Константин Крылов

Быть русским

I. Быть русским

Россияне и русские

Предлагаемая вашему вниманию статья была написана в 1993 году. В том же году я предпринял несколько попыток опубликовать её в различных «патриотических» изданиях. Несмотря на обширные знакомства в этой среде, на публикацию данного текста никто не решился — в основном по «тактическим» соображениям, связанным с тогдашней линией поведения так называемой «национальной оппозиции».

Насколько мне известно, сокращенная копия этого текста до сих пор имеет хождение в националистических кругах в качестве «черного самиздата». Авторство текста иногда приписывается И. Шафаревичу, а также некоторым другим известным публицистам.

Я привожу здесь, во-первых, полный и аутентичный текст статьи, и, кроме того, предисловие к ней, написанное одним из несостоявшихся публикаторов. В нём, по сути дела, вкратце изложены все резоны тогдашней патриотической «заединщины», приведшие в дальнейшем к глубокому кризису и маргинализации русского патриотического движения.

Константин Крылов. 14.05.1998

Вместо эпиграфа:

Выдержки из диалога Л. Филатова и А. Будниковой («Правда» от 24.09.1993)

Л. Филатов:

… Пусть народ сам для себя решает, как жить.

А. Будникова:

Сами люди ещё не дошли до такого состояния, чтобы что-то для себя решать.

Л. Филатов:

Человеку наплевать, в каком из своих теоретических построений поселит его интеллигенция.

А. Будникова:

…Эта власть в первый раз настоящая — интеллигентская.

Л. Филатов:

Я не могу гарантировать людям того, что обещает эта власть.

А. Будникова:

Если ты её [власть] не поддержишь, то те самые люди создадут тебе такую жизнь, в которой ты жить не сможешь. Потому что именно эти люди через своё правительство рабоче-крестьянское создавали тебе уже такую жизнь все семьдесят лет. Этот так называемый народ. А ты ведь в их жизни задыхался.

Л. Филатов:

…Это вонючим коробкам, которые понастроены вдоль дорог, ты радуешься?

А. Будникова:

Неправда, что в Москве разруха. Я вижу абсолютно другое. С Москвой происходит что-то потрясающее! Кругом красота, и люди привыкли к такой жизни…

Эти рассуждения приведены здесь именно потому, что подобные разговоры стали привычными: их сейчас можно услышать где угодно. Обе точки зрения давным-давно определились, а все мыслимые аргументы за и против прекрасно известны обеим сторонам. Но на самое интересное, кажется, до сих пор никто ещё не обратил внимания. Вполне естественно было бы ожидать, что выраженные мнения отражают позиции каких-то общественных прослоек — ну, допустим, народа и интеллигенции, бедных и богатых, культурных и некультурных, города и села, или хотя бы уж отцов и детей. Но, вопреки ожиданиям, ничего подобного нет. Устойчивые связи с общественными, культурными или даже возрастными группами населения, у этих «идеологий» отсутствуют. Можно найти сколько угодно рабочих, пенсионеров, коммунистов (как бывших партийцев, так и просто «верных Марксу»), выступающих тем не менее за новые порядки, — и сколько угодно молодых, интеллигентных, обеспеченных, ненавидящих эти новые порядки искренне и глубоко, несмотря на «объективную заинтересованность» в их торжестве.

С другой стороны — и это не менее любопытно — почти каждый житель России защищает одну из этих двух позиций. При этом человек может искренне считать себя совершенно аполитичным, и даже быть таковым — то есть не интересоваться политикой, экономикой и прочими подобными материями. И всё-таки в подавляющем большинстве случаев его позиция по данному вопросу ясна и недвусмысленна.

Мы намеренно не обозначили «сам вопрос», приведя взамен набор характерных высказываний, по котором легко догадаться, о чём идет речь. В самом деле: о чём, собственно, спорили г-н Филатов с г-й Будниковой, а также и все со всеми в течение последних лет?

Ответить на этот вопрос не так просто, как кажется на первый взгляд. Если бы речь шла о двух разных идеологиях (пусть даже крайне радикальных и по сути своей несовместимых), описанная выше ситуация была бы невозможна. Речь бы шла о чисто партийных разногласиях, подогреваемых небольшой группой профессиональных политиков и идеологов, имеющих разные воззрения на понятие прав человека, сущность демократии и прочие вопросы подобного рода. Разумеется, они могли бы увлечь своими спорами часть общества (пусть даже большую часть), но это все же оставалось бы борьбой за те или иные идеи. Но в данном случае противостояние двух позиций вообще не связано с идеологией. В самом деле, на одной стороне (условно говоря, «филатовской») могут выступать коммунисты, монархисты, анархисты, либералы (!), вообще сторонники любых известных идеологических направлений. Их объединяет только то, что все они, по выражению г-на А. Невзорова, наши. Они и ощущают себя нашими, отнюдь не поступаясь при этом собственными убеждениями и не чувствуя себя ренегатами. Многие наши вообще не имеют четко выраженных убеждений, но при этом ясно осознают, за кого они. Точно такая же картина наблюдается на другой (условно говоря, «будниковской») стороне, представляющей собою ещё более пестрый набор людей с очень разными взглядами на жизнь, среди которых тоже имеются монархисты, анархисты, даже коммунисты (!), которые, однако, четко отделяют своих от чужих и ведут себя соответственно. Собственно говоря, все идейные противоречия в российском обществе кажутся малозначительными по сравнению с разделением на наших и своих.

Разумеется, какие-то идейные предпочтения всё-таки имеют место: так, среди наших довольно много коммунистов, а среди своих их почти нет (хотя, если вспомнить начало «перестройки», так было отнюдь не всегда). Свои несколько более склонны выступать на стороне всего «либерально — прогрессивного» (и охотно называют себя «демократами»), хотя многие из ярких представителей этого лагеря на самом деле крайне далеки от признания каких бы то ни было реальных демократических ценностей. Наши, опять-таки, определяют себя как «патриотов» и часто пользуются традиционалистской риторикой.

Особенно интересны резкие переломы в настроении некоторых людей, «откалывающихся» от одного из лагерей и переходящих в другой, иногда с большим уроном для репутации. В подавляющем большинстве ситуаций такой исход можно было предвидеть с самого начала (как, например, в случае Ю. Власова, С. Говорухина или А. Невзорова: чувствовалось, что они как-то не вписываются в демократическую среду, не свои в ней).

Нельзя сказать и того, что существует некая нравственная противоположность между нашими и своими. Разумеется, каждая из сторон обвиняет противоположную в крайней моральной деградации, но на самом деле все они вполне обычные люди. Естественно, и там и там встречаются личности высоконравственные и безнравственные. На стороне относительно более успешной (в настоящий момент это «демократы»), разумеется, больше вторых, но это вполне объяснимо.

Единственным разумным выводом из всего этого может быть только признание того факта, что в обществе имеются представители не двух разных идеологий, и даже не двух разных мироощущений, но двух разных сознаний, различие между которыми не может быть описано в рамках идейной, культурной, возрастной или любой другой противоположности. В сущности говоря, это разница между сознанием двух разных народов.

* * *

«Русский народ» — весьма расплывчатое понятие, давно ставшее объектом недобросовестных спекуляций. Несмотря на их обилие, «сама вещь» исследована слабо. Не поставлен даже простейший вопрос о единстве объекта исследования — то есть неизвестно, одна это вещь или их несколько. Мы попробуем сделать это сейчас. Предположим, что единого «русского народа» уже нет. На одной и той же территории уже довольно давно живут ДВЕ РАЗНЫЕ НАЦИИ, ОШИБОЧНО ПРИНИМАЕМЫЕ ЗА ОДНУ Разница между «русскими-1» и «русскими-2» похожа на разницу между сербами и хорватами: представители этих двух народов имеют одинаковые антропологические признаки и пользуются одним и тем же языком. Но, в отличие от сербов и хорватов, сами представители этих двух «русских» народов не осознают, что они составляют две разные нации. Однако они сильно различаются по моделям поведения, этическим системам, отношению к другим народам и даже (в последнее время) по самоназванию: одни предпочитают называть себя русскими, другие — россиянами. Последний термин, появившийся, казалось бы, случайно (как дубликат термина «коренной житель одной из областей России»), сейчас становится фактическим самоназванием НОВОГО НАРОДА, не тождественного «русским». Соответственно, самоназвания типа «демократы» и «патриоты» маркируют осознавшую свою идентичность часть населения России. В этом контексте «патриот» — это просто житель России, сознательно считающий себя русским. Соответственно, «демократ» — это русскоязычный житель России, осознавший, что он не русский, или, так сказать, «другой», «новый», «не такой» русский[1].

Этнические различия в стиле поведения русских и россиян уже сейчас стали вполне очевидными. Так, россияне в некоторых отношениях ближе к «западным» (точнее — североамериканским) поведенческим стереотипам, чем русские. Это дает им основания ощущать себя «западными людьми», хотя на самом деле они таковыми не являются. Такой тип поведения можно назвать европеоидным. Тем не менее тема «европейского дома» и «западной цивилизации» сыграла довольно значительную роль в развитии идентичности россиян.

Специфика положения россиян состоит в том, что это молодой и достаточно агрессивный этнос, вынужденный жить на уже заселенной территории. Интересно отметить, что само слово «россиянин» чем-то похоже на слово «американец»: чувствуется, что так себя называть может не коренное население, а некие «поселенцы».

Свойственное «демократам» отношение к русскому народу с этих позиций легко объяснимо: это обыкновенная ксенофобия, свойственная молодым самоутверждающимся нациям. Точно так же объяснимо плохо скрываемое (а часто и демонстративное) отвращение «демократов» к России и её истории: это не их история. По сути дела, «демократы» ПЫТАЮТСЯ ОСВОИТЬ ДЛЯ СЕБЯ И СВОИХ ПОТОМКОВ ТЕРРИТОРИЮ, НАСЕЛЕННУЮ АБОРИГЕНАМИ. Разумеется, «поселенцы» не хотят и не могут вписываться в общество аборигенов, да оно и не могло бы их принять. С точки зрения россиян, современная Россия представляет из себя нечто подобное «дикому Западу» для американских колонистов: это территория, подлежащая освоению. Оккупантами россияне себя при этом не считают, и не потому, что они «родились здесь» (и, в самом деле, россияне автохтонны), но потому, что они a priori отказывают существующим на данной территории социальным структурам (в частности, русскому государству) в легитимности: с точки зрения россиян, их деятельность — это, скорее, колонизация и окультуривание, нежели оккупация. Так, социализм (а также и любые другие модели устройства русского общества) — это, с их точки зрения, «дикость», которую можно только разрушить, то есть нечто вроде родоплеменного строя индейцев, который никому и в голову не придет «реформировать».

Неудивительно, что подобное разрушение представляется им вполне созидательной деятельностью, поскольку оно воспринимается как необходимая подготовительная стадия грядущего развития — нечто вроде распашки целины или корчевания леса под пашню. Само разрушаемое россиянами общество иногда вызывает у них любопытство, но, в сущности, это чисто этнографический интерес, сбор материала для будущих романов a la Фенимор Купер. На первых порах достаточно того, чтобы аборигены не мешали освоению территории. Тем не менее её всё равно прийдется очищать от местного населения — если не сейчас, так позже. Но начать этот процесс необходимо сейчас. Разумеется, наиболее приемлемым выходом из положения является мирная депопуляция, то есть вымирание аборигенов. В таких случаях в ход пускаются традиционные методы воздействия, а именно просвещение, сводящееся к деструкции местных национально-культурных стереотипов (со времен пресловутой «гласности» такое разрушение уже осознано как стратегическая цель), товарная экспансия, а также разрушение среды обитания: лишение традиционных источников пропитания и дохода, провоцирование конфликтов и т. п.

Поэтому непонятные и внешне нелогичные экономические и социальные эксперименты «демократов» имеют вполне разумные цели и задачи. Так, разрушение русской промышленности аналогично по функциям колониальным запретам на традиционные промыслы (охоту, рыбную ловлю). То, что в России «традиционным» является не охота на медведей или подсечно-огневое земледелие, а черная металлургия и производство оружия, дела не меняет. Эти туземные занятия преследуются просто потому, что позволяют коренному населению поддерживать привычный жизненный уклад, который как раз и необходимо разрушить. Стоит обратить внимание на то, что максимально подавляются именно престижные для русских производства — несмотря ни на какие «экономические соображения». В самом деле, очевидно, что сам факт производства в России суперкомпьютеров или реактивных двигателей может играть роль фактора, препятствующего деморализации русского населения. Военный завод, производящий кастрюли и сковородки (и тем более дилдо) является подходящим символом того, что делается с русской жизнью — не с экономикой, а именно с жизнью. При этом тот факт, что на продаже оружия можно заработать несопоставимо больше, чем на сковородках, «демократами» прекрасно осознается. Но поскольку русские не должны иметь возможностей зарабатывать себе на жизнь традиционными занятиями, прекращение производства оружия только приветствуется. Конечно, те производства, которые будут создаваться россиянами в ходе освоения территории, будут всемерно поддерживаться — но это должны быть заводы россиян, фабрики россиян, выпускающие нужную россиянам продукцию. В связи с этим нужно заметить, что усиленно насаждаемая идея «фермерства» преследует ту же цель: разрушить традиционную русскую форму жизни (деревню), заменив её на хуторское хозяйство, притом чрезвычайно энерго- и ресурсоемкое, плохо приспособленное к зоне рискованного земледелия, следовательно — маловыгодное и крайне уязвимое (как для капризов погоды, так и для колебаний закупочных цен), но зато полностью зависящее от поставок колонизаторами техники, материалов и энергоносителей.

Точно так же в ход пытаются пустить дешевый спирт, табак и мануфактуру — традиционный набор товаров «белого человека» в дикой стране.

* * *

Трудность положения россиян в России состоит в том, что (постулируемое россиянами) культурное превосходство над аборигенами, без которого схема колонизации новых территорий работает плохо, на самом деле отсутствует. Русское общество отнюдь не является примитивным. Россияне попали в ситуацию, аналогичную не столько освоению американских прерий, сколько двусмысленному положению европейцев в Китае, где стандартная схема колонизации забуксовала из-за того, что местная культура была достаточно сложной и развитой. Поэтому перед россиянами встала дополнительная задача деструкции сложных культурных форм русской жизни. В современной России это приняло вид «антикоммунизма», очень непохожего на западный «антикоммунизм» и на самом деле являющегося системой тотальной критики всех существовавших до сих пор моделей устройства русского общества. В этом смысле этот «антикоммунизм» является прямым продолжением «антимонархизма» прошлого века. Разумеется, сами создатели этой идеологии (наиболее «продвинутая» часть «демократов») отнюдь не считают её идеологией «для себя», но только для русских. Аналогичные по функциям идеологические системы внедрялись колонизаторами в Латинской Америке, Индии и Китае, причём и там они оформлялись как «идеологии модернизации». На самом деле функция этих идеологий является прямо противоположной: они не позволяют местному обществу модернизироваться и тем самым адаптироваться к новым условиям.

В этом отношении «рыночно-либеральные» идеи, предлагаемые русским в качестве идеологии модернизации и обновления, по сути дела сводится к утверждению того, что русское общество принципиально неспособно адаптироваться к рыночным отношениям и либеральной демократии.

В связи с этим возникает интересный вопрос об истинном отношении к указанным принципам общественного устройства самих россиян. Прежде всего, большинство «демократов» не слишком хорошо разбираются в западных реалиях или даже сознательно их не приемлют. Тем не менее некий образ «Запада» в сознании «демократов» действительно присутствует и даже играет роль парадигмы. Но это не Западная Европа и не Соединенные Штаты: это некий нигде и никогда не существовавший мир, представляющий собой образ идеальной для россиян среды обитания — нечто вроде «земли обетованной» для соплеменников Моисея времен скитаний в пустыне.

* * *

Далеко не все россияне («демократы», «свои») отдают себе отчет в том, что они из себя представляют и что делают. С другой стороны, коренное население («патриоты», «наши») тоже плохо понимает, что происходит. Любопытно, что некоторое косвенное определение целей той или другой стороны уже имеет место. «Демократы» обожают разговоры о необходимости полного вымирания нынешнего поколения русских людей как предпосылки необратимости «демократических перемен». Обычно это подается как простое следствие необходимости избавиться от «пережитков проклятого прошлого», что-де невозможно при наличии в обществе значительного числа тех, кто жил в советское время и «необратимо заражен тоталитарным вирусом». (Здесь обычно приводится ссылка, всегда одна и та же, на «стратегию Моисея», водившего «избранный народ» по пустыне «доколе не умерли все, рожденные в рабстве».) С другой стороны, постоянной темой «патриотических» разговоров является вымирание русского народа: приводятся кошмарные «секретные» цифры о количестве родившихся уродов и дегенератов, сведения о демографических потерях и т. п. Депопуляция ощущается «нашими» как близкая, реальная, и даже главная опасность.

* * *

История возникновения нового народа — отдельная тема, но кое-какие предположения на этот счет высказать всё-таки можно. Прежде всего, в российской ситуации нет ничего оригинального. В Западной Европе уже происходили подобные процессы — например, Реформация была попыткой формирования нескольких новых наций, что привело к серьёзным межнациональным конфликтам (так, Варфоломеевская ночь во Франции имела характерные черты погрома, и была именно межэтническим столкновением, что современники живо ощущали). Самая динамичная и агрессивная часть новых народов была вытеснена из Европы в диаспору, в частности — в европейские колонии в Америке. В этом смысле американцы как народ возникли до появления Соединенных Штатов.

