараясь донести до него мысль. Он вспомнил Майю в магазине, буквально завороженную количеством окружавших дисков, альбомов, записей.

Как легко было устроить ей праздник, какой благодарностью светился ее взгляд в ответ. И Илье было достаточно просто сидеть вот так и смотреть на свою Маленькую Май. Словно пить прозрачную воду из родника.

– Ты меня совсем не слушаешь!

Майя размешивала соломинкой латте в высоком стеклянном стакане.

– Ну что ты, очень внимательно слушаю.

– Но ты не ответил!

Это было уже обвинение, а вопроса Илья и правда не слышал, поэтому пришлось выкручиваться:

– Я хочу сначала узнать твое мнение.

– Я думаю, что тебе надо пить меньше крепкого кофе.

Совсем как мама недавно. Ну надо же! Илья еле сдержал улыбку:

– Это почему же?

– Потому что вредно, – Май потянулась к бисквиту и стала жевать его с задумчивым видом. – Потому что кофе вызывает привыкание, и когда ты будешь старым, то станешь совсем невыносим. Врачи запретят употреблять твой двойной эспрессо, и ты свое недовольство начнешь срывать на окружающих.

– Вот как? И какой же я буду в старости?

Май облизнула ложку с мороженым и задумчиво посмотрела на Илью:

– Ну… у тебя будут белоснежные виски, очки и красивая деревянная трость с серебряным набалдашником, как в кино.

– А какой станешь ты?

– А я стану великолепной тираншей и каждый день буду выводить тебя на прогулки. Надо только найти длинную липовую аллею. Представь: аллея, ежедневный моцион, твое ужасающее ворчание, трость и мое несгибаемое тиранство.

– А как же скрипка?

– Одно другому не мешает, – авторитетно заявила Майя и отправила в рот конфету.

Позже, дома, они прослушали все три варианта каприччиозо, и Май расспрашивала подробно, какое исполнение Илье понравилось больше, и почему, и как мог бы охарактеризовать каждое. Она не могла усидеть на месте и, пока он рассказывал свои впечатления, ходила, резко останавливалась, прерывала возгласами:

– Да! А вот смотри, вот в этом моменте…

И ставила музыку сначала. И он был вынужден признать, что Сен-Санс ей очень идет. Своей яркостью, легкостью, порывистостью. Он потрясающе сочетался с юностью Май. И Илья снова ею любовался.

А поздно вечером позвонила Алиса:

– Привет, Илья! Никогда бы не подумала, что ты любитель маленьких девочек. Вот сюрприз так сюрприз.

Он не стал спрашивать, где она его видела, вместо этого задал встречный вопрос:

– Привет, а ты на собеседовании?

Дальним фоном слышалась клубная музыка.

– Какой догадливый. Но тут неинтересно. Гораздо интереснее наше с тобой собеседование. Продолжим? Я, между прочим, отличная ширма для твоих увлечений юными телами. А среди них несовершеннолетние имеются?

– Алиса, ты перегнула палку, – холодно произнес Илья.

– Прости… – сказала она тихо и серьезно после ощутимой паузы. – Это все женская зависть. На устрицы, я так понимаю, напрашиваться бессмысленно? Занят, да? Что делаешь?

– Слушаю Сен-Санса.

* * *

Визитным понедельникам шел третий месяц. Севкин педагог, который вел его с самого начала обучения, уже в достаточной степени владел левой рукой, вполне уверенно ходил и планировал со следующего семестра вернуться к работе – не мог же он на последнем, выпускном курсе оставить своего любимого и самого талантливого ученика без надзора. Но традиция заходить по дороге в кондитерскую и потом пить чай у Александра Давыдовича прижилась, и обоим студентам – и Скрипке, и Контрабасу – даже в голову не приходило, что пора эти визиты прекращать. Как можно прекратить, если их ждут?

В тот понедельник Севка долго не мог распрощаться с дорогим наставником, и Майя отправилась ждать на улицу. Тем более там так чудесно. Май. А Севка своими длинными ногами потом догонит.

Двор был густо усажен кустами сирени – еще только-только начавшей набирать цвет. Три старых тополя, высотой почти вровень с домом, создавали тень. А на клумбе вопреки тени буйствовали яркими красками чьей-то заботливой рукой высаженные тюльпаны и нарциссы. Вокруг – тихо, безлюдно. И, наверное, можно совершить хулиганство и сорвать один цветок. Но лучше – просто понюхать. Вблизи они, наверное, пахнут особенно сильно. Майя собралась присесть на корточки поближе к алым и бело-желтым каплям.

Но вместо этого неожиданно полетела вперед и вниз.

Угол бордюрного камня пришелся между виском и скулой. Отчего-то обожгло болью кисть – хотя не на нее падала. А потом сознание отключилось.

– Майка! Майка, ты чего?! Майка, глаза открой!

Вернулось сознание чьим-то торопливым голосом и ужасной болью во всей голове сразу. Майя приоткрыла глаза и тут же зажмурилась. Сквозь еще редкую листву на макушке тополя прямо в лицо било солнце. А сидевший рядом бледный Шпельский решил вдруг потрясти ее.

– МАЙЯ!

– Перестань! – она застонала. От тряски боль стала невыносимой.

Он не перестал. То есть трясти перестал, но вместо этого принялся тянуть ее вверх, усаживать, обнимать. А ей хотелось снова отключиться.

– Майя, у тебя кровь… – Севка придерживал ее за плечи и говорил почему-то шепотом.

– Ерунда…

– Нет, не ерунда! – он выудил откуда-то платок и начал вытирать ей скулу. Стало еще хуже, и Майя отпихнула его руку.

– Сева, отстань от меня!

– Не дождешься! – он потянул ее снова вверх. – Встать можешь?

– Не могу.

Оказалось, может. Контрабасное упрямство иногда бывает просто запредельным.

Он ее поднял. И куда-то потащил. Куда-то далеко и долго. Непередаваемо долго. На другой конец света. Майя не очень понимала, куда они идут, – голова была как неваляшка, все крутилось, и качалось, и норовило упасть. Севка держал за локоть крепко и ловил. Около пешеходного перехода выхлоп от проехавшей маршрутки чуть не спровоцировал приступ рвоты. Пришлось зажимать рот и прикусывать язык. И дышать носом Севке в плечо. От него пахло почему-то стиральным порошком и канифолью. И еще лекарствами. Но это лучше, чем вонючий дым от маршрутки. Они перешли дорогу только на следующую фазу зеленого.

Там, на той стороне улицы, Майя вдруг осознала, что руки у нее пустые.

– Сева… – она резко остановилась. – Сева, мы оставили там мою скрипку. Надо вернуться!

– Ох, Майка… – у него какие-то совсем странные глаза. Не контрабасные. – Пойдем, а? Мы уже почти пришли. Вон общага.

Майя не понимала, зачем им общежитие, если она там, около дома Севкиного педагога, скрипку посеяла. Но голова снова закружилась. Сева снова ее потащил. И сил хватало только на то, чтобы справляться с головокружением и переставлять ноги.

Только у Ани в комнате, сидя на кровати и борясь с острым желанием на эту самую кровать прилечь, Майя услышала правду. Эту правду Всеволод выпалил ошалевшей Аньке:

– На Майку напали. Скрипку украли.

Так вот почему она упала. Так вот почему было больно в кисти. Майя машинально потерла запястье и вдруг завалилась набок. Спать, спать, спать… Невыносимо думать о случившемся. Потому что из памяти вдруг стало всплывать что-то совсем ужасное.

– Нет! – завопил Шпельский. – Анька, не давай ей ложиться! Сделай чаю. Горячего и сладкого.

Сева вздернул Майю за шиворот и посадил, Аня принялась суетиться около чайника. А Майя боролась с головокружением, тошнотой и ужасом.

Она вспомнила шаги. Шаги. Перед клумбой.

Она не упала. Ее толкнули. И забрали.

Скрипку.

Шаги. Падение. Скрипка.

От слез спас горячий чай, сделанный Анькой. Только вот кружку удержать не получилось – едва не опрокинула на себя кипяток. Майя сначала с недоумением, а потом с паникой разглядывала средний палец на правой руке. Он был опухший, синеватый. И не сгибался. И после попытки согнуть – заболел просто зверски. Аня без лишних слов переложила чайную посудину ей в левую руку.

– Пей.

Жгучесть кружки на какое-то время переключила крохи внимания на себя. Майя поднесла ее к лицу, вдохнула горячий пар. Но сделать глоток так и не смогла. Сидела, смотрела в перепуганные Анины глаза напротив. Попробовала улыбнуться, но лицо словно парализовало. Как при инсульте – Александр Давыдович рассказывал. Так, нет. Не думать об этом.

– Анька, не давай ей спать! – раздался от двери голос Севы. – Я выйду в коридор позвонить. Майка, у тебя Горгоныч как в телефоне записан?

Она хотела спросить, зачем это ему. Но паралич не отпускал. И еще казалось, что если начнет говорить – заплачет. Короткое «Июль» едва удалось протолкнуть сквозь каменное горло.

– Как? Июль?

Она смогла только кивнуть.

– Ага. Ясно.

За Севкой закрылась дверь.

– Маечка, пей чай, – жалобно попросила Аня.

Не может она пить. И кружка сейчас из рук выпадет. И невыносимо хочется спать. И чтобы он оказался рядом.

* * *

Неделя началась с неприятностей. Руководитель IT-подразделения констатировал попытку взлома официального почтового сервера фирмы и внутренней сети. К счастью, хакерскую атаку удалось отбить, что не умалило серьезности случившегося. Кто-то пробовал свои силы. А в том, что это всего лишь проба сил, Илья не сомневался. И если это так, значит, будут другие, более серьезные попытки. И в случае удачи… в случае удачи можно пустить вирус или слить любую информацию, такую как проектные разработки, текущие и планируемые контракты, финансовые показатели. Промышленный шпионаж во всей красе. Конкурентная борьба без правил в условиях кризиса. Подобное случилось в первый раз. Илья подумал о том, как был прав, когда с особой тщательностью формировал IT-отдел, приглашая лучших специалистов, не скупясь на достойные оклады и не урезая бюджет по этому направлению. Вот оно и окупилось.

– Светлана Егоровна, – дал он указание секретарю по внутренней связи, – я занят, никого не пускать.

– Хорошо, Илья Юльевич.

Занят он был в компании руководителей двух служб: IT и безопасности. Очень хотелось узнать, откуда растут ноги. Внутреннее чутье говорило, что произошедшее как-то связано с недавним входом Ильи в состав совета директоров отцовской компании. Кому-то здорово перешли дорогу, и вполне возможно, что хакерская атака возвещает о начале бизнес-войны.

– Петр Анатольевич, – обратился он к безопаснику, – штат у нас, конечно, набирался внимательно, но, думаю, стоит проверить сотрудников еще раз. Вполне возможно, кто-то может работать на конкурентов. Я не верю в случайности.

– Сделаем, Илья Юльевич.

Зазвонил телефон. Май. Не вовремя. Он сбросил звонок. Он уже делал так пару раз, и она всегда понимала – занят. Потом перезванивал сам. На этот раз звонок повторился. Настойчиво.

– Илья Юльевич, вот посмотрите, – айтишник пододвинул к нему лист со схемой, – что я предлагаю…

– Слушаю, – сказал Илья в трубку и посмотрел на бумагу с цифрами.

– Меду… черт, Илья? Э-э-э… Юльевич?

– Да.

– Это Всеволод Шпельский. Друг Майи. В смысле… однокурсник. Тут, в общем, это…

Илье потребовалось время, чтобы понять, кто это. Голова была занята сложившейся внештатной ситуацией. Но потом он сообразил, что по телефону Май говорит не Май. И дальше стал думать, кто такой Всеволод…

– Контрабас?

– Да, точно! – с облегчением выдохнули на том конце. – С Майкой беда случилась.

Илье казалось, что все его чувства обострены с самого утра. Но он ошибся. Понял это только после слова «беда».

– В десяти словах и адрес.

– Напали на улице. Толкнули в спину. Отобрали скрипку. Мы в общаге.

Пока Сева говорил, Илья отключал компьютер.

– Адрес мне на телефон и оставайтесь там, где находитесь. Я скоро буду, – он уже встал на ноги, – и телефон мне свой – номер.

Нажав на отбой, Илья проговорил подчиненным:

– Фронт работ определен, совещание закончено.

А проходя сквозь приемную, дал указание секретарю:

– Всю важную почту на личный ящик. До конца дня меня не будет.

Уже садясь в «мерседес», услышал звук пришедших сообщений: адрес общежития и номер телефона Севы.

Быстро набрал: «Этаж, комната».

И так же быстро получил ответ.

Июль спешил к Май. Мимо скверов, домов, станций метро, площадей, тормозя только на светофорах и срываясь с места на зеленый.

Он запретил себе чувствовать. Установка только одна – доехать как можно скорее.

Что-то кричала вахтер о пропуске и паспорте. Он не слышал. Пытался преградить путь охранник – Илья просто отодвинул его в сторону. В голове были лишь этаж и номер комнаты. Лишь это важно.

Там его девочка. Там его Май.

Распахнул дверь.

Она сидела на кровати. Растрепанные волосы, огромные бессмысленные глаза, запекшаяся кровь у виска. Его родник.

Илья не видел никого, шел прямо к Майе, не в силах оторвать взгляда от немого горя в ее глазах. Сел прямо перед ней на корточки, осторожно убрал со щеки темные спутанные пряди и тихо-тихо:

– Май?

– Да? – и голос в ответ такой далекий, словно она не здесь.

И он не знал, что сказать дальше. Просто внутри было больно. Он чувствовал ее пустоту. У нее внутри пустота. Он откуда-то знал.

Майя пробормотала: «Хочу спать» – и начала заваливаться на бок. Илья успел ее поймать и осторожно положил на кровать. Потом поднялся на ноги и огляделся. Только теперь заметил Контрабаса и испуганную девушку рядом, наверное, хозяйку комнаты. Кивнул обоим в знак приветствия, затем аккуратно поднял Май на руки и коротко бросил Севе:

– Открой дверь.

Севка открывал потом все двери: и при входе на лестницу, и уличную. И снова что-то пытался сказать охранник и что-то кричала вахтерша. И снова это не имело никакого значения.

Главное – отключить все эмоции и действовать четко.

– Контрабас, ты едешь с нами, – не вопрос – утверждение.

Пока Илья устраивал Май на заднем сиденье и пристегивал ее ремнем безопасности, он тихо-тихо с ней разговаривал:

– Все будет хорошо, девочка. Обещаю. Все обязательно будет хорошо.

Когда Севка устроился рядом, то получил указание следить за Майей в дороге. Перед тем как тронуться, Илья набрал номер секретаря:

– Светлана Егоровна, свяжитесь с клиникой, той, где недавно договаривались об анализах для мамы… да… скажите, что сейчас привезу девушку. Несчастный случай. Пусть будут готовы.

А дальше он обратился к Контрабасу:

– Рассказывай четко и подробно, где и как это случилось.

Сева рассказал, и оказалось, он мало что знает, ибо самого инцидента не видел. Но старался вспомнить все по максимуму.

В клинике их уже ждали. К концу пути Май немного пришла в себя, поэтому на руки девушку брать не пришлось. Она шла сама, поддерживаемая Ильей. Севка остался ждать в фойе на диване, где администратор предложил ему чай, а Илья сопровождал Майю везде. На осмотре. В рентген-кабинете. При наложении шины. Она цеплялась за него, как ребенок, и не выпускала его пальцев из своей здоровой руки. Словно черпала силы. И Илья давал ей эти силы. Если Май не понимала вопросы врача – повторял тихо спрашиваемое. Каким-то немыслимым образом на его голос она реагировала и отвечала почти сразу.

В результате осмотра выяснилось, что у Май сотрясение мозга и трещина в пальце. Даже Илья понял, что, в общем-то, повезло. Потому что не перелом и потому что рука – смычковая. Когда он стал мыслить такими категориями?! Об этом Илья решил подумать потом. Сейчас главное, что Май поправится и будет играть.

Девочке прописали покой и препараты успокоительного действия, потому что сильный стресс был налицо.

На пути из больницы Севу высадили у ближайшего метро.

– До дома тебя не довезу, Майе нужен постельный режим.

Парень был подозрительно бледен, наверное, начал осознавать случившееся в полной мере, но держался хорошо, даже вежливо поблагодарил за помощь.

В машине Май укачало, и они еле добрались до дома. Когда Илья открывал дверь, она буквально повисла на нем. А он все еще не разрешал себе чувствовать. Потому что самое важное – четкие действия. И они были.

Елена Дмитриевна проводила Майю в ванную, помогла ей вымыться, не замочив шину. Илья в это время покупал в аптеке все необходимые лекарства. Когда он возвратился, Май уже была переодета в чистое и уложена в кровать. Елена Дмитриевна заваривала на кухне травяной чай.

– Она все время зовет вас, беспокоится.

Май дрожала, у нее был сильный озноб. А в глазах – страх.

– Посиди со мной, не оставляй меня.

– Я здесь, Май, я здесь.

Наверное, теперь можно разрешить себе все. Когда диагноз поставлен, лекарства куплены, его девочка дома, вымыта, переодета и лежит в кровати. Когда сделано быстро. Теперь можно обнять Маленькую Май, прижать к себе, касаться губами волос и повторять тихо:

– Я здесь, я здесь, я здесь…

Под эти слова она и уснула. А у него внутри все болело. Так, как это болело у нее. Он чувствовал.

И знал, что надо известить родителей. Накрыв спящую Майю одеялом, Илья ушел в кабинет.

Ее отец ответил почти сразу:

– Здравствуйте, Илья.

– Добрый день, Михаил Львович.

Это было сказано легко, а вот дальше… он молчал. В разговоре получилась пауза. Илья никак не мог решить, какими словами рассказать о Май.

– Что-то случилось? – Михаил Львович нарушил молчание.

– Майя приболела, – наконец проговорил он осторожно. – И я думаю, что вы должны приехать.

– Как? Что именно? У нее… температура? Скажите толком!

– Я вас прошу не волноваться, – как же тяжело говорить такое. – Она упала, но… в общем… ничего, что угрожало бы жизнедеятельности. Скажите, куда мне направить служебную машину, чтобы вы приехали.

– Упала? Жизне… деятельности?! – голос дрогнул. Как ни выбирай слова… – Сейчас, минутку… А, да, адрес. Мы дома. Вы же… помните, где это?

– Да, конечно, – Илья ослабил узел галстука. – Я узнаю, какая из служебных машин свободна в данный момент, и перезвоню – скажу, что именно подъедет.

Через минуту он говорил уже с секретарем, решая вопрос с транспортом для родителей Май.

– Илья Юльевич, тут такое дело… вы еще не смотрели почту?

– Нет.

– Я направила вам письмо из налоговой. Какие-то огромные задолженности. Бухгалтерия на ушах.

– Хорошо, сейчас посмотрю.

Он нажал на кнопку ноутбука и, пока тот грузился, перезвонил Михаилу Львовичу по поводу машины.

Когда приехали гости, Илья так и не переоделся. И не выпил чай, приготовленный Еленой Дмитриевной. Остывшая чашка стояла на столе.

* * *

После сна стало легче. Немного, но, кажется, легче. А может, не от сна, а оттого, что Июль был рядом. Когда он обнимал, даже дикая головная боль капитулировала. Перед ним вообще отступало все.

Услышав новость о скором приезде родителей, Майя нашла в себе силы надеть халат, заплести волосы в косу и доползти до дивана в гостиной. Приводить папу и маму в спальню Июля казалось ужасно неправильным.

Именно там, в гостиной, Майя и встречала родителей. Там они обнимались, ахала мама, бледнел папа, сбивчивые слова и снова слезы. И в конце концов устроились втроем, обнявшись, на диване, скинув подушки в кресло. Майя привычно легла щекой на мамино плечо. И плевать на ссадину.

– Майя, – отец аккуратно гладил шину. – Я… Мы с мамой… Ты… Если ты хочешь… может быть, тебе будет лучше дома? У нас… дома?

Голос его звучал неуверенно. И, кажется, папа знал ответ.

– Нет, – Майя накрыла отцову ладонь своей, здоровой. – Спасибо, папа, но… нет.

Михаил Львович вздохнул.

– Я так и думал.

– Дочка… – тут решила вставить слово и мама. – Тебе так хорошо… здесь?

Майя сильнее прижалась к материнскому плечу. И плевать на ссадину.

– Очень, мама.

В этот момент в дверях появилась Елена Дмитриевна с чаем.

– Ох, да что же это! – поднялся на ноги отец. – Неловко-то как! А что же… А вы не могли бы… Елена…

– Дмитриевна, – подсказала домработница, расставляя чайные принадлежности на столике.

– Простите великодушно, голубушка Елена Дмитриевна, а где же Илья… Юльевич? А то что же это? Чай – и без хозяина пить? Нехорошо.

Елена Дмитриевна невозмутимо кивнула и выплыла. Илья почти тут же вошел в гостиную. Спокойный, собранный. И ужасно бледный.

Мама тоже встала, вслед за отцом. А потом, неожиданно для всех, вцепилась в идеальные темные лацканы. И всхлипнула в бордовый галстук.

Илья, разумеется, не вздрогнул даже. И бровью не повел. Аккуратно придержал за спину.

– Не переживайте. Будут лучшие врачи и уход, я обещаю. Майя поправится.

Так же аккуратно мама перекочевала в руки папе и на его плече затихла. Майя почувствовала, что просыпается любопытство. Перед глазами разворачивалась вторая серия того, что началось на Татьянин день в их квартире.

Они снова устроились на диване втроем. Илья остался стоять. А ей хотелось тоже встать и к нему. Ее место там. Рядом с ним.

А он лишь приглашающе повел рукой.

– Прошу. Пейте чай, пока горячий.

Мама первой взяла чашку. И тут же отставила под еще не успокоившийся вздох.

– Такое несчастье, такое несчастье… Кто на такое способен?

Ровный спокойный июльский ответ:

– Мы разберемся.

Слова прозвучали сами собой. Без ее воли. Тихо, но отчетливо.

– Я знаю – кто.

На нее уставились три пары глаз. Но она смотрела в одни. Внимательные. Теплые. Июльские.

– Это Влад. С кафедры Штольца. Я слышала его шаги за спиной. Перед тем как…

– Ты его видела? – последовал мгновенный вопрос.

– Нет. Да, – как же это сложно! – Я его слышала. Это одно и то же.

– Слышала – это как? Объясни.

Да если бы она могла! Вернулась на время забывшаяся головная боль, справа и слева отец с матерью с чайными чашками в руках недоуменно переглядывались.

– Я слышала его шаги. За спиной. Но я не думала, что…

Теперь вернулось все. Падение. Боль. Страх. Головокружение. Тошнота. Майя зажала себе рот ладонью. И тут же увидела перед собой лицо Ильи. Он присел рядом, напротив, глаза в глаза.

– Т-с-с-с… – ее ледяную ладонь охватила его теплая. – Все хорошо, Май. Ты услышала его шаги. Понимаю. Почему это именно шаги Влада? Что в них особенного?

– Они фиолетовые! Холодные, фиолетовые, даже лиловые, с черными изломами. Как молнии. Вот у Севки шаги оранжевые! И немного дыни! Че-е-ерт…

Она подалась вперед и уткнулась лбом ему в плечо. И плевать на родителей рядом. На все плевать. Пойми. Пойми. Пойми меня!!!

– Давай так, – его ладони легли на ее поясницу, – цвета оставим в покое. Разные шаги – разные люди, правильно? Это разный ритм, разный звук. Кто-то ногами чиркает по земле, кто-то подволакивает ногу. Много всего. Если шаги называть не фиолетовыми, а по звуку, – что в них слышно?

Ей хотелось, чтобы он обнимал. И ни о чем не думать. Потому что…

– Я не знаю! Ничего не знаю! Кроме того, что это был Влад!

Руки сжались крепче. Ладонь прошлась по косе.

– Хорошо, все-все. Я понял. Мы закончили.

Наверное, родители были в шоке. Наверное, они просто не знали, что и подумать. Но ей стало так хорошо, спокойно и тепло в его руках, что на все… правильно – плевать.

Тишину прервал голос папы:

– Майе нужен покой. Мы поедем. Держите нас, пожалуйста, в курсе.

– Обязательно.

Снова вернулся ровный и спокойный тон. И Илья снова на ногах. Но она чувствует тепло его ладоней на спине.

И опять – объятья, поцелуи, ласковые слова на ухо. Мамины слезы. Папина усердно демонстрируемая уверенность. Майе не позволяют выйти в прихожую проводить родителей.

Ах, ну да. Ей же прописан покой.

Самое странное, что на этом диване в гостиной она почти уснула. А потом вернулся Июль, поднял ее на руки и отнес в спальню. И там она уснула по-настоящему, все так же – в его руках.

* * *

Он ей поверил сразу. Пусть Май говорила сбивчиво и мыслила образами, но он ей поверил. Если она сказала – Влад, значит, надо понять, почему именно он. В конце концов, Илья обнадежил родителей Майи, когда они прощались в коридоре.

Михаил Львович был явно растерян, взволнован и не знал, как правильно себя вести с ним. Сказал единственное, что можно сказать в такой ситуации:

– Илья, звоните! Обязательно.

– Да, конечно. И… – он тоже искал слова, – я постараюсь разобраться в случившемся.

– Спасибо вам, Илья, за все… – всхлипнула мама.

Для бедной женщины это был тяжелый удар.

– У вас замечательная дочка, – мягко ответил Илья. – Это вам спасибо.

Замечательная дочка спала сейчас, свернувшись калачиком. В темноте ее страшно выглядевшая ссадина была незаметна, и сама Майя казалась такой умиротворенной, словно все случившееся сегодня – вымысел. Только вот… скрипки не было.

Илья тихо поднялся с кровати. За окном темно, но для телефонного звонка еще не так поздно.

И надо все же понять про этого Влада с фиолетовыми шагами. Почему Май считает, что это именно он?

Контрабас был пьян. И пить он совсем не умел. Голос в трубке звучал сердечно, развязно, но хоть хорошо, что внятно. Илья подробно расспрашивал про Влада. В итоге узнал, что парень этот с другой кафедры, но тоже скрипач, и считается на курсе лучшим, «но Майка все равно играет круче, и правильно, что на концерт выбрали ее». Потом Илья узнал, что по этому поводу у Май с Владом была стычка в консерватории, но Севку выпроводили, и чем там кончилось дело, он не знает, «только Майка была злой». Еще оказалось, что парень непростой – сын какого-то колбасного магната. На вопрос Ильи о том, как Влад мог узнать о местонахождении Май, Сева ответил, что все знают об их понедельничных визитах к больному преподавателю – секрета в том нет.

По всему выходило, что причина случившегося – грядущий концерт. Илья знал, как он был важен для Май, но только теперь подумал о том, что, возможно, это не просто мероприятие для студентов консерватории. Возможно, у него имеется какой-то вес в музыкальном мире.

– Насколько этот концерт значим для студента консерватории?

– Это путевка, Илюша. Путевка в большую жизнь. Особенно на пятом курсе. Но уже и на четвертом – полдела.

Илье показалось, что, выговорив заплетающимся языком «Илюша», Севка покровительственно похлопал его по плечу. Почему-то стало смешно.

– А вы, Всеволод, участвуете в концерте? – поинтересовался Илья официальным тоном.

– Конечно. Четвертый год подряд, – гордость за себя выплескивалась из динамика телефона.

– А Майя участвовала?

– Нет, последние три года Влад… – дальше у Всеволода все же случился кризис с артикуляцией, поэтому пошли нечленораздельные звуки, но Севка пытался честно. – Он, в общем, представлял скрипку от Москвы.

– Ясно. Спасибо, господин Контрабас.

– Пожалуйста, мсье Медуз. – И, после паузы, с огромной надеждой в голосе: – Вломи ему, а?

Илья ничего не ответил и положил трубку.

На следующий день он ушел рано. Май не просыпалась всю ночь. Возможно, действие транквилизаторов еще продолжалось. Илья склонился над ней, но дотронуться не решился. Зато внимательно рассмотрел ссадину. Врач сказал, что следов на лице не останется. Хотелось бы…

Отдыхай, моя маленькая революционерка. Все будет хорошо.

Сразу по приезду в офис он вызвал к себе начальника службы безопасности.

– Влад… студент консерватории, учится на кафедре Штольца. Четвертый курс. Интересует все, что можно узнать в кратчайшие сроки. Успеваемость, расписание, привычки, родители, девочки.

– Понял, – ответил Петр Анатольевич.

– За сегодня управитесь?

– Это не счета за границей пробивать, Илья Юльевич. Думаю, и к обеду успею.

– Отлично.

И Илья приступил к рабочим делам. С налогами бухгалтерия вчера разбиралась до вечера, звонили в инспекцию. Долг образовался в результате ошибки в кодах бюджетной классификации.

Вследствие чего перечисленные суммы зависли как невыясненные и получилась задолженность.

В данный момент бухгалтерия готовила официальное письмо на уточнение платежей. Илья знал, что впереди ожидается бюрократическая переписка, но тут ничего не поделаешь. В дела должен возвратиться прежний порядок.

Май прислала сообщение. Спрашивала, надолго ли он на работе.

Надолго. Сегодня – надолго. Но в ответ написал туманно.

Июль: «Как только закончу самое важное – приеду домой».

А затем позвонил Севе:

– Добрый день, Всеволод. Это мсье Медуз.

Там долго молчали. То ли голова с непривычки болела, то ли мальчик вспоминал разговор накануне. В итоге Контрабас выпалил на одном дыхании:

– Здрастекакмайя?

– Я сегодня буду некоторое время занят, так что придется тебе посидеть с Майей.

В обед заглянул Петр Анатольевич – принес информацию по Владу.

Илья задумался. Он верил Май. Даже бездоказательно – верил. Из разговора с Контрабасом стало ясно, что у скрипача были отличные мотивы для совершения такого поступка. Но доказательств, прямых доказательств – никаких. Фиолетовые шаги с изломами следователя не впечатлят. Максимум, что можно сделать, – это заявить о нападении и краже инструмента. За это время от скрипки успеют избавиться. Если уже не избавились. Значит, надо спешить.

Илья нашел в телефоне номер Инны Воронец.

– Слушаю, Илья Юльевич, – раздался в трубке приятный низкий голос.

– Добрый день, Инна. Не могли бы вы мне помочь?

– Все, что в моих силах.

– В Москве есть сеть магазинов «Дары фермы», небольшая…

– Знаю, всего шесть магазинов у них. Пока шесть, но они растут, я занималась подбором помещений для этой компании.

– У них помещения не в собственности?

– В аренде. Они хотели купить в свое время, но получилось нерентабельно, цены в столице, сами понимаете…

– А вы не могли бы мне дать контакты владельца магазинов?

Инна попросила подождать пару минут, а потом продиктовала телефон.

– Спасибо! Будем считать это бонусом для будущего клиента, – поблагодарил Илья.

– Ловлю на слове!

Владельцу магазинов «Дары фермы» Илья сделал такое щедрое предложение по поводу приобретения торговой площади, что тот не смог устоять и согласился в обмен оказать маленькую услугу.

Илья посмотрел на часы. Пора ехать в консерваторию. У Влада с кафедры Штольца как раз начались занятия.

Впрочем, в этот день парню позаниматься не пришлось. Его вызвали из аудитории прямо в деканат.

– Вот, Илья Юльевич, наш подающий надежды скрипач. Так что если решите утвердить стипендию…

Влад оказался довольно смазливым юнцом и, как пить дать, имел успех у девчонок. И, возможно, уже сейчас отравился вирусом звездной болезни. «Да, наверное, такой мог поступить подобным образом с Май», – подумал Илья, а вслух произнес:

– Мы пройдемся немного вдвоем, с вашего позволения. Хочется поговорить наедине с будущей звездой.

– Конечно-конечно.

Мальчишка был заинтригован и послушно следовал за Ильей. А тот не торопился начинать беседу. Когда же все-таки заговорил, то речь пошла вовсе не об именной стипендии.

– У тебя есть время до завтрашнего вечера, чтобы вернуть скрипку.

Влад опешил, затем побледнел. Чем выдал себя. Но голос прозвучал нагло:

– Какую скрипку? Я не понимаю, о чем вы.

И засунул руки в карманы. Демонстративно. Однако поздно. Илья уже прочитал в его глазах страх.

– Скрипку Майи, которую ты вчера… украл.

– Я ничего ни у кого не крал. Вы ошиблись, говорите полную ерунду.

– Правда? – Илья пожал плечами и тихо поинтересовался: – Не хочешь прогуляться со мной?

– Нет.

– А зря. Я бы тогда рассказал тебе, что у меня на руках медицинские показания, снятые вчера у Майи. Сотрясение мозга, травма руки, травма лица… я бы рассказал, что у меня есть свидетель, который видел тебя и опознает. Всеволод Шпельский – он как раз выглянул из окна в тот момент. Могу рассказать про то, что скрипка пошла в розыск, и если сейчас к тебе нагрянут и возьмут с поличным… – Илья поднял глаза. – Я посажу тебя, парень. Посажу надолго. Поэтому в твоих же интересах прогуляться.

– Вы не можете меня посадить, – правда, голос звучал слабо, и Влад все же пошел за Ильей.

– Не могу и не хочу – это разные вещи, – Илья не смотрел на своего собеседника, он просто шел, а Влад чуть отставал и пытался подстроиться под шаг. – Я могу тебя посадить, могу предоставить мотивы, доказательства, свидетеля. И еще… в ране Майи нашли волос. Легче легкого устроить ДНК-тест. Тут даже деньги папы тебе не помогут, поверь. Просто, понимаешь, ты еще молод, у тебя будущее… зачем ломать судьбу музыканту, правда? Ты вернешь скрипку, и я забираю заявление из полиции.

– К-к-куда принести инструмент? – Как же быстро он сдался! Даже неинтересно стало.

Илья вынул из внутреннего кармана пиджака визитку.

– Завтра ко мне в офис. И к Майе больше не подойдешь, – в голосе была сталь.

– Да я… да я… я не хотел вообще, оно случайно и…

– Меня не интересует это, – Илья резал слова четко, не давая собеседнику прийти в себя. – Меня интересует скрипка. Та самая.

– Будет. – Парень пошел красными пятнами, а потом вдруг выдал почти жалобно: – А вы заберете заявление?

– Заберу. – Как же противно. Этого гнилого человека уже не исправить. Таким он и останется на всю жизнь. – Заберу только после того, как вернешь скрипку. И еще… наверное, теперь на концерте будешь выступать ты?

– Наверное, там больше особо некому…

– Так вот, не будешь.

Влад остановился.

– К-к-как не буду?

– Просто – не будешь, и все, – спокойно сказал Илья.

– А к-к-как же я откажусь?

– Как-нибудь. Это был концерт Майи, а не твой. Придумаешь что-нибудь.

Илья видел, какая борьба происходит внутри Влада. Он знал, что сейчас парень думает вовсе не о причинах своего отказа от участия в концерте, а как обвести вокруг пальца Илью. Это все так явно читалось на его лице… и так безобразно выглядело в свете совсем еще недавнего плаксивого состояния…

– Знаешь, сегодня твой отец получит сообщение от сети «Дары фермы», в нем будет сказано, что компания досрочно разрывает контракт на поставку колбас и полуфабрикатов с мини-заводом твоего отца. Ведь у него же на самом деле небольшой завод с парой цехов, а не то, о чем ты рассказываешь сокурсникам?

Владу потребовалось время, чтобы осознать услышанное, а когда осознал – снова побелел.

– Вы… вы не могли.

– Мог, – припечатал Илья.

– Но это… это же подло.

– Подло? – он посмотрел в упор на парня, и тот не выдержал взгляда. – Знаешь, когда человек познает вкус успеха, появляется ложное ощущение, что ему многое можно. А должно бы прийти чувство ответственности. Наверное, к тебе не пришло. Но мы исправим. Разрыв контракта будет, конечно, очень ощутимым ударом для дела твоего отца, но не смертельным. А дальше… дальше многое зависит от тебя. Ты теперь у нас ответственный за бизнес папы. К сожалению, у меня было мало времени, я не узнал все о поставщиках, рынке сбыта и прочем… Это вопрос суток-двух. И только от тебя зависит, остановлюсь я или нет.

Влад с ужасом смотрел на стоявшего перед ним абсолютно безмятежного мужчину.

– Н-н-но почему? Я же говорил, что н-н-не хотел? Оно случайно!

– Ты обидел мою девочку. Если завтра скрипки не будет, ты сядешь, а отец разорится.

Сказал и ушел.

А на следующий день охрана снизу привела Влада прямо в кабинет Ильи.

– Как и просили, проводили с эскортом, хотел оставить у проходной.

– Спасибо. Можете идти, – Илья встал из-за стола.

Влад тоже повернул к выходу.

– А ты стой здесь.

– Зачем? Я же принес, что вы хотели.

– А я еще не проверил, это скрипка Майи или нет.

Илья взял в руки футляр и осторожно его открыл. Он спиной чувствовал скептический взгляд Влада. Что может немузыкант понимать в инструменте? Скрипка лежала внутри. Обычная скрипка, каких много. Он вынул ее из футляра и перевернул. Вензель-царапина был на месте.

