Где отступается Любовь

Сборник 40-го года. Последние стихи и письма Воспоминания современников

«А быть или нет стихам на Руси — потоки спроси, потомков спроси…»

*

Рукописи не горят? В четвертом измерении и пятом времени года это, наверно, так. Но на нашей грешной земле, где существует одномерность официального восприятия, где правит бал невежество, рукописи и жгут, и клеймят, и топчут. Тому немало примеров в истории нашего отечества.

Зима 1942 года. Красноуфимск. Гослитиздат в здании школы. Большой актовый зал. Елена Александровна Благинина, автор веселых детских стихов, поднимает с пола тетрадку, читает:

К тебе, имеющему быть рожденным

Столетие спустя, как отдышу, —

Из самых недр, — как на смерть осужденный,

Своей рукой — пишу:

— Друг! Не ищи меня…

Боже мой! Цветаева!!!

Привожу дословно рассказ Елены Александровны Благининой, записанный мною на магнитофон незадолго до ее смерти:

«С Мариной Цветаевой я познакомилась до войны в голицынском доме творчества.

Я трепетала перед ней. Ее стихи — колдовство!

Марина была ранена. „Ранетая“, как говорят в народе. К ней было трудно подступиться. Вот Маруся Петровых чем-то ей сильно понравилась, а я нет! Как это говорят, не пришлась, да? Не показалась. Но что поделаешь! Она все-таки немножко ведьма была…

Стихи ее мы безумно любили!

Емче органа и звонче бубна

Молвь — и одна на всех:

Ох — когда трудно, и ах — когда чудно,

А не дается — эх!

Какая красота! Вот как надо писать стихи! И тетрадь с т_а_к_и_м_и стихами — распростертая на полу!

Я оглянулась — никого! Пустой зал, кругом одни столы, одни бумаги. Думаю, если я эту тетрадь не спасу, она пропадет. И украла. Унесла с собой. А потом увезла с собой. В Москву.

Жаль, эту рукопись у меня вымолил один страстный собиратель всяких раритетов. Он для меня ее перепечатал на машинке, переплел в парчу. Вот она — моя драгоценность!»

Елена Александровна протянула мне тетрадь, точнее альбом со стихами, которые Марина Цветаева предложила Гослитиздату в 1940 году.

«Страстный собиратель всяких раритетов», ограбив, все-таки пощадил: в альбоме оказалась фотокопия одной из страниц рукописи — оглавление книги. Как старательно Цветаева выводила печатные буквы, кажется, впервые отказавшись от любимого Ъ! Всю жизнь она пользовалась орфографией своего до-семилетия. А тут — уступила, проявила добрую волю, постаралась.

Постаралась. Именно этим словом Цветаева оцепила свой поступок, о котором записала в черновой тетради: «24 октября 1940 года. Вот составляю книгу, вставляю, проверяю, плачу деньги за перепечатку, опять правлю, и — почти уверена, что не возьмут, диву далась бы — если бы взяли. Ну — я свое сделала, проявила полную добрую волю (послушалась) — я знаю, что стихи хорошие и кому-то нужные (может быть, даже — как хлеб).

Ну — не выйдет, буду переводить, зажму рот тем, которые говорят — Почему не пишете? — Потому что время — одно, и его мало, и писать себе в тетрадку — luxe[1]. Потому что за переводы платят, а за свое — нет.

По крайней мере — постаралась».

Через неделю, 1 ноября, Марина Ивановна отнесла рукопись в издательство. Это была последняя отчаянная попытка пробить лбом стену отгородившую ее от читателей. Она все еще (невероятно!) не утратила веры в «закон протянутой руки, души распахнутой»! Давно, еще в 1920 году, она утверждала этот закон в стихах, обращенных к наркому просвещения Луначарскому:

Твои знамена — не мои!

Врозь наши головы.

Не изменить в тисках Змеи

Мне Духу-Голубю.

Не ринусь в красный хоровод

Вкруг древа майского.

Превыше всех земных ворот —

Врата мне — райские.

Твои победы — не мои!

Иные грезились!

Мы не на двух концах земли —

На двух созвездиях!

Ревнители двух разных звезд —

Так что же делаю —

Я, перекидывая мост

Рукою смелою?!

Есть у меня моих икон

Ценней сокровища.

Послушай: есть другой закон,

Законы — кроющий!

Пред ним — все клонятся клинки,

Все меркнут — яхонты:

Закон протянутой руки,

Души распахнутой…

И через два десятка лет, поверх всех разочарований и потерь, Цветаева вновь протянула соотечественникам руку!

Чтобы понять широту этого жеста, надо вспомнить долгое возвращение Марины Ивановны на родину и встречу с родиной-чужбиной.

Последние письма и стихи Цветаевой, воспоминания современников, знавших ее в 39—41-м годах, воссоздадут картину дней, когда Цветаева работала над сборником стихов — последним прижизненным сборником, который так и не увидел света…

Вернуться в Советскую Россию в 1939 году мог или слепой, или безумец.

Марина Цветаева была зрячей. Всегда. «У меня уже есть опыт безнадежности», — говорила она, вспоминая о жизни в Совдепии в годы революции и гражданской войны.

Посвящая Цветаевой книгу «Быт и бытие», князь Волконский, внук того самого Сергея Волконского, декабриста, писал: «Вы помните, как мы жили? В какой грязи, в каком беспорядке, в какой бездомности? Да это что! А помните нахальство в папахе, врывающееся в квартиру? Помните наглые требования, издевательские вопросы? Помните жуткие звонки, омерзительные обыски, оскорбительность „товарищеского обхождения“? Помните, что такое был шум автомобиля мимо окон: остановится или не остановится? О, эти ночи!….Как тяжел был б_ы_т, как удушливо тяжел! Как напряженно было б_ы_т_и_е, как героически напряжено!..»

Об этом быте, об этом бытии немало написано Цветаевой. И как вывод: «Принцип революции — это принцип саранчи (для поля), топора (для леса), принцип Людовика XV: „Après moi le déluge“[2]».

«Так вам и надо за тройную ложь — Свободы, Равенства и Братства», — бросит она как перчатку перед отъездом за границу.

Позже придут раздумья, осмысление увиденного, и Цветаева скажет: «России меня научила революция».

Марина Цветаева покинула родину в 1922 году, уехав вслед за своим мужем Сергеем Эфроном, офицером Добровольческой армии.

На кортике своем — Марина

Ты начертал, встав за Отчизну.

Была я первой и единой

В твоей великолепной жизни.

Я помню ночь и лик пресветлый

В аду солдатского вагона.

Я волосы гоню по ветру,

Я в ларчике храню погоны.

Это посвящение Сергею Эфрону, ставшее своеобразным эпиграфом к сборнику стихов «Лебединый стан», она привезла мужу в Берлин.

«Лебединый стан» — цветаевское «нет» кровавому туману революции, цветаевское «да здравствует!» — добровольчеству — доброй воле к смерти (так она толковала это слово). Еще один нравственный закон, которому была верна Цветаева всю жизнь: преследуемый всегда прав.

Белая гвардия — путь твой высок!

Черному дулу — грудь и висок.

Божье да белое твое дело:

Белое тело твое — в песок.

Не лебедей это в небе стая:

Белогвардейская рать святая.

Белым видением тает, тает…

Старого мира последний сон:

Молодость — Доблесть — Вандея — Дон.

Но вот случится сразу по приезде разговор между Цветаевой и Эфроном, который запомнила девятилетняя Аля, Ариадиа Сергеевна Эфрон. «Выслушав несколько стихотворений из „Лебединого стана“, отец сказал: „И все-таки это было совсем не так, Мариночка“. — „Что же — было?“ — „Была братоубийственная война, которую мы вели, не поддержанные народом; было незнание, непонимание нами народа, во имя которого, как мам казалось, мы воевали. Не „мы“, а лучшие из нас. Остальные воевали только за то, чтобы отнять у народа и вернуть себе отданное ему большевиками — только и всего. Были битвы „за веру, царя и отечество“ и за них же расстрелы, виселицы и грабежи. <…> Обратно, Мариночка, можно только пешком — по шпалам — всю жизнь…“»

Отсюда — цветаевский «Рассвет на рельсах»!

Покамест день не встал

С его страстями стравленными,

Из сырости и шпал

Россию восстанавливаю…

… Без низости и лжи:

Даль — да две рельсы синие,

Эй, вот она! — Держи!

По линиям, по линиям…

Вот откуда начинается возвращение Марины Цветаевой и Сергея Эфрона в Россию: «пешком — по шпалам», но врозь… Берлин. Прага: Париж. Возвращение длилось 17 лет.

Сергей Яковлевич Эфрон восторженно принимал все, что происходило в СССР. Он возглавил в Париже «Союз возвращения на родину» и, по словам Цветаевой, совсем ушел в Советскую Россию, видел в ней только то, что хотел видеть.

Его восторгов Цветаева не разделяла. Она тоже тосковала по России, «по неплющевому лесу, по себе — там». И она «не слюбилась» с эмиграцией. Ей были тесны литературные гостиные и благотворительные вечера, узки рамки эмигрантских журналов.

Но в Москве сносят «домики с знаком породы», взрывают церкви! Но в России — «мор на поэтов»! Но в СССР преследуют за инакомыслие!

С фонарем обшарьте

Весь подлунный свет.

Той страны на карте —

Нет, в пространстве — нет.

Выпита как с блюдца:

Донышко блестит!

Можно ли вернуться

В дом, который — срыт?

Однако через год в цикле стихов, обращенных к сыну, Цветаева воспоет «край — всем краям наоборот».

Сын Георгий родился в Чехословакии в 1925 году, вскоре семья переехала во Францию. Мальчик никогда не видел России, но он русский, русский с головы до пят! — утверждает Цветаева. И ему, семилетнему, Цветаева пророчит:

Кем будешь — бог один…

Не будешь кем — порукой —

Я, что в тебя — всю Русь

Вкачала — как насосом!

Бог видит — побожусь! —

Не будешь ты отбросом

Страны своей.

Георгий погиб в боях за Белоруссию в 1944 году. Похоронен у деревни Друйка. Его могила точно не установлена, как и могила Марины Цветаевой в Елабуге.

Нас родина не позовет!

Езжай, мой сын, домой — вперед —

В свой край, в свой век, в свой час, — от нас —

В Россию вас, в Россию — масс,

В наш-час страну! в сей-час — страну!

В на-Марс страну! в без-нас страну!

Этих стихов, вернувшись на родину, Цветаева не включила в готовящийся сборник. Их ч_а_с миновал.

Интерес поэта ко всему, что происходит в СССР, устойчив. Свидетельств этому много: и ее отношение к Маяковскому, и внимание к стихам Михаила Светлова, Маршака, к советской детской книге.

Однако устойчив и протест против все нарастающих в СССР репрессий.

В одном из писем 34-го года Цветаева пишет: «Вы, может быть, хотите сказать, что моя ненависть к большевикам для нее (эмиграции) слаба? На это отвечу: иная ненависть, инородная. Эмигранты ненавидят потому, что отняли имение, я ненавижу за то, что Б. Пастернака могут (так и было) не пустить в его любимый Марбург, а меня в мою рожденную Москву.

А казни, голубчик, все палачи — братья: что недавняя казнь русского с правильным судом и словами адвоката, что выстрел в спину ЧК — клянусь, все это одно и то же, как бы оно ни называлось: мерзость, которой я нигде не подчинюсь, как вообще никакому организованному насилию…

Может быть, мой голос соответствует эпохе, я — нет. Я ненавижу свой век…»

О поэте не подумал

Век — и мне не до него.

Бог с ним, с громом, Бог с ним, с шумом

Времени не моего!

Если веку не до предков —

Не до правнуков мне: стад.

Век мой — яд мой, век мой — вред мой,

Век мой — враг мой, век мой — ад.

Нарастающую тревогу, душевное смятение Цветаевой мы наблюдаем в письмах к А. А. Тесковой, ее чешской подруге.

1927 г.

«Пресса (газеты) сделала свое. Участие в Верстах, муж — евразиец[3] и, вот в итоге, у меня комсомольские стихи и я на содержании большевиков…»

1928 г.

«Была бы я в России, все было бы иначе, но — России (звука) нет, есть буквы: СССР, — не могу же я ехать в глухое, без гласных, в свистящую гущу. Не шучу, от одной мысли душно.

Кроме того, меня в Россию не пустят: буквы не раздвинутся. (Sesam, rhue Dich auf[4]). В России я поэт без книг, здесь — поэт без читателей…»

1934 г.

«…Мне все эти дни хочется написать свое завещание. Мне вообще хотелось бы не-быть Иду с Муром или без Мура, в школу или за молоком — и изнутри, сами собой — слова завещания.

Не вещественного — у меня ничего нет — а что-то, что мне нужно, чтобы люди обо мне знали: разъяснение…»

1936 г.

«…Не знаете ли Вы, дорогая Анна Антоновна, хорошей гадалки в Праге? Ибо без гадалки мне, кажется, не обойтись. Все свелось к одному: ехать или не ехать. (Если ехать — так навсегда.) Вкратце: и С. Я. и Аля и Мур — рвутся».

Первой в СССР уезжает Ариадна Сергеевна. «Отъезд был веселый, так только едут в свадебное путешествие, да и то не все», — пишет Тесковой Марина Ивановна.

Следом за Алей едет С. Я. Эфрон.

И зрячая пойдет за слепыми. Но прежде она приведет в порядок свой архив, рукописи, часть из них оставит за границей. Она допишет недописанные стихи. И на прощание одарит водопадом новых стихов, обращенных к поруганной Чехии. Антифашистских стихов. Среди них один из шедевров цветаевской лирики.

О, слезы на глазах!

Плач гнева и любви!

О, Чехия в слезах!

Испания в крови!

О, черная гора,

Затмившая — весь свет!

Пора — пора — пора

Творцу вернуть билет.

Отказываюсь — быть.

В Бедламе нелюдей

Отказываюсь — жить.

С волками площадей

Отказываюсь — выть.

С акулами равнин

Отказываюсь плыть —

Вниз — по теченью спин.

Не надо мне ни дыр

Ушных, ни вещих глаз.

На твой безумный мир

Ответ один — отказ.

Может быть, это и есть р_а_з_ъ_я_с_н_е_н_и_е? Вычеркнутость из жизни, протест, как состояние души.

В 1937 году сокрушительной силы удар обрушился на Цветаеву. «Евразиец Эфрон — агент ГПУ», — сообщили газеты. И только тогда Цветаева поняла, какой ценой Сергей Яковлевич получил право вернуться на родину.

И все-таки, убитая горем, она скажет: «Его доверие могло быть обманутым, мое к нему остается неизменным».

В 1914 году — жизнь назад! — Марина Цветаева писала о молодом муже:

В его лице я рыцарству верна —

Всем вам, кто жил и умирал без страху!

Такие — в роковые времена —

Слагают стансы — и вдут на плаху.

В 17-м году она заклинала: «Если Бог сделает это чудо — оставит Вас в живых, я буду ходить за Вами следом, как собака».

В 39-м году сказала: «Вот и пойду как собака».

В эти дни ее встретил Марк Слоним, один из немногих друзей, не отвернувшихся от нее после истории с Сергеем Яковлевичем. И его охватило сострадание, так Марина постарела и иссохла.

«Я обнял ее, и она вдруг заплакала тихо и молча, я в первый раз видел ее плачущей.

— Я хотела бы умереть, но приходится жить ради Мура. Але и Сергею я больше не нужна».

Из последнего письма А. А. Тесковой.

«12-го июня 1939 г., в еще стоящем поезде. Дорогая Анна Антоновна! (Пишу на ладони, потому такой детский почерк.) Громадный вокзал с зелеными стеклами: страшный зеленый сад — и чего в нем не растет! — На прощание посидели с Муром, по старому обычаю, перекрестились на пустое место от иконы (сдана в хорошие руки, жила и ездила со мной с 1918 г. — ну, когда-нибудь со всем расстаешься: совсем! А это — урок, чтобы потом не страшно — и даже не странно — было!..) Кончается жизнь 17 лет.

<…>Сейчас уже не тяжело, сейчас уже — судьба…»

18 июня 1939 года Марина Цветаева с сыном приезжает в Москву. И еще на перроне вокзала узнает об аресте (два года назад!) сестры — Анастасии Ивановны Цветаевой, на которую надеялась опереться, в помощи которой не сомневалась. Ей не сообщили об этом аресте…

Дома застает растерянного, больного Сергея Яковлевича. «Дома» — это на даче в поселке «Новый быт» (под Москвой, в Болшеве). Хорош «новый быт», из которого будут один за другим исчезать люди!

«Ручьи пота и слез в посудный таз. Не за кого держаться. Начинаю понимать, что С. бессилен, совсем, во всем …Страх его сердечного страха…» — это из дневниковых записей, которые все-таки Марина Цветаева ведет!

В день приезда Цветаевой газеты трубят о Горьком. 18 июня — третья годовщина со дня его смерти, со дня «злодейского убийства троцкистско-бухаринскими бандами верного соратника и личного друга гениальных вождей человечества Ленина и Сталина». Зловещей выглядит подборка из статей и писем основоположника соцреализма, в каждом абзаце — призыв к уничтожению классового врага.

«…Важно повсюду показывать иезуитизм либералов, ныне пребывающих в эмигрантском рассеянии…» Прочтя такое в «Правде» (если прочла!) — не содрогнулась ли? И это тот самый добрый Алексей Максимович, с которым были связаны надежды многих, покинувших родину, когда-то и ее надежды…

В 27-м она писала в Сорренто: «Дорогой Алексей Максимович! Ася[5] должна была передать Вам „Царь-Девицу“, других книг у меня не было, скоро выходит моя книга „После России“, т. е. все лирические стихи, написанные здесь, — вышлю. Если бы Вы каким-нибудь образом могли устроить ее доступ в Россию, было бы чудно (политики в ней никакой) — вещь вернулась бы в свое лоно. Здесь она никому не нужна, а в России меня еще помнят»,

«После России» — последний прижизненный сборник стихов Цветаевой. Он вышел в Париже в 1928 году. Но если во Франции ее не печатали, в СССР ей и писать не дадут. Об этом Цветаева знала наперед.

Но зато они снова вместе, под одной крышей. Июнь. Июль. Август. Шестьдесят девять дней длилось это «вместе».

27 августа пришли за Алей. 10 октября арестовали Сергея Яковлевича. Потом увели соседа по даче.

Как от проказы, от чумы бежит Марина Ивановна Цветаева из Болшева, бросив все: и вещи, и книги… В те страшные дни она не отпускала от себя сына. Крепко держала его за руку, куда бы ни шла. А сын из рук уже рвался!

Началась их двухлетняя кочевая жизнь, из квартиры в квартиру. Всюду жили на птичьих правах, короткое время… Болшево, Мерзляковский переулок в Москве, Голицыно, опять Мерзляковский, улица Герцена, Мерзляковский, Покровский бульвар… Последний адрес — Елабуга.

«С каждым местом меня — все меньше и меньше, вроде того стада, которое на каждой изгороди оставляло по клоку пуха», — пишет Цветаева,

Она пока нужна — тем и жива! Выстаивает в длинных тюремных очередях — проходит и через этот ледяной ад! Регулярно носит посылки в две разные тюрьмы. Пока принимают — есть надежда! А еще надо прокормить Мура. И Цветаева берется за любую работу. Переводит с французского и на французский. С английского. С грузинского, с еврейского по подстрочникам… «Кто кого перененавидит, я ли деньги, деньги ли меня?» В черновых тетрадях — финансовые расчеты, концы с концами не сходятся…

Так, выбившись из страстной колеи,

Настанет день — скажу; «не до любви!»

Но где же, на календаре веков,

Ты, день, когда скажу: «не до стихов!»

Кажется, наступил такой день… «Сколько строк миновавших! Ничего не записываю. С этим кончено».

Но Цветаева еще не сломлена! Она борется за жизнь близких. Ариадна Сергеевна Эфрон, четверть века спустя, разбирая черновые тетради матери, увидит «между терпеливыми столбцами переводов… наброски безнадежных заявлений всем, от Сталина до Фадеева».

Из письма Сталину: «Утверждаю, как свидетель: этот человек Советский Союз и идею коммунизма любил больше жизни…» «Каким образом он, потомственный революционер, сын народовольцев, оказывается в рядах Белой армии, а не Красной? Эфрон считал это в своей жизни — роковой ошибкой. Я же прибавлю, что так ошибался не только он, совсем тогда молодой человек, но и многие, вполне сложившиеся люди. В добровольчестве он видел спасение России и правду, когда же в этом разуверился, он из него ушел, весь, целиком, и никогда уже не оглянулся в ту сторону…»

Письма в тюрьму Але были «такие терпеливые». Цветаева весело писала о себе, о Муре, не подавая вида, что живет из последних сил, «из последних жил».

Но вот в январе 1940 года Марине Цветаевой неожиданно предлагают издать сборник стихов! Здесь, в СССР! Кто предложил и обнадежил? Кто-то влиятельный.

И начинается работа ума и сердца. Начинается возвращение к жизни, к сожалению, такое короткое! Завязываются новые дружбы. Именно в январе пишутся стихи.

Марина Ивановна ищет у друзей и близких старые сборники своих стихов. У нее их нет. Багаж, посланный из Парижа, в том числе книги, был отправлен на имя дочери, и на него наложен арест.

Первого февраля 40-го года она пишет Вере Яковлевне Эфрон, сестре Сергея:

«Милая Вера! Очень большая просьба, Мне предлагают издать книгу избранных стихов. Предложение вполне серьезное, человек с весом. Но — дело срочное, потому что срок договоров на 1940 год — ограниченный. Хочу составить одну книгу из двух — Ремесла и После России. Последняя у меня на днях будет, но Ремесла нет ни у кого. — Ремесло. Берлин. Издательство Геликон. 1922 г.

Эта книга есть в Ленинской библиотеке… А может быть, у кого-нибудь из ваших знакомых есть?

Главное — что меня очень торопят…»

Книги еще не найдены, а уже начался отбор. Цветаева столько лет мечтала о читателе, оставленном его в России! Читателе, который ей по росту, которому сродни ее склад души, ее размах, ее ритмы. Возможно, ей вновь захотелось р_а_з_ъ_я_с_н_е_н_и_я.

Из лепрозория лжи и зла

Я тебя вызвала и взяла

В зори! Из мертвого сна надгробий —

В руки, вот в эти ладони, в обе,

Раковинные — расти, будь тих:

Жемчугом станешь в ладонях сих!

…Я перелистываю сборник 40-го года и не нахожу многих наилюбимейших стихов.

Чем продиктован был выбор? Что хотела нам с вами разъяснить Цветаева? О чем умолчать?

Сборник составлен пятьдесят лет назад. На нем — печать времени — это бесспорно. Но это сборник Ц_в_е_т_а_е_в_о_й, ее отбор. Ее душа на тот час жизни…

Душа, не знающая меры.

Душа хлыста и изувера.

Тоскующего по бичу.

Душа — навстречу палачу…

Быть самим собой каждую минуту жизни редко кто мог. Цветаева смогла. До последнего верховного часа одиночества.

Она зовет приехать в Голицыно Евгения Борисовича Тагера, чьи воспоминания вы прочтете в этой книге: «…я Вас не по ниточке, а — за руку! поведу по лабиринту книжки: моей души — тогда и всегда».

Идет отбор того, что просеяно временем, что сохранилось в просторах Души, в угодьях Духа! Избранное поэтом…

Вероятно, именно поэтому Цветаева (обратите на это внимание) не ставит дат — впервые не привязывает стихов к конкретному месту и часу.

Книга с самого начала задумана как отчет перед читателем за те годы, которые поэт был за границей досягаемости.

Для любителей поэзии в СССР восемнадцать лет перерыва — срок достаточный, чтобы забыть или не знать. То цветаевское, что проникало к нам, прежде всего через Бориса Пастернака, с которым переписывалась, было доступно лишь узкому кругу читателей и почитателей Марины Цветаевой.

Поначалу она задумывает включить в сборник стихи с 19-го по 36-й год. Затем сужает рамки до 25-го года. Рогаток много: цензура, заданность объема сборника (не более 3000 строк!), оглядка на всевозможные запреты.

Например, нельзя было включить «Стихи к Чехии», их острая антифашистская направленность была не ко времени: Германия объявлена другом СССР!

Сама Цветаева отказывается от многих стихов, которые бы пришлись по душе издателям. Скажем, «Стихи к сыну», «Родина», «Тоска по родине»… Думается, из-за несозвучия их ее нынешнему душевному настрою.

Удивительно, что Цветаева не берет и тех стихов, которые прозрачны, тех, что понятны с первого прочтения. И включает в сборник наисложнейшие. Думаю, такой отбор — свидетельство доверия русскому читателю, без скидок!

«Книга должна быть исполнена читателем как соната. Знаки — ноты. В воле читателя — осуществить или исказить», — говорила Цветаева.

Читателя, который бы осуществил, Цветаева в эмиграции не знала. Там ей обещали забвение через десять-двадцать лет. А в ней неистребима была уверенность, что в будущем ее заново откроют («не отроют!»).

— Не нужен твой стих —

Как бабушкин сон,

— А мы для иных

Сновидим времен.

— Докучен твой стих —

Как дедушкин вздох.

— А мы для иных

Дозорим эпох.

В пять лет — целый свет —

Вот сон наш каков!

— Ваш — на́ пять лишь лет,

Мой — на́ пять веков.

— Иди, куда дни!

— Дни мимо идут.

А быть или нет

Стихам на Руси —

Потоки спроси,

Потомков спроси.

Эти стихи, не включенные в сборник, могли бы быть эпиграфом к нему. Но у Цветаевой свой и, разумеется, более точный расклад.

Она работает над сборником почти весь 1940 год. Составляет новые циклы, многие стихи отшлифовывает, озаглавливает. И, сполна осознавая, что нельзя не считаться с реальностью, может быть, впервые идет на саморедактирование.

Марина Ивановна ломает себе голову, чем бы заменить слово Бог. Может быть, Рок? И усмехается: какая чепуха!

В главном она упорствует — в отборе стихов.

Кто бы из живших тогда поэтов, не эмигрантов, вернувшихся на родину, а просто (!) тех, у кого есть в семье репрессированный (таких немало!), осмелился бы открыть сборник стихов посвящением пострадавшему?!

Именно это делает Марина Цветаева. Она не только открывает книгу стихами Эфрону и об Эфроне, но и ставит условие, напечатать первое стихотворение на отдельном листе, чтобы уж совсем развеять сомнение — да, это посвящение, это красная строка, это признание в верности сидящему в тюрьме мужу! (Как когда-то в гражданскую войну: «Я с вызовом ношу его кольцо!»)

Над этим стихотворением Цветаева работала особенно долго. Сорок вариантов одной строфы! («Когда-нибудь за меня все скажут мои черновики», — говорила Цветаева.)

Чем только не писала — и на чем?

И под конец — чтоб стало всем известно!

Что ты мне бог, и хлеб, и свет, и дом! —

Расписывалась радугой небесной.

…Что за тебя в Хвалынь! В Нарым! в огонь!

…Что без тебя умру, умру, умру, умру!

…Что за тебя в огонь, в рудник! с горы!

Это стихотворение написано в 1920 году, когда Сергей сгинул в кровавом тумане гражданской войны. Через двадцать лет все так ужасно повторилось!

Марина Цветаева включает в сборник 40-го года циклы, ранее посвященные Эфрону. Такие, как «Разлука», «Марина». И, думается, происходит подспудное перепосвящение ему многих стихов. Например, «Отрок», «Глаза», «Хвала Афродите». Или «Леонардо» — цикл, ранее имевший другое название и обращенный к князю Волконскому. Цветаева часто перепосвящала стихи, а в трагической ситуации 40-го года к кому, как не к Сергею, обращены слова: «От всех обид, от всей земной обиды служить тебе плащом…»

Несмотря на прокрустово ложе сборника, вольготно в нем цветаевским «Деревьям». Весь цикл, все девять стихотворений она включает в новую книгу. Деревья в жизни Цветаевой — тема заповедная, радостная. И отдельная. «Идите к Богам: к деревьям!» — пишет она Пастернаку.

У Цветаевой в творчестве есть темы, с которыми она не расстается. На новом витке жизни она возвращается к излюбленной теме, обогащая ее умудренностью возраста.

Эти вечные цветаевские темы представлены в сборнике. Поражает вселенская масштабность ее Лиры наряду с захватывающей дух интимностью, то что Ариадна Эфрон называла «космической камерностью».

И если на разных этапах творчества голос Цветаевой (стихи ее — всегда музыка!) сравнивали с флейтой, виолончелью, органом, то сборник 40-го года имеет, бесспорно, органное звучание.

В письме к Вильмонту от 8 октября читаем: «Я выбрала стихи из „Ремесла“ (около 500 строк), но — ряд сомнений, самостоятельно неразрешимых. Хотелось бы поскорее Вам их показать (до переписки). Хотелось бы сдать на этой неделе, будет — гора с плеч».

И — гора с плеч! Книга сдана 1 ноября — точно в срок! А за неделю до этого запись в тетради: «…почти уверена, что не возьмут, диву далась бы, если бы взяли…»

И все-таки, все-таки… Живет надежда и скрашивает дни. Марина Ивановна охотно всем, кто просит, читает стихи. В Голицыне в числе благодарных слушателей и Корнелий Люцианович Зелинский.

У Цветаевой в письме Н. Я. Москвину есть о нем несколько строк. «Приветствую Вас сегодня в первый день весны. У нас он сияющий. К. Зелинский, огромного роста, с утра расчищает в саду огромную, по росту — не дорожку, а дорогу — целую дорогу весны».

И ведать не ведает Марина Ивановна, что этот Зелинский скоро будет старательно расчищать ей дорожку «В Хвалынь! В Нарым! В рудник». …Именно ему было доверено написать так называемую внутреннюю рецензию на только что сданный в издательство сборник ее стихов. Для того, чтобы рекомендовать или не рекомендовать его к печати.

19 ноября отзыв был готов. Он хранится в ЦГАЛИ, в аккуратной папочке, где все строго пронумеровано, все рецензии-разносы и рецензии-доносы знатока литературы и ценителя поэзии.

«Сборник, составленный Цветаевой, по-своему цельная, искренняя и художественно последовательная книга. И, может быть, поэтому с такой отчетливостью видно, что это стихи „с того света“, нечто диаметрально противоположное и даже враждебное представлениям о мире, в кругу которых живет советский человек. Книга Марины Цветаевой — душная, больная, печальная книга».

Корнелий Зелинский называет героя книги «рифмующей улиткой», боящейся жизни, обходящей ее. В чем только не обвиняет он Цветаеву! В близости к А. Белому и «даже» (!) Ремизову, в оглядке на Державина и «даже» (!) Тредиаковского…

«…если эти стихи перевести на другой язык, обнажив для этого их содержание, как это делает, например, подстрочник <!>, что останется от них? Ничего, потому что они формалистичны в прямом смысле этого слова, т. е. бессодержательны».

Прекрасная мысль — пересказать стихи прозой! И сетования на словарь поэта, «насыщенный элементами <?> прошлого». И попытка судить о поэтике Цветаевой, насыщенной «теми же элементами»…

Лучше бы уж сразу то, ради чего все это стряпалось: «Стихи эти …носят характер политической декларации, призванной объяснить сов. читателю, под каким знаменем шел и идет автор».

Зелинский старательно докладывает читателю (а то он может сам этого и не знать!), что стихи взяты из сборника «После России», вышедшего в эмигрантском издательстве.

«Из всего сказанного ясно, что в данном своем виде книга М. Цветаевой не может быть издана Гослитиздатом. Все в ней (тон, словарь, круг интересов) чуждо нам и идет вразрез направлению сов. поэзии, как поэзии соц. реализма. Из всей книги можно было бы отобрать 5–6 стихотворений, достойных быть демонстрированными нашему читателю. И, если издавать Цветаеву, то отбор стихов из всего написанного ею, вероятно, не должен быть поручаем автору»<?!>

Не могу не упомянуть, что тот же Зелинский и примерно в тех же выражениях (велик соблазн сказать о е_г_о словаре!) отклонил от издания сборник стихов Ахматовой в 1947 году: «Нам <?!;> следует для Избранного действительно избрать у Ахматовой то, что близко сегодняшнему сов. читателю»!

Документ эпохи! Кто бы вспомнил Зелинского, не будь в его творческом наследии назиданий Цветаевой и Ахматовой, не поучай он жизни и мастерству Бориса Пастернака. Подобного рода литературным гробовщикам неведомо древнее изречение: «Memento mori»[6].

Оценку Зелинскому успела дать сама Марина Цветаева, написавшая на машинописном экземпляре не принятого к изданию сборника: «Человек, смогший аттестовать такие стихи, как формализм — просто бессовестный. Это я говорю из будущего».

Двух станов не боец, а — если гость случайный —

То гость — как в глотке кость, гость —

как в подметке гвоздь.

Была мне голова дана — по ней стучали

В два молота: одних корысть и прочих — злость.

Вы с этой головы — к создателеву чуду

Терпение мое, рабочее, прибавь —

Вы с этой головы — что требовали? — Блуда!

Дивяся на ответ упорный: обезглавь.

Вы с этой головы, уравненной — как гряды

Гор, вписанной в вершин божественный чертеж,

Вы с этой головы — что́ требовали? — Ряда!

Дивяся на ответ (безмолвный): обезножь.

Вы с этой головы, настроенной — как лира,

На самый высший лад: лирический…

— Нет, спой!

Два строя: Домострой — и Днепрострой — на выбор!

Дивяся на ответ безумный: — Лиры — строй…

Два последних года своей жизни Цветаева жила на вдохе, не выдыхая… Выдышаться она могла лишь в стихи, об этом сама не раз говорила. Или в смерть… О ней думала упорно как о наилучшем исходе.

Но оставался еще Георгий, Мур (Мурлыга), вымечтанный сын.

И если в сердечной пустыне

Пустынной — до краю очей

Чего-нибудь жалко — так сына

Волчонка — еще поволчей…

Однако волчонок начинал с_в_о_ю, отдельную от матери жизнь….

В Елабуге, куда война забросила Цветаеву с сыном, я побывала в 67-м году. Тогда о Марине Цветаевой мало кто слышал. И мне пришлось искать и могилу, и домик, в котором она свела счеты с жизнью, без помощников и справочников.

Заливисто приветствовал меня во дворе дома Бродельщиковых веселый желтый пес Лордик. Долго не открывали, потом вышли на крыльцо хозяева — Анастасия Ивановна и Михаил Иванович, пригласили в избу. Говорила она, он успевал только поддакивать.

— Когда эвакуированных привели к нам в дом, уплотнять, пришло много народу. Так вот Марина Ивановна первой прошла в маленькую комнатку, посмотрела в окно и сказала: «Все, я здесь остаюсь, это мое место». А за окном у нас была свалка, это сейчас садик, а тогда была свалка. Это, сказала она, — мое место.

Дом на улице Жданова. Рядом свалка. Все сходилось. И сводилось к одному.

Вглядитесь в фотографию, которая открывает книгу. Она сделана в 1939 году, по возвращении Марины Ивановны в Советский Союз. Для паспорта, которого она потом так боялась, ибо был он волчьим.

«Сегодня 26 сентября (по старому Иван Богослов) — мне 48 лет. Поздравляю себя. Тьфу, тьфу, тьфу, с уцелением, а может быть с 48-ю годами непрерывной души».

«Моя трудность (для меня — писания и, м. б., для других — понимания) в невозможности моей задачи. Например, словами (то есть смыслами) сказать стон: а-а-а. Словами (смыслами) сказать звук. Чтобы в ушах осталось одно а-а-а.

Зачем (такие задачи?)».

Глядя на фотографию, я вижу в глазах Цветаевой это затаенное а-а-а! Слышу горькие цветаевские слова: «Я год примеряю смерть»…

Как нам, привыкшим не только к суете, но и к тому, чтобы «подсуетиться» (щедр русский язык!) оценить полное спокойного достоинства признание Цветаевой: «Я не люблю участвовать в своей жизни: о, не лень — брезгливость, устилать себе дорогу коврами. Пальцем не шевельну, чтобы облегчить себе ношу, сократить себе сроки».

Обо многом расскажет эта фотография. Например, напомнит о казусе, случившемся в Париже. О нем она писала Тесковой: «…у меня на почве истощения (ходила в клинику, смотрел при 20 студентах профессор) вылезла половина брови — прописал мышьяк и массаж: ничего не растет, так и хожу с полутора бровями. Но к этому отношусь созерцательно, ничего кроме иронии не чувствую».

Перед отъездом Цветаева сделала себе перманент, но отказалась покрасить волосы. («Это пеплы сокровищ, утрат, обид…») Так и вернулась на родину с полутора бровями и наполовину седой головой.

Нитка янтаря, которую вы видите, куплена на парижском толчке перед самым отъездом, Этот янтарь последние два года был единственной радостью Цветаевой, потому что, по ее словам, куплен был мертвым, а на ней с каждым днем оживал. («Мне кажется, он играет и светится изнутри».)

Но все ближе и ближе день, когда Марина Цветаева скажет:

Пора снимать янтарь,

Пора менять словарь,

Пора гасить фонарь.

Наддверный…

Н. Ларцева

Тебе — через сто лет

Сборник 40-го года

Писала я на аспидной доске…{1}

Писала я на аспидной доске,

И на листочках вееров поблёклых,

И на речном, и на морском песке,

Коньками по́ льду и кольцом на стеклах, —

И на стволах, которым сотни зим…

И, наконец, — чтоб было всем известно! —

Что ты любим! любим! любим! любим! —

Расписывалась — радугой небесной.

Как я хотела, чтобы каждый цвел

В веках со мной! под пальцами моими!

И как потом, склонивши лоб на стол,

Крест-накрест перечеркивала имя…

Но ты, в руке продажного писца

Зажатое! ты, что мне сердце жалишь!

Непроданное мной! внутри кольца!

Ты — уцелеешь на скрижалях.

ТЕБЕ — ЧЕРЕЗ СТО ЛЕТ

К тебе, имеющему быть рожденным

Столетие спустя, как отдышу,—

Из самых недр, как на́ смерть осужденный

Своей рукой — пишу:

— Друг! Не ищи меня! Другая мода!

Меня не помнят даже старики.

— Ртом не достать! Через летейски воды

Протягиваю две руки.

Как два костра, глаза твои я вижу,

Пылающие мне в могилу— в ад,—

Ту видящие, что рукой не движет,

Умершую сто лет назад.

Со мной в руке — почти что горстка пыли —

Мои стихи! — я вижу: на ветру

Ты ищешь дом, где родилась я — или

В котором я умру.

На встречных женщин — тех — живых,

счастливых, —

Горжусь — как смотришь, и ловлю слова:

— Сборище самозванок! Bcé мертвы вы!

Она одна жива!

Я ей служил служеньем добровольца!

Все тайны знал, весь склад ее перстней!

Грабительницы мертвых! Эти кольца

Украдены у ней!

О, сто моих колец! Мне тянет жилы,

Раскаиваюсь в первый раз,

Что столько я их вкривь и вкось дарила,

Тебя не дождалась!

И грустно мне еще, что в этот вечер,

Сегодняшний — так долго шла я вслед

Садящемуся солнцу, — и навстречу

Тебе — через сто лет.

Бьюсь об заклад, что бросишь ты проклятье

Моим друзьям во мглу могил:

— Все́ восхваляли! Розового платья

Никто не подарил!

Кто бескорыстней был?! — Нет, я корыстна!

Раз не убьешь — корысти нет скрывать,

Что я у всех выпрашивала письма,

Чтоб ночью целовать.

Сказать? — Скажу! Небытие — условность.

Ты мне сейчас — страстнейший из гостей,

И ты откажешь перлу всех любовниц —

Во имя той — костей.

ПРИГВОЖДЕНА…{2}

1. «Пригвождена к позорному столбу…»

Пригвождена к позорному столбу

Славянской совести старинной,

С змеею в сердце и с клеймом на лбу,

Я утверждаю, что — невинна.

Я утверждаю, что во мне покой

Причастницы перед причастьем.

Что не моя вина, что я с рукой

По площадям стою — за счастьем.

Пересмотрите все мое добро,

Скажите — или я ослепла?

Где золото мое? Где серебро?

В моей руке — лишь горстка пепла!

И это все, что лестью и мольбой

Я выпросила у счастливых.

И это все, что я возьму с собой

В край целований молчаливых.

2. «Пригвождена к позорному столбу…»

Пригвождена к позорному столбу,

Я все ж скажу, что я тебя люблю.

Что ни одна до самых недр — мать

Так на ребенка своего не взглянет.

Что за тебя, который делом занят,

Не умереть хочу, а умирать.

Ты не поймешь, — малы мои слова! —

Как мало мне позорного столба!

Что если б знамя мне доверил полк,

И вдруг бы ты предстал перед глазами —

С другим в руке — окаменев как столб,

Моя рука бы выпустила знамя…

И эту честь последнюю поправ, —

Прениже ног твоих, прениже трав.

Твоей рукой к позорному столбу

Пригвождена — березкой на лугу.

Сей столб встает мне, и не рокот толп —

То голуби воркуют утром рано…

И, все уже отдав, сей черный столб

Я не отдам — за красный нимб Руана!

3. «Ты этого хотел. — Так. — Аллилуйя…»

Ты этого хотел. — Так. — Аллилуйя.

Я руку, бьющую меня, целую.

В грудь оттолкнувшую — к груди тяну,

Чтоб, удивясь, прослушал — тишину.

И чтоб потом, с улыбкой равнодушной:

— Мое дитя становится послушным!

Не первый день, а многие века

Уже тяну тебя к груди, рука

Монашеская — хладная до жара! —

Рука — о Элоиза! — Абеляра!

В гром кафедральный — дабы насмерть

бить! —

Ты, белой молнией взлетевший бич!

ДВЕ ПЕСНИ

1. «И что тому костер остылый…»

И что тому костер остылый,

Кому разлука — ремесло!

Одной волною накатило,

Другой волною унесло.

Ужели в раболепном гневе

За милым поползу ползком —

Я, выношенная во чреве

Не материнском, а морском!

Кусай себе, дружочек родный,

Как яблоко — весь шар земной!

Беседуя с пучиной водной,

Ты все ж беседуешь со мной.

Подобно земнородной деве,

Не скрестит две руки крестом —

Дщерь, выношенная во чреве

Не материнском, а морском!

Нет, наши девушки не плачут,

Не пишут и не ждут вестей!

Нет, снова я пущусь рыбачить

Без невода и без сетей!

Какая власть в моем напеве, —

Одна не ведаю о том, —

Я, выношенная во чреве

Не материнском, а морском.

Когда-нибудь, морские струи

Выглядывая с корабля,

Ты скажешь: «Я любил — морскую!

Морская канула — в моря!»

В коралловом подводном древе

Не ты ль — серебряным хвостом,

Дщерь, выношенная во чреве,

Не материнском, а морском!

2. «Вчера еще в глаза глядел…»

Вчера еще в глаза глядел,

А нынче — все косится в сторону!

Вчера еще до птиц сидел,—

Все жаворонки нынче — вороны!

Я глупая, а ты умен,

Живой, а я остолбенелая.

О вопль женщин всех времен:

«Мой милый, что́ тебе я сделала?»

И слезы ей — вода, и кровь —

Вода, — в крови, в слезах умылася!

Не мать, а мачеха — Любовь:

Не ждите ни суда, ни милости.

Увозят милых корабли,

Уводит их дорога белая…

И стон стоит вдоль всей земли:

«Мой милый, что́ тебе я сделала?!»

Вчера еще — в ногах лежал!

Равнял с Китайскою державою!

Враз обе рученьки разжал, —

Жизнь выпала — копейкой ржавою!

Детоубийцей на суду

Стою — немилая, несмелая.

Я и в аду тебе скажу:

«Мой милый, что́ тебе я сделала?!»

Спрошу я стул, спрошу кровать:

«За что, за что терплю и бедствую?»

«Отцеловал — колесовать:

Другую целовать», — ответствуют.

Жить приучил в самом огне,

Сам бросил — в степь заледенелую!

Вот что ты, милый, сделал — мне.

Мой милый, что́ тебе — я сделала?

Все ведаю — не прекословь!

Вновь зрячая — уж не любовница!

Где отступается Любовь,

Там подступает Смерть-садовница.

Само́ — что дерево трясти! —

В срок яблоко спадает спелое…

— За все, за все меня прости,

Мой милый, что́ тебе я сделала!

ЗЕМНОЕ ИМЯ{3}

Стакан воды во время жажды жгучей:

— Дай — или я умру! —

Настойчиво — расслаблено — певуче —

Как жалоба в жару —

Все повторяю я — и все жесточе

Снова — опять —

Как в темноте, когда так страшно хочешь

Спать — и не можешь спать.

Как будто мало по лугам снотворной

Травы от всяческих тревог!

Настойчиво — бессмысленно — повторно —

Как детства первый слог…

Так с каждым мигом все неповторимей

К горлу — ремнем…

И если здесь — всего — земное имя, —

Дело не в нем.

НАД ТЕЛОМ[7]

— Он тебе не муж? — Нет.

— Веришь в воскресенье душ? — Нет.

— Так чего ж?

Так чего ж поклоны бьешь?

— Отойдешь —

В сердце— как удар кулашный:

Вдруг ему, сыночку, страшно —

Одному?

— Не пойму!

Он тебе не муж? — Нет.

— Веришь в воскресенье душ? — Нет.

— Гниль и плесень?

— Гниль и плесень.

— Так наплюй!

Мало ли живых на рынке!

— Без перинки

Не простыл бы! — Ровно ссыльно-

Каторжный какой — на досках!

Жестко!

— Черт!

Он же мертв!

Пальчиком в глазную щелку —

Не сморгнет!

Пес! Смердит!

— Не сердись!

Видишь — пот

На виске — еще не высох!

Может, кто еще поклоны в письмах

Шлет, рубашку шьет…

— Он тебе не муж? — Нет.

— Веришь в воскресенье душ? — Нет.

— Так айда! — …Нагрудник вяжет…

Дай-кось я с ним рядом ляжу…

— Зако-ла-чи-вай!

ЛЕОНАРДО{4}

1. «Быть мальчиком твоим светлоголовым…»

Быть мальчиком твоим светлоголовым,—

О, через все века! —

За пыльным пурпуром твоим брести в суровом

Плаще ученика.

Улавливать сквозь всю людскую гущу

Твой вздох животворящ —

Душой, дыханием твоим живущей,

Как дуновеньем — плащ.

Победоноснее царя Давида

Чернь раздвигать плечом.

От всех обид, от всей земной обиды

Служить тебе плащом.

Быть между спящими учениками

Тем, кто во сне — не спит.

При первом чернью занесенном камне

Уже не плащ — а щит!

(О, этот стих не самовольно прерван!

Нож чересчур остер!)

…И — дерзновенно улыбнувшись — первым

Взойти на твой костер.