Первыми представителями россиянского этноса в России были, судя по всему, так называемые «лишние люди», всем хорошо знакомые благодаря классической русской литературе. Важно отметить, что эмоциональное отвержение «среды» (то есть народа и общества) в среде «лишних» предшествовало любой идеологической позиции, а не вытекало из неё. В дальнейшем первичная консолидация «своих» проходила в рамках формирующейся разночинной интеллигенции — протоэтнического образования, пытающегося играть роль социальной прослойки, но не являющейся таковой. Объединяющий фактор оставался тем же самым: это было чувство тотальной отчужденности от всех традиционных целей русского общества и русского государства, а также интенсивный поиск новых — «своих» — норм личной и социальной жизни. (Например, одной из таких попыток была интересная концепция «новых людей», предложенная Н.Е Чернышевским.) В результате постепенного увеличения численности нового этноса на протяжении последних полутора веков этнические россияне встречаются среди всех социальных слоев и групп, однако интеллигентское ядро этноса сохранило своё значение. Именно этим объясняется один интересный факт, часто отмечавшийся исследователями политической жизни современной России, а именно высокий статус интеллигенции и её ценностей даже среди самых необразованных и неинтеллигентных «демократов» — и ощутимое недоверие (если не ненависть) к интеллигенции со стороны самых образованных и умных «патриотов».

Вообще говоря, «демократичность» как этнический поведенческий признак, уже стала в известной мере наследуемой. В самом деле, этнически чистые россияне (например, потомки интеллигентов в третьем поколении), как правило, устойчиво воспроизводят в потомстве национальные стереотипы. С другой стороны, имеется известное число брачных союзов между русскими и россиянами, которые необходимо рассматривать как смешанные браки. (Впрочем, это не очень распространенное явление: неприятие русских россиянами и наоборот распространяется и на сексуальную сферу.) Дети от смешанных браков не могут устойчиво закрепить национальный стереотип, что приводит к метизации и тормозит этногенез россиян (поэтому в россиянской среде отношение к подобным союзам резко отрицательное).

Разумеется, россияне остро чувствуют потребность в ограждении себя от метисации и вообще от какого бы то ни было смешения с коренным населением (по «маньчжурско-китайскому» варианту). В принципе, сегрегирующую функцию могли бы выполнять языковый или религиозный барьер. К сожалению, россияне появились в период окончательного формирования русского литературного языка. Что касается религии, то «духовные искания» россиян в начале XX века были, по сути дела, подготовкой раскола православной церкви и обособления россиян в качестве конфессиональной общности. Примером подобного решения вопроса могут послужить те же сербы и хорваты. Нечто подобное предлагал россиянам ещё Чаадаев, которого можно считать одним из первых «демократов» (то есть осознавшим себя россиянином). Однако официальный атеизм последних семидесяти лет (как официальный, так и бытовой) закрыл эту соблазнительную возможность обособления надолго, если не навсегда. При отсутствии языкового и религиозного барьера между русскими и россиянами функцию разделяющего начала может взять на себя только социально-культурное расслоение (по каковой причине оно приветствуется россиянами в любых формах, в том числе самых уродливых). Это, однако, никоим образом не означает, что россияне являются просто динамичной частью общества, стремящейся к вершине социальной пирамиды. Как уже было сказано, россиянам нет места в русском обществе, и они сами это прекрасно понимают. Россияне не могут играть в русском обществе никакой роли, тем более — элиты (как белые люди не могли бы стать вождями индейских племен или взять на себя функции раджей). Социальное расслоение рассматривается россиянами исключительно как средство подрыва русского общества, а не как способ его переустройства. Только этим объясняется крайний, неумеренный эгалитаризм россиян в советскую эпоху, когда сам факт наличия социальной пирамиды вызывал у них острую иррациональную ненависть — и крайний элитаризм их нынешнего восприятия, тоже доходящий до абсурда. (Вспомним, какое негодование возбуждали в среднем интеллигенте черные «Волги» «партократов», и какой завистливый восторг — белые «Мерседесы» перекупщиков и бандитов). Дело в том, что в первом случае россиянами двигала ненависть к самому русскому обществу, в котором они были вынуждены жить — что трансформировалось в тотальное неприятие его внешней структуры. (Впрочем, постоянные разговоры о социализме как «азиатчине» и тогда позволяли понять, что речь идет об этническом, а не об идейном или нравственном неприятии.) Теперь же «свои» получили возможность разрушить русские социальные структуры — и они сочувствуют любым процессам, которые могут привести к этому результату.

* * *

Этнические конфликты в подавляющем большинстве случаев являются разновидностью борьбы за ресурсы. Как таковые, они не могут быть описаны в категориях борьбы «прогрессивного» и «реакционного», «традиции» и «цивилизации» и т. п. Разумеется, сами участники конфликта склонны его идеологизировать, но создаваемые идеологические конструкции являются только оправданием уже ведущейся борьбы за территорию и ресурсы.

При этом понятие «правоты» в подобном конфликте вообще неуместно. Нельзя сказать, что одна из сторон имеет «больше прав», чем другая. В случае конфликта русских и россиян это особенно верно. Оба народа имеют вполне одинаковые права на территорию и ресурсы России. То, что один из них «старше», а другой «моложе», не дает морального преимущества ни тем, ни другим (хотя русские обычно ощущают себя «исконными хозяевами», а россиян — «оккупантами»; россияне же склонны к рассуждениям типа «вы своё отжили»).

Уровень так называемой «цивилизованности» того или иного народа тоже не является универсальным мерилом правомерности его притязаний. «Культурные» римляне, воюющие с галлами и британцами, и «некультурные» готы и венеды, разрушившие Рим, sub specie aeternitatis[2] имели примерно равное «культурно-историческое значение». Осуждать тех или других за их завоевательную политику равно бессмысленно и безосновательно.

В самом лучшем случае межэтнический конфликт может стимулировать развитие обоих участвующих в нём народов — подобное бывает редко, но всё же случается. Более распространенным бывает вариант развития событий, при котором одна из сторон с крайним напряжением сил, в конце концов, побеждает другую и присваивает себе ресурсы противника — если к тому моменту ещё остается, что присваивать. В таких случаях максимальную выгоду от конфликта получает третья сторона, участвующая в конфликте ради получения выгоды. (Таковая, как правило, всегда находится.) В самом худшем случае может произойти взаимоуничтожение или радикальное ослабление обеих этнических общностей, а спорные ресурсы становятся объектом новой дележки.

Имеет значение и сам «стиль» конфликта. При этом относительно «мирное» противостояние этносов далеко не всегда оказывается менее разрушительным, чем открытое столкновение, которое зачастую обходится дешевле, чем длительное антагонистическое соперничество, истощающее ресурсы спорной территории. В описываемом нами случае, однако, имеются все основания полагать, что конфликт русских и россиян никогда не выйдет за относительно мирные рамки (что не исключает отдельных эксцессов)[3]. Это означает, что предстоит долгая и изматывающая борьба двух народов за контроль над территорией и ресурсами России.

Спорной территорией в данном случае является всё пространство бывшего Союза ССР, и, может быть, некоторые области за его пределами. При этом роль россиян в уничтожении единого государства, существовавшего на этих территориях, достаточно очевидна. Дело в том, что ликвидация любых автохтонных властных структур является необходимой предпосылкой освоения новых земель. Тот же самый процесс проводился во всех вновь осваиваемых регионах мира. Россиян можно сравнить с конкистадорами, уничтожавшими инков и ацтеков. Интересно, что кучка испанских завоевателей смогла одержать победу и в дальнейшем произвести успешный геноцид именно потому, что местное население относилось к ним с пиететом, вызванном достаточно случайными причинами. Это преимущество имеется и у россиян, поскольку значительная часть русских принимает их за «своих», и даже за «лучших», чем они сами.

При этом такие мероприятия, как создание нестойкой коалиции местных сил, направленных против бывшего народа-гегемона, являются вполне закономерными. В нашем случае подобную роль могут сыграть т. н. «ближнее зарубежье» и сепаратистские силы внутри России. Россияне оказывают и будут оказывать всемерную поддержку всем этим силам, стравливая их с русскими. В ближайшем будущем можно ожидать даже втягивания России в ряд региональных конфликтов на её территории или за её пределами (например, на Кавказе). При этом россияне сделают всё, чтобы Россия в любом подобном конфликте оказалась бы в проигрыше. В настоящий момент это вполне осуществимо, поскольку именно они (россияне) держат в своих руках политическое руководство страной.

Тем не менее сами россияне вовсе не заинтересованы в том, чтобы «третьи силы» полностью захватили контроль над российской территорией и ресурсами — хотя и готовы поделиться с союзниками по антирусской коалиции. Россияне немногочисленны, и им просто не нужна вся территория России: они готовы удовлетвориться европейской её частью, или даже меньшей территорией. Во всяком случае, сейчас они готовы поступиться всеми землями, которые они просто не способны заселить в течение будущего столетия. Их политический идеал — небольшое «европейское» государство со столицей в Москве или Петербурге, интегрированное в «мировое сообщество», и осуществляющее эффективный контроль над остальной территорией бывшей России, играющей роль сырьевого придатка для россиян и их союзников.

В лучшем случае россияне могут удовлетвориться вытеснением русских за Уральский хребет, и примириться с существованием нескольких формально независимых государств с преимущественно русским населением. Разумеется, реальное руководство этими политическими образованиями должно находиться в руках россиян, чтобы предотвратить возможные реваншистские планы русских. С другой стороны, при таком варианте остается опасность, что русские, получив в своё распоряжение хотя бы остатки территории России, смогут в дальнейшем перехватить политическое руководство и попытаться взять реванш, чего россияне категорически не желают. Поэтому их симпатии, скорее всего, склоняются к планам радикальной депопуляции русского населения, поскольку только она может навсегда оградить россиян от каких бы то ни было попыток нового передела территории.

* * *

Перспективы развития россиянского общества и соответствующей ему культуры определяются прежде всего менталитетом и интеллектуальными качествами самих россиян. Этнопсихологическое исследование нового народа — дело будущего, однако уже сейчас можно сказать, что россияне во многом напоминают «западных славян». Судя по всему, россиянам присущ ряд полезных качеств, слабо выраженных у русских. Так, россияне более динамичны, легко обучаемы, склонны быстро принимать решения. Тем не менее у них имеются и существенные изъяны — в частности, они ощутимо уступают русским в сфере абстрактного мышления.

Последнее утверждение кажется не вполне очевидным. Одна из распространеннейших моделей описания русского общества россиянами — «страна дураков». Россияне (в особенности «демократы») вообще считают русских не вполне полноценными людьми, а русское общество обычно воспринимают как крайне отсталое. Всё это, однако, является вполне обычным проявлением неприятия колонистами автохтонной цивилизации, которую они попросту не понимают. В данном случае ситуация усугубляется тем, что россияне в течение долгого времени считали себя частью русского этноса (правда, особой) и на этом основании считали свои суждения о русской жизни вполне адекватными. Возник даже особый феномен россиянской литературы (известной как «прогрессивное» или «критическое» направление в русской литературе), которую правильнее было бы назвать русскоязычной (как в наши дни называют литературу русскоязычных израильтян). Ситуация усугублялась тем, что русские до сих пор считают россиян частью русского народа (пусть даже «отколовшейся» и «изменившей»), и поэтому воспринимают их суждения неправильно. На самом деле россияне не понимают русской жизни, и судить о ней по её карикатурным изображениям в россиянской литературе не более дальновидно, нежели изучать культуру североамериканских индейцев по произведениям Майи-Рида.

В частности, бытующее в россиянской среде мнение об интеллектуальной неполноценности русских (сравнительно с россиянами) не слишком хорошо обосновано. Все имеющиеся факты указывают на то, что подавляющее большинство «известных русских людей» (начиная от писателей и ученых и кончая военачальниками и государственными деятелями) были именно русскими, а не россиянами. Ломоносов, Менделеев, Толстой, Достоевский, Суворов, Жуков и Столыпин были ярко выраженными русскими, и устойчиво демонстрировали именно русские поведенческие стереотипы. Россияне, однако, демонстрируют более высокую «общую культуру», то есть более цивилизованные формы публичного поведения, манеры и бытовые привычки. Кроме того, россияне ощутимо превосходят русских в том, что называется “common sense”[4]. Это позволило им добиться доминирования в среднем слое научной и культурной среды[5]. Так, подавляющее большинство «русских», работающих в сфере СМИ, являются этническими россиянами. То же самое можно сказать о среднем слое «русских» научных работников в советскую эпоху[6]. Всё это, однако, не противоречит тому факту, что россияне до сих пор не продемонстрировали впечатляющих интеллектуальных достижений.

* * *

Интеллектуальное (точнее, идеологическое) доминирование россиян в известной мере было делом случая. Период первичного формирования нового этноса проходил в крайне невыгодных условиях, когда большинство традиционных сепарирующих факторов по тем или иным причинам не могли быть задействованы. Как мы уже отметили, единственной возможностью отделения от русского общества оставалась социально-культурная сегрегация. При этом процесс этногенеза россиян наложился на процесс модернизации российского общества, в результате чего довольно значительная часть русских стала воспринимать россиян в качестве агентов модернизации (к чему они на самом деле не имели никакого отношения). Это позволило россиянам успешно навязывать свои интеллектуальные нормы русскому обществу, что и привело в конце нашего века к новой для России ситуации, а именно политическому доминированию россиян над русскими[7].

Следует признать, что диалог между россиянами и русскими затруднен прежде всего из-за неадекватных представлений сторон. При этом взаимные обвинения россиян русскими (скажем, в предательстве неких идеалов) и русских россиянами (в неспособности «усвоить прогрессивные идеи», а также в лени, глупости и т. п.) только усугубляют ситуацию. Следует принять как факт, что демократическое (в россиянском смысле) общество в России может быть построено только из этнических «демократов», и не из кого больше. Русский народ действительно неспособен к участию в подобных проектах — поскольку никто не способен изменить по требованию свою этническую принадлежность. Столь же бессмысленными являются ожидания, что «интеллигенция» (то есть этнические россияне), наконец, «одумается», «перейдет на сторону народа» и создаст идейные предпосылки к реформам русского общества. Она этого не может и не хочет — хотя бы потому, что не имеет ни желания, ни возможности понять, что такое русское общество и как оно устроено. Это могут сделать только русские.

Вообще говоря, каковы бы в дальнейшем ни были взаимоотношения двух народов, первое, что необходимо — это отказаться от неосуществимых взаимных ожиданий. Если между русскими и россиянами и возможен какой-то компромисс, то уж никак не ценой отрицания собственной идентичности и попыток и дальше изображать из себя «один народ». Но, скорее всего, никаких компромиссов в ближайшем будущем не предвидится. Русские будут искать возможностей защитить себя и своё государство, а россияне будут и дальше пытаться колонизировать Россию.

Очевидной задачей русских была и остается модернизация русского общества — по западноевропейской, китайской, чилийской, или какой-либо другой модели, в данном случае не важно. Россияне при этом играют роль силы, не позволяющей осуществить (и даже начать) эту модернизацию. Русским следует понять, что россияне являются не агентами модернизации России, а главными противниками любой модернизации. В частности, россияне не допустят никакого развития продуктивного капитализма в России (что бы они при этом не говорили). То же самое касается и политической демократии. Россияне нуждаются в ней только для того, чтобы иметь свободу рук — и только для самих себя. Россияне не допустят и не потерпят русской демократии.

Что касается проектов самих россиян, они довольно интересны, но не вполне ясны. Неясна прежде всего их осуществимость и жизнеспособность. При этом положение россиян на первом этапе колонизации более выгодное, нежели положение русских: россияне решают, по существу, чисто деструктивные задачи, к тому же используя уже готовый западный «колониальный образец». Но построение жизнеспособного россиянского общества — задача совершенно другого масштаба. Русские же социальные структуры уже доказали свою стабильность и жизнеспособность в истории, но нынешнее их состояние оставляет желать лучшего.

* * *

Как уже было сказано, в любом межэтническом конфликте (да и в любом конфликте вообще) максимальную выгоду, как правило, получает третья сторона. В данном случае такой «третьей стороной» является так называемый «Запад», точнее — сообщество «развитых стран». Очевидно, что поддержка Западом россиян является чисто условной, и не связана с какими-либо долгосрочными симпатиями. Запад не признает россиян «своими», как бы того не хотели сами россияне. Это связано с тем, что россияне претендуют на вхождение в клуб развитых держав, а даже незначительное пополнение такового в наше время может поставить под угрозу всю западную цивилизационную систему в целом. На определенном этапе развития событий Запад может даже оказать некую поддержку русским — разумеется, на условиях недвусмысленного отказа от притязаний на членство в западном клубе и отказа от всяких попыток модернизации (например, принятия того или иного изоляционистского проекта).

* * *

Очевидной задачей, стоящей перед обоими этническими группами, является окончательное утверждение собственной идентичности. В этом заинтересованы как россияне, так и русские, поскольку смешение русской и россиянской культуры идет не на пользу как тем, так и другим. Первым шагом в этом направлении мог бы стать аккуратный, грамотный и обоснованный раздел общероссийского культурного наследия. При этом россияне с полным на то правом могут претендовать на свою долю, поскольку значительная часть русской и советской литературы, а также философии и тем более идеологии создана ими и для них. Таким образом довольно хаотичная общероссийская культура может быть корректно элиминирована к двум вполне упорядоченным интеллектуальным системам. При этом суждения о принадлежности тех или иных фрагментов общерусской культуры к русскому или россиянскому наследию не могут выноситься на основании мнений авторов этих фрагментов, поскольку многое в их творчестве представляет собой сознательную или бессознательную стилизацию. Например, Вл. Соловьев, будучи типичным этническим россиянином, одно время считал себя русским, хотя всё его творчество принадлежит россиянской культуре. Тем не менее его славянофильские стилизации до сих пор заставляют «наших» считать его русским философом, что дезориентирует прежде всего самих русских. Для россиян же философемы Соловьева не только вполне осмысленны, но и достаточно важны. В частности, Соловьев предлагал интересные (с точки зрения геополитических амбиций россиян) проекты колонизации России через задействование западнославянского элемента (ср. отводимую Соловьевым полякам роль в планируемом им уничтожении русского государства и реальное участие прибалтов в фактическом осуществлении этого плана). С другой стороны, творчество таких авторов, как В. Хлебников, является частью русской культуры, что становится очевидным после удаления из неё инородного (россиянского) элемента.