– Да, это та самая скрипка, – сказал Илья, не поднимая глаз. – Можешь идти.

– Но как вы?…

– Свободен, – он чуть повысил голос, и это прозвучало как «вышел вон».

Потом был звонок в консерваторию.

– Влад, безусловно, – талантливый скрипач, но, насколько понимаю, из довольно обеспеченной семьи. Не думаю, что он нуждается в дополнительной стипендии. Мне бы все же хотелось поддержать того, кому действительно это надо.

– Вы правы, Илья Юльевич, – ответили в деканате. – У нас есть мальчик из деревни. Уникальный просто. Константин Растеряхин. Он перкуссионист[15], там чувство ритма необычайное. А в средствах… стеснен.

– Понимаю. Пусть стипендию получит Константин.

Вечером Илья вернул Май скрипку. Он вошел в гостиную, где она сидела на диване в компании Севки, который безуспешно старался ее развлечь, положил на журнальный столик футляр и открыл его.

Май долго смотрела, словно не веря глазам, потом так же медленно встала.

А потом потекли слезы.

Никто из них не заметил, как исчез Севка. Только хлопнула входная дверь.

– Я все исправлю, – шептал Илья, гладя Май по голове. А она кивала, размазывая слезы по идеальным темным лацканам…

Лето. Июнь

Музыкальное сопровождение: Н. Паганини. Каприс № 24

Лёня полностью вернул деньги и приехал с бутылкой коньяка в офис Ильи.

– Ну, все, дела в ажуре, – сказал он, довольно отпивая «Мартель».

– Снова на коне? – свой бокал Илья крутил в руках.

– Да еще на каком! Такую сделку заключил вчера, закачаешься. Моя бывшая тысячу раз пожалеет, что ушла. И вообще, я понял, что брак и койка – разные вещи. Трахать можно, кого хочешь, а жениться – на деньгах. Не зря раньше династические браки были.

Илья подумал о том, что новая теория друга удивительным образом перекликается с резюме Алисы.

– Ты не думал об этом? – спросил Лёня. – Я вот только сейчас стал понимать очевидные вещи. Для этого, наверное, надо было напороться, да еще отстегнуть своей кругленькую сумму. А если бы женился на деньгах, то уломал бы тестя помочь. И вообще – деньги к деньгам.

– Это как же ты уломал бы тестя, изменяя его дочери?

– Просто надо быть осторожным, – ухмыльнулся Лёня. – Тут главное что? Чтобы не поймали. Ты чего такой мрачный?

– Да я не мрачный, – Илья все же сделал глоток. – Работы много, и в Сочи лететь. Не вовремя.

– Ничего себе не вовремя! Это летом-то? Самое оно! Расслабончик, песок, солнце… в общем, бабу тебе надо, Илюха. Тебе, может, просто бабу, а мне – денежную.

В Сочи и правда надо было лететь. Он оттягивал как мог, а сегодня Светлана Егоровна все же заказала билет и забронировала гостиницу. Не удалось избежать кредитования, предстояла встреча с руководителем местного банка, переговоры, изучение условий и куча всего остального. От Ильи зависели партнеры, объект и сотни людей, связанных со строительством гостиничного комплекса.

– Ты прав, Сочи летом – не самый худший вариант, – согласился Илья и залпом выпил оставшийся в бокале коньяк.

Он возвращался вечером домой и думал о том, как сказать Май о поездке. Он вообще не представлял, как оставить ее.

Май не играла. Из их дома исчезла музыка. Когда-то Илье хотелось, чтобы Майя чуть меньше репетировала, чтобы было чуть больше тишины. Теперь тишина убивала.

Два дня после падения Май ходила за ним хвостиком и не отпускала руку, заглядывала в глаза, что-то искала в них, а потом – словно отстранилась. От всего отстранилась. Даже к скрипке своей не подходила. Так и лежал инструмент в чехле около пустого пюпитра. А когда-то на подставке все время были ноты.

Она перестала его встречать. Раньше, если не репетировала, всегда выбегала в коридор, услышав звук ключа в замочной скважине. И встречала. Улыбкой. Поцелуем. Блестящими глазами.

А теперь он сам ее искал по всей квартире, все чаще находя на балконе в новых стереонаушниках, прикрепленных к планшету. Майя без устали смотрела какие-то японские мультфильмы. Илья касался осторожно ее плеча, Май поднимала голову, а в глазах – пустота.

Сначала он списывал на лекарства. Все же психотропное действие препаратов никто не отменял. А потом понял – не они причина.

Май прогуливала консерваторию, хотя могла уже потихоньку ходить на занятия. Май почти не выходила на улицу. Май совсем не ела. Она вообще перестала быть собой. И только конфеты исчезали в ужасающих количествах. Илья надеялся на снятие шины. Он цеплялся за это. День назад отвез Майю в клинику, кисть проверили, сказали, что рука абсолютно здорова, полноценна и надо разрабатывать палец.

Может быть, теперь, когда сдерживающих факторов нет, она заиграет? Как бы этого хотелось…

Илья рассказал про командировку после ужина, который она снова не съела – поковырялась вилкой в тарелке, и все, а потом ушла в гостиную и опять начала смотреть свои мультики.

Он сел рядом, аккуратно снял с ее головы наушники.

– Май, мне нужно будет уехать на несколько дней по работе.

– Хорошо, – она кивнула головой. – А на сколько точно – ты знаешь? И куда?

– В Сочи. Там достраивается гостиничный комплекс. Дня на четыре. Может, на пять. Смотря как пойдут дела.

Они разговаривали тихо. Он – осторожно. Она – словно во сне. Сколько раз в последние дни Илье хотелось встряхнуть ее, взять за плечи и трясти, трясти, трясти до тех пор, пока глаза не распахнутся – не наполнятся жизнью.

– В Сочи сейчас хорошо, наверное, – задумчиво произнесла Майя. – И купаться, наверное, можно. Ты будешь купаться?

– Нет, – Илья прижал ее к себе. – Купаться я не буду. Буду торчать в разных офисах.

– Бедный, – голова Майи легла ему на плечо.

– Май, ты помнишь, что у тебя сессия? Экзамены? И скоро будет очередной…

Ответом послужило совершенно детское сопение, а потом недовольное:

– Забудешь про них, как же.

– Постарайся, ладно? – Илья привычно поцеловал ее в макушку. – И… ты тут останешься одна, – он осторожно подбирал слова, – если вдруг… нет, Елена Дмитриевна будет приходить каждый день, все приготовит, но… в общем, ты подумай, может, тебе будет лучше с родителями?

– Нет, – и после паузы: – Я останусь здесь, если ты не против. И стану заниматься. Обещаю. Никто не будет отвлекать.

– Хорошо. Договорились.

Он не знал, что делать. Просто не знал. Понимал, что-то случилось в тот день – не только рука и не только сотрясение. Что-то внутри сломалось. И надо чинить. Последняя надежда – на снятую шину.

Илья понимал, Май не должна оставаться без присмотра, и, может, следовало настоять на ее переезде к родителям, но остановило внутреннее ощущение, что может сделать хуже. И все же он не представлял, как Майя будет ночевать одна в его квартире.

Поэтому утром по дороге в аэропорт звонил Елене Дмитриевне – договаривался о ее ночевках в доме. Потом звонил Контрабасу – чтобы мотивировал Май к учебе.

Она вышла утром его проводить, сонная, в смешной пижаме, такая…

«Моя», – подумал Илья.

Самолет взмыл в небо ровно по расписанию.

* * *

Дни отмеривались числом просмотренных серий. Количеством приездов Севки. И, самое и по-настоящему важное, – ежевечерние звонки Июля. И фотографии Черного моря, сделанные прямо из окна номера.

Он спрашивал, как ей живется, что кушает, на что сдала экзамен, занимается ли на скрипке.

Отвечала послушно.

Врала.

Не училось. Не думалось. Не игралось. Все, чего ни коснись, – все «не». Она исключительно с Севкиной помощью получила зачет по истории исполнительских стилей. И на этом все достижения закончились. Умудрилась завалить английский – будто все слова чужого языка вылетели из памяти. А на экзамен квартетного класса Севка ее притащил силком, убеждал, что прикроет, если что. Чем Майя думала, когда соглашалась, – непонятно. Как можно сдать экзамен, пусть и в квартете, если ты не брал инструмент в руки несколько недель? Но Сева заразил ее своей уверенностью. Такое чувство, что из них двоих авантюрист теперь он.

Она увидела Влада в холле. И не смогла сделать ни шага больше. Развернулась и бросилась обратно в двери. Севка нагнал ее уже на улице, но не смог уговорить вернуться. Зато она смогла уговорить его пойти на экзамен без нее.

Всеволод потом приехал. Уминал овощное ризотто и устраивал Майе выволочку. А потом просто уже орал: «Почему? Ну объясни мне, почему?!»

Как объяснить? Невозможно.

Майя не знала, какими словами рассказать. Кому рассказать? И стоит ли?

Севке? Явно ничего не поймет. Родителям? Звонят, беспокоятся, спрашивают – и про здоровье, и про сессию. Что им сказать? Тоже врет.

Илье?

Он поймет, наверное. Если она объяснить сможет. Только вот слов нет. И он уехал. Уехал в Сочи. Летом, в июне, уехал в Сочи работать. Он даже к морю ездит не отдыхать, а работать. Потому что у него дела, бизнес, и там все серьезно. А тут она – со своими детскими проблемами и страхами. И даже говорить о них страшно. Внутри пусто и жутко. Так, как не было никогда раньше. Она вообще, оказывается, не испытывала в своей жизни настоящего страха. Вот, момент настал.

А теперь даже на улицу выходить боязно. Потому что она прислушивалась там к любому шороху за спиной. И неосознанно оценивала шаги. И как только они приближались – втягивала голову в плечи, ничего не могла с собой поделать. Поэтому из дома старалась выбираться только с Севой. Смешно, конечно. Вряд ли тощий Шпельский, имевший в школе прозвище Шпала, мог бы стать реальным защитником. Хотя… у контрабасистов сильные руки, это факт.

Выслушав на прощание кучу нотаций и закрыв за Всеволодом дверь, Майя прошла в комнату, которую Июль с какого-то момента стал называть репетиционной. И даже штангу куда-то убрал – видимо, чтобы не смущала скрипку.

Скрипка – каким-то неведомым чудом возвращенная, прекрасно настроенная скрипка – лежала в футляре. Футляр был закрыт. И открывать его желания не было.

Майя вспомнила, как в марте рассказывала Илье, что скрипка – это продолжение ее. Часть – неотделимая. И вот – отделилась. Девушка сделала над собой усилие и тронула футляр пальцем.

Открыла.

Она не знала, что делать с предметом, который лежал внутри. Не представляла, как его взять в руки. И какие необходимо выполнить действия, чтобы извлечь хоть какой-то звук. Словно в первый раз видит – и скрипку, и смычок. И просто не знает, что с этим делать.

Как это объяснить? Кому?

Никак. И никому.

Майя закрыла футляр, вернула на место. И вышла из комнаты, прикрыв за собой дверь. Ее ждали очередные серии «Евангелиона»[16]. А скрипка… скрипка подождет еще. Может быть, дождется.

* * *

Илья отказывался от предложенных развлечений, которыми сопровождаются подобные поездки. Исключение составляли только обеды и ужины, на которых можно завязать полезные знакомства. Илья спешил. Надо было быстро решить все организационные и финансовые вопросы и вернуться в Москву.

Там Май.

Там сессия.

И там все очень плохо.

Он просто это знал.

* * *

Илья вернулся на пятый день. Майя его ждала, но пропустила момент, когда открылась дверь. Стереонаушники сидят на голове плотно, и в них не слышно ничего извне. Значит, почувствовала. Сдернула с головы наушники. Да, так и есть – звуки в прихожей. А Елена Дмитриевна уже уехала. Это Июль, больше некому.

Июль. Протянул руку, чтобы забрать со столика сумку с ноутбуком. Увидел ее и замер – вот так, с вытянутой рукой. Смотрел. Молчал. Даже элементарное «Здравствуй» не нарушало тишину. Только его напряженный взгляд на бледном лице.

– Ты не загорел, – все-таки удалось сказать хоть что-то.

– Не получилось, – он медленно опустил руку. – Ужинала?

– Там гаспачо и рулеты, – это был не ответ, конечно. Но устала от необходимости извиняться – за плохой аппетит, несданные экзамены. За все.

Он кивнул – все так же медленно и будто рассеянно. А потом шагнул и поцеловал в губы – легко, невесомо. Ей вспомнился тот декабрьский поцелуй в машине. И как она тогда злилась. Забавно. Как это все забавно по сравнению с тем, что происходит сейчас.

– Здравствуй, Май, – он по-прежнему держал пальцами ее подбородок и смотрел в глаза, словно искал там какие-то ответы.

Ей достало сил не отвести взгляд.

– Здравствуй… Июль. Совсем скоро твой месяц. Как командировка? Удалась?

– Удалась, – он убрал пальцы, мимолетно погладив щеку. – Поставишь чайник?

– Хорошо. А ужин?

– Тоже можно, – еще один поцелуй пришелся в лоб. А потом Июль пошел в сторону спальни – принимать душ и переодеваться. А Майя – на кухню. Вместе со своим сконцентрировавшимся до сверхплотного состояния чувством вины. Он беспокоится. А ей нечем оправдаться. И тупик. Просто тупик.

Когда Илья в джинсах и футболке вернулся на кухню, на столе стояла тарелка с разогретым ужином. А перед Майей, сидевшей у другого конца стола, – чашка с чаем и вазочка с конфетами.

– Как ты тут жила? – Илья устроился на свое место, взял в руки приборы, но приступать к ужину не торопился.

– Хорошо, – Майя смогла даже улыбнуться. Потому что вопрос удобный. И врать при ответе на него не надо. – Но с тобой – лучше.

– Май… – он отложил приборы, так и не притронувшись к еде. Пальцы знакомым жестом легли на виски, выдавая либо сильнейшее раздумье, либо головную боль. Оба варианта Майе не нравились. – Что с экзаменом?

– Кушай, пожалуйста. Очень вкусные рулеты.

У нее не было иных слов. Он понял? Наверное. По крайней мере, принялся за ужин. Но половина его осталась не съеденной, когда Илья отодвинул от себя тарелку.

– И в самом деле вкусные.

Чай, который Июль себе налил следом, тоже остался большей частью в кружке – сделано от силы четыре или пять глотков. А потом, словно приняв какое-то решение, Илья встал и протянул ей ладонь.

– Пошли.

Идти не хотелось. Никуда. Была уверена, что придется снова краснеть. И врать. И оправдываться.

– Куда? – ее пальцы привычно развернули фантик. Но его – вернули фольге исходную форму, а саму конфету вернули в вазу.

И без лишних разговоров Илья за руку повел за собой.

В репетиционную. Этого Майя и боялась. Дверь за ними закрылась, отрезая все пути к отступлению.

– Я хочу послушать, как ты играешь. Ты же ведь пробовала? Тебе неделю назад сняли шину.

Он говорил спокойно. Четко выговаривая слова. С паузами, чтобы она совершенно точно его поняла. Да как тут не понять? Но и сказать в ответ нечего. Майя хмурилась, терла лоб, прикусывала губу. Ничего не помогло. Он игнорировал все ее знаки и намеки, стоял напротив, сложив руки на груди. Ждал. И пришлось сказать правду. Иного выхода просто не было.

– Я не буду играть.

– Почему? – мгновенный, как порыв встречного ветра, вопрос.

– Не могу, – совсем тихо. Уже сдаваясь.

– Не можешь? Или не хочешь? – у него сузились глаза. – Или тебя не устраивают условия? – быстрым взмахом руки обвел комнату.

Она не узнавала Илью. Он был резкий, даже нервный. Где ее спокойный рассудительный Июль? Что он хочет от нее?! Заплакать бы, но слезы кончились еще пару недель назад. На смену им пришло оцепенение. Сейчас кончилось и оно.

Майя прошла к окну и уставилась за стекло. Нет, она не видела, что там, за ним. Ей нужно было отвернуться, чтобы сказать. Есть вещи, которые почти невозможно объяснить. Но кто ее поймет, если не он? Уставилась в темно-коричневый деревянный подоконник и заговорила. Голос поначалу звучал хрипло, словно она долго-долго молчала. Но потом – ничего, выправился.

– У меня цветной слух. По-научному эта… особенность восприятия называется синестезия – если в общем. Конкретно в моем случае – фонопсия. Нет, я не сумасшедшая, не бойся, – решилась обернуться. Илья стоял на том же месте и смотрел. Внимательно. Кажется, понимал. Пока понимал. Но она сказала еще не все. – Для меня просто каждый звук имеет цвет. Я мелодии запоминаю по цвету. Синий-малиновый-оранжевый-зеленый. А сейчас… сейчас… – нет, все-таки отвернуться. Не может это сказать в лицо. И голос совсем стих. – А сейчас я ослепла.

Вот. Она это сказала. Это звучит как бред. И это сущая правда.

– Совсем? – его негромкий голос раздался рядом, за спиной.

– Совсем, – терять было нечего, и слова потекли сами собой. – Тишина. Такая страшная тишина вокруг… И темнота.

– И меня не видишь? – крепкие руки обняли.

Майя оторвала взгляд от подоконника. В стекле отражения не было – за окном царил долгий июньский день, который все никак не желал уступать свои права вечеру.

Как тебя можно не видеть, Июль?

Она откинулась назад, прижимаясь лопатками, затылком.

– Тебя я сердцем чувствую. Даже в темноте и тишине.

Мужские руки сжались крепче. Очень крепко и сильно. Слова она услышала не ухом. Может быть, догадалась по движению губ, прижимавшихся к макушке. Или он говорил прямо с ее сердцем.

– Девочка моя, моя Май.

После его слов потекли слезы. Сквозь них Майя еще успела прошептать:

– Я же говорила, что ты Июль. Жаркое золотое солнце в голубой лазури, – а потом, развернувшись и уткнувшись носом ему в грудь, попросила: – Не спрашивай меня про экзамены. Пожалуйста.

– Не буду.

Они так стояли долго. У окна, за которым постепенно и очень медленно догорал длинный июньский день. Она немного плакала ему в футболку. Он неспешно гладил ее по голове.

У них было в тот момент общее на двоих чувство. Облегчение.

Она сказала.

Он понял.

* * *

Илья долго не мог заснуть. Он лежал с открытыми глазами и слушал дыхание Май. Думал. Должен быть выход. Обязательно должен быть выход.

После того, как она все рассказала, призналась в невозможности играть, как ни странно – отпустило. Исчезло то удушающее чувство, которое сразу же возникло в коридоре при встрече. Когда Илья понял, что все стало еще хуже. Словно у ног Май – пропасть. И он не может удержать. Вроде хватает за руку, но натыкается на пустоту. Раз за разом. Почти уже месяц.

А потом – отпустило. Илья не знал, что делать, не представлял даже. Но, признавшись, Майя снова стала близкой. Доверилась. Уснула, обняв. Если бы он мог прогнать ее тишину и темноту! Если бы мог…

Надо что-то делать. Илья осторожно высвободился из рук Май и встал. Долго тер ладонями лицо, а потом пошел на кухню.

Зимой ему казалось, что влюбленность маленькой скрипачки пройдет, и он ее отпустит к тому, кто больше подойдет по возрасту, интересам, стилю жизни. По всему, в общем. А сейчас… сейчас даже мысль о ее исчезновении из его жизни казалась недопустимой.

Илья Май не отдаст. Никому. И уж тем более тишине и темноте.

Встречать новые сутки с виски в руках – это что-то новое. Мозг работал как процессор, который запустили для решения конкретной задачи. Задачи повышенной сложности, где бессильны деньги и знакомства.

Или не бессильны…

На следующий день, сидя в своем кабинете и сделав перерыв в разборе накопившихся за время отсутствия документов, Илья набрал номер. Тот номер, по которому, как он был уверен, больше не позвонит никогда. Наступил на горло собственной гордости. Ради Май. Слушал гудки долго. А потом соединение все же произошло.

– Здравствуй, Илья.

– Здравствуй.

Пауза, а потом с запинкой:

– Я слушаю.

– Мне надо с тобой встретиться.

Снова пауза. На этот раз дольше. И наконец решение:

– Хорошо.

– Когда? Где?

– Сможешь подъехать ко мне? Я выйду.

– Смогу. Адрес тот же?

– Да.

– Буду через сорок минут.

Ровно через сорок минут он припарковался. Ровно через сорок минут дверь подъезда распахнулась. Илья вышел из машины. Дуня вышла из дома.

Это было очень странное ощущение – всматриваться в лицо друг друга. А они именно всматривались. Оба.

Те же глаза, взгляд, мимика, жесты.

Совсем другие глаза, взгляд, мимика, жесты.

Чужие.

– Давай, если ты не против, присядем на лавочке около детской площадки, – предложила Дуня.

Илья кивнул головой. Они шли молча. Евдокия чуть впереди. У нее немного изменилась фигура. Стала более плавной, женской. И сама она не такая… появилась степенность, что ли.

Когда сели, Илья заметил поблескивавшее на пальце обручальное кольцо в паре с другим, наверное, помолвочным. А вот редкие веснушки на носу прежние. Когда-то он их любил. А сейчас… Илья с удивлением обнаружил, что сейчас нет прежней боли, и сердце не екает, и вообще при взгляде на женщину рядом в голове возникает лишь констатация факта: «Это Дуня. Когда-то мы были вместе. Сейчас она жена другого». И все. Внутри пустота.

А ей не очень удобно – напряжена.

– Ты счастлива?

– Да.

– Знаешь, это видно. Как работа? Неожиданно видеть тебя в разгар рабочего дня не в офисе.

– Просто я теперь живу в другой квартире, трехкомнатной, под самой крышей, и сегодня привезли мебель для гостиной. Слежу за ее сборкой. А работа… не скажу, что легко, но в целом неплохо.

– Понятно.

– Как ты?

Они сидели рядом и не смотрели друг на друга. Не сказать, что разговор давался сложно, но ощущение было очень странное, как когда перелистываешь старый фотоальбом, видишь снимок человека, который много значил в твоей жизни, и знаешь, что это – прошлое. А настоящее и будущее совсем другие.

– У меня все нормально, – почти машинально начал Илья, а потом резко себя же оборвал, – нет, не нормально. И, честно говоря, мне совершенно не к кому обратиться. Это все так сложно, что я даже не знаю, с чего начать.

– Начни с начала, – посоветовала Дуня.

И он начал. С самого начала. С того момента, как услышал скрипку в Москва-Сити. И потом незаметно для самого себя рассказал все: и про концерт, и про спор на пять тысяч, и про цыганочку в офисе, и про нападение и невозможность Май играть, потому что у нее особенный слух.

– Это как у пианиста переломать пальцы, понимаешь? Я думал, что если вернуть скрипку, то все наладится. Вот ноты, вот инструмент, бинты сняли. Играй! А там все сложно. Она просто угасает – другого слова не подберу. Угасает на моих глазах. Она не может без музыки. И она ее больше не видит. Помоги мне что-нибудь придумать, очень прошу. Смотреть каждый день, как у человека потихоньку умирает душа, крайне тяжело. Если у кого и получится сообразить, в какую сторону двигаться, то у тебя. С твоим взглядом на мир.

Он замолчал. Евдокия молчала тоже, но Илья знал, что она слушала внимательно, не пропускала и слова из его рассказа.

Вдруг почувствовал касание, Дуня дотронулась до его пальцев и сжала их.

– Ты ее любишь, – сказала тихо, и это было утверждение.

– Да.

– Если бы ты только знал, как я хотела, чтобы ты встретил кого-то особенного, особенного для тебя, кто перевернет жизнь и без кого ты просто не сможешь дышать.

Илья поднял голову и посмотрел на Дуню. Ее глаза были влажными, а губы улыбались.

– Я постараюсь, я буду думать, чем можно помочь в такой ситуации. Но, боже мой, Илья, сыграть цыганочку в твоем офисе! На глазах у Светланы Егоровны! Ты уверен, что она не инопланетянка?

– Не уверен, – он наконец улыбнулся.

После встречи с Дуней Илья поехал в консерваторию и за час уладил все дела – объяснил, что у Майи травма, долгое лечение, и договорился о переносе сессии для нее на сентябрь. Все необходимые справки, разумеется, будут предоставлены. Один из преподавателей оказался очень принципиальным, говорил высокие слова о равенстве всех учащихся и правилах, единых для всех. Но в коридоре от денег не отказался и даже вызвался помочь при подготовке к сентябрю.

Дома Илья сказал Май, что через два дня они уезжают в загородный клуб.

– А твоя работа?

– Я все организую так, что смогу работать в удаленном доступе. А ты завтра поедешь с Еленой Дмитриевной в магазин и купишь себе купальник и спортивную форму.

– Для чего? – Май была заинтригована.

– Для тенниса.

Самым непростым делом в связи с происходящими событиями было позвонить Михаилу Львовичу и рассказать ему об отпуске на десять дней.

– Но сессия, Илья! Как можно уезжать в разгар экзаменов?! Это же безответственно.

– Майя не просто не играет, она не подходит к инструменту. Я не вижу смысла оставлять ее в Москве и заставлять наблюдать за тем, как другие один за другим сдают свои зачеты и экзамены, и понимать, что она не может. Это только мучить ее. В любом случае до сентября время есть.

– Но… нет, я все же не понимаю… моя дочь не может не играть, вы что-то напутали, – пробормотал отец Майи.

– Она НЕ ИГРАЕТ, – наверное, Илья был излишне резок, но его собеседник должен был понять и принять правду. – Давайте я хотя бы постараюсь немного изменить ситуацию. Ну а если уж ничего не получится… будем думать дальше.

– Что же… – послышался вздох. – Эта та ситуация, когда вы информированы лучше меня. И вашу способность решать проблемы я оценил. Давайте… давайте попробуем.

Они выехали утром и в клубе были уже к обеду. Не взяли ни скрипку, ни тетради, ни учебники, вообще ничего, что связано или напоминало бы о музыке. Он все продумал. Утром – общий массаж, затем отдельно – массаж руки, потом бассейн. Переключить сознание Май, вычистить по максимуму ее голову, чтобы не осталось времени и сил на мучительные сожаления и загон себя в угол. После часа в бассейне с тренером у Майи просыпался аппетит, и за обедом она съедала полноценно первое, второе и чай. После чего доползала до номера и засыпала, едва коснувшись щекой подушки.

Илья арендовал открытый корт и после отдыха выводил Май на свежий воздух – учил ее игре в теннис. Каждый день по два часа. В Москве он консультировался с врачом по поводу возможных нагрузок, теннис был разрешен. Работал Илья по утрам, пока Майя ходила на массаж.

Режим, который он установил, был жесткий, расписанный по часам, и пару раз в самом начале Май попыталась увильнуть, ссылаясь на усталость, желание расслабиться и посмотреть любимый мультфильм. Итог был неутешительный: планшет заперли в сейфе номера, Илья получил прозвище «тиран», но корт ждал, поэтому пришлось натягивать коротенькую юбку и кроссовки.

На третий день у Майи стало потихоньку получаться играть. Илья видел, как постепенно загорались интересом ее глаза. Приходил азарт. У нее не было времени жалеть себя.

Темнота и слепота не исчезли. Он знал, что все это живет в ней и ранит. Но Май начала улыбаться. Обращать внимание на то, что лежит в ее тарелке, интересоваться происходящим вокруг. Она даже заявила, что, когда научится играть в теннис, обязательно победит его и в качестве приза потребует полет на воздушном шаре.

– Договорились, – согласился Илья. – Твоя подача. И рукой работай резче.

В один из дней, когда Май была на массаже, позвонила Дуня и рассказала о посетившей ее идее. Илья внимательно выслушал, ответил, что это может сработать, и они договорились все подробно обсудить по его возвращении в Москву. Илья очень надеялся на скорую тоску Майи по музыке.

А вечерами он читал ей вслух. Вернее, сначала читал он, а через день они стали это делать по очереди. Спроси Илью, почему в самый последний момент перед отъездом он взял с книжной полки Лорку, то, наверное, не ответил бы на этот вопрос. Чистой воды импульсивный поступок. Но когда вечером Майя, уставшая после своей первой тренировки, устроилась удобно на его плече, готовая ко сну, Илья вдруг открыл книгу и прочитал:

Есть души, где скрыты

увядшие зори,

и синие звезды,

и времени листья;

есть души, где прячутся

древние тени,

гул прошлых страданий

и сновидений.

И Майя попросила почитать еще. И он читал. А потом они стали читать по очереди. Открывали страницу наугад, стихотворение на одной странице читал он:

Но за тебя шел бой когтей и лилий,

звериных смут и неги голубиной,

я выстрадал тебя, и вскрыты жилы…

А на соседней она:

А мир светляков нахлынет —

и прошлое в нем потонет.

и крохотное сердечко

раскроется на ладони.

Это был сборник, состоявший из поэзии, прозы, пьес и авторских рисунков. На прозу они ни разу не попали, а вот рисунки встречались. Причудливые переплетающиеся линии, которые заключали в себе какой-то сюжет. И тогда надо было дать название изображению. Каждый рассказывал, что увидел, и объяснял почему. У них никогда не совпадало название. Каждый видел свое. Май обожала рисунки.

А однажды книга раскрылась на драматической сценке, и пришлось читать ее по ролям. Это было очень необычное ощущение. Написанное словно оживало, становилось трехмерным, объемным.

– Как театр! – восторгалась Майя, шевелясь от предвкушения у Ильи под боком. – Ну, давай же. Вот спорим, что тебе просто слабо!

– Ты так думаешь?

– А сейчас посмотрим!

И она начала:

– Замотался ты.

А он продолжил:

– Оттого, что бегу.

– Да от кого ж?

– От грядущего года.

– А меня увидел…

– И остановился.

– Ты не смуглый.

– Я – ночной человек.

– Тебе что-нибудь нужно?

– Дай воды.

– Колодца нет.

– Умру от жажды.

– Я б тебя напоила молоком своих грудей.

А дальше Илья захлопнул книгу, сказав, что на сегодня достаточно.

– Но мы не дочитали! – возмутилась Майя.

Но он положил Лорку на тумбочку и выключил свет.

– Спокойной ночи, Май, – поцеловал в макушку.

Он ее хотел. Скучал по телу ужасно, желал трогать, ласкать, целовать и брать. Но самое большее, что позволял себе за последний месяц, – обнять и поцеловать. В том состоянии, в котором находилась Май, с учетом лекарств и потухших глаз, все остальное казалось недопустимым. Немыслимым. Первый шаг должна сделать она. И Илья ждал. И хотел ее безумно.

В один из вечеров, уже в конце отдыха, Майя прочитала:

Был красным ветер вдалеке,

зарей зажженный.

Потом струился по реке —

зеленый.

Потом он был и синь и желт.

А после —

тугою радугой зашел над полем.

Илья перестал дышать. Там было столько цветов, и Май так легко выговаривала слова, словно… словно видела все это, а в конце даже спросила:

– Красиво, правда?

– Очень красиво, – подтвердил Илья и перевернул страницу.

– Там был рисунок! Синий! Ты играешь не по правилам.

– Ну, ты его рассмотрела, – он изо всех сил старался себя не выдать, захлопнув книгу, поэтому максимально контролировал свой голос, – и я его рассмотрел, но сказал бы, что он морской, потому что там, наверное, моряк.

– А мне подумалось – Пьеро! Открывай обратно.

– Не могу. Мы теперь долго будем искать нужную страницу. Я номер не запомнил.

Илье казалось, он ослышался, выдает желаемое за действительное, но «синий» не отпускал. Май сама не поняла, что сказала в пылу азарта. Но понял он. И боялся поверить. Рисунок был синий. Внутри снова начинало болеть, как в тот день, когда он приехал за ней в общежитие. Словно только-только стянувшие рану концы опять раскрыли.

Рисунок был синий.

Ничего, ничего, Маленькая Май… потихоньку выберемся. Я же обещал.

На следующий день Илья отметил в книге все страницы с рисунками и попросил на стойке регистрации сделать копии листов. Потом зашел в магазин, где продавались паста, зубные щетки и разные другие мелочи, которые часто забываются дома. Он купил там детский набор карандашей. Всего шесть цветов. Но все же…

Рисунки и карандаши Илья положил на стол.

* * *

Карандаши лежали на столе. Рядом со стопкой контурных рисунков из книги Лорки. Привет от Июля. Майя заглянула на балкон, в спальню. Его нигде не было. А карандаши звали. Манили. Шептали.

Синий. Красный. Зеленый. Желтый.

Она медленно прошла к столу. Села. Не торопясь открыла коробку. И забыла про все.

Когда в последний раз разукрашивала? В детском саду, наверное. Сейчас иначе. Трудно объяснить, в чем разница между тогда и сейчас, но она принципиальна.

Карандаш летал в руках. Ненужный отбрасывался, брался другой. Менялись цвета, яркость, переходы. И что-то при этом менялось в ней самой.

Майя была уже на середине второго рисунка, когда поняла, что не одна. Подняла голову. В проеме спальни стоял Июль. Откуда он там взялся?! Она же проверила спальню!

– Ой, я думала, тебя нет. Где ты прятался?

– Работал.

Тут до нее дошло. В спальне есть свой балкон. А на нем – столик и плетеные стулья. Там Илья и был все это время.

А сейчас так и стоял в проеме двери. И смотрел на рисунки. Майя подавила неуместное желание перевернуть странички. Вместо этого подвинула раскрашенный лист ближе к краю стола.

– Я же говорила, что он синий.

– Синий Пьеро? – голос из дверного проема был тоже немного синий.

– А какой еще? – неужели не очевидно?!

– И правда, – чудо чудное, но Июль с ней в кои-то веки согласился. – На белого моряка не похож. Я… – какой-то совершенно не свойственный ему неопределенный и даже неуверенный жест рукой. – Я пойду позвоню. Надо.

Майя с некоторой растерянностью смотрела на закрывшуюся за ним дверь. Наверное, проблемы с бизнесом. Он же на работе все равно, даже если здесь, с ней. Она уже привыкла не обращать внимания на эти звонки. Она уже начала иногда узнавать что-то знакомое в его словах. Майя перевела взгляд на стол. Рисунок звал. Сочный, брызжущий зеленью рисунок.

Она его почти завершила, когда в окна непрошеным гостем застучал дождь. Майя улыбнулась этим умиротворяющим звукам. И спохватилась только через пару минут. Если Илья работал на балконе, то там остался ноутбук. Нежную оргтехнику надо спасать срочно!

Раскрытый ноутбук именно там и был. На столе. А рядом с ним – телефон. Телефон Июля. Июля, который выскочил из номера со словами, что ему нужно позвонить.

Он научился телепатии?

В попытке разгадать загадку Майя оперлась на едва пока еще влажные перила. И именно оттуда, с высоты пятого этажа, увидела идущую по уже намокшей от дождя дорожке фигуру. Синий Пьеро. Темно-синий джемпер, джинсы. Он запрокинул голову, глядя в небо и словно нарочно подставляя лицо каплям. А потом свернул в сторону, под ветви дерева с толстым стволом и широкой кроной. Наверное, дуб.

Майе было отлично все видно. Так, словно она стояла рядом. Как он уперся ладонью в шершавую кору и наклонил голову. Как стоял в такой позе. Как раскрытую ладонь сменил кулак. Нет, удара не было. Он просто вместо ладони уперся в дерево костяшками. Но прозвучало это ударом. Громом.

Гром и в самом деле ударил. Чуть позже и негромко, почти урча. А спустя еще чуть-чуть дверь в номер открылась.

Волосы стали еще темнее от дождя. На лице капель не было видно – может быть, оттер по дороге. Но темно-синий джемпер весь в пятнышки. И эти пятнышки завораживали. Майя шагнула навстречу.

– Ты промок… – ее руки взялись за край пуловера. – Ты замерзнешь… – потянула вверх. Секундная задержка, но Илья послушно поднял руки. – Простынешь… – одежда отправилась куда-то на пол.

А потом – щекой по литым широким плечам, губами по изгибам ключиц, формой похожих на эфы[17], пальцами по колкости на груди. А потом его ладони облекли ее щеки. Не давая отвернуться, отстраниться, не позволяя даже отвести взгляд.

И… поцелуй. В котором все.

Я так скучаю.

Я схожу с ума от беспокойства за тебя.

Я очень хочу тебе помочь, но не могу понять – как.

И даже:

Я

Тебя

…

Стоять на ногах дальше невозможно. Слова, мысли, краски – все подождет.

Он честно хотел быть нежным. Она честно хотела быть взрослой. Получилось – вразнос, вразрыв. Но не вразнобой. Словно единое целое. Так и заснули потом. Так и проснулись. И в душ утром пошли вместе. Впервые.

Предпоследний день за городом прошел безо всякого расписания. Потому что утром они снова занимались любовью. А потом Майя опробовала на Илье навыки массажа – те, что применяли десять дней к ней самой. В результате выяснилось, что Июль боится щекотки. И что взрослый и серьезный бизнесмен может звонко и заливисто хохотать, если знать, где его поддеть пальцами.