2. «Есть некий час — как сброшенная клажа…»

Есть некий час…

Тютчев

Есть некий час — как сброшенная клажа:

Когда в себе гордыню укротим.

Час ученичества — он в жизни каждой

Торжественно-неотвратим.

Высокий час, когда сложив оружье

К ногам указанного нам — Перстом,

Мы пурпур воина на мех верблюжий

Сменяем на песке морском.

О, этот час, на подвиг нас — как голос,

Вздымающий из своеволья дней!

О, этот час, когда, как спелый колос,

Мы клонимся от тяжести своей.

И колос взрос, и час веселый про́бил,

И жерновов возжаждало зерно.

Закон! Закон! Еще в земной утробе

Мной вожделенное ярмо.

Час ученичества! Но зрим и ведом

Другой нам свет, — еще заря зажглась.

Благословен ему грядущий следом

Ты — одиночества верховный час!

3… «Был час чудотворен и полн…»

Был час чудотворен и полн,

Как древние были.

Я помню — бок о́ бок — на холм,

Я помню — всходили…

Ручьев ниспадающих речь

Сплеталась предивно

С плащом, ниспадающим с плеч

Волной неизбывной.

Всё выше, всё выше — высот

Последнее злато.

Сновидческий голос; Восход

Навстречу Закату.

4. «Все великолепье…»

Все великолепье

Труб — лишь только лепет

Трав — перед Тобой.

Все великолепье

Бурь — лишь только щебет

Птиц — перед Тобой.

Все великолепье

Крыл — лишь только трепет

Век — перед Тобой.

ДУША

Душа, не знающая меры,

Душа хлыста и изувера,

Тоскующая по бичу.

Душа — навстречу палачу,

Как бабочка на хризалиды!

Душа, не съевшая обиды,

Что больше колдунов не жгут.

Как смоляной высокий жгут

Дымящая под власяницей…

Скрежещущая еретица,

Саванараловой сестра —

Душа, достойная костра!

ПЕРВОЕ СОЛНЦЕ

О, первое солнце над первым лбом!

И эти — на солнце прямо —

Дымящие — черным двойным жерлом

Большие глаза Адама.

О, первая радость, о, первый яд

Змеиный — под грудью левой!

В высокое небо вперенный взгляд:

Адам, проглядевший Еву!

Врожденная рана высоких душ,

О, Зависть моя! О, Ревность!

О, всех мне Адамов затмивший — Муж:

Крылатое солнце древних!

КОМЕТА

Косматая звезда,

Спешащая в никуда

Из страшного ниоткуда.

Между прочих овец приблуда,

В златорунные те стада

Налетающая, как Ревность, —

Волосатая звезда древних!

МАРИНА{5}

1. «Быть голубкой его орлиной…»

Быть голубкой его орлиной!

Больше матери быть — Мариной!

Вестовым, часовым, гонцом —

Знаменосцем — льстецом придворным!

Серафимом и псом дозорным

Охранять неспокойный сон.

Сальных карт захватив колоду,—

Ногу в стремя! — сквозь огнь и воду!

Где верхом — где ползком — где вплавь!

Тростником — ивняком — болотом,

А где конь не берет — там лётом,

Все ветра полонивши в плащ!

Черным вихрем летя беззвучным,

Не подругою быть — сподручным!

Не единою быть — вторым!

Близнецом — двойником — крестовым

Стройным братом, огнем костровым,

Ятаганом его кривым.

Гул кремлевских гостей незваных.

Если имя твое — Басманов,

Отстранись. — Уступи любви!

Распахнула платок нагрудный.

— Руки настежь! — Чтоб в день свой Судный

Не в басмановской встал крови.

2. «Трем самозванцам жена…»

Трем самозванцам жена,

Мнишка надменная дочь,

Ты — гордецу своему

Не родившая сына…

В простоволосости сна

В гулкий оконный пролет

Ты — гордецу своему

Не махнувшая следом….

На роковой площади

От оплеух и плевков

Ты — гордеца своего

Не покрывшая телом…

В маске дурацкой лежал,

С дудкой кровавой во рту…

Ты — гордецу своему

Не отершая пота…

— Своекорыстная кровь!

Проклята, треклята будь,

Ты — Лжедимитрию смогшая быть

Лжемариной!

3. «Грудь ваша благоуханна…»

— Грудь ваша благоуханна,

Как розмариновый ларчик…

Ясновельможная панна!

— Мой молодой господарчик!

— Чем заплачу за щедроты:

Темен, негромок, не признан…

Из-под ресничного взлету

Что-то ответило: — Жизнью!

В каждом пришельце гонимом

Пану мы Иезусу — служим…

Мнет в замешательстве мнимом

Горсть неподдельных жемчужин.

Перлы рассыпались, — слезы!

Каждой ресницей нацелясь,

Смотрит, как, в прахе елозя,

Их подбирает пришелец.

БЕССОННИЦА

Бессонница! Друг мой!

Опять твою руку

С протянутым кубком

Встречаю в беззвучно-

Звенящей ночи́.

— Прельстись!

Пригубь!

Не в высь,

А в глубь —

Веду…

Губами приголубь!

Голубка! Друг!

Пригубь!

Прельстись!

Испей!

От всех страстей —

Устой,

От всех вестей —

Покой.

— Подруга! —

Удостой.

Раздвинь уста!

Всей негой уст

Резного кубка край

Возьми —

Втяни,

Глотни:

— Не будь! —

О друг! Не обессудь!

Прельстись!

Испей!

Из всех страстей —

Страстнейшая, из всех смертей —

Нежнейшая… Из двух горстей

Моих — прельстись! — испей!

Мир бе́з вести пропал. В нигде —

Затопленные берега…

— Пей, ласточка моя! На дне

Растопленные жемчуга…

Ты море пьешь,

Ты зори пьешь,

С каким любовником кутеж

С моим

— Дитя —

Сравним?

А если спросят (научу!),

Что, дескать, щечки не свежи, —

С Бессонницей кучу, скажи,

С Бессонницей кучу…

РАЗЛУКА{6}

1. «Все круче, все круче…»

Все круче, все круче

Заламывать руки!

Меж нами не версты

Земные, — разлуки

Небесные реки, лазурные земли,

Где друг мой навеки уже —

Неотъемлем.

Стремит столбовая

В серебряных сбруях.

Я рук не ломаю!

Я только тяну их —

Без звука! —

Как дерево-машет-рябина

В разлуку,

Вослед журавлиному клину.

Стремит журавлиный,

Стремит безоглядно.

Я спеси не сбавлю!

Я в смерти — нарядной

Пребуду! твоей быстроте златоперой

Последней опорой

В потерях простора!

2. «Смуглой оливой…»

Смуглой оливой

Скрой изголовье!

Боги ревнивы

К смертной любови.

Каждый им шелест

Внятен и шорох.

Знай, не тебе лишь

Юноша дорог.

Роскошью майской

Кто-то разгневан.

Остерегайся

Зоркого неба!

Думаешь — скалы

Манят, утесы,

Думаешь — славы

Медноголосый

Зов его — в гущу,

Грудью на копья?

Вал восстающий —

Думаешь — топит?

Дольнее жало —

Веришь — вонзилось?

Пуще опалы —

Царская милость!

Плачешь — что поздно

Бродит в низинах.

Не земнородных

Бойся — незримых!

Каждый им волос

Ведом на гребне.

Тысячеоки

Боги, как древле.

Бойся не тины —

Тверди небесной!

Ненасытимо —

Сердце Зевеса!

3. «Ростком серебряным…»

Ростком серебряным

Рванулся ввысь.

Чтоб не узрел его

Зевес —

Молись!

При первом шелесте

Страшись и стой.

Ревнивы к прелести

Они мужской.

Звериной челюсти

Страшней — их зов.

Ревниво к прелести

Гнездо богов.

Цветами, лаврами

Заманят ввысь.

Чтоб не избрал его

Зевес —

Молись!

Всё небо в грохоте

Орлиных крыл.

Всей грудью грохайся,

Чтоб не сокрыл.

В орлином грохоте —

О, клюв! о, кровь! —

Ягненок крохотный

Повис — Любовь…

Простоволосая,

Всей грудью — ниц…

Чтоб не вознес его

Зевес —

Молись!

4. «Я знаю, я знаю…»

Я знаю, я знаю,

Что прелесть земная,

Что эта резная

Прелестная чаша —

Не более наша,

Чем воздух,

Чем звезды,

Чем гне́зда,

Повисшие в зорях.

Я знаю, я знаю,

Кто чаше — хозяин!

Но легкую ногу — вперед — башней

В орлиную высь!

И крылом — чашу

От грозных и розовых уст —

Бога!

ГЛАЗА

Два зарева! — нет, зеркала!

Нет, два недуга!

Два серафических жерла,

Два черных круга

Обугленных — из льда зеркал,

С плит тротуарных,

Через тысячеверстья зал

Дымят — полярных.

Ужасные! Пламень и мрак!

Две черных ямы.

Бессонные мальчишки — так —

В больницах: — Мама!

Страх и укор, ах и аминь…

Взмах величавый…

Над каменностию простынь —

Две черных славы.

Так знайте же, что реки — вспять,

Что камни — помнят!

Что уж опять они, опять

В лучах огромных

Встают — два солнца, два жерла

— Нет, два алмаза! —

Подземной бездны зеркала:

Два смертных глаза.

ОТРОК

1. «Пустоты отроческих глаз! Провалы …»

Пустоты отроческих глаз! Провалы —

В лазурь! Как ни черны — лазурь!

Игралища для битвы небывалой,

Дарохранительницы бурь.

Зеркальные! Ни зыби в них, ни лона.

Вселенная в них правит ход.

Лазурь! Лазурь! Пустынная до звона, —

Книгохранилища пустот!

Провалы отроческих глаз! Пролеты!

Душ раскаленных — водопой.

Оазисы! — Чтоб всяк хлебнул, и отпил,

И захлебнулся пустотой.

Пью — не напьюсь. Вздох — и огромный выдох,

И крови ропщущей подземный гул.

Так по ночам, тревожа сон Давидов,

Захлебывался царь Саул.

2. «Простоволосая Агарь — сижу…»

Простоволосая Агарь — сижу,

В широкоокую печаль — гляжу.

В печное зарево раскрыв глаза —

Пустыни карие — твои глаза,—

Забывши: «Верую», купель, потир, —

Справа-налево в них читаю — мир!

Орлы и гады в них, и лунный год, —

Весь грустноглазый твой, чужой народ.

Пески и зори в них, и плащ вождя…

Как ты в огонь глядишь — я на тебя.

Пески не кончатся… Сынок, ударь!

Простой поденщицей была Агарь.

Босая, темная бреду, в тряпье…

— И уж не помню я, что там — в котле!..

3. «Виноградины тщетно в садах ржавели…»

Виноградины тщетно в садах ржавели,

И наложница, тщетно прождав, уснула,

Палестинские жилы! — Смолы тяжеле

Протекает в вас древняя грусть Саула.

Пятидневною раною рот запекся.

Тяжек ход твой, о кровь, приближаясь

к сроку!

Так давно уж Саулу-царю не пьется.

Так давно уже землю пытает око.

Иерихонские розы горят на скулах,

И работает грудь наподобье горна.

И влачат, и влачат этот вздох Саулов

Палестинские отроки с кровью черной.

СИВИЛЛА И ЮНОША

Века́ми, века́ми

Свергала, взводила.

Горбачусь — из серого камня — Сивилла.

Пустынные очи

Упорствуют в землю.

Уже не пророчу,—

Зубов не разъемлю.

О дряхлом удаве

Презренных сердец —

Лепечет, лепечет о славе юнец.

Свинцовые веки

Смежила — не выдать!

Свинцовые веки

Смеженные— видят:

В сей нищенской жизни —

Лишь час величавый!

Из серого камня — гляди! — твоя слава,

О дряхлом удаве

Презренных сердец —

Лепечет, лепечет о славе юнец.

ЗМЕЙ

Семеро, семеро

Славлю дней!

Семь твоих шкур твоих

Славлю, Змей!

Пустопорожняя

Дань земле —

Старая кожа

Лежит на пне.

Старая сброшена —

Новой жди!

Старую кожу,

Прохожий, жги!

Чтоб уж и не было

Нам: вернись!

Чтобы ни следу

От старых риз!

Снашивай, сбрасывай

Старый день!

В ризнице нашей —

Семижды семь!

ХВАЛА АФРОДИТЕ

1. «Блаженны дочерей твоих, Земля…»

Блаженны дочерей твоих, Земля,

Бросавшие для боя и для бега.

Блаженны — в Елисейские поля

Вступившие, не обольстившись негой.

Там лавр растет, жестоколист и трезв,

Лавр-летописец, горячитель боя…

— Содружества заоблачный отвес

Не променяю на юдоль любови.

2. «Уже богов — не те уже щедроты…»

Уже богов — не те уже щедроты

На берегах — не той уже реки.

В широкие закатные ворота,

Венерины, летите, голубки!

Я ж, на песках похолодевших лежа,

В день отойду, в котором нет числа…

Как змей на старую взирает кожу —

Я молодость свою переросла.

3. «Тщетно, в ветвях заповедных кроясь…»

Тщетно, в ветвях заповедных кроясь,

Нежная стая твоя гремит.

Сластолюбивый роняю пояс,

Многолюбивый роняю мирт.

Тяжкоразящей стрелой тупою

Освободил меня твой же сын.

— Так, о престол моего покоя,

Пеннорожденная, пеной сгинь!

4. «Сколько их, сколько их ест из рук…»

Сколько их, сколько их ест из рук,

Белых и сизых!

Целые царства воркуют вкруг

Уст твоих, Низость!

Не переводится смертный пот

В золоте кубка.

И полководец гривастый льнет

Белой голубкой.

Каждое облако в час дурной

Грудью круглится.

В каждом цветке придорожном — твой

Лик, Дьяволица!

Бренная пена, морская соль…

В пене и в муке,—

Повиноваться тебе — доколь,

Камень безрукий?

МОЛОДОСТЬ

1. «Молодость моя! Моя чужая…»

Молодость моя! Моя чужая

Молодость! Мой сапожок непарный!

Воспаленные глаза сужая,

Так листок срывают календарный.

Ничего из всей твоей добычи

Не взяла задумчивая Муза.

Молодость моя! — Назад не кличу.

Ты была мне ношей и обузой.

Ты в ночи начесывала гребнем,

Ты в ночи оттачивала стрелы.

Щедростью твоей давясь, как щебнем,

За чужие я грехи терпела.

Скипетр тебе вернув до сроку —

Что́ уже душе до яств и брашна?

Молодость моя! Моя морока —

Молодость! Мой лоскуток кумашный!

2. «Скоро уж из ласточек — в колдуньи…»

Скоро уж из ласточек — в колдуньи!

Молодость! Простимся накануне.

Постоим с тобою на ветру.

Смуглая моя! Утешь сестру!

Полыхни малиновою юбкой,

Молодость моя! Моя голубка.

Смуглая! Раззор моей души!

Молодость моя! Утешь, спляши!

Полосни лазоревою шалью,

Шалая моя! Пошалевали

Досыта с тобой! — Спляши, ошпарь!

Золотце мое — прощай, янтарь!

Неспроста руки твоей касаюсь,

Как с любовником с тобой прощаюсь.

Вырванная из грудных глубин —

Молодость моя! — Иди к другим!

МУЗА

Ни грамот, ни праотцев,

Ни ясного сокола.

Идет — отрывается, —

Такая далекая!

Под смуглыми веками —

Пожар златокрылый.

Рукою обветренной

Взяла — и забыла.

Подол неподобранный,

Ошметок оскаленный.

Не злая, не добрая,

А так себе: дальняя.

Не плачет, не сетует:

Рванул — так и милый!

Рукою обветренной

Дала — и забыла.

Забыла — и россыпью

Гортанною, клёкотом…

— Храни ее, господи,

Такую далекую!

ОРФЕЙ

Так плыли: голова и лира,

Вниз, в отступающую даль.

И лира уверяла — мира!

А губы повторяли: — жаль!

Крово-серебряный, серебро-

Кровавый след двойной лия,

Вдоль обмирающего Гебра —

Брат нежный мой! сестра моя!

Порой, в тоске неутолимой,

Ход замедлялся головы,

Но лира уверяла: — мимо!

А губы ей вослед: — увы!

В даль-зыблющимся изголовьем

Сдвигаемые, как венцом, —

Не лира ль истекает кровью?

Не волосы ли — серебром?

Так, лестницею, нисходящей

Речною — в колыбель зыбей,

Так, к острову тому, где слаще,

Чем где-либо— лжет соловей…

Где осиянные останки?

Волна соленая, — ответь!

Простоволосой поселянки,

Быть может, вытянула сеть?

АМАЗОНКИ

Грудь женская! Души застывший вздох

Суть женская! Волна, всегда врасплох

Застигнутая — и всегда врасплох

Вас застигающая — видит бог!

Презренных и презрительных утех

Игралище. — Грудь женская! — Доспех

Уступчивый! — Я думаю о тех…

Об одногрудых тех, — подругах тех!..

ВЕСТЬ

Необычайная она! Сверх сил!

Не обвиняй меня пока! Забыл!

Благословенна ты! Велел сказать —

Благословенна ты! А дальше гладь

Такая ровная… Постой: меж жен

Благословенна ты… А дальше звон

Такой ликующий… Дитя, услышь:

Благословенна ты! А дальше тишь —

Такая…

ВИФЛЕЕМ{7}

Три царя,

Три ларя

С ценными дарами.

Первый ларь —

Вся земля

С синими морями.

Ларь второй:

Весь в нем Ной,

Весь, — с ковчегом-с-тварью.

Ну, а в том?

Что в третём?

Что в третём-то, Царь мой?

Царь дает,

— Свет — мой свят!

Не понять, что́ значит!

Царь — вперед,

Мать— назад,

А младенец плачет.

АНГЕЛЫ

Так говорю, ибо дарован взгляд

Мне в игры хоровые:

Нет, пурпурные с головы до пят,

А вовсе не сквозные!

Так — довожу: лба осиянный свод

Надменен до бесчувствья.

И если радугою гнется рот —

То вовсе не от грусти.

Златоволосости хотел? Стыда?

Вихрь — и костер лавровый!

И если нехотя упало: да —

Нет — их второе слово.

Мнил — проволокою поддержан бег?

Нет, глыбы за плечами!

В полуопущенности смуглых век

Стрел больше, чем в колча́не!

О, в каждом повороте головы —

Целая преисподня!

Я это утверждаю: таковы

Да, — ибо рать Господня.

Медновскипающие табуны —

В благовест мы — как в битву!

Какое дело нам до той слюны,

Названной здесь — молитвой?!

Путеводители старух? Сирот?

— Молнии шаровые![8]

Так утверждаю, ибо настежь вход

Мне в игры хоровые.

НА ЗАРЕ…

На заре — наимедленнейшая кровь,

На заре — наиявственнейшая тишь.

Дух от плоти косной берет развод,

Птица клетке костной дает развод,

Око зрит — невидимейшую даль,

Сердце зрит — невидимейшую связь.

Ухо пьет — неслыханнейшую молвь…

Над разбитым Игорем плачет Див.

РАССВЕТ{8}

1. «Ночные шепота: шелка…»

Ночные шепота: шелка

Разбрасывающая рука.

Ночные шепота: шелка

Разглаживающие уста.

Счета

Всех ревностей дневных —

и вспых

Всех древностей — и стиснув

челюсти —

И стих

Спор

В шелесте…

И лист

В стекло…

И первой птицы свист.

— Сколь чист! — И вздох.

Не тот. — Ушло,

Ушла.

И вздрог.

Плеча.

Ничто.

Тщета.

Конец.

Как нет.

И в эту суету сует

Сей меч: рассвет.

2. «Дерева — первый — вздрог…»

Дерева — первый — вздрог,

Голубя — первый — ворк.

(Это не твой ли вздрог,

Гордость, не твой ли ворк,

Верность?) — Остановись,

Светопись зорких стрел!

В тайнописи любви

Небо — какой пробел!

Если бы — не — рассвет:

Дребезг, и свист, и лист,

Если бы не сует

Сих суета — сбылись

Жизни б…

Не луч, а бич —

В жимолость нежных тел.

В опромети добыч

Небо — какой предел!

День. Ломовых дрог

Ков. — Началось. Пошла.

Дикий и тихий вздрог

Вспомнившего плеча.

Прячет…

Как из ведра —

Утро. Малярный мел.

В летописи ребра.

Небо — какой пробел!

3. «Некоторым — не закон…»

Некоторым — не закон.

В час, когда условный сон

Праведен, почти что свят,

Некоторые не спят:

Всматриваются — и в скры-

тнейшем лепестке: не ты!

Некоторым — не устав:

В час, когда на всех устах

Засуха последних смут —

Некоторые не пьют:

Впытываются — и сти-

снутым кулаком — в пески!

Некоторым, без кривизн, —

Дорого дается жизнь.

4. «Ночного гостя не застанешь…»

Ночного гостя не застанешь…

Спи и проспи навек.

В испытаннейшем из пристанищ

Сей невозможный свет.

Но если — не сочти, что дразнит

Слух! — любящая — чуть

Отклонится, но если навзрыд

Ночь, и кифарой грудь…

То мой любовник лавролобый

Поворотил коней

С ристалища. То ревность бога

К любимице своей.

5. «Светло-серебряная цвель…»

Светло-серебряная цвель

Над зарослями и бассейнами.

И занавес дохнёт — и в щель

Колеблющийся и рассеянный

Свет… Падающая вода

Чадры. (Не прикажу — не двинешься!)

Так пери к спящим иногда

Прокрадываются любимицы.

Ибо не ведающим лет

— Спи! — головокруженье нравится.

Не вычитав моих примет,

Спи, нежное мое неравенство!

Спи. — Вымыслом останусь, лба

Разглядывающим неровности.

Так Музы к смертным иногда

Напрашиваются в любовницы.

ЗЕМНЫЕ ПРИМЕТЫ{9}

1. «Так, в скудном труженичестве дней…»

Так, в скудном труженичестве дней,

Так, в трудной судорожности к ней,

Забудешь дружественный хорей

Подруги мужественной своей.

Ее суровости горький дар,

И легкой робостью скрытый жар,

И тот беспроволочный удар,

Которому имя — даль.

Все древности, кроме: дай и мой,

Все ревности, кроме той, земной,

Все верности — но и в смертный бой

Неверующим Фомой.

Мой неженка! Сединой отцов:

Сей беженки не бери под кров!

Да здравствует левогрудый ков

Немудрствуюших концов!

Но, может, в щебетах и в счетах

От вечных женственностей устав —

И вспомнишь руку мою без прав

И мужественный рукав.

Уста, не требующие смет,

Права, не следующие вслед,

Глаза, не ведающие век,

Исследующие: свет.

2. «Ищи себе доверчивых подруг…»

Ищи себе доверчивых подруг,

Не выправивших чуда на число.

Я знаю, что Венера — дело рук,

Ремесленник — и знаю ремесло:

От высокоторжественных немот

До полного попрания души:

Всю лестницу божественную — от:

Дыхание мое — до: не дыши!

3 (БАЛКОН)[9] «Ах, с откровенного отвеса …»

Ах, с откровенного отвеса —

Вниз — чтобы в прах и в смоль!

Земной любови недовесок

Слезой смолить — доколь?

Балкон. Сквозь соляные ливни

Смоль поцелуев злых.

И ненависти неизбывной

Вздох: выдышаться в стих!

Стиснутое в руке комочком —

Что: сердце или рвань

Батистовая? Сим примочкам

Есть имя — Иордань.

Да, ибо этот бой с любовью

Дик и жестокосерд.

Дабы с гранитного надбровья

Взмыв — выдышаться в смерть!

4. «Руки — и в круг…»

Руки — и в круг

Перепродаж и переуступок!

Только бы губ,

Только бы рук мне не перепутать!

Этих вот всех

Суетностей, от которых сна́ нет.

Руки воздев,

Друг, заклинаю свою же память!

Чтобы в стихах

(Свалочной яме моих высочеств!)

Ты не зачах,

Ты не усох наподобье прочих.

Чтобы в груди

(В тысячегрудой моей могиле

Братской!) — дожди

Тысячелетий тебя не мыли…

Тело меж тел

— Ты, что мне про́падом был

двухзвёздным!..

Чтоб не истлел

С надписью: не опознан.

5. «Удостоверишься — повремени…»

Удостоверишься — повремени! —

Что, выброшенной на солому,

Не надо было ей ни славы, ни

Сокровищницы Соломона.

Нет, руки за́ голову заломив,

— Глоткою соловьиной!—

Не о сокровищнице — Суламифь:

Горсточке красной глины!

6. «Дабы ты меня не видел …»

Дабы ты меня не видел —

В жизнь — пронзительной, незримой

Изгородью окружусь.

Жимолостью опояшусь,

Изморозью опушусь.

Дабы ты меня не слушал

В ночь — в премудрости старушьей:

Скрытничестве — укреплюсь.

Шорохами опояшусь,

Шелестами опушусь.

Дабы ты во мне не слишком

Цвел — по зарослям: по книжкам

Заживо запропащу:

Вымыслами опояшу,

Мнимостями опушу.

7 (ВОЛОСЫ) «Вкрадчивостью волос…»

Вкрадчивостью волос:

В гладь и в лоск

Оторопию продольной —

Синь полу́нощную, масть

Воронову. — Вгладь и всласть

Оторопи вдоль — ладонью.

Неженка! — Не обманись!

Так заглаживают мысль

Злостную: разрыв — разлуку—

Лестницы последний скрип…

Так заглаживают шип

Розовый… — Поранишь руку!

Ве́домо мне в жизни рук

Многое. — Из светлых дуг

Присталью неотторжимой

Весь противушерстный твой

Строй выслеживаю: смоль,

Стонущую под нажимом.

Жалко мне твоей упор-

ствующей ладони: в лоск

Волосы, — вот-вот уж через

Край — глаза… Загнана внутрь

Мысль навязчивая: утр

Наваждение — под череп!

8. «Леты слепотекущий всхлип…»

Леты слепотекущий всхлип.

Долг твой тебе отпущен: слит

С Летою, — еле-еле жив

В лепете сребротекущих ив.

Ивовый сребролетейский плеск

Плачущий… В слепотекущий склеп

Памятей — перетомилась! — спрячь

В ивовый сребролетейский плач.

На́ плечи — сребро-седым плащом

Старческим, сребро-сухим плющом

На́ плечи — перетомилась! — ляг,

Ладанный, слеполетейский мрак

Маковый…

— ибо красный цвет

Старится, ибо пурпур — сед

В памяти, ибо, выпив всю —

Сухостями теку.

Тусклостями: ущербленных жил

Скупостями, молодых сивилл

Слепостями, головных истом

Седостями: свинцом.

В ГРАДЕ ДРУЗЕЙ

Помни закон:

Здесь не владей!

Чтобы потом —

В Граде Друзей:

В этом пустом,

В этом крутом

Небе мужском

— Сплошь золотом —

В мире, где реки вспять

На берегу — реки[10],

В мнимую руку взять

Мнимость другой руки…

Легонькой искры хруст,

Взрыв — и ответный взрыв.

(Недостоверность рук

Рукопожатьем скрыв!)

О этот дружный всплеск

Плоских как меч одежд —

В небе мужских божеств,

В небе мужских торжеств!

Так, между отрочеств:

Между равенств,

В свежих широтах

Зорь, в загораньях

Игр — на сухом ветру

Здравствуй, бесстрастье душ!

В небе торнейских круч,

В небе спартанских дружб!

СИВИЛЛА

1. «Сивилла: выжжена, сивилла: ствол…»

Сивилла: выжжена, сивилла: ствол.

Все птицы вымерли, но бог вошел.

Сивилла: выпита, сивилла: сушь.

Все жилы высохли: ревностен муж!

Сивилла: выбыла, сивилла: зев

Доли и гибели! — Древо меж дев.

Державным деревом в лесу нагом —

Сначала деревом шумел огонь.

Потом под ве́ками — вразбег, врасплох,

Сухими реками взметнулся бог.

И вдруг, отчаявшись искать извне,

Сердцем и голосом упав: во мне!

Сивилла: вещая! Сивилла: свод!

Так благовещенье свершилось в тот

Час нестареющий, так в седость трав

Бренная девственность, пещерой став

Дивному голосу…

— так в звездный вихрь

Сивилла: выбывшая из живых.

2. «Каменной глыбой серой…»

Каменной глыбой серой,

С веком порвав родство.

Тело твое — пещера

Голоса твоего.

Недрами — в ночь, сквозь слепость

Век, слепотой бойниц.

Глухонемая крепость

Над пестротою жниц.

Кутают ливни плечи

В плащ, плесневеет гриб.

Тысячелетья плещут

У столбняковых глыб.

Горе ropé! Под толщей

Век, в прозорливых тьмах —

Глиняные осколки

Царств и дорожный прах

Битв…

3 СИВИЛЛА — МЛАДЕНЦУ «К груди моей…»

К груди моей,

Младенец, льни:

Рождение — паденье в дни.

С заоблачных нигдешних скал,

Младенец мой,

Как низко пал!

Ты духом был, ты прахом стал.

Плачь, маленький, о них и нас:

Рождение — паденье в час!

Плачь, маленький, и впредь, и вновь:

Рождение — паденье в кровь,

И в прах,

И в час…

Где зарева его чудес?

Плачь, маленький: рожденье в вес!

Где залежи его щедрот?

Плачь, маленький: рожденье в счет,

И в кровь,

И в пот…

Но встанешь! То, что в мире смертью

Названо — паденье в твердь.

Но узришь! То, что в мире — век

Смежение — рожденье в свет.

Из днесь —

В навек.

Смерть, маленький, не спать, а встать,

Не спать, а вспять.

Вплавь, маленький! Уже ступень

Оставлена…

— Восстанье в день.

БЕРЕГИСЬ…

Но тесна вдвоем

Даже радость утр.

Оттолкнувшись лбом

И подавшись внутрь

(Ибо странник — Дух

И идет один),

До начальных глин

Потупляя слух —

Над источником

Слушай-слушай, Адам

Что́ проточные

Жилы рек — берегам;

— Ты и путь и цель,

Ты и след и дом.

Никаких земель

Не открыть вдвоем.

В горний лагерь лбов

Ты и мост и взрыв.

(Самовластен — бог

И меж всех ревнив.)

Над источником

Слушай-слушай, Адам,

Что проточные

Жилы рек — берегам:

— Берегись слуги,

Дабы в отчий дом

В гордый час трубы

Не предстать рабом.

Берегись жены,

Дабы, сбросив прах,

В голый час трубы

Не предстать в перстнях.

Над источником

Слушай-слушай, Адам,

Что проточные

Жилы рек— берегам:

— Берегись! Не строй

На родстве высот.

(Ибо крепче — той

В нашем сердце — тот.)

Говорю, не льстись

На орла, — скорбит

Об упавшем ввысь

По сей день — Давид!

Над источником

Слушай-слушай, Адам,

Что проточные

Жилы рек— берегам;

— Берегись могил:

Голодней блудниц!

Мертвый был и сгнил:

Берегись гробниц!

От вчерашних правд

В доме— смрад и хлам.

Даже самый прах

Подари ветрам!

Над источником

Слушай-слушай, Адам,

Что проточные

Жилы рек — берегам:

— Берегись…

(ЛЕТЫ ПОДВОДНОЙ СВЕТ)

Леты подводной свет

Красного сердца риф,

Застолбенел ланцет,

Певчее горло вскрыв:

Не раскаленность жёрл,

Не распаленность скверн —

Нерастворенный перл

В горечи певчих горл.

Го́ре горе́! Граним,

Плавим и мрем — вотще.

Ибо нерастворим

В голосовом луче

Жемчуг…

Железом в хрип,

Тысячей пил и свёрл

Неизвлеченный шип

В горечи певчих горл.

ДЕРЕВЬЯ

1. «В смертных изверясь…»

В смертных изверясь,

Зачароваться не тщусь.

В старческий вереск,

В среброскользящую сушь,

— Пусть моей тени

Славу трубят трубачи! —

В вереск-потери,

В вереск-сухие ручьи.

Старческий вереск!

Голого камня нарост!

Удостоверясь

В тождестве наших сиротств,

Сняв и отринув

Клочья последней парчи —

В вереск-руины,

В вереск-сухие ручьи.

Жизнь: двоедушье

Дружб и удушье уродств.

Седью и сушью

(Ибо вожатый — суров)

Ввысь, где рябина

Краше Давида-царя!

В вереск-седины,

В вереск-сухие моря.

2. «Когда обидой — опилась…»

Когда обидой — опилась

Душа разгневанная,

Когда семижды зареклась

Сражаться с демонами —

Не с теми, ливнями огней

В бездну нисхлестнутыми:

С земными низостями дней,

С людскими косностями,—

Деревья! К вам иду! Спастись

От рева рыночного!

Вашими вымахами ввысь

Как сердце выдышано!

Дуб богоборческий! В бои

Всем корнем шествующий!

Ивы-провидицы мои!

Березы-девственницы!

Вяз — яростный Авессалом!

На пытке вздыбленная

Сосна! — ты, уст моих псалом:

Горечь рябиновая…

К вам! В живоплещущую ртуть

Листвы — пусть рушащейся!

Впервые руки распахнуть!

Забросить рукописи!

Зеленых отсветов рои…

Как в руки — плещущие…

Простоволосые мои,

Мои трепещущие!

3. «Купальщицами, в легкий круг…»

Купальщицами, в легкий круг

Сбитыми — стаей

Нимф-охранительниц — и вдруг,

Гривы взметая,

В закинутости лбов и рук,

— Свиток разви́тый! —

В пляске, кончающейся вдруг

Взмахом защиты —

Длинную руку на бедро…

Вытянув выю…

Березовое серебро,

Ручьи живые!

4. «Други! Братственный сонм…»

Други! Братственный сонм!

Вы, чьим взмахом сметен

След обиды земной.

Лес! — Элизиум мой!

В громком таборе дружб

Собутыльница душ,

Кончу, трезвость избрав,

День — в тишайшем из братств.

Ах, с топочущих стогн

В легкий жертвенный огнь

Рощ! В великий покой

Мхов! В струение хвой…

Древа вещая весть!

Лес, вещающий: — Есть

Здесь, над сбродом кривизн —

Совершенная жизнь:

Где ни рабств, ни уродств,

Там, где всё во весь рост,

Там, где правда видней:

По ту сторону дней…

5. «Беглецы? — Вестовые…»

Беглецы? — Вестовые?

Отзовись, коль живые!

Чернецы верховые,

В чащах бога узрев?

Сколько мчащих сандалий!

Сколько пышущих зданий!

Сколько гончих и ланей —

В убеганье дерев!

Лес! Ты нынче — наездник!

То, что люди болезнью

Называют: последней

Судорогою древес, —

Это — в платье просторном —

Отрок, не́ктаром вскормлен.

Это — сразу и с корнем

Ввысь сорвавшийся лес!

Нет, иное: не хлопья —

В сухолистом потопе!

Вижу: опрометь копий!

Слышу: рокот крове́й!

И в разверстой хламиде

Пролетая — кто видел?!

То Саул за Давидом:

Смуглой смертью своей!

6. «Не краской, не кистью…»

Не краской, не кистью!

Свет — царство его, ибо сед.

Ложь — красные листья:

Здесь свет, попирающий цвет.

Цвет, попранный светом.

Свет — цвету пятою па грудь.

Не в этом, не в этом

ли: тайна, и сила, и суть

Осеннего леса?

Над тихою заводью дней

Как будто завеса

Рванулась — и грозно за ней…

Как будто бы сына

Провидишь сквозь ризу разлук —

Слова: Палестина

Встают, и Элизиум вдруг…

Струенье… Сквоженье…

Сквозь трепетов мелкую вязь —

Свет, смерти блаженнее,

И — обрывается связь.

_____

Осенняя седость,

Ты, Гетевский апофеоз!

Здесь многое спелось,

А больше еще — расплелось.

Так светят седины:

Так древние главы семьи —

Последнего сына,

Последнейшего из семи —

В последние двери —

Простертым свече́нием рук…

(Я краске не верю!

Здесь пурпур — последний из слуг!)

Уже и не светом:

Каким-то свеченьем светясь…

Не в этом, не в этом

ли — и обрывается связь.

_____

Так светят пустыни.

И — больше сказав, чем могла:

Пески Палестины,

Элизиума купола…

7. «Та, что без видения спала…»

Та, что без видения спала, —

Вздрогнула и встала.

В строгой постепенности псалма,

Зрительною ска́лой —

Сонмы просыпающихся тел:

Руки! — Руки! — Руки!

Словно воинство под градом стрел,

Спелое для му́ки.

Свитки рассыпающихся в прах

Риз, сквозных, как сети.

Руки, прикрывающие пах,

(Девственниц!) — и плети

Старческих, не знающих стыда…

Отроческих — птицы!

Конницею на трубу суда!

Стан по поясницу

Выпростав из гробовых пелен

Взлет седобородый:

Есмь! — Переселенье! — Легион!

Целые народы

Выходцев! — На милость и на гнев!

Ви́ди! — Бу́ди! — Вспомни!

… Несколько взбегающих дерев

Вечером, на всхолмье.

8. «Кто-то едет— к смертной победе…»

Кто-то едет— к смертной победе.

У деревьев — жесты трагедий.

Иудеи — жертвенный танец!

У деревьев — трепеты таинств.

Это — заговор против века:

Веса, счета, времени, дроби.

Се — разодранная завеса:

У деревьев — жесты надгробий…

Кто-то едет. Небо — как въезд.

У деревьев — жесты торжеств.

9. «Каким наитием…»

Каким наитием,

Какими истинами,

О чем шумите вы,

Разливы лиственные?

Какой неистовой

Сивиллы таинствами —

О чем шумите вы,

О чем беспамятствуете?

Что в вашем веянье?

Но знаю — лечите

Обиду Времени

Прохладой Вечности.

Но юным гением

Восстав — порочите

Ложь лицезрения

Перстом заочности.

Чтоб вновь, как некогда,

Земля — казалась нам.

Чтобы под ве́ками

Свершались замыслы.

Чтобы монетами

Чудес — не чваниться!

Чтобы под ве́ками

Свершались таинства.

И прочь от прочности!

И прочь от срочности!

В поток! — В пророчества

Речами косвенными…

Листва ли — листьями?

Сивилла ль — выстонала?

…Лавины лиственные,

Руины лиственные…

ЗАВОДСКИЕ

1. «Стоят в чернорабочей хмури…»

Стоят в чернорабочей хмури

Зако́пченные корпуса.

Над копотью взметают кудри

Растроганные небеса.

В надышанную сирость чайной

Картуз засаленный бредет.

Последняя труба окрайны

О праведности вопиет.

Труба! Труба! Лбов искаженных

Последнее: еще мы тут!

Какая на смерть осужденность

В той жалобе последних труб!

Как в нашу бархатную сытость

Вгрызается их жалкий вой!

Какая заживо-зарытость

И выведенность на убой!

А бог? — По самый лоб закурен,

Не вступится! Напрасно ждем!

Над койками больниц и тюрем

Он гвоздиками пригвожден.

Истерзанность! Живое мясо!

И было так и будет до

Скончания.

— Всем песням насыпь,

И всех отчаяний гнездо:

Завод! завод! Ибо зовется

Заводом этот черный взлет.

К отчаянью трубы заво́дской

Прислушайтесь — ибо зовет

Завод. И никакой посредник

Уж не послужит вам тогда,

Когда над городом последним

Взревет последняя труба.

2. «Книгу вечности на людских устах…»

Книгу вечности на людских устах

Не вотще листав,—

У последней, последней из всех застав,

Где начало трав

И начало правды… — На камень сев,

Птичьим стаям вслед…

Ту последнюю — дальнюю — дальше всех

Дальних — дольше всех…

Далечайшую…

Говорит: приду!

И еще: в гробу!

Трудноды́шащую — наших дел судью

И рабу — трубу.

Что над городом утвержденных зверств,

Прокаженных детств,

В дымном олове — как позорный шест

Поднята, как перст.

Голос шахт и подвалов,—

Лбов на чахлом стебле! —

Голос сирых и малых,

Злых — и правых во зле:

Всех прокопченных, коих

Черт за корку купил!

Голос стоек и коек,

Рычагов и стропил.

Кому — нету отбросов:

Сам — последний ошмёт!

Голос всех безголосых

Под бичом твоим, — Тот!

Погребов твоих щебет,

Где растут без луча.

Кому нету отребьев:

Сам — с чужого плеча!

Шевельнуться не смеет:

Родился — и лежи!

Голос маленьких швеек

В проливные дожди.

Черных прачешен кашель,

Вшивой ревности зуд.

Крик, что кровью окрашен:

Там, где любят и бьют…

Голос, бьющийся в прахе

Лбом — о кротость твою

(Гордецов без рубахи

Голос — свой узнаю!),

Еженощная ода

Красоте твоей, твердь!

Всех — кто с черного хода

В жизнь, и шепотом в смерть…

У последней, последней из всех застав,

Там, где каждый прав,—

Ибо все бесправны — на камень встав,

В плеске первых трав…

И навстречу — с безвестной

Башни — в каторжный вой:

Голос правды небесной

Против правды земной.

СЕДЫЕ ВОЛОСЫ

Это пеплы сокровищ:

Утрат, обид.

Это пеплы, пред коими

В прах — гранит.

Голубь голый и светлый,

Не живущий четой.

Соломоновы пеплы

Над великой тщетой.

Беззаконного времени

Грозный мел.

Значит, бог в мои двери —

Раз дом сгорел!

Не удушенный в хламе,

Снам и дням господин,

Как отвесное пламя

Дух — из ранних седин!

И не вы меня предали,

Годы, в тыл!

Эта седость — победа

Бессмертных сил.

(ТАК, ЗАЖИВО РАЗДАВ…)

Так, заживо раздав

Поровну, без обиды,

Пользующийся — прав.

Шагом Семирамиды,

Спускающейся в пруд

Лестницей трав несмятых

И знающей, что ждут

Ризы — прекрасней снятых

По выходе из вод…

ОФЕЛИЯ — В ЗАЩИТУ КОРОЛЕВЫ

Принц Гамлет! Довольно червивую залежь

Тревожить… На розы взгляни!

Подумай о той, что — единого дня лишь —

Считает последние дни.

Принц Гамлет! Довольно царицыны недра

Порочить… Не девственным — суд

Над страстью. Тяже́ле виновная — Федра:

О ней и поныне поют.

И будут! — А Вы с Вашей примесью мела

И тлена… С костями злословь,

Принц Гамлет! Не Вашего разума дело

Судить воспаленную кровь.

Но если… Тогда берегитесь!.. Сквозь плиты —

Ввысь — в опочивальню — и всласть!

Своей королеве встаю на защиту

Я, Ваша бессмертная страсть.

ФЕДРА

1. ЖАЛОБА

Ипполит! Ипполит! Болит!

Опаляет… В жару ланиты…

Что за ужас жестокий скрыт

В этом имени Ипполита!

Точно длительная волна

О гранитное побережье.

Ипполитом опалена!

Ипполитом клянусь и брежу!

Руки в землю хотят — от плеч!

Зубы щебень хотят — в опилки!..

Вместе плакать и вместе лечь!

Воспаляется ум мой пылкий…

Точно в ноздри и губы — пыль

Геркуланума… Вяну… Слепну…

Ипполит, это хуже пил!

Это суше песка и пепла!

Это слепень в раскрытый плач

Раны плещущей… Слепень злится…

Это — красного раной вскачь

Запаленная кобылица!

Ипполит! Ипполит! Спрячь!

В этом пеплуме — как в склепе,

Есть Элизиум — для — кляч:

Живодерня! — Палит слепень!

Ипполит! Ипполит! В плен!

Это в перси, в мой ключ жаркий,

Ипполитова вза-мен

Лепесткового — клюв Гарпий!

Ипполит! Ипполит! Пить!

Сын и пасынок? Со-общник!

Это лава — взамен плит

Под ступнею! — Олимп взропщет?

Олимпийцы?! Их взгляд спящ!

Небожителей — мы — лепим!

Ипполит! Ипполит! В плащ!

В этом пеплуме — как в склепе!

Ипполит, утоли…

2. ПОСЛАНИЕ

Ипполиту от Матери — Федры — Царицы —

весть.

Прихотливому мальчику, чья красота,

как воск

От державного Феба, от Федры бежит… Итак,

Ипполиту от Федры: стенание нежных уст.

Утоли мою душу! (Нельзя, не коснувшись уст,

Утолить нашу душу!) Нельзя, припадя к устам,

Не припасть и к Психее, порхающей гостье

уст…

Утоли мою душу: итак, утоли уста.

Ипполит, я устала… Блудницам и жрицам —

стыд!

Не простое бесстыдство к тебе вопиет! Просты

Только речи и руки… За трепетом уст и рук

Есть великая тайна, молчанье на ней как

перст.

О, прости меня, девственник, отрок!

наездник! нег

Ненавистник! Не похоть! Не женского лона —

блажь!

То она — обольстительница! То Психеи лесть

Ипполитовы лепеты слушать у самых уст.

«Устыдись!» — Но ведь поздно! Ведь это

последний всплеск!

Понесли мои кони! С отвесного гребня —

в прах —

Я наездница тоже! Итак, с высоты грудей,

С рокового двухолмия — в пропасть твоей

груди!

(Не своей ли?!) Сумей же! Смелей же!

Нежней же! Чем

В вощаную дощечку — не смуглого ль сердца

воск?!—

Ученическим стилосом знаки врезать… О, пусть

Ипполитову тайну устами прочтет твоя

Ненасытная Федра…

ЭВРИДИКА — ОРФЕЮ

Для тех, отженивших последние клочья

Покрова (ни уст, ни ланит!..),

О, не превышение ли полномочий

Орфей, нисходящий в Аид?

Для тех, отрешивших последние звенья

Земного… На ложе из лож

Сложившим великую ложь лицезренья,

Внутрь зрящим — свидание нож.

Уплочено же — всеми розами крови

За этот просторный покой

Бессмертья…

До самых летейских верховий

Любивший — мне нужен покой

Беспамятности… Ибо в призрачном доме

Сем — призрак ты, сущий, а явь —

Я, мертвая… Что же скажу тебе, кроме:

«Ты это забудь и оставь!»

Ведь не растревожишь же! Не повлекуся!

Ни рук ведь! Ни уст, чтоб припасть

Устами! — С бессмертья змеиным укусом

Кончается женская страсть.

Уплочено же — вспомяни мои крики! —

За этот последний простор.

Не надо Орфею сходить к Эвридике

И братьям тревожить сестер.

ПРОВОДА{10}

1. «Вереницею певчих свай…»

Вереницею певчих свай,

Подпирающих Эмпиреи,

Посылаю тебе свой пай

Праха дольнего.

По аллее

Вздохов — Проволокою к столбу —

Телеграфное: лю-ю-блю…

Умоляю… (печатный бланк

Не вместит! Проводами проще!)