Параллельно с разделом общерусской культуры будет происходить бытовая сегрегация двух народов. Она неизбежна, и сейчас происходит фактически, но её стихийный характер служит источником совершенно ненужных дополнительных трений, пользу из которых извлекают третьи силы. Например, корректным был бы отказ от взаимной критики, совершенно бессмысленной и ненужной. Нужно принять за основу тот факт, что какие бы то ни было осмысленные разговоры о будущем России и её положении в мире возможны только в этнически однородной среде (то есть среди «наших» или «своих», но не между ними). В бесконечных спорах русских и россиян не рождается ничего, кроме взаимной ненависти. Все аргументы русских сводятся к констатации того факта, что «демократы» погубили Россию и пытаются уничтожить русский народ. Последние, напротив, этим гордятся, и убеждать их в том, что они делают нечто морально предосудительное, по меньшей мере, бессмысленно. Аналогично, все аргументы россиян сводятся к утверждению, что раньше жить было невыносимо» и изъявлениям ненависти к стране, которая их «угнетала». Как однажды высказался один наш знакомый-россиянин: «Я ненавидел СССР, потому что это была не моя страна. Я желал ей поражения, радовался её распаду, и тому, что рассыпалась её военная мощь, потому что чувствовал, что все эти пушки и ракеты защищают не меня». Разумеется, эмоции тех, кого защищали эти пушки и ракеты, были и будут прямо противоположными. Дискуссия по таким поводам просто невозможна, поскольку говорить сторонам, по существу, не о чём.

Общественная (в том числе интеллектуальная) жизнь в России возможна только внутри круга «наших» или «своих». Русский в обществе россиян выглядит столь же глупо и неуместно, как россиянин в обществе русских, и чем скорее все это поймут, тем лучше. Сегрегация сделает поведение обоих народов более осмысленным и целеустремленным, более предсказуемым, а, следовательно, и менее разрушительным.

Следует сказать несколько слов и о нашей собственной позиции. Автор убежден, что разрастание межэтнического конфликта неизбежно, равно как и разрушительные последствия такового. Можно, однако, попытаться избежать бессмысленных жертв и разрушений, выгодных только «третьим лицам». Конфликт не может быть остановлен, но его можно ввести в известные рамки. В этом, в сущности говоря, заинтересованы обе стороны: русским необходимо избавиться от интеллектуального и политического гнета россиян, чтобы попытаться предпринять какие-либо усилия для модернизации своего общества, а россиянам необходима уверенность, что их малочисленный этнос не утратит идентичность в ходе конфликта (например, путем подчинения или поглощения возможными союзниками по антирусскому блоку).

* * *

В связи со всем вышеизложенным будущее России представляется нам весьма неопределенным. Крайние варианты развития событий, однако, ясны. В случае внушительной победы русских россиянам придется задуматься о добровольной ассимиляции или массовой эмиграции. Точно так же, в случае сокрушительной победы россиян русским придется капитулировать и согласиться на колонизацию России в обмен на возможность мирно закончить свою историю и остаться на бывших русских землях хотя бы в качестве пассивного человеческого осадка.

В настоящий момент россияне добились значительных успехов, первым и главным из которых является завоевание политической власти. Фундамент этого успеха был, однако, заложен значительно раньше: россияне в течение очень долгого времени последовательно вытесняли русских из интеллектуальной элиты, и в этом вполне преуспели. (Кстати говоря, выраженное присутствие в кругах российской научной и культурной элиты «третьих наций», например, евреев, является скорее следствием вытесняющей политики россиян[8]. К тому же представители «третьих наций» в известной мере компенсируют присущую россиянам недостаточность в области «высокого» интеллекта.) Адекватного ответа русских в этой сфере ждать не приходится — по крайней мере, в ближайшие годы. Тем не менее задача построения закрытого, чисто русского интеллектуального сообщества может быть поставлена как стратегическая цель, рассчитанная на длительную перспективу. Впрочем, обсуждение этой темы (равно как и возможных упреждающих мер со стороны россиян) выходит за рамки данной работы.

Нерусь

Традиционная ошибка традиционного национализма состоит в том, что, выделяя нацию в качестве субъекта исторического действия, он не видит иных субъектов, действующих на той же арене. Отсюда представление о том, что нации может противостоять только другая нация.

Подобная теория хорошо описывает определённую часть исторических фактов, но всё же не все факты. Зазор обычно заполняется введением скрытых сущностей, то есть конспирологическими теориями разного толка. Например, классический антисемитизм, равно как и антимасонерия, понимают «мировое еврейство/масонство» примерно так же, как современная физика — «скрытую массу» Вселенной: нечто, ускользающее от восприятия и тем не менее действующее[9].

Несколько дальше заходят те, кто постулирует существование квазинациональных сущностей: например, Лев Гумилёв с его понятием «антисистемы».

Однако проблему можно решить иначе, предположив, что нации и её интересам может противостоять любое сообщество, устроенное на любых принципах, и объединённое только «отрицательным интересом» по отношению к данной нации. Это, кстати, парадоксальным образом возвращает нас к основаниям националистического дискурса: французская «нация» как органическое целое против «аристократов» как «класса»[10], недолжным образом выделившегося из национального тела и паразитирующего на нём [11].

Специфика русской истории состоит в том, что на протяжении последних столетий русским как нации противостоит некое сложное образование, которое я предлагаю называть Нерусью[12].

Нерусь — это совокупность народов, классов, социальных групп, а также профессиональных, конфессиональных и иных сообществ, стремящихся подчинить, подавить или даже уничтожить русских как народ и Россию как самостоятельное государство.

Причины этого стремления не столь важны, и к тому же сильно варьируются. В сущности, они могут быть любыми — начиная от вполне рациональных, экономических соображений (например, желания «пограбить»), и кончая иррациональной, абсолютно беспричинной, «животной» ненавистью ко всему русскому Следует понимать: когда речь идёт о ненависти, её объект всегда более важен, чем её конкретные причины[13].

Не нужно представлять себе это сообщество как «нацию», особенно в «биологическом», «расистском» её понимании — хотя бы потому, что в него входят и многие этнические русские[14]. В него же входят и такие экзотические образования, как, например, «правящие круги» (иногда очень узкие) некоторых государств, население которых при этом относится к русским индифферентно[15] или даже позитивно.

Особенно же скверно то, что так называемые «правящие круги» самой России довольно часто либо сами принадлежали к Неруси[16], либо, как минимум, были обязаны считаться с её интересами.

Важно понять, что в самом факте существования «антирусского сообщества» нет ничего оригинального. Сейчас, например, существует (и хорошо известно) «антиамериканское сообщество», куда входят самые разные силы — начиная от отдельных интеллектуалов-нонконформистов и кончая народами и государствами, сделавшими антиамериканизм частью своей идентичности[17]. Нерусь уникальна другим: это самое старое и самое сильное антинациональное сообщество из всех существующих на сегодняшний день[18]. Его история насчитывает несколько веков, причём практически всегда оно было сравнимо по своей силе и возможностям с русским государством и русским народом.

Несколько раз Нерусь захватывала (тем или иным путём) власть в России, после чего принималась подчинять себе или просто уничтожать русских. Последний раз это произошло в 1991 году, когда антирусски настроенная часть населения сумела, прикрываясь «антикоммунистическими» и «антисоветскими» лозунгами, захватить власть в стране.

Уникальность нынешней ситуации состоит в том, что если раньше Нерусь стремилась к подчинению и эксплуатации русского народа, то теперь она поставила своей целью его физическое уничтожение, вымирание (точнее, вымаривание) русских — с последующим присвоением природных (прежде всего минеральных) ресурсов «этой страны».

Именно поэтому в современной России единственной абсолютно запрещённой идеологией является русский национализм — будь он умеренный, «экстремистский» или какой бы то ни было другой.

Для того, чтобы в этом убедиться, достаточно проанализировать самые ходовые лозунги нынешнего режима. Эту интересную задачу мы оставляем нашим читателям. Впрочем, приведём один — но характерный — пример. Невинное вроде бы выражение «многонациональное государство» применительно к России означает лишь одно: нерусское государство, государство не для русских. Доказать это несложно: приведённое словосочетание используется как антоним слогану «Россия для русских». Заметим, что словосочетания «Франция для французов» или «Америка для американцев» ни у кого не вызывают ни малейшего отторжения, но «Россия для русских» (или Русская Россия) считаются «однозначно фашистскими», то есть абсолютно запрещёнными. Напротив того, «многонациональное государство» — это эвфемизм, маркирующий современную «Россию общего пользования», в которой хозяйничает Нерусь и допущенные ею «хозяйствующие субъекты».

Понятно, что любая идеология, сколько-нибудь терпимо относящаяся к национальным чувствам русских, сейчас называется «фашизмом» (культурные люди пишут прямо — «русским фашизмом») и подвергается обструкции. То, что во всём остальном мире (в том числе и «цивилизованном») национализм является необходимым фоном самого существования государств и народов, не только не принимается в расчёт, но и прямо отрицается.

Всё, что делалось и делается в «этой стране» после 1991 года (а на самом деле — много раньше), сводится к подавлению национального чувства русских людей. При этом любые нерусские «национальные чувства» поощряются и даже спонсируются[19]. Впрочем, слишком явные (то есть слишком поспешные) антирусские выступления тоже подавляются — в основном из соображений «сохранения единства страны». Кремлю — кто бы в нём не сидел — не хочется раньше времени терять Ямало-Ненецкий автономный округ.

Быть русским

Как известно, быть русским — сомнительное удовольствие. Видимых преимуществ это, во всяком случае, не даёт. В отличие от хорошо организованных и сплочённых народов, народцев и народишек, любящих и умеющих ходить кучей, и всегда числящих себя в молодцах, а чужих в подлецах, русские совершенно не умеют кучковаться, тянуть друг друга наверх, обделывать свои делишки среди «своих», ну или хотя бы образовывать всякие полезные «землячества» и «диаспоры». Русский всегда один, даже если он среди своих. Поэтому неудивительно, что любая иноплеменная погань, только и умеющая, что нападать вдесятером на одного, представляет для несчастных русских людей проблему почти непреодолимую. В начале девяностых достаточно было десятка горячих джигитов с ножиками, чтобы поставить на уши средней величины русский город. Да и сейчас, в общем, дело обстоит не лучше, разве что джигитов требуется не десяток, а сотня. Утешеньице маленькое.

Впрочем, горячие джигиты с ножичками — это всё-таки крайний случай. Но ведь русских умудряются обижать не только буйные дети гор, но и вообще все кому не лень, исключая разве что дружественный чукотский народ (который, впрочем, тоже в последнее время начал национально пробуждаться, так что вскорости жди беды). Однако ж, какие-нибудь мирные с виду буряты прекраснейшим образом гнобят русских без всяких ножичков — достаточно создать соответствующую атмосферку, а потом усиливать нажимчик. Впрочем, на это можно сказать, что буряты хотя бы «у себя дома и в своём праве». Но вот вполне себе пришлые китаёзы, формально — бесправные мигранты, спокойненько открывают ресторанчики с надписью над дверью «Только для китайцев». При этом, надо заметить, китайцы во всём мире известны именно что своей сервильностью и нежеланием нарываться на неприятности.

Соответственно, русские всё время пытаются найти кого-нибудь, кто не будет их обижать. Таковые, однако, водятся только среди очень-очень маленьких и слабых — то есть тех, кто просто не в силах причинить значительный ущерб. Не случайно в России принято любить слабых и обиженных, в том числе и в «мировом масштабе»: все же прекрасно понимают, что если с нами кто и будет «водиться», так разве что парии, которых всё равно никуда больше не берут.

Интересно посмотреть, как это проявляется на «международной арене». Межгосударственная дружба с «плохонькими» была характерна что для советских, что для российских времён. Однако, «плохонькие» на то и плохонькие, что ни на что не годны. Хуже того: достаточно Уважаемым Людям (или нациям) сделать пару движений пальцем, и все наши друзья (коими мы обзавелись с таким трудом и которые обходятся нам столь недёшево) тут же, немедленно, с радостными воплями, побегут от нас подальше.

Можно, разумеется, задать сакраментальный вопрос: за что же к нам так относятся, и почему нас все обижают? Здесь возможно два варианта ответа. Первый — «если побили, значит — было за что». Засим следует бесконечное пережёвывание «комплекса вины», характерного для любого неудачника. Тот, кого часто бьют и обижают, рано или поздно начинает думать о том, что это какое-то наказание Божье за какие-нибудь грехи. Поскольку же грехов у каждого смертного, увы, предостаточно, то и поводов для терзаний тоже можно найти более чем. И дальше предаваться бесконечной резиньяции, самоумалению, и покаянию — на потеху окружающим, разумеется, ибо нет зрелища забавнее, чем дурак, расковыривающий собственные раны и бьющийся головой об пол в надежде на «прощеньице».

Надо сказать, тема «русского греха» и «русского окаянства» неизменно лидирует как в русофобском, так и в патриотическом дискурсе. Причём если первое объяснимо (поскольку врагам и мучителям русского народа по понятным [причинам] хочется представлять русских «жертвой, страдающей из-за собственных пороков»), то второе вполне парадоксально: люди, считающие себя «русскими патриотами», с мазохистским наслаждением сочиняют всё новые и новые «вины русского народа». Кажется, нет такого эпизода в русской истории, — начиная от революции 1917 года, и кончая принятием христианства и призванием варягов, — чтобы тут же не нашёлся русский патриот, который усмотрит именно в этом эпизоде всенародный смертный грех, и не назначит потомкам согрешивших строжайшую епитимью.

Поучительно сравнить эту оргию покаянства с историческим чувством других народов. Например, великолепные французы до сих пор гордятся своей Революцией, — грязной, кровавой и кошмарной, — и с удовольствием поют «Марсельезу». Англичане, с присущим им тактом, не смакуют публично подробности своей истории (некоторые из которых крайне неаппетитны), но и не позволяют себе (и тем более другим) никакой иронии по этому поводу: всё, что происходило в Великобритании, считается «старыми добрыми временами», а переживать по поводу происходивших во время оно событий неприлично и глупо. Немцам, правда, успешно навязали «комплекс исторической вины» за Холокост и прочие шалости. Однако это вещь чисто внешняя: немцы, скрипя зубами, совершают требуемые «мировым сообществом» обряды и ритуалы, платят немалые деньги своим жертвам (а также приравненным к ним лицам и организациям), но на самом деле никакой особенной «вины» за собой не чувствуют — кроме, разумеется, той, что они проиграли войну. Однако, чувство проигравшего и чувство виновного — совершенно разные вещи. Проигравший не чувствует себя виноватым, хотя может сколько угодно досадовать на проигрыш и страдать из-за своего поражения. И уж, разумеется, никакой вины он не чувствует. И только в России «покаянство» приобрело черты массовой идеологии.

Русских очень удобно ненавидеть. Опять-таки, не нужно думать, что ненавидят только плохих. То есть благородные люди, разумеется, так и поступают — ненавидят тех, кто причинил им зло, и любят тех, кто сделал им добро. Но благородных людей, как известно, мало. Подлый же человек обычно боится сильного (не решаясь окрыситься на него даже в мыслях), и срывает злость на слабом. Так, заезженный на работе мужичонка, придя домой, орёт на жену и бьёт ребёнка, благо те под рукой, а за неимением таковых — пинает кошку.

Идеология «русские всегда во всём виноваты» цветёт и пахнет пышным цветом на всём пространстве от Варшавы до Улан-Батора. На русских срывают всё зло, накопившееся от неудачной, несчастной жизни, от «демократических реформ», от «шоковой терапии», и прочего. Это, опять же, проявляется и на пресловутой «международной арене». Не стоит надеяться, что международные отношения — это сфера чистой «выгоды» и рациональных расчётов. Очень многое в этих сферах делается именно что ради удовлетворения разного рода амбиций, в том числе и вышеназыванных. Достаточно посмотреть, например, на внешнюю политику стран бывшего Варшавского блока. Как хорошо заметил один российский дипломат, «полякам доставляет почти физиологическое удовольствие хоть в чём-нибудь ущемить интересы России». То же самое можно сказать о Прибалтике: примучивание русских и изощрённое пакостничество «северному соседу» стало там чем-то вроде национального спорта.

Впрочем, и в других местах, где русская тема как бы не очень актуальна, отношение ровно то же самое. Русские эмигранты, имевшие счастье попасть в сытые и чистенькие западные страны, быстро убеждаются, что отношение к ним — именно как к русским — препоганое. Во всяком случае, с чёрными и цветными считаются больше. А то! Чёрные и цветные, заведясь в какой-нибудь цивилизованной стране, быстренько прибирают к рукам всё, что им надо. Глядишь — а у них уже лобби в местном парламенте, и вот оно уже энергично пропихивает нужные им решения. Русские же десятилетиями горбатятся на дядю, не смея и помыслить ни о каких своих правах, не в силах прийти в себя от радости, что их сюда «пустили» и «терпят». Если сравнить весёлого, наглого, разряженного в «национальное» парижского негра, красующегося и довольного собой, и тамошнего же русского, с его вечно виноватой физиономией, всё хлопочущего о какой-нибудь недостающей бумаге, которая, наконец, даст ему какие-нибудь права, чтобы серьёзно задуматься, кому там жить хорошо, а кому не очень. Пусть даже у русского будет поболее доходов.

Разумеется, всё это очень обидно. Тем не менее обида — не самая правильная реакция на обстоятельства: по пословице, на обиженных воду возят. Ребёнок, со злостью и слезами лупящий пухленькой ручкой табуретку, которая упала и зашибла ему ножку, выглядит смешно. Потому что та табуретка — кривая-косая, она падала и будет падать, и злюкаться на неё бессмысленно, потому что она деревянная. Нужно её или выкинуть, или под ножку ей что-нибудь подложить. Или хотя бы не становиться на неё лишний раз. Вот и всё.