Вечером он отвел Майю в ресторан. И на десерт они заказали фондю, разговаривали о теннисе и Лорке, окуная кусочки фруктов в расплавленный шоколад и запивая это лакомство зеленым чаем из широких чашек.

А на следующий день черный «мерседес» увез их обратно в столицу. Часть груза, что давил на плечи Майи, осталась здесь. Растворилась. Утекла. Исчезла.

Майя вернулась к книге через день. Страницы словно манили, будто осталось на них что-то непрочитанное, важное для девушки. И за Лорку взялась после разговора с Севой.

Шпельский простодушно спросил, придет ли она на концерт – послушать его, Всеволода, исполнение, разумеется. Раньше Майя на эти мероприятия всегда приходила. Раньше, но не теперь. Теперь, после всего… Она не стала объяснять Севе. Не смогла. Ограничилась коротким: «Извини, не могу. Желаю удачи». Севка ответил растерянно: «Ага, спасибо. Я тебе потом все расскажу». Только вот Майя, скорее всего, не захочет слушать. Знать подробности концерта, который должен был стать ЕЕ. Именно теперь осознала, как это было для нее важно. Именно теперь, когда уже поздно. И вот она дома, а Сева и другие ребята готовятся к выступлению. А от четвертого курса скрипачей Московской консерватории никто выступать не будет – так сказал Шпельский. Однако это почему-то совсем не утешало.

Майя взглянула на часы. Три ровно. Концерт начался. Она прошла в кабинет и достала книгу из шкафа. Устроилась в кресле в углу – здесь казалось, что она не одна, что Июль где-то рядом. И, как и с ним тогда, открыла наугад.

Сигирийя и солеа – песни исключительно местные, они ни на что не похожи и ни с чем не перекликаются. В отличие от них фандангильо и хота воплощают общее полуостровное начало и возникают то здесь, то там, как родники, под самыми разными названиями – и на плоскогорье, и на восточном побережье, и даже на севере.

Я ценю андалузскую музыку за чистоту выражения – в ней, как в кубизме, линии инстинктивно точны и четки. Никакой мути. Мелодия причудлива, дерзка, как арабеска, но составляют ее неукоснительные прямые.

Майя не поленилась и нашла в сети записи того, о чем рассказывал Лорка. Надела наушники. А через минуту выключила. Музыка… музыка везде.

А ты ее не слышишь. Хочешь, пытаешься, кажется, вот-вот. Но – нет, не слышишь. И не видишь.

* * *

На работе за время отсутствия скопилось много вопросов и документов, которые он должен был изучить лично. Светлана Егоровна только и успевала подносить новые папки и уносить уже прочитанные бумаги, большинство из которых было подписано или адресовано на исполнение. До обеда – текучка, после обеда – совещания со службами и деловые встречи.

Но для этого дня Илья сделал исключение. Ему нужно было домой.

Май встретила на пороге. Он пытливо посмотрел в ее лицо.

Как твои дела, девочка?

Она перестала проводить время за мультфильмами и снова начала получать удовольствие от еды.

Это уже была маленькая победа.

– Сейчас минут сорок поработаю, и пойдем ужинать, – поцеловал, коснувшись губами волос.

Она кивнула.

Он прошел в кабинет.

А потом зазвонил телефон.

* * *

И даже Илья говорит про музыку.

Майя не поверила своим ушам, когда из-за приоткрытой двери кабинета донеслось что-то про скрипку. Нет, она никогда не подслушивала. Но сейчас… Скрипка?! Может быть, это связано с тем, как он вернул ее инструмент? Июль ничего не стал ей рассказывать об этом. И сейчас Майя без особых угрызений совести подошла к двери. Его голос звучал как обычно – уверенно, четко, убежденно.

– Да, я говорил, что у меня есть знакомая скрипачка. Да, она действительно играет хорошо… очень хорошо… нет, это не мое мнение дилетанта, это, знаешь ли, оценки педагогов… но сейчас она не сможет… Три недели для подготовки концерта – слишком мало, даже я понимаю такие вещи!.. Ну ты как маленькая, еще пари предложи… понимаю, что очень надо, и идея замечательная, правда. Но скрипичный концерт в июле… нереально… хорошо. Поговорим позже. Пока.

Она вошла в кабинет ровно в тот момент, когда он завершил разговор. Сидел на углу стола с телефоном в руке вполоборота. А на ее появление повернулся целиком. Спокойно и невозмутимо смотрел взглядом, будто говорящим: «Слушаю тебя. Что-то случилось?»

Да уж. Случилось.

– Познакомь и меня, что ли. Со своей знакомой ОЧЕНЬ ХОРОШЕЙ скрипачкой. Может, возьму у нее пару уроков.

– Хорошо, – Илья скрестил руки на груди. – Ее зовут Майя, двадцать один год, учится в консерватории. Ест очень много конфет, но я надеюсь, что с возрастом это пройдет.

Это не лезло просто ни в какие ворота. Не укладывалось ни в какие рамки. И вообще…

Майя уперла руки в талию.

– С кем. Ты. Меня. Обсуждаешь?

– Май, тебя я не обсуждаю ни с кем, – его голос звучал демонстративно спокойно. И он снова игнорировал все ее знаки и намеки. Нарочно, что ли?! – Просто в одной арт-галерее устраиваются летние сезоны. Возникла идея сделать концерт, небольшой, минут на сорок, для посетителей. Прямо в зале.

Бесплатный. Люди пришли полюбоваться искусством, а там, среди картин и скульптур, – музыка. Как мне кажется, идея очень интересная. А я как-то обмолвился, что знаком со студентами консерватории. Поэтому мне позвонили. Ищут музыкантов. Вот и все.

Ей пришлось взять паузу, чтобы переварить услышанное. Пальцы постукивали по поясу джинсов, глаза она прищурила. Июль же, напротив, смотрел прямым и открытым взглядом. А потом взял со стола какую-то бумагу, очки, надел их и принялся изучать документ.

Читает. Какую-то ерунду. Когда такие новости!

– Какой формат? Квартет? Квинтет? Только струнные или еще духовые? Точные даты проведения? – и, поскольку мужчина напротив не отрывался от чтения, Майя повысила голос: – Репертуар какой?!

Он пожал плечами, не поднимая глаз от листа.

– Честно говоря, я не знаю. Во-первых, три недели для подготовки – слишком мало, а во-вторых, я, кроме тебя, музыкантов не знаю. Контрабас же на скрипке не сможет, – тут все-таки соизволил поднять взгляд от бумаги. – Или сможет?

Никогда, за все время их знакомства, она не была так близка к тому, чтобы заорать. Завопить. Благим матом, как говорят.

– Оставь в покое Севу! – крик сдержать удалось, а вот бежевому ковру досталось – по нему притопнули ногой. – И смотри на меня!

Она не знала, что сейчас сделает. Но что-то сделает, точно! И, поймав спокойный взгляд широко распахнутых глаз, будто говорящих: «Ну вот, смотрю», – просто сорвалась с места.

Не-е-ет, Илья Юльевич, пока рано смотреть! Сейчас… Сейчас ты увидишь!

Через две минуты в кабинете звучал знаменитый Каприс № 24 ля минор Гения из Генуи[18]. А еще спустя четыре минуты, когда он отзвучал, смычок нацелился в грудь единственного слушателя, а скрипачка провозгласила:

– Звони и соглашайся!

– Май, это нереально. Даже я понимаю, что…

Он.

Еще.

С ней.

Спорит!

Смычок уперся в мужскую грудь – на две пуговицы ниже расстегнутой.

– Нет, ты НЕ понимаешь! Три недели – это вечность. Если заниматься.

Июль покосился на смычок, упиравшийся ему в грудь. И Майя перевела взгляд туда же. Смычок. В ее руке. А она только что…

…играла.

Майе вдруг перестало хватать воздуха. Девушка стала задыхаться. Зажмурилась. А потом резко открыла глаза. Не было ни темноты, ни тишины. Вокруг мир – полный красок и звуков. А напротив он. Который вернул ей все это.

Ее Синий Пьеро под лучами золотого солнца в бездонной лазури.

– У меня получилось… – голос едва повиновался. – Я снова вижу… – уже громче. – Я слышу! – а это совсем и все-таки – криком.

В последний момент Майя отвела скрипку рефлекторным движением, вбитым годами учебы: «Беречь от ударов инструмент». Но по затылку смычком Илья получил – когда она обнимала его за шею. И очки слетели то ли на стол, то ли на ковер – когда беспорядочно целовала куда придется: щеки, ухо, губы, подбородок. И шепнула, отдышавшись:

– Ты позвонишь?

Он обнял крепко – так крепко и близко, что она слышала, как сильно и быстро бьется то, чего у него, как сам утверждал, нет. Шестнадцатая, восьмая, шестнадцатая.

И негромко в макушку:

– Позвоню.

Лето. Июль

Музыкальное сопровождение: А. Вивальди. «Времена года. Лето. Июль»

– Пап, у меня новости.

– Верю, что хорошие. Рассказывай, Майя.

– У меня… точнее, у нас с Севой… в общем, у нас концерт в художественной галерее через две с половиной недели.

– Концерт? – кажется, папа переспросил автоматически. А потом вдруг севшим голосом: – Ты… ты играешь, Майя? Ты взяла в руки инструмент?

– Уже три дня не выпускаю.

– Господи… – едва слышным в трубке выдохом. – Значит, сработало.

– Что сработало?

– Ничего, – уже громче. – Где концерт? Что будете играть? Я хочу знать подробности!

– Давай я завтра приеду и все расскажу.

– Жду. Ждем. И, Майя…

– Да?

– Я очень… очень за тебя рад.

На другом конце города, в Черемушках, пожилой человек ослабил ворот рубашки и полез в карман за таблетками. С сердца упала тяжесть – огромная, давившая. Надо супруге рассказать. Вот только сейчас выпьет лекарство и немного посидит. И подышит.

* * *

Идея Дуни бросить вызов сработала.

Это было так просто и так очевидно. Заработать пять тысяч на улице игрой на скрипке – вызов. Оставить памятный вензель на инструменте – вызов. Концерт, который трудно подготовить в сжатые сроки, – тоже вызов.

И Май его приняла. Так же, как принимала все свои решения, – безрассудно и отчаянно.

Зато Илье пришлось изучать особенности струнных ансамблей, прежде чем сказать, что нужен квартет. Как Майя смогла быстро организовать квартет – он не знал, только девочка это сделала.

Илья слышал, как она что-то кричала в трубку Контрабасу про виолончель, а потом были споры по поводу места репетиций.

Вопрос места для репетиций был самым простым. Илья быстро договорился о съеме одной из консерваторских аудиторий для занятий нового ансамбля.

Труднее оказалось с галереей. В итоге Светлана Егоровна два дня штудировала список частных выставочных залов Москвы, представила список семи наиболее подходящих Илье, и он сам ездил их смотреть. Нужно было хорошее помещение, чтобы уместились музыканты и слушатели, чтобы было достаточно пространства для звука, чтобы располагалась галерея относительно в центре и чтобы идея концерта была принята владельцем. В итоге три зала дали согласие. Но владелец одного быстро сориентировался и загнул за проведение мероприятия слишком большую цену, а остальные два так вдохновились идеей и увидели для себя новую перспективу, что согласились на организацию концерта за весьма символичную плату. Выбор пал на ту галерею, где площадь зала была больше. Да и живописные работы в ней оказались весьма приличного уровня. Илья принял решение в пользу этого места, обговорил сроки проведения концерта, сдвинув их на неделю позже, чем озвучил Май, – выиграл время для репетиций и подготовки выступления, подтвердил, что все затраты на организацию мероприятия берет на себя.

А потом он повез показывать галерею.

Хозяйке пришлось срочно уехать, поэтому их встретила помощница, провела в зал. Майя как-то очень внимательно и сосредоточенно окинула помещение взглядом, а после сказала, где лучше всего расположить музыкантов, а где – слушателей. Наверное, это уже было профессиональное. На встрече обсудили время начала мероприятия, фронт предстоящих работ и разошлись, довольные, что так четко, легко и быстро удалось решить важные организационные вопросы.

В машине Май сидела молчаливая и сосредоточенная. Илья боковым зрением наблюдал над ней. Это была хорошая сосредоточенность – девочка думала о предстоящем. Но главное – Май играла! Каждый день. Не только на репетициях в консерватории, но и дома.

Илья даже подумать не мог, насколько важным для него однажды станет звук скрипки в собственной квартире. Майя играла, ругалась, бубнила, закусывала от досады губы, читала ноты, как учат наизусть правила – внимательно вглядываясь в знаки, и вновь – играла!

Илья видел, как снова забила жизнь внутри его родника, словно по девичьим венам потекло что-то еще, не только кровь. Нечто наполнявшее ее всю радостью, волнением и полнотой существования.

Он еще встретился с Дуней. На этот раз в галерее. Зал необходимо было подготовить для концерта. А Дуня – отличный дизайнер интерьеров. Они не общались с того самого телефонного разговора, разыгранного специально для Май. Разговора, в результате которого Майя влетела в кабинет со скрипкой, сердитая и воинственная. И когда заиграла, Илья подумал, что сейчас у него из груди выскочит сердце.

Поздно вечером он написал Дуне: «Получилось. Спасибо».

А теперь они встретились в зале, строитель и дизайнер, и обходили его, как раньше, когда вместе работали над проектами. Это было давно забытое чувство команды. Они всегда прекрасно понимали друг друга, если дело касалось работы: достаточно было одному указать глазами на что-то – другой схватывал моментально. Идеальные партнеры. А вот с совместной жизнью не получилось… Но сейчас больно не было. Было как-то спокойно. Словно все находилось на своих местах, так и там, где и должно находиться.

– Хозяйка галереи разместила объявление о концерте на своем сайте, – негромко говорил Илья, пока Дуня что-то замеряла, а потом делала пометки в блокноте. – Я думаю, нужно сделать афиши и листовки. Одну афишу повесить здесь, а остальные – на улице в округе. Это я договорюсь. Листовки у стойки входа для посетителей: дата, время, репертуар.

Дуня согласно кивала:

– Давай я сделаю варианты макетов и перешлю тебе… Так, я почти придумала, как все будет. А зрители разместятся там, да? – она указала рукой в сторону.

– Да.

– А какой репертуар?

– Он пока не полностью сформирован… Программки!

Дуня рассмеялась:

– Точно! Но для программок нужно знать все, что будет исполняться.

– Я решу этот вопрос.

Дуня оторвалась от своих записей и посмотрела на Илью.

– Она играет? – спросила мягко.

– Каждый день, – он улыбнулся в ответ.

* * *

Ей поначалу происходящее казалось не вполне настоящим. И не было ни страха, ни волнения, лишь азарт и восторг. И полная уверенность в том, что все получится. И получалось ведь. Всё получалось.

Сева, после первого шока и порций восторга, без сомнений заявил, что сыграет на виолончели. Аня, которой позвонила Майя, также без малейших колебаний согласилась приехать из Смоленска, чтобы принять участие в концерте. Четвертого участника квартета, альт, нашел Севка. Оказалось, он прекрасно знает всех струнных – и не только своего курса. Молчаливая альтистка Юля была, например, с третьего. И у Майи возникло безотчетное чувство, что в ней может крыться причина неудачного предновогоднего свидания Севы и Ани. Ай да Шпельский, ай да контрабас! Впрочем, не до размышлений о внезапно обнаружившейся личной жизни Севы сейчас. Дел иных невпроворот.

Они до хрипоты и едва не до драки спорили по поводу репертуара. Спорили Майя и Всеволод – флегматичная альтистка даже не предпринимала попыток высказать свое мнение, в перерывах отдаваясь смартфону. Аня просто не знала, что сказать. Зато Майе с Севой находилось что сказать друг другу с избытком, однажды даже упрямый контрабас, временно переквалифицировавшийся в не менее упрямую виолончель, получил-таки смычком в лоб. И убедить его смогли только слова о том, что Михаил Львович тоже одобрил выбор дочери. Мнение отца Майи Сева ценил и смирился с заменой Баха на Моцарта.

Едины были Майя и Сева только в одном – в стремлении сделать концерт идеальным. Уже демонстративно пропускал такты альт. Уже в голос начинала ныть Аня, и Севка набирал в грудь воздуха, чтобы орать, – и только тогда Майя осознавала, что пора. Что на сегодня хватит. И они собираются, и она уходит последняя, и закрывает дверь аудитории на ключ, который потом сдает на вахту. А за дверями консерватории – июль.

Июль солнечный и яркий, и только-только перевалило за полдень – если репетиция с утра. Они с Севой покупают мороженое и идут до метро, не торопясь и обсуждая всё: что получилось и не получилось сегодня и что они будут делать завтра. И так – каждый день. И не надоедает. Она словно наверстывает месяцы глухоты и слепоты. Мороженое кажется невероятно вкусным, но дома неизменно обнаруживаются пятна на футболке. Обнаруживает их, конечно же, Илья. И подсмеивается над ней.

Июль томный и вечерний, если репетиция с обеда. И тогда ее забирает из консерватории Илья, и они едут домой – молча или разговаривая обо всем подряд – подготовка к концерту, погода, пробки, предстоящий ужин. Едут вдвоем домой. К себе домой.

* * *

Илью тревожили две вещи: случившийся хакерский взлом и Май.

То, что произошло один раз, – может повториться. И он был уверен, что атака через некоторое время произойдет снова. Он ее ждал.

Айтишники усиливали безопасность внутренней системы компании. Добавлялось, заменялось или обновлялось все необходимое: оборудование, программное обеспечение. Это требовало значительных ресурсов – в первую очередь, человеческих и временных. Но привлекать внешних специалистов Илья не стал. Слишком много конфиденциальной информации: пакеты документов для новых тендеров, проекты жилого комплекса в ближнем Подмосковье и торгово-развлекательного центра на окраине столицы. База прошлых и текущих контрактов с суммами сделок.

Он платил сверхурочно своим проверенным специалистам, объявив о дополнительном вознаграждении по окончании работ.

Работы шли и по анализу хакерской атаки, но приоритетным было усиление системы информационной безопасности. В системных журналах остались следы взлома, и, как только будет решена первоочередная задача, – все силы ИТ-службы будут брошены туда. Хакеры здорово наследили, и вероятность узнать, кто именно инициировал взлом, – была.

Илья обязательно узнает имя. Просто надо подождать. Сначала укрепить базу, а потом…

Ждать он умел.

За прошедшие два месяца служба безопасности проверила всех сотрудников офиса, а также их компьютеры. Ничего подозрительного не обнаружилось. Однако мысль о том, что где-то есть осведомитель, – не отпускала.

– Слушай, вот объясни мне, как тебе удается вести дела и не тонуть в такое хреновое время? Есть заказы на новые объекты? – интересовался Лёня за бизнес-ланчем.

Илья пожал плечами:

– Сложнее, чем обычно. Надо думать о запасной платформе, – на вопрос о заказах он не ответил.

– Сменить род деятельности?!

– Пока не знаю.

– Я вот тоже об этом думал, – оживился Лёня, – и теперь отслеживаю компании, которые на взлёте, думаю прикупить акций. А то что-то как-то невесело у меня. Прежних доходов нет. Все же будущее за интернет-технологиями. Надо только спеца-айтишника найти, который будет на тебя работать, консультировать. В общем, интернет – это тема. И выгодные браки.

– Ты не отказываешься от идеи жениться? – поинтересовался Илья.

День был жаркий. Бокал прохладного белого вина и рыба с овощами прекрасно утоляли жажду и небольшой голод.

Лёня остался верен мясу и коньяку.

– Не отказываюсь. А ты?

– Думаю, если я решусь на выгодный брак, проблем не будет, – Илья пригубил вино.

– Это потому, что у тебя дела в гору, – вздохнул Лёня, – а я со своей недавней ямой и затишьем в настоящем, старательно молчу на тусовках о состоянии собственных дел. Но ты давай решайся. А то завтра тоже навернешься – и упустишь нужных баб.

Илья промолчал.

Он не хотел рассказывать про Май. Это было слишком личным и глубоким. К тому же Илья знал, что Лёня не поймет этих отношений, а слушать комментарии про «тебя всегда тянет не на тех» желания не было.

Май беспокоила. Если раньше дело было в том, что она не играла, то теперь наоборот – играла слишком много.

Илья знал, что так нельзя. Необходимо переключаться и разгружать голову, иначе можно перегореть до решающего события, то есть до концерта. Нервная система имеет свои пределы и включает защитную функцию в самые неподходящие моменты. Этого произойти не должно.

Он пытался изменить ситуацию, переводил разговоры с Майей на какие-то обыденные вещи, просил помочь – придумать идею подарка на юбилей для делового партнера.

Но Май никак не переключалась. Подарок придумала быстро – купон на несколько дней на две персоны в тот загородный клуб, где они были в июне. Илья идею оценил, но Май, поняв, что вопрос решили, снова убежала в репетиционную.

А Илья опять стал думать, чем ее переключить. Самим, что ли, на выходные уехать в тот клуб снова? Или… Он вспомнил ее неосторожно брошенные слова…

* * *

В тот день репетировали с обеда, и к семи вечера, когда позвонил Илья, все уже порядком устали. Звонок по чистой случайности пришелся на момент, когда они сделали паузу. Мобильный включен в беззвучный режим. Сейчас он лежал на соседнем стуле и бодро вибрировал. Июль.

– Через полчаса жду тебя на выходе. Не опоздай.

Майя поймала себя на том, что улыбается. Такой деловой. Угу-угу, сразу взяла и поверила.

– Через сорок минут. Не опоздаю.

Спустя пару секунд связь разъединилась, а Майя так и продолжала улыбаться. Девушки, слышавшие ее слова, смотрели на нее как на спасительницу, а Севка – недовольно.

Но ровно через сорок минут Майя уже подходила к черному «мерседесу». И замерла на полушаге, как когда-то. Словно увидела негатив к одному кадру, сделанному невидимым некто в феврале.

Неподалеку от машины и вышедшего из нее Ильи стояла Чеплыг. До этого дня арфистка попадалась им в холле на глаза несколько раз, и они даже перекинулись с ней парой слов – Севка перекинулся, который, оказывается, и с Чеплыг знаком. Он и рассказал, что девушка подрабатывает в приемной комиссии. Вряд ли ради денег, более вероятно, для некоторого социального капитала в глазах руководства консерватории – так считала Майя. А теперь красавица-арфистка стояла в десятке шагов от Июля и с любопытством, не скрывая интереса, смотрела – на машину, мужчину и Майю, подходящую к ним.

Стало резко неуютно и даже будто холодно. И захотелось скорее сесть в автомобиль, и чтобы Илья тоже сел и быстро тронулся с места. Но вместо этого Июль, следуя уже сложившейся традиции, забрал у нее скрипку и аккуратно и не торопясь пристроил футляр на заднее сиденье. Так же не торопясь достал оттуда бумажный пакет и большой пластиковый стакан. От этого всего умопомрачительно пахло кофе и выпечкой, и в животе тут же согласно заурчало. Майя вспомнила, что голодная. И забыла про Чеплыг.

– Спасибо, солнце! – и голос, и поцелуй в щеку прозвучали звонко. А потом она все-таки оглянулась, чувствуя спиной взгляд. Нет, не твой это мужчина, и машина не та, и тебе пора, и подглядывать нехорошо. – Поехали?

Поехали.

Где-то на середине первого пирожка в Майе наконец-то проснулось любопытство.

– Куда мы едем? – а потом спохватилась и добавила: – Очень вкусная выпечка! Кофе тоже.

– Мы едем праздновать пятничный вечер, – привычно-невозмутимо.

– И как мы это будем делать? Лично у меня уже праздник! – в дело пошел второй пирожок, такой же вкусный, как первый. Майя решила проявить широту души. – Хочешь укусить?

– Май, я не волк, чтобы кусать Красных Шапочек. И их пирожки.

Это его уникальная особенность – шутить с абсолютно непроницаемым лицом. Так, что и не понять сразу – шутит или же нет?

– Как это не волк? Еще какой волк! Зубастый! – настроение, слегка подпорченное встречей с Чеплыг, стремительно улучшалось. – А Шапочка не красная, между прочим, а розовая! – сделала назидательный жест пальцем, но Июль продолжал молчать, и Майя вздохнула. – Не скажешь, да, куда едем?

– К бабушке.

Майя поперхнулась остатком пирога. И пришлось запивать кофе – и еду, и панику. При слове «бабушка» она почему-то подумала… о маме Ильи. Не пойми почему – никогда они не говорили о его родителях. И вряд ли Июль это имел в виду. Конечно, нет. Но всё равно спросила с некоторой опаской:

– К чьей… бабушке?

– Увидишь.

Майя вздохнула и прекратила задавать вопросы. Собеседник явно к ответам не расположен.

– Вот и бабушка, – произнес Илья, паркуя автомобиль.

Под бабушкой, видимо, подразумевалась спортивного телосложения женщина с короткой седой стрижкой, которая уже подходила к машине. Майя собралась было ответно пошутить, но замерла с открытым ртом.

А потом выскочила из «мерседеса», не дожидаясь Июля.

Вокруг были автомобили, люди, какие-то строения. Но Майя видела только их. Огромных круглых полосатых красавцев.

Воздушные шары.

Казалось, и ее стремительно стал наполнять такой восторг, что сейчас поднимется в воздух безо всякого воздушного шара. Но ведь она же… они же…

– Мы полетим, да? – она развернулась и дернула Илью за руку. Он был занят каким-то скучным разговором с «бабушкой». Да как можно о чем-то говорить и не смотреть на это чудо? – Полетим?! На шаре?!

– Обязательно, – Серый волк отвечал спокойно, а бабушка снисходительно улыбалась.

– Сейчас?! – ей казалось, что все вокруг происходит ужасно медленно. Словно в подтверждение Илья неспешно повернул запястье и взглянул на циферблат.

– Если все по графику, то минут через пятнадцать.

Нет, совершенно невозможно вытерпеть целых пятнадцать минут!

– Скажите, – Майя вдруг поняла, что женщина рядом – как раз представитель администрации. И точно всё-всё знает. – Который из них наш?

Улыбка осталась такой же снисходительной, но доброй. И шар Майе показали. Разумеется, это был самый прекрасный и большой шар из всех. Его надо срочно рассмотреть поближе!

– Пошли! – она потянула Илью за руку. – Пошли скорее!

– Без нас не улетит, – он мягко высвободил ладонь. – Подожди, надо взять вещи.

Вещи? Ну какие еще вещи?

Июль, уже со стороны багажника, спокойно и методично объяснял про воду, термос, теплую кофту, что на высоте холодно и прочее. Она слушала вполуха. Не сводила глаз со СВОЕГО шара. И никак не могла устоять на месте, пока Илья неспешно открывал багажник, доставал необходимое, закрывал его.

Всё как в замедленной съемке! А ей уже чуть ли не прыгать хотелось от нетерпения.

Но наконец-то он протянул ей руку, и они пошли. Точнее, Майя потащила Илью за собой.

И по дороге требовала, чтобы он подтвердил, что их шар самый красивый. И он с очень серьезным видом подтверждал, что их шар – самый красивый из пяти абсолютно одинаковых огромных полосатых пузырей и остальные ему просто в подметки не годятся.

Инструктаж, погрузка в корзину шара – медленно и одновременно, будто не с ней. Выдохнула Майя, только когда они остались в корзине шара втроем. И вот сейчас, сейчас…

И тут она вцепилась пальцами намертво в борт и перестала дышать. Словно боялась пропустить хоть что-то. Не разглядеть, не расслышать. Как плавно уходит из-под них земля. И как быстро всё вдруг делается маленьким – то, которое только что было рядом и большим. И вдруг становится видно так много и так далеко. И небо – наверху – синее. И деревья – внизу – зеленые. И ветер – в лицо – сильный.

И вместе с землей под ногами исчезло вдруг лишнее. Кончившееся в декабре детство. Февральская ложь и мартовские иллюзии. Родившийся в мае страх окончательно умер и тоже остался прахом где-то внизу именно сейчас. Всё ненужное оставалось внизу, пока огромный и яркий воздушный шар уносил ее куда-то вверх и вперед. Оставляя Майе только самое нужное и самое важное. Чувство полета и Июль.

Девушка обернулась.

Илья стоял за спиной – близко, молча. Ей так много хотелось ему сказать. Так много, что она просто обвела вокруг рукой, вбирая этим жестом всё – корзину, шум горелки, огромный шар наверху, небо, деревья, поля, воздух, горизонт.

– Ты видишь это? Видишь?! Видишь так, как вижу я?

– Вижу.

Сами собой всплыли цветаевские строки, которые Майя и продекламировала – по памяти и нараспев:

– Обнимаю тебя.

Горизонтом

Голубым.

И руками

Двумя.

На последних словах ее действительно обняли. Двумя руками.

– Замерзла?

– Смешной ты. Как можно замерзнуть с Июлем?

Полет длился сорок минут. За это время Майю обрядили-таки в захваченную из дома кофту и напоили горячим чаем из термоса. Они почти не разговаривали. Присутствие третьего – крепкого бородатого мужчины, который управлял шаром, – не давало говорить откровенно. А о пустяках – не хотелось. И они молчали, пили чай и смотрели на закат. Она прижималась к Июльской груди спиной и чувствовала тепло его тела и стук сердца. Только это помогло не задохнуться и не сойти с ума от восторга сбывшейся мечты.

На обратной дороге пассажирка «мерседеса» заснула, едва автомобиль тронулся с места. Разбудил ее Илья, когда машина уже стояла около подъезда. А слова благодарности у Майи нашлись только дома. И не только слова, но и их было много.

* * *

Полет на воздушном шаре сумел переключить Майю. Она словно очнулась и увидела что-то еще кроме музыки. Полученными эмоциями и воспоминаниями Май прожила еще несколько дней, это позволило ей передохнуть.

Потом, со временем, девочка научится сама регулировать нагрузку: когда выложиться полностью, когда сделать паузу. Это придет с опытом. Сейчас просто первый раз.

– Илья Юльевич, вам тут звонили… – голос секретаря звучал не очень уверенно, что само по себе казалось странным.

Светлану Егоровну не так-то просто вывести из равновесия. Она протянула бумагу с записью: телефон и имя.

Однако…

Очень громкое имя. Владелец известной сети заправок. В бизнес-кругах его называли просто – Сургут. В честь города, из которого этот делец родом.

– Спасибо, – коротко поблагодарил Илья и открыл дверь кабинета.

Казалось, его звонка ждали, а через два часа уже состоялась встреча в одном из небольших особняков в центре Москвы. Как Сургуту удалось получить в собственность строение XIX века, Илья спрашивать не стал. Ему было достаточно того, что увидел, – не доведенный до конца ремонт.

Вместе с владельцем они прошли по всем помещениям, чтобы можно было в полной мере оценить предстоящий масштаб работ.

А еще через полтора часа, уже в ресторане и под дорогой коньяк выяснилось, что здание это Сургут приобрел для супруги, которая не знала, чем себя занять, и в конце концов решила, что ее призвание – искусство. Так возникла идея частного театра с концептуальными постановками и актерами-студентами.

– Они там что-то репетируют усиленно. Готовят репертуар, – Сургут усмехнулся. – В сентябре хотят открыться, как настоящий театр. Только вот не слушала меня, всё «я сама – я сама»… третью бригаду сменили, а воз и ныне там.

– К сентябрю нереально, – сказал Илья твердо, глядя в глаза собеседнику. – Если бы вы раньше обратились, то, может быть… но к октябрю обещаю.

– Слово? – цепкие глаза у владельца заправок.

– Слово, – взгляд Илья выдержал.

– Добро, – Сургут поднял свой бокал.

Этот заказ не был прибыльным. Вернее, он был не таким прибыльным, как строительство жилого комплекса, например, или торгового центра. Зато интересное знакомство случилось.

* * *

Она пробовала их на нюх – и ей ужасно нравился легкий запах типографской краски. Трогала пальцами твердые ровные края – и жмурилась от удовольствия, когда упиралась подушечками в уголки. Майя бы даже лизнула глянцевую бумагу – но на нее смотрел Июль. Улыбался, наблюдая, как она восхищается принесенными программками. На которых стояло и ее имя тоже. На одной программке с Моцартом, между прочим.

* * *

– Когда твой отец начинает вмешиваться в мои дела, то это полная катастрофа. Но когда он уезжает в командировки – это еще хуже. Обустраивать сад без препирательств с ним, как оказалось, очень скучно.

Илья улыбался, слушая по телефону жалобы матери.

– А ты не хочешь приехать ко мне на эти выходные? – вдруг поинтересовалась она.

– Нет.

– Жаль.

Илья подписал последний документ и отложил стопку бумаг в сторону.

– У меня есть предложение получше. Я приглашаю тебя на концерт.

– О-о-о… неожиданно, – голос звучал растерянно.

Илья был доволен. Застать врасплох мать почти невозможно.

– Ну так как: зарезервировать тебе лучшее место в партере?

– А что мы будем слушать? – это был явно утвердительный ответ. – Мои подруги, конечно, умрут от зависти, когда узнают, что сын выводит маму в свет, и только одно это – причина сказать «да». Но все же любопытно еще узнать – на что?

– Вивальди, Моцарт, Паганини, – Илья взял со стола ручку и повертел ее в руках. – Помнишь, ты весной желала посмотреть на одну девушку?

Мама молчала. Илья ждал.

– Она готова познакомиться? – наконец осторожно поинтересовалась.

– Я готов тебе ее показать.

* * *

За три дня до концерта Майя осознала ужасную вещь.

– Ты думаешь переезжать? – Илья стоял в дверях спальни и разглядывал кучу вещей, сваленных на кровати.

– И не надейся даже! Я думаю, что надеть на концерт.

А надеть, между прочим, нечего. Майя схватила блузку и брюки из числа свежих приобретений. Они классные, стильные, но…

– Вот это хорошо, но в нем будет жарко.

Илья перевел взгляд с горы одежды на Майю.

– Мне кажется, здесь нет того, что надо.

– Мне тоже так кажется, – она отправила блузку с брюками к остальным вещам. – Хотя… у меня есть дома концертное платье, красивое. Но оно для галереи, наверное, не подойдет. Или подойдет? – Вот же проблема на ровном месте! Майя с досадой взбила волосы на затылке. – Я съезжу к родителям за ним!

– Да, – Илья Юльевич иногда радует ее тем, что соглашается – сразу и добровольно. – В твоем случае нужно платье. Завтра за ним поедем.

Завтра? Почему завтра? Впрочем, взгляд на часы объяснил – почему.

– Да, сегодня уже поздно ехать. Я завтра с утра, до репетиций, сгоняю.

– Я тебя отвезу.

Вот это уже было странно, но Майя решила не ломать голову над таким интересом к ее концертному платью. И принялась со вздохом убирать вещи обратно в шкаф.

– Совсем не обязательно, – она старалась складывать все аккуратно под его внимательным взглядом. – Но если у тебя нет других, более важных дел…

Почему-то показалось, что он сейчас улыбнется. Но вместо этого зазвонил его телефон, и разговор завершился как-то сам собой.

А на следующий день ровно в десять они вышли из дома вдвоем. Чтобы поехать за ее концертным платьем, вот ведь как.

Однако машина явно взяла курс в сторону центра, и Майя вдруг поняла. Долго же она соображала! Вспомнился мартовский шопинг в Пассаже, и едва удалось сдержать поехавшие вверх уголки губ. Но настроение стало очень-очень хорошим.

– Что, на обычном маршруте копают дорогу? Почему мы едем к моим родителям так?

– Думаю, за платьем лучше ехать именно этим путем, – невозмутимо ответил Илья Юльевич. Кажется, он догадался, что она догадалась.

– Да? – не улыбаться становилось все труднее. – А, точно, я и забыла, что еду с самым большим в мире специалистом по женским платьям.

После этого коротко поцеловала его в щеку, отвернулась к окну и отпустила-таки улыбку на свободу. И, поскольку Майя не так давно освежила плейлист в телефоне, принялась мурлыкать одну из новых любимых песен. На фразе «Ты на меня влияешь пагубно» со стороны водителя послышался какой-то звук. Кажется, кому-то там стало очень смешно. Но этот кто-то промолчал. И первое слово, которое он сказал после ее певческого вердикта, было произнесено уже в магазине:

– Выбирай.

И глазами добавил: «Покажи, насколько пагубно я на тебя влияю». Конечно, Илья Юльевич не мог себе позволить сказать это вслух.

Выбирать было из чего. В примерочную ей принесли то, на что Майя сама указала. Три очень приличных платья, одно черное кожаное с буфами – специально чтобы рассмешить Июля, и одно красное кружевное мини размера XS – если не получится с кожаным.

Илья Юльевич сидел в кресле с таким видом, будто находился у себя в кабинете. На коленях сиротливо пристроился какой-то гламурный журнал. Июль последовательно просмотрел все платья. Не дрогнул лицом ни на кожаных буфах, ни на красном мини, в которое Майя еле втиснулась и едва не вывалилась грудью. И потом, когда девушка переоделась в свое, спросил:

– Какое выбрала?

– То, на котором ты улыбнулся.