Это — сваи, на них Атлант

Опустил скаковую площадь

Небожителей…

Вдоль свай

Телеграфное: про-о-щай…

Слышишь? Это последний срыв

Глотки сорванной: про-о-стите…

Это снасти над морем нив,

Атлантический путь тихий:

Выше, выше — и сли-лись

В Ариаднино: ве-ер-нись,

Обернись!.. Даровых больниц

Заунывное: не́ выйду!

Это — про́водами стальных

Проводо́в — голоса Аида

Удаляющиеся… Даль

Заклинающее: жа-аль…

Пожалейте! (В сем хоре — сей

Различаешь?) В предсмертном крике

Упирающихся страстей —

Дуновение Эвридики:

Через насыпи — и — рвы

Эвридикино; у-у-вы,

Не у —

2. «Чтоб высказать тебе… Да нет, в ряды…»

Чтоб высказать тебе… Да нет, в ряды

И в рифмы сдавленные… Сердце — шире!

Боюсь, что мало для такой беды

Всего Расина и всего Шекспира!

«Все́ плакали, и если кровь болит…

Все́ плакали и если в розах — змеи…»

Но был один — у Федры— Ипполит!

Плач Ариадны — об одном Тезее!

Терзание! Ни берегов, ни вех!

Да, ибо утверждаю, в счете сбившись,

Что я в тебе утрачиваю всех

Когда-либо и где-либо небывших!

Какие чаянья — когда насквозь

Тобой пропитанный — весь воздух свыкся!

Раз Наксосом мне — собственная кость!

Раз собственная кровь под кожей —

Стиксом!

Тщета! во мне она! Везде! закрыв

Глаза; без дна она! без дня! И дата

Лжет календарная…

Как ты — Разрыв,

Не Ариадна я и не…

— Утрата!

О, по каким морям и городам

Тебя искать? (Незримого — незрячей!)

Я про́воды вверяю провода́м,

И в телеграфный столб упершись — плачу.

3. (ПУТИ)

Все́ перебрав и все отбросив

(В особенности — семафор!)

Дичайшей из разноголосиц

Школ, оттепелей… (целый хор

На помощь!) Рукава как стяги

Выбрасывая…

— Без стыда! —

Гудят моей высокой тяги

Лирические провода.

Столб телеграфный! Можно ль кратче

Избрать? Доколе небо есть —

Чувств непреложный передатчик,

Уст осязаемая весть…

Знай, что доколе свод небесный,

Доколе зори к рубежу —

Столь явственно и повсеместно

И длительно тебя вяжу.

Чрез лихолетие эпохи,

Лжей насыпи — из снасти в снасть —

Мои неизданные вздохи,

Моя неистовая страсть…

Вне телеграмм (простых и срочных

Штампованностей постоянств!)

Весною стоков водосточных

И проволокою пространств.

4. «Самовластная слобода…»

Самовластная слобода!

Телеграфные провода!

Вожделений — моих — выспренных,

Крик — из чрева и на ветр!

Это сердце мое искрою

Магнетической — рвет метр.

— «Метр и меру?» Но чет-вертое

Измерение мстит! — Мчись

Над метрическими — мертвыми —

Лжесвидетельствами — свист!

Тсс… А ежели вдруг (всюду же

Провода и столбы?), лоб

Заломивши, поймешь: трудные

Словеса сии — лишь вопль

Соловьиный, с пути сбившийся:

— Без любимого мир пуст! —

В Лиру рук твоих влю-бившийся,

И в Лейлу твоих уст!

5. «Не чернокнижница! В белой книге…»

Не чернокнижница! В белой книге

Далей донских навострила взгляд!

Где бы ты ни был — тебя настигну,

Выстрадаю — и верну назад.

Ибо с гордыни своей, как с кедра,

Мир озираю: плывут суда,

Зарева рыщут… Морские недра

Выворочу— и верну со дна!

Перестрадай же меня! Я всюду:

Зори и руды я, хлеб и вздох,

Есмь я, и буду я, и добуду

Губы — как душу добудет бог:

Через дыхание — в час твой хриплый,

Через архангельского суда

Изгороди! — Все́ уста о шипья

Выкровяню и верну с одра!

Сдайся! Ведь это совсем не сказка!

— Сдайся! — Стрела, описавши круг…

— Сдайся! — Еще ни один не спасся

От настигающего без рук:

Через дыхание… (Перси взмыли,

Веки не видят, вкруг уст — слюда…)

Как прозорливица — Самуила

Выморочу — и вернусь одна:

Ибо другая с тобой, и в Судный

День не тягаются…

Вьюсь и длюсь.

Есмь я, и буду я, и добуду

Душу — как губы добудет уст

Упокоительница…

6. «Час, когда вверху цари…»

Час, когда вверху цари

И дары друг к другу едут.

(Час, когда иду с горы:)

Горы начинают ведать.

Умыслы сгрудились в круг.

Судьбы сдвинулись: не выдать!

(Час, когда не вижу рук.)

Души начинают видеть.

7. «В час, когда мой милый брат…»

В час, когда мой милый брат

Миновал последний вяз

(Взмахов, выстроенных в ряд),

Были слезы — больше глаз.

В час, когда мой милый друг

Огибал последний мыс

(Вздохов мысленных: вернись!),

Были взмахи — больше рук.

Точно руки — вслед — от плеч!

Точно губы вслед — заклясть!

Звуки растеряла речь,

Пальцы растеряла пясть.

В час, когда мой милый гость…

— Господи, взгляни на нас! —

Были слезы больше глаз

Человеческих и звезд

Атлантических…

8. «Терпеливо, как щебень бьют…»

Терпеливо, как щебень бьют,

Терпеливо, как смерти ждут,

Терпеливо, как вести зреют,

Терпеливо, как месть лелеют —

Буду ждать тебя (пальцы в жгут —

Так монархини ждет наложник)

Терпеливо, как рифмы ждут,

Терпеливо, как руки гложут.

Буду ждать тебя (в землю — взгляд,

Зубы в губы. Столбняк. Булыжник).

Терпеливо, как негу длят,

Терпеливо, как бисер нижут.

Скрип полозьев, ответный скрип

Двери: рокот ветров таежных.

Высочайший пришел рескрипт:

— Смена царства и въезд вельможе.

И домой:

В неземной —

Да мой.

9. «Весна наводит сон. Уснем…»

Весна наводит сон. Уснем.

Хоть врозь, а все ж сдается: все́

Разрозненности сводит сон.

Авось увидимся во сне.

Всевидящий, он знает, чью

Ладонь — и в чью, кого — и с кем.

Кому печаль мою вручу,

Кому печаль мою повем

Предвечную (дитя, отца

Не знающее и конца

Не чающее!) О, печаль

Плачущих без плеча!

О том, что памятью с перста

Спадет, и камешком с моста…

О том, что заняты места,

О том, что наняты сердца

Служить — безвыездно — навек,

И жить — пожизненно — без нег!

О заживо — чуть встав! чем свет!

В архив, в Элизиум калек.

О том, что тише ты и я

Травы, руды, беды, воды…

О том, что выстрочит швея:

Рабы — рабы — рабы — рабы.

10. «С другими — в розовые груды…»

С другими — в розовые груды

Грудей… В гадательные дроби

Недель…

А я тебе пребуду

Сокровищницею подобий

По случаю — в песках, на щебнях

Подобранных, — в ветрах, на шпалах

Подслушанных… Вдоль всех бесхлебных

Застав, где молодость шаталась.

Шаль, узнаешь ее? Простудой

Запахнутую, жарче ада

Распахнутую…

Знай, что чудо

Недр — под полой, живое чадо:

Песнь! С этим первенцем, что пуще

Всех первенцев и всех Рахилей…

— Недр достовернейшую гущу

Я мнимостями пересилю!

АРИАДНА

1. «Оставленной быть — это втравленной быть…»

Оставленной быть — это втравленной быть

В грудь — синяя татуировка матросов!

Оставленной быть — это явленной быть

Семи океанам… Не валом ли быть

Девятым, что с палубы сносит?

Уступленной быть — это купленной быть

Задорого: ночи, и ночи, и ночи

Умоисступленья! О, в трубы трубить —

Уступленной быть! — Это — длиться и слыть,

Как губы и трубы пророчеств.

2. «О, всеми голосами раковин…»

— О, всеми голосами раковин

Ты пел ей!..

— Травкой каждою.

— Она томилась лаской Вакховой.

— Летейских маков жаждала…

— Но, как бы те моря ни солоны,

Тот мчался…

— Стены падали.

— И кудри вырывала полными

Горстями…

— В пену падали…

ПОЭТ

1. «Поэт — издалека заводит речь…»

Поэт — издалека заводит речь.

Поэта — далеко заводит речь.

Планетами, приметами… окольных

Притч рытвинами… Между да и нет

Он, даже разлетевшись с колокольни,

Крюк выморочит… Ибо путь комет —

Поэтов путь. Развеянные звенья

Причинности — вот связь его! Кверх лбом —

Отчаятесь! Поэтовы затменья

Не предугаданы календарем.

Он тот, кто смешивает карты.

Обманывает вес и счет,

Он тот, кто спрашивает с парты,

Кто Канта наголову бьет,

Кто в каменном гробу Бастилий

Как дерево в своей красе…

Тот, чьи следы — всегда простыли,

Тот поезд, на который все

Опаздывают…

— ибо путь комет —

Поэтов путь: жжя, а не согревая,

Рвя, а не взращивая взрыв и взлом, —

Твоя стезя, гривастая кривая,

Не предугадана календарем!

2. «Есть в мире лишние, добавочные…»

Есть в мире лишние, добавочные,

Не вписанные в окоем.

(Не числящимся в ваших справочниках,

Им свалочная яма — дом.)

Есть в мире полые, затолканные,

Немотствующие: — навоз,

Гвоздь — вашему подолу шелковому!

Грязь брезгует из-под колес!

Есть в мире мнимые — невидимые:

(Знак: лепрозариумов крап!)

Есть в мире Иовы, что Иову

Завидовали бы — когда б:

Поэты мы — и в рифму с париями,

Но, выступив из берегов,

Мы бога у богинь оспариваем

И девственницу у богов!

3. «Что же мне делать, слепцу и пасынку…»

Что же мне делать, слепцу и пасынку,

В мире, где каждый и отч и зряч,

Где по анафемам, как по насыпям,

Страсти! — Где насморком

Назван — плач!

Что же мне делать, ребром и промыслом

Певчей! — Как провод! загар! Сибирь!

По наважденьям своим — как по мосту!

С их невесомостью

В мире гирь.

Что же мне делать, певцу и первенцу,

В мире, где наичернейший — сер!

Где вдохновенье хранят, как в термосе!

С этой безмерностью

В мире мер?!

ОБЛАКА

1. «Перерытые — как битвой…»

Перерытые — как битвой

Взры́хленные небеса.

Рытвинами — небеса.

Битвенные небеса.

Переплетами — как хлёстом

Хлёстанные табуны.

Взблестывающей Луны

Вдовствующей — табуны!

2. «Стой! Не Федры ли под небом…»

Стой! Не Федры ли под небом

Плащ? Не Федрин ли взвился

В эти марафонским бегом

Мчащиеся небеса?

Стой! Иродиады с чубом —

Блуд… Не бубен ли взвился

В эти иерихонским трубом

Рвущиеся небеса?

3. «Нет! Вставший вал…»

Нет! Вставший вал!

Пал — и пророк оправдан!

Раз-дался вал:

Целое море — на́ два!

Бо — род и грив Шествие морем Че́рмным!

Нет! — се — Юдифь —

Голову Олоферна!

ТАК ВСЛУШИВАЮТСЯ…

1. «Так вслушиваются (в исток…»

Так вслушиваются (в исток

Вслушивается — устье).

Так внюхиваются в цветок:

Вглубь — до потери чувства!

Так в воздухе, который синь, —

Жажда, которой дна нет.

Так дети, в синеве простынь,

Всматриваются в память.

Так вчувствывается в кровь

Отрок — доселе лотос.

… Так влюбливаются в любовь;

Впадываются в пропасть.

2. «Друг! Не кори меня за тот…»

Друг! Не кори меня за тот

Взгляд, деловой и тусклый.

Так вглатываются в глоток:

Вглубь — до потери чувства!

Так, в ткань врабатываясь, ткач

Ткет спой последний про́пад.

Так дети, вплакиваясь в плач,

Вшептываются в шепот.

Так вплясываются… (Велик

Бог — посему крутитесь!)

Так дети, вкрикиваясь в крик,

Вмалчиваются в тихость.

Так жалом тронутая кровь

Жалуется — без ядов!

Так вбаливаются в любовь:

Впадываются в: падать.

РУЧЬИ

1. «Прорицаниями рокоча…»

Прорицаниями рокоча,

Нераскаянного скрипача

Piccicata’ми… Разрывом бус!

Паганиниевскими «добьюсь!»

Опрокинутыми…

Нот, планет —

Ливнем!

— Вывезет!!!

— Конец… На-нет…

Недосказанностями тишизн

Заговаривающие жизнь:

Страдивариусами в ночи

Проливающиеся ручьи.

2. «Монистом, расколотым…»

Монистом, расколотым

На тысячу блях,—

Как Дзи́нгара в золоте —

Деревня в ручьях.

Монистами — вымылась!

Несется как челн

В ручьевую жимолость

Окунутый холм.

Монистами-сбруями…

(Гривастых теней

Монистами! Сбруями

Пропавших коней…)

Монистами-бусами…

(Гривастых монет

Монистами! Бусами

Пропавших планет…)

По крупам, по впадинам,

И в щеку, и в пах, —

Как Дзи́нгара в краденом

Деревня в ручьях.

Споем-ка на радостях!

Черны, горячи,

Сторонкою крадучись,

Цыганят ручьи.

НОЧЬ

Час обнажающихся верховий,

Час, когда в души глядишь— как в очи.

Это — разверстые шлюзы крови!

Это — разверстые шлюзы ночи!

Хлынула кровь, наподобье ночи

Хлынула кровь, — наподобье крови

Хлынула ночь! (Слуховых верховий

Час: когда в уши нам мир — как в очи!)

Зримости сдернутая завеса!

Времени явственное затишье!

Час, когда ухо разъяв, как веко.

Больше не весим, не дышим: слышим.

Мир обернулся сплошной ушною

Раковиною: сосущей звуки

Раковиною, — сплошной душою!

(Час, когда в души идешь — как в руки!)

ПРОКРАСТЬСЯ…

А может, лучшая победа

Над временем и тяготеньем —

Пройти, чтоб не оставить следа,

Пройти, чтоб не оставить тени

На стенах…

Может быть — отказом

Взять? Вычеркнуться из зеркал?

Так: Лермонтовым по Кавказу

Прокрасться, не встревожив скал.

А может — лучшая потеха

Перстом Себастиана Баха

Органного не тронуть эха?

Распасться, не оставив праха

На урну…

Может быть — обманом

Взять? Выписаться из широт?

Так: Временем как океаном

Прокрасться, не встревожив вод…

ДИАЛОГ ГАМЛЕТА С СОВЕСТЬЮ

— На дне она, где ил

И водоросли… Спать в них

Ушла, — но сна и там нет!

— Но я ее любил,

Как сорок тысяч братьев

Любить не могут!

— Гамлет!

На дне она, где ил:

Ил!.. И последний венчик

Всплыл на приречных бревнах…

— Но я ее любил,

Как сорок тысяч…

— Меньше

Все ж, чем один любовник.

На дне она, где ил.

— Но я ее —

любил??

РАСЩЕЛИНА

Чем окончился этот случай —

Не узнать ни любви, ни дружбе.

С каждым днем отвечаешь глуше,

С каждым днем пропадаешь глубже.

Так, ничем уже не волнуем,—

Только дерево ветви зыблет,—

Как в расщелину ледяную —

В грудь, что так о тебя расшиблась!

Из сокровищницы подобий

Вот тебе — наугад — гаданье:

Ты во мне как в хрустальном гробе

Спишь, — во мне, как в глубокой ране

Спишь, — тесна ледяная прорезь!

Льды к своим мертвецам ревнивы:

Перстень — панцирь — печать — и пояс…

Вез возврата и без отзы́ва.

Зря Елену клянете, вдовы!

Не Елениной красной Трои

Огнь! Расщелины ледниковой

Синь, на дне опочиешь коей…

Сочетавшись с тобой, как Этна

С Эмпедоклом… Усни, сновидец!

А домашним скажи, что тщетно:

Грудь своих мертвецов не выдаст.

СВИДАНЬЕ

На назначенное свиданье

Опоздаю. Весну в придачу

Захвативши — приду седая.

Ты его высоко́ назначил!

Будут годы идти — не дрогнул

Вкус Офелии к горькой руте!

Через годы идти — и стогны,

Через души идти — и руки.

Землю долго прожить! Трущоба —

Кровь! и каждая капля — заводь.

Но всегда стороной ручьёвой —

Вкус Офелии в горьких травах.

Той, что страсти хлебнув, лишь ила

Нахлебалась! — Снопом на щебень!

Я тебя высоко любила:

Я себя схоронила в небе!

ЗАНАВЕС

Водопадами занавеса, как пеной —

Хвоей — пламенем — прошумя.

Нету тайны у занавеса — от сцены.

(Сцена — ты, занавес — я.)

Сновиденными зарослями (в высоком

Зале — оторопь разлилась)

Я скрываю героя в борьбе с Роком,

Место действия — и — час.

Водопадными радугами, обвалом

Лавра (вверился же! знал!)

Я тебя завораживаю от зала,

(Завораживаю — зал!)

Тайна занавеса! Сновиденным лесом

Сонных снадобий, трав, зёрн…

(За уже содрогающейся завесой

Ход трагедии — как — шторм!)

Ложи — в слезы! В набат, ярус!

Срок, исполнься! Герой, будь!

Ходит занавес — как — парус,

Ходит занавес — как — грудь.

Из последнего сердца тебя, о недра,

Загораживаю. — Взрыв! —

Над ужа — ленною — Федрой

Взвился занавес— как — гриф.

Нате! Рвите! Глядите! Течет, не так ли?

Заготавливайте — чан!

Я державную рану отдам до капли!

(Зритель бел, занавес рдян.)

И тогда, — сострадательным покрывалом

Долу, знаменем прошумя.

Нету тайны у занавеса — от зала

(Зала — жизнь, занавес — я).

(СТРОИТЕЛЬНИЦА СТРУН)

Строительница струн — приструню

И эту. Обожди

Расстраиваться! (В сем июне

Ты́ плачешь, ты — дожди!)

И если гром у нас — на крышах,

Дождь — в доме, ливень — сплошь,

Так это ты письмо мне пишешь,

Которого не шлешь.

Ты дробью голосов ручьевых

Мозг бороздишь, как стих.

(Вместительнейший из почтовых

Ящиков — не вместит!)

Ты, лбом обозревая дали,

Вдруг по хлебам — как цеп

Серебряный… (Прервать нельзя ли?

Дитя! Загубишь хлеб!)

САХАРА

Красавцы, не ездите!

Песками глуша,

Пропавшего бе́з вести

Не скажет душа.

Напрасные поиски,

Красавцы, не лгу!

Пропавший покоится

В надежном гробу.

Стихами, как странами

Чудес и огня,

Стихами — как странами,

Он въехал в меня:

Сухую, песчаную,

Без дна и без дня.

Стихами — как странами,

Он канул в меня.

Внимайте без зависти

Сей повести душ.

В глазные оазисы —

Песчаная сушь…

Адамова яблока

Взывающий вздрог…

Взяла его наглухо,

Как страсть и как бог.

Без имени — канувший!

Не сыщете! Взят.

Пустыни беспамятны, —

В них тысячи спят!

Стиханье до ки́пени

Вскипающих волн. —

Песками засыпанный,

Сахара — твой холм.

РЕЛЬСЫ

В некой разлинованности нотной

Нежась наподобие простынь —

Железнодорожные полотна,

Рельсовая режущая синь!

Пушкинское: сколько их, куда их

Гонит! (Миновало — не поют!)

Это уезжают-покидают,

Это остывают-отстают.

Это — остаются. Боль, как нота

Высящаяся… Поверх любви

Высящаяся… Женою Лота

Насыпью застывшие столбы…

Час, когда отчаяньем, как свахой,

Простыни разостланы. — Твоя! —

И обезголосившая Сафо

Плачет, как последняя швея.

Плач безропотности! Плач болотной

Цапли… Водоросли — плач! Глубок

Железнодорожные полотна

Ножницами режущий гудок.

Растекись напрасною зарею,

Красное, напрасное пятно!

…Молодые женщины порою

Льстятся на такое полотно.

БРАТ

Раскалена, как смоль:

Дважды не вынести!

Брат, но с какой-то столь

Странною примесью

Смуты… (Откуда звук

Ветки откромсанной?)

Брат, заходящий вдруг

Столькими солнцами!

Брат без других сестер:

Напрочь присвоенный!

По гробовой костер —

Брат, но с условием:

Вместе и в рай и в ад!

Раной — как розаном

Соупиваться! (Брат,

Адом дарованный!)

Брат! Оглянись в века:

Не было крепче той

Спайки. Назад — река…

Снова прошепчется

Где-то, вдоль звезд и шпал,

— Настежь, без третьего! —

Что по ночам шептал

Цезарь — Лукреции.

ЧАС ДУШИ

1. «В глубокий час души и ночи…»

В глубокий час души и ночи,

Не числящийся на часах,

Я отроку взглянула в очи,

Не числящиеся в ночах

Ничьих еще, двойной запрудой

— Без памяти и по края! —

Покоящиеся…

Отсюда

Жизнь начинается твоя.

Седеющей волчицы римской

Взгляд, в выкормыше зрящей — Рим!

Сновидящее материнство

Скалы… Нет имени моим

Потерянностям… Все покровы

Сняв, — выросшая из потерь! —

Так некогда над тростниковой

Корзиною клонилась дщерь

Египетская…

2. «В глубокий час души…»

В глубокий час души,

В глубокий — но́чи…

(Гигантский шаг души,

Души в ночи́.)

В тот час, душа, верши

Миры, где хочешь

Царить, — чертог души,

Душа, верши.

Ржавь губы, пороши

Ресницы — снегом.

(Атлантский вздох души,

Души — в ночи́…)

В тот час, душа, мрачи

Глаза, где Вегой

Взойдешь… Сладчайший плод,

Душа, горчи.

Горчи и омрачай:

Расти: верши.

3. «Есть час Души, как час Луны…»

Есть час Души, как час Луны,

Совы — час, мглы — час, тьмы —

Час… Час Души, как час струны

Давидовой сквозь сны

Сауловы… В тот час дрожи,

Тщета, румяна смой!

Есть час Души, как час грозы,

Дитя, и час сей — мой.

Час сокровеннейших низов

Грудных. — Плотины спуск!

Все́ вещи сорвались с пазов,

Все́ сокровенья — с уст!

С глаз — все́ завесы! Все́ следы —

Вспять! На линейках — нот —

Нет! — Час Души, как час Беды,

Дитя, и час сей — бьет.

Беда моя! — Так будешь звать.

Так, лекарским ножом

Истерзанные, — дети — мать

Корят: «Зачем живем?»

А та, ладонями свежа

Горячку: «Надо. — Ляг».

Да, час Души, как час ножа,

Дитя, и нож сей — благ.

НАКЛОН

Материнское — сквозь сон — ухо.

У меня к тебе наклон слуха.

Духа — к страждущему: жжет? да?

У меня к тебе наклон лба,

Дозирающего вер-ховья.

У меня к тебе наклон крови

К сердцу, неба — к островам нег.

У меня к тебе наклон рек,

Век… Беспамятства наклон светлый

К лютне, лестнице к садам, ветви

Ивовой к убеганью вех…

У меня к тебе наклон всех

Звезд к земле (родовая тяга

Звезд к звезде!) — тяготенье стяга

К лаврам выстраданных мо-гил.

У меня к тебе наклон крыл,

Жил… К дуплу тяготенье совье,

Тяга темени к изголовью

Гроба, — годы ведь уснуть тщусь!

У меня к тебе наклон уст

К роднику…

РАКОВИНА

Из лепрозария лжи и зла

Я тебя вызвала и взяла

В зори! Из мертвого сна надгробий

В руки, вот в эти ладони, в обе,

Раковинные — расти, будь тих.

Жемчугом станешь в ладонях сих!

О, не оплатят ни шейх, ни шах

Тайную радость и тайный страх

Раковины… Никаких красавиц

Спесь, сокровений твоих касаясь,

Так не присвоит тебя, как тот

Раковинный сокровенный свод

Рук неприсваивающих… Спи!

Тайная радость моей тоски,

Спи! Застилая моря и земли,

Раковиною тебя объемлю:

Справа и слева и лбом и дном —

Раковинный колыбельный дом.

Дням не уступит тебя душа!

Каждую муку туша, глуша,

Сглаживая… Как ладонью свежей,

Скрытые громы студя и нежа,

Нежа и множа… О, чай! О, зрей!

Жемчугом выйдешь из бездны сей.

— Выйдешь! — По первому слову: будь!

Выстрадавшая раздастся грудь

Раковинная. — О, настежь створы! —

Матери каждая пытка впору,

В меру… Лишь ты бы, расторгнув плен,

Целое море хлебнул взамен!

ЗАОЧНОСТЬ

Кастальскому току,

Взаимность, заторов не ставь!

Заочность: за оком

Лежащая, вящая явь.

Заустно, заглазно,

Как некое верхнее lá,

Меж ртом и соблазном

Версту расстояния для…

Блаженны длинноты,

Широты забвений и зон!

Пространством, как нотой,

В тебя удаляясь, как стон —

В тебе удлиняясь,

Как эхо в соборную грудь,

В тебя ударяясь:

Не видь и не слышь и не будь —

Не надо мне белым

По черному — мелом доски!

Почти за пределом

Души, за пределом тоски —

…Словесного чванства

Последняя карта сдана.

Пространство, пространство,

Ты нынче — глухая стена!

ПИСЬМО

Так писем не ждут,

Так ждут — письма́.

Тряпичный лоскут,

Вокруг тесьма

Из клея. Внутри — словцо.

И счастье. — И это — всё.

Так счастья не ждут,

Так ждут — конца:

Солдатский салют

И в грудь — свинца

Три дольки. В глазах красно́.

И только. — И это — всё.

Не счастья — стара!

Цвет — ветер сдул!

Квадрата двора

И черных дул.

(Квадрата письма:

Чернил и чар!)

Для смертного сна

Никто не стар!

Квадрата письма.

МИНУТА

Минута: ми́нущая: минешь!

Так мимо же, и страсть и друг!

Да будет выброшено ныне ж —

Что́ завтра б — вырвано из рук!

Минута: мерящая! Малость

Обмеривающая, слышь:

То никогда не начиналось,

Что кончилось. Так лги ж, так льсти ж

Другим, десятиричной кори

Подверженным еще, из дел

Не выросшим. Кто ты, чтоб море

Разменивать? Водораздел

Души живой? О, мель! О, мелочь!

У славного Царя Щедрот

Славнее царства не имелось,

Чем надпись: «И сие пройдет» —

На перстне… На путях обратных

Кем не измерена тщета

Твоих Аравий циферблатных

И маятников маята?

Минута: мающая! Мнимость

Вскачь — медлящая! В прах и в хлам

Нас мелящая! Ты, что минешь:

Минута: милостыня псам!

О, как я рвусь тот мир оставить,

Где маятники душу рвут,

Где вечностью моею правит

Разминовение минут.

КЛИНОК

Между нами — клинок двуострый

Присягнувши — и в мыслях класть…

Но бывают — страстные сестры!

Но бывает — братская страсть!

Но бывает такая примесь

Прерий в ветре и бездны в губ

Дуновении… Меч, храни нас

От бессмертных душ наших двух!

Меч, терзай нас, и, меч, пронзай нас,

Меч, казни нас, но, меч, знай,

Что бывает такая крайность

Правды, крыши такой край…

Двусторонний клинок — рознит?

Он же сводит! Прорвав плащ!

Так своди же нас, страж грозный,

Рану в рану и хрящ в хрящ!

(Слушай! если звезда, срываясь…

Не по воле дитя с ладьи

В море падает… Острова есть,

Острова для любой любви…)

Двусторонний клинок, синим

Ливший, красным пойдет… Меч

Двусторонний — в себя вдвинем.

Это будет — лучшее лечь!

Это будет — братская рана!

Так, под звездами, и ни в чем

Не повинные… Точно два мы

Брата, спаянные мечом!

МАГДАЛИНА

О путях твоих пытать не буду, —

Милая, ведь все сбылось.

Я был бос, а ты меня обула

Ливнями волос —

И слез.

Не спрошу тебя, — какой ценою

Эти куплены масла́.

Я был наг, а ты меня волною

Тела — как стеною

Обнесла.

Наготу твою перстами трону

Тише вод и ниже трав.

Я был прям, а ты меня наклону

Нежности наставила, припав.

В волосах своих мне яму вырой,

Спеленай меня без льна.

— Мироносица! К чему мне миро?

Ты меня омыла,

Как волна.

ОВРАГ

1. «Дно — оврага…»

Дно — оврага.

Ночь — корягой

Шарящая. Встряски хвой.

Клятв — не надо.

Ляг — и лягу.

Ты бродягой стал со мной.

С койки затхлой

Ночь по каплям

Пить — закашляешься. Всласть

Пей. Без пятен —

Мрак! Бесплатен

Бог: как к пропасти припасть.

(Час — который?)

Ночь — сквозь штору

Знать — немного знать. Узнай

Ночь— как воры,

Ночь — как горы.

(Каждая из нас — Синай

Ночью…)

2. «Никогда не узнаешь, что́ жгу, что́ трачу…»

Никогда не узнаешь, что́ жгу, что́ трачу

— Сердец перебой —

На груди твоей нежной, пустой, горячей,

Гордец дорогой.

Никогда не узнаешь, каких не-наших

Бурь — следы сцеловал!

Не гора, не овраг, не стена, не насыпь:

Души перевал.

О, не вслушивайся! Болевого бреда

Ртуть… Ручьевая речь…

Прав, что слепо берешь. От такой победы

Руки могут — от плеч!

О, не вглядывайся! Под листвой падучей

Сами — листьями мчим!

Прав, что слепо берешь. Это только тучи

Мчат за ливнем косым.

Ляг — и лягу. И благо. О, всё на благо!

Как тела на войне —

В лад и в ряд. (Говорят, что на дне оврага,

Может — неба на дне!)

В этом бешеном беге дерев бессонных

Кто-то насмерть разбит.

Что победа твоя — пораженье сонмов,

Знаешь, юный Давид?

АХИЛЛ НА ВАЛУ

Отлило — обдало — накатило —

— Навзничь! — Умру.

Так Поликсена, узрев Ахилла

Там, на валу —

В красном — кровавая башня в плёсе

Тел, что простер.

Так Поликсена, всплеснувши: «Кто сей?»

(Знала — костер!)

Соединенное чародейство

Страха, любви.

Так Поликсена, узрев ахейца,

Ахнула — и —

Знаете этот отлив атлантский

Крови от щек?

Неодолимый — прострись, пространство! —

Крови толчок.

ПОСЛЕДНИЙ МОРЯК

О ты — из всех залинейных нот

Нижайшая! — Кончим распрю.

Как та чахоточная, что в ночь

Стонала: еще понравься!

Ломала руки, а рядом драк

Удары и клятв канаты.

(Спал разонравившийся моряк

И капала кровь на мя-

тую наволоку…)

А потом вверх дном

Стакан, хрусталем и кровью

Смеясь… — и путала кровь с вином,

И путала смерть с любовью.

«Вам сон, мне— спех! Не присев, не спев —

И занавес! Завтра — в лёжку!»

Как та чахоточная, что всех

Просила: еще немножко

Понравься!.. (Руки уже свежи,

Взор смутен, персты не гнутся…)

Как та с матросом — с тобой, о жизнь,

Торгуюсь: еще минутку

Понравься!..

КРИК СТАНЦИЙ

Крик станций: останься!

Вокзалов: о жалость!

И крик полустанков:

Не Дантов ли

Возглас:

«Надежду оставь!»

И крик паровозов.

Железом потряс

И громом волны океанской.

В окошечках касс,

Ты думал — торгуют пространством?

Морями и сушей?

Живейшим из мяс:

Мы мясо — не души!

Мы губы — не розы!

От нас? Нет — по нас

Колеса любимых увозят!

С такой и такою-то скоростью в час.

Окошечки касс.

Костяшечки страсти игорной.

Прав кто-то из нас,

Сказавши: любовь — живодерня!

«Жизнь — рельсы! Не плачь!»

Полотна — полотна — полотна…

(В глаза этих кляч

Владельцы глядят неохотно.)

«Без рва и без шва

Нет счастья. Ведь с тем покупала?»

Та швейка права,

На это смолчавши: «Есть шпалы».

ПРАЖСКИЙ РЫЦАРЬ{11}

Бледно-ли́цый

Страж над плеском века —

Рыцарь, рыцарь,

Стерегущий реку.

(О, найду ль в ней

Мир от губ и рук?!)

Ка-ра-ульный

На посту разлук.

Клятвы, кольца…

Да, но камнем в реку —

Нас-то — сколько

За четыре века!

В воду пропуск

Вольный. Розам — цвесть!

Бросил — брошусь!

Вот тебе и месть!

Не устанем

Мы — доколе страсть есть!

Мстить мостами.

Широко расправьтесь,

Крылья! В тину,

В пену — как в парчу!

Мосто-вины

Нынче не плачу!

— «С рокового мосту

Вниз — отважься!»

Я тебе по росту,

Рыцарь пражский.

Сласть ли, грусть ли

В ней — тебе видней,

Рыцарь, стерегущий

Реку — дней.

ПОДРУГА

«Не расстанусь! — Конца нет!» И льнет,

и льнет…

А в груди — нарастание

Грозных вод.

Нот… Надежное: как таинство

Непреложное: рас-станемся!

ПОЕЗД

Не штык — так клык, так сугроб, так шквал, —

В Бессмертье что час — то поезд!

Пришла и знала одно: вокзал.

Раскладываться не стоит.

На всех, на всё — равнодушьем глаз,

Которым конец — исконность.

О, как естественно в третий класс

Из душности дамских комнат!

Где от котлет разогретых, щек

Остывших… — Нельзя ли дальше,

Душа? Хотя бы в фонарный сток —

От этой фатальной фальши:

Папильоток, пеленок,

Щипцов каленых,

Волос паленых,

Чепцов, клеенок.

О-де-ко-лонов

Семейных, швейных

Счастий (kleinwenig!)[11].

Взят ли кофейник?..

Сушек, подушек, матрон, нянь,

Душности бонн, бань.

Не хочу в этом коробе женских тел

Ждать смертного часа!

Я хочу, чтобы поезд и пил и пел:

Смерть — тоже вне класса!

В удаль, в одурь, в гармошку, в надсад,

в тщету!

— Эти нехристи и́ льнут же! —

Чтоб какой-нибудь странник: «На тем

свету…»

Не дождавшись, скажу: лучше!..

_____

Площадка. — И шпалы. — И крайний куст

В руке. — Отпускаю. — Поздно

Держаться. — Шпалы. — От сто́льких уст

Устала. — Гляжу на звезды.

Так через радугу всех планет

Пропавших — считал-то кто их? —

Гляжу и вижу одно: конец.

Раскаиваться не стоит.

БРОЖУ…

Брожу— не дом же плотничать,

Расположась на росстани!

Так, вопреки полотнищам

Пространств, треклятым простыням

Разлук, с минутным баловнем

Крадясь ночными тайнами,

Тебя под всеми ржавыми

Фонарными кронштейнами —

Краем плаща… За стойками —

Краем стекла… (Хоть краешком

Стекла!) Мертвец настойчивый,

В очах — зачем качаешься?

По набережным — клятв озноб,

По загородам — рифм обвал

Сжимают ли — «я б жарче сгреб»,

Внимают ли — «я б чище внял».

Такая власть над сбивчивым

Числом у лиры любящей,

Что на тебя, небывший мой,

Оглядываюсь — в будущее!

(ЛЮБЛЮ…)

Люблю — но мука еще жива.

Найди баюкающие слова:

Дождливые — расточившие все́

Сам выдумай, чтобы в их листве

Дождь слышался: то не цеп о сноп:

Дождь в крышу бьет: чтобы мне на лоб,

На гроб стекал, чтобы лоб — светал,

Озноб — стихал, чтобы кто-то спал

И спал…

Сквозь скважины, говорят,

Вода просачивается. В ряд

Лежат, не жалуются, а ждут

Незнаемого. (Меня — сожгут.)

Баюкай же — но прошу, будь друг:

Не буквами, а каютой рук:

Уютами…

ДВОЕ

1. «Есть рифмы в мире сём…»

Есть рифмы в мире сём:

Разъединишь — и дрогнет.

Гомер, ты был слепцом.

Ночь — на буграх надбровных,

Ночь — твой рапсодов плащ.

Ночь — на очах — завесой.

Разъединил ли б зрящ

Елену с Ахиллесом?

Елена, Ахиллес.

Звук назови созвучней.

Да, хаосу вразрез

Построен на созвучьях

Мир, и, разъединен,

Мстит (на согласьях строен!)

Неверностями жен

Мстит — и горящей Троей!

Рапсод, ты был слепцом:

Клад рассорил, как рухлядь.

Есть рифмы — в мире том

Подобранные. Рухнет

Сей — разведешь. Что́ нужд

В рифме? Елена, старься!

…Ахеи лучший муж!

Сладостнейшая Спарты!

Лишь шорохом древес

Миртовых, сном кифары:

«Елена: Ахиллес:

Разрозненная пара».

2. «Не суждено, чтобы сильный с сильным…»

Не суждено, чтобы сильный с сильным

Соединились бы в мире сём.

Так разминулись Зигфрид с Брунгильдой,

Брачное дело решив мечом.

В братственной ненависти союзной

— Буйволами! — на скалу — скала.

С брачного ложа ушел, неузнан,

И неопознанною — спала.

Порознь! — даже на ложе брачном —

Порознь! — даже сцепясь в кулак —

Порознь! — на языке двузначном —

Поздно и порознь — вот ваш брак!

Но и постарше еще обида

Есть: амазонку подмяв, как лев,—

Так разминулися: сын Фетиды

С дщерью Аресовой: Ахиллес

С Пенфезилеей.

О, вспомни — снизу

Взгляд ее! сбитого седока

Взгляд! не с Олимпа уже, — из жижи

Взгляд ее, — все ж еще свысока!

Что ж из того, что отсель одна в нем

Ревность: женою урвать у тьмы.

Не суждено, чтобы равный — с равным…

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Так разминовываемся — мы.

ОСТРОВ

Остров есть. Толчком подземным

Выхвачен у Нереид.

Девственник. Еще никем не

Выслежен и не открыт.

Папоротником бьет и в пене

Прячется: — Маршрут? Тариф?

Знаю лишь: еще нигде не

Числится, кроме твоих

Глаз Колумбовых. Две пальмы:

Явственно! — Пропали. — Взмах

Кондора…

(В вагоне спальном

— Полноте! — об островах!)

Час, а может быть — неделя

Плаванья (упрусь — так год!)

Знаю лишь: еще нигде не

Числится, кроме широт

Будущего…

ВЗГЛЯД

Та́к — только Елена глядит над кровлями

Троянскими! В столбняке зрачков

Четыре провинции обескровлено

И обезнадёжено сто веков.

Та́к — только Елена над брачной бойнею,

В сознании: наготой моей

Четыре Аравии обеззноено

И обезжемчужено пять морей.

Та́к только Елена — не жди заломленных

Рук! — диву дается на этот рой

Престолонаследников обездомленных

И родоначальников, мчащих в бой.

Та́к только Елена — не жди взывания

Уст! — диву дается на этот ров,

Престолонаследниками заваленный:

На обессыновленность ста родов.

Но нет, не Елена! Не та двубрачная

Грабительница, моровой сквозняк.

Какая сокровищница растрачена

Тобою, что в очи нам смотришь — та́к,

Как даже Елене за красным ужином

В глаза не дерзалось своим рабам:

Богам. — «Чужеземкою обезмуженный

Край! Всё еще гусеницей — к ногам!»

* * *

«Пела, как стрелы и как морены…»

Пела, как стрелы и как морены,

Мчащие из-под ног

С звуком рвущегося атласа.

— Пела! — и целой стеной матрасной

Остановить не мог

Мир меня.

Ибо единый вырвала

Дар у богов: бег!

Пела, как стрелы.

Тело?

Мне нету дела!

ПОПЫТКА РЕВНОСТИ

Как живется вам с другою, —

Проще ведь? — Удар весла! —

Линией береговою

Скоро ль память отошла

Обо мне, плавучем острове

(По́ небу — не по водам!)

Души, души! — быть вам сестрами,

Не любовницами — вам!

Как живется вам с простою

Женщиною? Без божеств?

Государыню с престола

Свергши (с оного сошед),

Как живется вам — хлопочется —

Ежится? Встается — как?

С пошлиной бессмертной пошлости

Как справляетесь, бедняк?

«Судорог да перебоев —

Хватит! Дом себе найму».

Как живется вам с любою —

Избранному моему!

Свойственнее и съедобнее —

Снедь? Приестся — не пеняй…

Как живется вам с подобием —

Вам, поправшему Синай!

Как живется вам с чужою

Здешнею? Ребром — люба?

Стыд Зевесовой вожжою

Не охлёстывает лба?

Как живется вам — здоровится —

Можется? Поется — как?

С язвою бессмертной совести

Как справляетесь, бедняк?

Как живется вам с товаром

Рыночным? Оброк — крутой?

После мраморов Каррары

Как живется вам с трухой

Гипсовой? (Из глыбы высечен

Бог — и начисто разбит!)

Как живется вам с стотысячной —

Вам, познавшему Лилит!

Рыночною новизною

Сыты ли? К волшбам остыв,

Как живется вам с земною

Женщиною, без шестых

Чувств?

Ну, за́ голову: счастливы?

Нет? В провале без глубин —

Как живется, милый? Тяжче ли?

Так же ли, как мне с другим?

ЖИЗНИ

1. «Не возьмешь моего румянца…»

Не возьмешь моего румянца —

Сильного — как разливы рек!

Ты охотник, но я не дамся,

Ты погоня, но я есмь бег.

Не возьмешь мою душу живу!

Та́к, на полном скаку погонь —

Пригибающийся — и жилу

Перекусывающий конь.

Аравийский.

2. «Не возьмешь мою душу живу…»

Не возьмешь мою душу живу,

Не дающуюся, как пух.

Жизнь, ты часто рифмуешь с: лживо, —

Безошибочен певчий слух!

Не задумана старожилом!

Отпусти к берегам чужим!

Жизнь, ты явно рифмуешь с жиром.

Жизнь: держи его! жизнь: нажим.

Жестоки у ножных костяшек

Кольца, в кость проникает ржа!

Жизнь: ножи, на которых пляшет

Любящая.

— Заждалась ножа!

В СЕДИНУ ВИСОК

В седину — висок,

В колею — солдат,

— Небо! — морем в тебя окрашиваюсь.

Как на каждый слог —

Что на тайный взгляд

Оборачиваюсь,

Охорашиваюсь.

В перестрелку — скиф,

В христопляску — хлыст,

— Море! — небом в тебя отваживаюсь.

Как на каждый стих —

Что на тайный свист

Останавливаюсь,

Настораживаюсь.

В каждой строчке: стой!

В каждой точке — клад.

— Око! — светом в тебя расслаиваюсь,

Расхожусь. Тоской

На гитарный лад

Перестраиваюсь,

Перекраиваюсь.

Не в пуху — в пере

Лебедином — брак!

Браки розные есть, разные есть!

Как на знак тире —

Что на тайный знак

Брови вздрагивают —

Заподазриваешь?

Не в чаю спитом

Славы — дух мой креп.

И казна моя — немалая есть!

Под твоим перстом —

Что господень хлеб,

Перемалываюсь,

Переламываюсь.

КРЕСТИНЫ

Воды не перетепли́л

В чану, зазнобил — как надобно —

Тот поп, что меня крестил.

В ковше плоскодонном свадебном

Вина не пересластил —

Душа да не шутит брашнами! —

Тот поп, что меня крестил

На трудное дело брачное:

Тот пои, что меня венчал.

(Ожжась, поняла танцовщица,

Что сок твоего, Анчар,

Плода в плоскодонном ковшике

Вкусила…)

— на вечный пыл

В пещи смоляной поэтовой

Крестил — кто меня крестил

Водою неподогретою

Речною, — на свыше сил

Дела, не вершимы женами, —

Крестил — кто меня крестил

Бедою неподслащенною:

Беспримесным тем вином.

Когда поперхнусь — напомните!

Каким опалюсь огнем?

Все́ страсти водою комнатной

Мне́ кажутся. Трижды прав

Тот поп, что меня обкарнывал.

Каких убоюсь отрав?

Все яды— водой отварною

Мне чудятся. Что́ мне рок

С его родовыми страхами —

Раз собственные, вдоль щек,

Мне слезы — водою сахарной!

А ты, что меня крестил

Водой исступленной Савловой

(Так Савл, занеся костыль,

Забывчивых останавливал) —

Молись, чтоб тебя простил —

Бог.

РУССКОЙ РЖИ ОТ МЕНЯ ПОКЛОН

Русской ржи от меня поклон,

Ниве, где баба за́стится…

Друг! Дожди за моим окном,

Беды и блажи на́ сердце…

Ты, в погудке дождей и бед —

То ж, что Гомер в гекзаметре.

Дай мне руку — на весь тот свет!

Здесь — мои обе заняты.

МОЛВЬ

Емче органа и звонче бубна

Молвь — и одна на всех:

Ох — когда трудно, и ах — когда чудно,

А не дается — эх!

Ах с Эмпиреев, и ох вдоль пахот,

И повинись, поэт,

Что ничего, кроме этих ахов,

Охов, у Музы нет.

Наинасыщеннейшая рифма

Недр, наинизший тон.

Так, перед вспыхнувшей Суламифью —

Ахнувший Соломон.

Ах: разрывающееся сердце,

Слог, на котором мрут.

Ах, это занавес — вдруг — разверстый,

Ох: ломовой хомут.

Словоискатель, словесный хахаль,

Слов неприкрытый кран,

Эх, слуханул бы разок — как ахал

В ночь половецкий стан!

И пригибался, и зверем прядал…

В мхах, в звуковом меху:

Ах — да ведь это ж цыганский табор —

Весь! — и с луной вверху!

Се жеребец, на аршин ощерясь,

Ржет, предвкушая бег.

Се, напоровшись на конский череп

Песнь заказал Олег —

Пушкину. И — раскалясь в полете —

В прабогатырских тьмах —

Неодолимые возгласы плоти:

Ох! — эх! — ах!