Что делать? Во-первых, понять, что с нами происходит. Почему, собственно, народ, известный своим терпением и мужеством, всё время оказывается в положении обижаемого? И добро бы речь шла о каких-нибудь безобидных созданиях, самой природой предназначенных для роли всеобщего посмешища. Но русские же не такие. В конце концов, есть исторические факты. Созданная нами страна существует тысячу лет с лишком, и занимает немаленькую часть территории Земли — так что даже сейчас, в обкорнанном виде, это одна седьмая суши! Наш народ выиграл множество войн, включая последнюю, тяжелейшую в мировой истории, после чего построил сверхдержаву, которую боялся весь мир. И после этого русский человек уступает дорогу (а также кошелёк и жизнь) кому попало. Да что с ним такое стряслось?

Здесь мы вступаем на очень скользкую почву. Именно в этом вопросе обычно ошибаются все те, кто берётся рассуждать на эту тему. Потому что применяют в своих рассуждениях одномерную шкалу. Или ты храбр — или ты труслив. Или ты нагл — или ты робок. Или ты сверху — или ты снизу. И всё.

Между тем, действительность сложнее. Да, история учит нас, что русские — мужественный и стойкий народ, сумевший совершить то, на чём другие ломались, как солома. В конце концов, Сталинград защищали не французы, да и Берлин брали не какие-нибудь узкоглазые. И тем не менее русских действительно легко и приятно обижать. Вот такой парадокс.

Да, русские — отнюдь не мягкотелый народишко, спору нет. Но у нас совершенно не развит вкус к доминированию. Русский человек не умеет получать удовольствия от положения «сверху». Скорее, его это раздражает. Русский может обижаться на «плохое обращение», но он редко чувствует себя оскорблённым.

Отдельной темой является так называемая разобщённость русских людей. Мы ноем, что русские, дескать, не помогают друг другу, в то время как евреи, кавказцы, да и вообще кто угодно, обладают развитой инфраструктурой взаимопомощи и взаимоподдержки. Однако, взаимопомощь — это обязанность, и не слишком приятная. Никакой коллектив не собирается для оказания друг другу «взаимных услуг». Взаимопомощь — явление вторичное, возникающее, когда коллектив (или нация) уже сорганизовались, уже объединились вокруг чего-то. Здесь есть только два варианта: объединение из-за необходимости совместного выживания — и из-за возможности совместного доминирования.

Надо отметить, что желание доминирования присуще всем успешным народам. Разумеется, выражается это по-разному: от неприкрытого восточного садизма до утонченной гордости европейцев. Но те же англичане, эталон высокой культуры, неспроста стяжали себе репутацию «нации-хищника». Завоевание мира, предпринятое британцами, было не только и не столько «товарным и торговым предприятием», но и (а может быть, и прежде всего) выражением всё того же чувства доминирования, ради которого не жалко ничего, в том числе и собственной жизни, не говоря уж о чужой. Не менее хищные немцы, которым не столь повезло в истории, оттягивались в области отвлечённых идей. Гегель писал, что мировая история завершится, когда «все голоса народных духов замолчат, избранный же народ будет господствовать над всем миром». Думаю, не нужно объяснять, какой именно народ великий немецкий философ считал «избранным к господству». В дальнейшем немцы делом доказали свою приверженность этим идеям.

Вообще, если говорить о корнях европейской цивилизации, то их можно определить как своеобразное сочетание садистических импульсов и «хорошего вкуса», то есть умения эти импульсы по возможности скрывать (но ни в коем случае не гасить). Европейцы — суперхищники, создавшие великую цивилизацию, основанную на утонченном насилии. Неудивительно, что именно им принадлежит господство над миром: они сумели поднять идею доминирования на почти недосягаемую высоту. В этом отношении наивная грубость российских нравов, так роняющая наше реноме перед просвещёнными народами, смешна и примитивна по сравнению с утонченной жестокостью этих самых просвещённых народов. Как справедливо заметил Набоков, подобные вещи тонко чувствовавший, цивилизованный немец не будет, подобно русскому, стегать бедную лошадку посреди улицы «по плачущим кротким глазам»: он заведёт её в стойло и там замучает калёным железом, как цивилизованный человек. И этому тоже надо учиться.

Как бы нам того не хотелось, мы никогда не сможем переселиться в мир, где некоторых явлений «просто нет». Извечная мечта слабого — попасть туда, где нет сильных и жестоких — приводит только к его дальнейшему ослаблению. Овцы, наверное, тоже мечтают о мире, в котором нет волков. А вот буйвол перешибает копытом волчий хребет, даром что травоядный.

Вторая иллюзия состоит в том, что избавиться от плохого к себе отношения можно нытьём и жалобами, и чем громче это нытьё и жалобы, тем лучше. «Не бери в голову» — вот единственный добрый совет, который может дать один русский человек другому, униженному или оскорблённому какими-нибудь очередными «сильненькими». Но если мы хотим когда-либо подняться, следует оставить эту привычку навсегда. Заметим, что абсолютно все агрессивные народы (от англичан до японцев) имеют в своей национальной культуре запрет на выражение отрицательных чувств.

Далее, следует развивать в себе вкус к насилию, мести, доминированию. Тут есть только один путь: пробовать. Это как водка: на первый раз неприятно, а потом нравится. Русским, правда, никогда не давали достаточно власти, чтобы они не смогли её распробовать. И, опять же, не стоит подсаживаться на вредную сивуху мелкого бессмысленного самоутверждения. Размениваться на мелочи в таких вопросах не стоит: продавать право первородства за чечевичную похлёбку невыгодно даже с точки зрения удовлетворения сиюминутных потребностей, так как одной похлёбкой сыт не будешь. В этом смысле всякое доморощенное «скинхедство», призывы «бить чёрных», бытовой антисемитизм, и прочие развлечения в том же духе, плохи тем, что всё это мелкая возня, которая и национальной гордости не утешает, и национальное достоинство роняет.

То же самое касается и такой извечной русской проблемы, как робость. Русские очень не любят наглых людей, и всегда им уступают. Опять же, вкус к наглости надо развивать. Возможно, мы никогда не переплюнем по этому параметру евреев или кавказцев, у которых это «от бога». Но, по крайней мере, не будем так безнадёжно отставать, как сейчас, когда любой вертлявый инородец может оттереть русского человека плечиком, влезть везде первым, всё прихапать и всем попользоваться, пока русский будет ждать своей очереди. Не надо ждать милостей от природы: взять их — наша задача.

Наш народ, говорят, талантливый. Может быть, он одолеет и эту науку — если, конечно, до того его не затравят и не замордуют окончательно. Но если всё-таки нет, мы когда-нибудь станем другими. Такими хорошими, добродушными людьми, у которых будет много хороших друзей, ну и немножечко хороших врагов, чтобы не терять формы.

Но пусть их всё-таки будет немного.

Неуважение к себе

Говоря о положении русских, по разным причинам оказавшихся за пределами России, мы часто неправильно понимаем некоторые важные вещи. Например, наблюдая неприкрытую и демонстративную дискриминацию русских (и вообще «русскоязычных») в «новых независимых государствах», возникает искушение думать, что это может подвигнуть русские диаспоры к консолидации, единению, или хотя бы к каким-то попыткам отстаивания своих интересов. Горячие головы из числа русских националистов мечтают о «русской пятой колонне», о «русском подполье», которое будет работать на Россию ради перспективы воссоединения с ней, и так далее. «И когда наши танки пойдут по улицам Риги, будет кому встретить их цветами».

Подобные надежды возлагаются и на «русскоязычную» эмиграцию последней волны. Если уж всякие там «хуасяо» (этнические китайцы, живущие — а то и родившиеся — вне Китая) упорно и целеустремлённо работают на интересы Пекина (замечу — даже в случае полного неприятия нынешних китайских порядков), если евреи всего мира содержат на свои средства Государство Израиль, даже не собираясь там жить, то почему бы и русским в Риге, Киеве, или Бишкеке не порадеть за интересы Москвы — ну хотя бы ради сохранения культурно-исторических связей с Россией? И всё вроде бы логично: люди, уехавшие из страны, грубо говоря, «за колбасой», совершенно не обязательно должны ненавидеть свою деревню и дом родной. Напротив, хорошо обустроившемуся эмигранту было бы естественно «вспомнить добром», пусть нищую и несчастную, но «всё-таки Родину», и подумать о том, чем бы ей помочь. Опять же «культурно-исторические связи»: вы ведь не хотите, чтобы ваши дети забыли русский язык? Почему бы в таком случае не наладить полезные контакты с «нашими бывшими» и совместно поработать на благо Отчизны, не забывая при этом и свои частные интересы?

Все мировые диаспоры — от еврейской и армянской до албанской и украинской — уже давно являются именно тем, о чём мы говорим: или «пятой колонной» своих метрополий, или мощным инструментом продвижения национальных интересов «на местах». Чтобы не ходить далеко, вспомним, что творится у нас дома. Не будем говорить о тех же закавказских диаспорах, чьё влияние на российский бизнес невозможно недооценить — но ведь даже безобидные с виду украинцы в России вполне успешно отстаивают свои интересы, и не только экономические. В Москве действуют самые разнообразные украинские организации — в том числе и сугубо антироссийские. Зайдите как-нибудь в магазин украинской книги на Старом Арбате — и, если вам удастся выговорить «Хай живе Украiна» с нужным акцентом, вам продадут из-под прилавка кое-какие интересные книжки, издаваемые УНА-УНСО[20]… Но даже те украинцы, которые стараются держаться подальше от политики, всё-таки исправно отсылают часть своих московских доходов в «рiдну неньку». И уж, во всяком случае нисколько не симпатизируют России, в которой они «временно проживают».

С русскими дела обстоят совсем по-другому. Прежде всего, русскоязычные жители всяких «украин» и «латвий» поражают своей крайней, выходящей за всякие разумные пределы, лояльностью тем самым режимам, которые их демонстративно нагибают, обижают и всячески дискриминируют. Разумеется, если поискать, то и среди них можно набрать сколько-нибудь желающих побороться за какие-нибудь права — однако, русскоязычное население в целом хочет только одного: чтобы его оставили в покое. Уже известно: что бы ни делали с русскими в той же Прибалтике (не говоря уже о европейских странах), они будут это терпеть. Любые же попытки России как-то вмешаться в эти дела воспринимаются ими крайне болезненно.

Будем смотреть правде в глаза. В той же самой Прибалтике (да и в остальных «независимых государствах») местные русские не хотят иметь ничего общего с Россией.

Для Прибалтики это особенно характерно. Не надо иллюзий: если когда-либо русские танки действительно поедут по улицам Таллинна, то в первых рядах эстонского ополчения мы увидим именно русских. На Украине дело обстоит чуть сложнее — однако, и там никакого внятного «русского движения» нет и не предвидится. Что касается всяких диких «казахстанов» и «туркменистанов», то русские оттуда либо просто бежали, бросая движимое и недвижимое имущество, либо как-то «приспособились и притерпелись».

Что касается нашей эмиграции, то она настроена крайне антироссийски. Особенно наглядно это проявилось в момент пресловутого кризиса 1998 года. Злорадный вой «бывших русских» прокатился по всему миру — начиная с эмигрантских газет и кончая интернетом. Кто читал русскоязычные электронные конференции в первую неделю после снятия Кириенко, тот помнит, как радовались наши бывшие соотечественники свалившемуся на их «доисторическую родину» несчастью, и как бахвалились собственным умом и сообразительностью, сориентировавшим их вовремя свалить из «этой проклятой страны». Впрочем, когда кризис кончился, настроения не изменились, поскольку он был, что называется, поводом, а не причиной.

Заметим ещё, что наши эмигранты — в том числе и самые обиженные и неуспешные — демонстрируют крайнюю лояльность к приютившим их странам и особо трепетно относятся к их национальным интересам, в отстаивании каковых обычно занимают позицию «святее папы». Разумеется, эмигрантов дискриминируют — платят меньше, не дают хорошей работы, тычут в нос происхождением из «империи зла» — но они «ан масс» готовы всё это «не замечать», или относиться к этому «нормально и с пониманием». Есть, разумеется, и яркие исключения: некоторые, оказавшись на какой-нибудь из обетованных земель, через некоторое время преисполняются чуть ли не великорусского шовинизма.

Такова реальность. Можно, конечно, объяснять сложившееся положение дел «извечно-рабским духом», присущим именно нашему несчастному народу, но гораздо интереснее и полезнее будет всё же разобраться в причинах этого.

Так вот, русские в массе своей — крайне низкого мнения о самих себе. Большинство считает свой народ неудачливым, неуспешным, неспособным к самостоятельной жизни, а своё государство — либо жестоким тоталитарным монстром, либо жалким лузером, а скорее — тем и другим сразу. Разумеется, этому никто не рад, кроме национал-мазохистов (которых у нас, впрочем, достаточно). Это переживается нами как факт позорный и унизительный. Но мало кто с ним не согласен.

Особенно это касается общераспространённого неверия в то, что русские способны сами собой управлять. Русские вообще не любят власть — но особенно не любят власть свою собственную. От «чужих дядь» иногда ещё ждут чего-то хорошего (хотя бы того, что они будут умнее и честнее «наших»). От «своих Вась» не ждут ничего хорошего вообще. И академик, и слесарь, и кинозвезда, и даже думский депутат — все твёрдо знают, что нашенские расейские начальники — худшие начальники в мире: или дураки, или воры, или вообще ублюдки какие-то…

В связи с этим следует отметить, что нынешние (да и прошлые) наши эмигранты едут в свои «европы» и «америки» не только и не столько за «колбасой» и зелёными долларами, сколько — служить хорошим хозяевам, служить честно, преданно и «без дураков», в надежде на то, что им, наконец-то, обеспечат «нормальные условия труда». Не надо забывать и о миллионах русских, голосовавших в своё время «за независимость и полный государственный суверенитет» всяких «латвий» и «эстоний» — по той же самой причине. Голосовали, прекрасно зная, что вся власть достанется «латышам» и «эстонцам», а их самих положат у параши и будут вытирать о них ноги. Но русские решили так: ничё, перетерпим. Зато в России будет вообще «чёрт знает что», а мы тут как-нибудь уж приткнёмся, как-нибудь приспособимся, перебьёмся и перетерпим. Лишь бы только в Россию не выгнали.

Кто знает ситуацию в той же Прибалтике, тот подтвердит: «русскоязычные» готовы терпеть всё, что угодно, любые ущемления прав, любые унижения, любое вытирание ног при условии того, что вокруг будет вожделенный «порядок». Если же к «порядку» прибавить сытость и чистые дороги, русские будут как шёлковые.

Всё это хорошо понимает национальная элита тех стран, на территории которых русские оказались. Ни в коем случае не следует недооценивать ни прибалтийские правительства, ни какого-нибудь Туркменбаши с его байскими замашками: это люди хитрые, умные, хладнокровные.

Особенно преуспели в этом прибалтийские страны. Из них выдавили не способных выжить при апартеиде. Остальные, запуганные и приведённые в состояние покорности, получили хороший урок, и теперь выслуживаются перед «коренными народами», как могут. Конечно, в своём кругу русские немножко ворчат, но не более того. Никаких заметных «русских движений» в Прибалтике нет, а «примерное поведение» в области национально-политической считается хорошим тоном.

Разумеется, никакая критика прибалтийских порядков в этой среде невозможна. Интересно, кстати, что восхищение Прибалтикой царит и по эту сторону границы. Диву даёшься, сколько любви питает к «святой земле балтийской» наша «российская элита». Тема эта необъятна, и, чтобы не цитировать все те телячьи нежности, которые периодически изливают наши «лучшие люди» по поводу эстонцев и латышей (а также их замечательных государств), ограничусь кое-какими высказываниями известной российской поэтессы Ольги Седаковой, в Прибалтике отнюдь не квартирующей. Вот, например, из сентиментальных воспоминаний о Тарту: «…Прощай, Тарту… Европа нашей юности, священные камни, иной мир. Теперь ты, наконец, совсем иной. Следы советской жизни исчезают с улиц, как будто дом прибирают после долгого и безобразного дебоша. Без нас тут будет хорошо…» Согласитесь, выразительно сказано. А вот ещё, из описания похорон: «…множество людей тихо подходили прощаться. Эстонские люди красиво стояли и склонялись у гроба, красиво опускали цветы. Российские ежились и не знали, что делать со спиной и плечами». Прямо видишь, как русская поэтесса стоит и восхищённо ловит каждый жест, каждое движение Эстонских Людей, не в силах оторвать взора от такой красоты… Вот так-то.

Вернёмся, однако, к нашим баранам. Характерно и показательно, что русским были позволены некоторые успехи в области экономики. В самом деле, известная часть прибалтийских бизнесов (особенно связанных с вывозом из России чего-нибудь ценного) находится в руках русских. Такое положение дел является следствием дальновидной политики прибалтийской элиты: «русский бизнес» не представляет никакой угрозы, а, напротив, полностью зависим от всё той же элиты (стопроцентно контролирующей СМИ, чиновничий аппарат, и все ветви власти), а, следовательно, готов по первому требованию удовлетворить любые требования «коренных». Это старая добрая тактика всех на свете властей — прикормить каких-нибудь бесправных иноземцев, дать им обрасти шёрсткой, после чего предложить им старый как мир выбор между ножом и ножницами. Всякий предпочтёт быть остриженным, а не зарезанным.

Что ж касается солидных западных стран, типа Франции, Англии, или самих Соединённых Штатов Америки, тут мы видим всё то же самое, разве что возведённое в степень. Собачья преданность «бывших наших» своим новым «родинам» только что не вошла в пословицы. Причём это касается абсолютно всех сторон жизни. Например, люди, люто ненавидевшие российских «ментов», буквально расстилаются перед американскими «копами» или итальянскими карабинерами. В каком-то интернет-издании я читал рассказ «русского путешественника» по Италии. Он с восторгом описывал, как итальянский патрульный вытряхнул его из машины, поставил в позу «руки на затылок — ноги в стороны», и продержал так, пока не убедился в том, что «всё в порядке». Разумеется, подобное поведение московского мента не вызывало бы ничего, кроме приступа ненависти… Но тут реакция была «наоборотная»: «вот это да, вот это цивилизация, вот это настоящий порядок».