– А я улыбнулся?

Она наклонилась, чтобы услышал только он.

– Глазами.

К чудесному кремовому крепдешиновому платью-футляру Майя тоже вполне самостоятельно подобрала туфли. И даже удостоилась одобрительного кивка Ильи Юльевича.

Теперь к концерту она готова. Сто процентов готова.

* * *

Чем ближе была дата концерта, тем сильнее чувствовалось волнение Май. Но это было хорошее волнение, в нем присутствовало предвкушение и почти не ощущался страх.

Все объявления в сети разместили заранее, афиши две недели оповещали округу о готовящемся мероприятии, листовки-приглашения в галерее разбирались довольно хорошо.

– Как ты думаешь, зрители придут? – беспокойно спрашивала Май накануне.

– Обязательно, – твердо отвечал Илья.

Утром в день концерта она снова задала этот вопрос за завтраком. И он снова ответил утвердительно.

Май была возбуждена. За завтраком она намазала маслом свою булочку, его, нарезала колбасы на маленькую армию – не переставая болтать звонким, выдающим волнение голосом. И все же она была радостной, завтракала с аппетитом, пыталась шутить и только уже позже, когда Илья привычно ее обнял, чтобы коснуться губами макушки, замерла на несколько секунд, словно прикоснулась к его спокойствию и уверенности и впитала их немного в себя. Прошептала:

– Мне пора одеваться.

Концерт был дневной, начало в пятнадцать ноль-ноль. Следовало приехать заранее, разместиться, настроить инструменты, внутренне собраться.

– Пора, – согласился Илья и разжал руки.

Она влетела в его кабинет минут через сорок, когда он был полностью готов к выходу, и стала крутиться, смешно расставив в стороны руки – совсем девочка. А в глазах – восторг.

– Посмотри на меня! Правда я красивая?

– Очень красивая.

Майя оставила волосы распущенными, уложив их феном. Лицо, аккуратно тронутое косметикой, сохраняло свежесть и светилось изнутри. И сама она вся светилась, словно сотканная из множества искорок.

– Сегодня концерт у Майской девочки? – мягко спросил Илья.

– Да! – широко улыбнулась Майская девочка в ответ.

Он обогнул стол и подошел к ней, взял тонкие руки в свои, слегка сжал их и сказал, глядя в глаза:

– Сегодня твой первый настоящий выход. Господин из первого ряда желает удачи и верит в тебя.

– Спасибо! Пойдем? – она не вынула своих рук из его, а просто потянула Илью к выходу, выказывая нетерпение.

– Подожди.

На столе, около птички-свистульки, лежала маленькая коробочка. Илье хотелось сделать памятный подарок в день премьеры. Ему хотелось, чтобы это был один из самых незабываемых дней в жизни Май. День-праздник. День-счастье. Ее день.

Илья подошел к столу, взял коробочку и молча протянул Майе. Она некоторое время безмолвно смотрела на нее, словно не совсем понимая, а потом осторожно открыла. Там, на темной бархатной подушечке, лежали золотые сережки и маленькая подвеска. Искусно вырезанный перламутр в форме крошечных цветов и бусина-изумруд – изящная тонкая работа.

Май сначала долго разглядывала украшения широко раскрытыми глазами, затем перевела взгляд на Илью и дальше… дальше повела себя как настоящая женщина, готовая кинуться на шею, но в последний момент вспомнившая о накрашенных губах. В итоге обняла его порывисто, крепко и прошептала с восторгом:

– Это ландыши…

– Майский цветок.

Украшения идеально подошли к платью. Илья застегнул цепочку с подвеской на шее, и Майя побежала любоваться собой к зеркалу.

Позже, уже в машине, пока ехали, она не раз опускала козырек и любовалась сережками.

Маленькая Май. Его Май.

В галерею они прибыли первыми. Зал был полностью готов для концерта. В воздухе чувствовалось ожидание. Май обвела глазами помещение, а потом посмотрела на Илью.

Он утвердительно кивнул ей головой, отвечая на немой вопрос.

Да, вот здесь ты будешь играть.

Тот же самый зал: яркие абстрактные картины на стенах, образцы современной скульптуры из гипса и бронзы по углам.

Строгий минимализм. Только теперь в центре была небольшая приступка, имитирующая сцену. С двух ее сторон располагались небольшие подставки с флористическими композициями. Еще одна подобная, но высокая – на тонкой ножке – при входе. С другой стороны – стопка программок. Складные стульчики скрыты под бледно-зелеными чехлами.

Скупой, но очень точный точечный декор сразу же придал месту свою атмосферу.

Даже вошедший в зал с виолончелью Контрабас присвистнул, не справившись с удивлением.

– Это все так серьезно, да? – поинтересовался он у Майи вместо приветствия, а потом повернулся к Илье. – Здравствуйте.

Майя кивнула Севке, затем повернулась к Илье:

– Нам пора готовиться.

Он смотрел, как Скрипка и Контрабас с виолончелью поднялись на приступку и стали открывать свои футляры, вынимать ноты. Через несколько секунд стало ясно, что они уже не здесь, они в предстоящем концерте. Вскоре в зал вошла девушка из общежития, а потом еще одна. Квартет был в сборе.

– Добрый день, Илья Юльевич, – послышалось за спиной.

Это хозяйка галереи спустилась в зал.

– Добрый.

– Всё в порядке? – поинтересовалась она. – Вижу, музыканты уже на местах.

– Да, в порядке. Они готовятся.

Пожаловали первые зрители – две старенькие дамы с тщательно уложенными волосами и нитками бус. Гостьи остановились около стульев и долго решали, где лучше разместиться. Хозяйка галереи направилась к ним, а Илья вышел в соседний зал, где за витринами стояли авторские работы из стекла. Ему надо было позвонить Елене Дмитриевне и удостовериться, что заказанный для Май букет доставлен домой.

– Поставьте его в репетиционную, – попросил он. – Больше ничего не надо. Езжайте домой.

Закончив разговор, Илья почувствовал, что не один. Обернулся. Дуня.

– Я здесь с утра всё приготовила, но заехала еще раз проверить. Ведь скоро концерт.

– Ты замечательно поработала, спасибо.

– Я заглянула, зрители собираются. Зал, конечно, небольшой, зато будет полный.

– Надеюсь.

– И музыканты такие… серьезные.

Они стояли друг напротив друга, чувствуя, как потихоньку заканчиваются слова и время. И что надо прощаться. Уже по-настоящему. Уже совсем.

Она ничего не спросила про Май, хотя наверняка ее видела. Он ничего Дуне про нее не сказал. Незримо они стояли уже по разные стороны черты, хотя еще совсем недавно, соединенные общим делом, находились с одной.

– Спасибо, – еще раз поблагодарил Илья.

– Будь счастлив, – вместо ответа сказала Дуня.

– И ты.

Они стояли неподвижно и молча еще некоторое время. Это было легкое молчание – понимание, что когда-то читаемая книга захлопнулась навсегда. Совсем. Но не было ни боли, ни сожаления. Только благодарность друг другу. За прошлое и настоящее.

Потом Дуня повернулась и быстрым шагом направилась к лестнице. Он не стал провожать ее взглядом. Тоже развернулся и возвратился в зал, где собралось уже достаточно людей. До начала концерта оставалось десять минут. Немного в стороне Илья увидел родителей Май с цветами и уже собрался к ним подойти – поприветствовать, но тут в дверях появилась мама – элегантная и безупречная, как всегда. Обведя взглядом зал и увидев сына, она поспешила к нему:

– Ну, и которая из них наша? – поинтересовалась, приветственно поцеловав воздух в миллиметре от его щеки.

Так и сказала «наша». Илья улыбнулся:

– А сама не догадаешься?

Она внимательно посмотрела на сцену, потом довольно хмыкнула:

– Ну, тут без вариантов, конечно.

– Перестань развешивать ценники на музыкантов.

– То есть ты хочешь сказать, что позволил нашей прийти вон в том ужасном черном платье? – она его явно дразнила.

Губы Ильи снова дрогнули в улыбке.

– Что?

– Я очень рад тебя видеть, мама.

– Ладно, показывай мне мое место, и буду готовить себя к Моцарту. А то растрогаюсь раньше времени.

Илья проводил ее к свободному стулу и оставил изучать программку, а сам направился к Михаилу Львовичу с супругой.

Похоже, родители Май так и не подошли поздороваться с дочерью, просто наблюдали за ней из отдаления. Сами будучи музыкантами, они как никто понимали, насколько важно в такие минуты не отвлекаться, а настраиваться на предстоящее исполнение.

В родителях Май, как и в ней самой, чувствовалось одновременно волнение и предвкушение.

– В таких камерных залах – небольших – играть одновременно и проще, и сложнее, чем в огромных концертных, – сказал Михаил Львович после приветствия. – Уверен, Майя справится. – Потом он поправил галстук и добавил с гордостью: – Она сегодня первая скрипка, вы знаете, Илья?

– Догадываюсь.

Он не смог удержаться от ироничного ответа, даже если эта ирония была понятна лишь ему одному. А может быть, именно поэтому.

Конечно, Май была первой скрипкой. Ведь это ее концерт. Ее квартет. Она организовала его сама и сама же начнет музыкальную программу. А иначе и быть не может.

Илья проводил родителей Майи до зарезервированных специально для них мест, после чего отошел к стене – встал за всеми.

Сотрудник галереи прикрыл двери зала. Если кто из посетителей захочет послушать музыку – придется потихоньку войти и смотреть стоя. Все стулья были заняты. Илье со всего места было прекрасно видно зал, зрителей, музыкантов. Удобно держать ситуацию под контролем.

Наконец, стало совсем тихо. И он почувствовал, что волнуется. За Май. За свою девочку, на которую сейчас смотрели остальные три участника квартета, а она искала глазами Илью.

Нашла. И замерла. В тот момент ему показалось, что дышат они в одинаковом ритме, и сердца у них бьются в одинаковом ритме тоже.

– Готова?

– Готова.

– Я здесь.

– Я знаю.

И он слегка кивнул головой.

Май закрыла глаза и начала играть.

* * *

Это был идеальный зал. Идеальный концерт. Идеальный день.

Светлое просторное помещение с хорошей акустикой, изящные цветочные композиции, публика – все стулья заняты! Майя не в первый раз выступает, и есть привычка, и с волнением вполне по силам справиться. Но невероятно кружило голову ощущение, что это ЕЕ концерт – который бы не состоялся без нее, и репертуар, и репетиции, и собранный коллектив – всего этого бы не было, если бы не она. И не ОН.

Перед началом Севка не утерпел – и шепотом напомнил девушкам, чтобы все подстраивались под «Майкин безупречный инструмент». Но и так все помнили, кто первая скрипка. И после взмаха чьего смычка начнется концерт.

Сыграл их квартет прекрасно – под стать обстановке. Один-единственный раз немного сбились – но там невероятно трудное место, и альт у них все-таки третьекурсник. А в целом – играли отлично, и зал поймали, и их слушали, слушали хорошо, открыто, с душой. Майя вдруг поняла, что может ощутить реакцию зала. И это тоже кружило голову.

После того как отзвучали аплодисменты на последнее произведение, Майя встала со своего места. Она не чувствовала ни волнения, ни смущения. Уверенность в правильности происходящего и счастье. Наверное, так.

Скорее всего, люди ждали слов благодарности или какого-то объявления. Но явно не того, что прозвучало. Только один человек – тот, что стоял у дальней стены, опершись о нее плечом, в неизменно темном костюме и белой рубашке, который когда-то, в далеком декабре, показался ей холодным и равнодушным, ее жаркое солнце в черно-белой камуфляжной упаковке – он точно знал, что сейчас что-то будет.

– Антонио Вивальди. Времена года. Июль. Исполняется для господина из последнего ряда с огромным сердцем.

Они смотрели друг другу в глаза, и ни расстояние, ни полный зал людей им не мешали. А потом Майя подняла смычок.

Она никогда не играла так хорошо, как сегодня. Никогда. Знала это точно. Но не овация после сказала ей об этом. Внутренняя убежденность. И его глаза. Потому что это было для него и только для него.

– Майка… В смысле… Майя… Михална! – Севка нервно хохотнул. – Вы были сегодня круты как никогда! Почему про «Июль» не сказала? Я думал, мы все, закончили, а тут такое!

Сева был взбудоражен, ошарашен и явно из последних сил сдерживался, чтобы вести себя в соответствии со статусом места. Здесь же не было кулис, куда можно уйти и попрыгать от восторга, когда никто не видит. А Севке хотелось – это просто чувствовалось.

– Я приготовила сюрприз, – Майя улыбнулась, пытаясь найти взглядом Илью среди поднявшихся на ноги слушателей. Получилось, но не сразу. Он разговаривал с элегантной светловолосой дамой. Наверное, это хозяйка галереи.

– Кто такой господин из последнего ряда? – спросила неуёмная Аня.

Майя вдруг поняла, что ей нравится флегматичность и молчаливость альтистки Юли с третьего курса.

– Это такой поэтический образ! – принялся дежурно спасать ее от чужого любопытства Сева. – Понимаешь, это некое отстраненное…

Но тут подошла мама Майи – крепко обнимать и целовать – сначала дочь, а потом остальных, включая Севку. Затем подошел и папа, произнес несколько торжественных слов, пожал всем руки – тоже сначала дочери, а потом остальным, затем спохватился и вручил Майе цветы – белые розы в шуршащем целлофане.

Сева вдруг принялся спешно паковать инструмент и прощаться. Юля послушно сложила альт в футляр, а вот Аня явно была не прочь остаться. Но Шпельский со словами: «Майка, мы пошли, нам некогда. Давай, до связи», уволок обеих девушек, на ходу обещая пирожные и кофе. Но перед уходом успел наклониться и шепнуть ей на ухо:

– Передавай привет Илюше. И спасибо тоже передай. От меня лично!

Майя едва успела поймать челюсть, как Илюша подошел собственной персоной. С фирменным абсолютно непроницаемым выражением лица. Майе очень хотелось взять его за руку, заглянуть в глаза, чтобы понять. Абсолютно точно понять. Но сейчас было нельзя. И вместо этого она сдержанно улыбнулась.

– Как мы играли? Не подвели хозяйку галереи?

– А мы сейчас сами у нее спросим.

Присоединившаяся к ним спустя пару секунд женщина как раз и оказалась владелицей арт-объекта. А вовсе не та дама, с которой беседовал Илья. Хотя, может быть, хозяек две?

– Это было великолепно. Спасибо! – судя по словам, хозяйка галереи слышала их последние реплики. – Я послушала, о чем говорили зрители, когда расходились… знаете, думаю, будет неплохой традицией устраивать подобные концерты на периодической основе?

Майя долго осмысливала сказанное. На нее смотрели все – родители, Илья, хозяйка галереи. А она все пыталась понять, что же ей такое сказали. И что на это ответить?! А потом ниточками всплыли в голове слова и интонации одного очень успешного бизнесмена. Оказывается, эти слова и интонации, услышанные из его телефонных переговоров, которые, как Майя сама полагала, она старательно пыталась игнорировать, – эти разговоры, оказывается, куда-то откладывались в ней. И сейчас она с удивлением слушала собственный голос:

– Спасибо, очень приятно. Я поговорю с коллективом.

Майя посмотрела на Илью, надеясь прочитать в его взгляде, правильно ли ответила. Но он стоял в совершенно несвойственной ему позе – низко опустив голову, так, что лица не было видно. Майя начала паниковать. Она ляпнула что-то не то? Нельзя было соглашаться?! А вот владелица галереи, похоже, осталась довольна ответом.

– Мои контакты у вас есть, так что готовы к сотрудничеству, – произнесла энергично. – Еще раз спасибо! Майя, Илья Юльевич…

Женщину окликнули от дверей, и она, попрощавшись, вышла. Тут же принялись прощаться и родители – обняли по очереди и мама, и папа. Отец шепнул на ухо:

– Молодец. Горжусь, – а потом, с многозначительным видом пожав Илье руку, повел маму к выходу.

И вдруг оказалось, что зал полностью опустел, и они остались вдвоем. Совсем вдвоем. В пустом зале, где только что был ЕЕ концерт. Где она была первой скрипкой. Где ей аплодировали и даже предложили повторить выступление.

Ее порыв, поцелуй и шелест роз по затылку Илья принял стоически, придержал за талию. А она же просто прижималась – телом к телу, губами к губам, потом – к щеке, потом – к уху. И туда же, в ухо, спросила шепотом:

– ТЕБЕ понравилось?

– Очень, – ответ пришелся почти традиционно – в макушку. – Пока только не могу понять, в каком ряду лучше: в первом или последнем. Но у нас еще будет время разобраться.

– В твоем случае первый и последний ряд совпадают. И кресло в этом ряду единственное, – сейчас проще все-таки говорить на ухо. – Я играла Вивальди только для тебя. Июль для Июля.

– Получилось похоже, – его голос прозвучал тихо и тоже снова в макушку.

Тут она поняла, что вот теперь ей очень надо посмотреть ему в лицо. И посмотрела – близко-близко, глаза в глаза – ведь каблуки позволяют почти не запрокидывать голову.

– На тебя похоже?

– Да, – его ладони идеально облекли ее лицо. – Моя скрипачка.

Наверное, он бы ее тоже поцеловал. Но в этот момент пришли убирать стулья.

– Куда хочешь? Сегодня твой праздник.

Вопрос прозвучал уже на улице. За дверями галереи остались звуки, волнение, восторг и аплодисменты. А теперь Майя чувствовала, что в ней просыпается сжатая доселе пружина. Концерт состоялся. Она снова играет. У нее праздник. У НИХ праздник!

Майя прижала правой рукой футляр к груди, левой взяла Илью под локоть – чтобы не сбежал, чего доброго! – и пропела, тщательно выговаривая слова, попадая в ноты и не умаляя громкости. Этот романс надо петь с чувством – так всегда утверждал мамин бас.

– Эй, ямщик, гони-ка к «Яру»!

Эх, лошадей, брат, не жалей!

Тройку ты запряг – не пару,

Так вези, брат, поскорей!

Самым большим сюрпризом оказалось не то, что Илья вынес эту выходку – после цыганочки он, наверное, уже морально был готов ко всему, – а то, что они таки и поехали к «Яру». И оказалось, что «Яр» – это старинный, еще дореволюционный ресторан, который не так давно восстановили. А для Майи это были всего лишь слова романса, который любил петь мамин бас.

Впрочем, про самый большой сюрприз она поторопилась с выводами. Звание «Сюрприз дня» ушло цыганскому ансамблю, выступавшему в тот вечер в «Яре». И когда зазвучали первые ноты ТОЙ САМОЙ мелодии – которая с выходом – они хохотали с Ильей уже оба. Смотрели друг на друга и хохотали. А потом, после, отпившись шампанским, принялись вдруг вспоминать. Тот день в его офисе, свои первые впечатления друг от друга, от встречи, от разговора. От цыганочки!

На Майю напал снова приступ смеха, и даже пришлось прибегнуть к услугам носового платка из нагрудного кармана мужского пиджака.

– Я как вспо-о-омню… – Майя аккуратно промокнула выступившие от смеха слезы. – Эту тетю в очках в приемной… А потом ты! Хотя я думала, что выманить тебя не удастся. Почему ты вышел?

– Наверное, потому, что запомнил. Ты была такая… даже не знаю, совершенно необыкновенная, когда играла на улице. Мне захотелось посмотреть на тебя еще раз.

Самое красивое – когда у него улыбаются глаза. И, залюбовавшись, она не сразу поняла. А ведь это признание. Самое настоящее признание. И очень важные и настоящие слова. Самые первые его слова о… о чувствах. У Майи перехватило дыхание. На них нужно ответить – обязательно, она знала это точно. И ответила. О да.

– Маленький любопытный Июль.

У него перестали улыбаться глаза. Стали серьезными.

– Маленький?

Никто в здравом уме и трезвой памяти не назовет Илью Юльевича маленьким. Никто, кроме шампанского в ней.

– Тебе не нравится, когда тебя называют маленьким? Наверное, никто и не называет. Так тебя и Июлем никто не называет. А я – буду.

Он молчал. Неторопливо пил шампанское и молчал. И окончание фразы сказалось само собой. Признаваться – так по полной программе.

– Моя любимая книга в детстве – «Маленький принц» Экзюпери. Я ее почти наизусть до сих пор помню. А ты маленький, потому что принц. Маленький принц Июль. А взрослые очень странные люди – так он считал.

* * *

Она не переставала его удивлять. Маленький принц, подумать только.

Илья притормозил на светофоре и посмотрел на затихшую Май. День забрал слишком много сил и эмоций, и сейчас она даже глаза прикрыла. Устала.

Маленький принц. С ума сойти!

Час назад, сидя в ресторане, он у нее спросил:

– Ты веришь в сказки?

И получил ответ:

– Если верить в сказки – то в такие.

Загорелся зеленый свет, и машина снова тронулась в путь.

Что там, в этой сказке? Илья помнил ее смутно. В детстве читал, но это было так давно. Кажется, какие-то взрослые. Кажется, звездочет… или астроном? Фонарщик, еще кто-то… кто-то, кто все время что-то считал. Вот, наверное, этот кто-то больше бы подошел Илье.

Там еще фразы были… недавно совсем встречались. В журнале, который листал в магазине, пока Май выбирала платье к выступлению. Вспомнить бы…

А концерт прошел отлично. Даже лучше, чем он ожидал. И люди пришли. И идея сделать его на периодической основе – замечательная. А Май… с каким важным видом она пообещала поговорить с коллективом! Это было… в общем, пришлось опустить голову, чтобы скрыть свое веселье. Остаться невозмутимым не получилось.

А вот Михаила Львовича провести не удалось. Он дал понять, что не поверил в историю с удачно поступившим предложением от знакомой владелицы галереи. Всего одной фразой дал понять.

– Вы организовали отличный концерт, Илья. Строительный бизнес забрал прекрасного импресарио.

Оба в тот момент смотрели на Май. Оба друг друга поняли.

И мама… он предложил ей после концерта подойти – познакомиться с Майей, но получил отказ.

– Не стоит смешивать кучу разных событий в один день, – сказала она, похлопывая мягко Илью по руке. – Зачем пугать сейчас девочку? Пусть насладится своим успехом. В другой раз. Когда привезешь ее к нам.

– Хорошо. Я тебя провожу.

– Вот уж не стоит, – мама была непривычно, он даже не мог подобрать нужного слова, – расчувствовавшейся? И старательно скрывающей эти свои чувства. – Хорошая девочка. Она смотрит сейчас на тебя и ждет. Иди к ней.

– Мама…

– Иди. Она играла для тебя – смелая и влюбленная. Не заставляй себя ждать.

Смелая и влюбленная… и назвала его самым неподходящим именем, какое только может быть. Маленький принц. Какие же фразы он читал недавно? Что-то про ответственность… мы в ответе за тех, кого приручили. Точно. Именно это. И он в ответе. За Май.

Из машины вышли молча, и на лифте поднялись тоже молча. Только Майя прижалась к нему и положила голову на плечо. Илья держал в руках футляр, а Май – букет роз от родителей.

В квартире вкусно пахло выпечкой. Видимо, Елена Дмитриевна решила внести свой вклад в этот день.

Май побежала на кухню, а Илья пошел в спальню – переодеваться.

– Булочки! Румяные! С изюмом! – послышался голос Майи.

Он уже натянул на себя джинсы и только взялся за футболку, как получил чем-то мягким и пахучим по носу. Через секунду понял – цветы. Букет, который ждал Майю в репетиционной. И сама Майя обнимала Илью со спины. Вместе с этим букетом.

– Спасибо. Сегодня самый-самый удивительный день в моей жизни. И почти самый счастливый.

– Но не самый? – Илья вдруг не узнал собственный голос и был рад, что стоит спиной.

Он неожиданно понял, что ему важно знать, какой день был самый счастливый в ее жизни. И почему этот – не самый. Что было в другом? Что?! И знал, что не спросит. Не сможет.

– Был один. Счастливее, – ответила Май.

И неожиданно стало больно. И он закрыл глаза. И молчал. Понимал, что в жизни Май было много дней, в том числе счастливых, но хотелось… хотелось, чтобы самый счастливый – с ним. Потому что она – ЕГО. И хорошо, что букет так и не убрала, – цветы скрывали лицо. Только… какой же день у тебя был самым счастливым, Май?

– Самый счастливый день был в ноябре, – она ответила на его невысказанный вопрос. – Когда я играла на скрипке в Москва-Сити.

Потребовалось время, чтобы осознать услышанные слова, чтобы почувствовать, как покидает тело напряжение, чтобы понять, о чем она… и очень хорошо, что он спиной… стоял.

И что-то такое внутри от ее слов всполохнуло – яркое, обжигающее, что Илья резко развернулся, обнял Май, и приподнял ее над полом, и так и стоял – крепко прижав к себе, чувствуя, как касаются его щиколоток ее босые ступни. А букет теперь щекочет ухо. Потому что Май обняла руками за шею…

…Позже, уже совсем позже, когда все букеты были в вазах, а Май лежала под боком и Илья думал, что спала, она вдруг начала тихо говорить:

– Ты спрашивал как-то, в чем мы совпали с моей скрипкой. Так вот, я четко вижу все ее звуки – так, будто у меня абсолютно точное зрение. Все-все до единого. И у нее полная радуга звуков. На других скрипках чего-то… не хватало.

И он знал, что то, о чем она сейчас рассказала, – это большая тайна. Может быть даже – самая большая ее тайна. О которой не знает никто. И почему-то совсем по-детски захотелось уверить, что он никому про это не расскажет. Но Илья промолчал. Только поцеловал в висок и прошептал:

– Я так и знал, что это особенная скрипка. Мы будем ее беречь.

Он будет беречь их обеих. Потому что он в ответе. За тех, кого приручил.

А утром после завтрака с булочками и кофе, когда Илья искал свои неизвестно где оставленные очки, в гостиную с криками: «Я знала! Я знала!» – влетела Май, победно размахивая книгой.

Книгу он узнал и улыбнулся. Это был Сент-Экзюпери из его библиотеки. Илья хотел сказать, что сказок там нет, что это совсем другое – очень далекое от «Маленького принца», но зазвонил телефон. На дисплее высветилось «Петр Анатольевич, безопасность».

– Слушаю.

– Илья Юльевич, включите телевизор, канал «Деловые люди».

Пульт лежал на своем месте. Его искать не пришлось. Канал «Деловые люди» тоже. Первое, что увидел Илья, – хорошо знакомое извещение с огромными долгами по налогам, которое было получено в мае. Копия во весь экран. Голос за кадром сообщал о том, что компания долгое время считалась хорошо развивающейся и устойчивой к кризисным ситуациям. Потом картинка сменилась, показали портрет руководителя – то есть самого Ильи, потом здание бизнес-центра, где находился офис. А диктор бесстрастно выдавал информацию – сколько объектов ведет компания на территории столицы и за ее пределами и как непросто будет теперь ей удержаться на плаву.

– Что это? – голос Май раздался совсем рядом, тихий и испуганный.

– Бизнес-война.

Лето. Август

Музыкальное сопровождение: русская народная песня «По диким степям Забайкалья»

– Слушай, ну влип ты, конечно, конкретно, – Лёня говорил возбужденным голосом. – Кто-то проплатил.

– Знаю.

– Как думаешь, выберешься?

Илья пожал плечами, хотя его собеседник и не видел этого жеста. Разговор был телефонный.

– А ты как считаешь? – ответил он вопросом на вопрос.

– Ну… я думаю, что все будет нормально, выстоишь. Образуется как-то.

Помолчали. Илья вертел в руках карандаш, ожидая продолжения.

– Слушай, я чего звоню-то… – Лёня стушевался, и говорить ему стало как будто неудобно. – Тебя сейчас протащили по всем каналам, в общем… нет, мы друзья, это не обсуждается. Если нужны вдруг деньги – я дам. Немного, сам еще не оправился, но дам, ты скажи, если что, только… вот какое дело… давай пока не встречаться и не пересекаться. Я только подцепил тут одну. Короче, кажется, еще чуть-чуть, и до заявления в загс дело дойдет. Денежная очень. Буду с бабой и при бабках. Мне бы сейчас, как это называется… репутацию не портить. Очень трудно пыль в глаза пускать, когда только из минуса выбрался, понимаешь?

– Понимаю, – Илья отложил карандаш в сторону.

– Вот женюсь, получу доступ к деньгам, тогда и добро пожаловать. А сейчас мне бы не светиться.

Илья молчал.

– Без обид? – Лёня все же волновался.

– Без обид.

* * *

Август наступил незаметной, но предгрозовой тишиной. И одиночеством. Не страшным, нет. Просто Илью Майя почти не видела. Жили вместе, в одной квартире, иногда ужинали вдвоем, ложились в одну постель. Обнимали и целовали друг друга. Все чаще ее пальцы оказывались на его висках, снимая головную боль. Илья утверждал, что помогает.

Они были рядом и близки. Но Майя точно знала: все его мысли где-то в другом месте. Там, где шла сейчас война, которую ему объявили. И Майя старалась с пониманием относиться к тому, что эта война отнимает все его время и силы. И почти понимала. Ей очень помогла в этом книга, которую обнаружила в книжном шкафу.

Она нашла Экзюпери в Июльской библиотеке. Разумеется, не «Маленького принца». У Ильи с художественной литературой, а уж тем более со сказками, в шкафу было не густо. Больше документального – мемуары, воспоминания, эссе. А книга, которую теперь читала Майя, – именно воспоминания. Воспоминания летчика Антуана де Сент-Экзюпери. Его искренний монолог о буднях пилота, размышления о жизни, работе и смерти, рассказы о бурях и катастрофах. Об экстренных посадках на высокогорные плато и ночевках в горах. А еще – о разлуках и встречах. И письма. Письма к женщинам.

…ведь женщина – это такая нежность. А я в один прекрасный день начну стареть, да и мое ремесло быстро нас изнашивает: я могу переломаться, изуродоваться, попасть в плен к маврам. В общем, иногда меня охватывает яростное желание быть счастливым. Именно так: яростное…

…но на высоком уровне ответственности начальник из уважения к подчиненным обязан отстраниться от них…

…летчик, одеваясь и готовясь подняться с грузом почты в небо, уже далек от домашней тишины…

…и вот это девственное, гладкое, будто скатерть, плато, обращенное к звездам, не знавшее ни следов зверей, ни следов человека, наполняло меня ощущением пространственной, небывалой тишины…

…мужчины могут думать, что жена, домашний уют, улыбка значат меньше, чем ремесло, опасность, радость охотника или контрабандиста, какую дарит порой ночной полет, могут покидать в полночь дом со снисходительной улыбкой – сильный мужчина оставляет дома слабую женщину, но они ошибаются, только слабая женщина помогает мужчине спастись…

Майя читала, затаив дыхание. Усилием воли заставляла себя не проглатывать, а вести взгляд по строчкам медленно, не пропуская ничего. Чтобы все увидеть, все понять. Перед ней разворачивался мужской мир. Настоящий. Не на страницах художественных книг и девичьих журналов, а тот, который существует, не сочинен. Протянулась невидимая нить из июня и от Синего Пьеро Лорки. Она стала понимать. Понимать гораздо больше, чем еще полгода назад. Про мужчин. Про своего Июля.

И поэтому приняла несколько решений. Несмотря на то, что Июль приходил теперь очень поздно, Севка, забегая к ней в гости и помогая с подготовкой к сдаче экзаменов, был выпроваживаем до шести. Мало ли? Вдруг Илья сегодня придет рано? Вдруг?

А еще Майя точно знала, что свои проблемы с учебой, долгами по сессии и всем, что касается консерватории, должна решить сама. Ему сейчас и так непросто. А она… она справится. Совершенно точно справится.

* * *

Все дни слились в один бесконечный день. Несколько часов сна – и продолжить на том, на чем заканчивал накануне. Фирму трясло. Налоговое извещение показали не только по деловым, но и по центральным каналам. И хотя позднее по тем же самым каналам объявили, что документ этот ошибочный – репутации компании был нанесен ощутимый урон. Продажи квартир резко упали, потому что рядовые граждане, копившие деньги на ипотеку и испугавшиеся поднятой шумихи, обращали свое внимание на дома других застройщиков.

Кроме этого, на одном объекте удалось оперативно предотвратить пожар. Илья не сомневался, что умышленный. Зато замять это дело не удалось, инцидент получил огласку и прекрасно лег на легенду «в этой фирме дело нечисто, техника безопасности труда на низком уровне, финансовые махинации имеют место быть». Началось разбирательство. И это не считая череды сразу же посыпавшихся внеплановых проверок.

Одно экстренное совещание следовало за другим. Илья только успевал давать распоряжения и спрашивать отчеты о проделанной работе.

Отправить всем партнерам официальные письма-опровержения, к которым приложить копию справки из налоговой о том, что задолженностей перед государственным органом у компании нет. Туда же, для информации, – данные об итогах работы за прошлый год.

Проплатить телевизионное ток-шоу о черном пиаре, где бы наглядно рассказали о том, на что способны конкуренты, чтобы подорвать бизнес друг друга.

Вне всякого сомнения, произошедшее было результатом прекрасно подготовленной и проведенной пиар-кампании. Служба безопасности во главе с Петром Анатольевичем даже вышла на фирму-исполнителя. На ее сайте значилась и услуга «информационные войны», и точная цена. Только вот сама фирма уже не существовала, к сожалению.

Зато можно попытаться привлечь к суду за клевету отдельные средства массовой информации и придать судебному разбирательству огласку.

Заказать скрытую рекламу в новостных передачах о строящихся объектах компании, в том числе жилищных комплексов, нового торгового центра, гостиничного комплекса в Сочи.

Но главное… главное – сохранить заказы и партнеров. Бумажка из налоговой на партнеров впечатления не произвела – они сами зачастую оказывались в подобных ситуациях, а вот то, что фирму стали бить по нескольким направлениям, заставляло задумываться. Кто-то пустил слух о том, что Илья перешел дорогу влиятельному человеку сверху и дни компании сочтены. И если на бумажку серьезные партнеры внимания не обратили, то на кулуарные разговоры…

Необходимо было избежать досрочного расторжения выгодных контрактов. И это почти удавалось. Да, отказали в участии в трех очень интересных тендерах, на два из которых Илья очень рассчитывал. Ушли заказчики – переметнулись к другим строительным фирмам.

Испугались. Но в целом… в целом потихоньку выправлялось. Очень дорогой ценой.

Как и любая война – эта требовала больших финансовых расходов. Отец предлагал свою помощь. Но Илья отказался. Он знал, что если примет – отец залезет в карман своей корпорации, а этого делать не стоило. Не надо смешивать деньги разных организаций.

Илья решил, что обойдется собственными силами. И продал тот личный диверсифицированный пакет акций, который так тщательно формировал зимой. На первое время должно хватить. А дальше будет думать. Он очень надеялся, что пик пройден и худшее позади.

Во всяком случае, повторная хакерская атака была отбита без усилий, и айтишники наконец занялись оставленными следами. Во второй раз тоже наследили достаточно.

Была уволена бухгалтер. Здесь уже поработала служба безопасности. Очевидно, что ошибочное извещение видел только ограниченный круг людей, через электронную почту документ не переправляли. Оставался только один вариант: кто-то, у кого был доступ, сделал бумажную копию и вынес ее из офиса. Этим «кто-то» оказалась молоденькая девочка-бухгалтер, которая не устояла перед хорошим денежным вознаграждением.

Илья думал о том, что сложившаяся ситуация очень четко показала истинность отношений и слов. Все словно разделились на разные лагеря. В первом состояли те, кто быстро открестился от знакомства с ним, во втором – те, кто занял выжидательную позицию, а в третьем – те, кто остался рядом. Даже внутри фирмы ощутимо чувствовались кадровые изменения. Люди увольнялись, в том числе и один из замов. Он просто сбежал.

А вот Светлана Егоровна каждый вечер задерживалась допоздна. И Петр Анатольевич тоже. И айтишники. Хотя сейчас Илья им не доплачивал. Но это уже дело чести, как сказал руководитель IT-службы.

Мама очень тяжело переживала создавшееся положение. Ничем не дала этого понять, по телефону была бодра и остра на язык. Только все же не выдержала – попала в больницу с гипертоническим кризом. Илья бросил все и полетел к ней.

А маму интересовали только две вещи: удается ли справиться с ситуацией на работе и как дела у девочки.

– С тобой?

– Со мной, – он держал ее за руку. – Вот поправишься, привезу к тебе в гости.

– Не так быстро! Я ужасно выгляжу. Нужно новое платье, пара походов к косметологу, стрижка. Не очень хочется предстать старушкой.

Она шутила. И это было хорошо. От мамы Илья поехал домой. Там была Май. Которая каждый вечер встречала на пороге. И больше ему ничего не нужно было знать.

Главное, что она встречала.

– Здравствуй, Июль.

– Здравствуй, Май.

Все изменил звонок Дуни. Со дня концерта они больше не общались. Точка поставлена. И вдруг…

– Я слушаю.

Ей было нелегко говорить. Наверное, и позвонить тоже.

– Дуня, что-то случилось?