Доживать — дожевывать

Горькую полынь…

Последние стихи, письма, записи

ИЗ ЗАПИСЕЙ

«Возобновляю эту тетрадь 5-го сентября 1940 г. в Москве. 18 июня приезд в Россию. 19-го в Болшево, свидание с больным С. Неуют. За керосином. С. покупает яблоки. Постепенное щемление сердца. Мытарства по телефонам. Энигматическая Аля, ее накладное веселье. Живу без бумаг, никому не показываюсь. Кошки. Мой любимый неласковый подросток — кот. (Всё это для моей памяти, и больше ничьей: Мур, если и прочтет, не узнает. Да и не прочтет, ибо бежит — такого.) Торты, ананасы, от этого — не легче. Прогулки с Милей. Мое одиночество. Посудная вода и слезы. Обертон — унертон всего — жуть. Обещают перегородку — дни идут, Мурину школу — дни идут. И отвычный деревянный пейзаж, отсутствие камня: устоя. Болезнь С. Страх его сердечного страха. Обрывки его жизни без меня, — не успеваю слушать: полны руки дела, слушаю на пружине. Погреб: 100 раз в день. Когда — писать??

Девочка Шура. Впервые — чувство чужой кухни. Безумная жара, которой не замечаю: ручьи пота и слез в посудный таз. Не́ за кого держаться. Начинаю понимать, что С. бессилен, совсем, во всем. (Я, что-то вынимая: — Разве Вы не видели? Такие чудные рубашки! — Я на Вас смотрел!)

(Разворачиваю рану. Живое мясо. Короче:)

27-го в ночь арест Али. Аля — веселая, держится браво. Отшучивается.

Забыла: последнее счастливое видение ее — дня за 4 — на Сельхоз. выставке, „колхозницей“, в красном чешском платке — моем подарке. Сияла. Уходит, не прощаясь. Я: — Что же ты, Аля, та́к, ни с кем не простившись? Она в слезах, через плечо — отмахивается. Комендант (старик, с добротой) — Так — лучше. Долгие проводы — лишние слезы…

О себе. Меня все считают мужественной. Я не знаю человека робче себя. Боюсь — всего. Глаз, черноты, шага, а больше всего — себя, своей головы — если эта голова — так преданно мне служившая в тетради и так убивающая меня — в жизни. Никто не видит — не знает, — что я год уже (приблизительно) ищу глазами — крюк, но их нет, п. ч. везде электричество. Никаких „люстр“… Я год примеряю — смерть. Всё уродливо и — страшно. Проглотить — мерзость, прыгнуть — враждебность, исконная отвратительность воды. Я не хочу пугать (посмертно), мне кажется, что я себя уже — посмертно — боюсь. Я не хочу — умереть, я хочу — не быть. Вздор. Пока я нужна… но, Господи, как я мала, как я ничего не могу!

Доживать — дожевывать

Горькую полынь.

— Сколько строк миновавших! Ничего не записываю. С этим — кончено.

<…>».

«Двух — жарче меха! рук — жарче пуха…»{12}

7 января 1940 г.

Двух — жарче меха! рук — жарче пуха!

Круг — вкруг головы.

Но и под мехом — неги, под пухом

Гаги — дрогнете вы!

Даже богиней тысячерукой

— В гнезд, в звезд черноте —

Как ни кружи вас, как ни баюкай

— Ах! — бодрствуете…

Вас и на ложе неверья гложет

Червь (бедные мы!).

Не народился еще, кто вложит

Перст— в рану Фомы.

Е. Б. ТАГЕРУ

«Нынче, 22-го января 1940 г., день отъезда.

Мой родной! Непременно приезжайте — хотя Вашей комнаты у нас не будет — но мои стены (нестены!) будут — и я Вас не по ниточке, а — за́ руку! поведу по лабиринту книжки: моей души за 1922 год — 1925 год, моей души — тогда и всегда.

Приезжайте с утра, а может быть и удача пустой комнаты — и ночевки — будет, тогда все договорим. Мне важно и нужно, чтобы Вы твердо знали некоторые вещи — и даже факты — касающиеся непосредственно Вас.

С Вами нужно было сразу по-другому — по страшно-дружному и нежному — теперь я это знаю — взять все на себя! — (я предоставляла — Ва́м).

Одного не увозите с собой; привкуса прихоти, ее не было. Был живой родник.

Спасибо Вам за первую радость — здесь, первое доверие — здесь, и первое вверение — за многие годы. Не ломайте себе голову, почему именно Вам вся эта пустующая дача распахнулась всеми своими дверями, и окнами, и террасами, и слуховыми оконцами, почему именно на Вас — всеми своими дверями и окнами и террасами и слуховыми глазка́ми — сомкнулась. Знайте одно: доверие давно не одушевленного предмета, благодарность вещи — вновь обретшей душу. („Дашь пить — будет говорить!“). А сколько уже хочется сказать!

Помните Антея, силу бравшего от (легчайшего!) прикосновения к земле, в воздухе державшегося — землею. И души Аида, только тогда говорившие, когда отпили жертвенной крови. Все это — и антеева земля и аидова кровь — одно, то, без чего я не живу, не я — живу! Это — единственное, что вне меня, чего я не властна создать и без чего меня нету…

Еще одно: когда его нет, я его забываю, живу без него, забываю так, как будто его никогда не было (везде, где „его“, проставьте: ее, живой любви), даже отрекаюсь, что она вообще есть, и каждому докажу как дважды два, что это — вздор, но когда она есть, то есть я вновь в ее живое русло попадаю — я знаю, что только она и есть, что я только тогда и есть, когда она есть, что вся моя иная жизнь — мнимая, жизнь аидовых теней, не отпивших крови: не — жизнь.

Так, может быть, следует толковать слово Ахилла — Я предпочел бы быть погонщиком мулов в мире животных, чем царем в царстве теней.

Но все это: и Ахиллы и Аиды и Антеи исчезает перед живой достоверностью, что я нынче в последний раз сидела с Вами за столом, что мне уж некуда будет — со всеми Ахиллами и Аидами и Антеями, что руки, в которые все шло — шла — вся — отняты.

(У меня чувство, что мы с вами — и не начинали!)

Напишите первый. Дайте верный адрес. Захотите приехать — предупредите. Приезжайте один. Я себя к Вам ни с кем не делю. Один, на весь день — и на очень долгий вечер.

Спасибо за все.

Обнимаю Вас, родной.

М.»

«Ушел — не ем…»

23 января 1940 г.

Ушел — не ем:

Пуст — хлеба вкус.

Всё — мел,

За чем ни потянусь.

…Мне хлебом был,

И снегом был.

И снег не бел,

И хлеб не мил.

«— Пора, для этого огня…»

23 января 1940 г,

— Пора, для э_т_о_г_о огня —

Стара!

— Любовь — старей меня!

— Пятидесяти январей

Гора!

— Любовь еще старей:

Стара, как хвощ, стара, как змей,

Старей ливонских янтарей,

Всех привиденских кораблей

Старей! — камней, старей — морей…

Но боль, которая в груди,

Старей любви, старей любви.

«— Годы твои — гора…»

29 января 1940 г.

— Годы твои — гора,

Время твое — царей.

Дура! любить стара.

— Други! любовь — старей:

Чудищ старей, корней,

Каменных алтарей,

Критских старей, старей

Старших богатырей…

В. Я. ЭФРОН{13}

1 февраля 1940 г.

«Милая Вера!

Очень большая просьба. Мне предлагают издать книгу избранных стихов. Предложение вполне серьезное, человек с весом. Но — дело срочное, потому что срок договоров на 1940 г. — ограниченный. Хочу составить одну книгу из двух — Ремесла и После России. Последняя у меня на днях будет, но Ремесла нет ни у кого. — Ремесло, Берлин, Издательство Геликон, 1922 г.

Эта книга есть в Ленинской библиотеке, ее нужно было бы получить на руки, чтобы я могла ее переписать, то есть ту часть ее, которая мне понадобится. А может быть у кого-нибудь из Ваших знакомых — есть?

Главное — что меня очень торопят.

Целую Вас, привет Коту.

М. Ц.

Ремесло в Ленинской библиотеке — есть наверное, мне все говорят.

— Нынче (1-е февраля) Муру 15 лет».

В. В. ГОЛЬЦЕВУ{14}

«Голицыно, Дом писателей, 2 февраля 1940 г.

Милый Виктор Викторович. Договор я получила, но подписать его в таком виде никак не могу.

Во-первых — срок: 25-е февраля на обе вещи — боюсь, что не справлюсь, а если подпишу— от страха наверняка не справлюсь. Гоготура у меня пока сделано 3/4, а Барс вовсе не начат, из остающихся же 23-х дней — несколько уж наверное выпадут — на поездки в город, приезды знакомых, домашние дела — и прочее. Считаясь с медленностью моей работы (не больше 20 строк в день, а когда и меньше, а на 330 сделанных строк — уже целая громадная черновая тетрадь, могу показать), я никак не могу поручиться за срок — тем более что пять дней у меня еще уйдет на правку Гоготура.

Второе: в договоре неверное количество строк: в Гоготуре не 424, а 442, в Барсе не 140, а 169 — в общем на 47 строк больше, чем сказано в договоре. Давайте так: либо 25-е февраля — на одного Гоготура, либо 10-е марта — на обе вещи, — как хотите, но только не 25 февраля на обе. Я не хочу гнать через пень колоду, подгоняемая страхом. Меня подгонять вообще не надо: я всегда даю свой максимум, не моя вина — что он так мал.

Вполне возможно, что я обе вещи закончу раньше, но раньше, чем они будут совсем хороши — не сдам, поэтому и не хочу этого срока.

До Вашего ответа договор держу у себя — и работаю дальше. Если не хотите писать — позвоните в Голицыно, Дом писателей, где я ежедневно бываю от 1 ч. 30 м. до 2 ч. 30 м. и от 6 ч. до 7 ч. и немножко позже (9-го вечером и 10 днем меня не будет).

Шлю Вам сердечный привет и надеюсь, что Вы поймете серьезность моих доводов. Первый заинтересованный — Ваш (или: наш) автор.

М. Ц.»

В. А. МЕРКУРЬЕВОЙ{15}

«Голицыно, Дом отдыха писателей, (Белорусской ж. д.)

20-го февраля 1940 г.

Дорогая Вера Меркурьева.

(Простите, не знаю отчества.)

Я Вас помню — это было в 1918 г., весной, мы с вами ранним рассветом возвращались из поздних гостей. И стихи Ваши помню — не строками, а интонацией, — мне кажется, вроде заклинаний?

Эренбург мне говорил, что Вы — ведьма и что он, конечно, мог бы Вас любить.

…Мы все старые — потому что мы раньше родились! — и все-таки мы, в беседе с молодыми, моложе их, — какой-то неистребимой молодостью! — потому что на нашей молодости кончился старый мир, на ней — оборвался.

— Я редко бываю в Москве, возможно реже: ледяной ад поездов, и катящиеся лестницы, и путаница трамваев, — и у меня здесь в голицынской школе учится сын, от которого я не уезжаю, а — отрываюсь, и я как вол впряглась в переводную работу, на которую уходит весь день. И первое желание, попав в Москву — выбраться из нее. (У меня нет твердого места, есть — нора, вернее — четверть норы — без окна и без стола, и где — главное — нельзя курить.)

Но я все-таки приду к Вам — из благодарности, что вспомнили и окликнули.

М. Ц.»

Н. Я. МОСКВИНУ{16}

«Голицыно, 9/22 марта 1940 г.,

весна.

Дорогой Николай Яковлевич!

Приветствую Вас сегодня, в первый день весны. У нас он — сияющий. К. Зелинский, огромного роста, с утра расчищает в саду огромную, по росту — не дорожку, а дорогу — целую дорогу весны.

Я по Вас скучаю, по-настоящему, я к Вам очень привязалась.

Кончаю очередного Робин Гуда — выручало — и тихо, но верно подхожу к подножью полуторатысячестрочной горы — Этери. Эта Важа (она же — Пшавела) меня когда-нибудь раздавит.

Народ — все критики из некритиков — Пяст очень больной, тяжко и громко дышащий и трогательно старающийся быть как все, и чем больше старается — тем безнадежней отличается.

Мур как будто выздоровел, целую пятидневку ходит в школу, но — новая напасть: ему хотят прививать тиф, а я боюсь, п. ч. температура к шести ч. еще иногда повышается, и боюсь за сердце — ослабленное. Пока что — оттянула и написала Струкову[12] — что посоветует.

Из местных новостей — сильнейшая реакция М. С. Ш[13] на статью Асеева — два Ш. Я, не входя в содержание спора, любовалась ее живостью.

Ах, жаль Вас нет, потому что —

„Я сегодня в новой шкуре:

Вызолоченной — седьмой“.

А шкура — самая настоящая: баррранья, только не вызолоченная, а высеребренная, седая, мне в масть, цвета талого снега, купила за 70 р. в Сельмаге, в мире реальном это воротник, огромный. Бог наделил меня самой демократической физикой: я все люблю самое простое, и своего баррана не променяла бы ни на какого бобра.

Эта шкура — Вам в честь.

До свидания — не знаю когда, но всегда с огромной радостью.

Поцелуйте Таню. Вас обнимаю. Мур шлет привет.

М. Ц.

— Каждый раз, когда ели крабы, укол грусти, ибо никто их так весело не ел, как мы с Вами, теперь я их ем одна — и они стали простым продовольствием».

Н. Я. МОСКВИНУ

«Голицыно, Белорусской ж. д. —

возле Дома писателей — 28-го

марта 1940 г.

Дорогой Николай Яковлевич.

Нынче утром я шла в аптеку — за лекарством для Мура (у него очередной грипп, пролежал несколько дней с t°, нынче первый день встал, но, конечно, не выпускаю) — итак, бегу в аптеку, встречаю у станции С. И.[14] и, радостно: — Ну, что — получили деньги? (Я вчера вечером, наконец, принесла ей остаток долга, но ее не было, оставила, для передачи Финку.) — Да. — Значит, мы в расчете? — Да, М. И., но когда же — остальное? — Т. е. какое остальное? Я же внесла все 830 р.! — Да, но это — одна путевка… — Т. е. как — одна? — Да, плата за одну путевку — 830 р., а за две 1660 р. — Вы хотите сказать — за два месяца? — Нет, за один. Последнее постановление Литфонда. Вы, очевидно, меня не поняли: пользующийся Домом отдыха свыше 3-х месяцев платит 830 р. — Но мы же не в Доме, мы в Доме — часу не жили, мы же еще за комнату платим 250 р. — Я им говорила, что Вы мало зарабатываете… — И еще скажите. Скажите, что я больше 830 р. за двоих платить не могу. — Тогда они сразу снимут одного из вас с питания.

Расходимся. Два часа спустя прихожу в Дом завтракать — в руках, как обычно, кошелка с Муриной посудой. У телефона — С. И.

— „…Она говорит, что столько платить не может“… — Пауза. — „Снять с питания? Хорошо. Сегодня же? Так и сделаю“.

Иду в кухню, передаю свои котелки. Нюра: — Да разве Вы не завтракаете? — Я — Нет. Дело в том — дело в том — что они за каждого просят 830 р. — а у меня столько нет — и я, вообще, честный человек — и — я желаю им всего худшего — и дайте мне, пожалуйста, на одного человека.

Зашла С. И., предложила сегодня меня еще накормить, предложила мне воды, воду я выпила, от еды отказалась. — Сначала, сгоряча, я хотела написать Новикову — Шагинян — или даже поехать, — но потом — вдруг — поняла, что не надо, что это — моя судьба, что „одно к одному“, т. е. данное — к многому. — Я, было, обратилась к Ермилову, члену правления Литфонда, выписала ему все цифры: весь доход за 5 месяцев (вплоть до 15-го июня) — и то, что уже выплачено в Литфонд, и за комнату, все очень точно, но — встретив его вторично, на улице (шла на почту), сказала, что главная моя цель — чтобы Мур смог здесь кончить школу, т. е. чтобы Литфонд — у нас путевка до 15-го апреля — дал нам путевку еще на 2 месяца. Продолжаю — Вам: если я буду просить сбавки (т. е. 830 р. — 850 р. за двоих), они нам не продлят и тогда вся эта мука с Муром, и его школой, и докторами, и банками, и ежемесячным учителем — была зря. Возможный случай: они нам дадут две путевки с условием, что я при первой возможности верну. Не хочу подписывать такой бумаги: 1) и. ч. знаю, что не верну. 2) п. ч. считаю такую цену — 830 р. за одну только еду: мою еду — ну — для себя неловкой, я никогда так широко не жила, не теперь начинать.

Этим кончается целый период моей голицынской жизни: вся совместность. Жаль — для Мура, для себя — не очень, последнее время все было очень сухо, — не сравнить с нашими временами, просто: у меня не было ни одного человека, которому бы я радовалась, а без этого мне и все сорок не нужны. Приехала очень элегантная детская писательница и сразу дала мне совет писать сначала все начерно, а потом уже „отделывать“, на что я скромно ответила, что у каждого — свой опыт, свои возможности — и невозможности… Я, вообще, с Вашего отъезда, перед всеми извиняюсь, что я так хорошо (т. е. медленно, тщательно, беспощадно) работаю — и так мало зарабатываю. На обороте, кстати, найдете мой заработок. Я убеждена, что, если бы я плохо работала и хорошо зарабатывала, люди бы меня бесконечно больше уважали, но — мне из людского уважения — не шубу шить: мне не из людского уважения шубу шить, а из своих рукописных страниц.

С 15-го февраля по 15-е марта Литфонд за столование нас обоих взял 800 р., т. е. 400 р. за человека.

С 15-го марта по 15-е апреля Литфонд за столование нас обоих хочет 1660 р., т. е. 830 р. за человека, т. е. больше чем вдвое. И мы еще платим 250 р. за комнату, т. е. вся жизнь нам обходится 1910 р., т. е. 955 р. на человека. Живущие же в Доме отдыха платят 550 р. и пользуются всем (чем мы не).

Мои получки

60 % за Важу Пшавелу — Гоготур и Апшина —

— 1190 р.

100 % за Важу Пшавелу — Барс           — 600р.

60 % за Робин Гуда 1                         — 200 р.

25 % аванса за „Этери“                    — 1300 р.

____________

3290 р.

+60 % за редактирование французского перевода Джангара — приблизительно 150 р. и 60 % за Р. Гуда — 300 р., к-рые вскоре должна получить.

Итого с 15-го января по 15-е нюня (ибо до сдачи Этери не заработаю больше ни копейки) — 3840 р, — за 5 месяцев. А с меня требуют 1910 р. в месяц.

Этери еще не начинала, теперь весь день придется мыть посуду, п. ч. ее мало и не выношу грязной.

Звонить больше не придется, буду бывать в Доме 2 раза в день, — к 2 ч. и к 7 ч. — забирать по две еды, а то — неловко. Дружок, когда Вы говорили: занять у Литфонда — я уже тогда ощутила — безнадежность. Дают только богатым — On ne prête qu’aux riches: старая французская поговорка. Читаю сейчас Житие протопопа Аввакума. Обнимаю Вас и Таню.

М. Ц.»

В. А. МЕРКУРЬЕВОЙ

«Голицыно, 10-го мая 1940 г.

Дорогая Вера Меркурьева,

Не объясните равнодушием; всю зиму болел — сейчас еще хворает — сын, всю зиму — каждый день — переводила грузин — огромные глыбы неисповедимых подстрочников — а теперь прибавилось хозяйство (раньше мы столовались в Доме отдыха, теперь таскаю сюда и весь день перемываю свои две кастрюльки и переливаю — из пустого в порожнее: если бы — из пустого в порожнее!) — кроме того, не потеряла — а погребла Ваше письмо с адресом, только помнила Арбат, а Арбат — велик.

О Вашем знакомом. Я поняла, что это писатель, приехавший в писательский дом — жить, и рассчитывала встретиться с ним вечером (мы иногда заходим туда по вечерам), а когда мы пришли — его там не оказалось, т. е. оказалось, что он нарочно приезжал от Вас и тотчас же уехал. Вышло очень неловко: я даже не предложила ему чаю.

Буду у Вас (т. е. — надеюсь быть) 12-го, в выходной день, часам к 11-ти—12-ти утра, простите за такой негостевой час, но я в городе бываю редко и всегда на мало, и всегда столько (маленьких) дел.

10-го июня собираюсь перебраться поближе к Москве, тогда авось будем чаще встречаться — если Вам этого, после встречи со мной, захочется.

Итак, до послезавтра!

Сердечно обнимаю.

М. Ц.

Непременно передайте Вашему знакомому, что я очень жалею, что его тогда — так — отпустила, но мне было просто неловко задерживать его, думая, что он торопится раскладываться и устраиваться.

Объясните ему».

О. А. МОЧАЛОВОЙ{17}

«Голицыно, Белорусской ж. д.

Дом писателей. 29-го мая 1940 г.

Мне кажется — это было лето 1917 г. Достоверно — Борисоглебский переулок, старый дом, низкий верх, наши две молодости — с той, неувядающей. Помню слово Бальмонта после Вашего ухода: — Ты знаешь, Марина, я слышал бесчисленных начинающих поэтов и поэтесс. И в женских стихах — всегда что-то есть.

Не было ли у Вас стихов про овощи (морковь)? Или я путаю? Тогда — простите.

…А волк мне — и по сейчас нравится, и если бы Вы знали, как я именно сейчас по такому сытому волку (сну) — тоскую! Вот Вам выписка с полей моей черновой тетради (перевожу третью за зиму — и неизбывную — грузинскую поэму):

„Голицыно, кажется 24-го мая 1940 г. — новый неприютный дом — по ночам опять не сплю — боюсь — слишком много стекла — одиночество — ночные звуки и страхи: то машина, черт ее знает что ищущая, то нечеловеческая кошка, то треск дерева — вскакиваю, укрываюсь на постель к Муру (не бужу), — и опять читаю — хорошо ему было — писать! (лучше, чем мне — читать!) — и опять — треск, и опять — скачок, — и та́к — до света. Днем — холод, просто — лед, ледяные руки и ноги и мозги, девчонка переехала ногу велосипедом, второй день не выхожу: нога — гора, на телеграмму, посланную 21-го — ни звука, в доме — ни масла, ни овощей, одна картошка, а писательской еды не хватает — голодновато, в лавках — ничего, только маргарин (брезгую — неодолимо!) и раз удалось достать клюквенного варенья. Голова — тупая, ледяная, уж не знаю, что́ тупее (бездарнее) — подстрочник — или я??

У меня нет друзей, а без них — гибель“.

_____

(Мур — это мой 15-летний сын, всю зиму болевший: пять болезней, — только что отболевший пятой. Остальные пояснения — при встрече.)

_____

Спасибо за стихи. Они мне напомнили — и на секунду вернули — меня — ту́. Но водопад — упал.

_____

Мне очень, очень хочется Вас увидеть — у меня из тех времен почти никого не осталось — Иных уж нет, а те — далече… и у меня здесь нет ни одного женского друга.

_____

Теперь — как осуществить встречу? Хотите— приезжайте ко мне в следующий выходной (т. е. через — следующий) — 6-го. Это наши с сыном последние здесь дни, 8-го начнутся сборы, а 10-го мы выезжаем, — куда, еще неизвестно — во всяком случае, встреча — затянется.

Ехать с Белорусского вокзала, касса пригородных поездов (впрочем, раз Фили — Вы эту дорогу знаете). Вот на выбор, два поезда: 12 ч. 55 м. (т. е. без пяти час) — тогда Вы у меня будете в начале третьего, и 2 ч. 41 м. — тогда Вы у меня будете без чего-то четыре. Поезжайте лучше первым, — больше времени будет, пойдем в лес (мы на самой опушке), около 7 ч. пообедаем (завтра еду в город и чего-н. куплю, — голодной не будете), а вечером — когда захотите — проводим Вас с сыном на вокзал, вечерних поездов — много.

Если же тотчас же по получении напишете мне по адр.: Ст. Голицыно, Белорусской ж. д., Дом творчества писателей, М. И. Ц. (последнее, конечно, — полностью) — каким поездом выедете — мы Вас встретим, а Вы нас — конечно узнаете; я все-таки немножко — похожа, а сын похож на меня — ту, еще примета: он очень высокий. — Пишите час отхода поезда, час прихода я высчитаю.

Дальше: если бы мы почему-нибудь — разминулись — спрашивайте Коммунистический проспект, Дом писателей (всякий знает) и, минуя Дом писателей, идите по Коммунистическому проспекту дальше, до самого конца, последний дом справа: дача Лисицыной, № 24, открывайте калитку, проходите куриный дворик, открывайте вторую калитку — и левое крыльцо — наше.

Но если — во́время известите — встретим непременно.

До свидания! Еще раз спасибо за стихи и память.

М. Ц.

Я живу — не в Доме, но письма идут — туда».

О. Л. МОЧАЛОВОЙ

«Москва, 31 мая 1940 г.

Милая Ольга Алексеевна,

Вчера, 30-го, отправила Вам письмо с приглашением на 6-е и вчера же узнала, что мы должны выехать уже 7-го и что кроме того я должна галопом переписывать свой грузинский перевод. Поэтому — увы — наша встреча откладывается. 3-го я должна смотреть комнату, сдающуюся на лето, как только устроюсь — напишу Вам, и увидимся еще в Москве.

Мне очень жаль, что так вышло, но кто из нас хозяин своей судьбы?

Итак — до скорого свидания!

Я думаю, мы сможем увидеться около 12-го, когда хоть немножко устроюсь и сдам грузин.

М. Ц.»

П. А. ПАВЛЕНКО{18}

«Москва, ул. Герцена, д. 6,

кв. 20 (Северцева)

27-го августа 1940 г.

Многоуважаемый товарищ Павленко,

Вам пишет человек в отчаянном положении.

Нынче 27-е августа, а 1-го мы с сыном, со всеми нашими вещами и целой библиотекой — на улице, потому что в комнату, которую нам сдали временно, въезжают обратно ее владельцы.

Начну с начала.

18-го июня 1939 г., год с лишним назад, я вернулась в Советский Союз, с 14-летним сыном, и поселилась в Болшеве, в поселке Новый Быт, на даче, в той ее половине, где жила моя семья, приехавшая на 2 года раньше. 27-го августа (нынче годовщина) была на этой даче арестована моя дочь, а 10-го октября — и муж. Мы с сыном остались совершенно одни, доживали, топили хворостом, который собирали в саду. Я обратилась к Фадееву за помощью. Он сказал, что у него нет ни метра. На даче стало всячески нестерпимо, мы просто замерзали, и 10-го ноября, заперев дачу па ключ (NB! у нас нашей жилплощади никто не отнимал, и я была там прописана вместе с сыном на площади мужа), — итак, заперев дверь на ключ, мы с сыном уехали в Москву к родственнице, где месяц ночевали в передней без окна на сундуках, а днем бродили, потому что наша родственница давала уроки дикции и мы ей мешали.

Потом Литфонд устроил нас в Голицынский Дом отдыха, вернее мы жили возле Дома отдыха, столовались — там. За комнату, кроме 2-х месяцев, мы платили сами — 250 р. в месяц, — маленькую, с фанерной перегородкой, не доходившей до верха. Мой сын, непривычный к такому климату, непрерывно болел, болела и я, к весне дойдя до кровохарканья. Жизнь была очень тяжелая и мрачная, с керосиновыми негорящими лампами, тасканьем воды с колодца и пробиваньем в нем льда, бесконечными черными ночами, вечными болезнями сына и вечными ночными страхами. Я всю зиму не спала, каждые полчаса вскакивая, думая (надеясь!), что уже утро. Слишком много было стекла (все эти стеклянные террасы), черноты и тоски. В город я не ездила никогда, а когда ездила — скорей кидалась обратно от страха не попасть на поезд. Эта зима осталась у меня в памяти как полярная ночь. Все писатели из Дома отдыха меня жалели и обнадеживали…

Всю зиму я переводила. Перевела две английские баллады о Робин Гуде, три поэмы Важа Пшавела (больше 2000 строк), с русского на французский ряд стихотворений Лермонтова, и уже позже, стихи летом, с немецкого на французский большую поэму Бехера и ряд болгарских стихотворений. Работала не покладая рук — ни дня роздыха.

В феврале месяце мы из Голицына дали объявление в Веч. Москве о желании снять в Москве комнату. Отозвалась одна гражданка, взяла у нас за 6 месяцев вперед 750 руб. — и вот уже 6 месяцев как предлагает нам комнату за комнатой, не показывая ни одной и давая нам ложные адреса и имена. (Она за этот срок „предложила“ нам 4 комнаты, а показала только одну, в которую так и не впустила, потому что там живут ее родные.) Она все отговаривалась „броней“, которую достает, но ясно, что это — мошенница.

— Дальше.—

Если не ошибаюсь, к концу марта, воспользовавшись первым теплом, я проехала к себе в Болшево (где у меня оставалось полное хозяйство, книги и мебель) — посмотреть — как там, и обнаружила, что дача взломана и в моих комнатах (двух, одной — 19 метров, другой — 7-ми метров) поселился начальник местного поселкового совета. Тогда я обратилась в НКВД и совместно с сотрудниками вторично проехала на дачу, но когда мы приехали, оказалось, что один из взломщиков — а именно начальник милиции — удавился, и мы застали его гроб и его — в гробу. Вся моя утварь исчезла, уцелели только книги, а мебелью взломщики до сих пор пользуются, потому что мне некуда ее взять.

На возмещение отнятой у меня взломщиками жилплощади мне рассчитывать нечего: дача отошла к Экспортлесу, вообще она и в мою бытность была какая-то спорная, неизвестно чья, теперь ее по суду получил Экспортлес.

Так кончилась моя болшевская жилплощадь.

_____

— Дальше.—

В июне мой сын, несмотря на непрерывные болезни (воспаление легких, гриппы и всяческие заразные), очень хорошо окончил седьмой класс Голицынской школы. Мы переехали в Москву[15], в квартиру профессора Северцева (университет) на 3 месяца, до 1-го сентября. 25-го июля я наконец получила по распоряжению НКВД весь свой багаж, очень большой, около года пролежавший на таможне под арестом, так как был адресован на имя моей дочери (когда я уезжала из Парижа, я не знала, где буду жить, и дала ее адрес и имя). Все носильное и хозяйственное и постельное, весь мой литературный архив и вся моя огромная библиотека. Все это сейчас у меня на руках, в одной комнате, из которой я 1-го сентября должна уйти со всеми вещами. Я очень много раздарила, разбросала, пыталась продавать книги, но одну берут, двадцать не берут, — хоть на улицу выноси! — книг 5 ящиков, и вообще — груз огромный, ибо мне в Советском консульстве в Париже разрешили везти все мое имущество, а жила я за границей — 17 лет.

Итак, я буквально на улице, со всеми вещами и книгами. Здесь, где я живу, меня больше не прописывают (университет), и я уже 2 недели живу без прописки.

1-го сентября мой сын пойдет в 167 школу — откуда?

Частная помощь друзей и все их усилия не привели ни к чему.

Положение безвыходное.

За город я не поеду, потому что там умру — от страха и черноты и полного одиночества. (Да с таким багажом — и зарежут.)

Я не истеричка, я совершенно здоровый, простой человек, спросите Бориса Леонидовича.

Но— меня жизнь за этот год — добила.

Исхода не вижу.

Взываю к помощи.

Марина Цветаева»

В. А. МЕРКУРЬЕВОЙ

«Москва, 31-го августа 1940 г.

Дорогая Вера Александровна,

Книжка и письмо дошли, но меня, к сожалению, не было дома, так что я Вашей приятельницы не видела. Жаль. Для меня нет чужих: я с каждым — с конца, как во сне, где нет времени на предварительность.

Моя жизнь очень плохая. Моя нежизнь. Вчера ушла с улицы Герцена, где нам было очень хорошо, во временно пустующую крохотную комнатку в Мерзляковском переулке. Весь груз (колоссальный, все еще непомерный, несмотря на полный месяц распродаж и раздач) оставили на улице Герцена — до 15-го сентября, в пустой комнате одного из профессоров. — А дальше??? —

Обратилась к заместителю Фадеева — Павленко — очаровательный человек, вполне сочувствует, но дать ничего не может, у писателей в Москве нет ни метра, и я ему верю. Предлагал загород, я привела основной довод: собачьей тоски, и он понял и не настаивал. (За городом можно жить большой дружной семьей, где один другого выручает, сменяет и т. д. — а так — Мур в школе, а я с утра до утра — одна со своими мыслями (трезвыми, без иллюзий) — и чувствами (безумными: якобы — безумными, — вещими, — и переводами— хватит с меня одной такой зимы.)

Обратилась в Литфонд, обещали помочь мне приискать комнату, но предупредили, что „писательнице с сыном“ каждый сдающий предпочтет одинокого мужчину без готовки, стирки и т. д. — Где мне тягаться с одиноким мужчиной!

Словом, Москва меня не вмещает.

Мне некого винить. И себя не виню, потому что это была моя судьба. Только — чем кончится??

Я свое написала. Могла бы, конечно, еще, но свободно могу не. Кстати, уже больше месяца не перевожу ничего, просто не притрагиваюсь к тетради: таможня, багаж, продажи, подарки (кому — что́), беганье по объявлениям (дала четыре — и ничего не вышло) — сейчас — переезд… И — доколе?

Хорошо, не я одна… Да, но мой отец поставил Музей Изящных Искусств — один на всю страну — он основатель и собиратель, его труд — 14-ти лет, — о себе говорить не буду, нет, все-таки скажу — словом Шенье, его последним словом: — Et pourtant il у avait quelque chose la…[16] (указал на лоб) — я не могу, не кривя душой, отождествлять себя с любым колхозником — или одесситом — на которого тоже не нашлось места в Москве.

Я не могу вытравить из себя чувства — права. (Не говоря уже о том, что в бывшем Румянцевском музее три наши библиотеки: деда: Александра Даниловича Мейна, матери: Марии Александровны Цветаевой, и отца: Ивана Владимировича Цветаева.) Мы Москву — задарили. А она меня вышвыривает: извергает. И кто она такая, чтобы передо мной гордиться?

_____

У меня есть друзья, но они бессильны. И меня начинают жалеть (что меня уже смущает, наводит на мысли) — совершенно чужие люди. Это — хуже всего, потому что я от малейшего доброго слова — интонации — заливаюсь слезами, как скала водой водопада. И Мур впадает в гнев. Он не понимает, что плачет не женщина, а скала.

…Единственная моя радость — Вы будете смеяться — восточный мусульманский янтарь, который я купила 2 года назад, на парижском „толчке“ — совершенно мертвым, восковым, покрытым плесенью, и который с каждым днем на мне живеет: оживает, — играет и сияет изнутри. Ношу его на теле, невидимо. Похож на рябину.

Мур поступил в хорошую школу, нынче был уже на параде, а завтра первый день идет в класс.

…И если в сердечной пустыне,

Пустынной — до краю очей,

Чего-нибудь жалко — так сына:

Волчонка — еще поволчей…

(Это — старые стихи. Впрочем, все старые. Новых — нет.)

С переменой мест я постепенно утрачиваю чувство реальности: меня — все меньше и меньше, вроде того стада, которое на каждой изгороди оставляло по клоку пуха… Остается только мое основное нет.

_____

Еще одно. Я от природы очень веселая. (Может быть это — другое, но другого слова нет.) Мне очень мало нужно было, чтобы быть счастливой. Свой стол. Здоровье своих. Любая погода. Вся свобода. — Все. — И вот — чтобы это несчастное счастье — та́к добывать, — в этом не только жестокость, но глупость. Счастливому человеку жизнь должна — радоваться, поощрять его в этом редком даре. Потому что от счастливого — идет счастье. От меня — шло. Здорово шло. Я чужими тяжестями (взваленными) играла, как атлет гирями. От меня шла — свобода. Человек — вдруг — знал, что выбросившись из окна — упадет вверх. На мне люди оживали как янтарь. Сами начинали играть. Я не в своей роли — скалы́ под водопадом: скалы, вместе с водопадом падающей на (совесть) человека… Попытки моих друзей меня растрагивают и расстраивают. Мне — совестно: что я еще жива.

Та́к себя должны чувствовать столетние (умные) старухи…

Если бы я была на десять лет моложе: нет — на пять! — часть этой тяжести была бы — с моей гордости — снята тем, что мы для скорости назовем — женской прелестью (говорю о своих мужских друзьях) — а так, с моей седой головой — у меня нет ни малейшей иллюзии: все, что для меня делают — делают для меня — а не для себя… И это — горько. Я та́к привыкла — дарить!

_____

(NB! Вот куда завела — „комната“.)

Моя беда в том, что для меня нет ни одной внешней вещи, всё — сердце и судьба.

_____

Привет Вашим чудным тихим местам. У меня лета не было, но я не жалею, единственное, что во мне есть русского, это — совесть, и она не дала бы мне радоваться воздуху, тишине, синеве, зная, что, ни на секунду не забывая, — что другой в эту же секунду задыхается в жаре и камне.

Это было бы — лишнее терзание.

Лето хорошо прошло: дружила с 84-летней няней, живущей в этой семье 60 лет. И был чудный кот, мышиный, египтянин, на высоких ногах, урод, но божество. Я бы — душу отдала — за такую няню и такого кота.

_____

Завтра пойду в Литфонд („еще много-много раз“) — справляться о комнате. Не верю. Пишите мне по адресу: Москва, Мерзляковский пер., д. 16, кв. 27

Елизавете Яковлевне Эфрон

(для М.И.Ц.)

Я здесь не прописана и лучше на меня не писать.

Обнимаю Вас, сердечно благодарю за память, сердечный привет Инне Григорьевне.

М. Ц.»

В. А. МЕРКУРЬЕВОЙ

14 сентября 1940 года

«Ответ на письмо поэтессе В. А. Меркурьевой

(меня давно знавшей).

— „В одном Вы ошибаетесь — насчет предков“…

Ответ: отец и мать — не предки. Отец и мать — исток: рукой подать. Даже дед — не предок. Предок ли прадед? Предки — давно и далеко, предки — череда, приведшая ко мне…

Человек, не чувствующий себя отцом и матерью — подозрителен. „Мои предки“ — понятие доисторическое, мгла (туман) веков, из к-ой наконец проясняются: дед и бабка, отец и мать, — я.

Отец и мать — те, без к-ых меня бы не было. Хорош — туман!

То́, что я, всё, что я — от них (через них), и то, что они всё, что они — я.

Даже Гете усыновил своего маниакального отца:

Van Vater hab ich die Statur

Des Lebens ernstes Fuhren[17]

V . . . . . . . . . . . . . . . . .

U . . . . . . . . . . . . . . . . .

А Марк Аврелий — тот просто начинает:

Отцу я обязан… — и т. д.

Без этой обязанности отцу, без гордости им, без ответственности за него, без связанности с ним, человек — СКОТ.

— Да, но сколько недостойных сыновей. Отец — собирал, сын — мот…

— Да, но разве это мой случай?

Я ничем не посрамила линию своего отца. (Он поставил.) Он 30 лет управлял Музеем, в библиотеке к-го — все мои книги.

Преемственность — налицо.

— „Отец, мать, дед“… „Мы Москву задарили“…. „Да Вы-то сами — что́ дали Москве?“

Начнем с общего. Человек, раз он родился, имеет право на каждую точку земного шара, ибо он родился не только в стране, городе, селе, но — в мире.

Или: ибо родившись в данной стране, городе, селе, он родился — по распространению — в мире.

Если же человек, родясь, не имеет права на каждую точку земного шара — то на какую же единств. точку земного шара он имеет право? На ту, на к-ой он родился. На свою родину.

Итак я, в порядке каждого уроженца Москвы, имею на нее право, п. ч. я в ней родилась.

Что можно дать городу, кроме здания — и поэмы? (Канализацию, конечно, но никто меня не убедит, что канализация городу нужнее поэм. Обе нужны. По-иному — нужны.)

_____

Перейдем к частному.

Что „я-то сама“ дала Москве?

„Стихи о Москве“ — „Москва, какой огромный странноприимный дом…“ „У меня в Москве — купола горят“… „Купола — вокруг, облака — вокруг“… „Семь холмов — как семь колоколов“… — много еще! — не помню, и помнить — не мне.

Но даже — не напиши я Стихи о Москве — я имею право на нее в порядке русского поэта, в ней жившего и работавшего, книги к-го в ее лучшей библиотеке (Книжки нужны? а поэт — нет?! Эх вы, лизатели сливок!).

_____

Я ведь не на одноименную мне станцию метро и не на памятную доску (на доме, к-ый снесен) претендую — на письменный стол белого дерева, под к-м пол, над к-ым потолок и вокруг к-го 4 стены.

_____

Итак, у меня два права на Москву: право Рождения и право избрания. И в глубоком двойном смысле —

Я дала Москве то, что я в ней родилась.

Родись я в селе Талицы Шуйского уезда Владим. губ., никто бы моего права на Талицы Шуйского уезда Владим. губ. не оспаривал.

Значит, все дело в Москве — миров. городе.

А какая разница — Талицы и Москва?

Но „мировой город“ — то она стала — потом, после меня, я — раньше нынешней, на целых 24 года, я родилась еще в „четвертом Риме“ и в той, где

…пасут свои стада

Патриархальные деревья

У Патриаршего пруда

(моего пруда, пруда моего младенчества).

Оспаривая мое право на Москву, Вы оспариваете право киргиза на Киргизию, тунгуса на Тунгусию, зулуса на Зулусию.

Вы лучше спросите, что здесь делают 3½ милл. немосквичей и что они Москве дали.

— Право уроженца — право русского поэта — право вообще — поэта, ибо если герм. поэт Р[18]., сказавший:

als mich der grosse Ivan ans Herz schlug[19], на Москву не в праве… то у меня руки опускаются, как всегда — от всякой неправды — кроме случая, когда первая — в ударе — заносится.

Все права, милая В. Ал., все права, а не одно.

Итак, тройное право, нет, четверное, нет, пятерное: право уроженца, право русского поэта, право поэта Стихов о Москве, право русского поэта и право вообще поэта:

Я — вселенной гость,

Мне — повсюду пир,

И мне дан в удел —

Весь подлунный мир!

И не только подлунный!

М. Ц.

14 сент. 1940 г. (NB! чуть было не написала 30 г. А — хорошо бы!)»

Е. Я. ЭФРОН{19}

«Москва, Покровский бульвар,

д. 14/5, 4-й подъезд, кв. 62. 3-го октября 1940 г.

Милая Лиля,

спешу Вас известить: С.[20] на прежнем месте. Я сегодня сидела в приемной полумертвая, п. ч. 30-го мне в окне сказали, что он на передаче не числится (в прошлые разы говорили, что много денег, на этот раз — определенно: не числится). Я тогда же пошла в вопросы и ответы и запросила на обороте анкеты: состояние здоровья, местопребывание. Назначили на сегодня. Сотрудник меня узнал и сразу назвал, хотя не виделись мы месяца четыре, — и посильно успокоил: у нас хорошие врачи и в случае нужды будет оказана срочная помощь. У меня так стучали зубы, что я никак не могла попасть на „спасибо“ („Вы напрасно так волнуетесь!“ — вообще у меня впечатление, что С. — знают, а по нему — и меня. В приемной дивятся долгости его московского пребывания).

Да, а 10-го годовщина, и день рождения, и еще годовщина: трехлетия отъезда. Але я на ее годовщину (27-го) носила передачу. С., наверное, не удастся.

_____

Мур перешел в местную школу, по соседству, № 8 по Покровскому бульвару (бывшую женскую гимназию Виноградовой). Там — проще. И — так — проще, может выходить за четверть часа, а то давился едой, боясь опоздать. А — кошмарный трамвай: хожу пешком или езжу на метро (Кировские ворота в 10 минутах). Немножко привыкла. Хорошие места, но — не мои. На лифте больше не езжу, в последний раз меня дико перепугал женский голос (лифтерша сидит где-то в подземелье и говорит в микрофон): — Как идет лифт? Я, дрожащим (как лифт) голосом: — Да ничего. Кажется — неважно. — Может, и не доедете: тяга совсем слабая, в пятом — остановился. Я — Да не пугайте, не пугайте, ради Бога, я и так умираю со страха!

„И с той поры — к Демьяну ни ногой“.

Честное слово: так бояться для сердца куда хуже, чем все шесть этажей.

С деньгами плоховато: все ушло на квартиру и переезд, а в Интер. Лит., где в ближайшей книге должны были пойти мои переводы немец, песен — полная перемена программы, пойдет совсем другое, так что на скорый гонорар надеяться нечего. Хотя бы Муля выручил те (воровкины) 750 руб.

_____

Заказала книжную полку и кухонную (NB! Чем буду платить?) Столяр — друг Тагеров — чудный старик, мы с ним сразу подружились. Когда уберутся ящики, комната будет — посильно-приличная.

Очень радуюсь Вашему и 3. М.[21] возвращению. Как наверное дико — тоскливо по вечерам и ночам в деревне! Я, никогда не любившая города — не мыслю. О черных ночах Голицына вспоминаю с содроганием. Все эти стеклянные террасы…

Замок повешу завтра — нынче не успела. Куплю новый, с двумя ключами: тот тоже есть, но куда-то завалился. Ничего — будет два.

Целую обеих, будьте здоровы.

М.»

H. H. ВИЛЬМОНТУ[22]

8-го октября

«Покровский бульв., д. 14/5,

4-й подъезд, кв. 62 (6 эт.).

Дорогой Николай Николаевич,

я выбрала стихи из Ремесла (около 500 стр.), но — ряд сомнений, самостоятельно неразрешимых. Хотелось бы поскорее Вам их показать (до переписки). Позвоните мне, пожалуйста, 1) не могли бы вы ко мне заехать днем, когда хотите, начиная с 3 час. (к 7½ час. я начинаю вечернюю возню с кухней.) 2) если нет — когда мне можно заехать к Вам вечером, уже накормив Мура, т. е. между 9 ч. и 10 ч, (он приходит то в 8 ч., то в 9 ч.). Мне было бы приятнее, чтобы днем — п. ч. голова светлее (слово стерто, наверное, „могла бы“ — Н. Л.) и я к Вам, но, по-моему, Вы в эти часы дома не бываете.

Словом — как Вам удобнее.

Хотелось бы сдать книгу еще на этой неделе, будет — гора с плеч!

Не звоню, п. ч., мне кажется, Вас дома неохотно вызывают, и я боюсь. („Я всего боюсь“ — мой вариант знаменитого речения Достоевского.)

До свидания, милый. Жду звонка.

Мой тел. К-7-96-23                        М. Ц.

P. S. Кроме 9-го вечером (если я — к Вам)»

ИЗ ЗАПИСЕЙ

Сегодня 26 сентября по старому (Иоанн Богослов), мне 48 лет.

Поздравляю себя 1) (тьфу, тьфу, тьфу!) с уцелением 2) (а м. б. 1) с 48-ю годами непрерывной души.

А. А. ТАРКОВСКОМУ[23]

«Милый тов. Т.

Ваша книга — прелестна. Как жаль, что Вы (то есть Кемине) не прервал стихов. Кажется на́: У той душа поет — дыша. До (нрзбр.) камыша… Я знаю, что так нельзя Вам, переводчику, но Кемине было можно — (и должно). Во всяком случае, на этом нужно было кончить (хотя бы продлив четверостишие). Это восточные — без острия, для них — всё равноценно.