Ещё немного по поводу «копов». Известно, как самые крутые и растопыристые «новые русские», которые у себя дома плюют на всё и вся, трепещут, как овечки, перед любым иноземным служителем порядка. Ещё бы. «Здесь вам ни тут»: за любое, самое незначительное нарушение порядка «крутого» могут лишить визы, более того — занесут его личные данные в компьютер. И будет он потом десять или пятнадцать лет мыкаться, не имея возможности побывать в Европе и «самих Штатах». Более того: всем известно, что прощаемое и извиняемое всяким «приличным нациям» (даже таким, как всякие разные чехи, поляки, хорваты, или популярные ныне албанцы), русским отнюдь не прощается и не извиняется. Русские это знают, и «в европах» ведут себя тихо и смирно. Так что времена, когда внезапно разбогатевшие «новые русские» бузили в чистеньких европейских столицах, давно прошли: как только власти на них цыкнули, они быстренько привели себя в норму.

Надо отметить и то, что чувство униженности, второсортности и неполноценности, которые испытывают русскоязычные граждане «латвий» и «эстоний» (не говоря уже о странах более цивилизованных), обычно обращается на своих же соотечественников. Русский, страдая от того, что его не считают за человека, винит (сознательно или подсознательно) не местных хозяев жизни, а своих папу-маму, которые его родили русским. Так же неприятны ему другие русские, особенно «российские русские», от которых он старается держаться подальше, как и от России вообще. Поэтому любые действия типа «борьбы за гражданские права русскоязычных», «против дискриминации» и проч, и проч, будут вызывать у самих дискриминируемых только одну реакцию: страх (поскольку «коренные» будут иметь повод заподозрить их в нелояльности) и ненависть (к русским патриотам, «втягивающим их в свои игры»). Обычный ответ русскоязычных на попытки «защитить их права» со стороны России таков: «Мы — это не вы, у нас нет ничего общего, не лезьте в наши дела и оставьте нас в покое». При попытках же как-то поднять «прибалтийский вопрос» на государственном уровне наши «угнетаемые бывшие соотечественники» желают нам только одного: чтобы мы сквозь землю провалились. «Не смейте нас втягивать» — вот всё, что они имеют нам сказать. Так что я не удивился бы толпе «русскоязычных», закидывающих камнями русское посольство в каком-нибудь Таллинне после какого-нибудь «антиэстонского демарша» российских властей. Этого не происходит только потому, что русскоязычные боятся хоть как-нибудь проявить «политическую активность», пусть даже и проэстонскую: они хорошо знают, что какая бы то ни было «политика» им не по чину, и сидят тихо.

Вернёмся, однако, к основному тезису. Неверие русских людей в свою способность самим решать свои дела имеет давние корни. Прежде всего, это связано с глубоким индивидуализмом, царящим в русском обществе. Да, собственно говоря, никакого «русского общества» сейчас просто нет. Есть отдельные люди, никак и ничем не связанные друг с другом. В то же время все остальные народы — кто больше, кто меньше — всегда взаимоучаствуют в общих делах. Каждый еврей, грузин, турок, негр из племени убо, твёрдо знает — в случае конфликта с чужаком «свои» его поддержат, выручат чем могут, вытащат из тяжёлой ситуации, в крайнем случае, хотя бы посочувствуют. Русские этого не умеют и не хотят. Некоторый наведённый национализм (скажем, нелюбовь к «лицам кавказской национальности») есть явление вторичное и реактивное: те же «лица» очень уж постарались, чтобы вызывать к себе нелюбовь. И то — их до сих пор скорее боятся, чем ненавидят. Что касается русской способности к самоорганизации, то она равна нулю. Можно сказать, что, если «дети разных народов» извлекают пользу от своей принадлежности к своей нации, то русским быть сейчас бесполезно.

Всё это, прямо скажем, не радует. Но, вместо того, чтобы ещё раз посыпать голову пеплом, и предаться стенаниям по поводу собственного несовершенства, лучше подумаем, «кто виноват и что делать».

Давайте посмотрим на народы, уверенные в себе, единые, сильные, умеющие действовать сообща, и бить миллионнопалым громящим кулаком. И зададимся вопросом — а что, собственно, они имеют такого, чего не имеем мы?

Мы-де не едины, разобщены, а вот всякие там «евреи» и «кавказцы» (или те же «цивилизованные европейцы») едины, у них есть «взаимовыручка», и вообще они «любят друг друга».

Но так ли это? Если заглянуть внутрь «национального быта» этих замечательных национальных сообществ, мы увидим странную картину: ни о какой такой великой «взаимной любви» там и речи нет. Нет у них и желания заниматься «взаимовыручкой», во всяком случае, добровольно. Сообщества «успешных наций» — это сообщества жёсткие, чтобы не сказать жестокие. И жестоки они, прежде всего, к себе. В том смысле, что они никогда не позволят своим членам нелояльности по отношению к сообществу: если ты наш, ты должен быть с нами.

Чтобы стало понятнее, о чём речь, приведу пару примеров. В славный период «парада суверенитетов» (когда по всему бывшему Союзу шли русские погромы) можно было столкнуться с такими вот коллизиями. Когда наступает время «решать русский вопрос», какой-нибудь «местный» потихоньку говорит своему хорошему русскому другу: «Дарагой, уезжай, скоро уезжай, дэнэг тэбэ дам, да, толька уезжай. Завтра ваших бит будут, убит могут. Уезжай». Но если русский всё-таки не уедет, этот самый местный друг мог прийти вместе с толпой погромщиков, и убить этого русского — вместе со всеми. Нет, он не плохой. Ему будет жалко своего русского друга. Но против своих он не пойдёт, что бы они не делали. Он, может быть, даже осудит своих соплеменников — но в душе. Потому что это его соплеменники.

Не надо думать, что так ведут себя только «дикари». Когда, скажем, эмансипированные американские евреи, кряхтя и скупясь, выплачивают сионистским эмиссарам немаленькие деньги «на государство Израиль», им это, может, совсем не нравится. Но тот, кто откажется давать денежку на святое, поимеет неприятности со стороны всего еврейского сообщества — а это бесконечно важнее всякой «экономии средств». Торг здесь неуместен.

Точно так же, культурные и вежливые японцы, или весёлые разбитные американцы, поддерживают внутри своих сообществ соответствующую дисциплину. Да, есть вопросы, по поводу которых допустима «вражда и конкуренция», более того, она даже поощряется. Однако, вера в «великую Японию», или «Америку Намба Ван Форева», вбивается в голову с малолетства, причём «не лаской, так таской». Никто не убеждает детишек, что их страна и их народ — самые лучшие. Нет, им просто демонстрируют, что всякий, кто говорит что-то другое, немедленно получит в глаз, а если будет настаивать — станет изгоем и парией.

Тут-то и кроется разгадка. Успешные нации едины не потому, что преисполнены духом взаимного любования. А потому, что там каждый боится «своих» больше, чем «чужих». Это приводит к тому, что внутри сообщества (и, шире, нации в целом) имеет место быть жёсткая внутренняя дисциплина. Каждый знает, за что «свои» его одобрят, а за что — осудят и накажут. Более того, наказывают не только за отступничество, но и за недостаточное усердие. Бьют своих, чтобы чужие боялись. И чужие — боятся. А что же русские? Увы, ничего похожего.

Конечно, так было не всегда (иначе бы наш народ не дожил до нынешнего века). В старые времена — скажем, ещё в позапрошлом столетии — в хорошей русской семье (скажем, крестьянской или купеческой) расшалившийся отпрыск, позволивший себе сказать что-либо дурное про Веру, Царя или Отечество, был бы немедленно и пребольно наказан, а при настаивании — общее гнушание: таким людишкам плевали вслед, и уж, во всяком случае, не держали в общении. Однако за два века мы этому разучились. Попросту говоря, мы распустились, и распущенность привела нас к неуважению себя, и пресмыкательству перед чужими. Кто не боится своих, будет бояться чужих. И, увы, уже боимся.

Теперь, наконец, можно и спросить, откуда такая напасть. Конечно, всё можно списать на обстоятельства: последние двадцать лет «советской власти» (действительно маразматической), помноженные на десять лет «перестройки» и «реформ» (действительно кошмарных), могут испортить даже самый лучший народ. Но дело серьёзнее и глубже: распущенность, невнимание и неуважение к себе — это вообще характерная черта последних столетий русской истории.

Известно и то, «отколе есть пошла» эта зараза. Разложение началось с «верхов». Конечно, рыба гниёт с головы, но тут была специфическая причина: уродливая «европеизация», начатая Петром Первым, и не закончившаяся до сих пор.

Сама по себе «европеизация» ничем не плоха. Учиться вообще полезно, в том числе и у европейцев — если учишься хорошему. Проблема в том, что плохое усваивается легче и быстрее. Так, к примеру, петровские вельможи заводили себе гаремы — будучи искренне убеждёнными, что это «очень по-европейски». Сами европейцы, разумеется, в ужасе отшатнулись бы от такого варварства…

Конечно, петровские времена только «обозначили процесс». Через известное время появились постоянные поставщики вредных фантазий, выдаваемых за «новейшие европейские идеи». Эту работёнку взяла на себя так называемая «интеллигенция», представлявшая (и представляющая) собой сборище людей недообразованных, невоспитанных, и к тому же на удивление подлых, зато «знающих иноземной грамоте», способных читать французские бульварные газеты и переписывать из них «кое-что» в газеты российские, зарабатывая себе таким образом на хлеб. Стоит притом заметить, что самым невинным из интеллигентских занятий было как раз чтение французских газет, а ни что иное. Вовсе не надо думать, что виной всему российскому «нигилизму» было проводимое французскими газетами западное влияние: это будет неправда. Например, русское дворянство, тоже не испытывавшее проблем с языками, и к тому же несоизмеримо более «европейское» по всем статьям, состояло из людей в высшей степени патриотических и верноподданических убеждений.

Начало двадцатого столетия началось для России счастливо. Во время царствования Николая II страна достигла небывалого уровня благосостояния. При этом рост материального достатка был именно что массовым: рост потребления всех продуктов потребления с девятисотого по девятьсот тринадцатый год был примерно двукратным (то есть стопроцентным). Золотой рубль был самой устойчивой европейской валютой, вклады населения в сберегательные кассы за тот же период увеличились шестикратно, а прирост населения был самым большим в мире. При этом «лучшие люди страны» искренне ненавидели существующую власть, а свою страну именовали не иначе как оплотом всех мыслимых и немыслимых тёмных сил, прогнившей монархией, колыбелью реакции, тюрьмой народов! Добившись свободы слова — то есть отмены предварительной цензуры — эти люди начали свободно изливать свои чувства, а когда их слушали недостаточно внимательно, подкрепляли свои доводы пулями и бомбами «социалистов-революционеров», листовочками в солдатские окопы, и прочими аргументами такого рода. Кончилось это тремя революциями, последняя из которых Российскую Империю и разрушила. Разумеется, «лучшие люди страны» усмотрели в этом разрушении «закономерный финал похабной российской истории» и полное подтверждение своих воззрений на сей предмет.

Это, впрочем, всё и без того известно. Хуже другое: за время существования советской власти это милое мировоззрение не только не погибло, но и распространилось вширь, стало народным. Причин тому много — начиная с того, что советская культура была построена на трудах разрушителей и ниспровергателей (все мы проходили в школе Герцена и Чернышевского), и кончая успехом «бибиси» и нехваткой колбасы. Но, в общем, ситуация такова: то, как раньше думали «лучшие люди», теперь думают все или почти все. Интеллигенция добилась-таки своего: перезаразила-таки своим мировоззрением широкие слои населения.

Что же делать? Известно, что распустившемуся следует для начала собраться. Русские люди должны начать восстановление правильного порядка вещей сначала внутри себя. По сути дела, нам необходимо восстановить русское сообщество — жёсткое и немилосердное к любым отступникам, какими бы умствованиями и какими бы чувствами они не прикрывали своё отступничество. Русские по крови, пошедшие против России (в чём бы то ни было), должны быть презираемы, ненавидимы, и гонимы — нами же.

Рубль

Российская Федерация — многонациональное государство. Это, кажется, единственное, с чем никто никогда не спорит. Во всём остальном — существует ли в РФ демократия, соблюдаются ли в ней права человека, является ли она настоящей федерацией и государство ли она вообще — можно сомневаться.

В многонациональной «эрефии» живут и процветают разнообразные нации. Все эти граждане этнических национальностей живут в России очень хорошо, дружно: управляют страной, снабжают цивилизованные страны нефтепродуктами, продают на рынках «китайские товары со всего мира», приторговывают наркотиками и вообще обеспечивают в стране порядок. Для того чтобы многонациональность цвела, в Россию постоянно завозятся всё новые этнические национальности. К примеру, недавно в моду вошли китайцы: сейчас без китайцев просто никуда.

Кроме того, в «эрефии» живет быдло. Быдло составляет более восьмидесяти процентов населения страны, что весьма печально. Предки быдла создали эту страну, населили её, построили города и железные дороги, выиграли несколько великих войн и первыми отправились в космос.

Когда-то это быдло называлось «русскими», но в эрефии это слово считается неприличным и публично произносится только в двух случаях: когда речь заходит о «русском пьянстве» и «русском фашизме».

«Русским фашизмом» в широком смысле слова называется любое шевеление быдла. Особенно ужасны случаи, когда быдло начинает защищаться — например, сопротивляется лицам этнических национальностей, которые, не жалея сил, учат быдло толерантности и уважению к хозяевам РФ, то есть лицам этнических национальностей. Тут в общем порыве объединяются все — и российская власть, и либеральная общественность, эту власть во всех остальных случаях ненавидящая, и западная либеральная интеллигенция. Например, одно из любимейших занятий — ловля русских скинхедов или борьба с «антисемитами-погромщиками». Даром, что ни единого погрома — или чего-нибудь хотя бы отдаленно напоминающего — не было и нет, а «несчастные жертвы скинхедов» сами режут и убивают русских прямо в Москве. Необходимости ловли скинов это не отменяет.

Вот, например, следующий возмутительный случай. Одно лицо этнической национальности по фамилии Багдасарян сделало любезность быдляцкой русской девушке — подвезло её на своей машине. По ходу поездки лицо национальности — горячая кавказская кровь — пожелало, чтобы быдлячка, помимо договоренной оплаты его любезности, доставила ему также и небольшое удовольствие орального порядка. Вместо того, чтобы добросовестно исполнить требование хозяина московских улиц, девушка воспротивилась, а в ответ на разъяснения, что с ней сделают за непослушание, вытащила из сумочки нож и ткнула в бедро любезного кавказца. Нож случайно задел бедренную артерию, и кавказец скончался от потери крови.

Да, это я о деле Александры Иванниковой. Про которое сейчас столько разговоров.

Не буду утомлять читателя дальнейшим изложением событий. Понятно, что российский суд, блюдя многонациональный мир, собрался впаять нахалке несколько лет общего режима — то есть посадить в российскую тюрьму. Нерушимый блок российских чиновников и лиц национальностей и на сей раз не отклонился от генеральной линии.

Необычного было одно: быдло, которое обычно покорно терпит, зашевелилось. Оказывается, за последние годы в России худо-бедно возникло несколько организаций, ставящих своей задачей защиту прав русских людей. Эти люди начали действовать — нет, не пошли устраивать погром, куда там. Речь шла о мирных ненасильственных действиях: пикетах, митингах, письмах в прессу. В конце концов, удалось поднять такой шум, что игнорировать дело стало сложно. Задумались и судебные инстанции повыше: дело было шито настолько белыми нитками, а возмущение общественности было настолько непривычно сильным, что вместо штампованного приговора дело пришлось отправить обратно в суд.

Тут наша либеральная общественность отвлеклась от любимого занятия — ловли скинхедов — наконец, зачесалась: стало ясно, что всепобеждающая «антифашистская» сборная пропустила гол в свои ворота, и нужно отыгрываться. За сим последовало развертывание медийной компании — как всегда, против русских.

Однако в данном случае очень трудно было найти состав преступления. Для начала попробовали обгадить словами саму девушку, защищавшую свою честь. Выкатились такие гаубицы словопомола, как золотое перо либеральной журналистики Маша Гессен. Она написала статью в жирную, зажиточную газету «Большой Город» — это такое бесплатное издание, раздаваемое в дорогих московских кабаках. Статья называлась «Революция кухонных ножей» и начиналась словами «В России появилась народная героиня. Это простая русская женщина Александра Иванникова». Дальше в статье шло долгое объяснение на тему того, почему Иванникова — быдло, и почему всем людям доброй воли нужно стоять-бояться этого быдла. Последние слова Гессен бросали в дрожь: «…суду в затылок дышит столь лихо заявившее о себе общественное мнение — мнение тех, кто готов пойти защищать Россию с кухонными ножами наперевес».

Однако травить Иванникову всё-таки сложно. Красивая и смелая женщина у большинства нормальных людей — и даже у некоторых лиц национальностей — вызывает, скорее, сочувствие. Тогда борцуны с «русским фашизмом» решили переключиться на тех, кто Иванникову защищал, и обличить этих извергов рода человеческого в каком-нибудь преступлении.

И преступление было своевременно обнаружено. Причем серьёзное, без дураков.

Впрочем, сначала нужно объяснить, кто именно и как защищал девушку. За «дело Иванниковой» взялись две русские общественные организации. Первая называется «Движение против нелегальной иммиграции» (ДПНИ) и ставит своей задачей защиту интересов коренных жителей России от мигрантов. Вторая организация, принявшая участие в защите Иванниковой — «Русское Общественное Движение» (РОД), образовавшаяся совсем недавно. Её цель — защита русских людей и борьба с русофобией. По сути, ДПНИ, РОД и им подобные объединения — это зачатки того самого «гражданского общества», о котором любят посудачить наши либералы.