– Случилось, – голос в трубке был немного севшим и неуверенным. – Илья, мне звонили с телевизионного канала. Пригласили поучаствовать в записи вечернего ток-шоу.

– На какую тему?

Если на тему красивого дома, она бы не позвонила – это совершенно точно.

– На тему твоей личной жизни, – тихо ответила Дуня.

– Моей что? – сначала Илье показалось, что он ослышался.

– Твоей личной жизни, – оказалось, что нет. – Я отказалась. Но это я.

Дальше она не продолжила. В том не было необходимости. Илья отлично понял подтекст. Дуня отказалась, а другие не откажутся. И если тема определена, то шоу выйдет. Вечернее. В прайм-тайм. Все правильно. Как же он упустил такой момент… В последние недели его лицо стало медийным, а это значит – нужно отрабатывать его до конца. Со всех сторон, так сказать.

– Я понял. Спасибо.

– Будь… осторожен.

Да, осторожность не повредит.

После того как связь разъединилась, Илья еще некоторое время смотрел на телефон, а потом отложил его в сторону. Встал. Прошелся по кабинету и остановился у окна.

А ведь только-только стало казаться – все позади. И все было бы позади, если бы не Май. Что эти шоу? Пройдут вереницей. Через две недели их сменят новые, с другим бельем других людей. Но Май? Ведь если начали копать, то доберутся и до нее.

Илья стоял у окна и смотрел на панораму города, на извилистое русло Москвы-реки, крошечные автомобили, выстроенные в ряды. С высокого этажа они казались разноцветными жуками.

Ток-шоу – это автоматом через день колонки в развлекательных журналах. Каждый захочет получить свой кусок пирога, как следствие – названия статей будут одно интереснее другого в битве за продажи. Илья просто представить себе не мог, что через все это протащат Май. Его Май. Ту девочку, которая каждый вечер встречает его у двери. Конечно, Илья понимал, что держать ее в тени до бесконечности не получится, что однажды Май свяжут с его именем. Но не так. Не по соседству с фотографией женщины, которая усиленно зарабатывает на собственной постели и любовниках, и не под одним заголовком с ней. Не так!

И он в ответе. И надо решать. Решать, пока не поздно.

А хотелось выпить.

Домой Илья приехал раньше обычного, отложив все дела на завтра. И с цветами. Просто остановился по дороге у палатки и купил самый красивый букет. Надо было чаще так делать.

– Это мне? – Май любила цветы, это было видно по ее блестящим глазам.

– Тебе, – Илья протянул букет.

– Спасибо, – она взяла нежные пионовые розы и уткнулась в них носом. Она всегда так делала – Илья заметил. А потом приподнялась на мысочки и коснулась губами щеки. – Я пойду поставлю в вазу!

– Конечно, – а сам обнял и никак не мог заставить себя отпустить ее.

Ведь Майя все лето была ЕГО, и весну, и даже… даже зиму. Майская девочка.

– Что случилось? – она подняла взгляд.

– Соскучился, – сказал и… опустил руки.

– Поэтому так рано? – она уже вела его в гостиную. Там стояла ваза.

Илья пожал плечами. Потом он переодевался, она наливала воду в вазу и интересовалась насчет ужина, который еще теплый.

За ужином Илья в основном молчал. Впрочем, его участия в разговоре и не требовалось. Май справлялась за двоих, рассказывая разные новости. А он с трудом улавливал, о чем идет речь. Понимал лишь, что им предстоит поговорить. Ему надо отпустить ее. Пока еще не поздно. Пока есть время.

Майя же поведала, что была в консерватории и узнала, когда преподаватели выходят из отпусков. И за эти слова Илья уцепился и спросил, есть ли среди вышедших уже сейчас те, которым предстоит сдавать экзамены.

– Конечно, – Май кивнула головой и пододвинула ближе к Илье тарелку с салатом, словно он был очень голодным.

А он голодным не был. Вообще есть не хотел. Зато уточнил, возможно ли уже летом договориться о консультациях.

И Майя снова утвердительно кивнула. И он подумал, что с учебой девочка справится. Она же умница. И все у нее будет хорошо. Осенью.

А ему надо подготовиться к разговору.

Пока Май после ужина загружала тарелки в посудомоечную машину, Илья набрал из морозилки льда и ушел в кабинет.

Он очень хотел верить, что отпускает ее на время. На месяц. На два. Самое большее – на осень. Но не насовсем.

Насовсем без Май никак. Он задохнется.

* * *

Майя проводила взглядом его спину, скрывшуюся за дверью кабинета. Он сказал, что дела. Лед в делах нынче главный помощник?

Нет, что-то явно нечисто. Посудомоечная машина деловито зашумела водой, а Майя отправилась выяснять, насколько ее подозрения оправданы.

Оправданы. Ее главное опасение стояло около стола. В одной руке почти пустой бокал с… бутылка на столе, Майя уже научилась определять – это виски. Пальцы другой его руки вертели свистульку.

Июль, ты ею закусываешь? Занюхиваешь? Засвистываешь?

– Может быть, ты все-таки ответишь мне, что случилось?

Он аккуратно поставил глиняную игрушку на стол. И по точной отмеренности движений Майя поняла, что этот стакан – не первый.

Медленный глоток оставил бокал абсолютно пустым – только кубики льда сиротливо звякнули, упав на дно.

– Ничего. Просто… так складываются обстоятельства, что… Май, наверное, тебе придется вернуться к родителям.

Она ждала неприятных вестей. Но не этого абсурда. Девичье плечо уперлось в дверной косяк.

– И что же это за обстоятельства? – кажется, она научилась от него спокойствию. Надолго ли хватит только – вот вопрос.

– Это… такие обстоятельства… – он старательно выговаривал слова. Словно рассказывал выученный урок. – От которых я не смогу тебя защитить.

Так, логику искать не будем, ибо ее нет. Майя шагнула внутрь и по привычке прикрыла за собой дверь. Ковер так же привычно мягко обласкал босые ступни. Свистулька ладно легла в руку, а потом в рот. Девушке удалось не фальшивя и с первой попытки насвистеть «Чижика-пыжика». Правда, ее чижик пил не водку, а виски. Ну держись, пыжик!

Майя демонстративно забрала бокал, понюхала. Так же демонстративно поморщилась и отправила посуду на стол.

Эти действия не произвели желаемого эффекта. Невозможный тип улыбнулся и обнял ее. Губы уткнулись в макушку. Эй, это запрещенный прием!

– Ничего нового – дела на работе. Просто раньше казалось, что я сумею тебя оградить, а теперь выясняется, что нет.

Майя вздохнула и все-таки обняла в ответ. Большой палец правой руки сам собой пробрался под ремень на середине спины. Было четкое ощущение, что разговор предстоит непростой.

Я тебя держу крепко, так и знай!

– Не люблю загадки. Ты справился, когда на меня напали и я не могла играть. И тогда мы были вместе. Что может быть хуже этого?

Он все-таки вырвался. Аккуратно освободился от ее рук и отодвинулся в сторону. Палец привычно лег на висок, выдавая – скорее всего – сильнейшее раздумье. Потом в дело пошла какая-то бумага со столешницы, которую Илья взял и смотрел, явно не читая. А потом устало оперся о край стола.

– Как ты знаешь, у меня сейчас с работой не самые лучшие времена. Но, в общем, это, наверное, нормально. Есть такое понятие, как конкурентная борьба. И иногда она ведется по неким правилам, а иногда – вне правил. В данном случае – это война без правил, но… но я справлюсь. Уже справляюсь, – он сделал паузу, но смотрел по-прежнему на лист бумаги. – Думаю, что скоро все выправится и войдет в привычное русло. Правда, так получилось, что бизнес-война перешла в стадию… не знаю, как сказать… шоу? В наше время СМИ обладают огромными возможностями. Это покрытие аудитории всей страны, рейтинги, зрелищность, и тут вопросы этики забываются полностью. В общем, то, что в последний месяц меня и фирму засветили на многих каналах и в деловых передачах, – закономерно. Но сейчас под это дело начинают копаться в моей личной жизни. Потому что людям всегда интересна чужая личная жизнь, потому что это, как я уже сказал, – рейтинг и деньги. И нечто новое. Не звезда эстрады, а владелец компании из Сити, который оказался причастен к скандалу. В общем, поле непаханное для развлекательных СМИ.

Майя слушала сосредоточенно. Ничего не пропустила. Все поняла. А теперь внимательнейшим образом наблюдала, как янтарная жидкость снова наполняла стеклянный стакан с толстым дном. Который по счету, интересно все-таки?

– Ужасная история. Не сомневаюсь, что ты справишься. Только не понимаю, какое это имеет отношение к моему переезду к родителям.

Он сделал еще один медленный глоток. Майя наблюдала за тем, как толкаются кубики льда в его губы. И изо всех сил давила в себе желание быстро сбегать в репетиционную за смычком. Кажется, некоторые личности только аргументы Его Величества Смычка и понимают!

– Я не хочу, чтобы тебя протащили по… по… в общем, это будет, Май. Уже началось. И будет очень грязно. И я не хочу, чтобы тебя все это коснулось.

Арфы нет, возьмите бубен. Смычка нет, есть свистулька. Майя вполне уверенно изобразила первые ноты «По диким степям Забайкалья». Из репертуара баса.

После чего сложила руки на груди и заявила:

– Свой шанс выставить меня из собственной квартиры ты прохлопал в марте. А теперь – только если силком. И учти – я буду кусаться!

И поскольку Илья Юльевич изволили молчать и даже – кажется – хлопать глазами, добавила, взяв наполовину пустую бутылку за горлышко.

– Бери свой напиток богов и пошли на диван. Я жажду грязных подробностей. Всех:

Попытка перехватить инициативу была хороша и почти увенчалась успехом. Но все-таки – нет.

Его ладони привычно облекли ее лицо. Взгляд – внимательный, ищущий. И какой-то… несчастный.

– Май, послушай меня, пожалуйста. Ты не понимаешь. Если журналист решил найти интересную информацию – он не остановится ни перед чем. Если надо сделать рейтинг – его сделают. Будут караулить у дома. Тебя караулить. Фотографировать, осаждать, задавать вопросы, ты понимаешь это? Твоя консерватория… пойдут дальше, опросят студентов. Как ты себя будешь там чувствовать? Тебе сессию пересдавать надо.

Сессию, да. И надо больше упражняться в нижнем смычке, как Севка постоянно жужжит. Вот прямо сейчас и начнет! Очень не хватает в руке смычка. Очень.

– У тебя есть пожелания, что мне говорить журналистам? Или я могу отвечать на свое усмотрение? – все это Майя произнесла демонстративно деловитым тоном. Но он не произвел впечатления.

– Май!

Он повысил на нее голос. Впервые за все время повысил. На пол-октавы точно.

Ты же такой умный, Илья. Но почему ты такой… дурачок?

Как же я тебя оставлю? Кто будет снимать пальцами боль твой темноволосой головы? Кто будет играть тебе колыбельные и называть Июлем? Ты хочешь остаться один, без меня, в компании льда и янтаря? Может быть, ты и хочешь. А я – не могу тебе этого позволить.

Майя опустила взгляд. В руках – бутылка виски и свистулька.

– Я никуда от тебя не уйду, – тихо, очень тихо. И очень твердо. Непреклонно даже. Когда-то она ему пообещала великолепную тираншу. Получи.

Долгий глубокий вздох. И вот Майю уже крепко прижимают к мягкому хлопку темно-синей футболки с эмблемой «Гринпис».

– Ты упрямая, как…

– …как ты.

– Вообще-то я вспоминал упрямых животных, – усмехнулись ей в макушку.

Поскольку в собеседнике была уже как минимум пара бокалов виски, Май позволила себе инфантильно мемекнуть. А собеседник терся улыбающейся щекой о ее макушку. И наконец-то задышал ровнее. Привычным светло-золотистым ритмом.

– Значит, не поедешь, Май?

– Нет. И скрипку не заберу. А будешь настаивать – верну контрабас.

Майя подняла голову и поцеловала в упрямый и гладкий подбородок.

– Контрабас – это, конечно, аргумент, – он обнял крепче. – Но… это не все.

Очень упрямый подбородок.

– А что еще?

Илья вздохнул. Но продолжал обнимать, и Майя терпеливо ждала.

– У каждого человека есть прошлое, Май. И… ты готова увидеть свое имя рядом… рядом с другими женщинами? И их не одна и не две. Пожалуйста, осознай. Это непросто… выдержать.

Отсутствие смычка стало особенно острым. А еще вдруг захотелось укусить. В гладкий упрямый подбородок. Брать ее на слабо вздумал!

– Ты им дарил ландыши? – она двинулась, чтобы посмотреть в лицо. На нем – слабая улыбка.

– Нет. Ландыши точно нет.

– Ну и все. Не считается. Пойдем на диван, а? Хочу на ручки и слушать про скандалы, интриги, расследования.

Все-таки рассмеялся. И они все-таки пошли в гостиную на диван. В компании свистульки, стакана и бутылки виски.

– Рассказывай, – ее голова на его плече, а рука – на груди. Его руки – левая – обнимает Майю за плечи, правая – держит бокал.

– Про что?

– Про все. Что тебя беспокоит. И что я должна знать, чтобы тебя не подвести.

Это был длинный вечер. Майя не помнила, чтобы Илья говорил так много и так долго. Может быть, виной спиртное. Тогда – во благо. Она слушала. Не все понимала, но старалась. Задавала вопросы – наверное, смешные, но он терпеливо отвечал. Про конкурентную борьбу, про бухгалтерские нюансы, про хакерские атаки, про своих людей. Очень многое было непонятно, но главное она уяснила. Кажется, понял это и он. За окном уже стемнело, когда разговор исчерпал себя. И сменился поцелуем, который завершился уже в спальне.

Там, на шоколадном атласе, Илья без слов задал свой главный вопрос. И получил на него исчерпывающий ответ. А потом… потом безмолвно просил. И тоже получал. Все.

Засыпала Майя в объятьях горячего Июля. Солнце в зените утомленно и мирно дышало ей в шею.

Утром картина не изменилась. Теплый спящий Илья сладко сопел ей в изгиб плеча. Майя сначала не могла сообразить, что именно в этой картине неправильно. Потом все же поняла.

Он спал. Нет, не так. Она впервые видела Илью спящим. Требовалось осознать эту мысль, поворошить память, поморщить лоб. И подтвердить – да, точно.

Он всегда просыпался раньше. И засыпал позже… Может, и не позже иногда, но там темно. А теперь Майя любовалось на чудо невиданное – спящее в зените солнце. Лохматое, с расслабленными губами и потемневшими щеками.

У меня по утрам отрастает, да.

Кажется, это было сказано в другой жизни. И там, в другой жизни, Майя гадала – какие у него щеки по утрам. До нынешнего дня всегда были гладкие. Но сейчас – явно нет. Она протянула руку, чтобы потрогать. И в последний момент отдернула. Его окутывало невидимое облако ее нежности.

Маленький Принц спит.

Когда взяла в руки свой телефон, поняла, что не просто спит. Проспал! Какой хороший мальчик Июль. Продолжай в том же духе. Главное, чтобы не мешали.

Понимая, что может получить нагоняй за самодеятельность, Майя все-таки взяла на себя смелость и выключила его смартфон. Обойдутся там в офисе пару часов без Ильи Юльевича. Почивает он. Не беспокоить.

И домоправительнице, которая уже вовсю хозяйничала на кухне, было сказано то же самое.

– Доброе утро, Елена Дмитриевна.

– Доброе, Маечка, – та привычно улыбнулась, обернувшись от плиты. – Кофе вот-вот будет готов.

– Я хочу вас попросить пока ничего не делать по дому. Илья… Юльевич спит.

Женщина несколько секунд смотрела на Майю, явно пытаясь осознать услышанное. Видимо, мысль, что Илья Юльевич может спать в такое время, была неожиданной. Если не крамольной.

– Хорошо, – кивнула растерянно. – Я тогда пока съезжу за покупками. Кофе… – она бросила неуверенный взгляд в сторону плиты.

– Я выключу, – пообещала Майя.

Дверь она закрыла аккуратно, бесшумно. И тут же поспешила на кухню – там пиликнул таймер. Нечего тут пиликать, люди спят.

Кофе налит в чашку, из гостиной принесен Экзюпери. В компании африканского мокко и французского пилота Май ждет, когда взойдет солнце.

* * *

Илья не сразу понял, что проспал. Сначала он лежал с закрытыми глазами, думая о том, почему не звонит будильник. Потом смутно припомнилось, что, кажется, все же звонил, и он будильник отключил. И уже совсем потом, открыв глаза и обнаружив, что Май рядом нет, понял – проспал. Часы на тумбочке подтвердили очевидное. Зато впервые за последние три недели Илья почувствовал себя отдохнувшим.

В квартире было очень тихо, словно он остался в доме один. Один? Май ушла?

Эта мысль заставила резко сесть. И вспомнить вчерашний вечер. И после он быстро натянул одежду и пошел ее искать. Чтобы увидеть. Просто увидеть.

Раскрывал по пути все двери. В репетиционной пюпитр, скрипка и стопка нот. В гостиной – учебники. В кабинете… он тщетно искал там следы Майи. Только вазочка с талой водой, в которую превратились вчерашние кубики льда.

А Майя нашлась на кухне. Сидела за столом, пила кофе и читала.

Все как положено. Так чего он дернулся?

– Привет, – сказал негромко.

И она подняла глаза. Совершенно спокойные безмятежные глаза.

– Хочешь кофе? – спросила Май, подвинув свою чашку по столу в сторону Ильи. – Только он сладкий.

Не просто сладкий, а очень сладкий. Илья никогда в жизни не пил такого кофе. Ему хватило глотка. Но почему-то подумалось, что другого Май и не могла любить. И вспомнил ее давнишнюю лекцию про конфеты и эндорфины.

– Мне кажется, что здесь концентрация счастья на неделю вперед, – сказал, возвращая чашку.

– Не в сладком кофе счастье, Июль, – проговорила Майя, когда, встав из-за стола, подошла, чтобы обнять его.

И была абсолютно права. Счастье оказалось в его руках, прижималось доверчиво, терлось щекой о плечо и почти шептало:

– Не хочу тебя пугать, но уже десять…

– И мне не хочется на работу, – только после того как слова были произнесены, Илья понял, что сказал чистую правду.

Потому что совершенно необыкновенное утро. И кофе. Такого он никогда в жизни не пил. И счастье в руках смешно приоткрыло рот от удивления. А он… просто устал.

И заслужил поцелуй в шею!

– Давай прогуляем твою работу.

– Давай, – согласился Илья, – после пяти вечера.

Ровно в три, сидя в своем кабинете и заканчивая рабочее совещание с юристами, он получил на телефон фотографию двух билетов. В цирк на Цветном бульваре.

Неисправимая хулиганка! Его любимая девочка. Женщина.

Отпустив юристов, Илья собрался было ответить Май, но позвонил Сургут.

– Ну что, достается тебе? – начал он без предисловий.

– Есть немного.

– Держишься, как я посмотрю, неплохо. Уважаю.

– Спасибо.

– Меня лет десять назад так потрепали, что могу легко себе представить твои дела. Я чего звоню-то, не трогал – давал оклематься, но время к октябрю близится. Обещание свое выполнишь?

– Выполню, – твердо ответил Илья.

– Ну, добро, – голос у Сургута был довольный, словно он проверял Илью на что-то и тот оправдал ожидания.

В этот день вообще были очень интересные телефонные переговоры. До обеда позвонил Вишенкин и выразил чуть ли не соболезнования в связи с создавшимся положением. Илья вежливо поблагодарил за участие, но в искренность слов не поверил. Вишенкин же предложил помощь.

– Я ведь понимаю, хоть это не мое дело, что вы сейчас… несколько стеснены в средствах. Слышал об отказе вам в тендерах и досрочном разрыве одного выгодного контракта, – он явно демонстрировал свою осведомленность, словно говорил: «Я знаю, в какой яме вы, голубчик, сидите». – Вот звоню сказать, что если вдруг решите продать долю в корпорации – я куплю.

Конечно, купит. Илья даже не сомневался. И денег под это дело займет или из собственной компании вытащит, ибо доля целиком стоила очень дорого.

– Спасибо за предложение, Евгений Алексеевич. Пока обхожусь своими силами.

– Но вы имейте в виду.

Сообщение Майе с местом и временем встречи удалось отправить только через час, потому что из больницы выписывали маму, которая наотрез отказалась там оставаться, да еще противилась присутствию медсестры – отец нанял на всякий случай. Он звонил и просил как-то повлиять на ситуацию, потому что «легче управлять тысячей сотрудников, чем иметь дело с одной твоей матерью».

– Есть альтернатива медсестре, – Илья был терпелив в разговоре с мамой. – Ведомственный санаторий МИДа, я узнавал. Поедешь, отдохнешь, там очень хороший медицинский персонал – обеспечит должный уход и присмотр, предложит скандинавскую ходьбу. Дней двадцать отдохнешь…

– Ты монстр, – сдалась мать, – ладно уж, давайте вашу медсестру. И ни слова о скандинавской ходьбе для пенсионеров!

Ближе к вечеру задождило. И летний день вдруг стал осенним. Илья ехал в кофейню, где его уже ждала Май.

Сев напротив и заказав эспрессо, он даже не стал спрашивать, почему она выбрала именно цирк. Это было так по-майски. Как и купленная ему позже сладкая вата, которую Илья с детства терпеть не мог. Зато забавно было наблюдать за сидящей рядом Майей, которая во время представления украдкой наклоняла голову и откусывала сладкие кусочки. В такие моменты Илья сосредоточенно разглядывал артистов, но только лишь Май снова обращала свой взгляд на арену – наблюдал за ней.

И когда в руках Ильи вместо сладкой ваты осталась одна палочка – глаза встретились.

– Ты не скучаешь?

– Нисколько.

– Тебе нравится?

– Очень.

И он действительно не скучал, потому что они смотрели представление вместе, а у Май на лице была счастливая улыбка. И она делилась своим счастьем с ним. Илья глядел на гимнастов, клоунов, эквилибристов и думал о том, как все совсем по-другому воспринимается во взрослом возрасте. И что в детстве ему больше всего нравились фокусники. Он считал их настоящими волшебниками. А сейчас, смотря иллюзию, старался разгадать ее секрет.

В тот вечер Илья забыл обо всех своих проблемах и заботах – он просто отдыхал.

Почти забыл. Потому что напомнили.

Уже около дома, когда машина была припаркована и Май готовилась покинуть салон, какое-то внутреннее чутье подсказало, что надо выйти первым. И за долю секунды до вспышки Илья закрыл Майю собой. А дальше караулившему человеку осталось фотографировать лишь спины.

Они быстро и молча дошли до подъезда, открыли дверь и скользнули внутрь. Илья не отпускал руку Май даже в лифте. А она не позволила разрушить тройке неожиданных кадров этот день. Спросила:

– Что тебе понравилось больше всего?

Уголки его губ слегка дрогнули:

– Сахарная вата.

* * *

Она пребывала в блаженном неведении недолго. Аня позвонила и голосом, звенящим от переполнявших ее эмоций, велела включить телевизор. Майя включила. Лучше б не включала. Хотя нет, не лучше. Это трусость и страусиная политика. Надо смотреть в лицо неприятностям.

Но смотреть было противно. И слушать противно. Какие-то ненастоящие женщины что-то говорили про свою жизнь с обеспеченным и привлекательным мужчиной. Про дорогие подарки и холодное сердце. Да пусть бы говорили. Но при этом на экране показывали фото Июля. Ее Июля. Да что вы все врете про него! Не такой он. Не такой!

Свое мнение о том, какой он на самом деле, Майе предоставили возможность высказать уже на следующий день. Она возвращалась с консультации, и около подъезда ее перехватил какой-то ушлый тип. Сунул под нос удостоверение – журналистское вроде бы. И вслед за ним фото Июля.

– Скажите, вы знаете этого человека? Видели? Он живет в этом доме. Мы проводим журналистское расследование.

Видела я ваше расследование. Вам даже поиск пропавших собак нельзя доверять.

Медленно покачала головой.

– Я недавно здесь живу и никого не знаю. Извините.

Настырного типа пришлось плечом отодвигать от двери и захлопывать ее перед нахальным носом. Гады просто!

Звонок раздался, едва вошла в квартиру. Майя вытащила телефон из кармана плаща. Отец.

– Привет, пап.

– Здравствуй, дочь. Как дела?

Она сразу поняла, что вопрос не праздный, а звонок не случайный. Присела на пуфик.

– Ты видел, да?

– Видел, – после паузы. – Что ты об этом думаешь?

Майя прижалась затылком к стене и прикрыла глаза.

– Что это все вранье.

– Я так и думал, – медленно произнес отец. – Илья человек порядочный, это видно. Но, Майя, ты уверена, что…

– Я с ним, – она резко открыла глаза. – А ты? Ты с нами?

– Плохо мы тебя воспитали, если ты такие вопросы задаешь, – вздохнул отец. – Мы с тобой. А значит – с вами.

– Спасибо, па.

– И все-таки, Майя…

– Я буду осторожна, обещаю. Поцелуй от меня маму и скажи, что все в порядке.

* * *

– Илья Юльевич, – в голосе Светланы Егоровны слышалось сомнение, – к вам посетитель. Представилась Алисой.

– Проводите.

Дверь кабинета почти сразу же распахнулась.

– Вот это да! А у тебя тут просторно. Привет, Илья.

Илья встал с кресла, чтобы приветствовать гостью, и кивнул головой секретарю, мол, все в порядке. Светлана Егоровна тихо закрыла за собой дверь.

Алиса с нескрываемым интересом оглядывалась, а потом подошла к окну.

– Шикарная панорама. Вот так смотришь на столицу свысока и чувствуешь себя королем мира, да?

– Ты думаешь?

– Мне, в общем-то, давно было интересно взглянуть на среду твоего обитания. Да все причины не находилось.

– А теперь нашлась? – Илья снова сел за стол.

Алиса непринужденно разместилась напротив. Ожившая обложка глянцевого журнала. Открыла сумочку, вынула оттуда бумажный конверт и молча протянула Илье. Конверт он взял.

– Можешь посмотреть.

В конверте оказались фотографии.

Он и Май. Музыкальный магазин. Майя надевает на голову Ильи наушники. Они вместе выходят на улицу, держась за руки. Сидят в кофейне, беседуют. Заходят домой. Снова держась за руки. Все кадры принадлежат одному дню. Тогда, майским вечером, Алиса еще звонила. Так вот откуда она узнала…

А дальше… Он и Дуня. В тот день, когда попросил о встрече и подъехал к ее дому. Детская площадка, скамейка, его рука в ее, смотрят друг на друга, улыбаются. По-настоящему так улыбаются. Наверное, это когда Дуня про инопланетянку спросила.

Потом снова Май. Около дома. Илья грузит вещи в багажник «мерседеса». День отъезда в загородный клуб. Садятся вместе в машину.

И если все это обнародовать… там и даты стояли на фотографиях… если все это преподнести под нужным соусом, то никогда не докажешь обратного. Есть факты – фотографии: один мужчина – две женщины. Одновременно. На фоне недавно вышедших передач – это просто горячая новость.

Хотя надо признать, что все же почти все его женщины оказались порядочными. И это радовало. Мелькали только две. Как раз те, которых он бы и не назвал своими. С одной пара свиданий и с другой чуть больше. Обе были год назад… или полтора. Как раз после разрыва с Дуней, когда просто физиология. И даже имена потом вспоминаешь с трудом. Зато они решили сделать на этих свиданиях имя.

Радовало то, что Май удалось избежать огласки. Пока удалось. Он берег ее как мог. Везде ходил один. Но после этих фотографий… если опубликовать… как она переживет? Фотографии с Дуней получились очень говорящие. Сразу видно, что далеко не чужие люди сидят. А у Дуни семья. Если дать ход снимкам – ударит и ее. Больно ударит. И по Май. Тоже. Ударит.

Илья поднял голову и посмотрел на Алису.

– Бомба, да? – улыбнулась она.

Он отложил в сторону фотографии и откинулся на спинку кресла:

– Чай? Кофе? Вино? Шампанское? Коньяк?

– О-о-о… у тебя все это есть? – искренняя улыбка. Алисе интересно.

– Все.

– Тогда… пожалуй… шампанское. Оно сочетается с риском.

– А ты рискуешь? – поинтересовался Илья.

– Мне кажется, что рискуешь ты.

Илья нажал на кнопку внутренней связи и отдал распоряжение. Светлана Егоровна принесла бутылку холодного шампанского, фужеры и горький швейцарский шоколад.

Когда они снова остались вдвоем, Илья открыл бутылку и разлил содержимое по узким бокалам.

– За удачные переговоры, – отсалютовала Алиса и сделала глоток.

– Так что тебе надо? – Илья неторопливо пил, разглядывая свою собеседницу.

– Деньги, конечно, – собеседница лучезарно улыбнулась. – Раз уж ты против брака. А жаль.

– Думаешь, я женюсь на женщине, которая нанимает частного детектива?

Алиса пожала плечами:

– Честно говоря, ты возбудил во мне жгучее любопытство, сказав, что кто-то есть. Мне просто захотелось на нее посмотреть. Что же это за женщина такая особенная? Ну вот я и наняла… сначала на неделю в мае. И это был сюрприз. Никогда бы не подумала, ведь девочка настолько… как бы это сказать… не нашего круга. А потом проплатила еще неделю в июне. Опять же, стало интересно – ты еще с ней или уже надоело? И в результате новая неожиданность! Свидание с бывшей.

– Не свидание.

– А неважно. Ты потом сам будешь всем объяснять, что же это было, – Алиса развернула маленькую квадратную шоколадку. – Когда я получила фотоотчеты, то поняла, что, наверное, ничего у меня с тобой не получится, и почти забыла, а тут такие события и ты, почти медийное лицо – герой-любовник, можно сказать. А у меня, знаешь, сейчас не лучшие времена. Отец установил ежемесячный лимит, и я никак в него не вмещаюсь. Пришлось влезть в долги. В общем, черт с ним, с браком, деньги нужны.

– Очень? – Илья сделал глоток шампанского.

– Очень. И тут все сошлось, понимаешь? Интерес к твоей персоне, фотографии. Осталось лишь найти выгодного покупателя. Решила начать с тебя. Право первой ночи, так сказать.

– Сколько?

Алиса взяла со стола бумагу, ручку и написала цифру.

– Однако, – Илья повертел в пальцах листок, – какой большой у тебя долг.

Алиса сладко улыбнулась:

– Ну, ведь мы же с тобой знаем, что те прошлые любовницы – ерунда. Вчерашний день. Зрители жаждут хлеба и зрелищ. А здесь, – гостья взглядом указала на фотографии, – настоящее. И очень интересное. Молоденькая студентка и замужняя женщина из прошлого. За такое заплатят все, с руками оторвут. Но я сначала пришла к тебе. Оцени.

– Еще шампанского?

– Не откажусь.

Илья наполнил фужер Алисы.

– Будем считать, что я оценил. И готов заплатить даже больше означенной суммы.

Он отставил свой пустой бокал в сторону и потянулся к выдвижному ящику стола, выудил оттуда тонкую пластиковую папку.

– Услуга за услугу, – папка легла перед Алисой.

Она неторопливо листала страницы, знакомясь с содержимым, а потом подняла взгляд. И куда-то разом исчезла вся игривость:

– Что это? Откуда?

– Откуда не скажу, а вот что… Если в двух словах, то у твоего отца, Алиса, большие проблемы. Вляпался он очень сильно. И судя по тому, кем эти данные получены, сверху знают. Поэтому грянет, и громко. Это всего лишь вопрос времени.

Она безмолвно смотрела на Илью, забыв и про шампанское, и про шоколад. В глазах был не просто страх, почти… да, ужас.

– Слишком много незаконного. Как ты понимаешь, если дать ход моей информации, то она легко перекроет все твои фотографии. Но я… не хочу этого делать. По старой дружбе, так сказать. И по старой же дружбе прими совет. У тебя от силы месяц для того, чтобы найти кого-то и выйти замуж. В этом случае получишь частичную защиту, когда начнется. А оно начнется.

Алиса потянулась к фужеру и выпила его залпом.

– Я умею держать слово и не буду ни с кем делиться имеющейся у меня информацией. Но если хотя бы одна из этих фотографий просочится хоть куда-нибудь, я без раздумий пущу в ход папку. Сразу же.

* * *

Оно наваливалось душным, не дающим дышать одеялом. И было средство от этого – простое, действенное. Не смотреть, не читать, не искать информацию. Но именно это средство и невозможно оказалось применить.

Дня не проходило, чтобы Майя не вскрывала этот нарыв. Не расчесывала эту болячку. Пересматривала ток-шоу, перечитывала статьи в глянце – журналы приходилось прятать от Ильи. В какой-то момент наступило перенасыщение, и она перестала это делать.

И пришло время мыслей. И острой, жгучей, как перец чили, ревности.

Ты был с ними, да? Они были тут, в нашем доме, в нашей постели? Пили из наших чашек, сидели на нашем диване. Ты целовал их? Обнимал? Брал? И тебе было с ними хорошо?

Она хотела выплакать эту взрослую, острую, женскую боль – и не могла. Время детских слез прошло. А то, что происходило… Слезами горю не поможешь, именно так. И Илье трудно. Этот камень на душе – ее. Надо нести самой.

И все же камень сорвался. В один из последних августовских дней.

Все привычно – его позднее возвращение и поздний ужин. «Чай будем пить?» – «Будем». Она успела взять в руки жестяную алую банку, когда за спиной пикнул телевизор, извещая о том, что его включили. Только не это! Хватит! Достаточно.

– Не включай!!!

Телевизор успел произнести пару слов голосом диктора, а потом снова стало тихо. Илья подошел близко, послышался звук пульта, положенного на столешницу. Июль стоял рядом, за спиной, Майя чувствовала и слышала все – тепло его тела, золото его дыхания. Руки на плечах, что развернули к себе.

– Май?

– Тебе было хорошо с ними? – вопрос вылетел сам собой. Пальцы до боли сжали гладкую жесть коробки.

Его теплые темно-карие глаза поймали ее взгляд и не отпускали. И она позволяла глядеть себе в лицо. Смотри. Читай. Помоги! Я не справляюсь одна.

Июльское дыхание сбилось с привычного ритма, и ответ был тихим:

– Нет.

После этого она смогла только уткнуться носом в его грудь. Где-то между ними остро впивались в тела ребра жестяной коробки с чаем. Остро и больно.

Илья забрал мешающий предмет, и жесть глухо ударилась о поверхность стола. И после того как им в животы перестали упираться острые углы и ребра, обнял.

– Очень трудно, да?

Три слова, которые вдруг развязали все болезненные узлы. Он знает. Он понимает. Он чувствует.

Майе оставалось только покивать, задевая носом мужскую грудь.

– Прости. Могу сказать лишь, что… это было мимолетное, – его голос и в самом деле звучал зелеными виноватыми нотами. – А сейчас они стараются на этом заработать, только и всего.

Их… можно понять. Ревность вспыхнула прощальным столпом и притихла. А Майя вздохнула. Он же предупреждал. Сразу, тогда, говорил про прошлое. И она обязана вынести все это.

Руки сами собой легли вокруг мужской талии, большой палец залез под ремень в середине спины.

– Ты жалеешь, что решила остаться? – легкие светло-синие нотки волнения в голосе.

Как ты можешь сомневаться во мне, Июль? Разве ты не читал книгу, которую я нашла в твоей библиотеке?

– Встретить весну – значит принять и зиму[19].

– Ты же моя храбрая революционерка, – твердые губы привычно прижались к макушке. – Я знал, что ты музыкант, но не догадывался, что поэт.

Майя еще раз вздохнула. И с этим вздохом распустилось окончательно все туго и больно завязанное.

– Это не я поэт. А твой Антуан.

– А я думал, что он твой, – а потом отодвинулся, чтобы посмотреть в лицо. – Вообще я хотел тебя пригласить послезавтра в гости к своим родителям. Мне кажется, вам пора познакомиться.

Его указательный палец коснулся кончика ее носа. Именно поэтому Майя впала в состояние полнейшей растерянности. Именно из-за этого жеста. Именно! А вовсе не из-за перспективы познакомиться с родителями Ильи.

– Хорошо, – она совершенно кошачьим жестом уткнулась носом в его вкусно пахнущую ладонь. – Мне там можно будет молчать?

– Можно, конечно, – очень ровным июльским голосом. – Но, знаешь… мне кажется, что это как с «чинно порыдать» – не получится у тебя.

Вот взрыва смеха она от себя точно не ожидала. Улыбнулся и он.

– Надеюсь, у твоих родителей крепкие нервы.

– Не волнуйся, – пальцы легко коснулись щеки. – Моя мама тебя уже видела, так что имеет вполне исчерпывающее представление о том, чего ждать.

Земля сделала под ногами пару незапланированных оборотов. Майя вцепилась в его рубашку для надежности. Когда? Как?! А впрочем…

– Я даже знать не хочу! Где твоя мама меня видела!

– Уговорила, не скажу, – невозмутимо накрывая ее руку своей ладонью. – Значит, в субботу едем, а сейчас пьем чай.