Ваш перевод — прелесть. Что Вы можете — сами? Потому что за другого Вы можете — всё. Найдите (полюбите) — слова у Вас будут.

Скоро я Вас позову в гости — вечерком — послушать стихи (мои), из будущей книги. Поэтому — дайте мне Ваш адрес, чтобы приглашение не блуждало — или не лежало — как это письмо.

Я бы очень просила Вас этого моего письмеца никому не показывать, я — человек уединенный, и я пишу — Вам — зачем Вам другие? (руки и глаза) и никому не говорить, что вот, на днях, усл. мои стихи — скоро у меня будет открытый вечер, тогда — все придут. А сейчас — я Вас зову по-дружески.

Всякая рукопись — беззащитна. Я вся — рукопись.

М. Ц.»

ИЗ ЗАПИСЕЙ

26-го (кажется!) октября 1940 г. — перед лицом огромного стылого окна.

Я, кажется, больше всего в жизни любила уют (sécurité[24]). Он невозвратно ушел из моей жизни.

_____

Во мне — таинственно! — уцелела невинность: первого дня, весь первый день с его восхищением — изумлением — и доверием. Для меня всякий — хорош (а плохой — больной)…

Т. И. КВАНИНОЙ

«Москва, Покровский бульвар,

д. 14/5, кв. 62 17-го ноября

1940 г., воскресенье.

Дорогая Таня,

Нынче, проснувшись, я мысленно сказала Вам: — Если бы Вы жили рядом — если бы мы жили рядом — я была бы наполовину счастливее. Правда.

Вчера, до Вас, у меня была одна женщина, которую я видела раз — час — в 1918 г. — ее ко мне привел Бальмонт, это была начинающая поэтесса, и она писала стихи про морковь (честное слово!) — и сама была румяна как морковь — я даже удивилась. И вот, в прошлом году, в Голицыне, 21 год спустя, я получаю от нее письмо — со стихами (хорошие стихи, уже не про морковь, — начинались так: — Душа водопадная! Тобой я верю в страну…) — и потом еще несколько писем, и вчера мы, наконец, с ней свиделись и —. Я совсем не знала кого я увижу, я так хотела — любить! и — я просидела с ней три часа, мы говорили с ней о бывших друзьях и временах, мы (как будто) — люди одного мира, она умная, мне очень преданная, пишет стихи, и — Таня! я ничего не почувствовала, ни малейшего волнения, ни притяжения, и у меня был ледяной, разумный, даже резонный, голос. (Таня, в эту минуту Вам за нее больно. Нет. Пусть Вам будет больно за меня, потому что она-то все равно — счастливая, потому что она меня любит, а дело в том, всё дело в том, чтобы мы любили, чтобы у нас билось сердце — хотя бы разбивалось вдребезги! Я всегда разбивалась вдребезги, и все мои стихи — те самые серебряные сердечные дребезги.)

Таня, у меня с той вчерашней гостьей общие корни, и мы одного возраста, и она тоже пишет стихи, и — Таня, я к ней ничего не почувствовала, а к Вам — с первого раза — все.

Но об этом у нас разговор еще впереди. А может быть его никогда не будет — не удастся — не задастся — быть. Если бы у меня с Вами был какой-нибудь долгий час — на воле, в большом пустом саду (были у меня такие сады!) — этот разговор бы был — невольно, неизбежно, силой вещей, силой всех деревьев сада, — а та́к — в четырех стенах — на каких-то этажах. (Таня! я Вас еще нежно люблю за то, что Вы боитесь лифта, это было мне вчера — как подарок, как дар в руки.)

Здесь на такое нет ни времени, ни места.

…Да, еще одно. У меня есть одна приятельница. Ее зовут Наталья, а я всегда о ней говорю — Таня, и Мур злится: — Она не Таня! — а я каждый раз поясняю: — Да, Таня не она, она не Таня, была у меня Таня — да прошла.

Таня! Не бойтесь меня. Не думайте, что я умная, не знаю что еще, и т. д. и т. д. и т. д. (подставьте все свои страхи). Вы мне можете дать — бесконечно много, ибо дать мне может только тот, от кого у меня бьется сердце. Это мое бьющееся сердце он мне и дает. Я, когда не люблю — не я. Я так давно — не я. С Вами я — я.

До свидания. Знайте и помните одно, что всегда, в любую минуту жизни и суток — бодрствую я или сплю, перевожу Франко или стираю (например, как сегодня: в ведре — сельдерей), Вы, Ваш голос мне — радость.

Этого я, кажется, здесь не могу сказать никому.

_____

— …„Если я Вам понадоблюсь“… — „Да, Вы мне можете очень понадобиться“, — сказала я, почти с иронией (не над собой, не над Вами, над самим недоразумением жизни) — до того Ваше „понадоблюсь“ расходилось с моей — в Вас — надобой…

Моя на́доба от человека, Таня, — любовь. Моя любовь, и если уж будет такое чудо, его любовь, но это — как чудо, в чудном, чудесном порядке чуда. Моя на́доба от другого, Таня, — его надоба во мне, моя нужность (и, если можно, необходимость) — ему, поймите меня раз навсегда и всю — моя возможность любить в мою меру, т. е. без меры.

— Вы мне нужны как хлеб — лучшего слова от человека я не мыслю. Нет, мыслю: — как воздух.

Но есть этому (всегда, во всех случаях, но особенно — в нашем) — помеха: время и место. И, как волной отнесенная к началу письма, к первым сонным словам моего пробуждения: — „Если бы мы жили рядом“. — Так просто рядом, как я сейчас живу рядом — с этой чужой парой, которой от этого — никакого проку, и для которой я — или странная писательница (все время сушит овощи, и т. д.) — или странная домашняя хозяйка (которую все время вызывают по телефону редакции)… Так просто — рядом. Присутствие за стеной. Шаг в коридоре. Иногда — стук в дверь. Сознание близости, которое и есть — близость. Одушевленный воздух дома. Вот свободных два часа. — Пойдем? (Ведь в конце концов, все равно — куда, ведь все равно Елисейских Полей (не парижских, а — тех) — нет, но каждое поле ими может стать, каждый пустырь, каждое облако!)

Ведь ничего необычайного вокруг не нужно, раз внутри — необычайно. Но что-то, все-таки, нужно. И это что-то — время и место.

Так просто: вместе жить — и шить.

Радость от присутствия, Таня, страшная редкость. Мне почти со всеми — сосуще-скучно, и, если „весело“ — то parce que s’y mets les frais[25], чтобы самой не сдохнуть. Но какое одиночество, когда, после такой совместности, вдруг оказываешься на улице, с звуком собственного голоса (и смеха) в ушах, не унося ни одного слова — кроме стольких собственных.

Ведь что́ со мной делают? Зовут читать стихи. Не понимая, что каждая моя строка — любовь, что если бы я всю жизнь вот так стояла и читала стихи — никаких стихов бы не было. — „Какие хорошие стихи!“ Ах, не стихи — хорошие.

Да, недавно одна такая любительница стихов, глядя мне в лицо широкими голубыми глазами, мне сказала: — Ах, почему Вы такая… равнодушная, такая — разумная… Как Вы можете писать такие стихи — и быть такой… — Я только с Вами такая — ответила я мысленно. — Потому что я Вас не люблю… (И что-то очень резонное — вслух.)

_____

Это письмо идет издалека. Оно пишется уже целый год — с какой-то прогулки — с каким-то особенным деревом (круглой — сосною?) — по которому Вы узнавали den Weg zurück[26] — „Такое особенное дерево“… Ну вот, Таня, если у Вас хватило — Ваших больших глаз — на его особенность — может быть хватит — и на мою.

Что касается деревьев, я в полный серьез говорю Вам, что каждый раз, когда человек при мне отмечает: данный дуб — за прямость— или данный клен — за роскошь — и данную иву — за плач ее — я чувствую себя польщенной, точно меня любят и хвалят. И в молодости мой вывод был скор: — Этот человек не может не любить — меня.

(Сейчас, мимо моего лба, в самом небе, пролетела стая птиц. Хорошо!.,)

До свидания, Таня, иначе это письмо никогда не кончится.

_____

Так как оно по старой орфографии — не показывайте его чужим. Но такого письма я бы никогда не написала по новой. Вам ведь пишет — старая я: молодая я, — та, 20 лет назад — точно этих 20-ти лет и не было!

Сонечкина — я.

М. Ц.»

Т. Н. КВАНИНОЙ{20}

«Кажется 6-го дек., наверное —

пятница и 1940 г.

Моя дорогая Танечка,

Умоляю Вас возможно скорее узнать насчет шерстяного ватина (нешерстяной есть всюду, и это — гадость) и полушубка. И тотчас же позвонить мне: К-7-96-23. Дело — спешное. Если меня случайно не будет, скажите Муру и настойте, чтобы он все записал. Жалею, что вчера сразу не дала Вам денег — пока они есть. Если шерсть, ватин или полушубок имеются, назначьте мне сразу место и время, чтобы я могла передать Вам деньги. Повторяю, дело спешное, и я нынче не спала всю ночь.

Танечка! Мы должны (помимо дел) увидеться раньше четверга. Найдите время! Я — для Вас — всегда свободна. Пишу Вам письмо о совсем другом („В просторах души моей“, где нет — ватинов). Обнимаю Вас, жду звонка.

P. S. Узнайте точно цены: 1 м. ватина и полушубка (если есть). Найдите время — раньше четверга! Я вас нежно и спешно люблю.

М. Ц.»

О. А. МОЧАЛОВОЙ

«Воскресенье, 8 декабря 1940 г.

Милая Ольга Алексеевна,

Хотите — меняться? Мне до зарезу нужен полный Державин, — хотите взамен мое нефритовое кольцо (жука), оно — счастливое и в нем вся мудрость Китая. Или — на что́ бы Вы, вообще, обменялись?

Назовите породу вещи, а я соображу.

Я бы Вам не предлагала, если бы Вы очень его любили, а я его — очень люблю.

Есть у меня и чудное ожерелье богемского хрусталя, — вдвое или втрое крупнее Вашего. Раз Вы эти вещи — любите.

Думайте и звоните.

Всего лучшего! Привет Зосе. Она обмен одобрит, ибо кольцо будет закатывать (под кровать), а ожерелье — объест: по ягодке.

М. Ц.»

ИЗ ЗАПИСЕЙ

25 декабря 1940 г…Иду в Интернациональную, в коридоре …встречаю Живова — мил, сердечен — чуть ли не плачу. — «Вас все так любят. Неужели это — только слова?» И в ответ на мои рассказ, что моя книга в Гослитиздате зарезана словом (Зелинского, я всегда за авторство) формализм: — У меня есть все Ваши книги, — наверное больше, чем у Вас, и я объявляю, что у Вас с самого начала до нынешних дней не было и нет ни одной строки, которая бы не была продиктована… (Я: — Внутренней необходимостью) — какой-нибудь мыслью или чувством.

Вот — аттестация читателя.

ПИСЬМО К ЕВГЕНИЮ СОМОВУ

(без даты, конец 40-го — начало 41-го)

«Женя, родной, спасибо. Ваше письмо — первое, которое я получила за 4 месяца, и это письмо — первое, которое я пишу за 4 месяца, и может быть это Вас все-таки — немножко— порадует, доказывая Вам — сторонне, помимо Вас — исключительность Вашей привязанности, просто ставя Вас (в несуществующем ряду) на первое место — одинокое место — единственное.

Я сейчас убита, меня нет, не знаю, буду ли я когда-нибудь — но, помимо чувства, всей справедливостью моей, не терпящей, чтобы такое осталось без ответа, всем взглядом из будущего, взглядом всего будущего, устами будущих отвечаю —

Спасибо Вам!

М.»

ИЗ ЗАПИСЕЙ

6 января 1941 г. — нынче тащу поляков в Гослитиздат. Среди них один — замечательный (по усилию точно сказать — несказанное) — Юлиан Пшибось.

Большой поэт целиком уцелевает в подстрочнике.

Не большой — целиком пропадает: распадается на случайности рифм и созвучий.

И это я — «формалист»!!!

(О, сволочь, 3<елин>ский!)

27-го января 1941 г., понедельник.

Мне 48 лет, а пишу я — 40 лет и даже 41, если не сорок два (честное слово) и я, конечно, по природе своей — выдающийся филолог, и — нынче, в крохотном словарчике, и даже в трех, узнаю, что ПАЖИТЬ — pacage — пастбище, а вовсе не поле, нива: сжатое: отдыхающее — поле. Итак, я всю жизнь считала (и, о ужас м<ожет> б<ыть> писала) пажить — полем, а это луг, луговина. Но — вопреки трем словарям (несговорившимся: один французский — старый, другой — советский, третий — немецкий) все еще не верю. Пажить— звучит: жать, жатва.

Вчера, по радио, Прокофьев (пишет очередную оперу. Опера у него — функция) собств<енным> голосом: — Эту оперу нужно написать очень быстро, п<отому> ч<то> театр приступает к постановке уже в мае (м<ожет> б<ыть>, в апреле — неважно).

— С. С.! А как Вы делаете — чтобы писать быстро? Написать — быстро? Разве это от Вас (нас) зависит? Разве Вы — списываете?

Еще — «Театр приступает к постановке — уже в мае». К постановке ненаписанной, несуществующей оперы. — Прокофьева. — Это — единств<енная> достоверность.

Быстро. Можно писать — не отрываясь, спины не разгибая и — за целый день — ничего. Можно не, к столу не присесть — и вдруг все четверостишие, готовое, во время выжимки последней рубашки, или лихорадочно роясь в сумке, набирая ровно 50 коп., думая о: 20 и 20 и 10. И т. д.

Писать каждый день. Да. Я это делаю всю (сознательную) жизнь. На авось. Авось да. — Но от: каждый день — до: написать быстро… Откуда у Вас уверенность? Опыт? (Удач.) У меня тоже — опыт. Тот же. Крысолов, начатый за месяц до рождения Мура, сданный в журнал, и требовавший — по главе в месяц. Но разве я когда-н<и>б<удь> знала — что допишу к сроку? Разве я знала — длину главы: когда глава кончится? Глава — вдруг — кончалась, сама, на нужном ей слове (тогда — слоге). На нужном вещи — слоге. Можно — впадать в отчаяние — что так медленно, но от этого — до писать быстро…

— Все расстояние между совестливостью — и бессовестностью, совестью — отсутствием ее.

Да, да, так наживаются дачи, машины, так — м<ожет> б<ыть> (поверим в злостное чудо!) пишутся, получаются, оказываются гениальные оперы, но этими словами роняется достоинство творца.

Никакие театры, гонорары, никакая нужда не заставит меня сдать рукописи до последней проставленной точки, а срок этой точки — известен только Богу.

— С Богом! (или:) — Господи, дай! — так начиналась каждая моя вещь, так начинается каждый мой, даже самый жалкий, перевод (Франко, напр<имер>).

Я никогда не просила у Бога — рифмы (это — мое дело), я просила у Бога силы найти ее, силы на это мучение.

Не: — Дай, Господи, рифму! — а: — Дай, Господи, силы найти эту рифму, силы — на эту муку. И это мне бог — давал, подавал.

Вот сейчас (белорусские евреи). Два дня билась над (подстрочник): «А я — полный всех даров — Науками, искусствами, все же сентиментален, готов сказать глупость банальную:

Такая тоска ноет в сердце

От полей только что сжатых!»

(Только что сжатых полей не влезало в размер). Вертела, перефразировала, иносказывала, ум-за-раз-ум заходил, — важна, здесь, простота возгласа. И когда, наконец, отчаявшись (и замерзши, — около 30-ти гр<адусов> и все выдувает), влезла на кровать под вязаное львиное одеяло — вдруг — сразу — строки:

— Какая на сердце пустота

От снятого урожая!

И это мне — от Бога — в награду за старание. Удача — (сразу, само приходящее) — дар, а такое (после стольких мучений) — награда.

Недаром меня никогда не влекло к Прокофьеву. Слишком благополучен. Ни приметы — избранничества. (Мы все — клейменные, а Гете — сам был бог). Иногда и красота — как клеймо. (Тавро на арабских конях.) Но — загадка — либо П-в, действительно, сам, как М-ский — сам (но М. был фетишист), — либо сам — нет (кроме самообмана) и, в последнюю минуту, П-ву подает — все-таки Бог.

Верующая? — Нет. — Знающая из опыта.

<Февраль 1941 г.>

Я отродясь — как вся наша семья — была избавлена от этих двух понятий: слава и деньги. Ибо для чего же я так стараюсь нынче над… вчера над… и вообще над слабыми, несуществующими поэтами — так же, как над существующими, над К<нрзб.> — как над Бодлером?

Первое: невозможность. Невозможность иначе. Привычка — всей жизни. Не только моей: отца и матери. В крови. Второе: мое доброе имя. Ведь я же буду подписывать. Мое доброе имя, то есть: моя добрая слава. — «Как Цветаева могла сделать такую гадость?» Невозможность обмануть — доверия.

(Добрая слава, с просто — славой — незнакомы.) Слава: чтобы обо мне говорили. Добрая слава: чтобы обо мне не говорили — плохого. Добрая слава — один из видов нашей скромности — и вся наша честность.

Деньги? — Да плевать мне на них. Я их чувствую только, когда их — нет. Есть — естественно, ибо есть естественно (ибо естественно — есть). Ведь я могла бы зарабатывать вдвое больше. Ну — и? Ну, вдвое больше бумажек в конверте. Но у меня-то что останется? Если взять эту мою последнюю спокойную… радость.

Ведь нужно быть мертвым, чтобы предпочесть деньги.

<Февраль 1941>

Пора снимать янтарь,

Пора менять словарь,

Пора гасить фонарь

Наддверный….

«Всё повторяю первый стих…»{21}

6 марта 1941 года

«Я стол накрыл на шестерых…»

Всё повторяю первый стих

И всё переправляю слово:

— «Я стол накрыл на шестерых»…

Ты одного забыл — седьмого.

Невесело вам вшестером,

На лицах — дождевые струи…

Как мог ты за таким столом

Седьмого позабыть — седьмую…

Невесело твоим гостям,

Бездействует графин хрустальный.

Печально — им, печален — сам,

Непозванная — всех печальней.

Невесело и несветло.

Ах! не едите и не пьете.

— Как мог ты позабыть число?

Как мог ты ошибиться в счете?

Как мог, как смел ты не понять,

Что шестеро (два брата, третий —

Ты сам — с женой, отец и мать)

Есть семеро — раз я на свете!

Ты стол накрыл на шестерых,

Но шестерыми мир не вымер.

Чем пугалом среди живых —

Быть призраком хочу— с твоими,

(Своими)…

Робкая как вор,

О — ни души не задевая!

За недоставленный прибор

Сажусь незваная, седьмая.

Раз! — опрокинула стакан!

И всё, что жаждало пролиться,—

Вся соль из глаз, вся кровь из ран —

Со скатерти — на половицы.

И — гроба нет! Разлуки — нет!

Стол расколдован, дом разбужен.

Как смерть на свадебный обед,

Я — жизнь, пришедшая на ужин.

…Никто: не брат, не сын, не муж,

Не друг — и всё же укоряю:

— Ты — стол накрывший на шесть

душ,

Меня не посадивший — с краю.

А. С. ЭФРОН{22}

«Москва, 12-го апреля 1941 г., суббота.

Дорогая Аля! Наконец твое первое письмо — от 4-го в голубом конверте. Глядела на него с 9 ч. утра до 3 ч. дня — Муриного прихода из шкоды. Оно лежало на его обеденной тарелке, и он уже в дверях его увидел, и с удовлетворенным и даже самодовольным: — А-а! — на него кинулся. Читать мне не дал, прочел вслух и свое и мое. Но я еще до прочтения — от нетерпения — послала тебе открыточку. Это было вчера, 11-го. А 10-го носила папе, приняли.

Аля, я деятельно занялась твоим продовольствием, сахар и какао уже есть, теперь ударю по бэкону и сыру — какому-нибудь самому твердокаменному. Пришлю мешочек сушеной моркови, осенью сушила по всем радиаторам, можно заваривать кипятком, все-таки овощ. Жаль, хотя более чем естественно, что нс ешь чеснока, — у меня его на авось было запасено целое кило. Верное и менее противное средство — сырая картошка, имей в виду. Так же действенна, как лимон, это я знаю наверное.

Я тебе уже писала, что твои вещи свободны, мне поручили самой снять печати, так что все достанем, кстати, моль ничего не поела. Вообще, все твое цело: и книги, и игрушки, и много фотографий. А лубяную вроде — банки я взяла к себе и держу в ней бусы. Не прислать ли тебе серебряного браслета с бирюзой, — для другой руки, его можно носить не снимая — и даже трудно снять. И может быть какое-нибудь кольцо? Но — раз уже вопросы — ответь: какое одеяло (твое голубое второе пропало в Болшеве с многим остальным — но не твоим) — есть: мое пестрое вязаное — большое, не тяжелое, теплое — твой папин бежевый плед, но он маленький — темно-синяя испанская шаль. Я бы все-таки — вязаное, а шаль — со следующей оказией, она все равно — твоя. Пришлю и нафталина. Мешки уже готовы. Есть два платья — суровое из номы, и другое, понаряднее, приладим рукава. Муля клянется, что достанет гвоздичного масла от комаров, — дивный запах, обожаю с детства. И много мелочей будет, для подарков.

У нас весна, пока еще — свежеватая, лед не тронулся. Вчера уборщица принесла мне вербу — подарила — и вечером (у меня огромное окно, во всю стену) я сквозь нее глядела на огромную желтую луну, и луна — сквозь нее — на меня. С вербочкою светлошерстой, светлошерстая сама… — и даже весьма светлошерстая! Мур мне нынче негодующе сказал: — Мама, ты похожа на страшную деревенскую старуху! — и мне очень понравилось — что деревенскую. Бедный Кот, он так любит красоту и порядок, а комната — вроде нашей в Борисоглебском, слишком много вещей, все по вертикали. Главная Котова радость — радио, которое стало — неизвестно с чего — давать решительно все. Недавно слышала из Америки Еву Кюри. Это большой ресурс. Аля, среди моих сокровищ (пишу тебе глупости) хранится твоя хлебная кошечка, с усами. Поцелуй за меня Рыжего, хороший кот. А у меня, после того, твоего, который лазил Николке в колыбель, уже никогда кота не будет, я его безумно любила и ужасно с ним рассталась. Остался в сердце гвоздем.

Кончаю своих Белорусских евреев, перевожу каждый день, главная трудность — бессвязность, случайность и неточность образов, все распадается, сплошная склейка и сшивка. Некоторые пишут без рифм и без размера. После белорусских евреев кажется будут балты. Своего не пишу, — некогда, много работы по дому, уборщица приходит раз в неделю. — Я тоже перечитывала Лескова — прошлой зимой, в Голицыне, а Бенвенуто читала, когда мне было 17 лет, в гетевском переводе и особенно помню саламандру и пощечину.

Несколько раз за зиму была у Нины, она все хворает, но работает, и когда только может — радуется. Подарила ей лжемеховую курточку, коротенькую, она совсем замерзала, и на рождение одну из своих металлических чашек, из которых никто не пьет, кроме меня — и нее.

Хочу отправить нынче, кончаю. Держись и бодрись, надеюсь, что Мулина поездка уже дело дней. Меня на днях провели в групком Гослитиздата — единогласно. Вообще, я стараюсь.

Будь здорова, целую. Мулины дела очень поправились, он добился чего хотел, и сейчас у него много работы. Мур пишет сам.

Мама»

Т. Н. КВАНИНОЙ

«Москва, 25-го мая 1941 г.

Милая Таня, Вы совсем пропали — и моя Сонечка тоже — и я бы очень хотела, чтобы Вы обе нашлись.

Позвоните мне — лучше утром, я до 12 всегда дома К-7-96-23, и сговоримся, — только не очень откладывайте.

Целую Вас. Н. Я. сердечный привет.

М. Ц.»

А. С. КОЧЕТКОВУ[27]

10 июня 1941 года

«Дорогой Александр Сергеевич!

У меня перестал действовать телефон, м. б. совсем, м. б. временно — не знаю.

Мы остаемся на прежнем месте, так как нигде новых жильцов не прописывают.

Вся надежда — на дачу.

Ныне я от 6 ч. до 8 ч. в Клубе писателей на лекции П. В. X. О. Оттуда пойду домой и буду вас ждать.

Еще я дома с утра часов до четырех, — как вам удобнее.

Очень нужно повидаться.

Очень растерянная и несчастная.

М. Ц.»

ИМАМУТДИНОВУ[28] {23}

Около 18 августа

«Уважаемый тов. Имамутдинов!

Вам пишет писательница-переводчица Марина Цветаева. Я эвакуировалась с эшелоном Литфонда в гор. Елабугу на Каме. У меня к Вам есть письмо от и.о. директора Гослитиздата Чагина, в котором он просит принять деятельное участие в моем устройстве и использовать меня в качестве переводчика. Я не надеюсь на устройство в Елабуге, потому что кроме моей литературной профессии у меня нет никакой. У меня за той же подписью есть письмо от Гослитиздата в Татиздат с той же просьбой.

На днях я приеду в Казань и передам Вам вышеуказанное письмо.

Очень и очень прошу Вас и через Вас Союз писателей сделать все возможное для моего устройства и работы в Казани.

Со мной едет мой 16-летний сын. Надеюсь, что смогу быть очень полезной, как поэтическая переводчица.

Марина Цветаева»

31 августа 1941 года. Елабуга

_____

«Мурлыга! Прости меня, но дальше было бы хуже. Я тяжело больна, это уже не я. Люблю тебя безумно. Пойми, что я больше не могла жить. Передай папе и Але — если увидишь — что любила их до последней минуты и объясни, что папала в тупик».

_____

«Дорогие товарищи!

Не оставьте Мура. Умоляю того из вас, кто может, отвезти его в Чистополь к H. Н. Асееву. Пароходы — страшные, умоляю не отправлять его одного. Помогите ему и с багажом — сложить и довезти в Чистополь. Надеюсь на распродажу моих вещей.

Я хочу, чтобы Мур жил и учился. Со мною он пропадет. Адр. Асеева на конверте.

Не похороните живой! Хорошенько проверьте».

_____

«Дорогой Николай Николаевич![29]

Дорогие сестры Синяковы![30]

Умоляю вас взять Мура к себе в Чистополь{24} — просто взять его в сыновья — и чтобы он учился. Я для него больше ничего не могу и только его гублю.

У меня в сумке 150 р. и если постараться распродать все мои вещи.

В сундучке несколько рукописных книжек стихов и пачка с оттисками прозы.

Поручаю их Вам, берегите моего дорогого Мура, он очень хрупкого здоровья. Любите как сына — заслуживает.

А меня простите — не вынесла.

М. Ц.

Не оставляйте его никогда. Была бы без ума счастлива, если бы он жил у вас.

Уедете — увезите с собой.

Не бросайте»

Ты ищешь дом,

где родилась я — или

В котором я умру…

Воспоминания современников

М. И. Белкина

КАКОЙ ОНА БЫЛА? ТРУДНОЙ![31]

Очень часто задают вопрос, один и тот же — «Какой она была?» Какой! И, понимая всю безнадежность ответа, все же почему-то молниеносно — трудной! Трудной и разной, с разными разной, с одними и теми же разной. Но не от тех разных — разная, с кем она, а от себя самой разная, какая она. Могла быть простой, обходительной, даже ласково-внимательной, по крайней мере, такой была по отношению ко мне.

Марина Ивановна могла охотно беседовать со сторожем на Воробьевых горах, где мы гуляли, или с нашей Конюшковской соседкой, блаженной дурочкой Сашей. Могла, казалось, даже заинтересованно, выслушивать мои рассказы о Конюшках, о старом доме, в котором мы жили. Задавала самые простые житейские вопросы и даже отвечала впопад, хотя явно между вопросом и ответом успевала уже отлучиться. Но со своими собратьями по ремеслу, интеллектуалами, зачастую обходилась круто. Не берусь судить, умела ли она вести спор, выслушивать все за и против. Хватало ли у нее на это выдержки, терпения, а главное, желания. У меня осталось впечатление, что она была нетерпима к мнению, противоположному ее собственному. Помню, как, например, однажды у Вильмонтов, когда кто-то из гостей, сидевших за столом, стал хвалить «Lotte in Weimar» Томаса Манна, недавно переведенную хозяйкой дома, отличной и тонкой переводчицей, Марина Ивановна вдруг оборвала говорившего; ей была не по душе эта вещь, там Гете был не её Гете — и, должно быть, не замечая декларативности и резкого тона и неловкости, воцарившейся за столом, понеслась в своих доводах.

Говорила она стремительно, и в монологе ее был полет. Слова не успевали за мыслями, она не заканчивала фразу и перескакивала на другую; думая, должно быть, что высказала уже все до конца, она перебивала самое себя, торопилась, зачастую бросая только намек, рассчитывая, что ты и так, с полуслова, с полунамека, все поймешь, что ты уже всецело в ее власти, подчинен ее логике и успеваешь, не можешь, не смеешь не успевать, за ней в ее вихревом полете. Это поистине был вихрь, водоворот мыслей, чувств, фантазий, ассоциаций. Она могла быть одновременно и во вчера и в завтра, где-то на погосте в Тарусской деревеньке и возле Нотр-Дам, и на наших тихих, булыжных Конюшках и в Карфагене! Следить за ходом, вернее, за полетом ее мысли было увлекательно и в то же время неимоверно трудно, мой, нетренированный мозг быстро уставал, и я, как щенок, оставалась брошенной на паркете, я не поспевала за ней в ее выси. В ней было что-то от ведуньи, расколотившей к черту все крынки, чугуны, презревшей людские законы, молву — и на шабаш!.. И в то же время — это была просто несчастная женщина, замученная, загнанная горем, судьбой…

Диалог — в диалоге она, казалось, не могла уместиться, он был ей тесен, она выплескивалась из его рамок и невольно переходила на монолог. Она не навязывала его, это получалось естественно, само собой, как только у нее появлялся благодарный слушатель. И потом, с кем она могла вести диалог? Кто был ей по росту — разве что Пастернак. Но и он тоже «грешил» монологом, и монолог его тоже был трудным. И он тоже перескакивал с одного на другое, перебивал себя, захлебывался словами. Вспоминал вдруг о чем-то, что, казалось бы, не имело ни малейшего отношения к разговору, а потом столь же внезапно возвращался к начатому, и ты понимал, что это неспроста… А то вдруг начинал бормотать что-то невнятное и вовсе замолкал на середине фразы, мысленно, должно быть, продолжая ее и не замечая, что молчит. И отнюдь не легко было следить за сложным логическим ходом его мысли. Но он завораживал своим «органным гундосеньем», протяжностью слова, звучанием которого упивался, и тянул его нарочито медленно, как густой нектар. Раскачивая фразу и как бы кружа, повторялся, пытаясь втолковать тебе, ободрял ласковой виноватой улыбкой, словно бы прося извинить его, что он вот такой… И не отпуская взглядом своих удивительных, почти нечеловечески бездонно-темных глаз, увлекал за собой в свои тоже немыслимые выси… И ты льстил себя надеждой, что поднимаешься за ним и паришь где-то если не рядом, не вместе, то, во всяком случае, на какой-то там высоте…

Марина Ивановна отрывалась внезапно, не обращая на тебя ни малейшего внимания, и с такой реактивной быстротой и на такую космическую высоту, что даже и обольщаться не приходилось.

«Эти Эвересты чувств (всегда Эвереста по выси, Этны и Везувии по накалу), — записала в своей тетради Ариадна Эфрон. — Воздух ее чувств был раскален и разрежен, она не понимала, что дышать им нельзя — только раз хлебнуть! Всех обитателей долин ощущала альпинистами. Не понимала человеческого утомления от высоты, у людей от нее делалась горная болезнь…»!

Не знаю, была ли это горная болезнь — тутек, как говорят памирцы, знаю только, что после встречи с Мариной Ивановной, всегда безмерно интересной и желанной, чувствовалась такая усталость, как после тяжелой физической работы. Я старалась, конечно, это скрыть и втайне утешалась лишь тем, что я не одинока и что даже сам Борис Леонидович…

Это было еще до нашего знакомства с Мариной Ивановной; как-то зимой сорокового мы неожиданно столкнулись с ним у Никитских ворот. Он шел с Тверского бульвара, где во флигеле во дворе знаменитого Герценовского дома — теперь там помещался Литературный институт, в котором я училась, — жили его первая жена художница Женя Лурье-Пастернак и сын, тоже Женя. Борис Леонидович навещал их и возвращался от них домой, к себе в Лаврушинский. Разговор шел о Цветаевой, и он сказал, не мне, конечно, а Тарасенкову — я всегда только присутствовала, — что на днях виделся с Мариной Ивановной. Я записала в тетради:

«Она избегает бывать у него дома, она почему-то недолюбливает 3. Н.[32], хотя 3. Н. и отличная женщина, но она ее не любит, как и вообще она не любит жен… Она позвонила по телефону. Он зашел за ней, и они до полуночи пробродили по тихим московским переулочкам. Она ночевала в Мерзляковском у сестры мужа, и они ходили вокруг Поварской, по Скатертному, Хлебному, Трубниковскому. Был сильный мороз, и он чуть не отморозил себе уши, и потом он зверски устал. Он всегда устает от Марины… И тут же, как бы спохватившись, с виноватой улыбкой добавил: впрочем, конечно, как и она от него. Они оба устают друг от друга, они, как два медведя в одной берлоге, наступают друг другу на лапы. Им нужно пространство… В письмах у них как-то лучше получалось!..

Она удивительный поэт, необычайной силы поэт, но она и в жизни живет преувеличениями: у нее и керосинка пылает Зигфридовым пламенем, так нельзя! Так можно устроить пожар, загорится дом… И потом еще, что касается духовной области — она приверженица абсолютной монархии и монархом признает исключительно себя! — Я вас с ней познакомлю, обязательно познакомлю, — говорил Б. Л. Тарасенкову. — Вы обязательно должны с ней познакомиться».

Сначала были стихи, потом она сама. Стихи стояли на полках, в ярких ситцевых переплетах, перепечатанные на машинке, переписанные от руки. Подлинных книг Марины Ивановны было не так уж много у Тарасенкова. Главное богатство — это перепечатки, выдержки из эмигрантских журналов — тоже переплетенные в книги, одетые в ситцы. Самиздат — тогда этого слова еще не было, оно появится в нашей стране в шестидесятые годы, а еще шли только сороковые… С легкой руки Твардовского говорили: Тарасиздат. Стихи ходили по Москве, Тарасенков не скупился. Книгу с полки — никогда никому. Стихи — перестукать на машинке — своей не было, подобная роскошь в те годы была доступна не каждому литератору, но можно остаться в редакции после работы, перепечатать на казенной или переписать от руки хоть цикл, хоть поэму — целый вечер потратить!

Но откуда здесь, в Москве, в конце тридцатых годов эти рукописные книги нигде никогда не появлявшихся в советской печати стихов, да и в эмигрантской разве что промелькнувших в газете или в тонком, недолговечном журнале?

Она писала в каких-то далеких, неведомых Вшенорах, Медоне, Кламаре, а стихи ее ходили по Москве, передавались из рук в руки, читались… Она кончает поэму «Крысолов» в ноябре 1925-го в Париже, на рю Руве, а не проходит еще и года, в августе 1926-го в Москве Семен Кирсанов пишет своему другу: «По мнению Асеева, Пастернака, моему и других, — это лучшее, что написано за пять лет. „Поэма Конца“ — нечто совершенно гениальное, прости за восторженность! „Крысолов“ — верх возможного мастерства…»

Стихи преодолевают все препоны, заграждения, воздвигнутые на их пути сталинским режимом. Видно, для слова не существует преград, а русская интеллигенция неисправима… И хотя к той поре давно уже заглох роман Марины Ивановны с Борисом Леонидовичем и переписка их ведется от случая к случаю, и давно исчезли знакомые и знакомые знакомых, что в двадцатых годах свободно ездили за рубеж, а те, кто уцелел, давно никуда не ездят; и хотя любая связь с эмиграцией, даже и такая непрямая, из третьих, из четвертых рук, может при желании квалифицироваться как государственная измена, — а стихи все же приходят, с опозданием, редко, но приходят и оседают в столах у любителей поэзии, у поэтов и в ситцевых тетрадях на полках у Тарасенкова в ожидании, когда «Моим стихам… настанет свой черед».

И черед настает, и очень скоро — в сороковом, когда Марина Ивановна появится в Москве. Тогда и заговорят эти тарасенковские тетради, и из них будут переписываться, перепечатываться ее стихи. У других любителей цветаевской поэзии стихи разных лет затеряются на отдельных листках в ящиках необъемных столов. А у Тарасенкова все подобрано по годам, сверено, выверено, где можно, как можно, а в сороковом уже и с самой Мариной Ивановной, все подготовлено, хоть сейчас в печать! В нем, видно, и правда погиб талант издателя…

Вот тогда-то, в сороковом, в сорок первом, в самый притык к ее гибели и началась с новой силой круговерть ее стихов по Москве. Конечно, это был узкий круг, как говорил Борис Леонидович, но как могло быть иначе? Стихи ее не печатались, публичных выступлений не было, и потому — узкий круг…

В этот узкий круг в те самые годы я и вступила, и стихи Марины Ивановны обрушились на меня водопадом, и я буквально захлебнулась этой ее ранящей лирикой.

О Марине Ивановне тогда я еще знала, что она жила в Голицыно после ареста мужа и дочери, а теперь сняла комнату в Москве. И еще, что она переводит стихи и готовит свою книгу, которую собираются издавать в Гослите. Вот, собственно говоря, и все.

Как-то Тарасенков, придя домой, сказал:

— Сегодня мы идем к Марине Ивановне.

— Мы? Ты.

— Нет, мы. Она пригласила нас обоих.

Я не на шутку разволновалась. И как это ни смешно и как ни глупо, но меня взволновала не только, вернее, не столько предстоящая встреча, сколько — в чем идти на эту встречу, что на себя надеть! Советоваться с Тарасенковым было бессмысленно, он ничего в этом не понимал и считал все это ерундой. (Справедливо, конечно, считал с сегодняшних моих позиций, но не с тогдашних.) Дело заключалось в том, что я шла не только к поэту, перед которым преклонялась, но еще и к женщине, только недавно прибывшей из Парижа! Это «из Парижа» и дурило мне голову…

Потом я долго выбирала в киоске у Никитских ворот цветы, не зная, какие купить, злилась на Тарасенкова, который стоял в стороне безучастный, курил. И когда я уже выбрала цветы, сказал:

— Ты знаешь, мне кажется, они ей ни к чему!

— Так чего же ты молчал?

— А ты бы все равно меня не послушалась.

И уже с окончательно испорченным настроением — сначала платья, все они были не те, не так сшиты, не такие, как хотелось, а теперь еще и цветы — я стала спускаться с Тарасенковым вниз по улице Герцена. Запомнились какие-то ворота и крыльцо направо за углом…

Дверь отворила Марина Ивановна, и первое — это был ее взгляд, тот самый, пронизывающий, леденящий, от которого я сразу забыла и о платье, и о цветах и хотела податься назад, за дверь, но за спиной стоял Тарасенков. Это длилось мгновение, она тут же отвела глаза и без улыбки очень приветливо поздоровалась. Она взяла букет, как веник, и бросила его на сундук, стоявший в передней. Он так там и провалялся весь вечер. Тарасенков был прав.

В тетради дома я записала: «Наверное, ей надо было принести сноп полевых цветов, целый луг, а не эти садовые».

Передняя была ярко освещена и именно там, в этой тесной заставленной вещами передней, я охватила взглядом Марину Ивановну от ее серых волос до стоптанных, стареньких домашних туфель. Прежде всего в глаза бросились руки, грубые, рабочие руки с распухшими пальцами, перетянутыми тугими перстнями. Угол передника заткнут за пояс, из кармана торчит тряпка, потом выяснилось, что она прихватывала ею чайник. Широкая длинная юбка, мешковатая блуза, на шее темный мелкий янтарь.

У меня записано: «Чужая комната, забитая мебелью, чужой, не ее, какие-то этажерки, полочки, вазочки… Но вещи отскакивают от нее, как и стены, она вне их, она сама по себе! Она такая вот — в переднике, рукава блузы засучены, большие глаза ледяной серо-зелености, словно миллионы лет гляделись во льды и застыли, — на баркасе вытягивает невод из моря где-то под Мурманском, северянка, рыбачка. Или в степи варит на костре похлебку для косарей, обожженная солнцем, сквозными ветрами… „Обеим бабкам я вышла внучка — чернорабочий и белоручка!“

Нет, когда я ее встретила — ничего от белоручки, все от сельской бабки, от попадьи. Столько лет прожила за границей, в Париже — и ничего от Запада. Все исконно русское и даже не городское, а скорее что-то степное, от земли — может, потому и сила такая в стихах…»

Впоследствии в своей журналистской практике я не очень доверяла первому впечатлению от людей. Не берусь утверждать своей правоты и в данном случае. Это, конечно, был сугубо мой вариант Цветаевой, и при этом первый, записанный с ходу, впопыхах. Потом, раздумывая над этой записью, я поняла, что Марина Ивановна меня поразила. Я ожидала увидеть ее другой. Какой? Не знаю. Но другой. И в то же время там, в этой загроможденной прихожей, она как никогда была похожа на свои стихи. А может быть, я, отталкиваясь от ее стихов — ведь сначала были стихи, потом она сама, — и увидела ее именно такой.

Привычные к степям — глаза,

Привычные к слезам — глаза,

Зеленые — соленые —

Крестьянские глаза!

И это «степное», «от земли» и происходило, должно быть, от ее обветренного, неухоженного лица, от жилистых оголенных рук, — казалось, при нужде она может ворочать пудами, что, впрочем, так и было, — наконец, от большого, неуклюжего фартука с тряпкой в кармане…

Потом я встречала ее в разных одеждах, при разных обстоятельствах. Конечно же, она была горожанка, интеллигентка и казалась более хрупкой, чем тогда мне представилось в передней.

В октябре 1940 года идут разговоры, что вот-вот должен состояться творческий вечер Цветаевой в клубе писателей, закрытый вечер, только для литераторов. Говорят, что далее вечер, может, устроят в дубовом зале, ибо в восьмой комнате на втором этаже (кажется, тогда она называлась гостиной, — там был камин, и стоял мраморный бюст Шота Руставели) мало места и всех желающих не разместить.

В октябре, а может, еще в сентябре — журналы всегда опаздывали — вышел 7—8 номер «Интернациональной литературы», где были впервые после возвращения Марины Ивановны в Россию напечатаны ее переводы на русский язык[33].

Одни — оптимисты вроде Тарасенкова — видели в том, что имя Марины Ивановны появилось на страницах журнала, хорошее предзнаменование и верили, что это только начало и недалеко то время, когда начнут печатать и ее собственные стихи. Другие, наоборот, опасались, что как бы ее имя не привлекло внимание кого не следует и как бы не было ей от этого хуже…

…До 12 апреля 1941 года в жизни Марины Ивановны происходит событие, о котором стоит подробнее рассказать, — ее удостаивают чести быть принятой в групком писателей Гослитиздата! Теперь это звучит вроде как насмешка, но как тогда она была этому рада! Ведь это легализовало ее положение, она становилась как все, а это главное было — быть как все! Ведь до этого ей даже справку для домоуправления негде было взять, а без справки, без бумажки в нашей жизни невозможно, бумажки от рождения до смерти сопровождают нас! Конечно, она выбивала эти проклятые справки и в Литфонде, и в Союзе, но сколько это стоило ей унижений! А теперь она официально член групкома. «Меня на днях провели в групком Гослитиздата — единогласно. Вообще я стараюсь…»

«На днях» — это она пишет 12 апреля, и, стало быть, принимали ее в первой декаде апреля. Протокола заседания нет, членский билет ей будет выдан 24 апреля. Но, как мы видим, даже и в групком-то ее приняли не сразу, уже более года она переводит для Гослитиздата! И это еще при том, что в издательстве столько доброжелательно к ней относящихся людей — и Гольцев, и Зырянов, и Яковлева, и Рябинина, заведующая редакцией литератур народов СССР.

Александра Петровна Рябинина была этакой бой-бабой, любила резать правду-матку! Высокая, некрасивая, в очках, с громким голосом, она на всех покрикивала, командуя и авторами, и редакторами, но все знали, что она свойская баба и с ней молено ладить. Ее за глаза звали «комиссар»: она девочкой ушла из отцовского имения и всю гражданскую войну прошла от Казани до Хабаровска комиссаром санитарной части 2-й Иркутской дивизии. На собраниях Александра Петровна всегда произносила правильные речи, громя кого следует и как следует, но, казалось, она знала цену всей этой демагогии и не особо всерьез принимала игру. Она бывала у нас на Конюшках, покрикивала на Тарасенкова, похлопывала его по плечу, читала стихи, как отдавала команду, но предпочитала, чтобы читали другие, и просила Тарасенкова, и он с величайшей охотой читал и Цветаеву, и Пастернака, и Блока, и Есенина.

Но все же главным, мне кажется, кто колдовал Марине Ивановне в те годы в Гослитиздате, был сам Петр Иванович Чагин — и. о. (исполняющий обязанности) директора издательства. В должности директора его почему-то так и не утвердили, и он оставался «и. о.» с 1939-го по 1946 г… Петр Иванович был очень привязан к Есенину, очень любил его. Он и вообще любил литераторов. Любил стихи, любил острое словцо, любил слушать всякие байки, любил застолье; было в нем что-то французское, легкое, этакий распутный сластолюбец-рантье и уж никак не партийный деятель! Маленький, плотный, четырехугольный, с брюшком, с очень крупными, мясистыми чертами лица, отвислой чувственной губой, большими выпуклыми глазами, прикрытыми толстыми лепешками век; казалось, под этими тяжелыми веками глаза всегда дремали, оживляясь только после доброй порции коньяка… Имей он свое издательство, он бы обязательно прогорел, ибо ему было трудно отказать автору в авансе! За что, между прочим, и был снят из Гослита. Он слишком много назаключал авансовых договоров, не требуя от авторов рукописей. Попросту в тяжелые военные годы подкармливал писателей…

Думается, что тот «некто» с положением и весом, кто предложил Марине Ивановне издать книгу с «контрактом и авансом» тогда в Голицыно, зимой 1940 года, и был Петр Иванович Чагин, приезжавший туда кого-то навестить.

Венедикт Ермилович Зырянов, отв. секретарь групкома, старался помочь Марине Ивановне. Может быть, это он и поставил вопрос о приеме ее в групком перед Фадеевым, во всяком случае, без согласования с Союзом писателей, без «добро» Фадеева он бы сам провести Марину Ивановну в групком не смог, и доказательством этому может служить хотя бы тот факт, что собрание вел Бахметьев, он даже, кажется, в это время был и председателем этого групкома. А Бахметьев, в противоположность Зырянову, был человек отнюдь не добрый, и уж он бы сочувствовать да жалеть Марину Ивановну не стал, и достаточно было бы одного его иезуитского вопроса, чтобы прием не состоялся.