Что же ужасного совершилось? А вот что: ДПНИ пригласило чету Иванниковых на свой праздник — трехлетие организации. И там в торжественной обстановке вручило Александре подарок — пятьдесят тысяч рублей, собранных за несколько месяцев членами организации в качестве награды за смелый поступок.

Тут начался вой. Известная правозащитница Светлана Ганнушкина заявила в эфире радиостанции «Эхо Москвы», что Иванниковой «дали премию за убийство армянина», а само вручение премии, оказывается, «уже служит основанием для привлечения к уголовной ответственности за разжигание межнациональной розни». Дальше «Известия» разразились гнусной статьей. Приведем выдержки: «В Москве уже три года легально существует и активно действует самая настоящая националистическая организация. Называется она замысловато и даже политкорректно: ‘Движение против нелегальной иммиграции”… Борцы с нелегальной иммиграцией пригласили на своё собрание ту самую, ставшую уже знаменитой Александру Иванникову, которую судили за убийство насильника. Руководители ДПНИ решили вручить Иванниковой премию — 50 тысяч рублей. Назвали премию так же политкорректно, как и свою организацию, — “за храбрый поступок”… ДПНИ существует в Москве уже три года, и у них нет никаких проблем с законом. Пока что их политкорректность помогает им спокойно существовать. Мы будем и дальше следить за действиями этой структуры. Интересно только, почему этим не займутся те, кто должен возбуждать уголовные дела по статье “Возбуждение национальной вражды”».

Интернетовская Лента. ру, пользуясь более свободными сетевыми нравами, выражается яснее. Достаточно посмотреть на названия статей: «Скромное обаяние национал-патриотизма. Русскую девушку наградили за убийство инородца». «Убившая армянина москвичка получила 50 тысяч за вклад в борьбу с нелегальной иммиграцией». Названия соответствуют содержанию — думаю, всем понятно, что и в каком тоне там написано. Другие интернет-ресурсы, принадлежащие либералам и лицам национальностей, тоже не отстают. Судьбой Иванниковой заинтересовались даже израильские ресурсы, хотя «с чего бы вроде».

В принципе, стилистика знакомая — примерно так пишется любой публичный донос с требованием «покарать кровавых псов». Вопрос в другом: почему их так взбеленила именно эта премия — очень скромная, копеечная, собранная из народных денег, в отличие от жирнейших грантов, проедаемых с хрустом за ушами уже пятнадцатый год подряд жирующей сволотой, всех этих букеров-шмукеров, всех этих журналистских премий, выдаваемых за русофобские истерики, всего того золотого дождя, которым осыпают себя ревнители многонациональной «России-не-для-русских»? Неужели только оттого, что прозвучало слово «деньги»?

Как ни странно, да. Ибо где деньги — там начинаются серьёзные дела. Русское национальное движение может начаться только тогда, когда русские научатся работать с деньгами — хотя бы платить взносы в национальные организации, отстаивающие их интересы, создавать общие кассы, вкладываться в русские интересы. И, не в последнюю очередь, награждать хороших русских людей — то есть людей, которые своим примером отстояли честь русского народа, хотя бы где-то и когда-то.

Именно этого боятся наши враги. Боятся больше любых лозунгов и призывов. Именно отсюда растут ноги у либерастической истерики.

Национальная солидарность начинается не с громких слов, а с мятого рубля, отданного на общее дело. Так было везде и всегда. В том числе и в России, в страшнейшее время Смуты, когда купец Минин призвал русский народ «заложить жен и детей своих». Изгнание поляков и подъем величайшей в истории Империи — всё это началось с почерневших медяков, которые легли в фундамент великого будущего.

Россия как чандала или почему нас ненавидят?

Чем больше кто-нибудь получил от России, тем больше он будет её ненавидеть. Потому что «они запачкались», «в их истории был постыдный эпизод — Россия их спасла».

Россия на протяжении своей истории спасла от физического уничтожения несколько народов. Ещё большему числу народов она помогла подняться и развиться. Все эти народы теперь Россию ненавидят особенно сильно — это некоторые наши ближние соседи и ряд стран, входивших в орбиту соцлагеря.

Интересна, однако, модель этой ненависти. Снаружи она обычно оформляется в стилистике того анекдота про шапочку. «Это вы вытащили Изю из проруби? — Я. — А где таки его шапочка?» Или, если без ерничанья, начинаются рассказы о том, что освободители и спасители, по сути дела, «поработили спасённый народ», мешали ему развиваться, испортили экологию края, и вообще, совершили чудовищные преступления против спасённых. При этом, разумеется, уровень претензий можно завышать бесконечно, поскольку речь идёт об «упущенной выгоде» и «нереализованных перспективах».

Пример: «Да, Россия участвовала в спасении энного народа от фашистов. Но, во-первых, её войска пришли поздно — энный народ уже понёс потери. (Потери нашей Родины, разумеется, в расчёт вообще не берутся: понятно, что мы должны были класть 10000 своих за одного эннца). Во-вторых, Россия установила в Эннии страшную диктатуру. Так что, всё плохое, что совершено на нашей территории до 1991 года — на совести России. (То, что умное и хитрое эннское руководство крутило хвостом перед Западом, где, кстати, набрало кредитов, которые потом были повешены на СССР, чаще всего забывается.) Русские перегородили речку Шпроту, поставив на ней свою мерзкую плотину. Это нанесло бесконечный ущерб экологии. Ну, где-то миллиардов на 30: столько бы Энния получила от выпаса на заливных лугах поймы Шпроты эеннских коров, и продажу в Голландию эннского молока. (То, что тощие коровёнки Эннии и их молоко никому не нужны, а электростанция обеспечивает светом полстраны, никого не интересует.) Русские изнасиловали миллион эннских женщин. (То, что в Эннии столько особей женского пола можно собрать, только с учетом всё тех же коров, не учитывается.) Вообще, Россия своим хамством и грязью развратила чистую эннскую культуру, и этого мы не забудем, не простим».

Вот такая логика. Однако всё это — набор рационализаций. А в глубине всего этого лежит натуральная ненависть к России. Ненависть именно за то, что перед ней они чем-то обязаны.

С чем это сравнить? Представьте себе картину. Древняя Индия, кастовое общество. Брахман тонет. Ему протягивает руку чандала. Брахман, с мукой и отвращением, принимает эту мерзкую руку, прикосновение к которой оскверняет. Вылезает на берег. Глупый чандала улыбается, ждёт благодарности. Брахман с тяжёлой ненавистью смотрит на чандалу и думает — «лучше бы я утонул». Он бы убил своего спасителя, чтобы тот не проболтался. Но он не кшатрий, и убивать не умеет. И что он будет делать? А вот то самое. Объяснять, что чандала на него напал и сбросил в реку. Что брахман схватился за руку чандалы в бессознательном состоянии, и поэтому не несёт за это духовной ответственности. Что чандалу за прикосновение к брахману надо бы бросить под ноги слону.

России и русским в Европе за последние 300 лет создали репутацию прокаженного, «народа-чандала», которые настолько мерзки и грязны, что даже помощь, принимаемая от них, оскорбляет принимающего. И тут как раз нашлись те, кто специально объяснили, что, как я уже говорил, наши ближние соседи и ряд стран, входивших в орбиту соцлагеря, заразились от России, что именно Россия — единственная причина, почему их не берут в «настоящие европейцы». А они и поверили, да им, в общем-то, и хотелось в это поверить.

Отсюда и вывод. Чем больше кто-нибудь получил от России, тем больше он будет её ненавидеть. Потому что «они запачкались», «в их истории был постыдный эпизод — Россия их спасла». Разумеется, сама память об этом всячески вычёркивается, всё по той же брахманской модели. Ибо, быть обязанным чандале — это…

Поворот[21]

I

Как известно, жить в России бывает или плохо, или очень плохо. В недовольных у нас ходят, в общем-то, все.

И это недовольство разделяет весь остальной мир, у которого Россия давно уже вызывает раздражение. И это вполне объяснимо и даже где-то законно: в самом деле, ну что это за дела, когда в середине Восточного полушария что-то неправильное, от которого неясно чего ждать, и непонятно что с этим делать. Россия вызывает раздражение и досаду, потому что она всем мешает.

При этом и попытки как-то вписать Россию в «Систему» все время оказываются неуспешны, несмотря на то, что затурканные русачки и хотели бы «стать как все», да никак не могут.

Так что накопившееся раздражение требует с этим недоразумением покончить (ну и заодно попользоваться землицей и пожитками, но это не главное). Но и с этим всё никак не складывается — несмотря на очередное разорение, Россия остается, и торчит, как кость в горле.

Это, впрочем, было бы ещё полбеды. Мировая «Система» — не самое великое достижение человечества, чтобы чрезмерно заботиться о её нуждах. Плохо то, что Россия мешает не только «другим прочим» устраиваться удобно, она мешает и сама себе. Наша жизнь кажется нам бессмысленной и бестолковой, раздерганной, вывихнутой, короче говоря — лишенной единства. При этом следует сразу оставить надежды (да-да, именно надежды) на то, что это — естественное следствие «неразвитости» (техники, культуры, товарно-денежных отношений, чего бы то ни было ещё). Россия (даже в нынешнем своём состоянии) — развитая страна. Мы сами хорошо знаем, что «всё у нас есть» — но всё это как-то «не складывается», всё оказывается зря и ни к чему. Мы развиты, но не собраны.

II

Призывы «спасать Россию» никогда не были особенно полезны, а в последнее время они выродились до состояния навязчивой идеи. Это связано, прежде всего, с исчерпанностью подхода. Перепробованы, кажется, все мыслимые и немыслимые рецепты «спасения». И всё время получается или какая-нибудь дурь, или какая-нибудь гадость.

Это означает только то, что в самой постановке вопроса кроется какая-то ошибка. Сейчас она уже стала ясной: во всех известных доселе проектах и планах «спасения» весь расчет шел на какое-то внешнее единство (на «государя императора», на могучее государство, на род, на общину, на религию, на армию и флот, на черта лысого), короче говоря, на какую-то «крышу», которая нас бы и прикрыла, и запрягла, и как-то объединила. Объединила бы извне, а не изнутри, не лазая «глубоко».

Сейчас, однако, об этом мечтать не приходится. Все заборы, которыми мы могли бы огородиться, поломаны — или извне, или нами же самими. Ничто нас больше не связывает, как бы нам не хотелось верить в обратное. Больше нет ни единого государства, ни единой веры, родные пепелища и отеческие гробы заброшены или загажены, и так далее по списку. В настоящий момент от всеобщего бегства из России удерживает только пустой кошелек, да превентивные меры «приличных держав», себя блюдущих от нас, да ещё смутная надежда на то, что «всё образуется».

И, в общем, это правильно: провести всю жизнь на Острове Невезения в тщетных попытках поймать хоть одного крокодила или уныло поливать упорно не растущий кокос — унизительно и скучно.

Что же остается делать тем, кто упорно не желает признавать «историческое поражение» России и намерен «продолжать»?

III

Прежде всего, следует оставить всякие упования на какое бы то ни было «спасение извне» (на возрождение русского государства, на экономический расцвет, на внезапную вспышку добрых чувств со стороны Мирового Сообщества). МЫ ОДНИ. Мы лишились всего, и надолго. Уже не стоит вопрос, «как обустроить Россию». Вопрос стоит иначе: как нам остаться русскими людьми — в любой ситуации, при любом положении дел.

Я не случайно сказал — «остаться русскими», а не «выжить» (пусть даже «выжить как нация»). Последний вопрос очень важен, но он всё-таки второй. Свою сущность надо ценить выше своего существования. Существуют вещи, на которые нельзя идти даже ради выживания нации, поскольку ценой является её превращение во что-то другое. Мы должны выжить — но выжить должны именно мы, а не «другое». Сохранение жизни тела ценой удаления мозга — бессмысленная процедура.

Сказанное вовсе не означает, что мы все должны упереться и любой ценой оставаться такими, какими мы есть сейчас. Напротив, мы должны измениться. Но как?

Следует признать, что мы сейчас — не то, чем нам следует быть, и чем нам хотелось бы быть. Наша беда не в том, что мы русские, и необходимо как можно скорее стать кем-нибудь ещё. Наша беда в том, что мы недостаточно русские люди. Нам надо стать собой.

Как это? Для начала надо определиться с тем, что именно нас делает собой самими. Совместное проживание на одной территории? Общее гражданство? Единая идеология? Бытовые привычки? Общая вера? Общие вкусы? Любовь к сериалу про Штирлица и к пиву с воблой? Всего понемножку?

Здесь мы довольно традиционны. Для нас человек есть то, что он делает.

Русскими нас делает не общее место, не общее время жизни, не общие предки, не общие убеждения, не общие вкусы, а ОДИНАКОВОЕ ПОВЕДЕНИЕ.

Русский — тот, кто поступает так, как русский. Ничего другого.

Поэтому слова «нам нужно стать самими собой» следует понимать в самом простом и буквальном смысле. Надо вести себя правильно. Всё.

IV

Но что значит «правильно»?

Для того чтобы ответить на этот вопрос, и создан этот сервер. Потому что внятный ответ — хотя бы в виде описания русского поведения, не говоря уже об объяснениях и рекомендациях — не может быть простым.

Необходимо пересмотреть своё поведение — во всём, начиная с мелочей. Надо понять, как мы поступаем в тех или иных случаях, почему мы это делаем, и, главное, как надо поступать впредь.

Следует понять, что нам нужно, узнать, на что мы способны, и жить в соответствии с этим.

Последнее особенно важно. Никакие спекуляции на тему того, что такое хорошо и что такое плохо, ничего не стоят, пока они не опробованы «на живом теле». Правда, жить в согласии со своим убеждениями в большинстве случаев тяжко. В большинстве случаев в этом виноваты и люди, и убеждения — это, впрочем, отдельный вопрос и «другая история».

Таким образом, мы НЕ предлагаем никаких новых рецептов «захвата власти», «наведения порядка» и всего прочего. Это не значит, что подобные темы нас вообще не интересуют. Обсуждение таких вопросов иногда может быть полезным. Хотя в большинстве случаев эти разговоры сводятся к утолению потребности в утешительных фантазиях — просто потому, что здесь мы ничего не можем изменить. Мы предлагаем сменить точку отсчета и заняться тем, что нам, по крайней мере, доступно. Мы попытаемся «спасти» (точнее, воссоздать) не «величие России», не её экономическое или политическое могущество, а её суть, заключенную в нас самих.

Не надо думать, что Россия находится где-то вне или вокруг. Россия — не вне, она внутри. Она есть то, что мы делаем. Она такова, каковы мы сами. Всё остальное — территория, экономика, культура, что бы то ни было — не имеет никакого смысла помимо нас и без нас. Необходимо обратиться к последнему, что у нас осталось — к самим себе. Нам необходимо одуматься и прийти в себя.

Былинный отказ

Люди несовершенны. И более того: несовершенство это распространяется не только на низшие проявления человеческой натуры, но и на высшие. Человек в несчастье некрасив и жалок, но на самодовольного победителя смотреть противно. В особенности если его победа куплена ценой нашего проигрыша.

Обычно в роли таких никому не симпатичных победителей оказываются всяческие предсказатели плохого. Нет противнее зрелища, чем самодовольно лоснящаяся морда какого-нибудь эксперта, которому посчастливилось за полгода до эпидемии свиного гриппа в Аргентине предсказать эпидемию свиного гриппа (ну, пусть птичьего и в Бразилии, всё равно близко). «Я же говорил, что будет пти… свиной грипп! На латиноамериканском континенте! Надо было меры, меры принимать самые разнообразные! А теперь!» — надрывается такой дядя с трибуны, и никак не поймёт, почему ему не аплодируют.

Особенно просто делать такие предсказания в России. Например, итоги любого «нацпроекта» легко предсказать за полгода до его начала. «Опять всё украдут и просрут, и всё кончится заметанием какашечек под ковёр». И точно так и будет, к гадалке не ходи! Вот и не ходят: зачем гадалка, когда всё и так заранее ясно.

Интересно, однако, что эпик фейл на ванкуверовской олимпиаде практически никем предсказан не был. И теперь никто не бьёт себя в грудь и не кричит: «Смотрите, я был прав, прав, всё просрали, просрали, просрали, как я и предсказывал в публикации от надцатого мартобря прошлого года!» Были, конечно, «всякие сомнения», но чтобы ТАК «просрать» все полимеры — на это не хватало фантазии даже у самых суровых критиков нашей некузявой действительности.

Это-то и есть самое интересное. ПОЧЕМУ наше экспертное сообщество, столь успешно предсказывающее всякие позоры и провалы нашего непрерывно встающего с колен государства, так неудачно выступило в этом вопросе?

Причина тому весьма интересна и имеет, кстати, самое прямое отношение к упомянутому эпическому «просёру».

Начать, однако, придётся издалека. С самых, так сказать, основ.

С точки зрения физики, мир состоит из атомов, с точки зрения астрономии — из небесных тел. Обе эти точки зрения абсолютно верны, но, по большому счёту, редко надобятся. С точки зрения же человеческой, мир состоит из проблем. То есть из ситуаций, которые мы либо каким-то образом ликвидируем, либо нам становится холодно, голодно и больно. На худой конец — обидно. «Провалили».

Проблемы бывают разного размера. Начиная от проблемы голодного младенца и кончая проблемой Земли в целом. Проблемы уровня государственного решают специальные государственные люди, именуемые «управленцами». Которые должны проблемы вовремя распознавать, находить решение и проводить его в жизнь. За что они имеют право не иметь личных проблем — то есть сытно есть, сладко спать и носиться по столичным улицам в чёрных кабриолетах с мигалками.

Теперь внимание. Люди не склонны лишний раз трудить голову, и управленцы — тоже. Поэтому они любят решать схожие проблемы схожими способами, чтобы два раза не думать. Более того, даже не очень похожие проблемы они тоже норовят решать похожими способами, по той же самой причине. Совокупность привычных способов решения проблем называется управленческим стилем, а те условия, которые позволяют этот стиль применять — государственным строем.