И они пили чай.

Осень. Сентябрь

Музыкальное сопровождение: И. Штраус-сын. «На прекрасном голубом Дунае»

Это был пятый сентябрь в стенах консерватории. И он разительно отличался от предыдущих четырех. Совсем другая девушка вошла в двери учебного заведения. И дело не в том, что она стала на год старше. И не в том, что формально уже и не была девушкой. И не в другой, гораздо более дорогой одежде на ней. И даже не в том, что Майя впервые встретила новый учебный год с академической задолженностью. Нет, она была иная вся. И во всем.

Пока сокурсники вальяжно втягивались в образовательный процесс, обмениваясь каникулярными впечатлениями, Майя уже пахала вовсю. Ей втягиваться никуда не надо было. У нее семестр начался еще в августе. И сейчас – только успевай бегать на занятия, а в перерывах в деканат или на кафедры – договариваться. На праздные беседы времени не было совершенно, всезнающий Севка держал в курсе новостей и сплетен. А вот Аня обижалась – после каникул ей явно хотелось многое обсудить с подругой, но у Майи категорически не хватало времени. Все, что не занимала учеба, отдавалось в безраздельное июльское пользование.

Тем более Его Высочество Июль подкидывал задачек.

Спеша от метро на занятия, Майя вспоминала недельной давности задачку. А именно – знакомство с родителями Ильи.

Майя себе тогда запретила волноваться. Просто запретила – и все. У нее вообще в последнее время с дисциплиной стало ладиться. И получалось не волноваться ведь! Даже загородный поселок, дом – или это называется усадьба? – и прилегающую территорию как-то переварила. Все-таки готовила себя, настраивала. Но когда увидела маму Ильи…

Майя узнала ее. Ту женщину, с которой Июль разговаривал после концерта в галерее. Вот, значит, как? Майя успела только один раз на него оглянуться, поймать спокойный взгляд – а потом понеслось. Знакомство, стол, сервированный, как было сказано, по-домашнему – на веранде.

И, наверное, это место сыграло свою роль – ароматы с клумб и кустов, какие-то невиданные цветы вокруг, отец Ильи, солидный и седой, который добродушно подшучивал над женой и ее увлечением садом. И как-то сами собой стали задаваться вопросы про цветник, и были озвучены вполне благожелательные ответы и даже приглашение на флористическую выставку через месяц. И тут всю пастораль нарушил сорвавшийся с губ Майи вопрос. Он на самом деле не давал покоя.

– Вам понравился концерт?

Женщина несколько секунд внимательно смотрела на собеседницу. Она явно обдумывала ответ.

– Очень понравился. Как исполнение в квартете, так и соло. В соло прозвучало даже ярче.

Теперь пришел черед Майи думать над тем, что сказать. Но тут в разговор вступил отец Ильи.

– О каком концерте речь?

– В июле у Майи был концерт, – женщина обернулась к супругу. – Струнный квартет, если не ошибаюсь?

А потом снова посмотрела на девушку. Прямо в глаза.

Это экзамен.

Ну и отлично. Майя как раз сейчас все долги академические досдает.

– Да, июльский концерт. Очень важный для меня, я к нему готовилась. Рада, что вам понравилось.

Ответом был лишь кивок головой. А потом принесли арбуз, и разговор пошел про то, что август хорош арбузами и дынями, и о том, кто что больше любит. Арбузом Майя, разумеется, уляпалась – это было просто неизбежно. Приняла стоически свою оплошность, тем более что почти сразу Илья подал ей салфетку. Кажется, главный экзамен состоял совсем в другом. И был успешно выдержан.

Оценку свою Майя получила при прощании. Не ожидала, но получила.

Поцелуй в щеку – это первое. Едва осмыслила, второе – на добивание. Негромко на ухо, только ей одной слышное: «Добро пожаловать в семью, девочка».

Тут Майе стало совершенно все равно, что и как принято в этой семье. Одно знала точно – подобные слова нельзя оставлять без ответа. А поскольку говорить пока не могла, просто обняла женщину.

И почувствовала, как обняли в ответ. И какая тонкая и хрупкая спина у матери взрослого мужчины.

– Майя! – выдернул ее из воспоминаний голос Всеволода. Оказывается, она уже дошла до консерватории. И Майе наперерез двигалась высокая фигура Шпельского. Они едва успели обменяться приветствиями, как из ниоткуда рядом с ними материализовалась пара – женщина с короткими черными волосами и мужчина, лица которого не было видно из-за огромной камеры на плече. Под нос девушке сунули микрофон.

– Что вы можете сказать о…

* * *

Айтишники вышли на след хакеров и определили IP-адреса[20], с которых прошла атака. Вернее, две атаки. И в мае, и в июле действовали одни и те же люди, судя по почерку оставленных следов и адресам.

– Действовали не очень-то умело, – резюмировал руководитель IT-службы. – Это не высококлассные взломщики. Скорее всего, их просто наняли, и мы бы вышли на след гораздо раньше, Илья Юльевич, если бы не занимались укреплением позиций.

– Да, я понимаю. Спасибо. Это очень хорошая новость, – Илья нажал кнопку внутренней связи: – Светлана Егоровна, пригласите ко мне Петра Анатольевича. – А потом снова обратился к специалисту: – Данные компьютеры сейчас активны? В том плане, что на них работают или после атаки машины молчат? Это возможно проверить?

– Все уже сделано, Илья Юльевич, – ему протянули пару листов. – Здесь все данные.

– Отлично, – кивнул Илья, пробегая взглядом предоставленные бумаги.

В этот момент к совещанию за закрытыми дверями присоединился начальник службы безопасности.

– Присаживайтесь, Петр Анатольевич, – Илья показал глазами на свободный стул. – Вот такое дело. Нашим специалистам удалось вычислить компьютеры, с которых велась атака. Соответственно, нужно установить адрес местонахождения этих компьютеров и людей. И… поговорить с людьми.

– Вас понял, Илья Юльевич, – ответ прозвучал по-военному кратко.

– Мы думаем, – продолжил Илья, – что это нанятые люди. И если предположить, что мастера не экстра-класса, значит, тот, кто оплачивал их услуги, не мог или не захотел платить много. Хотя я склоняюсь к тому, что не мог. В общем, Петр Анатольевич, надо бы поговорить с этими ребятами и выяснить, кто заказчик.

– Все сделаем, Илья Юльевич.

– Но только… аккуратно.

– Обижаете, – начальник службы безопасности позволил себе легкую ухмылку. – Никаких физических воздействий. Все будет сделано профессионально.

Илья кивнул и закончил совещание, а когда остался один – начал изучать полученный накануне пакет документов от одного популярного бизнес-издания. В нем периодически проводились обширные исследования состояния секторов и отраслей промышленности, печатались рейтинги крупнейших компаний в различных областях экономики. Издание в высшей степени уважаемое. И сейчас, когда положение дел наконец начало выравниваться, – самое время напомнить о себе как о надежной стабильной фирме.

Идея сделать обзор строительного бизнеса столицы с топ-20 компаний и перспективами развития этого сектора принадлежала Илье. И он готов был финансировать данный проект.

Издание ответило согласием на столь щедрое предложение. Работа началась. Естественно, фирма Ильи должна быть представлена как высокорейтинговая организация. В пакете документов был перечень основных показателей, которые необходимо предоставить для участия в ранжировании. Там же находился список вопросов для того, чтобы журналист смог написать статью.

Кроме этого, пора начинать подготовку к строительной выставке в Экспоцентре. И участвовать в новом тендере. Дел много. А контролировать все нужно самому.

Зазвонил телефон. Илья, взглянув на экран, на секунду замер. Контрабас. В последний раз, когда Сева ему звонил… В общем, то, что друг Майи звонил не к добру, в голове отпечаталось четко.

– Слушаю.

– Привет. Нас с Майкой спалили, – и все это сказано беззаботным голосом.

Илья помолчал некоторое время, а потом произнес:

– Сева… говори четко и ясно.

– Наш разговор записывается, что ли? – вместо ответа спросил Контрабас.

У Ильи не было времени на светские разговоры, и на остроты тоже. Поэтому он очень глубоко вздохнул и проговорил раздельно, с паузами, чтобы на том конце услышали и поняли:

– Что случилось? Где Майя? Что с ней?

– Дома она. С ней все в порядке.

Самое главное. Она дома и в порядке. Илья на мгновенье прикрыл глаза. Дома. И в порядке.

А Сева продолжал:

– Просто к ней корреспондент сегодня приставала. И оператор. Про тебя спрашивали. Прямо у главного корпуса. Но ты не переживай. Мы их барабаном… того.

Час от часу не легче.

– Чем?!

– Ба-ра-ба-ном, – по слогам повторил Контрабас, словно связь была плохая. А связь была отличная. – Мимо проходил. И нечаянно их зацепил.

Кто проходил? Кто зацепил? И главное – корреспондент с оператором. Это значит – телевидение. Это значит, что вышли на Май и сразу – репортаж. Мозг заработал быстро и четко. Что спрашивали? Что она ответила? Как справилась? Столько много вопросов, на которые он должен знать ответ.

А Сева был настроен благодушно и просто фонтанировал новостями:

– Хороший парень. Два метра ростом. От «до» до «до» пятиоктавной маримбы[21] не сходя с места двумя руками достает.

Про какого парня идет речь, Илья не понял. Да и не до парня ему сейчас было абсолютно точно. Руки сами начали складывать все нужные бумаги в портфель.

– С Майей действительно все в порядке?

– Волосок не упал, – гордо заявил Сева, а потом прям-таки по-свойски добавил: – Я на страже, не бойся. Просто на тот случай, если она не расскажет. Сволочи они. Гадости всякие говорили. Не зря Костик им еще палочками в ухо потыкал.

Жаль, что не в глаз. Но камере их… – вздохнул довольно, – каюк!

Желание придушить собеседника за неспособность говорить связно крепло с каждым услышанным словом. Какой Костик? Какие палочки? Какие гадости корреспонденты говорили Май?

Илья выходил из компьютерных программ, сохраняя данные, и слушал перлы контрабасного красноречия.

– Костик Растеряхин – он же фанат футбола. За «Спартак» болеет. А сегодня как раз матч, ну он сразу из консерватории со старым боевым барабаном – и на трибуны. В общем… повезло.

«Константин Растеряхин… это, видимо, тот, который стипендию получает», – пронеслось по касательной в голове.

– Спасибо, что информировал, – кратко ответил Илья и отключился. Чтобы сразу же набрать Май.

А там не отвечали.

Он слушал долгие гудки. И никакого соединения.

Май, ответь. Возьми трубку. Май, я должен услышать твой голос.

«Абонент не отвечает. Повторите попытку позже».

Позже он ждать не стал – набрал повторно сразу же.

Ну же…

Пальцы щелкнули мышкой на «завершение работы».

И сонный голос наконец ответил:

– Привет, что-то случилось?

– Ты где? – это все, что Илья мог сказать в тот момент.

– Дома. В постели. А где должна быть?

– Почему в постели? Ты в порядке?

Она же не спит днем. Почему в постели? Но главное, что все же дома и ответила.

– Просто захотелось спать… – и тут голос Май зазвучал взволнованно. – А ты почему звонишь? Что случилось?

Он и правда редко звонил в рабочее время, и только по конкретным вопросам. Многое решалось с помощью переписки, потому что отвечать на личные звонки в большинстве случаев было неудобно.

– У меня все нормально, – ответил Илья, глядя на отключенный монитор. – Просто звонил Контрабас и рассказывал про какой-то барабан и журналистов. Но я ничего не понял.

Май что-то тихо неразборчиво пробормотала. Что-то такое в адрес Севы. А потом, вздохнув, подтвердила:

– Это правда. Нас на подходе к консерватории перехватили журналист с оператором. Про тебя спрашивали. Честно говоря, я уже хотела удирать. Но тут мимо проходил Костик. Он перкуссионист. Барабанщик! Он очень хороший, добрый и… большой. Шел с барабаном за спиной. А там инструмент – полметра в диаметре. Севка его окликнул, Костя обернулся и… Он… в общем, барабаном уронил журналиста и оператора вместе с камерой. И пока с ними возился, я ушла. Думала, что… Правильно сделала?

Он молчал. Потому что, пока Май рассказывала, не заметил, как вышел из кабинета в приемную и под изумленным взглядом секретаря открыл холодильник, вынул оттуда бутылку холодной воды и вернулся на рабочее место.

Илья даже не сразу понял, зачем он это сделал, – просто прислонил холодное стекло ко лбу и сидел.

Там действительно все обошлось. И ничего не сняли. И Май дома. И она спала… просто спала… и никто не обидел.

А в трубке уже почти кричали:

– Илья, Илья?! Ты тут? Почему ты молчишь?

Он все же сообразил открыть бутылку и сделать глоток. И почувствовал, как струйка воды побежала по горлу. Освежая. Возвращая способность мыслить.

– Прости, – ответил ровно и спокойно. – Говорить было неудобно. Да, ты все правильно сделала.

И он услышал, как Май выдохнула.

– Хорошо, – сказала она почти уже обычным голосом. – Не слушай Севку, он осёл. Все в порядке. Во сколько будешь?

– Через час.

Но прибыл раньше. Пробок не было, светофоры горели зеленым. И, наплевав на запреты и штрафы, Илья выкурил за рулем две сигареты.

И все же… она справилась. Сама. Быстро приняла решение и сделала все правильно. Умница. Его девочка. За которую постоянно болит сердце.

Майя встретила его на пороге, звонко поцеловала, а после побежала накрывать на стол.

Он чувствовал себя идиотом, но, присоединившись к Май на кухне, проверил каждый палец на руке, осмотрел лицо – не задело ли ее барабаном, спросил, играла ли сегодня на скрипке.

Хотя и так было видно – Майя в полном порядке. Но хотелось услышать. Она ругалась и угрожала Контрабасу страшными карами, в которых фигурировали пироги и смычок.

После ужина он работал. А Май сидела в кресле напротив и читала. Илья время от времени поднимал голову от бумаг – смотрел на нее.

И снова думал, что все хорошо. Только завтра она в консерваторию не пойдет. И послезавтра тоже. Туда могут вернуться журналисты. Пара дней прогулов – это нестрашно. Позанимается дома.

А у него нервы от постоянного напряжения в последнее время совсем ни к черту.

Но, в конце концов, должна же грянуть новая сенсация.

* * *

– МайМихална, ты почему сегодня на занятиях не была?

– Потому, что у МайМихалны есть друг. Который очень любит совать нос не в свое дело! И я теперь под домашним арестом.

– Что я опять натворил?

– Сева, ты зачем Илье звонил?!

– Знаю я тебя – ты бы сама не сказала.

– Сказала бы! Нормально сказала бы, а не как ты!

– А я чего?

– Того! Тебе, Сева, все шуточки, а человек разнервничался, между прочим.

– Нежный какой.

– Да! Именно! Нежный!

В разговоре между Контрабасом и Скрипкой повисла пауза.

– Ладно. В следующий раз буду разговаривать с Илюшей… нежнее.

– Вообще не звони ему! Это не твое дело!

– Пока ты в консерватории, я перед ним за тебя отвечаю.

– Это кто так решил?!

– Это мужчины так решили. Ладно, пока, МайМихална. Надеюсь, тебя выпустят досрочно. За примерное поведение.

Майя смотрит на телефон в своей руке.

Севка, а ты-то когда повзрослеть успел?

* * *

Сенсация грянула. Буквально наутро после случая с журналистами.

Май провела дома два дня, пока новая новость набирала обороты и развивалась по все той же четко отработанной схеме.

Были обнародованы незаконные сделки отца Алисы, и вчерашние герои оказались забыты. Телевизионные каналы, печатные и интернет-издания творили сенсацию.

Личная жизнь Ильи перестала интересовать дотошных репортеров.

Потихоньку отпускало. Можно выдыхать.

Майя продолжила ходить на занятия. Кроме этого, она много играла дома. Илья научился работать вечерами под звуки скрипки.

Звонил Сургут – уточнял, когда будет сдача театра, потому что «жена уже занимается приглашениями на премьеру». Илья обещал полностью закончить работы пятого октября.

Сургут предупредил, что первый спектакль намечается на двадцатое.

* * *

И все же среди уже привычных сентябрьских хлопот один раз дрогнуло сердце в стенах альма-матер. Сильно дрогнуло, спустя неделю после начала занятий. Когда она почти нос к носу столкнулась… с Владом. Первое паническое желание развернуться и убежать изумило ее саму – казалось ведь, страх изжит и позабыт. А теперь кажется, что нет. Удержала ее крепкая контрабасья ладонь. А потом Майя заставила себя посмотреть в лицо Владу. И увидела там… тоже страх?

Он явно был не расположен к общению с ней. Никакому вообще – включая самое негативное. На этом ее наблюдение за лицом сокурсника завершилось. Первая скрипка курса показала Майе спину: Влад сбежал.

Севка бросил ему вслед слово, которого знать не должен был совершенно точно!

– Сева!

– Ну, если он такой и есть, – отмахнулся Шпельский. – Пошли, сейчас звонок будет.

Тут к ним присоединилась Аня. Вид у сокурсницы был привычно обиженный – она дулась на Майю за то, что та никак не желала делиться своими новостями и секретами, как это бывало раньше. Майя еще раз повернула голову в сторону, где скрылась спина первой скрипки курса. И решила, что с Аней непременно надо поговорить. Раз уж общество Влада пережила вполне безболезненно, то для Ани надо сделать больше. Обязательно выделить час и посидеть в кафе. Хотя бы с учетом перспектив квартета.

– Ты все еще с ним? – подруга взглядом ощупывала новую шелковую блузку. – Это «Армани», да?

Майя неопределенно пожала плечами. Да, «Армани». Да, с ним. Но ответы Ане явно не требовались. Она и так все поняла и теперь разразилась длиннейшим монологом, в процессе которого Майе оставалось только кивать и пить чай.

Монолог был про то, что маменька Ане наказывала за пять лет учебы найти себе мужа, потому что в Москве надо всенепременно удачно выйти замуж. И что у Ани были такие планы на Севу, и ничего, что он из небогатой семьи, зато коренной москвич. Только вот Шпельский вредный и непонятно, что ему надо. Ты вот не знаешь, Майя, чего ему от девушек надо? Майя покачала головой, и монолог продолжился.

Теперь Аня перешла на обсуждение дел подруги, говорила о том, что Майя – молодец, нашла правильного мужика. Теперь главное – удержать. Если не получится, на всякий случай – пусть побольше всего покупает. Вытянуть из него по максимуму – вещи, украшения, телефон новый.

Майя поняла, что час не выдержит. Не противно. И даже не смешно. Просто она вдруг почувствовала себя намного старше Ани. Словно выросла за лето на десять лет.

Пришлось спешно переводить разговор на возможность еще одного концерта в галерее. А то и не одного. К счастью, эта тема Аню интересовала тоже очень сильно, и направление ее монолога снова сменилось. Теперь девушка пустилась в воспоминания о летнем концерте, о своих партиях, о том, что и как надо поменять в репертуаре. Майя слушала и снова кивала. В основном, Аня несла чушь, но это лучше, чем внимать ее наставлениям в обустройстве личной жизни. Туда Майя не пускала никого. А концерт – дело общее.

* * *

– Я же просил мне не звонить! – голос в трубке был крайне раздражен.

– Так мы это… на нас какой-то офицер вышел.

– Какой офицер?

– Ну, по вашему заказу. Из той строительной фирмы офицер. Все расспрашивал, кто заплатил, сколько заплатили. Сказал, что точно уже доказано – мы.

– Это ваши проблемы. Тем более что заказ вы не выполнили – лузеры! Ни систему не взломали, ни одного файла не вытащили. Так что ваши проблемы – это ваши проблемы, но если хоть где-нибудь упомянете мое имя – из-под земли достану! Связался…

– Полностью согласен с вами, Евгений Алексеевич, специалистов вы нашли не самого высокого уровня, – произнес Илья. – Разговор идет по громкой связи, так что его сейчас слушаю не только я, но и все члены правления той компании, держателем акций которой вы являетесь.

Вишенкин молчал. Но через микрофон едва слышалось его неровное дыхание. Не ожидал. И сказать было нечего. И отсоединяться уже поздно.

– На что вы надеялись, затевая игру? – продолжил Илья. – Что я не узнаю, кто стоит за последними событиями?

Вишенкин не ответил. Но и на отбой не нажимал.

– Помните, вы желали стать покупателем моего пакета акций? Так вот, я думаю, мы все же заключим сделку. Только обратную. Вы незамедлительно продадите все свои акции членам совета директоров, – Илья сделал паузу, а потом добавил: – Если, конечно, не хотите, чтобы ваша организация разорилась.

* * *

Девушка летела по ступенькам, прыгая через одну. Будто крылья выросли. На самом же деле отвалился хвост. Последний экзамен сдан на вполне положительную отметку «хорошо». И сразу совсем легко стало, и дышится особенно чудесно. Телефон пиликнул, и Майя остановилась. Она отчиталась Июлю о сдаче последнего экзамена, и вот пришел ответ.

«Добро пожаловать на пятый курс, моя скрипачка».

И снова улыбнулась. Она слышала его голос. Как он произносит тихо: «Моя скрипачка».

Майя подняла глаза от экрана, почувствовав чей-то взгляд. У основания лестницы стояла Чеплыг.

Телефон убран в карман плаща, а Майя проходит остаток ступеней спокойным шагом. Судя по всему, ей предстоит разговор.

– Привет.

– Привет, – ровно ответила Майя.

Скрипка и Арфа какое-то время молча смотрели друг на друга.

– Поздравляю, – наконец проговорила арфистка.

– Спасибо. Правда, четверка, но меня и эта оценка устраивает.

– Я не экзамен имела в виду.

Чеплыг не собиралась ходить вокруг да около. Хоть это радовало.

Майя лишь наклонила голову, выражая таким образом немой вопрос. Но и ее собеседница не торопилась теперь с ответом. Стояла, изящно опершись на перила, постукивала по ним короткими ногтями с безупречным маникюром.

– Позволь дать тебе один совет. Как человек, который прекрасно понимает твое положение.

– В самом деле? – все-таки надо что-то произнести.

– Ты молодец – вытащила джек-пот, разыграла его грамотно. Возят на хорошей машине, приодели, – арфистка демонстративно оглядела Майю с головы до ног. – Так держать, подруга. Но имей в виду: подцепить – не значит удержать. Таким взрослым и небедным дядям есть из кого выбирать. Так что помни, скрипочка, что это все в любой момент может закончиться. Будь готова. А то потом может стать очень больно. О себе надо думать в первую очередь. А этот твой на «мерседесе» рано или поздно найдет себе новую девочку, поверь мне.

Майя не поверила этому снисходительному и покровительственному голосу. И якобы полным заботы словам. Но и обижаться было не на что. Только вот разговор все равно неприятный. Очень.

– Спасибо, я поняла, – Майя шагнула в сторону. – Извини, спешу.

– Удачи, – Чеплыг посторонилась.

– И тебе.

Добрыми советами вымощена дорога в ад.

А ведь уже и в самом деле последний курс. Четвертый пролетел незаметно. А пятый промчится еще быстрее. И вот она, взрослая жизнь. Здравствуй.

Майя словно очнулась от волшебного сна. Арфистка, разумеется, не думала о благе собеседницы, когда давала свои «советы бывалой». Недоброго в ее словах было больше. Может быть, зависть. Но правды это не отменяло. Меньше года отделяет Майю от выхода в самостоятельную жизнь. Готова ли она? Наверное, нет. А должна.

В наушниках пел бетховенскую «Аврору» рояль, а Майя думала, барабаня пальцами по подлокотнику кресла. Когда-то она играла на звучащем сейчас инструменте. И отстояла свое право на другой. Теперь пришло время думать, куда ей со своим инструментом податься.

На первых курсах они с Севкой строили кучу совместных планов – юношеских и утопических, разумеется. Они их даже еще в начале четвертого курса строили. Год назад, получается. Но теперь об этом не заходит и речи.

Всеволод точно не пропадет. А вот Майя… Она усмехнулась и переключила Бетховена на Листа. Требуется что-то поэнергичнее. Аня считает, что Майя тоже не пропадет. Она же себе нашла правильного мужика. Цель всей жизни достигнута.

Простите, маэстро.

Майя резко сняла наушники и принялась ходить по гостиной. Она не верила ни Ане, ни Чеплыг. Она верила себе. Своей скрипке. И Июлю. Исходя из этого и надо размышлять о будущем. Что в июне следующего года, когда Майя получит диплом, в ее жизни будет Июль. И об ином развитии событий она думать не станет. Только так.

А значит… значит… Наверное, к такому именно направлению своей музыкальной карьеры она была подсознательно готова. Отец для Майи – пример для подражания во всем. Ну, кроме инструмента, разумеется. А папа – человек коллектива и считает симфонический оркестр вершиной музыкального действа. И папа прав. А о сольной карьере Майя никогда всерьез и не задумывалась. Возможно, свою лучшую сольную партию она уже сыграла. В ноябре. Для господина из первого ряда.

Значит, оркестр. Какой? Ну конечно же, любимый папин! После родного, разумеется, в котором служит.

Майя хмыкнула и потянулась за планшетом. Полюбуется на Венский филармонический немного, а потом будет рассматривать реальные варианты. Вообще отец заводил как-то разговор о том, что может попробовать устроить ее в свой оркестр. Но лучше попытаться самой. Да и с папой в одном коллективе… Нет, лучше как-то самостоятельно справиться. По крайней мере, попытаться.

Запись последнего новогоднего концерта из Австрии раззадорила. Пальцы зачесались. Штраусом. Никогда не любила этого композитора – точнее, ни одного из их многочисленного семейства. Не понимала и потому играла неважно. А сейчас вдруг азарт появился. Ну как так? А вдруг ее позовут в Венский, а она Штрауса не умеет? И неважно, что туда женщин не принимают. Мало ли, вдруг правила поменяются. И Майя пошла шелестеть нотами.

Не сразу дался ей Иоганн-сын. Но азарт и упрямство сделали свое дело. И «Голубой Дунай» вдруг показал свои прекрасные воды. И это стало настолько ошеломительным открытием, что наличие публики Майя осознала только по негромкому «браво» после финальных нот. Она опустила смычок и обернулась. В дверях стоял ее любимый слушатель из первого ряда – в темном костюме, белоснежной рубашке и бордовом галстуке. И сдержанно – как и все, что он делал, – аплодировал.

Майя церемонно склонила голову и неуклюже изобразила книксен. А потом улыбнулась.

– Штраус соло звучит совсем не так, как в оркестре, – это было скорее адресовано своим мыслям, чем Илье. А потом тряхнула головой, прощаясь с Иоганном-сыном, и подошла к Июлю. Он слегка наклонил голову, подставляя щеку для поцелуя. – Ты сегодня в каком ряду?

– В единственном, – абсолютно серьезно. И так же серьезно спросил: – А что звучит соло идеально?

Вам ли не знать, господин из единственного ряда?

– Вивальди, – Майя потянулась за футляром. К разговору о музыке она не была расположена, потому что именно сейчас находилась в раздумьях. И готовых ответов у нее не было. – Пошли ужинать?

Но после ужина разговор о музыке продолжился.

– Ты к чему-то готовишься? – его голос раздался за спиной. Ведь ушел в кабинет работать! Как оказался на кухне, где Майя устроилась с планшетом?

– Пятый курс – последний. Мне надо думать о будущем.

– Венский филармонический оркестр, – Илья наклонил голову, чтобы удобнее было смотреть на экран. – Это впечатляет.

Майе хотелось выключить гаджет и перевести разговор на другую тему. После слов Чеплыг… после собственных размышлений… Не готова она обсуждать это. Не чувствует уверенности. Нет почвы под ногами.

– Ты разве его слушал? Мне показалось, Вена тебе запомнилась другим.

– Слушал. Так что ты думаешь о своем будущем?

Нет, этого мужчину положительно невозможно отвлечь от намеченной цели. Майя несколько раз повернула планшет сначала в одну, потом в другую сторону. И решила все-таки поделиться своими мыслями. Теми, которыми можно.

– Мне нравятся большие оркестры. В том числе и Венский филармонический. Они даже фон Караяна в свое время на место поставили.

– И ты хочешь после окончания консерватории быть в оркестре? – Илья задавал вопросы в своей обычной манере – быстро, не давая ей много времени на раздумья. И одновременно, методично, преследуя какую-то свою цель.

– Мало ли чего… Да. Хочу. Считается, что каждого музыканта привлекает сольная карьера. Но… – Он молчал. Майя покачала головой. Илья все-таки вынудил ее продолжить разговор, к которому она не была готова. – Только оркестр дает всю радугу звуков, понимаешь? ВСЮ.

Тут она осознала, что так и сидит к Илье спиной. Невежливо. Обернулась и встретила внимательный июльский взгляд.

– Понимаю. Но… насколько я знаю, сольные выступления не отменяют оркестр. И те музыканты, диски которых мы с тобой купили, – они все выступали с оркестрами, разве нет? И получали радугу звуков. Ты даже не хочешь попробовать?

Зачем ты все это спрашиваешь? Неужели не понимаешь, что сольная карьера – это соло во всем? Это сосредоточенность только на музыке. Соло во всем, понимаешь? Один. Если и есть тот, кто рядом, – то он тень, помощник. Ты будешь моим ассистентом в карьере, Июль? Нет, конечно. Эта роль не для тебя. Значит, и соло не для меня. Потому что без тебя нет меня. Без Июля нет Мая.

– Нет. Я знаю, что не хочу играть соло, – голос звучал почему-то тихо и даже немного хрипло. – Я… если честно, я бы хотела стать когда-нибудь первой скрипкой в оркестре. Но для начала… – все-таки погасила экран планшета. – Для начала надо, чтобы взяли в приличный оркестр.

– То есть все же первой скрипкой? Но в оркестре? – продолжал он задавать вопросы с каким-то непонятным упорством.

– Это пока очень примерно. И я еще думаю над перспективами, – Майя не понимала, к чему все эти расспросы, и предприняла попытку сменить тему беседы: – Расскажи мне, как прошел твой день.

– Мой день прошел обычно и с точки зрения музыканта – очень скучно. Скажи, что ты хочешь от будущего? От своего будущего?

Непрошибаем. Не свернуть. Не стоило и пытаться. Или – иначе надо.

Она обняла и прижалась, с удовольствием чувствуя все – его тепло, руку на плече, горьковатый аромат парфюма. Вот это все – понятное. Оно здесь и сейчас. А будущее… слишком много в нем неясного.

– Все, что я могла, – я сказала. – А ты…

– А я против Венского оркестра.

В голосе его вдруг прозвучали те самые стальные ноты, что так часто были слышны в деловых разговорах по телефону. Но здесь и сейчас, дома, на кухне, когда речь идет о музыке?…

Майя рассмеялась, пряча растерянность.

– Почему? Тебе же понравилась Вена?

– Мне очень понравилась Вена, – ответил он сдержанно и мягче. Помолчал. Лишь пальцы слегка гладили ее плечо. – Но, Май, я не смогу туда летать каждую неделю. Поэтому придется тебе как-нибудь смириться с Москвой.

Она еще какое-то время улыбалась. А потом перестала. Когда смысл сказанного дошел до нее окончательно.

А ты бы летал ко мне каждую неделю? Ты рассматриваешь такую возможность? Ты… настолько… без меня… Да? То есть и ты тоже?

Все, теперь у нее нервный смех!

* * *

Понимал ли он, когда говорил, что против Вены, нереальность этой идеи в принципе? Безусловно.

Сколько их – студентов консерватории? Все молодые, мечтающие о блестящем будущем, строящие великие планы и имеющие большие надежды. У скольких из них в итоге складывается успешная музыкальная карьера? У единиц. А остальные…

Но всё же Илья оказался не готов. И сама мысль о том, что Май уедет… Может уехать… И неважно куда: в Вену или Пермскую филармонию, – была недопустимой. Невозможной. Сбивающей с ног. Так не будет.

Просто он еще не думал об этом. Просто была бизнес-война и пересдача Майей летней сессии. Просто…

А она смеялась, прижавшись лицом к его плечу:

– Меня пока никто и не зовет в Вену. И в Москву тоже. Надо думать, в общем. Про Вену поняла. Буду искать кафе с живой музыкой рядом с домом.

– А в Большом кафе же есть? – чертова невозможная по всем параметрам столица Австрии никак не выходила из головы.

Он не отпустит ее. Никуда не отпустит.

– Буфет, – поправила Майя.

– И от дома недалеко, – продолжал вслух размышлять он.

– И в самом деле, – она согласно кивала головой.

Улыбалась. Потому что в Большой, как и в Вену, – нереально.

– Первая скрипка Большого – это бы меня устроило. И дирижер там – с моим папой на одном курсе учился, папа говорил.

Они играли словами, шутили, ведя очень серьезный разговор. К которому на самом деле не была готова ни одна из сторон.

Просто потому, что он об этом не думал. Еще не думал. А вот теперь настала пора. Май права: пятый курс. И ее будущее неотделимо от музыки.

– Не бери в голову, пока только сентябрь, – она всё же подняла лицо и поцеловала его в подбородок. – Мне еще диплом получить надо.

– Конечно, – Илья обнял Майю покрепче. – И сдать зимнюю сессию.

Не отпустит. Никуда не отпустит. В Пермь тоже.

Осень. Октябрь

Музыкальное сопровождение: Ширли Бэсси. «Goldfinger»

Илья наверстывал потерянные за лето позиции, готовил пакет документов для участия в новых тендерах, отдельно развивал и продвигал на рынок проектное и архитектурное направления. Сдал в срок театр.

– Ну что, нравится? – Сургут медленно и внимательно обвел взглядом фойе.

– Да, – ответила высокая стройная брюнетка, его супруга.

Из бывших моделей, как определил про себя Илья. По всему было заметно, что женщина не специалист в области культуры, но искренне увлечена своим начинанием.

– Пойдемте в зрительный зал, – предложил Илья.

Там все было в полной готовности: сцена, ряды кресел, даже место для небольшого оркестра предусмотрено, если таковой понадобится.

– Ой, как здорово! – не сдержалась красавица-брюнетка. – Осталось только занавес на место пристроить.

– Успеете подготовиться к премьере? – поинтересовался Илья.

– У нас все готово уже! Мы каждый день репетируем – снимаем помещение.

– А реквизит, декорации, костюмы? – Илья понимал, что не должен спрашивать, но с каким-то самому ему непонятным упорством продолжал расспросы.

И добился уважения в глазах владелицы театра.

– Костюмы готовы давно, – ей льстил интерес к предстоящему спектаклю. – А что касается декораций, так их почти не будет. Новое прочтение классики – актуально, современно, минималистично. «Черный квадрат» Малевича на заднике и пять больших кубов разных цветов на сцене. Да вы и сами все увидите. После такой помощи в обустройстве театра, Илья Юльевич, приглашение на премьеру – самая малая моя благодарность.

И она совсем не думала о тех деньгах, которые потратил на эту забаву стоявший рядом молчаливо наблюдавший за собеседниками Сургут.

Через неделю Илья получил приглашение на спектакль на два лица. Разработанный дизайнером конверт был украшен разноцветными квадратами. Наверное, так подчеркивался предстоящий минимализм и актуальность. Пока Илья раздумывал над тем, что сейчас каждый второй пытается представить публике собственный оригинальный взгляд на жизнь, зазвонил телефон. Что-то потребовалось хозяйке галереи.

– Добрый день, – ответил он, соединившись.

Хозяйке потребовался концерт. Она осторожно поинтересовалась, нет ли у музыкантов желания повторить летнюю акцию с обновленным репертуаром и дать, допустим, не одно, а три осенних выступления. И уже за плату, чисто символическую, конечно, но все же.

– Студенты, сами понимаете, – говорила она в трубку. – Им не помешает, а галерея расширит область своей деятельности.

– Я думаю, что вам по этому вопросу лучше поговорить с Майей, – ответил Илья. – У них пятый курс, выпускной, очень ответственный год. Хотя, может быть, эти публичные выступления, наоборот, помогут молодым исполнителям. Вы не против, если я дам номер вашего телефона Майе и она сама вам перезвонит?

– Конечно, Илья Юльевич, буду благодарна.

Домой он вернулся раньше обычного, потому что после обеда была деловая встреча в центре города, после которой возвращаться в офис не имело смысла. Разобрать рабочую почту с таким же успехом можно и дома. Тем более что там его ждала Май. И даже встретила радушно:

– Что так рано? – поинтересовалась, поцеловав в щеку. – Я едва успела любовника в шкаф спрятать.

– Уместился? – Илья расстегнул плащ.

– У тебя большие шкафы, на любой размер! – бодро ответила Майя, широко улыбаясь.

А после, когда Илья повесил плащ, коснулась губами подбородка. Почему ей нравилось целовать именно туда, он не знал. Но было в этом что-то абсолютно майское, не похожее ни на что другое.

– Придется заказать мастеру полки. Много, чтобы был лимит по размерам, – решил Илья.

– Гномы? Карлики? – угомонить Майю оказалось невозможно, поэтому вместо ответа он прошел в спальню и, широко распахнув шкаф, начал внимательно изучать его содержимое.