Писатель он был бесталанный, и в литературе не смыслил ничего, и все талантливое ненавидел… И вот этот человек должен был принимать Марину Ивановну в групком писателей. Как это происходило, мне рассказал поэт Илья Френкель. Он как-то шел по коридору Гослитиздата, а навстречу ему Бахметьев.

«Слушай, Илья, — сказал он, — ты про такую поэтессу Цветаеву что слышал? Стишки-то она ничего пишет? А?» — «Замечательные стихи она пишет, Владимир Матвеевич, я еще мальчишкой ею увлекался, ее книгу „Версты“ наизусть знал! А к чему это ты?» — «Да вот, понимаешь ли, должны мы ее сейчас в групком принимать». — «То, что она в Москве, я давно слышал, да вот ни разу встретить не удалось, мне хоть одним глазком поглядеть, какая она!» — сказал Френкель. «Да хоть обоими гляди! В этой комнате сейчас собрание проводить буду…»

— Ну и что же, Бахметьев погарцевал на том собрании? Помучил Марину Ивановну своими вопросами? — спросила я Френкеля.

— Представляешь, ни одного вопроса не задал!

— Не может быть!

— Ей-богу, сам удивлялся, и как это ему, бедному, сдержаться было трудно! Да указание получил — не мог. Он председательствовал, он задавал тон собранию, а его все боялись…

Собрание происходило в одной из редакционных комнат, заставленной столами, где после рабочего дня было душно и накурено. Собрались члены групкома. Пришла Марина Ивановна, была она в пальто, в берете, с хозяйственной сумкой в руках. Показалась она Френкелю очень утомленной, выглядевшей старше своих лет, и явно была очень взволнована. По воспоминаниям Френкеля, все сошло гладко, приняли единогласно и тут же ее поздравили. Френкель попросил ее почитать стихи, но Марина Ивановна, видно, оценив обстановку, отказалась читать свои стихи, сказав, что не помнит их и лучше почитает переводы, и читала переводы, которые ей заказывал тот же Гослитиздат. В комнату набилось полно народу и в коридоре стояли — слушали Цветаеву.

21 июня 41-го года — суббота. И у Яковлевой в Телеграфном переулке, как всегда, очередной «субботник»: собрались переводчики, поэты, и была Марина Ивановна и читала там «Повесть о Сонечке».

«Нас было шестеро: Андрей Венедиктович Федоров, Вилли Левик, Элизбар Ананиашвили, Ярополк Семенов, Марина Ивановна и я», — вспоминала Яковлева. Левик утверждал, что его там не было, он отлично помнил, где он провел тот вечер (нам всем врезался в память последний мирный вечер!), и Элизбар говорил, что Левина у Яковлевой не было и что народу было больше, но, кто именно еще, припомнить не мог.

Все шло как обычно в этот субботний вечер. Хозяйка в платье до пят разливала чай в тончайшего фарфора чашки и маленькой ручкой, унизанной кольцами, поправляла прическу. Она сидела на высоком павловском диване, поставив туфельку на вышитую подушку, брошенную на пол. И кто-то из гостей в который раз уже бегал на кухню, заставленную десятком чужих столов, и приносил очередной чайник с кипятком. И Марина Ивановна прочла «Повесть о Сонечке», и читала свои стихи, и читала стихи французов по-французски, и читала русские переводы, и сравнивали, и спорили, и говорили, говорили, как только умеют говорить всю ночь напролет русские интеллигенты… «Идет без проволочек и тает ночь…»

Потом шли по бульвару, провожали Марину Ивановну — Ярополк, Элизбар и еще кто-то. И снова читали стихи, читали, стоя посреди бульвара, а кто-то сказал — какая чудная летняя ночь, какая тишина, какой чистый воздух после дождя, какое ясное небо! И как не верится, что где-то там идет война и что война эта может настигнуть и нас… О войне говорили и думали все, говорили и в ту ночь…

Потом Марина Ивановна пришла домой и, может, еще читала. И когда наконец она заснула на своем жестком ложе на чемоданах и ящиках, за голым окном ее комнаты уже розовел рассвет. Для многих и многих последний в их жизни рассвет…

Е. Б. Тагер

ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ О МАРИНЕ ЦВЕТАЕВОЙ[34]

<…>

Я познакомился с Мариной Ивановной в декабре 1939 года. Безбожно опоздав — по своему обыкновению — со сдачей книги в издательство (учебника «Литература XX века»), добивался так называемого «творческого отпуска», т. е. освобождения от лекций, и поехал в Голицынский «Дом творчества». Но подлинным стимулом была не работа над книгой, а жажда познакомиться с Мариной Ивановной.

В первый же день я встретил ее в проходной комнате, идущей от столовой. «Как я рад приветствовать вас, Марина Ивановна», — сказал я. «А как я рада слышать, когда меня называют Марина Ивановна», — отвечала она.

Никогда раньше не видел я ни самой Цветаевой, ни ее портретов, фотографий. И воображению, довольно наивному, как я сейчас понимаю, рисовался образ утонченно-изысканный, быть может, по ассоциации с альтмановским портретом Ахматовой.

Оказалось — ничего подобного.

Никаких парижских туалетов — суровый свитер и перетянутая широким поясом длинная серая шерстяная юбка.

Не изящная хрупкость, а — строгость, очерченность, сила. И удивительная прямизна стана, слегка наклоненного вперед, точно таящего в себе всю стремительность ее натуры.

Должен сказать, что ни на одной фотографии тех лет я не узнаю Цветаеву. Это не она. В них нет главного — того очарования отточенности, которая характеризовала всю ее, начиная с речи, поразительно чеканной, зернистой русской речи, афористической, покоряющей и неожиданными парадоксами, и неумолимой логикой, и кончая удивительно тонко обрисованными, точно «вырезанными» чертами ее лица.

Нет нужды напоминать о тягостной драме, обрушившейся на Цветаеву после возвращения ее на родину. Драматизм этот переоценить невозможно.

Однажды, взяв у меня перепечатанный на машинке текст «Поэмы конца», Марина Ивановна исправила строки:

— Без четверти. Исправен?

— Час не ждет.

Она написала:

Смерть не ждет.

Точно так же потом выправила она переписанную Еленой Ефимовной от руки «Поэму Горы», заменив

Красной ни днесь, ни впредь

Не заткну дыры[35] —

на

Черной ни днесь, ни впредь

Не заткну дыры…

(Курсив везде мой. — Е. Т.)

В «Избранном» 1961 года — под редакцией В. Орлова — еще печаталось: «час» и «красной». Так что «смерть» и «черная дыра», возможно, являются говорящими свидетельствами мрачного 40-го года.

И тем не менее, парадоксальным образом, погрузившись, казалось, в почти безвыходную ситуацию, Цветаева одновременно, впервые пожалуй, оказалась окруженной атмосферой такого восторженного поклонения, которого она была лишена всю жизнь. В Голицыне она царила по вечерам среди восхищенной писательской братии, и в Москве к ней тянулись, знакомства с ней добивались все подлинные ценители поэзии. Правда, преодолевая при этом иной раз опасения за факт встречи с отверженным поэтом.

Сегодняшнему поколению трудно представить себе обстановку тех лет. Потом, когда Литфонд взял Цветаеву под свое — весьма сомнительное, впрочем, — покровительство, положение сгладилось, да и то не совсем.

Помню, как однажды позвонила к Елене Ефимовне Лиля Юрьевна Брик и сказала, что Кирсанов страшно хочет увидеть Цветаеву. Но ни он, ни она, Лиля Юрьевна, принять ее не могут, и поэтому она просит, чтоб Елена Ефимовна позвала к себе в гости и Цветаеву и Кирсанова. Елена Ефимовна так и поступила. Пришел Кирсанов с женой и впился глазами в Цветаеву. А Марина Ивановна читала, кажется, тогда «Молодца», которого под ее диктовку записывала Елена Ефимовна. Впрочем, может быть, чтение состоялось в другой раз.

К сожалению, собственных слов Цветаевой никто не записывал. Мне уж приходилось сетовать: «Гениев мало, а Эккерманов еще меньше».

Так или иначе, однажды сама Цветаева писала мне в одном из писем:

«Дорогой! меня хвалят и славят, но — ничто не льстит моему самолюбию, и всё — моему сердцу (ибо последнее у меня есть, а первого — нет). Звоните, зовите, приходите»[36].

Да, самолюбия бездарности, страстно заинтересованной во внешнем признании, у Цветаевой, всегда знавшей цену своему гению, не было. Но сердце не могло не откликаться на несшиеся к ней токи восхищения, благодарности, любви.

<…>

Но — увы! — этот ореол преклонения был слишком воздушным и отнюдь не способствовал улучшению материального положения.

Помню иронию, с какой рассказала Марина Ивановна об одном известном поэте, которого просили походатайствовать о ней в Союзе писателей. «Мне ходатайствовать о Марине Цветаевой перед Союзом писателей? — патетически воскликнул он в „благородном“ самоуничижении. — Это Марина Ивановна может ходатайствовать обо мне перед писательским миром!»

Между тем положение Цветаевой все ухудшалось. Вначале ей давали переводить Важа Пшавелу, а затем уже второстепенных белорусских, еврейских поэтов.

В этой связи я хотел бы в заключение рассказать о неудавшейся попытке Цветаевой издать сборник собственных стихов.

Идея эта возникла в начале 1940 года. Так как своих книг у Цветаевой не было (ее багаж на очень долгий срок был задержан таможней), то я — по ее просьбе — достал у моего приятеля с университетских времен И. В. Богословского сборник «После России», перепечатал и отослал в Голицыно.

В письме от 1 марта 1940 года Марина Ивановна писала мне: «Спасибо за оттиски, но дело с книгой пока заглохло. Я должна гнать переводы, не пропуская ни дня».

Но потом все же Марина Ивановна взялась за книгу, составила сборник и сдала в Гослитиздат. А издательство ее забраковало.

Это произошло, если не ошибаюсь, уже в начале 1941 года. Тогда я и Елена Ефимовна попытались организовать протестующее общественное мнение, Мы созвали молодых поэтов — студентов и комсомольцев — тогда еще безымянных. А были это Слуцкий, Наровчатов, Самойлов, Коган, Кульчицкий и еще кто-то. Б. А. Слуцкий рассказывал об этом собрании на вечере в Литературном музее еще в 1962 г. Поэты-комсомольцы ходили в Гослитиздат отстаивать Цветаеву, но ничего не вышло.

В архиве Елены Ефимовны я нашел черновик ее письма к Пастернаку, уже, по-видимому, от 1944 года. Она писала там:

«Вчера один незнакомый человек, оказавшийся в прошлом Жениным студентом, принес показать сборник стихов М. Цветаевой, подготовленный ею в свое время для печати (и найденный) в Красноуфимске (Гослитиздат во время войны был эвакуирован в Красноуфимск. — Е. Т.) в Гослитиздате.

За ненадобностью он был выброшен и этим человеком подобран. На полях и под строчками надписи внутреннего рецензента: „ничего не понятно“, „словесное вязание и только“, „пародия на Державина“ и все в таком роде».

Позже, кажется, в конце 40-х годов, в Московском городском педагогическом институте ко мне подошел другой студент и подарил другой экземпляр этого сборника — тоже машинописный, но уже переплетенный. Если не ошибаюсь, он получил его у Л. И. Тимофеева.

На внутренней стороне переплета Елена Ефимовна записала следующие слова Цветаевой:

«Человек, смогший аттестовать такие стихи как формализм, — просто бессовестный.

Я это говорю из будущего.

М. Ц.»

Н. П. Кончаловская

ПЕРЕД ВОЙНОЙ[37]

Утром меня подозвали к телефону. Говорил поэт Крученых:

— Приходи сегодня вечером попозднее. У меня будет Марина Ивановна.

Весь день я провела в ожидании этого свидания и часам к десяти пришла в переулок возле Кировских ворот, где много лет подряд в громадном доме занимал небольшую комнатку Алексей Елисеевич Крученых.

Над столом под бумажным абажуром висела тусклая лампочка, а за столом на табурете, закинув ногу на могу, с папироской в зубах, сидела прямая и строгая Марина Цветаева. Поздоровалась она приветливо, даже, пожалуй, слишком вежливо. В приподнятом настроении следила я, как Алексей Елисеевич разложил на столе бумагу, развернул сверток с сыром, нарезал его тонкими ломтями, потом нарезал булку, поставил три стакана, откупорил бутылку «Ливадии» и с веселым радушием принялся нас угощать. Сыр оказался превосходным, вино ароматным, а сервировка сразу же расположила к непринужденности.

Совсем как это делают француженки, Цветаева отламывала кусочки хлеба и ела их с ломтиками сыра, запивая красным вином.

Беседа шла сначала о маловажном, потом заговорили о поэзии.

Крученых достал апрельский номер журнала «30 дней», где были напечатаны стихи Марины Ивановны Цветаевой «Старинная песня».

— Я никак не могла уговорить редактора не называть так этих стихов. Он утверждал, что это стихи о несчастных, обездоленных женщинах прошлого, о таких, каких теперь нет. А стихи-то просто любовные…

— Может быть, почитает нам их сама Марина Ивановна? — попросил Крученых.

Цветаева легко согласилась.

Вчера еще в глаза глядел,

А нынче — все косится в сторону!

Вчера еще до птиц, сидел, —

Все жаворонки нынче — вороны!

Я глупая, а ты умен,

Живой, а я остолбенелая.

О вопль женщин всех времен:

«Мой милый, что тебе я сделала?!»

Торопливо, монотонно, словно причитая, на одной ноте читала Цветаева свои прекрасные стихи. Взгляд ее был устремлен в одну точку, куда-то мимо.

…Вчера еще — в ногах лежал!

Равнял с Китайскою державою!

Враз обе рученьки разжал, —

Жизнь выпала — копейкой ржавою!

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Само — что дерево трясти! —

В срок яблоко спадает спелое…

— За все, за все меня прости,

Мой милый, — что тебе не сделала!

Марина Ивановна оборвала строку скороговоркой, на одной ноте.

Видимо, надо было еще уметь слушать Цветаеву, не поддаваясь ритмической монотонности голоса, потому что когда я стала читать эти строчки глазами, то вдруг до горечи прониклась тоскливой женской сущностью стихов.

— Хотите, прочту что-нибудь из старых стихов? — предложила Марина Цветаева, разминая худыми пальцами новую папиросу.

Мы, понятно, хотели.

— Писала в тринадцатом году. — Она неторопливо зажгла спичку, прикурила и затянулась.

Потом начала:

Моим стихам, написанным так рано,

Что и не знала я, что я — поэт,

Сорвавшимся, как брызги из фонтана,

Как искры из ракет,

Ворвавшимся, как маленькие черти,

В святилище, где сон и фимиам,

Моим стихам о юности и смерти, —

Нечитанным стихам! —

Разбросанным в пыли по магазинам

(Где их никто не брал и не берет!),

Моим стихам, как драгоценным винам,

Настанет свой черед.

Марина Ивановна отпила глоток вина и рассмеялась:

— А черед все не настает. У меня их тысячи, стихов, и я не соберусь их напечатать. — Она снова рассмеялась отрывистым и глухим смехом.

Заговорили о детях.

Марина Ивановна задумалась, а потом начала читать стихи своей дочери Али, написанные ею самой, когда она была подростком.

Ты уходишь, день, не открыв Кремля,

Ты плывешь в колокольном звоне…

Из двадцатого года уходишь ты

В вербное воскресенье…

Благовещенье — внук твой откроет реку…

Из двадцатого года, из двадцатого века…

— Я опубликовала эти стихи в своей поэме «Психея», они так и назывались — «Стихи дочери». Но все почему-то думают, что это стихи «К дочери».

Я смотрела на Марину Ивановну, стараясь не упустить ни одного ее движения, ни одной интонации. Вот она подняла голову.

Седые волосы со следами перманента коротко острижены, причесаны на косой ряд и подколоты сбоку гребешком. Вот она вынула его, провела им по пряди, откинув ее со лба, и снова подхватила гребешком.

— Я никогда не красила волос, — задумчиво говорила она, — даже когда мне было двадцать лет. В Париже один парикмахер предложил мне выцветить седую прядь надо лбом, на темных волосах. Я спросила его: «Если б я была мужчиной, предложили ли вы мне это?» Он ответил: «Нет, мадам!..» Ну так вот! А ведь все дело в том, что моя мать меня никогда не любила, она ждала сына вместо меня и хотела назвать его Александром, вот почему я все-таки похожа на Александра.

Все это говорилось негромко, ни разу не изменив позы, между папиросными затяжками. И ничего в Цветаевой с виду не было женственного.

— Я никогда не удерживала мужчину, если он уходил. Я даже не поворачивала вслед головы, хоть иногда и не знала, отчего он уходит. Уходит — так уходит!.. И они не уходили, они как-то исчезали. День — не пришел, два — не пришел, три — не пришел, а потом так и не приходил никогда. И так все… Почему так было — не знаю!

Собеседников Цветаева слушала рассеянно и небрежно, но, может быть, это только так казалось. Если собеседник замолкал, она тут же начинала разговор на новую тему, и часто казалось, что она просто думает вслух:

— Зачем людям нефть? Зачем эта вонючая нефть?.. Хорошо жить в лесу, в деревянном доме.

— Но ведь и в лесу вам нужна будет керосиновая лампа! — смеялся Алексей Елисеевич.

— Я бы жила в лесу, — продолжала мыслить вслух Цветаева. — Писала бы стихи. Массу стихов!.. Вот сейчас у меня просят любовной лирики. Но ведь не могу же я со своей седой головой приносить только любовные стихи, это же будет смешно! Вот говорят: стихи ваши безукоризненны, мастерство блестящее, но подобрана книжка плохо. Не могу же я подобрать книжку из не своих стихов? Ведь это же все — мое. Подбирай так или эдак, сущность-то не изменится…

Она говорила это сдержанно, без тени раздражения, и лицо ее было неподвижно. Попыхивая папиросой, она искоса поглядывала на нас с Алексеем Елисеевичем, и казалось, что вот такой она и была всегда, ни моложе, ни красивей, ни жизнерадостней…

Было половина первого ночи, когда, распрощавшись с хозяином, мы с Цветаевой вышли на трамвайную остановку на Кировской площади. Дорогой она рассказывала мне о своем сыне Муре, которому в ту пору было пятнадцать лет, а я вглядывалась сквозь весенний белый сумрак в ее горбоносый профиль с высоким лбом и сухими линиями рта.

Подошел трамвай номер двадцать три. Цветаева торопливо простилась и по-девичьи легко побежала к вагону. Я смотрела на ее хрупкую фигурку в кожаном пальто, на синий берет, на ноги, обутые в толстые коричневые сандалии.

В окне удаляющегося вагона еще раз мелькнули передо мной ее чужие глаза, равнодушно глядевшие куда-то мимо. Ушедшая в себя, она исчезла куда-то, оставив в моей памяти неизгладимый образ, замкнутый в круг суровой обреченности.

Это было 18 мая 1941 года.

Я вернулась домой и тут же, ночью, записала эту единственную встречу с Цветаевой, от слова до слова, на нескольких листках бумаги. И я не расставалась с ними всю войну, они лежали в моей сумке все годы эвакуации, они лежали в моем письменном столе еще многие годы.

И вот они перед вами…

Л. Б. Либединская

ОДИН ДЕНЬ

Весна в 1941 году наступала лениво. Солнечные дни выдавались редко, снег сошел только в конце мая, и начались дожди, холодные, монотонные. Проснувшись утром 18 июня и увидев на полу и стенах солнечные пятна, я невольно прислушалась: казалось, чего-то не хватает, — это смолк дождь.

Раздался телефонный звонок. Говорил Алексей Крученых. Он был другом моих родителей, знал меня с рождения и, пользуясь правами старого знакомого, разговаривал со мной в повелительном тоне:

— Купишь две бутылки кефира, белые булки — и ко мне. Поедем на дачу, в Кусково.

«Дача» — это было сказано слишком громко. Одинокий, всю жизнь проживший холостяком, Крученых был человек безбытный, и дачей именовалась шестиметровая комнатенка, которую он снимал в Кусково, чтобы ночевать там, когда в Москве наступала жара.

Накануне сдан последний экзамен в Историко-архивном институте, день свободный, почему не провести его за городом?

Когда я подошла к дому на улице Кирова, где до конца своих дней прожил Крученых, он со своим неизменным портфелем под мышкой — в детстве я думала, что он и спит с портфелем, — дожидался меня возле подъезда.

— Сейчас мы зайдем за Мариной Цветаевой, — быстро поздоровавшись, сказал он. — А потом в Кусково.

У нас дома были книги Марины Цветаевой — «Волшебный фонарь» и «Вечерний альбом», «Царь-девица» и, конечно, «Версты». Я знала и любила ее стихи, не раз рассматривала портрет: четкий профиль — такие чеканили на древних монетах, — пушистые волосы, прямая, до самых бровей, челка. Знала я, что детство Марины Цветаевой прошло в Трехпрудном переулке, совсем близко от нашего Воротниковского. Во время прогулок мама показывала мне и цветаевский дом, и церковь в Палашах на высокой горке, где, по ее словам, венчались Марина Цветаева и Сергей Эфрон, — все это было сметено «могучим ураганом» в начале тридцатых годов.

Я знала о трагической судьбе ее близких, взрослые говорили об этом испуганно и на мои расспросы отвечали неохотно. Но встречаться с Мариной Цветаевой мне не приходилось.

Свернув с бульвара в один из Покровских переулков, мы с Алексеем Крученых вошли в полутемный подъезд большого «доходного» дома и вот уже поднимаемся на лифте куда-то очень-очень высоко (а может, это мне только кажется?), звонок в дверь, такая же полутемная прихожая коммунальной квартиры, загроможденная сундуками. Тяжелая дубовая вешалка, где-то под потолком велосипед, неподвижный и потому беспомощный. В квартире идет ремонт, пол проломан, белая меловая пыль покрывает все.

Дверь открыл высокий, широкоплечий юноша в кожаной куртке на «молнии». Это сын Марины Ивановны Георгий, Мур, как его называли дома. Он попросил нас пройти в комнату. В комнате тоже полумрак, большое окно задернуто серой занавеской, на стульях набросаны вещи, письменный стол завален бумагами. «Чердак — каюта, моих бумаг божественная смута…»

Нас познакомили. Марина Ивановна протянула мне руку. Рукопожатие мягкое и энергичное, — так пожимают руку люди, активно и добро относящиеся к жизни. Они не умеют притворяться, и потому сразу чувствуешь их отношение, — если это симпатия, то она прочная, если неприязнь, ее почти никогда не удается победить. Марина Ивановна говорила о пустяках, но я сразу почувствовала, что она отнеслась ко мне благожелательно. Я была счастлива, а счастье порою мешает остроте восприятия. Потому я плохо помню, как мы добирались от Покровских ворот до Курского вокзала, как ехали в электричке. Но когда сошли на станции Кусково и по узкому деревянному настилу, заменявшему тротуар, направились к Шереметьевскому дворцу, я стала разглядывать Марину Ивановну.

Ей было тогда около пятидесяти лет, а точнее, сорок восемь, но, глядя как она идет легко и упруго, в это трудно было поверить. (Мне в мои девятнадцать, ее возраст казался весьма солидным!) Простое, из сурового полотна, платье. Белые резиновые туфли со шнуровкой, совсем без каблуков, и, может быть, поэтому создавалось впечатление, что она очень твердо ступает по земле. Если бы мне в тот день сказали, что она покончит жизнь самоубийством, я бы ни за что не поверила.

Она шла рядом с сыном, который был значительно выше и крупнее ее. Марина Ивановна то брала его за руку, — так берут маленьких детей, когда хотят увести от опасности, — а то вдруг опиралась на его большую руку, словно искала у него поддержки. Была в этих движениях растерянность матери, которая не заметила, как вырос ее ребенок. Но ведь для матери-то он все равно маленький… И я вспоминала ее слова о том, что она признает право собственности только «на детей и тетради».

Ярко светило солнце, промытая многодневными дождями листва на деревьях и трава казались отлакированными.

Мы шли по главной улице села Кусково. В лавчонках продавались скобяные товары, посуда, пестрые ситцы, из булочной доносился аромат свежеиспеченного хлеба. На углу мы увидели фотографа. Трехногий коричневый фотоаппарат — напоминание о конце девятнадцатого века — был прикрыт черной, лоснящейся от времени и грязи тряпкой. На заборе развешан холст, изображающий ту пеструю и роскошную жизнь, которая так привлекает детей и обывателей, детей — загадочностью, обывателей — ложной красивостью. Белый замок окружен пальмами и березами, белая лестница, вазы и в них розы, похожие на красные кочаны капусты. Васильковые волны с мыльной пеной бьются о ядовито-изумрудный берег. Что поделаешь, красота!

Марина Ивановна, смеясь, показала глазами на холст:

— Такое увидишь только в России…

Фотограф, заметив, что на него обратили внимание, сделал приглашающий жест рукой. Мы хотели пройти мимо, но тут вмешался Крученых — в нем заговорила страсть коллекционера.

— А почему бы нам не сфотографироваться? — сказал он. — Фотография без ретуши, без прикрас, — что может быть интереснее для истории. Когда будет готово? — обратился он к фотографу.

— Через два часа!

— Прекрасно. А мы пока осмотрим музей.

Расположенный на берегу огромного озера, Шереметьевский дворец с его широким каменным подъездом и вольно раскинутыми желтыми крыльями флигелей поражает посетителей своей грациозностью. Мы наперебой старались выразить свое восхищение. И вдруг Марина Ивановна сказала спокойным и немного монотонным голосом:

— Хороший дом, хочу жить в нем!

Мы шли по залам, любовались великолепной отделкой стен и росписью потолков, причудливыми узорами паркетов, позолоченной мебелью, видами, открывающимися из окон. Мне казалось, что Марине Ивановне, столько повидавшей на своем веку, все это должно быть не интересно. Но нет, она внимательно оглядывала все вокруг, подолгу задерживалась возле портретов.

— Я не люблю вещей за то, что они переживают своих хозяев, — сказала она. — А вот портреты… Посмотрите на эту красавицу, — она указала на темный портрет в тяжелой золоченой раме. Женщина в малиновом бархатном платье и седом парике, с родинкой на круглой розовой щеке, смотрела на нас ясными серыми глазами. — Какая она была, эта графиня? — продолжала Марина Ивановна. — Судя по ясности ее взгляда, ее много любили, как, Алеша, а? — обратилась она к Крученых, видимо, считая, что ни я, ни Мур не можем быть компетентны в столь сложном вопросе. Не дождавшись ответа, она засмеялась милым приглушенным смехом и прошла в следующий зал.

Потом мы бродили в парке по тенистым, геометрически прочерченным аллеям, белые мраморные статуи надменно и равнодушно глядели на нас.

— Какой покой, — сказала Марина Ивановна. — Посидим здесь…

Мы сели на скамейку, врезанную в подстриженный прямоугольник кустов. Солнце поднялось высоко и пригревало все сильнее. Над газонами поднимался легкий пар — просыхала земля. День будничный, парк пуст.

Шел разговор, медлительный, неторопливый. Со стороны он мог показаться ленивым, но часто именно так разговаривают о самом главном — об искусстве и поэзии, истории и современности.

— Без прошлого не может быть настоящего, — говорила Марина Ивановна. — История — это поэзия. Я не верю в долговечность фашизма: очень уж яростно стараются фашисты выжечь из памяти народов прошлое. С какой неистовостью уничтожают они памятники искусства.

— Ничего, — сказала я с легкомыслием, простительным только в девятнадцать лет, — пережило человечество татарское иго, переживет и фашизм.

Марина Ивановна взглянула на меня своими большими сине-зелеными глазами. В них мелькнула добрая насмешка, но слова прозвучали серьезно:

— Что вы, девочка, фашизм гораздо страшнее татарского ига. Такой мерзости еще не было в истории человечества.

Конечно, я ненавидела фашизм, но меня немного насторожило, что Марина Ивановна говорит то же самое, о чем тогда кричала каждая газетная полоса. Я ведь не знала стихов Цветаевой «К Чехии» и потому не понимала, насколько ненависть к фашизму выстрадана ею. Не понимала я и того, что Прага и Париж, захваченные Гитлером, были неотъемлемой частью ее жизни, никто из моих сверстников за границей не бывал, да и представить себе не мог, что когда-нибудь это станет возможным. Потому названия европейских городов звучали для нас так же отстраненно, как названия других планет. Словно уловив мое недоумение, Марина Ивановна продолжала:

— Может быть, то, что я скажу, трюизм. Но я не могу понять: как народ, создавший и породивший Гёте и Бетховена, может творить такое? Не дай Бог, если война придет в Россию! — она сказала это с болью и с тревогой поглядела на сына. — Помнишь, Алеша, у Гумилева: «Как пережить это знойное лето»?

— Войны скоро не будет! — решительно сказала я, и Мур, со всей верой юности в торжество добра, поддержал меня.

Марина Ивановна ничего не ответила. Некоторое время мы сидели молча.

— Да что об этом говорить, — вдруг сказала она и гибко поднялась со скамейки. — Пойдемте кататься на лодке.

Лодка оказалась большой, неповоротливой и тяжелой. Мы с Муром предлагали свои услуги, но Марина Ивановна сама села на весла. Она гребла широко и сильно, весла опускались с ровным всплеском. Иногда она задерживала весло в воздухе, и тогда множество сверкающих на солнце капель с веселым шумом летело в тихую воду. Я сидела прямо напротив Марины Ивановны и смотрела, как ловко движутся ее сильные и мягкие руки, розовеет смуглая, с бронзовым отливом кожа, треплются на ветру пушистые, с проседью волосы, она казалась мне молодой и очень красивой. Да она такой и была…

Лодка подплыла к небольшому круглому островку, насыпанному посреди озера, — барские затеи минувших веков. Островок порос деревьями и кустарником, мягкой короткой травой. Привязав лодку, мы высадились на островок, пили кефир, ели белый хлеб. Это было очень вкусно. Потом Мур выразил желание искупаться. Заметив в глазах Марины Ивановны беспокойство, Крученых сказал, что пойдет с ним и, хотя сам никогда в холодной воде не купается, будет наблюдать за Муром.

— А ты, — обратился он ко мне все в том же повелительном тоне, — почитай Марине Ивановне свои стихи.

Мне очень хотелось почитать стихи, но я считала, что это навязчиво и поэтому молчала.

Марина Ивановна легла, удобно устроившись на плаще, и приготовилась слушать. Но я продолжала молчать.

— Что же вы? — сказала она. — Читайте. Если не понравится, я вам скажу.

Она лежала, закинув руки за голову и глядя в высокое небо с плывущими облаками, молча слушала наивные стихи о любви и разлуке, о дружбе и верности до гроба. Я прочла ей стихи о коте. Она засмеялась и сказала:

— А ну-ка, еще раз.

Я прочла еще раз.

— Сколько строф? — спросила она, дослушав до конца. — Четыре? На такого зверя, как кот, многовато. Трех хватит. Последняя строфа о котином происхождении не нужна. Как у вас: «Но где кошачьей родословной лавры? От тигра или, может, динозавра?» Забавно, но уводит в сторону. Ваше стихотворение — портрет. Можно создавать портрет кота? У вас строчка: «Невозмутима морда, как часы». Вот ею и надо кончать стихотворение.

До этого со мной никто так не разговаривал о поэзии. Стихи хвалили или ругали, указывали на отдельные эпитеты или рифмы. А это был разговор профессионала, я бы даже сказала — мастера, безукоризненно знающего свое ремесло.

— Так вот, — продолжала Марина Ивановна, — последнюю строфу мы выкинем, а вторую сделаем третьей. Теперь читайте по-новому.

Я прочла:

Комок из пуха, сердца и хвоста

Поднимет ухо на прозванье кисы.

И снова спит. У моего кота

Глаза подведены, как у актрисы.

У печки умывается обильно,

Ценя зевком еды последний гнет,

На голову поставишь — он вздохнет:

Что ж, измывайся, дескать, я бессилен.

Зрачки лучатся из раскосых скважин

Фосфоресценцией болотной полосы.

Солиден кот. В шагу отменно важен,

Невозмутима морда, как часы.

Стихотворение стало гораздо стройнее. Марина Ивановна была довольна не меньше меня, — так радуется мастер самой маленькой удаче.

А потом был длинный день, наполненный прогулками, спорами, разговорами и стихами. Я спросила Марину Ивановну, приходилось ли ей встречаться за границей с Бальмонтом.

— Конечно, — ответила она. — Я видела его в Париже совсем незадолго до отъезда. Как он живет? Плохо живет. Сгоряча нас всех там печатали, а потом… Не знаю, чтобы он делал, если бы в России не переиздали «Витязя в тигровой шкуре» и не послали бы ему денег. Наверное, голодал бы со своими маленькими детьми.

Она помолчала и продолжала:

— Помню, я была совсем маленькой, шли мы как-то с отцом по улице. Вдруг откуда-то из-за угла прямо на нас вылетел рысак. Я очень испугалась и хотела бежать. Но отец крепко стиснул мне руку и остановился посредине мостовой. Кучер грубо выругался, натянул вожжи, и пролетка, которая летела прямо на нас, свернула вбок и промчалась мимо. Когда смолкло цоканье копыт, улеглась пыль и я немного пришла в себя, отец сказал: «Если на тебя надвигается что-то, с чем ты не можешь справиться, остановись. Самое страшное в таких случаях — начать метаться…» Сколько раз в эмиграции, глядя на моих соотечественников, я вспоминала эти слова отца…

Мы шли к станции. Солнце спускалось, золотилась пыль, начинался нескончаемый вечер летнего солнцестояния.

По дороге мы получили фотографии. На экземпляре А. Крученых Марина Ивановна написала своим узким, напоминающим славянскую вязь почерком:

«Дорогому Алексею Елисеевичу Крученых с благодарностью за первую красоту здесь. Кусково, озеро и остров, фарфор. В день двухлетия моего въезда[38].

18 июня 1941 года. М. Ц.»

А на моем:

«На память о доме, острове и коте».

А внизу приписала:

Хороший дом,

Хочу жить в нем.

Написала по старой орфографии.

Когда мы уже подъезжали к Москве, Марина Ивановна вдруг спросила меня:

— Какие языки вы знаете?

Я ответила, что в детстве учила немецкий.

— Что ж, — сказала она. — Сейчас это язык воинствующего фашизма, но не надо забывать, что читать в подлиннике Гёте и Гейне — счастье. А французский вы не знаете?

Я отрицательно покачала головой.

— Обязательно надо знать. Хотите, я буду с вами заниматься? — И видя замешательство на моем лице, быстро добавила: — Конечно, совершенно безвозмездно. А для меня практика. — Она засмеялась.

Я проводила ее до дома, и, прощаясь, она повторила:

— Так в понедельник позвоните, и мы сговоримся о часе, когда начнем наши уроки.

В понедельник! Пятница, суббота, воскресенье… Целых три дня! Я не знала, что сделать, чтобы они прошли быстрее. Но время торопить нельзя. До понедельника было еще воскресенье. Воскресенье 22 июня 1941 года.

Н. П. Гордон

О МАРИНЕ ЦВЕТАЕВОЙ

С Мариной Ивановной Цветаевой меня познакомила ее дочь — Ариадна Сергеевна Эфрон.

Мой муж — Иосиф Давыдович Гордон был знаком с ней еще во Франции, и А. С. Эфрон, вернувшись в марте 1937 года в Советский Союз, вскоре позвонила нам домой и тут же пришла.

Покорила она меня сразу: высокая, стройная, с огромными светлыми, прозрачными глазами, умная и острая, необычайно простая и легкая в общении. Мы сразу заговорили с ней на «ты» и подружились на всю жизнь.

Вскоре она устроилась на работу в Жургаз (Журнально-газетное объединение), в выходивший на французском языке журнал «Revue de Moscou», а я уже девятый год работала в Жургазе секретарем Михаила Кольцова, так что виделись и общались мы с ней ежедневно.

Но жизнь у нее — да и у нас — была нелегкая, и расставались мы на годы (лагеря, ссылки!), но, возвращаясь, неизменно тут же находили друг друга.

Вернувшись окончательно из туруханской ссылки, А. Эфрон долго жила в Тарусе. В январе 1961 года я получила от нее письмо:

«<…>У меня к тебе, Нинаша, преогромная просьба, которую ты, несомненно, всем сердцем поймешь. Я собираю (и небезуспешно, о чем расскажу при встрече) мамино и о маме. Время летит быстро, память слабеет, тускнеет, и я тороплюсь у него, у времени, вырвать все, что только возможно, о маме. Запиши, дружок, для меня то, что тебе еще помнится о ней. Ты ведь была последним человеком, видевшим ее накануне отъезда, очень незадолго до смерти. <…> Хорошо бы записать все, что помнится: как и где ты видела ее в первый раз? Что запомнилось из последующих встреч? Что запомнилось из слов, из разговоров? Какой показалась внешность? Теперь, Нинуша, каждая мелочь — бесценна, и то, что помнишь ты, не помнит уже больше никто. Мама очень полюбила тебя, о чем писала мне — еще успела написать — в Коми. И ты ее полюбила искренне. И единственное, что можем сделать мы — любившие и любящие, единственное, чем можем победить ее смерть, — это запечатлеть ее живую. <…>Все записанное, все собранное мною я завещаю Литер[атурному] музею, и, когда по-настоящему настанет мамин час, будущие ее друзья и почитатели найдут живую правду о ней. Это очень важно. Уже сейчас возникают о ней неправдивые „легенды“, уже люди, мало, а то и вовсе не знавшие ее, претендуют на „раскрытие“ ее стихов, поступков, жизни, немилосердно искажая — часто лишь по недомыслию — то, к чему они чаще всего не имели ни малейшего касательства. А выдумывать ее ни к чему. Такую не выдумаешь.

<…>И не задумывайся над тем, „как“ писать. Всякие подобные раздумья только тормозят. Пиши так просто, как письмо, <…>»

И я написала ей письмо.

«Я очень хорошо помню, Аля, как в первый раз увидела твою маму. Это было у вас на даче, в Болшево, куда ты пригласила меня на воскресенье, чтобы познакомить с Мариной Ивановной. Приехала я довольно рано, ты меня встретила и пошла за мамой в комнаты, а я осталась одна на большой пустой вашей террасе и с некоторым смущением ждала, когда появится Марина. Я столько слышала о ней от тебя, а в последние дни от Мули[39], что мне было очень интересно и чуть-чуть боязно.

Марина вышла на террасу своей легкой быстрой походкой и очень просто, как со старой знакомой, поздоровалась со мной. „Нина, милая, здравствуйте“. И как-то сразу мне стало самой очень легко, просто и весело.

Одета она была в широкую летнюю юбку и блузку с короткими рукавами, а сверху был надет пронзивший меня тогда фартук — синий, с большими карманами, закрывавший всю юбку. Была она очень изящная. Волосы, по-моему, уже тогда с сильной проседью, коротко стрижены, лицо молодое, чуть холодноватое и строгое. Взгляд внимательный, пытливый. Как живую вижу ее сейчас перед собой.

Меня она покорила сразу простотой обращения. И тогда, и много раз потом — мне всегда было с ней просто.

Помню, какой это был хороший, легкий и веселый день. Вечером, когда я собралась уже уезжать, Марина ушла в комнату, быстро вернулась, неся в руках бусы из голубого хрусталя. „Нина, это вам. Они очень пойдут к вашим глазам“. От счастья я была на десятом небе, хотя в глубине души чувствовала себя без вины виноватой перед тобой, ибо к твоим глазам они пошли бы не меньше, и я понимала, что тебе хотелось бы их иметь тоже. Марина сказала: „Дайте я вам их надену, в первый раз всегда так трудно завернуть этот бочоночек у застежки!“ Эти бусы самые дорогие до сих пор для меня, и потому что они очень красивы, и потому что мне их подарила и надела на меня Марина. Она сказала еще: „Это из Чехии“.

Помню, как однажды, все там же, на даче в Болшево, Марина рассердилась на тебя, когда ты показала то ли ей, то ли Сергею Яковлевичу язык, и как потом, обняв меня за плечи, она долго ходила со мною в сосенках, у вас же в саду, говорила, что ты бываешь груба, и сказала, что „просила Сереженьку тебя приструнить“.

Обрадовалась, когда я сказала, что очень вкусный она приготовила на обед суп. Довольная, переспросила: „Вам понравилось? Я очень рада. Но ведь, Нина, милая, я не готовилась в кухарки! Суп я готовлю по раз освоенному рецепту — кладу как можно больше овощей. В Париже я покупала на базаре всевозможные овощи, все, что было, — и бросала в кастрюлю. И получался неплохой суп. Весь вкус от овощей“.

О твоем аресте я узнала от Мули. Он приехал ко мне в тот же день, прямо из Болшево. Черный, опустошенный, вдруг постаревший, и рассказывал о случившемся каким-то глухим, бесстрастным голосом человека, потерявшего все. Накануне он был у вас на даче, поздно засиделся, и его оставили ночевать. Пришли ночью, был обыск, уводили утром на рассвете. В конце он добавил:

— Я хотел еще раз посмотреть Але в лицо. Пробежал вдоль террасы и взглянул ей навстречу. Она шла и плакала…

Я поехала в Болшево.

Терраса была пуста. Марина Ивановна и Сергей Яковлевич сидели в комнате. Внешне к она и он были спокойны, и только плотно сжатые губы да глаза выдавали запрятанную боль. Я долго пробыла там. Говорили мало. Обедали. Потом Марина Ивановна собралась гладить, — я сказала, дайте я поглажу, я люблю гладить. Она посмотрела долгим отсутствующим взглядом, потом сказала: „Спасибо, погладьте“, и, помолчав, добавила: „Аля тоже любила гладить“. Сергей Яковлевич сидел на раскладушке у стола и неотрывно молча смотрел, как я глажу. Его огромные застывшие глаза забыть невозможно!

Помню еще один свой приезд на дачу в Болшево. Сережи уже не было, Инны тоже, а накануне взяли Доду[40]. Марина глухим голосом рассказывала мне, как приехали его арестовывать, как было страшно на него смотреть, особенно страшно из-за его одиночества. Он был совсем-совсем один, и только собака (помнишь этого боксера с человечьими глазами?) все время ластилась к нему и все прыгала на колени. А он все прижимался и прижимался к ней, к единственному живому существу, оставшемуся около него, видимо, только в ней одной чувствуя человеческое тепло и любовь.

Дача была мертвая, пустая. Я прошла на терраску, где когда-то спала ты, там, на Нининой половине. На твоем окне так и висели марлевые занавесочки, серые от пыли, на подоконнике стояли запыленные игрушки, висели паутинки. Терраска была совершенно пуста.

Мне стало страшно от вида этого запустения, от жуткой тишины этой какой-то зачумленной дачи, от сознания опять разорванной на куски семьи!

Я вернулась в комнату. Мура не было, он куда-то уходил, а мы долго сидели с Мариной молча в темноте. Больше я там не была.

Пригласила я как-то Марину и Мура ко мне на день рождения. Было это уже в 41-м, в марте. Что-то я смастерила к чаю. Была еще моя мама — и больше никого. Марина принесла мне в подарок маленькую чашечку из металла, чешскую.

„Я люблю Чехию, прелестная страна, какая чудесная Прага, какой хороший и добрый народ, — говорила она. — Я купила эту чашечку на старом базаре. Там есть маленькие магазинчики, вроде антикварных старьевщиков. Чашечка была совсем темная, но ее можно чистить и она светлеет. Я очень люблю такие вещи. У нее чудесное свойство — если нальешь горячее — всегда горячо, если холодное — холодно…“

Потом, посмотрев на меня, она добавила: „Я думаю, что я ошиблась, вам надо было подарить какое-нибудь платье. Вам, вероятно, это было бы приятнее и нужнее“.

Долго я не могла понять, почему было как-то скучно и чем-то она была то ли недовольна, то ли удручена или огорчена. Уходя, она ненароком спросила — почему нет Мули, и узнав, что я его не позвала, по-моему, очень рассердилась и быстро с Муром ушла. Я окончательно в этом убедилась на другой день, когда позвонил Муля и довольно резко и сурово спросил, почему я его не позвала, что ему звонила удивленная Марина Ивановна. Я ему гордо ответила, что он уже много раз бывал на моих именинах и мог бы запомнить этот день… Оба повесили трубки, недовольные друг другом.

С Мулей же пошли мы как-то навестить Марину в Троицкий переулок, где в этот день она была у твоей тети, кажется, матери Кота[41]. Тетю я что-то не помню, помню только, что в комнате было страшно все навалено, сдвинуто, неуютно и горела под потолком темноватая маленькая лампочка. Возможно, что тети тогда не было, а был только Кот. Сидели мы недолго, не раздеваясь. Была зима, и морозищи были сильные. Марина куталась в большой шерстяной бледно-голубой платок. Муля говорил о том, как ему удалось через кого-то отправить тебе посылку, и, кажется, отправил или собирался отправить тебе сшитое для тебя теплое пальто и валенки.

Потом мы попрощались и, закрыв дверь, уже вышли на площадку и хотели спускаться с лестницы, вдруг слышим, дверь открывается, выбегает Марина. Мы повернулись, сделали шаг навстречу. Она обняла меня за шею и крепко поцеловала, потом также поцеловала Мулю и ушла. И все молча.

Много раз она трогательно заботилась обо мне, беспокоилась. Помню, как-то я пришла к ней зимой (жила она тогда уже на Покровском бульваре в доме 14/5, кв. 60) вечером в гости. Ходила я в демисезонном пальтишке. Она пришла в ужас и, когда я уходила, заставила меня надеть коротенькую коричневую курточку под мех, а сверху натянула темно-зеленое (если не ошибаюсь) кожаное пальто. „Это Алино, — сказала она. — Когда она вернется — будет другое. Я не могу смотреть на вас в вашем пальтишке в эти морозы, Кожа — это тепло, она не пропускает ветер, а курточка с воротником, воротник большой и закроет вам шею“.

Тебе мама писала о нашей с ней прогулке в Парке культуры. Марина позвонила мне как-то в воскресенье утром и предложила пойти в Музей восточных культур, на Воронцовом поле. Я обрадовалась, тоже тосковала одна, и мы договорились встретиться часа в два, потому что она варила обед и хотела накормить Мура. Потом она еще звонила, что немного задерживается, и встретились мы у Музея уже около пяти часов. Музей был закрыт — то ли мы опоздали, то ли он вообще почему-то не работал. Мы огорченно постояли около, почитали всякие объявления, а потом решили поехать в Центральный парк культуры.