Чтобы не ходить далеко за примером. Большевики победили в гражданской войне за счёт определённых методов, которые можно назвать — без эмоций, просто по факту — террористическими. Россия была довольно «мягкой» страной, и массовые расстрелы заложников по классовому признаку, пулемёты за спиной воюющей армии и чекистские подвалы оказались суперэффективными. Большевикам показалось, что они нашли универсальный способ решения всех проблем, и они начали с помощью террора решать и все остальные задачи, включая экономические. И до какого-то момента это работало: ужас перед чекистским подвалом действовал даже на высоколобых, и те делали ядрёны бомбы чуть не голыми руками. Нерешаемой проблемой террористических методов было то, что их нужно было применять и к самим управленцам, без этого ничего не работало. Кончилось всё тем, что весь советский управленческий класс после смерти вождя народов «как побежали от ответственности, так и до сих пор бегут, остановиться не могут» (© умный человек Сергей Нестерович).

Не будем разбирать управленческие стили, практикуемые в послесталинское время. Так или иначе, они все терпели крушение, потому что налетали на проблему, которую решить с их помощью было невозможно — или, того хуже, решение приводило к демонтажу самого решателя.

Последний раз такое случилось в «перестройку», когда «хрущёвские», по сути, методы, применяемые к определённой ситуации, привели к ликвидации проблем, ситуации, страны и самих управленцев.

Дальше был ельцинский ужас и хаос, анархия, из которой, как обычно, родился порядок. Довольно своеобразный, но работающий.

Люди, жившие в девяностые, твёрдо усвоили, что все проблемы решаются одним, весьма простым способом. А именно — деньгами.

Тут прошу внимания. Деньги и в самом деле являются чрезвычайно удобным инструментом решения многих проблем. Но они являются именно инструментом, а не решением. Даже не инструментом, а топливом и смазкой для некоторых инструментов. Примерно как бензин — без него машина не поедет, но сказать, что проблема перемещения в пространстве решается бензином — глупо. Для того чтобы ездить, нужны машины и дороги. И только если всё это есть, проблема бензина становится главной.

Но в ельцинские года «машины и дороги» — то есть советские институты, в том числе управленческие — ещё не развалились. Более того — то, что начало разваливаться в первую очередь, оказалось заменимым на заграничное. Оказалось, что вместо разваливающегося «жигуля» можно купить новенький джип, и он бесконечно прекраснее. Дорогу за границей было купить, правда, нельзя — но дороги, повторяю, ещё были, а проходимость джипа какое-то время компенсирует разваливающееся покрытие.

В общем, сложилось впечатление, что для полного счастья не хватает лишь денег, причём только их одних. Возникла редкая в человеческой истории ситуация, когда деньги ДЕЙСТВИТЕЛЬНО решали всё.

Это вызвало к жизни своеобразное мировоззрение, которое которое Стас Белковский обозначает как «баблоцен-тризм». То есть убеждение, что все на свете проблемы, включая медицинские и философские, лечатся приложением к ним целебного бабла. Кардинальная проблема только в том, что проблем много, а бабла мало, хотя Федеральная Резервная Система может решить и эту проблему, тем же способом — но родники бабла бьют, увы, не у нас.

Очень важно, что данное поверье разделяют и управленцы, которых за эти десять лет наготовили. Разделяют его в самой крайней и фантастической форме. Они уверены, что управление состоит в выделении бюджета, и больше ничего не требуется. Важно лишь понять, куда и кому их правильно дать, чтобы и себе осталось, и дело решилось. Наметить точку инъекции надо правильно. Но это и всё.

То есть бабло достаточно именно приложить, как пластырь, или залить, как бензин. И всё закрутится и поедет куда надо.

Чтобы понять, насколько это воззрение бредово, вообразите себе управленца, который решает проблему доставки груза, скажем, через тайгу. Когда ему говорят, что по тайге и трактор не проедет, он морщится и говорит — «да ладно вам, вы просто хотите больше бензина… нате, вот вам ещё бочка, и наймите кого-нибудь нормального». Что проблема не решается даже цистерной бензина, ему совершенно не понятно. «Больше бензина» — вот и все дела. Ну, или возвращаясь к реальности — «чумадан зелени». Волшебный «чумадан» должен решать все и всяческие вопросики.

Если впрыск денег вдруг не работает, у управленцев данной школы есть универсальное объяснение — бабло украдено. Где и кем — вопрос второй, главное — сам факт: целебное средство не сработало только потому, что его стыбзили. Бумажка в сто долларов, приложенная к любой ране, исцеляет. Если рана не исцелилась — значит, санитары стыбзили настоящие доллары, а рану мазали пастой из рублей, вот же суки. И никакого другого объяснения нет и быть не может.

Отсюда и вера во «всеобщее воровство», столь распространённая в последние годы. Поскольку большинство проблем у нас не решаются или решаются очень плохо, несмотря на бюджеты — значит, эти бюджеты растаскивают. Какое тут ещё может быть объяснение? Кроме того, эта вера является универсальной отмазкой в случае планирования и совершения каких-нибудь злодейств и бесчиний. Любой чиновник на вопрос — «а почему вы не даёте денег на такие-то и такие-то спасительные для народа дела» — отвечает сходу, что этому народу никаких денег давать нельзя, потому что разворуют. На вопрос — «а почему вы даёте деньги таким-то злодеям и мерзавцам» — следует закономерное: «у них уже и так денег много, может, хоть эти не украдут». То, что «на эти деньги» нужно ешё что-то сделать, разумеется, во внимание не принимается — ведь деньги всё делают сами, главное, чтобы они «дошли».

Теперь, наконец, вернёмся к спортивным делам.

Поскольку в целебную силу бабла верят абсолютно все, включая наших аналитиков, никто никакого «просёра» на Олимпиаде не ждал. Потому что все знали — уж на что, на что, а на спорт у нас денег не жалеют. Особенно на олимпийский, ибо это престиж. Это знали и понимали все, знали точно, никаких сомнений в том не было. Бюджет, выделенный на дрыгоножество и рукомашество, был настолько офигительный (да что там, офигенный!), что его нельзя целиком разворовать в принципе. Кроме того, за этим следят и специально контролируют ситуацию, чтобы примочки и инъекции доходили до адресата. Это единственная отрасль нашего народного хозяйства, где такой контроль более-менее поставлен. В частности, специальные люди следят, чтобы и сами спортсмены что-то получали (вещь, в России вообще-то неслыханная — чтобы получение бабла непосредственным исполнителем дела контролировалось с самого верха). А на эту конкретную Олимпиаду выделено было МОРЕ ДЕНЕГ.

То есть, в рамках бабловерия, проиграть НУ НЕ МОГЛИ. Потому что целебного средства вкачали столько, что оно аж из попы прыскало.

В чём же засада? А в том, что как раз именно сейчас, в данный конкретный исторический момент, баблоцентризм исчерпал свой ресурс. Совсем.

Напоминаю. Вера в то, что все проблемы решаются бочкой бензина, может продержаться ровно до того момента, пока у нас есть машины и дороги. Если наш автопарк в аварийном состоянии, а дороги разбиты, и никто их не чинит, в какой-то момент выясняется, что никакой бензин уже не помогает. «Всё встало». И стоит. И ничего не двигается с места, хоть ты пей этот бензин, хоть ты в нём купайся. Какое-то время можно продержаться на попутках — открыть бензоколонку, скажем, и заправлять попутные грузовики в обмен на то, что они будут подбрасывать наши грузы. Но чужие грузовики едут туда, куда им надо, и не факт, что они всегда будут подбирать «за бензинчик» чужие грузы. Даже если бензинчика будет наливать под крышку.

У нас полностью развалилась советская спортивная система, начинавшаяся со спортивных кружков и секций и заканчивавшаяся олимпийской сборной. Всё это держалось на людях старой школы, каких сейчас просто не умеют делать. Их больше нет. Остались одни бабловеры.

Бабловеры же понимают дело так. Если нужны спортивные успехи, нужно дать денег. Если нужны реальные успехи, деньги нужно дать реальным исполнителям — то есть пообещать за каждую медаль по сто тыщ, или по миллиону, если медали никак не выигрываются: ну и обеспечить техперсонал, всяких там тренеров-шменеров, а также импортные лыжи и кроссовки. Если не помогает — купить импортных тренеров-шменеров. Если совсем ничего не помогает — купить за очень большие деньги импортных спортсменов. Они за бабло что хошь сделают.

Ну и купили. И сели ждать выигрыша. В котором были настолько уверены, что уже был снят лучший отель в Ванкувере, закуплены моря драгоценных напитков (одних коньяков во Франции выкупили, небось, годовой запас), завезены дорогие шмары в неимоверных количествах, все со справками, ну и всяких там артистов-попкокрутов, «Дим Биланов», грузили самолётами. Готовились ОТМЕЧАТЬ. Ведь столько бабла вложили — праздник просто обеспечен.

И тут та-а-а-а-а-акой бэмц.

Ну конечно, коньяк наши бабловеры всё-таки выпьют, не пропадать же добру, деньги ж плочены. Но куда больше смысла было бы в том, чтобы хоть раз подумать. Вспомнить, к примеру, что деньги сами по себе ничего не решают, это всего лишь инструмент, вроде молотка. Молоток сам не забивает гвозди, нужен ещё человек, который будет махать молотком, и его ещё надо научить, чтобы он бил по гвоздям, а не по пальцам, и ещё надо найти того, кто будет его учить, и процесс обучения ещё нужно организовать, и всё это является задачей управленцев, то есть ваша задача, ваша, а не только «дать денег», которые вы получили от верхнего начальства или где-то достали. Впрочем, и «денег давать» вы не умеете, потому что даёте их кому попало и не на то. И это происходит не потому, что все вошли во вкус воровства (хотя, глядя на вас, трудно не захотеть того же — лёгкой и сытой жизни), а потому, что люди, которые что-то умеют, КОНЧАЮТСЯ. Кончаются, понимаете? А новых не завезли. И купить их негде.

Ну и последнее. Всё, написанное выше — мысли не свежие. Я, собственно, просто переписал и расширил один свой январский — читай, доолимпийский — постинг в жежешечке.

Нет, я не предсказывал «просёр» Олимпиады. Я же не знал, когда именно кончится запас прочности советской спортивной системы. Но вот о том, что организационные конструкции посыплются раньше, чем мосты и дороги, догадаться было можно. Был тому исторический прецедент: римские дороги до сих пор в относительно годном состоянии, а вот легионы по ним не движутся, и орлы не сверкают. Потому что люди истираются в пыль быстрее, чем камни.

Ну, в общем, вы поняли. Поймут ли эти, которые сейчас сидят по самые уши в этом самом?

Кое-что о провокаторах

Как известно, на каждом русском сходе, собрании или митинге обязательно появляются товарищи, кидающие зигу. Почему-то рядом всегда оказывается фотограф, и не один.

В последнее время товарищей научились примечать, фоткать, а потом находить. Не всегда удачно, но бывает. Сейчас, к примеру, запалили некоего Лёву (или Левона, уж не знаю) Арзуманяна из города Сочи (где знают прикуп), нашиста-селигеровца. Искали долго и сначала нашли не того.

Очень характерное несоответствие жеста и выражения лица. С такой томной улыбочкой зигу не кидают.

Думаю, и с «Арзуманяном» будут какие-нибудь плясочки — «я не я, лошадь не моя». Дальше выяснится, что и анкета фальшивая, и зовут его не Лёва, а, скажем, Тигран, а потом откроется, что это вообще осетин, хотя какой он осетин, что вы, русачок, звать Сирожа, то есть Петюня. Начнётся обычное в таких случаях перекидывание шарика — «шарик есть, шарика нет». В конце концов, все запутаются, плюнут и забудут. Но я не про конкретного мелкого жучка. А про реакцию.

Некоторые благонамеренные, но далёкие от реалий — и оттого особенно подозрительные — товарищи, обнаружив, что на народном сходе, о ужас, присутствовали провокаторы, тут же ударились в конспирологию. Если провокаторы — так, значит, и сход на Манежной организован агентами Администрации, и фанатов вели специально обученные люди, и вообще всё это очередная разводка Кремля.

Окститесь, граждане. Зигокидателей и мелких провокаторов подсылают на ЛЮБОЕ массовое русское выступление. Это делается “by default”[22], вне зависимости от любых прочих обстоятельств. Мелкие провокаторы на любом публичном мероприятии, нужные затем, чтобы мероприятие скомпрометировать — это вообще азы полицейской работы. Поскольку же русские мероприятия шкварятся, опять-таки, по дефолту, то они там есть ВСЕГДА. Из этого абсолютно не следует, что всё мероприятие — фальшивка и постановка. То есть оно может быть и фальшивкой-постановкой, а может быть самым что ни на есть натуральным народным протестом. Во втором случае, кстати, провокаторов пришлют больше — именно потому, что оно «настоящее».

Ещё одна деталька. Люди повторяют слово «провокатор», не понимая, что оно, собственно, означает. Провокатор — это не актёр, что-то изображающий. Провокатор — это человек, совершающий действия, с целью вызвать ответные действия других людей. В частности, зигующий провокатор рассчитывает именно на то, что его зигу повторят. На что он может рассчитывать практически всегда, просто по законам массовой психологии: люди в толпе подражают друг другу, успешное действие одного человека воспринимается как разрешение для всех вокруг. Поэтому не нужно удивляться, что несколько рук обязательно вытянутся.

И ещё. Многие думают, что провокаторов подсылают «Наши». Это не совсем верно.

Выполнять мелкую полицейскую работу нашисты могут и даже обязаны, а вот руководить полицейской работой Якеменке не по чину. Провокаторы работают, как им и полагается, на соответствующие ведомства. «Наши» же просто поставляют им человеческий материал, поскольку являются, судя по всему, школой юных стукачей. В самом деле, если вдуматься — а кого, собственно, готовят «Наши», что это за тип? Штурмовиков на Селигере не делают, нет. Орговиков и средний сержантский состав — вроде бы лепят, но мало и некачественных, к тому же это вотчина МГЕР. Мясо для массовых мероприятий — ну в общем да, но для этого не нужно городить огород с этаким тыном… А кого же там обучают и ставят на лыжи? Да понятно: стукачей и провокаторов. Профессия в Эрефии массово востребованная, а готовить их некому. А тут все условия: ребятишек водят на массовки, дают (не объясняют, а именно дают) основы работы в толпе, поощряют доносительство и стук в своей среде, примечают подловато-смекалистых, составляют характеристики. Заодно собирают на детишек компроматик, развращая их не только морально, но и физически, то бишь принуждая участвовать в разных непотребствах. В этом смысле глупые и гнусные «перфомансы» типа позирования в наряде проституток, постоянно нагнетаемая вокруг Селигера и нашистов тема е…, время от времени вылезающие наружу непристойные фотки — это просто торчащие наружу поршни и шатуны машинки по изготовлению компры на молодых глупышат.

Отсюдюда же — и наущение оскорблять национальные чувства, особенно русские: а заодно и вообще «мастырить похабненькое».

В финале — кастинг: «так, Сирожа парень крепкий, на демонстрации активничал, лимонова в стрингах на сцене изобразил художественно, в палатке сосал — фотки есть, на комиссара донос наструячил, всё как надо, завтра конторские приедут, выпишут путёвку в жизнь».

При этом какой-нибудь Петюня, не прошедший кастинг (не пососал или не настучал), может вернуться с Селигера, совершенно не понимая, а что он там, собственно, делал. «Херня какая-то мутная, непонятно зачем собрали, хотя вроде весело, но вот зачем». А затем.

Наконец, последнее. Хороший, годный провокатор — это, как правило, не умный и хладнокровный человек, а жулик-истерик. Смесь жуликоватости и психической неустойчивости (и вообще проблем с головой) — это ровно то, что доктор прописал. Очень хорошо в этом смысле иметь какие-нибудь проблемки с идентичностью. Например, мелкий торговец порнухой, втихую поддрачивающий на мальчиков, или магазинный воришка, сын мамы-алкоголички, гунявый и припадочный. Правда, это самый край. А есть и средние варианты: человечек выглядит вроде бы нормально, но подрабатывает сомнительными занятиями, сам мутноватый, выдаёт себя «не за того», много и охотно врёт по любому поводу… Вот это самый подходящий человечек, его даже и учить-то особенно не нужно — только портить. «Дай таланту раскрыться, и всё зацветёт». Так что не надо особенно удивляться, если этот самый «Арзуманян», если его таки достанут, начнёт биться в падучей и нести околесицу.

ДОВЕСОК. Когда я это писал, то ещё не знал, что в падучей товарищ уже бился: и околесицу уже нес.

Дальше могут быть разные ужимки и прыжки, вплоть до заявлений, что «я ничего не говорил, подбросили враги, меня били, у меня справка, я латыш, да я на вас в высший суд подам». Цель — чтобы «надоело» и «отстали». И дали товарищу спокойно СПЛЫТЬ. Ну, на какое-то время сплывёт. Потом, скорее всего, опять выплывет. «Потянет к художеству».

Талантливые и способные

Этот текст — «Талантливые и способные» — был написан в далёком 2006 году для портала «Назлобу. ру» и получил некоторую известность в этих наших интернетах. Однако потом случилось странное: портал трагически погиб (сейчас по адресу nazlobu.ru находится унылая казённая пакость), а все копии текста (его много перепечатывали) куда-то пропали, расточились в нетях. Не то чтобы я усматривал в этом какой-то заговор против моей статейки, но обидно же.

Особенно обидно мне стало, когда введённая мною терминология стала, можно сказать, официальной: президент Дмитрий Медведев якобы назвал российскую оппозицию «ресурсом талантливых людей». Как потом выяснилось, Медведев был далёк от столь откровенного признания, но само оживление, охватившее массы талантливых, весьма показательно.

В общем, я решил реанимировать старый текстик — похоже, он ещё на что-то годен. И многое объясняет.