– Твои джинсы на кровати! – послышалось за спиной. – И стрелки наглажены.

– Я вижу, – он не обернулся.

Вместо этого прошелся ладонью по висящей на плечиках одежде. Джемпера, блузки, водолазки, брюки, пара юбок. Платье с летнего концерта. Все не то.

– Мои вещи тебе точно малы – и не присматривайся, – Май подошла сзади и положила голову ему на плечо. Он почувствовалось, как напряглось ее тело, потому что Майя поднялась на мысочки.

И они вместе молча рассматривали содержимое шкафа. Ни карликов, ни великанов там не было. Просто одежда, купленная им. Одежда Майи.

Наконец Илья захлопнул шкаф и повернулся, заставив девушку отступить на шаг.

– Май, нам нужно поговорить о… разных важных вещах.

Ее взгляд сразу же стал серьезным и внимательным. Она вообще за последние три месяца научилась быть очень серьезной. Словно выпускница института благородных девиц, Май тихо села на край кровати с абсолютно прямой спиной и сложила руки на коленях. Приготовилась.

Смотреть на такое было сложно. Досталось тебе, девочка, правда? А ведь это только начало. Илья вздохнул и сел рядом.

– Май, моя работа… она предполагает посещение различных мероприятий. Это могут быть какие-то презентации, вечера. Некоторые из них действительно интересны, а на некоторые приходится ходить, соблюдая деловой этикет. В любом случае, такие вещи – часть моей жизни, это общение с определенным кругом людей.

– Ты не поверишь, но я что-то такое о тебе подозревала.

Майя пыталась иронизировать, хотя голос ее звучал напряженно и в глазах читалась тревога. Илья продолжил:

– Некоторые мероприятия я посещаю один, но есть такие, на которые… лучше ходить вдвоем. И скоро будет один такой вечер. Моя компания делала ремонт частного театра. Его владелец – очень важный влиятельный человек. Ремонт был сделан в срок и качественно. В итоге я получил приглашение на открытие сезона.

Май молчала. Илья тоже замолчал, подбирая слова. Она сидела все так же, словно на уроке, который потом предстояло выучить.

– С одной стороны, это развлечение – спектакль, с другой – работа. Я должен там быть… и я хочу, чтобы ты пошла со мной.

Она ответила не сразу. И руки с колен убрала не сразу. А для него было так важно ее решение. И ее слова. Илья чувствовал, что в этот момент многое решается. Для него решается.

– Я тоже хочу пойти с тобой, – наконец сказала Май. – Очень.

Он улыбнулся и обнял ее за плечи, прикоснувшись губами к макушке. У него ведь тоже было свое любимое место.

– То, что висит в шкафу, не годится для этого вечера. Концертное платье – летнее, поэтому тебе придется подготовиться к предстоящему мероприятию.

– Меховой комбинезон? – Май расслабилась, и это было хорошо.

– Можно и его, – согласился Илья. – Вначале фуршет в фойе, а потом уже сама премьера. Я думаю, что мех в этом случае нужен не очень теплый, а то тебе будет жарко.

Она засмеялась и совсем стала собой.

– Нужен рыбий мех! Из пайеток, – а потом все же серьезным голосом: – Как именно я должна приготовиться?

– Нужна одежда на вечерний выход, – начал объяснять Илья и снова поцеловал в макушку. Май пахла… домом.

Их домом, который он в какой-то момент перестал считать только своим. Она сама была дом. – Но не откровенно вечернее платье. Возможно, костюм. Подходящая обувь, – посмотрел на ее короткие ногти, – можно сходить в салон и сделать маникюр. Я переведу на твою карту деньги, завтра после обеда дам водителя, ты поедешь и купишь все, что надо.

И все же Илья ее испугал. Май слегка отодвинулась и, поднеся свои пальцы к глазам, сначала стала их придирчиво разглядывать, а потом, в раздумьях, грызть ногти – занервничала, осознав масштаб события. Илья перехватил тонкие руки и сжал в своих ладонях. Майя молчала.

– Май?

– Много денег переведешь? – звонким, выдавшим ее голосом. – На билет в Вену хватит?

– Я переведу столько, чтобы хватило на туфли, но было недостаточно для побега в Вену, – спокойно ответил он и добавил: – Без меня.

– Эх… – Майя обреченно вздохнула и положила голову ему на плечо. – Я постараюсь тебя не подвести. Раз уж с Веной не получилось.

– Не волнуйся, я буду рядом.

– Тебе не придется ходить на шпильках!

Это был весомый аргумент, произнесенный с нервным смешком.

– Вот никогда даже не подозревал, что ты можешь быть трусишкой.

Она терлась носом о его шею, ища поддержки, и Илья, откидываясь назад, потащил Май за собой. Она оказалась лежащей сверху. Так проще было обнимать. Хотелось взять в ладони ее лицо и уверить, что ничего страшного не случится – он не позволит.

Верь мне, девочка. Ты уже готова.

– Я не тру-у-ус… – Илья почувствовал, как она медленно потянула за галстук, перед этим ослабив узел.

И он бы с удовольствием поддержал ее начинание, только разговор был серьезным и незаконченным, и предстояло самое трудное, то, что Илья постоянно откладывал на потом, щадя ее чувства. Но с учетом будущего…

– Это не все, – пришлось поймать руку Май и вынуть галстук из ее пальцев.

Майя вздохнула и села на Илью верхом.

– Я слушаю.

А он снова искал слова. Говорить о щекотливом, лежа на спине и чувствуя, как Май что-то выводит пальцем на его рубашке, было не совсем то, но все же…

– Я никогда не спрашивал, какая у тебя стипендия и какими средствами ты располагаешь для собственных трат. Но теперь ежемесячно на твою карту станет приходить определенная сумма. Будешь распоряжаться ею сама: парикмахерская, покупка обуви, что-то нужное для музыки…

* * *

Разговор перестал быть забавным даже в минимальной степени. Он стал не просто очень серьезным – а каким-то даже… неудобным. И сидеть верхом на Илье стало тоже неудобным. Майя перекинула ногу и сползла на край постели.

А ведь он не сказал ничего нового. Ничего. Просто уверенной рукой и спокойным голосом снял покров с ее иллюзий – вольных и невольных. И все, о чем он уведомил, уже давно, прочно и уверенно существовало в их отношениях. Она жила в его доме. Кушала купленную и приготовленную на его деньги еду. Дорогие подарки и другие знаки внимания – неделя в роскошном загородном клубе, прогулка на воздушном шаре. Все это имеет определенную стоимость в финансовом эквиваленте. И сейчас Илья просто подвел итог. И проставил окончательную цену.

Господи, какая дрянь лезет ей в голову!

– Я поняла. Ужинать будешь? – голос все равно прозвучал резко. И резким было движение, когда решила встать. Ей стало как-то вдруг – тесно, душно, темно? – здесь, в спальне.

Только Июль не дал ей встать. И вот они оба сидят на краю постели, плечом к плечу. И звучит его негромкий голос:

– Май, послушай. Послушай внимательно. Мы выйдем с тобой вместе. Это будет закрытое мероприятие. Только по приглашениям. Это… определенное общество. А для тебя театр станет официальным выходом. С этого момента ты – моя девушка. Для всех. Не только для нас с тобой. Другой статус. И как прежде не получится. Я понимаю, как это непросто, и не хочу обидеть тебя, но… на спектакле все не закончится, будут и другие… вечера, встречи, знакомства. Для всего этого нужны деньги. Тебе будут нужны деньги.

Ей казалось, что каждое слово, сказанное Ильей, с негромким щелчком проворачивается у нее в голове. Пытается там улечься. Встать на свое место в общей картинке-пазле. Какие-то слова ложились, а какие-то – упорно выскакивали. Как, например, слово «девушка».

– Закрытое мероприятие? Всегда мечтала попробовать себя в роли девушки Бонда. Я все поняла, ноль-ноль-семь. Буду рачительно распоряжаться деньгами и не откладывать тайком на побег в Вену.

Майя сама чувствовала цыплячье-желтую инфантильность своих слов, самого тона. Но ничего не могла с этим поделать. Слишком много всего за один раз.

Его ладонь легла на ее плечо. Твердые губы коснулись виска.

– Май… – он как-то так особенно произносил это слово, каким-то удивительным тембром и дыханием, что от этого всегда становилось светлее на душе. Хоть самую чуточку, но светлее. – Я все понимаю. – Губы сместились чуть ниже. – Не обижайся, пожалуйста. Жить со мной непросто, я знаю. Но если ты решилась, придется принимать все это. Мне кажется, уже пора. – Его щека потерлась о ее волосы. – Ты мне очень дорога… очень…

Ты мне дорога… очень…

Да к черту этот пазл! Что не встает на место, вобьем смычком!

И сразу на первый план вышло главное – его теплая рука на плече, ритм его дыхания. Майя уткнулась носом в мужское плечо, а Илья продолжил – совсем другим, деловым тоном:

– Мне кажется, у тебя скоро будет концерт.

А она только-только пришла в себя!

– Да? – только и смогла произнести.

– Та галерея хочет музыкальные осенние вечера.

Точно – к черту пазл!

– Правда?! – с летним выступлением у Майи связано столько прекрасных воспоминаний, что перспектива повторить его кажется настоящим чудом.

Илья своим излюбленным жестом приподнял ее подбородок.

– Правда. Ты готова?

– Нет, – не до того было. Сессия и куча других дел и забот. – Нет. Но буду готова. И к концерту, и к выходу в свет с Бондом.

У Майи в голове вертелась тысяча вопросов про концерт, но Илья ответил коротким: «Все подробности – у хозяйки галереи, я дам тебе ее номер телефона». А потом пришла очередь Майи оказаться спиной на постели. А Июль хоть и сверху, но все еще в галстуке.

Непорядок!

* * *

Майя позвонила хозяйке галереи. Честно сказать, не помнила потом, как вела разговор. Два момента только четко отложились в памяти: дата первого концерта и сумма гонорара. Гонорар, вы подумайте только!

Известие о том, что выступления в галерее возобновятся, да еще за них заплатят денег, вызвало бурю восторгов у молодых музыкантов. А потом, когда буря улеглась, сразу полезли проблемы.

– Нам нужен новый альт, – они сидят втроем в буфете, Аня церемонно пьет зеленый чай, Сева – черный вприкуску с беляшом, а Майя – кофе. Заразилась от кое-кого привычками. – С нашего курса. А то эта девочка… как ее там… совсем не умеет играть. Навыка нужного еще нет.

– А ты у нас прямо профессионал! – тут же вспылил Севка. Даже беляш отложил. – С каких это пор пятикурсники – эталон и мерило?

– Она ошиблась во время концерта!

– Мы с Юлей занимались весь август! – Севка сказал и тут же осекся. И снова принялся жевать.

Аня сверлила его недовольным взглядом.

– Боюсь даже спрашивать, чем… именно… вы занимались.

– Вот и не спрашивай, раз боишься! – Майя в который раз поразилась, как изменился Севка. Куда делся милый и мягкий Сева? Новый Шпельский был нервный, злой на язык и имеющий по каждому вопросу свою точку зрения. Не изменились в нем только исполнительское мастерство и аппетит. Ну и к Майе он относился по-прежнему. Потому что friend in need is a friend indeed[22]. И они с Севкой indeed.

– Майя, ну хоть ты скажи ему! – Аня решила искать поддержку в другом месте. – Нечего смешивать личную жизнь и работу!

Какой же это детский сад – на фоне всего, что случилось в жизни Майи после того концерта. И потом, Сева ей друг. А Аня, все-таки – просто девочка-сокурсница. Хорошая девочка. Но не друг.

– У нас сыгранный квартет, – Майя поразилась, как твердо прозвучал голос. – И менять мы ничего не будем. Юлю, если что, подтянем по уровню. Да, Сева?

Севка решительно кивнул, допивая чай. Аня обиженно поджала губы, но промолчала.

Разговор с Аней и Севой оставил неприятный осадок, но Майя оптимистично для себя резюмировала, что лиха беда начало. И поехала выполнять следующий пункт программы дел на сегодня. Ей надо было купить наряд для похода в театр. Самостоятельно. Совсем.

Сегодня она долго смотрела на сумму, высветившуюся в мобильном банке. Долго смотрела и все никак не могла понять, как реагировать. И в итоге решила – никак. Эти деньги – по ее меркам не просто большие или огромные, а какого-то вообще иного порядка – не ее. А для того, чтобы соответствовать высокому статусу девушки Бонда.

В Пассаж она вошла почти без робости. Но идти сразу же за покупкой не торопилась. Для начала надо понять, что ей нужно. Майя не спеша двинулась вдоль галереи бутиков, размышляя.

С платьем на концерт все было понятно – она отчетливо представляла себе формат мероприятия. Но сейчас иной случай. И они идут вдвоем. Как пара. И ей надо… обязательно надо не подвести Илью. Не выглядеть смешно или нелепо. Не быть одетой некстати.

Майя три раза совершила круговой променад, прежде чем образ в голове сложился отчетливо. Да, точно. Теперь главное – найти воплощение этого образа в одном из бутиков. Но с этим проблем быть не должно. Как и с оплатой.

Перед тем как выйти из спальни на суд бондий, Майя еще раз придирчиво оглядела себя в зеркало. Все так, как она и хотела. Узкие брюки со стрелками, пиджак сюртучного кроя с атласными лацканами и белый шелковый скромный топ. Она была уверена, что должна выглядеть именно так – закрытые руки и ноги, темная ткань, строгий силуэт и немного белого – чтобы добавить нотку легкости. Но правильно ли Майя угадала посыл – вот в чем вопрос. Что же, сейчас узнаем.

Сидящий в кресле в гостиной Июль долго смотрел на нее с привычно непроницаемым выражением лица. А потом проговорил:

– Убери волосы наверх.

Что оставалось делать, если иной реакции не было? Майя послушно собрала волосы в горсть и подняла к затылку. Так и стояла с задранной вверх рукой, пока он не улыбнулся.

– Отлично.

Пальцы разжались, отпуская волосы врассыпную по плечам. А Майя выдохнула.

– Тебе правда нравится?

– Да. Настоящая девушка Бонда.

Майя улыбнулась. Похоже, у них появился новый повод для шуток. Она вытянула правую руку вперед, придерживая запястье левой. И поразила Июль-ноль-семь точным выстрелом из указательного пальца. После чего дунула на свежий маникюр и гордо удалилась в спальню. Очередное испытание пройдено.

На следующий день Илья принес черный клатч, искусно украшенный «рыбьим мехом». Сумочка идеально и точно дополнила образ.

* * *

Май была прекрасна. Илья ловил себя на том, что постоянно бросает взгляды в ее сторону, наблюдая, как она хмурится, стоя перед зеркалом и переделывая прическу, как поправляет лацканы пиджака, как сосредоточенно надевает туфли на высоком каблуке. И в последний момент:

– Я забыла духи!

Он принес ей флакон из спальни, и она, уже стоя у самой двери, наносила ароматные капли на шею и запястья.

– Ты прекрасна, Май.

– Правда-правда?

Она была очень собранной, словно и правда получила спецзадание, которое необходимо выполнить, а в машине выяснилось, что не знает, на какой спектакль они едут. Майя не спросила, занятая подготовкой к выходу, в котором само представление имело второстепенное значение, а Илья не сказал. Хотя должен был.

Он потянулся рукой к бардачку машины и вынул оттуда приглашение.

– Грибоедов, «Горе от ума», – прочитала вслух Май.

Отсутствие на дороге пробок позволило добраться быстро. До начала спектакля оставалось более сорока минут, но холл уже был полон гостей. Играла тихая музыка, присутствующие стояли группками вокруг небольшого, с подсветкой фонтана, обменивались приветствиями, беседовали.

Илья считал, что фонтану там не место, но супруга Сургута мечтала о нем, поэтому все сделали в соответствии с пожеланиями заказчика.

Официанты обходили приглашенных, предлагая им шампанское, в дальнем углу был стол, сервированный канапе и легкими закусками.

Молоденькая девочка в бесформенном платье с принтом из разноцветных квадратов раздавала программки.

Конечно, присутствовали журналисты, уже задававшие вопросы известным актерам, приглашенным на премьеру. Конечно, фотографы щелкали камерами, выбирая для объектива те лица, на которые с интересом будут смотреть в колонке светских новостей.

Все как обычно. Все как всегда.

Илья чувствовал, насколько крепко пальцы Май стиснули его ладонь, он ответил легким пожатием. Все хорошо, девочка.

Илья нашел взглядом хозяев вечера и, продолжая держать Майю за руку, направился к ним.

– Илья Юльевич, – приветствовал Сургут, – рад видеть.

Мужчины обменялись рукопожатиями, владелица театра оценивающе разглядывала Май. Дальше последовал необременительный обмен любезностями. Илья еще раз услышал слова благодарности за помощь, сам, в свою очередь, поздравил с открытием сезона и пожелал удачи, а в конце Сургут, коротко взглянув на Майю, произнес:

– Не будете против, если я украду у вас Илью Юльевича на несколько минут?

И, не дожидаясь ответа, отошел в сторону. Илья высвободил руку, прошептав на ухо: «Девушки Бонда очень смелые», – и последовал за Сургутом, оставив Майю в компании хозяйки вечера.

Все оказалось просто – Сургут купил землю в Подмосковье и хотел устроить там настоящую усадьбу с большим домом, верандой, гостевыми флигелями, садом и парком.

– Жена полна идей, а как все совместить на одной территории – непонятно. Там такой вид на реку и на лес нетронутый, что заставлять его лишними постройками не хочется.

Все же он был умным мужиком, этот Сургут.

– Для начала надо посмотреть место, и, наверное, вместе с архитектором, – ответил Илья.

– Ты уж посмотри, Илья Юльевич. Архитектор-то есть? – в глазах блеснула хитринка.

– Есть.

– Добро. Следующий вторник у тебя свободен?

Это был уже заказ. Который он не должен упустить.

А вот Май упустил. Все время стоял так, чтобы не терять ее из вида, но обзор загородил дородный мужчина, а когда он отошел в сторону, Майи уже не было. Закончив разговор с Сургутом, Илья стал искать глазами девушку в темном брючном костюме.

– Слушай, ты с ним знаком? С самим Сургутом?

Илья повернул голову. Перед ним стоял Лёня. Выглядел он не лучшим образом, хотя одет был с иголочки. Однако мешки под глазами и характерная краснота кожи говорили о разгульной жизни, с которой, похоже, завязывать не собираются.

– Знаком, – ответил Илья.

– Здорово! – бодро поприветствовал Лёня и протянул руку.

Илья раздумывал, пожать ее в ответ или нет, а глаза искали Май. И не находили. Куда она делась?

Руку все-таки пожал.

– Привет. Не боишься при всех такое знакомство обнародовать?

– Да ты что! Мы же друзья. Слушай, а ты с Сургутом хорошо знаком?

– Я не сказал бы, что хорошо, но знаком. Ты без невесты?

Где же Май?

– Да какая там невеста! На баб вообще не везет. Только думал – вот оно, оказалось, папаша ее во что-то вляпался, по всем каналам прославили. Хорошо, что жениться не успел, быстро удочки смотал. А она вон уже с другим мужиком, – Лёня нервно кивнул в сторону, Илья проследил за его взглядом и увидел Алису. – Смотреть противно. Слушай, а как ты сюда попал? Тут только по приглашениям. Мне случайно перепало. Знакомый ногу сломал, ну и чтобы не пропадало… хотя если ты знаком лично… Познакомишь с Сургутом? А как ты на него вышел?

– Я не выходил. Он мой заказчик. Я готовил театр к открытию, – Илья ничего не ответил на просьбу о знакомстве, но и сказанного оказалось достаточно.

Лёне потребовалось время, чтобы осознать услышанное. От удивления у него даже рот приоткрылся:

– Ты хочешь сказать… это твой партнер? И вот этот театр?…

Илья молчал. Май в центре зала не было, жена Сургута в компании с известной актрисой позировала фотографу.

– Мне нужно идти, – сказал, собираясь развернуться.

Но Лёня схватил его за рукав:

– Погоди, ты что же, все это делал, когда фирма накрывалась? Я уж думал, ты не выплывешь, если по чесноку. Писали, что потерял много контрактов.

– А этот не потерял. Сургут позвонил и сказал, что ждет выполнения работ в срок и соглашение действительно. Не испугался.

Илья говорил бесстрастно, глядя прямо в глаза Лёне, и тот не выдержал пристального взгляда, убрал свою руку.

Он понимал, что Май не могла никуда деться, что она внутри театра и ничего страшного не произойдет. Но все равно беспокоился, вынимая телефон и ища нужный контакт в телефонной книге.

– Привет, Илья, – раздался за спиной знакомый голос.

Он поднял голову и обернулся. На лице Алисы играла лучезарная улыбка.

– Привет.

– Все-таки решил вывести ее в свет? – как всегда без предисловий. – Не боишься новой шумихи после недавно стихшей?

– Нет. Я уже месяц как никому не интересен, да и поддерживать интерес к своей личной жизни не намерен. Зачем любопытным скучный герой, когда есть более интересная особа?

Женская улыбка стала еще лучезарнее. Алиса, в отличие от Ильи, обернула к своей пользе скандал и внезапную славу.

Алисой воспользовался бизнесмен, которому был необходим пиар, и теперь эта пара не сходила с обложек. Илья оглянулся. Бизнесмен с кем-то оживленно разговаривал невдалеке.

– Он оплатил мои долги, – тихо проговорила Алиса, – а я теперь отрабатываю.

– Наверное, больше не стоит жить в долг, – так же тихо ответил Илья. – Как отец?

– Под следствием, – с нее вдруг враз слетело все показное-глянцевое, – но есть надежда выбраться. А вообще… – Алиса подняла глаза, – я благодарна тебе за последнюю встречу. Пусть она прошла не так, как я думала, но… я воспользовалась советом и успела устроить свои дела, не полностью, конечно, но… как сумела. Что-то продала, что-то купила, что-то отложила… Вот рассчитаюсь с ним, – небрежный кивок в сторону любовника, – и начну с чистого листа. Наверное.

Илья молчал. Ему нечего было сказать.

– Ты иди, твоя девочка вон там, – Алиса указала рукой в сторону, – музыку слушает.

* * *

Когда Майя осталась наедине с хозяйкой театра, девушку охватила неловкость. Одно дело стоять рядом и улыбаться, и совсем другое – говорить с совершенно незнакомым человеком. Который к тому же разглядывает тебя – внимательно и с некоторой… снисходительностью? Или любопытством?

– Вам нравится?

Очевидно, речь идет о внутренней отделке театра. Майя послушно обвела еще раз взглядом вокруг.

– Да. Очень красиво.

– Это ваш Илья постарался. Вы меня извините, Майя, но я должна выполнить обязанности хозяйки мероприятия по отношению к другим гостям.

Женщина уже улыбалась и махала кому-то рукой. И вот Майя осталась одна. Переваривая «ваш Илья». Наш?

И решительно кивнула сама себе. Конечно, наш! Чей же еще?

И тут в ее мысли вторглись звуки. Струнные.

Кто-то играл на арфе, и весьма неплохо. Майя пошла на звук.

На небольшом постаменте действительно стояла арфа. А играла на ней… Чеплыг.

Майя даже сначала подумала, что обозналась, но тут арфистка подняла взгляд от струн. Нет. Не обозналась. Чеплыг слегка сбилась, но, наверное, во всем зале это заметила только Майя.

Они так и смотрели друг на друга. Арфистка в концертном платье играла. Скрипачка в строгом брючном костюме слушала. Обе – студентки пятого курса консерватории, у обеих, по мнению одной из них, много общего в их положении. Но сейчас их разделяла невидимая, но четкая черта.

– Все нормально? – Илья подошел совсем неслышно. И с шампанским. Майя взяла бокал, поблагодарила и отпила, не чувствуя вкуса – только холод и пузырьки. И снова вернулась взглядом к арфе. Грань, разделяющая девушек, обозначилась еще четче. И по взгляду арфистки читалось, что она это тоже понимает.

– Ты ее узнаешь?

– Нет, – Июль скользнул мимолетным взглядом по девушке с арфой. – А должен?

Судя по тому, как смотрела Чеплыг теперь на Илью, – арфистка точно считала, что мог бы и запомнить.

– Это девушка с моего курса.

Илья бросил туда еще один взгляд, чуть более внимательный.

– Этот вариант с живой музыкой и буфетом тебе не подходит.

– Почему? – Майя знала, что будет еще долго вспоминать и размышлять об этой неожиданной встрече. Чеплыг уже явно думает о своем будущем. – Живая музыка, живые слушатели, живые… деньги.

– Здесь нет всей радуги звуков, – Илья взял Майю за руку и привычно переплел свои пальцы с ее. – Пойдем. Двери в зрительный зал уже открыты.

Если ты впервые в жизни надела десятисантиметровые шпильки – такая поддержка очень кстати. Но привычка держаться за руки и переплетать пальцы была никак не связана с каблуками.

И все-таки каблуки ее чуть не подвели – когда, уже после спектакля, Майя осталась без поддержки теплой июльской руки. Илья пошел брать вещи в гардеробе, а Майя аккуратно стояла у стеночки, никого не трогала. А вот ее тронули. Проходящий мимо мужчина задел ее плечом – слегка, но Майе хватило. И она тут же судорожно вцепилась в мужчину. Потому что другая ладонь предательски скользнула по гладкой стене.

– Ради бога, извините! – мужчина придержал Майю за локоть. Теперь они держали друг друга оба – она его за плечо, а он ее за локоть. Майя пальцы разжала, а вот он – не торопился. Разглядывал. – Какие красивые девушки ходят на модные спектакли.

Майя отступила на шаг. Отступила бы и на два – но шпильки снова подвели и пришлось ловить равновесие. Ей не нравилось, как этот человек смотрел на нее. Нормальный прилично одетый мужчина, и, наверное, его даже можно назвать интересным. Но вот взгляд… На Майю так мужчины никогда не глядели. Так, что кажется, на ней вместо строгого брючного костюма – легкомысленная комбинация. И стало настолько некомфортно, если не страшно, что Майе пришлось заставлять себя не оборачиваться, чтобы посмотреть, где Июль. Ничего ужасного не происходит. Просто к ней… как это говорят?… – клеятся.

– Вас жена зовет, – Майя кивком головы указала ему за плечо. Но собеседник лишь широко улыбнулся. Он явно был настроен на продолжение диалога.

– Я пришел один. А вы?

Раздавшийся за спиной голос Майя встретила вздохом облегчения.

– А она пришла со мной.

В накинутое на плечи пальто Майя куталась, словно это был плащ-невидимка.

– Вот это сюрприз! – мужчина был и в самом деле удивлен. Поднял руки вверх, что означало, видимо, жест капитуляции: – И давно?

– Давно, Леонид. Нам пора идти.

Он привычным жестом взял Майю за руку. А она сжала его пальцы и раздумывала, сильно ли обидела знакомого Ильи. Впрочем, судя по июльскому лицу, ему на мнение этого Леонида – плевать.

По дороге к машине Майя спросила, понравился ли спектакль. Чувствовалось в Илье некоторое сдерживаемое напряжение, и это было связано с тем его знакомым. На Майю Июль не сердился – она это просто знала. И, открывая дверь машины, Илья ответил на вопрос:

– Для частного театра неплохо.

В машине Майя позволила себе то, о чем мечтала последний час, – стянула шпильки. За стоном облегчения и звуком заработавшего мотора едва расслышала его слова.

– А тебе как спектакль?

Решила ответить честно. В конце концов, Илья только отделывал театр, а не ставил сам спектакль. Не нравились Майе эти авангардные постановки классики. Почему бы не делать современные трактовки современных же авторов? А Шекспира оставьте вечности.

– Хорошо, что Грибоедов не дожил до этой постановки, – Майя прикрыла глаза и со вздохом вытянула ноги. Натуральный испанский сапожок, пусть и made in Italy[23].

Глаза тут же пришлось открыть, потому что ей на колени что-то легло. Пара шерстяных носков с помпонами! На левом была вертикальная надпись – «девушка», на правом – «Бонда». Майя негромко пискнула от восторга и тут же принялась натягивать то, чего не хватало для полного и окончательного счастья.

– Наш размерчик! У самого Бонда тоже есть вязаные носки?

– У Бонда есть девушка, – машина тронулась с места, управляемая уверенной рукой.

– В носках! – она подняла палец вверх. – Носки – это главное в девушке Бонда. Спасибо, ноль-ноль-семь.

Щека, которой она коснулась губами, так же привычно гладка и горько-ароматна. А Майя по дороге мурлыкала: «I’m just a simple Bond’s girl, I’ve two socks on my legs»[24] на известный мотив. И сегодня ее пение не вызывало ровно никаких нареканий. Только легкую улыбку.

Дома ноль-ноль-семь изумил ее. Оказывается, он умеет делать коктейли. То есть, когда подначивала Илью «взболтать, но не перемешивать»[25], она и подумать не могла… А теперь ее пиджак устроен на спинке стула, сама Майя сидит на столе, болтает ногами и любуется тем, как красиво стукаются друг о дружку помпоны. А потом переключает внимание на то, что еще красивее помпонов.

Мужчина в черных брюках и белой рубашке с закатанными до локтя рукавами, уверенно смешивающий тот самый знаменитый коктейль. Такой красивый мужчина, что дух захватывает. Как в черно-белом кино сороковых годов. И вот киногерой протягивает ей бокал.

– Тост? – вопрос сорвался с губ сам собой.

У него почему-то очень серьезный взгляд. Словно бы он не на кухне, а на… даже так и не поймешь, где. И этим серьезным взглядом он сначала посмотрел на помпоны, а потом ей в глаза.

– За начало.

Ок. За начало – так за начало. Майя отхлебнула смело, а потом пришлось дышать носом. Она не знала, что водки в ее бокале ровно вполовину меньше, чем в его, но и это оказалось слишком крепко.

Пришлось срочно выуживать оливку из своего коктейля. А потом – и из его. Снова качнулись помпоны.

– Спасибо за чудесный вечер. За Грибоедова обидно, но остальное было… прекрасно.

Илья стоял рядом и молча смотрел на Майю.

Самое красивое – когда у него улыбаются глаза.

* * *

Вишенкин продал свой пакет акций, который был поровну разделен между всеми членами правления. Деловая репутация этого человека была теперь сильно подмочена. Он рискнул, но проиграл. Найти в таких условиях новых добросовестных и надежных партеров будет очень сложно. Практически невозможно, если говорить о чистых сделках. Впрочем, дальнейшая судьба Вишенкина Илью не интересовала.

* * *

– Я думаю, – Юля стоит у окна и мечтательно смотрит за стекло, – что, когда Брамс писал эту музыку, шел дождь. Как сейчас.

– Ну конечно, ты же лично присутствовала при этом! – не сдерживается Аня.

– Перестань! – тут же рявкает Севка.

А Майе хочется заткнуть уши. Первая же репетиция – и случилось то, чего она боялась. Конфликт не только не исчез, а начал набирать обороты. И что делать – Майя не представляет. Им надо отыграть минимум три концерта. И, возможно, еще будет предновогодний. А Аню с Севой мир никак не берет. Кто бы мог подумать, что личная жизнь ее друга детства станет камнем преткновения? Да кто бы мог предположить, что эти самые камни придется как-то разбивать самой Майе? Кажется, она видела в июльской библиотеке умного вида книжку на тему конфликтов. Надо будет посмотреть.

* * *

Илья листал специальный выпуск журнала с обзором строительных компаний. Интервью, рейтинги, аналитические статьи и прогнозы развития. Отличный материал и отличная реклама.

Именно так, как он хотел.

Голова была занята Сургутом. Встреча с выездом на участок, о которой договорились в театре, состоялась. Это действительно было очень красивое место с нетронутой природой. А Сургуту принадлежал очень приличный кусок земли.

– Вот это поле, – обвел он правой рукой, – засажу деревьями. Через несколько лет будет настоящий лес. Вот здесь, – левой рукой, – еще не решил. Может, оставлю так. Иногда людей видеть не хочется. А тут такие места… по грибы буду ходить или на рыбалку. А сам дом поставлю у реки.

И они пошли к возвышенности. Недалеко текла река.

– Красота? – спросил Сургут и, не дожидаясь ответа, продолжил: – В общем, мне нужно что-то дельное, чтобы дом, баня, все как полагается. Ну и чего там моей жене в голову взбредет, тоже уместить, но чтобы не портило! Сделаешь?

– Сделаю.

Легко сказать. Особенно если супруга на этом же месте собиралась сделать нечто совершенно европейское, в духе «французского шале».

– Я бы здесь устраивала девичники, – проворковала она. – Понимаете, подруги, разговоры, обмен сплетнями под хорошее вино. Да вы, наверное, это себе отлично представляете. Ваша же девушка устраивает девичники?

Илья задумчиво посмотрел на собеседницу:

– Нет.

– Нет? – в голосе той послышалось нескрываемое удивление. – А что же она делает в свободное время?

– Играет на скрипке.

Май снова готовилась к концерту. Только уже не так фанатично. Первое мероприятие дало некоторый опыт и самостоятельность. Илья наблюдал и был рядом, чтобы помочь с организационными вопросами. На этот раз их было совсем немного. Майя с владелицей галереи отлично справлялись вдвоем.

Каждый вечер она играла. Выбегала встретить Илью с работы, вместе поужинать – и в репетиционную. Он видел лишь, как прыгают пушистые помпоны на стройных ногах.

А через пару минут за закрытой дверью раздавались звуки музыки.

* * *

– Ну я же прав?

– Сева, – Майя устало вздохнула и закрыла книгу. Она нашлась в библиотеке. «Разрешение конфликтных ситуаций в коллективе», то, что надо. Еще бы понять, что на этих страницах написано. – Ты прав. Аня права. Юля права. Все правы. И при этом работать невозможно.

– Слушай, ну как ты не понимаешь! – Шпельский артистически взмахнул своими длинными контрабасными руками.

Чайник, две чашки, два блюдца и сахарница опрокинулись-покатились-посыпались-попадали тоже очень артистично. И даже мелодично-музыкально. Звонким финальным аккордом рухнул поднос. Через пару секунд Севка стоял в озере разноцветных осколков и смотрел огромными, виноватыми и несчастными глазами.

– Майка, прости! – трагическим, практически гамлетовским шепотом.

– Стой на месте! – Черт, где в этом доме веник? И есть ли он вообще? Стыд и позор, полгода живет в квартире и даже не знает, есть ли в ней… щетка. Нашлась в хоз. комнате. И совок. Севка изливался извинениями, пока Майя убирала остатки чайного сервиза.

– Майка, давай я куплю… вместо разбитого, – виноватый Контрабас по команде залез с ногами на стул и оттуда теперь виновато вздыхал.

– Ты купишь, угу, – Майя приставила хозяйственный инвентарь к стене. – Ты хоть представляешь, сколько это стоит? – Она и сама не представляла, но вещей уровня масс-маркета в этом доме не было. Ну, может быть, за исключением этой щетки на длинной ручке. И совка. И мусорного ведра. В общем, рабочих инструментов Елены Дмитриевны. А вот все, с чем имел дело Илья Юльевич…

Севка от виноватых вздохов перешел к мелодраматическим стонам.

– Блин… Что же такой неуклюжий-то, а?

– Родился таким, – невозмутимо оповестила его Майя. А потом устроилась напротив. – Хорош убиваться. Звони бабушке. Она точно знает толк в хорошем фарфоре. Спроси, что купить.

– Майя…

– Я куплю сама. А ты в знак благодарности свернешь свою гордыню в трубочку и будешь ею пользоваться по большим православным праздникам, договорились?

– Договорились, – вздохнул Всеволод и потянул из кармана джинсов телефон.

* * *

Гостиничный комплекс к Новому году откроется, теперь это было совершенно ясно. Пора заниматься площадями первого этажа. Магазины, сувенирные лавки, кафе, салон красоты.

Илья некоторое время смотрел на лежавший перед ним план помещения, а потом набрал номер Инны Воронец.

– Слушаю, Илья Юльевич, – раздалось в трубке после четвертого гудка.

– Инна, я обещал стать вашим клиентом. Займетесь моими делами?

– Пригласите на кофе?

* * *

Майя ждала вечернего чаепития и вердикта с опасением. Во-первых, понравится ли? Во-вторых, что скажет на само это ее решение. Она потратила деньги. Его деньги, и довольно приличную сумму. С другой стороны, это приобретение в дом. Дом, который уже полгода… и ее дом тоже. Поэтому в компанию к лазурно-золотому венскому фарфору, купленному по совету Севкиной бабушки, Майя по собственной инициативе добавила грелку на чайник – из уютного фетра и выполненную в виде толстого свернувшегося кота. А то носорогу одиноко.

– У нас новый чайник?

Илья задумчиво разглядывал фарфор на столе.

– Да. Твой друг Сева грохнул сегодня чайник и две чашки. Я купила новый сервиз. Вычту потом из его гонораров.

Долго же Контрабасу придется отрабатывать покупку Май, а вслух:

– Красивый.

– Севка ужасно неуклюжий, когда не держит в руках контрабас, – и тут голос Майи сбился. – Это… венский фарфор. Тебе правда нравится?