Это была замечательная прогулка. Помню, как сейчас, чудесный холодный солнечный прозрачный день поздней осени. В парке пустынно, а по крайней дорожке у реки вообще никого не было. Мы шли долго-долго, почти до самого Нескучного сада. Кругом где голые, где, наоборот, золотые деревья, а дорожка густым слоем усыпана сухими шуршащими листьями. Была у меня щемящая грусть и тоска — я ведь вечно тосковала по Юзу[42], — но в то же время от всего окружающего сходил и какой-то покой на душу. И у Марины было похожее настроение, потому что шла она молча, со строгим, но спокойным и как бы смягченным лицом. Так дошли до Нескучного. Солнце светило в спину, освещая все впереди, — красота была действительно чарующая.

Когда пошли обратно, Марина заговорила в долго, очень спокойно говорила о будущем, о своих планах на это будущее. Мечтала жить в маленьком городе, поближе к морю. „Как вы думаете, Симферополь хороший город? — спросила она. — А, может, Феодосия лучше?“

Я сказала, что не была ни там, ни там, что в Феодосии была только два часа, проездом, когда ездила с Михаилом Кольцовым и бригадой „Правды“, проверяли работу транспорта, — но что заочно люблю эти южные города.

Она мечтала о том, как они „с Сереженькой“ поселятся в таком городе, где будут работать; и насколько ей больше правятся маленькие города у моря. „Знаете, Нина, мне даже не страшно, что Сереженька не сможет жить после освобождения в Москве. Але и Муру, может быть, и нужна Москва, а нам нет, нам лучше будет там…“

Расстались мы уже поздно вечером. Она меня крепко обняла на прощанье и сказала, что она давно так чудесно, так спокойно не проводила время. Что она даже очень рада, что мы не попали в музей, так ей понравилась прогулка.

Помню, как я пришла в начале 41-го года к Марине вечером домой на Покровский бульвар. Большой домина, двор — колодец. Жила она то ли на шестом, то ли на седьмом этаже. Небольшая двух- или трехкомнатная квартира. У Марины вместе с Муром комнатка метров 12–13. Я эту комнату помню отлично: одно окно, вдоль окна вплотную простой продолговатый деревянный стол. Рядом с ним впритык кровать Марины, вернее, не кровать, а топчан или же два составленные рядом кофра, на них — матрац, а сверху плед. Во всяком случае, жесткое и неуютное ложе. Я сидела на нем и чувствовала, как жестко. Комната неприбранная, масса набросанных вещей: через всю комнату и над столом — веревки с висящими на них тряпками из мохнатых полотенец и просто полотенца. На столе в беспорядке еда и посуда — чистая и грязная. Книги, карандаши, бумага — как бывает на столах, за которыми едят и работают. Под потолком — тусклая, желтоватая, неуютная лампочка без абажура. С другой стороны стола — кровать Мура. Один или два стула, чемоданы. Что-то шкафа я не припомню, может быть, был в стене, но помню хорошо, что на стене, около топчана Марины — под простыней, — платья и пальто, также и на другой стороне Мура.

Марина Ивановна пожаловалась на соседей — был конфликт из-за брюк Мура. „Поймите, Нина, они не дают мне вешать выстиранные брюки Мура над плитой. Пойдемте, я вам покажу, где они висят“.

Кухня большая, светлая, пустая, чистая, деревянные полы. Над газовой плитой протянута веревка, и на ней мокрые синие из „чертовой“ материи брюки Мура, Обе штанины низко свисают над плитой, и с них капает прямо на кастрюли. Соседей никого не было.

Я робко заметила Марине, почему бы ей, чтобы не нервничать и не ссориться с соседями, не повесить эти штаны к другой стене, где высоко под потолком были протянуты веревки и где брюки явно никому бы не помешали и не капало бы с них на еду. Ведь плита всем нужна! „Да, конечно, — ответила Марина, — плита всем нужна, но ведь брюки над плитой высохнут скорее. Я их никуда не буду перевешивать“.

Мы вернулись в комнату, уселись вместе на ее кровать, и она предложила мне почитать вслух свои переводы стихов (она тогда переводила кого-то из поэтов союзных республик). Сначала она прочитала мне подстрочник, а потом свои переводы. Тут я, кажется, впервые до конца поняла, ощутила сердцем, какой передо мной сидит талант. После абракадабры-подстрочника я услышала музыку в стихах. Я просто сидела ошарашенная, и Марина видела это. Я чувствовала, как она рада, как осветилось, смягчилось ее лицо. Думаю, она рада и тому, что ее слушал близкий живой человек, близкий в ее страшном одиночестве.

А она была очень одинока. Одну фразу ее я запомнила на всю жизнь: „Нина, милая, я не чувствую себя одинокой только в бомбоубежище“. Без боли я не могла тогда слушать эту фразу и без боли не могу ее вспоминать и сейчас. Чем я могла подбодрить ее, что могла сказать ей, чем помочь, когда она все понимала. Понимала и молчала. Я не помню, чтобы она когда-нибудь жаловалась на все, что произошло; она даже редко говорила о тебе или папе — это была ее боль, ее горе, ее страдание. Ее и только ее, и она не хотела ни с кем делиться ими, даже со мной и Мулей. Но мне кажется, мысли ее всегда были с вами. Она часто задумывалась. Глаза ее были большей частью строгие, вдумчивые. Но никогда, ни разу за все мое знакомство с ней, после всех несчастий, посыпавшихся на ее голову, и после твоего ареста, и после ареста Сергея Яковлевича, я не видела ее плачущей, несчастной. Холодная, спокойная и гордая. Бесконечное чувство уважения испытываю я к ней за ее железную выдержку, за ее гордость.

Она понимала, что многие боятся общаться с ней, что она окружена пустотой. А тех людей, которые льнули к ней, но которых она мало знала, она боялась сама. Помню такого Семенова — не могу вспомнить, как его звали, то ли Святополк, то ли Ярополк. Он работал в нашей Сценарной студии редактором и, узнав, что я знакома с Мариной Ивановной, чуть с ума не сошел от радости. У него были, по-моему, чуть ли не все стихи Марины: всеми правдами и неправдами он доставал все, что было издано у нас до революции, все, что было издано за границей — и переписывал. Творчество ее он знал и любил. Помню, он как-то вечером, после работы, затащил меня в свой студийный кабинетик и читал мне пьесу Марины „Конец Казановы“. Я этой пьесы не знала и сидела оглушенная и потрясенная. Надо отдать справедливость — и прочел он блестяще.

Семенов все просил меня познакомить его с Мариной Ивановной, но я без разрешения Марины не спешила с этим. Все же он потом сам познакомился с ней, — Марина рассказывала мне об этом, я не помню уже где — не то в Союзе, не то в каком-то клубе, — провожал ее домой. Потом часто приходил к ней, звонил, слушал ее, читал ей стихи сам. И вот она как-то сказала мне, что она его боится. „А может быть, он из НКВД? Почему он ко мне так хорошо относится? А может быть, подослан? Я боюсь его“.

Она понимала, что если это не ее родные, не старые знакомые, если это не Муля и не я, волею судеб еще до ее приезда вошедшие в ее семью, — если это просто люди со стороны, не знавшие ее ранее и так желавшие быть около нее тогда, в 40-м и в 41-м, люди, бесспорно рисковавшие, и ей и верилось, и не верилось, что еще могли быть такие чистые и смелые люди, готовые, несмотря на страх, быть около нее. И она была настороже и, несмотря на одиночество, не рвалась общаться с ними. Боялась и за себя, и за Мура.

Мне помнится, что Марина Ивановна говорила мне об Эренбурге, который не пожелал с нею разговаривать и, кажется, не принял ее дома, то ли не пустил дальше прихожей. Она не сердилась па него, а сказала спокойно, что понимает, что он просто боится с ней общаться. Но от этого ей не было легче.

Она была довольна, когда Гослитиздат собирался выпустить ее сборник. Говорила мне, что „сама с этим не обращалась и не кланялась“, что ей позвонили из издательства и сами предложили. Говорила о том, что включила в сборник, какие стихи, считала, что не лучшие, но понимала, что тут спорить не приходится. Но зато потом, когда редактор сборника или кто-то из редакции позвонил ей, попросив зайти и изменить некоторые строки некоторых стихов, она наотрез отказалась. Она рассказывала мне, как была в редакции и как твердо заявила, что ничего, ни одного слова из написанного ею, она менять не будет. „Хотите, печатайте так, как есть, хотите — нет!“ Сборник, как ты знаешь, не вышел. Она была расстроена этим; конечно, ей хотелось увидеть книгу, свою книгу, изданную у нас, да и материально ее бы это поддержало, но она была твердой и непреклонной и менять в стихах ничего не стала.

Началась война. Они жили с Муром все в том же доме и в той же комнате. Мур, как и все ребята, дежурил на крыше во время воздушных налетов немцев, ловил и тушил „зажигалки“. И это стало ее мучением — она безумно боялась, что ему выбьет осколком глаз. Она не боялась ничего другого; она не думала, что он может быть убит, как любой из нас во время налетов, а боялась именно осколков в глаз. Сколько раз она мне говорила: „Я не могу, не могу переносить, когда он на крыше. Он может остаться без глаза. Я схожу с ума от беспокойства за него“.

Мур сердился, уговаривал ее, говорил, что он не может оставаться дома, когда другие дежурят. И он был прав, она понимала это и пускала его. А сама сходила с ума.

Думаю, что эти дежурства Мура сыграли огромную роль в ее решении уехать из Москвы. Да она и не скрывала, говорила мне, что не может потерять и последнего человека, не может потерять Мура, не может рисковать им.

Хорошо помню ее отъезд, вернее день накануне отъезда. Утром на работу — это было 7 августа 1941 года — мне позвонил Муля и сказал, что Марина Ивановна собирается срочно, завтра же, уехать в Елабугу и что надо ее во что бы то ни стало отговорить. Я сказала, что в обед сбегаю к ней и скажу (телефона у нее, по-моему, не было или уже сняли), что вечером мы оба к ней придем и все вместе обсудим и решим.

Я прибежала днем (работала я тогда в Сценарной студии, которая помещалась в тыльной стороне здания кинотеатра „Колизей“ на Чистых прудах) — Марина была одна и в очень возбужденном состоянии. В комнате все вверх дном — сдвинуты чемоданы, открытые кофры, на полу — большие коричневые брезентовые мешки. Хорошие вещи — костюмы, пальто Сергея Яковлевича — откладывались в сторону, а в мешки, которые она брала с собой, пихались все те же мохнатые тряпки и полотенца, которые она срывала с веревок.

— Марина Ивановна, дорогая, что вы делаете?

— Нина, милая, умоляю вас мне помочь — сходите в домоуправление, возьмите на меня и Мура справку, что мы здесь проживаем. Мне необходима эта справка, а я сама боюсь туда идти. Боюсь, а вдруг меня там заберут… А вы не боитесь? Вы сходите?

Я сказала, что, конечно, я сейчас же схожу, конечно, я не боюсь, но что ей надо успокоиться, не надо так волноваться и нам надо обо всем поговорить.

Чтобы успокоить ее, я действительно тут же помчалась в домоуправление, но оно было закрыто — очевидно, на обед. Вернувшись, сказала Марине об этом и успокоила ее тем, что перед уходом схожу еще раз.

Потом стала мягко и даже робко уговаривать ее не уезжать. Я видела, в каком она состоянии, что раньше всего ее надо как-то успокоить. Очень помню ее глаза в этот день — блестящие, бегающие, отсутствующие. Она как будто слушала и даже отвечала впопад, но тем не менее было ясно, что мысли ее заняты чем-то своим, другим. И вся она была как пружина — нервная, резкая, быстрая. И все время говорила.

Я решила, что вечером с Мулей, который всегда на нее действовал успокаивающе и она чувствовала в нем какую-то опору, может быть, удастся повлиять на нее.

Тут пришел Мур. Увидев мешки и сборы, он довольно грубо и резко заявил ей, что никуда не поедет и пусть она, если она хочет, едет одна.

После работы я опять была там, пришел и Муля. Наперебой мы доказывали ей, что если она все-таки хочет уехать, то не обязательно ехать завтра же, именно с этой группой писателей, что будут еще группы через неделю-другую, что за это время надо как-то подготовиться, продать какие-то вещи и поехать хотя бы с деньгами.

Она начала колебаться, но возражала, что вещи могут не так скоро продать в комиссионке. Муля предложила сдать вещи на мой паспорт и чтобы я по мере продажи вещей высылала ей деньги. Это ее очень обрадовало и как-то успокоило. Она дважды переспросила меня, согласна ли я это сделать, не боюсь ли я, и стала соображать, что продать, что взять с собой, что отдать на хранение каким-то ее старым знакомым, которые жили в каком-то бывшем монастыре, в подвальном этаже, который „не пробьют бомбы“, а может быть, я ошибаюсь.

Кроме того, мы ее уговорили вынуть из мешков тряпки и стали доказывать, что с собой надо брать именно хорошие вещи, чтобы и там их можно было продать или просто поменять на продукты.

Состояние ее и вечером мне не очень понравилось; возбуждение не проходило, глаза лихорадочно бегающие; то ома быстро со всем соглашалась, то тут же опять возражала, то опять как будто соглашалась. Мы пробыли там до поздней ночи, то есть до того времени, позже которого нельзя было ходить по улицам. Уговаривали втроем — и Муля, и Мур, и я. Под конец она сдалась, успокоилась, уже ровным голосом сказала, что согласна с нами, что поедет позже с другой группой, что Муля должен узнать завтра же в Союзе писателей, когда намечается отъезд следующей партии писателей и их жен, а пока постарается кое-что продать и собраться как следует. Мы договорились с ней твердо в воскресенье с утра пойти вместе в комиссионку и сдать вещи на продажу. Она как-то даже повеселела.

Незадолго до нашего ухода к ней пришли какие-то пожилые женщины, как выяснилось потом — те самые, что жили в монастыре.

Расставаясь, она крепко меня обняла и поцеловала.

На следующий день утром, как только я пришла на работу, раздался телефонный звонок. Звонил Муля: „Нинка, Марина Ивановна в шесть утра сегодня уехала в Елабугу…“ — голос у него был глухой, усталый и даже какой-то тоскливый. Я, совершенно пришибленная, опустилась на стул.

Потом он ко мне зашел и рассказал то, что узнал от соседей: Марина всю ночь судорожно собиралась, ссорилась с Муром, но настояла на своем; к шести утра за ними приехал грузовик (наверное, она все же созвонилась с Союзом), и она уехала вместе с Муром.

Больше я ее не видела. О ее смерти я узнала от какого-то писателя, пришедшего в Сценарную студию. Кто это был, не помню, но помню, как он вошел в большую угловую комнату студии — кабинет главного редактора Николая Аркадьевича Коварского, где было много народу, тогда, в начале войны, без конца толпившегося в студии, мне кажется, были там тогда Шкловский, Исаев, Коварский, Прут и еще кто-то, и сказал: „Вы слышали, повесилась Марина Цветаева!“

Помню жуткую тишину, наступившую в комнате…»

Л. К. Чуковская

ПРЕДСМЕРТИЕ

1

На телеграфном бланке, протянутом мне моей собеседницей, было крупно выведено:

«Асеев и Тренев отказали в прописке».

— Нет, такую телеграмму посылать нельзя, — сказала я. — Вы же сами говорите, что Марина Ивановна в дурном состоянии. Да и подумаешь, столица — Чистополь! Здесь прописывают литераторов всех без изъятия. Были бы невоеннообязанные.

— А вы с Треневым или Асеевым знакомы? Беретесь уговорить? Без них нельзя. В Чистополе они представляют Президиум Союза писателей.

— Здесь я почти ни с кем не знакома. Я ведь ленинградка, не москвичка… К тому же я не член Совета эвакуированных. С чего Асееву или Треневу меня слушать? А скажите, пожалуйста, вам понятно, какого черта они не желают прописывать Цветаеву?

— Как! — моя собеседница сделала большие глаза и перешла на шепот. — Вам разве неизвестно, кто она?

— Известно: Цветаева — поэт, очень своеобразный и сильный. Одно время была в эмиграции. Потом вернулась по собственной воле на родину. Ее муж и дочь арестованы. Она осталась одна с сыном. Ну, и что?

— Тссс! — снова встревожилась моя собеседница. — Не говорите громко, Мы не одни.

Мы и в самом деле далеко не одни. Тесное, душное помещение почты полным-полно.

Место действия — Чистополь. Небольшой городок на левом берегу Камы. Один из районных центров Татарской Автономной Советской Социалистической Республики, Центр не особенно центральный: 142 километра до Казани, 90 до ближайшей станции железной дороги. Время действия: конец августа 41-го года. Конец второго месяца войны.

Моя случайная собеседница, Флора Моисеевна Лейтес, женщина с ярко-черными волосами и в ярко-пестром платье, стоит в очереди к окошку, где принимают телеграммы, я же — к окну «до востребования».

Я прихожу сюда каждый день, но напрасно: ни от кого ничего. Никакого ответа на мои напрасные письма.

С Флорой Моисеевной Лейтес я еле знакома. В Чистополь Московский Литфонд эвакуировал писательский детский дом, писателей-стариков, писателей-инвалидов, писательские семьи. Семьям ленинградских литераторов положено было вместе находиться под Ярославлем, в Гавриловом-Яме. Я же попала в Чистополь, а не под Ярославль, потому, что война застигла меня не в родном моем Ленинграде, а в Москве, где я перенесла тяжелую медицинскую операцию. С первого же часа войны мною овладела неодолимая жажда вернуться домой, в Ленинград, но в июле 41-го с незарубцевавшейся раной, с постоянными болями в сердце пробираться в Ленинград — на буфере, на крыше вагона! — нечего было и думать (тем более, что дорога Москва — Ленинград уже подвергалась налетам).

Когда мне стало чуточку лучше, меня, мою десятилетнюю дочь, Люшу, и четырехлетнего племянника, Женю, — всех нас троих под присмотром няни Иды — отправили из Москвы с другими семьями писателей в Чистополь.

Во второй половине июля немцы в своем рывке на Москву уже захватили Смоленск, Ельню, Рославль. Двигались они к Ленинграду. В начале августа до нас доползли слухи, что они уже на подступах к Киеву. Москву начали бомбить еще при мне, Внуковский аэродром (в нескольких километрах от Переделкина) — тоже. «Последние известия», объявляемые в газетах и по радио, не всегда бывали истинно последними: власти с нарочитой замедленностью объявляли гражданам о сдаче очередных городов, и граждане, как это повелось издавна, питались преимущественно слухами. К тому же радиотарелки вещали только в некоторых учреждениях, только на главных улицах или площадках. Да и газеты опаздывали.

Основное мое занятие в Чистополе: кроме очередей за керосином или селедкой стоять в очередях за вестями — за письмами. В очередях все больше женщины, вестей они ожидают все больше из армии. Я хочу знать и не знаю, где сейчас оба мои брата: оба на фронте, но где? и живы ли? Уехали ли из Москвы мои родители — и куда? и не разбомбили ли их квартиру в Москве или эшелон по дороге? Где все мои друзья — ленинградцы? Эвакуированы или остались, и в каком вообще положении Ленинград? Бомбят ли его? Обстреливают?.. В Чистополе, кроме меня, ленинградцев нет, спрашивать некого. А почта в параличе. Каждый день я волочу сюда ноги по черной грязи, липкой даже в жару. Плетусь, одолевая одышку, и считаю свои шаги или, для разнообразия, окна домишек — чет или нечет? будет письмо или нет? Какое-нибудь от кого-нибудь? А вдруг из Ленинграда?

Сегодня мой последний шаг был четный. Значит — будет.

Флора Моисеевна задает мне свои вопросы о телеграмме Цветаевой в самую неподходящую минуту: от меня до почтового окошка всего три человека. Я отвечаю ей, думая совсем о другом.

— Так что же, no-вашему, делать? — теребит меня Лейтес. — Телеграмму ей посылать, по-вашему, не следует, а делать-то что?

— Настаивать! Хлопотать!.. Елабуга небось такая же дыра, как и Чистополь. Что за разница Союзу писателей, где именно будет Цветаева жить? Была же она прописана в Москве или в Московской области, почему же ее не прописать здесь?

Прописка в Чистополе для литераторов затруднений не представляла. Наш пароход отплыл из Москвы 28 июля, прибыли мы в Чистополь, с пересадкой в Нижнем, 6 августа, а дней через десять все уже были прописаны.

Сначала меня с семьей, как и всех новоприбывших, поместили в здании педагогического училища, превращенном в общежитие. Потом я сняла комнату неподалеку от Камы на деревенской улице, носящей громкое, но малоподходящее для русско-татарского-чувашского городишки название: улица имени Розы Люксембург. Совет эвакуированных выдавал всем приезжим справку со штампом Союза писателей за подписью Асеева, Тренева и уж не помню чьей. Выдали справку и мне. Ищи себе комнату и отправляйся в горсовет, к Тверяковой. Та в свои приемные часы всегда на месте. Это доброжелательная и толковая женщина. Она расспрашивала, у кого дети, какого возраста, прикидывала, какой семье в какой избе будет удобнее: где какие хозяева, где хозяин пьет, где хозяйка сварливая, у кого корова, у кого козы. Когда приезжий находил себе комнату, она незамедлительно ставила штамп. Была бы справка. Писательских фамилий она безусловно не слыхала никогда ни единой. О Цветаевой она так же не слыхивала никогда ничего, как о любом другом литераторе, будь то Гладков, Чуковский, Лейтес или Твардовский.

Нет, четное число шагов от избы до почты обмануло меня и на этот раз. Писем опять нет. Я отхожу от окна.

— А с Ляшко вы можете поговорить?

— С Ляшко? А кто он такой? Никогда и в глаза его не видывала и не читала ни единой строчки.

Однако фамилия Ляшко — быть может, по совпадению окончаний? — напомнила мне о Квитко, о моем хорошем знакомом, поэте Льве Квитко, приехавшем в Чистополь на несколько дней навестить семью. Перед отъездом он обещал зайти ко мне. Поговорить о Цветаевой с Квитко — это разумная мысль. Он из тех, кто безусловно имеет вес в Союзе.

— Я попрошу Квитко, — говорю я, — а вы, советую, не посылайте пока телеграмму.

Флора Моисеевна пожимает плечами и кладет телеграмму себе в сумочку. Мы вместе выходим на улицу. Прощаемся: нам в разные стороны.

Итак, вестей нет, нет и нет. Нету писем. Вести же, сообщаемые нам в последние дни газетами и радио, таковы:

«„Правда“, 18 августа, понедельник.

От Советского информбюро. Вечернее сообщение.

В течение 17 августа наши войска продолжали вести ожесточенные бои с противником на всем фронте. После упорных боев наши войска оставили города Николаев и Кривой Рог. Николаевские верфи взорваны.

19 августа, вторник.

После упорных боев наши войска оставили город Кингисепп.

21 августа.

Ко всем трудящимся города Ленина.

Товарищи ленинградцы, дорогие друзья!

Над нашим родным и любимым городом нависла непосредственная угроза нападения немецко-фашистских войск. Враг пытается проникнуть к Ленинграду.

…Смерть кровавым немецким фашистским разбойникам! Победа будет за нами!»

Хотела бы я расшифровать строку: «Враг пытается проникнуть к Ленинграду». Проникнуть к нельзя. Проникнуть можно только в. В Ленинград? Значит, немцы уже вблизи, возле, вплотную? В Стрельне? В Колпине?

«26 августа. Вечернее сообщение.

В течение 25 августа наши войска вели упорные бои с противником… После упорных боев наши войска оставили Новгород».

Оставили, оставили, оставили…

…что народу-то

Что народу-то! С Камнем в воду-то!

Приходит ко мне Квитко. Мне хочется разузнать у него, какие вести, помимо газетных, из Киева — он сам с Украины, с Уманьщины родом, и Киев для него, верно, такая же боль, как для меня Ленинград. Квитко я знаю ближе, чем остальных здешних москвичей: он друг моего отца. Корней Иванович одним из первых заметил и полюбил стихи Квитко для детей, добился перевода их с идиш на русский язык, и Лев Моисеевич Квитко, после большого успеха своих стихов в русской поэзии, незадолго до войны перебрался в Москву. Теперь два-три дня пробыл в Чистополе: здесь жена его и дочь. Ко мне пришел накануне отъезда, расспросить поподробнее, что передать отцу, если они где-нибудь встретятся.

Что передать? Чистополь — это настоящий капкан. Обрести здесь хоть какой-нибудь заработок безнадежно. Снабжение убогое, цены на рынке растут, а где работа? В Ленинграде я уже работала стенографисткой, писала кое-какие статьи, была редактором, могу быть корректором, но в Чистополе нет учреждений, нуждающихся в стенографистках, и уж конечно никаких издательств. Я могу преподавать русский язык и литературу, но в здешних школах все места заняты здешними учителями, Семейству моему денег, лекарств и продуктов, взятых с собою из Москвы, хватит, по моим расчетам, месяца на полтора. А дальше? А дальше наступит зима, Кама на зиму станет, и из капкана не вырваться.

Письма ни от меня, ни ко мне не доходят, я не знаю где кто, я просила Квитко во что бы то ни стало разыскать Корнея Ивановича, все рассказать ему, а потом сообщить мне телеграфно, где мои родители, живы ли братья?

Квитко вглядывался в детей и в меня, в нашу комнату, расспрашивал о здоровье. О Киеве я заговорить не решилась. Неужели — оставят? Оставят Киев?.. Я очень этот город любила, жил он в моем сердце, пожалуй, на втором месте после Ленинграда. Да и не только, город: там отец, и мать, и брат моего покойного мужа. Успели ли выехать? Да нет, быть того не может, чтобы наши отдали Киев! Этого имени я в разговоре с Квитко не произнесла. Но о Цветаевой, о безобразии, творимом Литфондом, заговорила. Ведь не ссыльная же она, сказала я, а такая же эвакуированная, как все мы, — почему же ей не разрешают жить, где ей хочется? Ведь не прикреплена она к месту. Квитко потемнел. Этот человек редкостного душевного равновесия не любил сталкиваться с несправедливостью. Она мешала его открытому и веселому нраву, воистину детскому — тому, который так счастливо слышен в его стихах, Он всегда внушал себе и другим, что все будет хорошо, он любил в это верить, он этою верою жил… Лев Моисеевич обещал мне увидаться сегодня же с Асеевым, выяснить, в чем, собственно, дело, да и прямо, от своего имени, поговорить с Тверяковой. (Он был не только член партии, но и писатель-орденоносец — редкость по тем временам.) «Все будет хорошо! — повторил он несколько раз на прощанье. — Сейчас самое главное — каждый человек должен накрепко помнить: все кончится хорошо». Относилось это заклинание и к моим родным, и к войне, и к Ленинграду, и к Киеву, и к Цветаевой — и к самой жизни… Глядя на его сильные плечи, на крупные черты лица, чем-то, быть может, смуглотой, а быть может, щедростью улыбки, напоминавшие Пастернака, слушая его звучный голос, я на минуту поверила, что и впрямь все кончится хорошо.

(Лев Моисеевич Квитко был арестован в разгар «борьбы с космополитизмом», в 49-м году, и, после жестоких истязаний, расстрелян в 52-м. Думаю, он расстался с верой, что «все кончится хорошо», лишь в минуту расставания с жизнью.)

Я проводила его до ворот. Он обещал мне раздобыть все сведения о Корнее Ивановиче, увидать его или написать ему и непременно телеграфировать мне. Что касается Цветаевой— он прямо от меня отправился к Асееву.

На следующий день я пошла искать аптеку: у Жени повысилась температура, глотать ему больно — по-видимому, ангина. Отправилась я добывать компрессную бумагу. Если не окажется в аптеке, зайду в писательское общежитие, там уж у кого-нибудь найдется. Там у меня завелось много новых знакомых, полузнакомых, четверть знакомых — недавних спутников по общему плаванию.

В этот день — думаю, было это 26 августа— и встретилась я впервые с Цветаевой.

2

Было в Чистополе место, где неизбежно встречались все вновь прибывшие и прибывшие ранее: площадь перед горсоветом. Куда бы ни шел, а ее не минуешь. Иногда и нарочно завернешь туда. Там уж какую-нибудь новость и ухватишь: кого куда переселили из общежития; когда наконец выдадут керосин — а то здешние хозяева берегут дрова на зиму, своих русских печей не топят, а у нас у всех керосинки, и, главное, главное, — какие новости с фронта? Что означает: «враг проник к Ленинграду»? Немцы в Царском? В Стрельце? Немцы уже ходят по Невскому? Черная радиотарелка вещала на той же площади горсовета: она часто портилась, но кто-нибудь уж наверняка слышал последние известия.

Из общежития, где мне подарили компрессную бумагу, шла я назад через эту всезнающую площадь. И тарелка молчит. Как вдруг кто-то меня окликнул.

Это была та же Флора Моисеевна Лейтес. Она шла об руку с худощавой женщиной в сером. Серый берет, серое, словно из мешковины, пальто, и в руках какой-то странный мешочек.

— Познакомьтесь, Марина Ивановна Цветаева.

Женщина в сером поглядела на меня снизу, слегка наклонив голову вбок. Лицо того же цвета, что и берет — серое. Тонкое лицо, но словно припухшее. Щеки впалые, а глаза желто-зеленые, вглядывающиеся упорно. Взгляд тяжелый, выпытывающий.

— Как я рада, что вы здесь, — сказала она, протягивая мне руку. — Мне много говорила о вас сестра моего мужа, Елизавета Яковлевна Эфрон. Вот перееду в Чистополь и будем дружить.

Эти приветливые слова не сопровождались, однако, приветливой улыбкой. Вообще никакой улыбкой — ни глаз, ни губ. Ни искусственно светской, ни искренне радующейся. Произнесла она свое любезное приветствие голосом без звука, фразами без интонации. Я ответила, что тоже очень, очень рада, пожала ей руку и заспешила на почту.

Всю дорогу, шагая мимо шатких дощатых заборов, вспоминала я этот желто-зеленый взгляд и размышляла над этими неподходящими словами: «Будем дружить!» Разве мы девочки-школьницы, чтобы, увидавшись впервые, уславливаться: вот сядем за одну парту и будем дружить? А самое странное — я бы даже сказала, смешное! — это упоминание о Елизавете Яковлевне. Что могла Елизавета Яковлевна Эфрон обо мне рассказывать, да еще «много рассказывать», если встреча у нас с ней произошла одна-единственная и, мягко выражаясь, в высшей степени неудачная? Встретились мы в санатории Академии наук «Узкое», под Москвой. Я приехала вечером и оказалась за одним столом с незнакомой дамой, завтра с утра ей уезжать. Полная дама, гораздо старше меня, лет пятидесяти, — и тем не менее, настоящая красавица. Глубокие, темные глаза, белые зубы и какая-то особая прелесть в мягком голосе, в мягких движениях, в серьезном внимании к собеседнику. Мы сказали друг другу «Добрый вечер» и, не называя своих имен, за ужином разговорились. Разговор сначала был самый пустой, незначительный — о здешних врачах, о погоде, о режиме, но, не помню почему, речь зашла о «художественном чтении» — о недавнем приезде какого-то чтеца, что ли. Я, с детства наслушавшаяся, как читают поэты, высказала нечто нелестное об актерском исполнении стихов. Я слышала Антона Шварца, Качалова, Яхонтова — все они мне не нравились. «Они не доверяют стиху, — говорила я, — они думают, что к стиху надо еще что-то прибавить от себя: голосом, интонацией, жестом. А стих не нуждается в этом. Его надо только огласить, произнести, изо всех сил совершая вычитание себя, — вот как читал Блок, например. Он как бы перечислял слова — и только, с точнейшим соблюдением ритмического рисунка, разумеется, К тому же, — добавила я, — все это „художественное чтение“ развращает слушателя, преподнося ему эти стихи в качестве некоего аттракциона, а на самом деле стих для поэта — плод глубочайшего сосредоточения, вслушивания — и восприятие должно быть результатом сосредоточенности». Моя vis-â-vis смотрела на меня молча, внимательно, даже как-то задумчиво, положив щеку на руку, словно посылая мне навстречу через стол очарование своих внимательных глаз. А наутро, когда она уже уехала, мне, в ответ на мои расспросы, объяснили, что это была наставница всех лучших актеров-чтецов, обучавшая их художественному чтению, режиссер, знаменитый педагог Елизавета Яковлевна Эфрон.

Помню, я тогда пришла в отчаяние от своей бестактности, резкости; я испугалась, что она приняла мою болтовню за преднамеренную грубость или за попытку учить ее уму-разуму.

И пот теперь от Цветаевой: «Я рада, что вы здесь, будем дружить, мне много рассказывала о вас Елизавета Яковлевна». Быть может, Марина Ивановна сама не одобряет «художественное чтение» и по рассказу Елизаветы Яковлевны поняла, что я люблю стихи?

Писем не было. Зато из разговора в очереди на почте я узнала, что «после упорных боев наши войска оставили город Днепропетровск». Кто-то где-то слышал по радио.

На следующее утро, когда я, со стаканчиком меда в руке, возвращалась с рынка, на улице ко мне подбежала встревоженная девушка — совсем молоденькая, одна из чьих-то писательских дочерей (фамилии не помню) — и, подбежав, оглушила меня вопросом:

— Вы — член Совета эвакуированных? Совета Литфонда?

— Да нет же! Я вообще никто. Даже не член групкома. Я отправлена сюда потому, что я «член семьи писателя Чуковского».

— Господи, как не везет… Я думала, вы хоть член Союза. Тут нужен человек с именем. Но все равно. Идите. В помещении парткабинета заседает сейчас Совет Литфонда. Туда вызвали Цветаеву и там решают, пропишут ли ее в Чистополе. Она в отчаянии. Бегите скорей.

Чужая тревога повелительна. Я не стала объяснять, что и Цветаеву-то видела всего раз в жизни и для нее никто. Держа стаканчик перед собой, я заспешила в парткабинет. Не могу сейчас вспомнить с уверенностью, но, кажется, помещался он в том же здании горсовета и был для меня местом известным: туда, хоть и с опозданием, доставлялись газеты, и даже нас, беспартийных, пускали читать.

Я старалась идти быстро. Кроме сильно колотившегося сердца, очень мешал стаканчик: нельзя было уронить его.

По дороге пыталась я придумать, что же все-таки произнесу, если меня, паче чаяния, на заседание литфондовского Совета пустят? Ничего, кроме мысли, уже высказанной мною Льву Моисеевичу: «Она ведь эвакуированная, а не ссыльная, и не лишена права передвигаться», — не лезло мне в голову. Но то, что я могла с глазу на глаз выговорить Льву Моисеевичу, стоило ли произносить публично? Упоминание о ссыльных или о правах только раздразнит начальство. Ах, доказательнее всего прочесть бы им вслух какое-нибудь из любимых моих цветаевских стихотворений (я знала тогда и любила немногое: сборник «Версты»), Неужели человек, создавший, написавший своею рукою такую мученическую и мучительную мольбу, такой упрек, такое воззвание к господу богу:

…Чем прогневили тебя эти серые хаты, —

Господи! — и для чего стольким простреливать грудь?

Поезд прошел и завыл, и завыли солдаты,

И запылил, запылил отступающий путь…

— Нет, умереть! Никогда не родиться бы лучше,

Чем этот жалобный, жалостный, каторжный вой

О чернобровых красавицах. — Ох, и поют же

Нынче солдаты! О господи боже ты мой! —

неужели поэт, п_р_о_р_ы_д_а_в_ш_и_й эти слова, не прописал себя на веки веков в великой русской литературе, а значит, и в любой точке российской земли? Ведь это то же, что хоть и шепотом, но с тою же силой проговорила тогда же — Ахматова:

Закрыв лицо, я умоляла бога

До первой битвы умертвить меня.

(Вот ведь несхожие, чуждые друг другу поэты, а стряслась с Россией беда, и два голоса одарили нас одной и той же молитвой. Вопль: «Нет, умереть!» Шепот: «До первой битвы умертвить меня».)

…Лестница. Крутые ступени. Длинный коридор с длинными, чисто выметенными досками пола, пустая раздевалка за перекладиной, в коридор выходят двери — и на одной дощечка: «Парткабинет». Оттуда — смутный гул голосов. Дверь закрыта.

Прямо напротив, прижавшись к стене и не спуская с двери глаз, вся серая, — Марина Ивановна.

— Вы?! — так и кинулась она ко мне, схватила за руку, но сейчас же отдернула свою и снова вросла в прежнее место. — Не уходите! Побудьте со мной!

Может быть, мне следовало все-таки постучаться в парткабинет? Но я не смогла оставить Марину Ивановну.

Пристроив стаканчик на полу, я нырнула под перегородку вешалки и вытащила оттуда единственный стул. Марина Ивановна села. Я снова взяла стаканчик. Марина Ивановна подвинулась и потянула меня за свободную руку: сесть. Я села на краешек.

— Сейчас решается моя судьба, — проговорила она. — Если меня откажутся прописать в Чистополе, я умру. Я чувствую, что непременно откажут. Брошусь в Каму.

Я ее стала уверять, что не откажут, а если и откажут, то можно ведь и продолжать хлопоты. Над местным начальством существует ведь еще и московское. («А кто его, впрочем, знает, — думала я, — где оно сейчас, это московское начальство?») Повторяла я ей всякие пустые утешения. Бывают в жизни тупики, говорила я, которые только кажутся тупиками, а вдруг да и расступятся. Она меня не слушала — она была занята тем, что деятельно смотрела на дверь. Не поворачивала ко мне головы, не спускала глаз с двери даже тогда, когда сама говорила со мной.

— Тут, в Чистополе, люди есть, а там никого. Тут хоть в центре каменные дома, а там — сплошь деревня.

Я напомнила ей, что ведь в Чистополе ей вместе с сыном придется жить не в центре и не в каменном доме, а в деревенской избе. Без водопровода. Без электричества. Совсем как в Елабуге.

— Но тут есть люди, — непонятно и раздраженно повторяла она. — А в Елабуге я боюсь.

В эту минуту дверь парткабинета отворилась и в коридор вышла Вера Васильевна Смирнова, жена моего приятеля Вани Халтурина. С Верой Васильевной знакома я еле-еле, а с Ваней дружила издавна, еще в Ленинграде, еще чуть не со школьных времен. Ваня переехал в Москву и женился на Вере Смирновой. Теперь он в армии, а Вера Васильевна здесь, живет неподалеку, и я, бывает, забегаю к ней наведаться: нет ли писем от Вани.

Цветаева поднялась навстречу Вере Васильевне резким и быстрым движением. И взглянула ей в лицо с тем же упорством, с каким только что смотрела на дверь. Словно стояла перед ней не просто литературная дама — детская писательница, критик — а сама судьба.

Вера Васильевна заговорила не без официальной суховатости, и в то же время не без смущения. То и дело мокрым крошечным комочком носового платка отирала со лба пот. Споры, верно, были бурные, да и жара.

— Ваше дело решено благоприятно, — объявила она. — Это было совсем не легко, потому что Тренев категорически против. Асеев не пришел, он болен, но прислал письмо за. («Вот и разговор с Квитко», — подумала я.) В конце концов Совет постановил вынести решение простым большинством голосов, а большинство — за, и бумага, адресованная Тверяковой от имени Союза, уже составлена и подписана. В горсовет мы передадим ее сами, а вам сейчас следует найти себе комнату. Когда найдете, — сообщите Тверяковой адрес — и всё.

Затем Вера Васильевна посоветовала искать комнату на улице Бутлерова — там, кажется, еще остались пустые. Потом сказала:

— Что касается вашей просьбы о месте судомойки в будущей писательской столовой, то заявлений очень много, а место одно. Сделаем все возможное, чтобы оно было предоставлено вам. Надеюсь — удастся.

Вера Васильевна простилась и ушла в парткабинет заседать, а мы по лестнице вниз.

Я ничего ни от кого не слыхала ранее ни о грядущей столовой (какое счастье! керосин придется добывать только для лампы!), ни о месте судомойки, на которое притязает Цветаева. О, конечно, конечно, всякий труд почетен! И дай ей бог! Но неужели никому не будет стыдно: я, скажем, сижу за столом, хлебаю затируху, жую морковные котлеты, а после меня тарелки, ложки, вилки моет не кто-нибудь, а Марина Цветаева? Если Цветаеву можно определить в судомойки, то почему бы Ахматову не в поломойки, а жив был бы Александр Блок — его бы при столовой в истопники. Истинно писательская столовая.

— Ну вот видите, все хорошо, — сказала я, когда мы спустились на площадь. — Теперь идите искать на Бутлерову, а потом к Тверяковой.

И тут меня удивило, что Марина Ивановна как будто совсем не рада благополучному окончанию хлопот о прописке.

— А стоит ли искать? Все равно ничего не найду. Лучше уж я сразу отступлюсь и уеду.

— Да нет же! Найти здесь комнату совсем не так уж трудно.

— Все равно. Если и найду комнату, мне не дадут работы. Мне не на что будет жить.

Я стала ей говорить, что в Совете эвакуированных немало людей, знающих и любящих ее стихи, и они сделают все, что могут, а если она получит место судомойки, — то она и сын будут сыты.

— Хорошо, — согласилась Марина Ивановна, — я, пожалуй, пойду поищу.

— Желаю вам успеха, — сказала я, освобождая свою руку из-под ее руки.

— Нет, нет! — закричала Марина Ивановна. — Одна я не могу. Я совсем не понимаю, где что. Я не разбираюсь в пространстве.

Я попыталась объяснить ей, что мне непременно надо побывать дома. Что у меня хворает Женя. Что вообще я должна побыть с детьми. Что должна донести до дому мед — он детям обещан, и они ждут его.

— Хорошо, — согласилась Марина Ивановна с внезапной кротостью. — Я пойду вместе с вами, подожду, пока вы будете там возиться, а потом пойдем на Бутлерову.

Мы шли по улице Льва Толстого. Я вела под руку Марину Ивановну, а в другой руке держала стаканчик.

— Я знаю вас всего пять минут, — сказала Марина Ивановна после недолгого молчания, — но чувствую себя с вами свободно. Когда я уезжала из Москвы, я ничего с собой не взяла. Понимала ясно, что моя жизнь окончена. Я даже письма Бореньки Пастернака не захватила с собой… Скажите, пожалуйста, — тут она приостановилась, остановив и меня. — Скажите, пожалуйста, почему вы думаете, что жить еще стоит? Разве вы не понимаете будущего?

— Стоит — не стоит — об этом я давно уже не рассуждаю. У меня в тридцать седьмом арестовали, а в тридцать восьмом расстреляли мужа. Мне жить, безусловно, не стоит, и уж во всяком случае все равно — как и где. Но у меня дочка.

— Да разве вы не понимаете, что все кончено! И для вас, и для вашей дочери и вообще.

Мы свернули в мою улицу.

— Что — все? — спросила я.

— Вообще все! — Она описала в воздухе широкий круг своим странным, на руку надетым мешочком. — Ну, например, Россия!

— Немцы?

— Да, и немцы.

— Не знаю. Я не знаю, захватят ли немцы Россию, а если захватят, надолго ли. Я и об этом размышляю мало. Я ведь мобилизована. Мобилизованным рассуждать не положено. Сейчас на моем попечении двое детей, и я за них в ответе. За их жизнь, здоровье, покой, обучение, веселье.

Я рассказала ей, как, когда пароход наш еще недалеко отплыл от Москвы и качался, весь темный, в черной тьме, неподалеку от какой-то ТЭЦ, — немцы налетели на ТЭЦ и начали бомбить. Бомбили они не пароход, не нас, а ТЭЦ, но бомба легко могла угодить и в нас. При каждом взрыве пароход вздрагивал — весь, от носа до кормы — весь, вместе с нами. Я держала Женю на коленях, а Люшу за руку. Сказать по правде, боялась я отчаянно. Жила от вздрога до вздрога. Вспоминались слова Хемингуэя из романа «Прощай, оружие!»: «Сиди и жди, когда тебя убьют…» Сидела и ждала. «Насколько легче бойцам в окопах, — думала я тогда. — У них в руках винтовки, а не детские руки». Дети же не боялись, потому что привыкли верить, что если Ида рядом, то ничего худого случиться не может. В темноте я читала им на память пушкинского «Гусара». Собственно читала я для Люши — это ведь совсем не для четырехлетних! — но Женя заливался смехом, хохотал до слез, я еле удерживала его у себя на коленях, хохотал так буйно, так безудержно, что даже взрослые, совсем не расположенные смеяться, — и те в промежутках между разрывами смеялись (не над «Гусаром», — над Женей). Сейчас и он, и Люша знают уже всего «Гусара» наизусть. Четырехлетний Женя, ростом прекрохотный, с полуторагодовалого, а говорит длинными, законченными фразами, десятилетнему впору. В Чистополе хозяйские мальчики (двенадцати и четырнадцати лет) смотрят на него, как на дрессированного лилипута, ходят за ним по пятам, а он читает им:

Понюхал: кисло! что за дрянь?

Плеснул я на пол: что за чудо?

Прыгнул ухват, за ним лохань,

И оба в печь. Я вижу: худо!

Гляжу, под лавкой дремлет кот,

И на него я брызнул склянкой —

Как фыркнет он! я: брысь!.. И вот

И он туда же за лоханкой.

Я ну кропить во все углы

Сплеча, во что уж ни попало,

И все: горшки, скамьи, столы,

Марш! Марш! — все в печку поскакало…

— «Понюхал: кисло! что за дрянь?» — это стало поговоркой у Люши и Жени, — сказала я Марине Ивановне.

Она слушала меня безо всякого интереса. Так подошли мы к моей избе. Я предложила ей зайти, взглянуть на детей, но она сказала: «Нет, я лучше покурю на завалинке», — и села у наших ворот курить.

Стакан с медом встречен был ликованием. Оказалось, Ида выстояла в очереди керосин, и дети были накормлены настоящим обедом: щи и макароны. Ида попробовала накормить и меня, но от усталости я совсем не хотела есть: проклятая базедова и после операции давала себя знать слабостью, сердцебиениями. Прилечь бы!

Я высунулась в окно и предложила Марине Ивановне пообедать.

— Нет, нет, — сказала она, пахнув па меня папиросным дымом. — А вы будете заниматься своими детьми еще не очень долго?

Я переменила Жене компресс, измерила ему температуру. Слава богу, почти нормальная. Наскоро спросила у Люши английские слова, которые были заданы ей по книге — эту книгу (продолжение «Алисы в стране чудес») сунул мне на прощанье в чемодан Корней Иванович. Все это я делала дурно, торопливо, наспех — меня подстегивало нетерпение Цветаевой.

Под укоризненным Люшиным взглядом я вышла на улицу. Марина Ивановна сидела, прислонившись к стене, а рядом с нею разложены клубки шерсти: белый, голубой, желтый. Я никогда таких не видела. Словно это не шерсть, а нежный склубившийся дым — клубки, пушистые, мягкие, так и просились в руки, их так и хотелось гладить, будто цыплят, котят. Марина Ивановна вскочила, бросила папиросу, клубки засунула в свой мешочек и снова взяла меня под руку.

Я повела ее на улицу Бутлерова. (Великий русский химик родился в Чистополе.)

— Дети, дети, жить для детей, — заговорила Марина Ивановна. — Если бы вы знали, какой у меня сын, какой он способный, одаренный юноша! Но я ничем не могу ему помочь. Со мною ему только хуже. Я еще беспомощнее, чем он. Денег у меня осталось — предпоследняя сотня. Да еще если б продать эту шерсть. Если бы меня приняли в судомойки, было бы чудесно. Мыть посуду — это я еще могу. Учить детей не могу, не умею, работать в колхозе не умею, ничего не умею. Вы не можете себе представить, до какой степени я беспомощна. Я раньше умела писать стихи, но теперь разучилась.

(«Разучилась писать стихи, — подумала я,— это, наверное, ей только кажется. Но все равно — дело плохо. Так было с Блоком… незадолго до смерти».)

3

Мы шли по набережной Камы. Набережная — это просто болото, с перекинутыми кое-где через грязь деревянными досками. Мы то и дело отцеплялись друг от друга и шли порознь — я впереди, она за мною. Но в одном месте доски сдвоены, и мы снова оказались почти рядом. Слова Марины Ивановны напомнили мне о беспомощности Анны Андреевны — в последние годы я близко наблюдала ее быт в Ленинграде. Где-то она теперь, Анна Андреевна? Мне бы Люшу и Женю доставить своим родителям, а самой туда — там мое место. Уехала ли из Ленинграда Ахматова? Кто сейчас возле нее? Увидимся ли мы когда-нибудь?

(Откуда мне было знать: и двух месяцев не минует, как Анна Андреевна приедет сюда, в Чистополь, поселится у меня, и я поведу ее этой же дорогой, по этим же доскам, и скажу: «Вот здесь я шла с Мариной Ивановной». И умолкну, вспомнив продолжение.)

— Одному я рада, — сказала я, — приостановившись, — Ахматова сейчас не в Чистополе. Надеюсь, ей выпала другая карта. Здесь она непременно погибла бы.

— По-че-му? — раздельно и отчетливо выговорила Марина Ивановна.

— Потому, что не справиться бы ей со здешним бытом. Она ведь ничего не умеет, ровно ничего не может. Даже и в городском быту, даже и в мирное время.

Я увидела, как исказилось серое лицо у меня за плечом.

— А вы думаете, я — могу? — бешеным голосом выкрикнула Марина Ивановна. — Ахматова не может, а я, по-вашему, могу?

Я вовсе не думала, что она может. Я выговорила просто вслух — весьма некстати! — постоянную свою тревогу. Я и сама не могла бы — не будь со мною Иды, ее крестьянской выносливости, ее крестьянских умений (Ида была раскулаченная финка из-под Ленинграда). Не будь у меня денег Корнея Ивановича и прочной надежды, что он вытащит нас отсюда раньше, чем Кама станет, — вызовет куда-нибудь, где найдется для меня самостоятельный заработок.

Полминуты простояли мы молча, — Марина Ивановна тяжело дышала после крика — потом двинулись дальше. Мне стало стыдно: она так нуждалась в полноте участия! а я, своей мыслью не о ней, причинила ей боль. Мы свернули с набережной в узкую улицу. Нравилось мне это место более других: чище.

— Вот и Бутлерова, — сказала я.

— Какая ужасная улица, — сразу отозвалась Марина Ивановна. — Я не могу тут жить. Страшная улица.

— Хорошо, поищем другую. Но сейчас зайдем на минутку к моим знакомым, Шнейдерам. Посоветуемся. Вам они будут рады, за это ручаюсь. Они уже огляделись вокруг — посоветуют, где искать.

Ручалась я за Шнейдеров — Михаила Яковлевича и жену его, Татьяну Алексеевну Арбузову, с полной ответственностью, хотя знала их мало, или, точнее, недолго. С Михаилом Яковлевичем познакомилась в 1939 г. в Крыму, в одном из туберкулезных санаториев, где умирал — и вскоре умер — мой молодой друг, поэт и критик, Мирон Левин. Там лечился тогда и тяжко больной Михаил Яковлевич (специалист по кинодраматургии). Он был чуть не вдвое старше Мирона, а потому туберкулезный процесс развивался у него медленнее, Там, в уходе за Мироном, мы и подружились. Потом я уехала в Ленинград, и встретились мы снова уже во время войны, 28 июля 41-го года, на пароходе. Здесь он познакомил меня со своей женой, Татьяной Алексеевной (в прошлом женой Арбузова, в будущем — Паустовского). И Михаил Яковлевич и Татьяна Алексеевна в трудном нашем пути поразили меня своей сердечностью, а Татьяна Алексеевна к тому же — энергией, спокойствием и физической силой. По правде сказать, если б не она — вряд ли благополучно бы завершилось наше путешествие. В Нижнем, при пересадке на другой пароход, оказалось, что даже с помощью Иды — она тащила на спине и в руках наши вещи, да и Люша несла один чемодан — ни я, ни дети не в силах выбраться вместе с толпой и сквозь толпу с парохода на берег. Два потока — выходивших и валом валивших навстречу — крутили нас, толкали, швыряли. Я беспомощно моталась на нетвердых ногах, прижимая к себе Женю и держа за руку Люшу. (Сколько я видела потом в Ташкенте детей, потерявшихся при таких пересадках! Не под бомбами даже, а просто в дороге! Станция, вокзал, пристань… Детей, разлученных с матерями на годы, а порой навсегда.) Вот тут и пришла мне на выручку большая, сильная, добрая Татьяна Алексеевна. Хотя она ничего не давала нести своему больному мужу, хотя сама волокла на плечах тяжелый тюк, — она вырвала у меня из рук Женю, вышла на берег, передала Иде и еще раз успела вернуться на наш пароход и вывести за собой сквозь толпу на берег меня и Люшу. А ведь суда — как эшелоны— двигались в ту пору без расписания, и каждая лишняя минута могла обернуться для нее разлукой с мужем.

И в Чистополе, в заботах о больном, харкающем кровью Михаиле Яковлевиче, она находила время и силы, чтобы забежать к нам и преподнести то мыло, то коробок спичек, то леденцы. Жили Шнейдеры бедно и трудно, надеяться тут на какую-нибудь работу и им было нечего, но я ни разу не слыхала от них ни единого жалкого слова.

Итак, я твердо знала, что веду Марину Ивановну к людям сердечным и деятельным, но и я не ждала такого приема, какой они оказали ей. Татьяна Алексеевна сразу и не без торжественности поблагодарила меня за то, что я привела к ней столь дорогую гостью. «Всю жизнь мечтала познакомиться с Мариной Цветаевой», — сказала она и точно пароль прочитала строку: «У меня в Москве купола горят…» Освободив Цветаеву от пальто и мешочка и усадив ее за стол, Татьяна Алексеевна спросила:

— Скажите, Марина Ивановна, как вы могли в 16-м году провидеть близкую смерть Блока?

Думали — человек!

И умереть заставили.

Умер теперь. Навек!

— Плачьте о мертвом ангеле! —

Откуда взялось у вас это предчувствие?

— Из его стихов, конечно, — ответила Марина Ивановна. — Там все написано.

Через 10 минут на столе, застланном ослепительно белой наволочкой (в комнате все сверкало, как в хорошей больничной палате: Татьяна Алексеевна, добиваясь антисептики, мыла пол и окна ежедневно), на столе стояли: кипящий чайник, аккуратными ломтями нарезанный черный хлеб и, вместо сахара, — леденцы. Марина Ивановна пила большими глотками чай, отложив папиросу, а Михаил Яковлевич умоляюще глядел на нее блестящими больными глазами, просил ее курить, не стесняясь его непрерывного кашля. Спокойно, весело, плавно двигалась по комнате полная, светловолосая Татьяна Алексеевна, расставляя раскладушку и расправляя простыни. «Ни в какое общежитие мы вас больше не пустим, — говорила она. — Там грязно и тесно. Вы будете у нас читать стихи, потом обедать, потом спать. Утром пойду с вами вместе искать комнату — поближе к нам, — у меня на примете их несколько. Я здесь всех хозяев изучила. Стихи будете читать нам о Блоке, это мои любимые, а потом какие хотите… А найдем комнату — пропишетесь и съездите в Елабугу за сыном…»

Марина Ивановна менялась на глазах. Серые щеки ее обретали цвет. Глаза из желтых превращались в зеленые. Напившись чаю, она пересела на колченогий диван и закурила. Сидя прямо, с интересом вглядывалась в новые лица. Я же, глядя на нее, старалась сообразить, сколько ей может быть лет. С каждой минутой она становилась моложе.

— Вы встретили меня с таким благородным радушием, — сказала Марина Ивановна, обращаясь к хозяевам дома, — что я чувствую себя обязанной рассказать вам свою историю.

«Начало неудачное, — подумала я. — Они — как и я — отлично знают, что Цветаева — зачумленная. И не по неведению встретили ее столь радушно».

Новыми для меня в ее истории были: отчетливость в произнесении слов, соответствующая отчетливой несгибаемости прямого стана, отчетливая резкость внезапных движений, да еще та отчетливость мысли, с какой она, судя по рассказу, понимала, как жестоко заблуждаются муж и дети, жаждущие возвратиться на родину. Там понимала, каково здесь.

— Сергей Яковлевич принес однажды домой газету — просоветскую, разумеется, — где были напечатаны фотографии столовой для рабочих на одном из провинциальных заводов. Столики накрыты тугими крахмальными скатертями, приборы сверкают, посреди каждого стола — горшок с цветами. Я ему говорю: а в тарелках — что? А в головах — что?

Спрашивала она уже не у Сергея Яковлевича, а, скорее, у нас, и эти настойчивые «что», нарушая мерность речи, выскакивали из ее уст с оглушительной внезапностью, как из бутылок — пробки.

— А в будущем — что́?

Она досказала свою историю до дня ареста дочери, а затем мужа, то есть до осени 1939 года. Произнесла последнюю фразу скороговоркой и умолкла. И, когда она умолкла, ни один из нас не решился просить о продолжении. Жестокостью было бы заставить ее договаривать.

— Прочитайте стихи к Блоку, — попросила Татьяна Алексеевна.

— Старье. Не хочу. Я вам прочитаю «Тоску по родине».

Я смотрела не на нее, а в окно. Не видя, лучше слышишь.

Тоска по родине! Давно

Разоблаченная морока!

Мне совершенно всё равно —

Где совершенно одинокой

Быть, по каким камням домой

Брести с кошелкою базарной

В дом, и не знающий, что — мой,

Как госпиталь или казарма.

Мне всё равно, каких среди

Лиц — ощетиниваться пленным

Львом, из какой людской среды

Быть вытесненной — непременно —

В себя, в единоличие чувств.

Камчатским медведём без льдины

Г_д_е не ужиться (и не тщусь!),

Г_д_е унижаться — мне едино.

Не обольщусь и языком

Родным, его призывом млечным.

Мне безразлично — на каком

Непонимаемой быть встречным!

Тут она замолчала. Это «Мне безразлично — на каком» произнесено было с великолепным презрением. Вызывающе. Со страстной надменностью. Стихотворение оборвала внезапно, словно недокуренный окурок отбросила.

— Не хочу. Простите меня. Я вам вечером почитаю что-нибудь другое, например, «Поэму Воздуха». Вы, верно, совсем не знаете моих поэм?

Нет, мы не знали. Что поэмы! В то время мы не знали девяти десятых Цветаевой. Не знали «Стола». Не знали «Куста». Не знали «Попытки ревности». Не знали — совсем не знали! — ее гениальной прозы. Все это, украденное у нас, хранившееся за тридевять земель, на протяжении десятилетий доходило только до редких избранных, а в самиздат и в печать начало пробиваться украдкой, урывками лишь во второй половине пятидесятых годов.

И только тогда, в пятидесятых, услышала я конец «Тоски по родине» и поняла, почему в отчаянье, в Чистополе, она не пожелала прочитать нам дальнейшее четверостишие. Ведь там после всех неистовых отречений, после всех не, содержится в последнем четверостишии как бы некое да, утверждение, признание в любви.

Всяк дом мне чужд, всяк храм мне пуст,

И все равно — и все едино.

Но если по дороге — куст

Встает, особенно — рябина… —

если встает на пути рябиновый куст, то вместе с ним, вопреки всему выкрикнутому выше встает и тоска по родине, — та самая, которую она столь энергично и презрительно только что объявила «Разоблаченной морокой».

Пока Цветаева читала, я пыталась понять, чье чтение вспоминается мне сквозь ее интонации. Вызов, властность — и какое-то воинствующее одиночество. Читая, щетинится пленным царственным зверем, презирающим клетку и зрителей.

Не обольщусь и языком

Родным, его призывом млечным.

Мне без-раз-лич-но — на каком

Непонимаемой быть встречным!

Вспомнила! Маяковский. Когда-то, в детстве, в Куоккале, я слышала Маяковского. Он читал моему отцу «Облако в штанах». И так же щетинился пленным зверем — диким, не усмиренным, среди ручных.

Она обещала почитать еще — не сейчас, а попозже. Условились мы так: сейчас я пойду на телеграф и дам телеграмму в Елабугу ее сыну. Она продиктовала мне адрес и текст: «Ищу комнату, скоро приеду». Потом зайду в общежитие, разыщу там некую Валерию Владимировну (Марина Ивановна ночевала в одной комнате с ней) и предупрежу ее, что сегодня Цветаева ночевать не придет. Пока Марина Ивановна будет отдыхать на раскладушке у Шнейдеров, Татьяна Алексеевна наведается неподалеку к знакомой хозяйке узнать о комнате. А в 8 часов вечера снова приду я — и тогда Марина Ивановна прочтет нам «Поэму Воздуха». Я же прочту последние из мне известных стихов Пастернака. (В Переделкине Борис Леонидович подарил Корнею Ивановичу «Иней», «Сосны», «Опять весна». Я тогда же переписала их в свою тетрадь и, уезжая, взяла с собою.)

На почте телеграмму я отправила быстро, а вот в очереди «до востребования» простояла долго. На моих глазах редкие, редчайшие счастливицы получали треугольник или квадратик, а большинству — и мне — ничего, ни от кого, ниоткуда. Это безвестие, это молчание — оно было красноречивее любой сводки. Ведь не могли же все умереть сразу или все забыть меня сразу! Молчание означало: всюду на нашей земле несмолкаемый грохот. Бомбы, пули, гранаты, орудия, танки.

4

Я вышла с почты, оглушенная неудачей. Я так ждала тогда вестей, а их не было. Я еще не понимала в ту пору, что безвестие — великое благо. Когда я выбралась, наконец, из Чистополя и вести градом посыпались на меня, они были такие: мой младший брат, Женин отец, убит под Москвой. Мой первый муж, Люшин отец, погиб в Ленинграде. Мои киевские родные, спасаясь от немцев, выехали с последним эшелоном — иначе погибнуть бы им в Бабьем Яру! — но гибель в виде тифа настигла их в пути: старики умерли на вокзальном полу маленькой железнодорожной станции. Мой Ленинград — обстреливаемый, взрываемый — вымерзал, вымирал, превращался в город-морг.

…Покинув почту, я с трудом припомнила, куда собиралась. Да, Марина Ивановна просила зайти в общежитие и там предупредить, что ночевать она останется у Шнейдеров. Но в общежитие мне идти не понадобилось: у дверей почты я встретила Валерию Владимировну и передала ей поручение. Она же в ответ сообщила приятную новость: Зинаида Николаевна Пастернак намерена приобрести у Марины Ивановны за 200 рублей клубки шерсти[43].

Я поплелась домой. Признаюсь, меня туда не тянуло. В Чистополе меня удручала грязь. Нашу комнату мы кое-как обороняли, но двор, но кухня, но хозяйская половина избы! На потрескавшихся от зноя досках забора сидят, лениво перелетая с места на место, жирные зеленые мухи. Ими, словно гнойниками, усеян забор. Во дворе грязь по колено: спасают досточки. Хлев сотрясается: несчастная грязная корова чешет себе спину о стенки, будто не корова она, а свинья. Хозяйка надаивает молоко в грязный подойник. В кухне висят полотенца — и не какие-нибудь, а вышитые, — но хозяйские сыновья отирают о них не только руки, но, случается, прибегая со двора, и ноги. Обижаться грех: хозяева дружат с Идой, ласковы с детьми, мальчики угощают Женю и Люшу то морковкой, то репой прямо с огорода, но грязь, грязь наводит на душу тоску и уныние.

Стыдись: ведь это не кровь, а всего только грязь! Черная липкая грязь, а не кровь, уходящая в землю или лужами стынущая на камнях и асфальте.

Возвращаясь домой, я на набережной увидела старуху. Она стояла крестясь. Я посмотрела кругом: нет, церкви тут нет. Старуха молилась почтовому ящику. Упала перед ним на колени. (Он приколочен к прогнившему столбу.) Сыновья? Четверо сыновей под пулями неведомо где или один-единственный? Она хваталась руками за столб, пытаясь встать. Я помогла ей подняться. Провалившиеся глаза с черными обводинами — глаза, обезумевшие от ожидания. Похожи на те — в тюремных очередях.

Дома — благополучие. Я проглотила холодные макароны. Ида играет с хозяйкой в карты, и Женя, в шерстяных носках и с компрессом на шее, крутится возле. Люша занята штопкой: натянула чулок на большую деревянную ложку — хозяйкин подарок. Мы уселись с ней рядом на лавочку. Но пробыли одни мы недолго: Люша издали увидела шагающего к нам Петра Андреевича Семынина.

— Он двухголовый, мама, смотри! — у него две головы!

По нашей улице, к нашей избе, шел мой приятель, поэт Петр Семынин, не взятый ни и армию, ни в ополчение из-за болезни глаз. Он нес на плечах своего маленького сына. Опустив Сашу на землю, сел рядом со мною. Кто-то сказал ему, что я повела Цветаеву искать комнату, и он зашел спросить, отыскалось ли что-нибудь. Я рассказала, как обстоят дела.

— Знаете, на кого вы похожи? — сказала я. — Небритый, загорелый дочерна, да еще в черной рубахе с закатанными рукавами? Вы, когда несете вашего златокудрявого красавца, похожи на ворюгу-цыгана, укравшего городского мальчика. Уж очень красив. Маленький лорд Фаунтлерой — не иначе. Только вот кружевного воротника не хватает и бархатной курточки.

Саша, молча выпросив у Люши деревянную ложку, молча колотил ею по скамье. Красивее ребенка я не видывала. Золотые кудри. Белое нежное лицо. Черные глаза, черные брови под золотыми кудрями и черные ресницы в пол-лица.

Петр Андреевич не улыбнулся в ответ.

— Что, сводка опять плохая? — спросила я.

Он кивнул.

— Такая, как вчера?

— Хуже.

Потом он рассказал мне о заседании Совета эвакуированных — он, оказывается, член Совета и был там. Сначала вызвали Марину Ивановну — она была приглашена заранее — и попросили объяснить, почему она хочет переселиться из Елабуги в Чистополь? Семынин считал этот вопрос бесстыдным, издевательским. Ведь мы не следственные органы, не милиция, ведь это уже не вопрос, а допрос! — повторял он мне. — Какое кому дело, почему и где она хочет жить? Марина Ивановна отвечала механическим голосом, твердила одни и те же заученные наизусть слова: «В Елабуге есть только спиртоводочный завод. А я хочу, чтобы мой сын учился. В Чистополе я отдам его в ремесленное училище. Я прошу, чтобы мне предоставили место судомойки…» Она ушла, и мы приступили к обсуждению. Прочли вслух письмо Асеева: поддерживает просьбу Цветаевой. Потом самым мерзким образом выступил Тренев. Сообщил, что у Цветаевой и в Москве были, видите ли, «иждивенческие настроения»… Да ведь она, не покладая рук, переводила! Потом счел нужным напомнить товарищам, что время, видите ли, военное, а муж Цветаевой, видите ли, арестован и дочь — тоже, и опять — время военное, бдительность надо удвоить, все они недавние эмигранты, муж Цветаевой в прошлом белый офицер. Если правительство сочло нужным отправить Цветаеву в Елабугу, то пусть она там и живет, а мы не должны вмешиваться в распоряжения правительства… Омерзительная демагогия… Меня тошнит до сих пор. При чем тут правительство? При чем тут военное время? Это просто Литфонд решил, что Чистополь переполнен, и начал заселять литераторами следующий город… Очень толково возражали Треневу Борис Абрамович Дерман, Вера Смирнова, ну и я сказал несколько слов. Потом проголосовали. Тренев остался в ничтожном меньшинстве, почти все голоса были за.

Петр Андреевич встал и снова поднял Сашу на плечи. Маленький лорд Фаунтлерой ни за что не хотел отдавать Люше ложку — молча, но неколебимо. Отдал наконец.

Мы с Люшей проводили обоих до угла.

— Хорошо, что вы были там, — сказала я Петру Андреевичу на прощанье. — Помогли управиться с Треневым.

— Все равно тошнит, — ответил Семынин.

Посидев еще немного с Люшей, я прихватила стихи Пастернака и отправилась к Шнейдерам. Кроме стихов я несла Марине Ивановне добрую весть: найдена покупательница на клубки. Но у Шнейдеров, куда я пришла ровно в 8, ждал меня, к моему удивлению, неприятный сюрприз: Марины Ивановны там не оказалось. После моего дневного ухода она полежала там, отдохнула, пообедала, а потом заявила вдруг, что ей надо с кем-то срочно повидаться в гостинице. Татьяна Алексеевна ее проводила. К 8 часам Марина Ивановна обещала вернуться и заночевать. «Не заблудилась ли на обратном пути?»— спросила я. «Нет, она сказала, ее проводят».

Ждали мы до половины одиннадцатого. Михаил Яковлевич в пижаме лежал на своей коечке. Температура выше 38. Татьяна Алексеевна раза два выходила навстречу. Я видела, что Михаилу Яковлевичу невмоготу: красными пятнами жара пылало изможденное лицо. Мне было пора. После десяти в Чистополе глубокая ночь. Мы условились так: сейчас я уйду, а утром сбегаю в общежитие и узнаю: все ли благополучно; воротилась ли туда ночевать Марина Ивановна? И извещу Шнейдеров.

Утром я отправилась рано. На пороге общежития встретила меня та же Валерия Владимировна. Встретила словами:

— А я к вам.

Марина Ивановна ночевала в общежитии. Утром уехала срочно в Елабугу. Решила так: перевезет сына в Чистополь, комнату искать вместе и, найдя, окончить дело с Тверяковой.

«Что же, это разумно, — писала я Татьяне Алексеевне, посылая к ней Люшу. — Сын лучше, чем мы, поймет, какая комната им нужна».

…Насколько я могу рассчитать, уехала Цветаева из Чистополя 28 августа. А через несколько дней все на той же почте, в очереди к тому же окошечку, услышала я страшную новость: приехал из Елабуги сын Марины Ивановны, Мур, явился к Асееву с письмом и сказал:

— Мама повесилась.

5

Марина Цветаева покончила с собой, как известно, 31 августа 41-го года.

Я сделала свою запись о встрече с ней уже после известия о гибели, 4 сентября. И четыре десятилетия в ту свою тетрадь не заглядывала. Так, иногда, если заходил при мне разговор о Цветаевой, рассказывала, что вспоминалось. Очень запомнила я мешочек у нее на руке. Я только потом поняла — он был каренинский. Из «Анны Карениной». Анна Аркадьевна, когда шли и шли мимо нее вагоны, сняла со своей руки красный мешочек. У Цветаевой он был не красный, бесцветный, потертый, поношенный, но похожий. Чем-то — не знаю, чем — похожий. В Чистопольской моей тетради, после известия о самоубийстве так и написано:

«Я увидела женщину с каренинским мешочком в руках».

Перечитать старую тетрадь и вспомнить все досконально и по порядку побудили меня два документа. Один напечатанный, другой нет.

Начну с напечатанного.

Попалась мне в руки книга, выпущенная в Париже, под. редакцией Г. Струве и Н. Струве в издательстве YMCA-Press: «М. Цветаева. Неизданные письма». Привожу отрывки из «Записной книжки» Марины Цветаевой со стр. 629–631.

«Возобновляю эту записную книжку 5 сент. 1940 г. в Москве.

О себе. Меня все считают мужественной. Я не знаю человека робче, чем я. Боюсь всего. Глаз, черноты, а больше всего — себя, своей головы, если эта голова — так преданно мне служащая в тетради и так убивающая меня в жизни. Никто не видит, не знает, что я год уже (приблизительно) ищу глазами — крюк…»

Тут остановимся. Повторим: «…я год уже (приблизительно) ищу глазами — крюк…»

Запись сделана 5 сентября 1940 года. Что же такое — год назад? 27 августа предыдущего года была арестована дочь Цветаевой Ариадна. Аля. А 10 сентября — муж, Сергей Яковлевич Эфрон. Вот с какого времени она начала искать глазами крюк: со времени этих двух разлучений. Увели дочь — в тюрьму, в лагерь, в ссылку. Увели мужа — на казнь.

Читаем дальше:

«<…>Я год примеряю смерть. Всё уродливо и страшно. Проглотить — мерзость, прыгнуть — враждебность, исконная отвратительность воды. Я не хочу пугать (посмертно), мне кажется, что я себя уже — посмертно — боюсь. Я не хочу умереть. Я хочу не быть. Вздор. Пока я нужна… но, господи, как я мала, как я ничего не могу! Доживать — дожёвывать. Горькую полынь».

Прочитав эти слова «как я ничего не могу», я отложила книгу и прислушалась. Из дальней дали донесся до меня тот, прозвучавший на Каме, сорокалетней давности, крик:

— А вы думаете, я — могу?

Какая она была мужественная и как много она могла — не требуется доказывать: перед нами ее могущественная поэзия, ее проза, вся ее мученическая, мужественная жизнь.

Но и богатырским силам приходит конец. В эмиграции она была бедна и одинока, но ее хоть печатали. Дома же, кроме переводов, не напечатали после ее возвращения почти ничего. А конец — конец силам наступил, я думаю, осенью 1939 года, и мои скудные воспоминания следовало бы озаглавить не «Предсмертие», но «После конца».

После ареста Али, после гибели мужа силам уже пришел конец. А тут после конца — война, эвакуация, безысходная нищета, новые унижения, Елабуга, Чистополь…

«Почему вы думаете, что жить еще стоит? Разве вы не понимаете будущего?»

«Нет будущего, нет России».

«Я когда-то умела писать стихи, теперь разучилась…»

«Какая страшная улица…» «Я ничего не могу…» «Мыть посуду я еще могу…»

… Второй документ не напечатан. По цепочке смертей и неожиданных наследований, лег на мою ладонь листок. Легонький листок бумаги — даже не листок — половинка листа, вырванного из школьной тетради. Резким, отчетливым, размеренным, твердым почерком, словно попирающим ничтожную бумажонку, выведено на листе:

Столовая открылась в ноябре. Меня в это время в Чистополе уже не было. Кто получил место судомойки, на которое притязала Цветаева, мне неизвестно.

Октябрь — декабрь 1981 г.

Переделкино

Арсений Тарковский

ПАМЯТИ МАРИНЫ ЦВЕТАЕВОЙ

Друзья, правдолюбцы, хозяева

Продутых смертями времен,

Что вам прочитала Цветаева,

Придя со своих похорон?

Присыпаны глиною волосы,

И глины желтее рука,

И стало так тихо, что голоса

Не слышал я издалека.

Быть может, его назначение

Лишь в том, чтобы, встав на носки,

Без роздыху взять ударение

На горке нечетной строки.

Какие над Камой последние

Слова ей на память пришли

В ту горькую, все еще летнюю,

Горячую пору земли,

Солдат на войну провожающей

И вдовой, как родная мать,

Земли, у которой была еще

Повадка чужих не ласкать?

Всем клином, всей вашей державою

Вы там, за последней чертой

Со всей вашей правдой неправою

И праведной неправотой.

Примечания

(в книге напечатаны внизу страницы)

1

Роскошь (франц.).

2

После меня хоть потоп (франц.).

3

Общественно-политическое направление, утверждавшее своеобразие России, отличие ее пути и от Европы, и от Азии.

4

Сезам, откройся! (нем.).

5

А. И. Цветаева — сестра.

6

Помни о смерти (лат.).

7

Вариант заголовка — «Пожалей…» (Прим. сост.)

8

Вариант строки: — Всполохи заревые! (Прим. сост.)

9

Скобки в заголовках везде авторские. (Прим. сост.)

10

Ударяются и отрываются первый, четвертый и последний слоги: На́ — берегу́ — реки́. (Прим. авт.)

11

Немножко, чуточку (нем.).

12

Врач из поликлиники Литфонда.

13

Мариэтта Сергеевна Шагинян.

14

Серафима Ивановна Фонская, директор голицынского Дома творчества.

15

Цветаева уехала из Голицына в Москву 7 июня 1940 г.

16

А все же кое-что здесь было… (франц.).

17

В отца я статью,

Серьезным отношеньем к жизни (нем.).

18

Рильке.

19

Когда Иван Великий ударил меня по сердцу (нем.).

20

Сергей Яковлевич Эфрон.

21

Зинаида Митрофановна Ширкевич, подруга Е. Я. Эфрон.

22

Н. И. Вильмонт — переводчик, литературовед.

23

Без даты, черновик

24

Обеспеченность, гарантия (франц.).

25

За свой счет (франц.).

26

Обратную дорогу (нем.).

27

Поэт-переводчик.

28

Возглавлял татарскую писательскую организацию.

29

H. Н. Асеев.

30

Одна из сестер — жена Асеева.

31

Отрывки из книги «Скрещение судеб» (М., 1988).

32

Зинаида Николаевна Пастернак.

33

В 1939 г. в № 10 журнала «Revue de Moscou» были опубликованы три стихотворения Лермонтова, переведенные М. И. на французский язык.

34

Из книги «Избранные работы о литературе» (М., 1988).

35

Потом она сама переписала всю «Поэму Горы» и подарила автограф Елене Ефимовне.

36

Опубликовано в кн.: Цветаева Анастасия. Воспоминания. Изд. 3-е, доп. М.; 1983, с. 757.

37

Из книги «Избранное» в 2-х т. T. 1 (М., 1987).

38

Двухлетие въезда — возвращение М. Цветаевой из эмиграции в Россию.

39

С. Д. Гуревич (1903–1952) — друг А. С. Эфрон, работал в Жургазе. Арестован в 1950, расстрелян в 1952 году.

40

H. Н. Насонова-Сеземан и ее муж журналист Н. А. Клепинин, недавно приехавшие из Франции. Они занимали в Болшево полдачи, вторую половину занимали Эфроны. Оба арестованы в 1939 году и расстреляны.

41

К. М. Эфрон (1915—?) — племянник С. Я. Эфрона.

42

И. Д. Гордон (1907–1969) — режиссер-монтажер и старший преподаватель ВГИКа, в то время находился в лагерях на Колыме.

43

Борис Леонидович находился в то время в Москве, а в Чистополь прибыл лишь во второй половине октября 41-го года.

Комментарии

(расположены отдельным блоком в конце книги)

1

«Писала я на аспидной доске…» (с. 33). Это стихотворение, так же как следующее «Тебе — через сто лет» (с. 34), не входило ни в сборник «Ремесло», ни в сборник «После России». Первое написано в 1920, второе — в 1919 г. Таким образом, Цветаева не следует и хронологии. Можно предположить — это два посвящения; первое — Сергею Эфрону («Внутри кольца» — внутри обручального кольца было выгравировано имя мужа и дата свадьбы), второе — читателю. В ранней черновой тетради 1919 г. есть такая запись: «Вчера целый день думала о том — через сто лет — и писала ему стихи. Стихи написаны — он будет».

2

Пригвождена (с. 36). Новый цикл, созданный в 1940 г.

3

Земное имя (с. 41). Над этим стихотворением Цветаева упорно работала в 1940 г., в частности, над третьей строфой. «Трудность этих стихов… все стихи.-.; только стон и зов».

4

Леонардо (с. 44). Первоначально цикл имел заголовок «Ученик» и был посвящен князю Волконскому. В 1940 г., взяв из семи четыре стихотворения, Цветаева дала циклу новое название — «Леонардо».

5

Марина (с. 50). Цветаева берет в сборник три из четырех стихотворений цикла. Посвящен Марине Мнишек. «…Если бы я писала ее историю…то написала бы себя, то есть не авантюристку, не честолюбицу и не любовницу: себя — любящую и себя — мать. А скорее всего: себя — поэта», — говорила Цветаева.

6

Разлука (с. 55). В сборник вошли четыре из восьми стихотворений цикла. Цикл обращен к мужу.

7

Вифлеем (с. 72). Одно из двух стихотворений, случайно, по словам Цветаевой, не вошедших в «Стихи к Блоку».

8

Рассвет (с. 76). Вновь составленный в 1940 г. цикл стихов. Здесь проходит рубеж между стихами, написанными в России (из сборника «Ремесло»), и «После России», написанными за границей.

9

Земные приметы (с. 80). Цикл создан в 1940 г.

10

Провода (с. 114). Цикл стихов, посвященный Борису Пастернаку. Он создан в самый разгар переписки между двумя поэтами, начавшейся сразу по отъезде Цветаевой из России. «Ты мой вершинный брат, — писала Цветаева. — Все остальное в моей жизни аршинное».

11

Пражский рыцарь (с. 164). В Праге, над Влтавой, поставлен памятник легендарному герою Чехии, рыцарю Брунсвику. Цветаева находила сходство между «пражским рыцарем» и собою. Для нее он был сердцем Праги, ее центром. К Праге, к Чехии, после переезда в Париж, Цветаева относилась с неизменной нежностью. К местам своей души, наряду с Тарусой, Коктебелем, всегда относила и чешские леса.

12

Стр. 191, 193, 194. Стихи «Двух — жарче меха! рук — жарче пуха!..», «Ушел — не ем…», «— Пора! для этого огня…» посвящены Е. Б. Тагеру. Евгений Борисович Тагер (1906–1984) — литературовед, доктор филологических наук. Их короткая дружба, а точнее короткое увлечение Марины Цветаевой, относится к тому роду ее увлечений, о которых сама она говорила: «Все началось и кончилось без вас!»

13

Стр. 195. Вера Яковлевна Эфрон, старшая сестра Сергея Яковлевича Эфрона, мужа Цветаевой. В то время работала в Государственной библиотеке имени Ленина.

14

Стр. 195. Виктор Викторович Гольцев — составитель и редактор антологии грузинской поэзии. Марина Цветаева была с ним знакома еще в двадцатых годах по студии Вахтангова, где работала сестра Гольцева актриса Вера Гольцева (Яблонская). Желая помочь М. И. Цветаевой, В. В. Гольцев дает ей переводы Важа Пшавелы. Известны еще два письма Цветаевой Гольцеву. В них — денежные расчеты, сетования на житейские невзгоды, вопросы делового характера.

15

Стр. 197. Вера Александровна Меркурьева, поэтесса. Узнав о приезде Марины Цветаевой в СССР и о ее бедственном положении (арест дочери, мужа) она первая обратилась к ней с письмом, предлагая возобновить знакомство.

16

Стр. 198. Николай Яковлевич Москвин, писатель. С ним и его женой Татьяной Кваниной Цветаева познакомилась в Голицынском Доме творчества. И подружилась, особенно с Таней. Т. Кванина рассказала об этой дружбе в воспоминаниях, опубликованных в журнале «Октябрь» за 1982 г.

17

Стр. 204. Ольга Мочалова, поэтесса. Относилась к Цветаевой весьма сдержанно, отзывалась не очень лестно.

18

Стр. 208. До письма к Павленко Цветаева обращалась к Фадееву. Вот его ответ, датированный 17 января 1940 г.:

«Тов. Цветаева! В отношении ваших архивов я постараюсь что-нибудь узнать, хотя это не так легко, принимая во внимание все обстоятельства дела. Во всяком случае постараюсь что-нибудь сделать.

Но достать Вам в Москве комнату абсолютно невозможно. У нас большая группа очень хороших писателей и поэтов, нуждающихся в жилплощади. И мы годами не можем достать им ни одного метра.

Единственный выход для Вас: с помощью директора Дома отдыха в Голицыно (она член местного, поселкового совета) снять комнату или две в Голицыно. Это будет стоить Вам 200–300 рублей ежемесячно. Дорого, конечно, но при Вашей квалификации Вы сможете много зарабатывать одними переводами — по линии издательств и журналов. В отношении работы Союз писателей Вам поможет. В подыскании комнаты в Голицыно Вам поможет Литфонд. Я уже говорил с тов. Оськиным (директор Литфонда), к которому советую Вам обратиться.

А. Фадеев».

Через полгода Цветаева обращается к Павленко. Она передает это письмо через Бориса Пастернака, Кстати, именно Павленко сказал когда-то Пастернаку: «Зря привезли в СССР Куприна, надо бы Бунина или Цветаеву», но помочь Марине Ивановне не захотел или не смог и он. Отсюда взрыв отчаяния и негодования в письме от 14 сентября, адресованном В. А. Меркурьевой (с. 217). Оно написано как ответ, но трудно поверить, что доброй души человек, принимавший такое участие в судьбе М. Цветаевой, мог бы ей написать столь резкое письмо. Скорее всего, это воображаемый диалог, ответ всем, от Фадеева до Фонской, действовавшей по указке сверху,

19

Стр. 220. Елизавета Яковлевна Эфрон — сестра Сергея Яковлевича, приютившая Марину Ивановну и Мура в своей маленькой квартирке в Мерзляковском переулке и сохранившая позже все ее бумаги, которые привез из Елабуги сын после гибели матери. У нее жила и вернувшаяся из ссылки Ариадна Сергеевна Эфрон.

20

Стр. 230. Из открытки, от 6 декабря, адресованной Татьяне Кваниной, видно, что Цветаеву одолевают заботы об Але. Незадолго до этого сотрудники НКВД на квартире в Мерзляковском переулке в присутствии Елизаветы Яковлевны Эфрон и Марины Ивановны распечатали Алин дорожный сундук и чемодан и вынули оттуда ее личные вещи. Алю собирали в дорогу, в ссылку, это было ясно. И вот Марина Ивановна торопится снарядить ее в нелегкий путь. 27 января ей скажут в окошечко тюрьмы: «Выбыла!»

21

Стр. 237. Стихи «Все повторяю первый стих…» обращены к Арсению Тарковскому. Обратив внимание на его переводы, познакомившись с молодым поэтом, Цветаева одарила его дружбой. Его стихотворение, которое начиналось:

Стол накрыт на шестерых —

Розы да хрусталь…

А среди гостей моих —

Горе да печаль… —

вдохновило Цветаеву на стихи, ставшие последними в ее жизни.

22

Стр. 238. В письме Але Цветаева называет Мулю — С. Д. Гуревича, которого любила Аля и за которого собиралась выйти замуж. Поездка его к Але не состоялась. В 1950 г. С. Д. Гуревича (он в это время работал в ТАСС) арестовали. В 1952 г. он был расстрелян.

23

Стр. 242. На свое письмо Имамутдинову Цветаева не получила ответа. К этому времени были арестованы почти все крупные писатели Татарии. Об обстановке в этой республике, о массовых репрессиях в ней рассказала Е. Гинзбург в документальной повести «Крутой маршрут».

24

Стр. 244. Асеевы не взяли к себе сына Цветаевой. Они помогли ему уехать в Москву, к тетке Е. Я. Эфрон.

Content

Где отступается Любовь

«А быть или нет стихам на Руси — потоки спроси, потомков спроси…»

Тебе — через сто лет Сборник 40-го года

Писала я на аспидной доске…

ТЕБЕ — ЧЕРЕЗ СТО ЛЕТ

ПРИГВОЖДЕНА…

1. «Пригвождена к позорному столбу…»

2. «Пригвождена к позорному столбу…»

3. «Ты этого хотел. — Так. — Аллилуйя…»

ДВЕ ПЕСНИ

1. «И что тому костер остылый…»

2. «Вчера еще в глаза глядел…»

ЗЕМНОЕ ИМЯ

НАД ТЕЛОМ

ЛЕОНАРДО

1. «Быть мальчиком твоим светлоголовым…»

2. «Есть некий час — как сброшенная клажа…»

3… «Был час чудотворен и полн…»

4. «Все великолепье…»

ДУША

ПЕРВОЕ СОЛНЦЕ

КОМЕТА

МАРИНА

1. «Быть голубкой его орлиной…»

2. «Трем самозванцам жена…»

3. «Грудь ваша благоуханна…»

БЕССОННИЦА

РАЗЛУКА

1. «Все круче, все круче…»

2. «Смуглой оливой…»

3. «Ростком серебряным…»

4. «Я знаю, я знаю…»

ГЛАЗА

ОТРОК

1. «Пустоты отроческих глаз! Провалы …»

2. «Простоволосая Агарь — сижу…»

3. «Виноградины тщетно в садах ржавели…»

СИВИЛЛА И ЮНОША

ЗМЕЙ

ХВАЛА АФРОДИТЕ

1. «Блаженны дочерей твоих, Земля…»

2. «Уже богов — не те уже щедроты…»

3. «Тщетно, в ветвях заповедных кроясь…»

4. «Сколько их, сколько их ест из рук…»

МОЛОДОСТЬ

1. «Молодость моя! Моя чужая…»

2. «Скоро уж из ласточек — в колдуньи…»

МУЗА

ОРФЕЙ

АМАЗОНКИ

ВЕСТЬ

ВИФЛЕЕМ

АНГЕЛЫ

НА ЗАРЕ…

РАССВЕТ

1. «Ночные шепота: шелка…»

2. «Дерева — первый — вздрог…»

3. «Некоторым — не закон…»

4. «Ночного гостя не застанешь…»

5. «Светло-серебряная цвель…»

ЗЕМНЫЕ ПРИМЕТЫ

1. «Так, в скудном труженичестве дней…»

2. «Ищи себе доверчивых подруг…»

3 (БАЛКОН) «Ах, с откровенного отвеса …»

4. «Руки — и в круг…»

5. «Удостоверишься — повремени…»

6. «Дабы ты меня не видел …»

7 (ВОЛОСЫ) «Вкрадчивостью волос…»

8. «Леты слепотекущий всхлип…»

В ГРАДЕ ДРУЗЕЙ

СИВИЛЛА

1. «Сивилла: выжжена, сивилла: ствол…»

2. «Каменной глыбой серой…»

3 СИВИЛЛА — МЛАДЕНЦУ «К груди моей…»

БЕРЕГИСЬ…

(ЛЕТЫ ПОДВОДНОЙ СВЕТ)

ДЕРЕВЬЯ

1. «В смертных изверясь…»

2. «Когда обидой — опилась…»

3. «Купальщицами, в легкий круг…»

4. «Други! Братственный сонм…»

5. «Беглецы? — Вестовые…»

6. «Не краской, не кистью…»

7. «Та, что без видения спала…»

8. «Кто-то едет— к смертной победе…»

9. «Каким наитием…»

ЗАВОДСКИЕ

1. «Стоят в чернорабочей хмури…»

2. «Книгу вечности на людских устах…»

СЕДЫЕ ВОЛОСЫ

(ТАК, ЗАЖИВО РАЗДАВ…)

ОФЕЛИЯ — В ЗАЩИТУ КОРОЛЕВЫ

ФЕДРА

1. ЖАЛОБА

2. ПОСЛАНИЕ

ЭВРИДИКА — ОРФЕЮ

ПРОВОДА

1. «Вереницею певчих свай…»

2. «Чтоб высказать тебе… Да нет, в ряды…»

3. (ПУТИ)

4. «Самовластная слобода…»

5. «Не чернокнижница! В белой книге…»

6. «Час, когда вверху цари…»

7. «В час, когда мой милый брат…»

8. «Терпеливо, как щебень бьют…»

9. «Весна наводит сон. Уснем…»

10. «С другими — в розовые груды…»

АРИАДНА

1. «Оставленной быть — это втравленной быть…»

2. «О, всеми голосами раковин…»

ПОЭТ

1. «Поэт — издалека заводит речь…»

2. «Есть в мире лишние, добавочные…»

3. «Что же мне делать, слепцу и пасынку…»

ОБЛАКА

1. «Перерытые — как битвой…»

2. «Стой! Не Федры ли под небом…»

3. «Нет! Вставший вал…»

ТАК ВСЛУШИВАЮТСЯ…

1. «Так вслушиваются (в исток…»

2. «Друг! Не кори меня за тот…»

РУЧЬИ

1. «Прорицаниями рокоча…»

2. «Монистом, расколотым…»

НОЧЬ

ПРОКРАСТЬСЯ…

ДИАЛОГ ГАМЛЕТА С СОВЕСТЬЮ

РАСЩЕЛИНА

СВИДАНЬЕ

ЗАНАВЕС

(СТРОИТЕЛЬНИЦА СТРУН)

САХАРА

РЕЛЬСЫ

БРАТ

ЧАС ДУШИ

1. «В глубокий час души и ночи…»

2. «В глубокий час души…»

3. «Есть час Души, как час Луны…»

НАКЛОН

РАКОВИНА

ЗАОЧНОСТЬ

ПИСЬМО

МИНУТА

КЛИНОК

МАГДАЛИНА

ОВРАГ

1. «Дно — оврага…»

2. «Никогда не узнаешь, что́ жгу, что́ трачу…»

АХИЛЛ НА ВАЛУ

ПОСЛЕДНИЙ МОРЯК

КРИК СТАНЦИЙ

ПРАЖСКИЙ РЫЦАРЬ

ПОДРУГА

ПОЕЗД

БРОЖУ…

(ЛЮБЛЮ…)

ДВОЕ

1. «Есть рифмы в мире сём…»

2. «Не суждено, чтобы сильный с сильным…»

ОСТРОВ

ВЗГЛЯД

* * * «Пела, как стрелы и как морены…»

ПОПЫТКА РЕВНОСТИ

ЖИЗНИ

1. «Не возьмешь моего румянца…»

2. «Не возьмешь мою душу живу…»

В СЕДИНУ ВИСОК

КРЕСТИНЫ

РУССКОЙ РЖИ ОТ МЕНЯ ПОКЛОН

МОЛВЬ

Доживать — дожевывать Горькую полынь… Последние стихи, письма, записи

«Всё повторяю первый стих…»

Ты ищешь дом, где родилась я — или В котором я умру… Воспоминания современников

М. И. Белкина КАКОЙ ОНА БЫЛА? ТРУДНОЙ!

Е. Б. Тагер ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ О МАРИНЕ ЦВЕТАЕВОЙ

Н. П. Кончаловская ПЕРЕД ВОЙНОЙ

Л. Б. Либединская ОДИН ДЕНЬ

Н. П. Гордон О МАРИНЕ ЦВЕТАЕВОЙ

Л. К. Чуковская ПРЕДСМЕРТИЕ

Арсений Тарковский ПАМЯТИ МАРИНЫ ЦВЕТАЕВОЙ

Примечания (в книге напечатаны внизу страницы)

Комментарии (расположены отдельным блоком в конце книги)