Нравится ли ему? Нет, это называется по-другому.

Когда Илья переводил на счет Майи деньги, он точно знал, зачем это делает. Она должна начинать учиться распоряжаться финансами. Сама. Планировать, принимать решение о покупке, постепенно привыкать самостоятельно вести денежные дела. И еще – ему было интересно, на что Май потратит первую сумму.

Она купила сервиз. В дом. В их дом. И стояла сейчас в ожидании его ответа со слегка покрасневшими от волнения щеками.

Нравится ли ему? Это больше чем нравится, гораздо больше. Это…

Илья подошел к Майе и, обняв ладонями ее лицо, поцеловал.

* * *

После недели дождей выглянуло солнце. Неяркое октябрьское солнышко слегка подсушило слезы на золоте листвы, обрамило свинцовые лужи светлой серостью сухого асфальта и довершило картину образцовой московской осени. Только вот на душе у Майи было хмуро. Умная книжка из библиотеки Июля не помогала. Хотя Майя проштудировала ее вдоль и поперек. И даже уяснила, о чем там написано. Но на один умный совет ее коллектив придумывал пять новых неразрешимых задач. Сева держал данное слово и себя в руках. Зато Юля ничего не обещала, и теперь они с Аней ругались так, что тетеньки на базаре бы позавидовали. Оказывается, во флегматичной альтистке скрывалась бездна отнюдь не только музыкального таланта. Уже и Севка хватался за голову, а толку-то? В общем, завтра, следуя советам умной книжки, Майя запланировала попить кофе с Юлей. И побеседовать тет-а-тет. Надо что-то предпринимать, и срочно. Иначе они сольют концерт. А этого никак нельзя допустить.

Мысль о завтрашнем кофепитии с альтом заставила Майю повернуть голову. И улыбнуться. Она как раз проходила мимо любимой кофейни Ильи. Мимо ИХ кофейни. Потому что с ней связана масса приятных воспоминаний. Потому что именно там они сидели в мае, когда Майя ему рассказывала про трость и липовую аллею. Потому что…

И сейчас он сидел там. За столиком у окна. Не один.

В их любимой кофейне.

На то, чтобы сменить темп шага, свернуть к дверям и нажать на ручку, ушло какое-то ничтожно малое количество времени.

Они сидели вдвоем. Знакомо все: квадратный стол темного дерева, два кожаных диванчика темной же кожи. На столе кофе, и двое напротив друг друга. Красивый мужчина в строгом деловом костюме и…

…и ее Майя узнала сразу. Эта та дама из марта, у банка и в невообразимых мехах. Сейчас на даме была блузка персикового цвета. У Майи есть почти такого же оттенка. Только без этого дурацкого банта. Да и вообще – сейчас, в октябре, женщина не кажется сошедшей с Олимпа богиней. Тетка как тетка.

Да, хорошо одета. Лицо явно натянуто пластикой. Какой-то частью сознания Майя успела устыдиться злости своих мыслей, а остальная часть откровенно негодовала.

Так. И что все это значит?

Наверное, никогда и ни при каких обстоятельствах она не сможет грохнуть футляром. Это инстинкт – беречь инструмент. Поэтому положила его Майя на столик аккуратно. Но филигранно умудрилась зацепить чашку так, чтобы кофе в ней заходил ходуном, а пара капель радостно приземлилась на пышный бант. Ну, может, теперь он станет чуть менее уродливым. И эту слащавую улыбку с лица надо тоже немедленно стереть.

Кофе в его чашке оказался привычно горько-крепким.

– А ведь врач запретил тебе двойной эспрессо! – и допила, не дрогнув лицом. Лишь потом наморщила нос и вздохнула демонстративно. – Хоть бы сахар добавлял.

Никто не торопился ей ответить, поэтому Майя непринужденно устроилась на диване рядом с Ильей. Подперла щеку ладонью и, старательно округлив глаза, произнесла, глядя куда-то в середину омерзительного банта:

– Ой, я вас испачкала? Я после репетиций всегда немного нервная.

На несколько секунд повисла тишина. Майя попыталась понять ее цвет и не смогла. Потому что в ушах оглушительно стучало сердце.

Что я творю?!

А что ты творишь?!

Тишину нарушил – ну кто бы это мог быть? – конечно, Илья Юльевич. Вдоволь налюбовавшись на натюрморт – две кофейные чашки и скрипичный футляр, он протянул тетке в персиках салфетку со словами:

– Сильно не поможет, конечно, но все же…

А потом обернулся к Майе. Можно не смотреть в лицо – там неизменно невозмутимое выражение. Но она посмотрела. Невозможно на него не смотреть.

Красивый. Спокойный. И с этими персиками сидит в ИХ кофейне!

– Тебе что-нибудь заказать? Что будешь? Кофе? Чай?

Майя отвела взгляд. И принялась изучать, как дама напротив с крайне недовольным видом промакивает свой жуткий бант. Нет, его уже ничем не спасти. Разве что…

– Мне кажется, кофе достаточно. Можно мороженого? Шоколадного? С кофе будет отлично… сочетаться.

– Инна, вам?

Персиковую жабу… то есть жабо… тьфу ты, бант – оказывается, зовут Инна. Дурацкое имя. Мужское к тому же.

Жабо отрицательно покачало головой, поджав губы.

– Двойной эспрессо и шоколадное мороженое, – Илья озвучил заказ проходившему кстати-некстати мимо официанту.

И снова тишина. Зеленая? Которую снова нарушил ровный мужской голос:

– Вы Майю простите, она не специально. У нее просто так получается… само собой. По предметам все прекрасно – зачетка идеальная, а вот по поведению стабильно… пересдача.

Точно, зеленая. Майя четко осознала, что ведет себя как ребенок. Тут вот двое взрослых и ребенок. Но ничего изменить уже не могла. Остается доигрывать на одной струне. И одним пальцем.

Она нашла его руку под столом. Теплую. Мы всегда так делаем, помнишь? Переплела пальцы и вздохнула от облегчения – он сжал в ответ. Поэтому майская голова легла на июльское плечо.

– Просто кто-то на меня влияет… пагубно.

Она не видела, но точно знала, что его губы дрогнули в улыбке. А у жабы напротив дрогнула вверх бровь. А потом Илья протянул персикам папку – невесть откуда взявшуюся. Впрочем, наверное, на диване по левую руку лежала.

– Вот тут все необходимое для начала работы. Посмотрите, оцените, готовы ли вы заняться этим вопросом.

Работы. Начала работы. Это деловая встреча.

А тишина все-таки зеленая.

И дама напротив – Инна, верно? – смотрит на Майю совсем недобрым взглядом. Ой, не смотрите так. Я сама себе противна!

– Хорошо, Илья Юльевич, – ровным и очень выдержанным тоном. И таким же выдержанным жестом взяла папку.

Принесли заказ. Кофе и мороженое. Это Майя заказывала мороженое, да? Она чувствовала себя не просто ребенком – а эгоистичным и очень глупым ребенком.

И совсем глупо лежать щекой на плече человека, который находится на деловой встрече. Майя собралась с духом, приняла вертикальное положение и стала вяло ковыряться в креманке.

– Я вас не представил друг другу, – послышалось сбоку по-прежнему невозмутимо. – Майя, это Инна, специалист по недвижимости и, надеюсь, мой деловой партнер в ближайшем будущем. Инна, а это Майя. Талантливый музыкант.

Майя вскинула глаза. Судя по взгляду, Инна ей надругательства над блузкой не простила. И девушка опять принялась разламывать шарики мороженого на крошечные айсберги.

Снова пауза. Цветом – зеленей не придумаешь. Вся зелень – майская. А потом раздается сочащийся любопытством женский розовый голос:

– Ваша девушка?

Да уж. Девушка Бонда. Что же ты молчишь, ноль-ноль-семь?

Едва слышно и одновременно очень отчетливо звякнула чашка о блюдце.

– К сожалению, нет.

К сожалению? К сожалению?! К СОЖАЛЕНИЮ?!?

Ты что такое говоришь, ноль-ноль-семь?! Я же… девушка Бонда!

– Это моя будущая жена.

Шоколадные айсберги дружной компанией приземлились Майе на колени.

Ноль-ноль-семь, ты что такое говоришь?!

Вместо этого он все так же невозможно ровно произнес:

– Май, мне кажется, тут недостаточно салфеток, чтобы это все собрать.

Да к черту салфетки. К черту мороженое. К ЧЕРТУ ВСЕ!

Она сама не осознавала, что позаимствовала жест. Когда требовательно обняла его щеки ладонями – чистыми, мороженое только ложкой трогала! – и спросила, тоже требовательно:

– Ты не пошутил?

Ей нужен был ответ. Сейчас и немедленно. Так нужен, что без него жить нельзя.

Но вместо этого откуда-то сверху послышался голос – женский, стерильный и приторно-розовый:

– Я думаю, что самые важные моменты мы обсудили, Илья Юльевич. Я все посмотрю, оценю и сделаю звонок на следующей неделе.

Он убрал ее руки.

Убрал.

Ее.

Руки.

В тот момент, когда нужен был как никогда.

И встал.

Снова откуда-то сверху на этот раз уже его голос:

– Буду ждать.

– Приятно было познакомиться. До свидания.

Наверное, последнее адресовано Майе. Но ей сейчас не до вежливых прощаний. «Титаник» налетел на шоколадный айсберг и стремительно идет ко дну. Господи, как глупо и по-детски дрожит подбородок.

Она сидела, прижавшись затылком к стене и смежив веки. Открывать глаза было просто страшно. Вокруг пустая и холодная темнота. И тишина.

Которую нарушили его теплые пальцы, коснувшиеся ее руки.

– Поедем домой?

Сейчас. Сейчас. Маленькая Май утонет окончательно. И кто-то взрослый, умный и бесчувственный кивнет бесцветно. Откроет глаза. И станет методично собирать начавшее таять и протекать прямо сквозь плащ мороженое в креманку. Айсберг сделал свое дело.

– Ты пошутил? Мне показалось? Я ослышалась? – слова выбирались наружу из-под обломков крушения помимо воли капитана. И пальцы сами собой как-то клали холодную коричневую массу в прозрачную вазочку. Пока у Майи ее не отняли.

– Нет, я не шутил.

И все-таки она подняла голову. Стыдно плакать в кофейне. Ну так она и не плачет. Все пока внутри. Еще не пролилось. Еще не… Черт.

– Почему? – тихим-тихим шепотом.

Он поймал пальцем выкатившуюся предательницу слезинку.

– Я люблю тебя, Май.

Я люблю тебя…

В темноте включили свет. Взошло солнце и осветило все. И стало все видно. И ее глупые подозрения, и его нежелание обсуждать это здесь. И вынужденность признания после прямого вопроса делового партнера, который Майя сама и спровоцировала. И как ему неудобно говорить об этом в публичном месте.

Но он сказал.

Самое главное.

Жаркое солнце всегда и неизменно стоит в зените.

И, да, ты прав. Счастье не любит чужих глаз.

Майя уперлась лбом в родное и надежное плечо.

– Поехали домой, мой любимый Июль.

* * *

Она молчала всю дорогу и позже, дома, тыкалась носом ему в шею, как потерявшийся, а потом нашедшийся зверек, – беспомощно и доверчиво. И что оставалось делать? Только прижимать к себе и касаться губами того, что находилось рядом, – щек, висков, волос.

Напугал? Знаю, что напугал. Так предложения не делают.

Еще в августе, в один из тех вечеров, когда он приезжал домой незадолго до полуночи, а она ждала и сразу бежала на кухню разогревать ужин, проскользнула мысль: «А ведь это моя жена». И потом, возвращаясь не раз в последующие недели, мысль эта крепла, перерастая в абсолютную уверенность. Только она. Только Май.

И Илья просто ждал подходящего момента. Решил, что лучше всего сделать предложение под Новый год, когда Майя отыграет концерты, сдаст свои зачеты и будут праздничные дни. Не получилось.

Она влетела в кафе такая… несчастная. Он теперь точно знал, что все самые яркие ее выступления и концерты – от отчаянья. И как искала его руку под столом… тоже отчаянно.

Выражение лица Инны, по которому четко читалось «девочка Ильи Юльевича для развлечений», не оставляло выбора. Внешне держа себя безупречно, она каждым своим выразительным взглядом уничтожала Майю.

Пришлось сказать правду.

Дома Май ходила хвостиком до тех пор, пока Илья наконец не усадил ее на диван, обняв. Рядом лежала книга про конфликтные ситуации в коллективе. Илья посмотрел сначала на книгу, затем на Майю. Подумал. И потом сказал:

– Поговори с каждым в отдельности и дай понять, что выступление состоится при любом раскладе, а вот с этим музыкантом или без него – решать самому музыканту.

Май кивнула и положила голову на его плечо.

– Это же ведь насовсем, правда? – спросила тихо и вовсе не о концерте.

– Да, – Илья коснулся губами ее волос.

– Навсегда-навсегда?

– Да.

– А ты меня очень любишь?

Маленькая Май, вдруг снова превратившаяся из женщины в ребенка, как же можно тебя не любить? Отважную, честную, чистую… полную радугу цветов и звуков.

– Очень-очень, – крепче прижал к себе.

Майя некоторое время сопела ему в шею, а потом Илья почувствовал, как ее ладонь пробралась под его футболку и легла на левую половину груди. Теплые тонкие пальцы. Он положил свою руку поверх ее снаружи.

– А вот ты теперь господин без сердца. Потому что теперь твое сердце очень-очень мое. И я буду его беречь.

И было в этих словах столько нежности напополам с вызовом, что Илье сразу вспомнилась их первая встреча год назад, и ее смелая просьба оплатить труд музыканта пятью тысячами, и последовавшее потом громкое объявление о намерении сыграть Вивальди для господина без сердца, и шапку нелепую с ушами вспомнил. Улыбнулся:

– Так ты выйдешь за меня замуж?

– Ну, смотря когда это будет… – с задумчивым видом ответила Май, поудобней устроившись на плече. – В январе у меня сессия, в мае ГОСы, в июне – диплом. Сможешь встроить меня и нашу свадьбу в свой напряженный рабочий график?

– Ноябрь тоже не годится, – с не менее задумчивым видом проговорил Илья. – У тебя концерт. В декабре у меня закрытие года и командировка в Сочи, в марте у отца юбилей. Остаются февраль и апрель.

– Или июль.

Он повернул голову и посмотрел на Майю. Она приподнялась с его плеча. Взгляды встретились. И весь год быстрыми кадрами промелькнул между ними.

Ноябрьская встреча в Москва-Сити.

Покупка свистульки на рождественском базаре.

Ландыши в марте.

Концерт в июле.

Совсем уже семейные ужины в сентябре.

– Это да? – голос дрогнул.

Оказывается, он все же волновался. Оказывается, ему очень важно было услышать этот очевидный ответ.

– Это ДА-ДА! – лицо Май сияло.

Илья на секунду закрыл глаза. Потому что сердце пропустило удар. И в горле что-то перехватило. А когда открыл – взгляд его был спокоен и безмятежен, а голос тверд:

– Тогда февраль.

Эпилог

Ноябрь. Четыре года спустя

Большой принимает гостей. Спустя почти тридцать лет в репертуар возвращается «Раймонда»[26]. В новой постановке, с обновленной хореографией и оркестровкой. Это премьера по всем фронтам – настоящая, большая премьера в Большом.

Для всех артистов этот день – особый. И для музыкантов, негромко настраивающих инструменты в темноте оркестровой ямы, этот день тоже особый. Но для второй скрипки сегодняшний вечер был особенным совершенно. Красивая скрипачка в черном – шелк, шифон и кружева – концертном платье и с гладко убранными темными волосами была занята инструментом. И предвкушением действа, что вот-вот начнется. Но все же какая-то часть ее находилась вне таинства оркестровой ямы. Потому что сегодня не только день Большой премьеры в Большом.

Потому что…

…ровно пять лет назад шторм Вивальди изменил ее жизнь и принес на своих крыльях счастье…

…и именно сегодня ее счастье возвращается из недельной деловой поездки…

…и еще сегодня она собирается…

Дирижер поднял руки.

Все, на ближайшие три часа она себе не принадлежит. Их забирает в плен музыка. Начинается Большое Чудо.

* * *

Вылет самолета задержали, и Илья опаздывал. Безбожно опаздывал на премьеру.

У Май сегодня важное выступление. Илье казалось, он знал наизусть всю партию скрипки из «Раймонды». Потому что бесконечные репетиции дома. Потому что постоянное прослушивание записей. Потому что… это и его жизнь тоже.

Хорошо, что удалось обойтись только ручной кладью – не надо ждать багаж.

Мог ли Илья подумать четыре года назад, когда занимался ремонтом частного театра, что именно с этого заказа для него начнется новый этап в бизнесе? Скорее всего, нет. Но они понравились друг другу: Сургут и Илья – двое совершенно разных людей, сумевших по достоинству оценить деловые и человеческие качества друг друга. Понравились и стали партнерами. Все произошло очень просто. Сургут начинал новое дело и нуждался в дополнительных финансах, поэтому предложил Илье долю в будущем бизнесе, который был связан со строительством нефтеперерабатывающих заводов. И первый из них уже через три месяца начнет функционировать. Именно с этого объекта и возвращался Илья в Москву. Спешил.

Машина подъехала, как только он вышел из здания аэропорта.

– В театр, – сказал коротко после приветствия водителю.

«Мерседес» бесшумно тронулся с места.

На начало Илья не успевал. Выехать из аэропорта – целая история. Везде заторы, люди, такси, чемоданы, патрулирующие машины с громкоговорителями. Бросил внимательный взгляд на заднее сиденье. Букет был из нежно-розовых и белых пионовых роз, завернутых в папиросную бумагу. Все как он заказывал. Эти цветы очень шли Май. Наверное, он никогда не устанет наблюдать за тем, как она опускает лицо в лепестки и вдыхает аромат. А Май делает так всегда.

Машина остановилась у светофора. Илья посмотрел на часы, а потом закрыл глаза. Уже началось. Он мог легко себе представить, как постепенно стихают звуки в зрительном зале, оркестр берет первые такты и поднимается занавес. Он видел и слышал это много раз. Он не пропустил ни одну ее премьеру.

Если не считать самой первой – прослушивания. И то лишь потому, что не пустили. После окончания Майей консерватории Илья смог договориться о прослушивании в Большом. Это стоило некоторых усилий и оказанных услуг. Гарантий не дали, сказали, что если девочка не талантлива – в театр не возьмут все равно. Но послушать все же согласились. Она нервничала так, что накануне вечером во время репетиции постоянно сбивалась, а утром не смогла позавтракать, только кофе выпила. Илья же уверял, что все будет хорошо.

В тот день он привел ее в Большой, держа за руку, словно ребенка, а потом ждал в коридоре, глядя на закрытые двери репетиционного зала. Он помнил до мельчайших подробностей, как эти самые двери через сорок минут наконец-то раскрылись и Май вылетела из них и споткнулась от волнения на ровном месте, а он поймал и услышал ее выдох:

– Берут!

– Буфет, живая музыка и недалеко от дома?

Она смеялась. Смеялась от счастья, потрясения, облегчения. Смеялась, уткнувшись в его плечо.

Движение возобновилось, вечерний поток машин сдерживал скорость «мерседеса». Но ко второму отделению Илья успел. Забрал у водителя ключи, вынул из салона букет и направился к театру.

На улице было темно, холодно и промозгло.

В этот вечер в Большом театре премьера. Илья шел слушать, как играет на скрипке его жена.

* * *

Спустя три часа все осталось позади: премьера, волнение, овации зала. И теперь она наконец-то осталась наедине с собой.

Ни по статусу, ни по совести Майе не полагалась в театре отдельная комната – даже такая крошечная. Но она у второй скрипки была. Потому что так решил Илья. О Майе и так ходило немало слухов – о том, по каким причинам выпускницу консерватории взяли сразу в Большой, о ее особом положении, о скоропалительном назначении во вторые скрипки. Отдельная комната – лишь часть этого конгломерата сплетен.

Она торопилась переодеться. Скоро должен прийти Июль. Он всегда проходил за кулисы, и из театра они уходили вдвоем. И это тоже было предметом обсуждения. Но она давно научилась закрывать уши и держать высоко голову. Стыдиться Майе совершенно точно нечего.

Стук в дверь раздался ровно в тот момент, когда она уже успела надеть блузку, а вот брюки – нет. Так и замерла на одной ноге.

– Минуточку!

Это Июль? Тогда к черту одежду, что он ее – без брюк не видел, что ли? А если кто-то из коллег? С некоторыми оркестрантами у Майи сложились вполне дружественные отношения. Например, с первой скрипкой, с первым гобоем. И еще кое с кем.

Нет, надо спросить. Так и пошла к двери – с брюками в руках, ступая ногами лишь в тонких колготах по полу.

– Кто?

– Бонд. Джеймс Бонд.

Штаны отправились на пол, Майя приоткрыла дверь и втянула спецагента внутрь.

Неделя ужинов в одиночку.

Неделя пустой подушки справа.

Неделя кофе без компании по утрам.

Неделя одной с удивительными новостями.

Бесконечная неделя.

Она чувствовала, как ноги касается что-то мягкое и нежное. Цветы, наверняка цветы. Но сейчас она желала одного – целовать.

И только после того, как губами сказали безмолвно, – только после этого словами:

– Здравствуй, Май.

– Здравствуй, Июль.

– Ты замечательно сегодня играла.

А она не могла перестать обнимать его. И никак не могла надышаться запахом. Так пахнет солнце в зените. Так пахнет Июль.

– Твой музыкальный слух стал просто фантастическим, – она говорила ему в рубашку. – Ты слышишь вторую скрипку в целом оркестре.

– У тебя же особенная скрипка, разве ты забыла? – самое красивое, когда у него улыбаются глаза. И невозможно не улыбнуться им в ответ.

– Конечно, особенная. Мне ее подарил любимый мужчина.

Они смотрели в глаза друг другу. Не могли насмотреться. И, кажется, сейчас снова начнут целоваться.

Нет, надо все-таки надеть брюки.

Но сначала – принять букет.

– С премьерой, Май.

Она все никак не могла запомнить, как эти цветы называются. То ли розы, то ли пионы. Называла их коротко: «Мои». И Илья знал прекрасно, что это ее цветы. Ее любимые цветы.

Уткнулась носом в бело-розовое богатство лепестков. Вдохнула. Вздохнула.

– Очень красивые! Спасибо.

А потом все-таки взяла себя в руки. Букет на стол, нагнуться за брюками.

– Дай мне пять минут, я оденусь. И расскажи, как ты долетел.

* * *

В машине они ехали молча. Но это не потому, что не о чем было поговорить. Просто бывает такая тишина, которая является продолжением разговора. А слова – они могут только помешать. Май сидела рядом в легкой коротенькой шубке и держала в руках букет. Илья видел ее чуть склоненный над цветами профиль и красиво затянутый узел волос.

Он помнил самое первое выступление Майи в Большом – «Пиковую даму», и как дома она долго колдовала над прической, закрепляя этот самый узел, и как сильно сжимала его руку позже, когда они направлялись от машины к театру. Но все прошло замечательно. Как потом радостно рассказывала Майя – она не сделала ни одной ошибки, и вообще, лишь только дирижер взмахнул палочкой – волнение куда-то ушло.

Они были неделимы – Май и музыка. А несколько месяцев назад она стала второй скрипкой – почти через три года службы в оркестре. Это был ее головокружительный успех как музыканта. К которому Илья не имел никакого отношения. Он не вмешивался в скрипичные дела жены. Ему было важно лишь то, что Майя играет, очень любит свое дело, живет им. Илья видел, как много она занимается, совершенствуется. Он гордился своей женой и знал, что с первым успехом пришло и первое настоящее осознание его цены. Май нечасто касалась в разговорах тем сплетен и закулисных игр, просто он умел читать ее лицо. Он все понял сам. И в один из вечеров сказал, приподняв пальцем ее подбородок:

– Это будет всегда. Чем выше и дальше ты будешь забираться, тем больше завистников и недоброжелателей окажется вокруг, а еще больше домыслов. Но ведь это не значит, что ты остановишься, правда?

– Я буду играть.

– Вот и славно, – он легко поцеловал ее в лоб.

Маленькая Май из девочки превратилась в прекрасную цветущую молодую женщину, и Илья наблюдал за этим чудесным перевоплощением, снова открывая в себе созерцателя. И желал созерцать Майю дальше. Уже в новой ипостаси. Он так долго ждал…

Ждал, когда она закончит консерваторию.

Ждал, когда адаптируется в театре.

Ждал, когда начнет свой путь музыканта.

Потому что если она не состоится как скрипачка – это обязательно даст отпечаток на их будущую совместную жизнь. Нереализованность Майи потом больно ударит по ним обоим.

Он это прекрасно понимал.

И ждал.

Ждал, когда она повзрослеет…

И вот теперь был готов к важному разговору.

– Устала? – спросил негромко, остановившись у светофора.

– Немного. Я всегда нервничаю на премьере, ты же знаешь, – ответила Май и уткнулась носом в пионовые розы.

Такие же цветы украшали и ее букет невесты в совершенно несвадебном месяце феврале. Правда, им двоим не было до этого никакого дела. Все осталось в воспоминаниях: красивая церемония, загородный клуб, гости, торт. И, конечно, невеста кидала букет. Поймал его почему-то Сева. Был танец – вальс, в котором Илья уверенно вел свою теперь уже жену. Только для них по-настоящему все началось позже, когда за спинами закрылась дверь номера и Майя тут же схватила его руку и стала рассматривать кольцо, точь-в-точь такое же, как на ее пальце, только размером больше. Тонкая немного выпуклая полоска золота. Ничего особенного.

Но она так внимательно разглядывала, словно не верила.

Это правда? Это действительно правда?

А потом подняла глаза и прошептала:

– Тебе идет обручальное кольцо, – и кратко коснулась желтого ободка губами.

На белом подвенечном платье было сорок три крошечные обтянутые атласом пуговицы. И когда Майя повернулась к Илье спиной, чтобы он их расстегнул, на ее лице играла озорная улыбка. Май предвкушала очередной аттракцион. Но в итоге сама почти умоляла его закончить с платьем быстрее, потому что Илья вызов принял и расстегивал пуговицы неторопливо, прерываясь на поцелуи шеи, там, где виден позвонок, аккуратного маленького уха с крохотной бриллиантовой каплей – его свадебного подарка, уже обнаженных плеч, потом лопаток… потом он предложил вынуть из прически шпильки и цветы, но Май повернулась и не дала договорить, начав целовать сама, прижимаясь так, как это делала только она… она одна.

Всю ночь шел снег. И наутро они увидели за стеклом совершенно белые кружевные деревья.

– Настоящая зимняя сказка, – прошептала Майя, не сводя глаз с окна.

Они провели за городом три дня вдвоем – гуляли, смотрели кино, заказывали ужин в номер, занимались любовью. Три дня абсолютного тихого светлого счастья.

А медовый месяц был позже – в апреле. Они улетели на неделю в Италию. Михаил Львович очень переживал, пытался образумить, рассказывал о предстоящем выпуске, дипломе, о важности репетиций именно в эту пору, только… апрель – самое красивое время в Италии, когда уже тепло, но еще нет жары. Когда все вокруг цветет, когда воздух свеж, а туристов еще нет.

Поэтому они все же улетели. Было все: Большой канал и театр Ла Фениче, площадь Сан-Марко и Дворец дожей, кофе за столиком на пьяцетте[27] и изысканная панакота[28] со свежими ягодами в ресторане. Было много солнца, много музыки и много любви…

На обратном пути в самолете Май спала, укутавшись в плед и положив голову на плечо Ильи. Любимая маленькая женщина…

За стеклом посыпал мокрый ноябрьский снег. Илья включил дворники. Майя едва слышно вздохнула. Он нашел ее руку и на несколько секунд сжал, почувствовав ответное пожатие теплых пальцев.

Зачем слова, когда можно без них?

На следующем перекрестке Илья повернул к дому и припарковался.

После теплого салона автомобиля на улице было неуютно, промозгло и ветрено. Май стояла, кутаясь в свою шубку, и ждала, когда Илья возьмет с заднего сиденья «мерседеса» скрипку. Послышался звук сигнализации – машину заперли. Илья протянул жене инструмент, а потом… у нее так смешно сидел на голове капюшон, чуть набок, что он не удержался и аккуратно его поправил, мимолетно касаясь пальцами лица. В свете фонаря снег казался мягким, почти ватным. Майя стояла с цветами и скрипкой и как-то странно смотрела на мужа.

– Как тогда, – тихо сказала она. – Ты помнишь, какой сегодня день, Июль?

– Двадцать пятое ноября, вторник, – ответил без раздумий.

– Точно. А пять лет назад это была среда.

Потом она потянула его за собой.

– Пойдем, холодно. Вивальди на улице я больше не играю.

Илья пошел за женой.

Пять лет назад была среда.

Вивальди на улице я больше не играю…

Так это что же… день их встречи? Она помнит?!

– И все же, куда ты потратила те пять тысяч? – Илья открыл дверь подъезда.

– Думаю, спустя пять лет можно признаться. Я их инвестировала в твоего друга Контрабаса.

Он молчал. И думал о том, как сильно изменилась его жизнь за прошедшие пять лет. Пять очень счастливых лет.

Уже в лифте, целуя Май в холодный нос, Илья произнес:

– Неплохое вложение.

* * *

Вспомни Контрабаса – и вот он, пожалуйста. Впрочем, Сева не мог пропустить премьеру. Всегда поздравлял. Раньше, бывало, и в театр заходил на премьеры. Но теперь – лишь звонок из Вены.

Майя прошла за Ильей на кухню, продолжая телефонный разговор. И там наблюдала, как он достает шампанское и бокалы, открывает с мягким хлопком бутылку. И, разливая напиток по фужерам, произносит:

– Передавай привет господину Контрабасу.

Майя послушно и с улыбкой ретранслировала привет собеседнику.

– Илье Юльевичу мое почтение, – ответствовал Всеволод. «Горгоныч» и «мсье Медуз» канули в Лету, как только Майя сообщила о своем грядущем замужестве. С тех пор – только Илья Юльевич, не иначе. Впрочем, и «господин Контрабас» Июля теперь звучало иначе. Не только с иронией, но и с толикой уважения. – Ладно, МайМихална, откланиваюсь. Празднуйте спокойно. Заслужили.

Майя попрощалась с другом и отложила телефон. Невеселый голос у Севки, и уезжал он в Вену совсем не в том настроении, в каком должны быть люди, приглашенные в Венский филармонический. Но ответа Майя пока так и не добилась. Впрочем, она еще и не старалась толком. Но обязательно постарается в самое ближайшее время. Только не сейчас. Сегодня… сегодня совершенно особенный день. И Майя приняла протянутый бокал.

– С премьерой, Май. С очередной великолепной премьерой.

Нельзя сказать, что он был особенно щедр на комплименты. Или, наоборот, скуп. Но Майя точно знала, что все его слова – искренни. Поэтому – согрели.

– Спасибо, – кивнула и пригубила холодного шампанского.

Он отпил существенно больше. А потом они молчали и смотрели друг на друга, забыв о напитке. Майе было что сказать, но она почему-то не спешила нарушить тишину. Может быть, потому что не могла расшифровать выражение его лица. И спустя какое-то время вдруг поняла, что он решается. Решается сообщить что-то важное. Очень важное.

– Что? – собственный голос прозвучал тихо. Но в безмолвии вечерней квартиры – отчетливо. Так же отчетливо прозвучал звук соприкосновения фужера с поверхностью стола. Июльские ладони идеально облекли ее лицо.

– Май, я хочу ребенка.

Она ждала этих слов. Майя поняла это, как только Илья их произнес. Ждала. Знала, что ждал и он. Давал ей время. А теперь оно пришло. И пора сказать ему об этом.

– Когда?

Июль моргнул, кажется, растерянно. Кажется, не ждал такого короткого делового вопроса. А Майя молчала и смотрела на своего мужа.

Прочитаешь по глазам, любимый?

– Ну… это ведь не компьютерная программа, правда? – наконец ответил Илья. В голосе слышалась так несвойственная ему неуверенность. – Нельзя сказать точную дату. Давай для начала… ты перестанешь принимать противозачаточные таблетки.

Время пришло. Время сделать тайное майское знание – явным майско-июльским. Майя повернула голову и прижалась губами к его ладони. И туда же прошептала.

– А я уже. – Выдохнула. Вздохнула глубоко. – Исполнила оба твоих пожелания.

Он сначала не понял – это было видно по глазам. Потом… потом пришло понимание. Потом – осознание. А потом…

Все его лицо, состоящее из ровных линий – прямой нос, узкие губы, четко очерченный подборок, внимательные цепкие глаза – вдруг разом потеряло всю свою твердость. И разом стало каким-то по-детски мягким, открытым. И на этом лице – неприкрытая беззащитность потрясенного взгляда. Никогда она не видела у него такого взгляда. Но и о том, что Июль станет отцом, Майя ему тоже до этого не говорила.

Севшим голосом, почти беззвучным шепотом:

– Когда?

– Ну… это ведь не компьютерная программа, правда? – у нее было время осознать эту новость. И теперь Майя могла даже чуть-чуть улыбнуться. – Нельзя сказать точную дату. – А потом прижалась щекой к его груди. Шестнадцатая, восьмая, шестнадцатая. – Но между нами только июнь, любимый.

Он обнял ее крепко-крепко. И прошептал куда-то в волосы:

– Июньский ребенок?

Майя кивнула.

За окном у какой-то машины сработала сигнализация. Она протяжно и громко издавала монотонные звуки.

Илья стоял, осмысливая то, что держит сейчас в своих руках две жизни. Две! Он не мог говорить. Что-то внутри мешало дышать. Что-то, что, отнимая дыхание, одновременно возносило его над землей, над этой квартирой, над городом, над всей вселенной. Ему хотелось жить. Очень хотелось жить, держа в своих руках эти жизни. День за днем. Год за годом. Рядом. Вместе.

Прошло немало времени, прежде чем он смог сказать:

– Девочка моя, моя Май… Спасибо.

Примечания

1

Стагнация – состояние экономики, характеризующееся застоем производства и торговли на протяжении длительного периода времени.

2

A la guerre comme a la guerre – на войне как на войне (фр.)

3

Дэвид Гарретт – скрипач-виртуоз.

4

Флажолет – приём игры на струнных смычковых и щипковых инструментах.

5

Средняя специальная музыкальная школа.

6

Арпеджио – исполнительский прием при игре на фортепиано, а также на некоторых других клавишных и струнных инструментах.

7

Александр Борисович Гольденвейзер – российский советский пианист, композитор, педагог, публицист, музыкальный критик, общественный деятель, ректор Московской консерватории в 1939–1942 гг.

8

«Lasciate ogni speranza, voi ch’entrate» – «Оставь надежду, всяк сюда входящий» (итал.) Заключительная фраза текста над вратами ада в «Божественной комедии» Данте Алигьери.

9

В Московской консерватории несколько кафедр по классу скрипки. Фамилия завкафедрой – вымысел авторов.

10

Бароло – итальянское вино, производимое на севере Италии, в Пьемонте. (Высшая категория в классификации итальянских вин.)

11

Ла Фениче – оперный театр в Венеции.

12

Берлускони – итальянский государственный и политический деятель, четырежды занимал должность председателя Совета министров Италии, предприниматель.

13

Данное мероприятие является вымыслом авторов.

14

Мультиинструменталист – музыкант, умеющий играть на нескольких различных инструментах.

15

Перкуссионист – музыкант, играющий на ударных музыкальных инструментах.

16

«Евангелион» – аниме-сериал.

17

Эфы – резонаторные отверстия в корпусе скрипки.

18

Никколо Паганини.

19

Слова из письма Антуана де Сент-Экзюпери к Натали Палей.

20

IP-адрес – от англ. internet protocol address – адрес интернет-протокола, уникальный сетевой адрес узла в компьютерной сети.

21

Маримба – ударный музыкальный инструмент, родственник ксилофона. Маримба отличается от ксилофона в первую очередь диапазоном и тембром – и, соответственно, размером клавиш и резонаторов.

22

Friend in need is a friend indeed – друзья познаются в беде (англ.).

23

Мade in Italy – сделано в Италии (англ.).

24

«I’m just a simple Bond’s girl, I’ve two socks on my legs» – я просто девушка Бонда, у меня на ногах носки (англ.).

25

«Взболтать, но не перемешивать» – фраза Джеймса Бонда при заказе коктейля водка-мартини.

26

Вымысел авторов, не имеет отношения к реальному репертуару Большого театра.

27

Пьяцетте – маленькая площадь (итал.).

28

Панакота – северо-итальянский десерт из сливок.

Content

Дарья Волкова, Наталья Литтера
Времена года
Роман

Прелюдия

Осень. Ноябрь

Зима. Декабрь

Зима. Январь

Зима. Февраль

Весна. Март

Весна. Апрель

Весна. Май

Лето. Июнь

Лето. Июль

Лето. Август

Осень. Сентябрь

Осень. Октябрь

Эпилог

Примечания