Константин Крылов

* * *

Позволю себе начать с недлинного теоретического отступленьица. Людвиг Витгенштейн учил, что значение слова есть его употребление. Этнограф или специалист по арго добавили бы к этому, что одна из функций словоупотребления — отделение своих от чужих: тех, кто понимает значение некоторых слов, и тех, кто не понимает. После чего начинаются совсем даже разные разговоры.

Обычно процесс протекает практически без участия сознания. Никто не держит в голове список слов и значений и классификатор близости человека к ядру тусовки. Нет, всё происходит само собой, в процессе живого общения. Жаргону нельзя научиться по словарю, хотя бы потому, что он гибок и уклоняется от фиксации. Можно, конечно, прищучить словцо-другое, но говорок, как рыба, потеряв несколько чешуек, всё равно вырвется и плюхнется в родную среду.

Тем не менее я попытаюсь ободрать пару чешуек на пузике одной особенно юркой рыбёшки.

Я имею в виду говорок россиянской изряднопорядочной публики.

Говорок этот устроен довольно интересно. Если в грубых, необработанных сленгах типа блатного используются всякие странные, исковерканные словечки — которые позволяют сразу догадаться хотя бы о том, что мы имеем дело со сленгом — то интеллигентская феня никогда не опускается до подобного. Здесь используются исключительно слова из словаря Ожегова. Более того, построенные с их помощью фразы не теряют смысла даже в ушах профана. Просто он понимает эти слова неправильно. Нет, тут тоньше — не совсем правильно, не чувствуя второе донце, подложечку, в которой-то вся и суть.

В качестве образчика возьму два относительно невинных прилагательных, сугубо позитивного значения — «талантливый» и «способный». Словечки эти важные, потому как маркируют две страты изряднопорядочных.

Однажды я обсуждал с неким изряднопорядочным творчество одного молодого публициста. Назовём его, по латинской школьной традиции, Каем. Обычно к таким прилагается слово «борзописец», но это был как раз не тот случай: писал молодой человек не просто небрежно (что простительно для пробивного парубка из провинции, строчащего в триста изданий), но ещё и лениво — так, один-два текстика в месяц, «и хорош будя». Тем не менее о нём всё время говорили, его текстики (не самые плохие — средненькие, «такого навалом») вызывали какое-то жужуканье, с ним возились, причём это была какая-то коллективная возня: его всё куда-то «звали», «приглашали», «пристраивали», чуть ли не просили хоть что-нибудь выдоить из себя, «ну хоть капельку». Вот и сейчас оный Кай почему-то оказался предметом обсуждения. Когда же я пожал плечами — «о чём мы тут, собственно, говорим?» — изряднопорядочный посмотрел на меня с жалостью, как смотрят на неплохого, в общем-то, человека, не понимающего какой-то простой, но важной вещи, а потому обречённого время от времени оказываться в неловком положении. На мой ответный взгляд — «это к чему?» — последовала реплика: «Ну ведь Кай на самом деле очень талантливый».

Шло время. Кай время от времени чего-то писал, где-то работал, неизменным оставалось одно: очень средние способности и редкостная лень. Тем не менее он всегда был как-то пристроен, накормлен, принят в кругах. На вопросы обычно следовал тот же ответ — «на самом-то деле он очень талантливый».

Разумеется, это говорилось не только про Кая. Ту же фразочку — а главное, с той же самой интонацией — я слышал и про других. Некоторые из этих других были и в самом деле небесталанны, некоторые нет. Но я всё время чувствовал, что тут имеется в виду что-то ещё.

Зацепочка случилась в разговоре об известной публичной персоне (назовём её Лесбией), персонаже вполне гротескном, но весьма высоко вращающемся — где-то там, в большом полусвете, вблизи телекамер. В разговоре принимали участие несколько человек разной степени близости оному сладостному полусвету. Зашла речь и о причинах востребованности оной Лесбии. В разговоре проскочила такая фраза: «ну, она же из очень талантливой семьи».

Тут меня пробило на инсайт. Я как-то разом вспомнил всех тех, о ком я слышал это самое «талантливый». Картинка сложилась.

Словцом, оказывается, маркировали людей совершенно определённого типа, а именно — происходящих из семей творческих работников, причём, как правило еврейских, полуеврейских, или просто со «сложными букетами кровей», но во всяком случае никогда не чисто русских (русские шли по другой линии, о которой упомянем ниже). Как правило, они имели хорошие квартиры «в Центре», особо талантливые — в переулочках Старого Арбата, этого милого интеллигентного места. Многие из этих семей имели отростки в сторону торговли, гэбухи или в какие-то неожиданные места типа закрытых советских министерств. Неизменными оставались национальный бэкграунд (еврейство или что-то его заменяющее), старый (по советским меркам) достаток и признанная причастность к «творчеству». Не обязательно труды на пажитях Муз. Про одного «талантливого мальчика» выяснилось, что его папа — «старый театрал», «его вся Москва знает». Что такое делал в театре этот «театрал», осталось невыясненным: на мои наивные расспросы собеседник отвечал кривой ухмылкой по типу «если надо объяснять, то не надо объяснять». «Театрал» — и всё тут, понимай, как знаешь.

Так вот, выходцы из семей «театралов» всегда и при всех обстоятельствах маркировались как «талантливые». Однажды я слышал такое: «ну, у него, конечно, литературного дара нет, но он очень талантливый как человек».

Это гениальное — потому что эмпирически неопровержимое — «талантливый как человек», когда талантливый мальчик стареет, обычно трансформируется в «человека очень тонкого, понимающего», а также «много видевшего и пережившего» (даже если он ничего, кроме Елисеевского гастронома, не видел). Если постаревший талантыш всё-таки получает свой кус (что происходит почти всегда), то к нему применяют эпитеты типа «человек неистощимой душевной щедрости» (обычно это означает особую жестковыйность), «всего себя раздаривал направо и налево» (читай: умело обкрадывает простачков), «солнечный человек» (так почему-то называют старых хамов). Если же типчик оказывается ну совершеннейшим ушлёпком, его именуют «колоритным». Но общая характеристика «очень талантливый» никуда не девается.

Но следует признать, что детки, выросшие в подобных семьях, и в самом деле обычно имеют некий гандикап: они начитаны (росли в домах с хорошими библиотеками), сызмальства знают языки (учили в детстве) и «играют на фоно» (то же самое), лично знают всяких редакторов толстых журналов и критков (по принципу «сам Лев Исаакович меня на коленке качал») и т. и. Отсюда и эпитет «талантливый» — эвфемистичный, но, заметим, не совсем уж неуместный.

Парное к «талантливому» является слово «способный». У него тоже есть второе донце, тонкое и звонкое.

Опять-таки, впервые я обратил на него внимание в одном разговорце. Речь шла о некоем… назовём его Титом. Тит был вполне себе русским парнем, почти карикатурно славянской внешности, в молодости чуть ли не состоявшем в обществе «Память». Потом, однако, Тит одумался и пошёл делать карьеру там, где в России её обычно и делают — то есть в среду изряднопорядочных. Туда его взяли очень не сразу, но он был практически нужен: готов был бегать и работать, в том числе и делать грязную работу.

На момент разговора Тит сидел на некоем интернетном ресурсе, откуда ему доверили поливать русских людей дерьмом. То есть дерьмом поливают русских все, но в тот конкретный момент требовалось гадить особо художественно и к тому же адресно. Сейчас уже не важно, кого и как именно — ибо нас не интересуют персоналии.

Так вот, мой компетентный собеседник, рассказывая о возвышении Тита и его лихой рулёжке ресурсом, употребил интересное выражение: «Ну, он очень работоспособный». Помолчал, подумал: «И вообще он способный».

Тут особого инсайта не потребовалось: достаточно было вслушаться в интонацию собеседника. Таким тоном говорят — «способный на всё».

Я, однако, снова принялся перебирать в уме, кого и когда при мне называли «способным». С учётом близких эпитетов «работоспособный» («он зато вкалывает, не то что вы») и «сообразительный» («быстро всё схватывает, растёт»), картинка получилась вполне однозначной.

«Способный» — это, как правило, расторопный русский мальчик, «ванюшка», осатаневший от бедности и невостребованности, или просто подловатый по натуре, пошедший служить изряднопорядочным. Как правило, он прекрасно понимает, куда идёт и зачем. В том числе и то, что условием принятия в ряды — даже на положение «чего изволите» — в этом обществе является совершение целого ряда ритуальных подлостей из серии «маму продать». Здесь, впрочем, подлости требуются близкого, но всё же иного свойства — национального и социального. Так, например, мальчик, которого берут на «гуманитарку», должен отметиться в чём-то особенно антирусском (сейчас, например — активно участвовать в «антифашизме», причём не на формальном уровне, а инициативно, гадя с выдумкой и огоньком — за этим смотрят и халтуры не спускают). Точно так же он должен как-нибудь попинать бедных (сейчас это тоже русские, но социальный момент всё-таки идёт отдельной графой) и некультурных (всю ту мразь, которая не разбирается в хороших винах, твидовых костюмах и авторском кино). Эта готовность к предательству, измене своим — повторяю, не единократной измене, а постоянно повторяющейся, да ещё и с вариациями, «а теперь вот так, а теперь этад, тут трипапец-пец-пец, а теперь трипапуки-пуки-пуки и назад» — и есть та способность, которая имеется в виду. С другой стороны, требуется, конечно…. с проглотом у «набольших» — но это, в общем, везде так, «а вот первое важнее».

При всём именно эти «ванюшки» и делают основную работу за «талантливых», так что слово «работоспособный» тут тоже вполне уместно.

Практическая польза от различения талантливых и способных та, что позволяет правильно понимать многие вещи, которые в ином случае вызывали бы ненужное недоумение.

Следует помнить следующее. Талантливому можно практически всё — к примеру, немного посочувствовать «русским фашистам», если вдруг ему того пожелается. Быть талантливым — это наследственная привилегия, которая может быть отобрана только при каких-то исключительных обстоятельствах. Поэтому от талантливого можно дождаться рассуждения типа — «а вообще-то мне нравятся эти русские фашисты, в этой гопоте есть что-то привлекательно-трешевое, извращённо-интересное». Разумеется, большинство талантливых никогда ничего такого не скажут, ибо русских не переносят природнокровно. Но в целом — «бывает и такое». Правда, талантливый не должен забывать о том, что причины его странностей должны находиться в рамках принятого в среде талантливых людей (ссылка на «трешевость», например, релевантна).

Что касается способных, то они, наоборот, вынуждены строго придерживаться партийной линии. Поскольку же люди они, как правило, и в самом деле способные, то это следование линии у них иногда получается оформлять самым причудливым образом, в том числе и маскировать под вольнодумство (я знаю нескольких таких мастеров). Особенно хорошо у способных получается подбирать необычные причины к обычным выводам. Например, по поводу того же фашизма: «русских фашистов следует вешать, поскольку они профанируют Великую Тоталитарно-Имперскую Идею Всечеловечности, которая спасёт мир». Тут главное — «русских ненавижу», а уж Великую Идею разрешается предъявлять любую, «ты шахаду скажи, а там уж лекочи чё хошь».

«Талантливые» никогда не мешаются со «способными»: все очень хорошо знают, кто есть кто. Обычно обе категории друг друга сильно недолюбливают — примерно так же, как отпрыски аристократии недолюбливают буржуа, нагло лезущих наверх. Тем не менее довольно часто особо способные и особо старательные роднятся с талантливыми — что, несомненно, способствует сохранению и укреплению породы, благо стерильная чистота крови здесь не требуется. Впрочем, в момент принятия в ряды самые способные и сообразительные быстренько обнаруживают у себя «букетик кровей» — какую-нибудь литовскую бабушку, троюродного остзейского немца или внучатой козы армянина, а то и голубоватую еврейскую жилку. Если совсем уж туго, выдумываются разные сиротские байки. Например, один лично знакомый мне способный чел, когда вскарабкался на кой-какой шесток, вдруг завёл манеру кстати и некстати вспоминать, что в детстве был, оказывается, «чернявенький такой, мелкий, с лицом интеллигентным» и его «дразнили жидом», отчего-де сызмальства возненавидел антисемитизм. Каким он был сызмальства, я, конечно, помню, но не скажу — вдруг кто догадается, о ком речь, а упомянутому товарищу ещё здесь жить.

Но это так, в сторону. В принципе же, талантливые иудеи и способные иуды всё же держатся на некоем — хорошо выверенном — расстоянии, всё друг про друга зная и понимая, но учитывая и то, что им «вместе жить и работать».

Поэтому так поучительно наблюдать ситуации, когда талантливый сшибается со способным именно по рабочему вопросу. Наши Кай и Тит, например, недавно публично пере… рались из-за одной работёнки, которую конкретные люди через способного Тита заказали талантливому Каю, но которую тот, по причине талантливости, не сделал, а когда ту перепоручили другим людям, обиделся. Разговор получился преинтересный, но цитировать я его здесь не буду, блюдя инкогнито героев. Могу только сказать, что разговорчик случился «типический» — в смысле обмена репликами между носителями социальных ролей. Впрочем, сколько этих типических разговоров тлеет по разным говорильным местам…

Человеку, никаким боком не относящемуся к этому тянитолкаю (то есть и неталантливому, и не работоспособному) — если он, конечно, зачем-нибудь лезет в те сферы, где заправляют талантливые и/или способные — приходится «ох непросто». Но если он всё-таки каким-то образом — например, будучи талантливым и работоспособным в самом прямом смысле этого слова — приобретает какую-то минимальную известность, то с ним всё-таки начинают иметь дело. При этом, правда, обе стороны пытаются «зашкварить» случайного человечка. Способные обычно начинают публично подозревать в нём сомнительное происхождение, а талантливые — намекать на то, что он кому-то продался или работал на кого-то сомнительного. При этом клановое мышление, характерное для обеих сторон тандема — важно не то, что именно ты делаешь, а от кого происходишь или на кого работаешь — тут себя проявляет во всей красе, «аж не продохнуть».

Здесь должна быть какая-нибудь мораль, но я её забыл.

Очень скользко

Я, вообще говоря, обычно пишу довольно осторожно, «в щадящем режиме». Не в том смысле, что лгу или что-то скрываю. Этого совсем нет; если уж я что-то говорю, то, значит, так и думаю. Просто есть вещи, о которых с посторонними говорить бесполезно и даже вредно — во всяком случае, без соблюдения некоторых предварительных условий и кондиций, касающихся техники безопасности и правильного обращения с полученными знаниями. Что, в свою очередь, предполагает известные обязательства слушателя… впрочем, неважно.

Однако иногда что-то показать можно. Особенно в нашей ситуации, вообще говоря, чрезвычайно скверной, но тем самым дающей нам всем некие экстраординарные, так сказать, права.

Что я имею в виду.

Большинство народов живут… как бы это сказать… не то чтобы неправильно. Даже, можно сказать, правильно они живут. По-разному и в разной степени, но всё-таки. В частности, потому, что их картины мира и ценности не слишком противоречат истине. Заметьте, я не говорю, что они истинны, это ни в коем случае не так. Они именно что не противоречат той истине, которая одна и которой обладают люди. От «правд народов» прийти к истине нельзя, там встроенные людьми предохранители, но и уйти от неё слишком далеко — тоже нельзя, по той же причине. Потому что те, кто живёт совсем уж неправильно, тот живёт плохо и недолго, ага-ага.

Но обречённым дают именно что ложную картину мира и ложные ценности. То есть именно что противоречащие истине. Ни в коем случае не так, чтоб прямо и откровенно: тут уже могут восстать базовые инстинкты, взбунтоваться подкорка. Яд должен быть сладким, предлагаемая обречённым картина мира и ценности кажется в одной своей части возвышенной и прекрасной, а в другой — правдивой и честной. Фигня в том, что те, кто эту картину перед глазами держат — или вымирают, или прозябают в рабстве у других народов.

Русские находятся именно в таком положении. Поэтому всё, абсолютно всё, во что они верят (и во что НЕ верят, причём последнее гораздо важнее) — идёт им во вред.

Это касается и реальных убеждений, и парадных ценностей, выставляемых напоказ. Потому что за любыми парадными благоглупостями всегда имеется хотя бы одно реальное убеждение — что эти благоглупости можно и нужно превозносить, потому что они защищают от чего-то реального и страшного. Человек, проповедующий то, чему сам не следует, всегда делает это из страха, причём не обязательно за себя лично (хотя чаще всего — именно за себя). Он надеется, что если все будут повторять эти благоглупости и хотя бы делать вид, что по ним живут, то начальство оценит такое хорошее поведение и не будет зверствовать слишком люто. «Будем хорошими — и выживем». Что, разумеется, не работает: не для того нам присаживали «хорошесть» именно в том варианте, который мы знаем.

Зато стремящемуся данные обстоятельства дают шанс кое в чём разобраться.

Дальше я настоятельно прошу (нет, не так — НАСТОЯТЕЛЬНО ПРОШУ) не торопиться читать дальше, а сначала подумать, точно ли вам это нужно и интересно. Потому что, с одной стороны, ничего поражающего воображение я не скажу, никаких великих тайн пещеры Лейхтвейса или хотя бы секретов уринотерапии. Собственно, дальше — очень банальные вещи, на уровне «пять плюс семь равно двенадцать». Тем не менее понимание этих банальных вещей некоторым образом обязывает. Непонимание после ознакомления обязывает тоже. Не то чтобы очень, а всё-таки. Да, вопрос «а перед кем обязывает» — лишний. Sapienti sat[23].

Если просто взять какую-нибудь благоглупость, которую у нас считают ценностью, и попытаться построить прямое отрицание её, получится, скорее всего, какая-нибудь гадость в стиле «воруй, убивай, е… гусей». Более того, если к гадости присмотреться, то она, скорее всего, окажется чем-то из реальных ценностей, которые исповедует наш обречённый социум. Если же начинать с ценностей и убеждений реальных и пытаться отрицать их, мы, скорее всего, вылетим в область ценностей парадных. Кажется, что выхода нет. Тут торчит белый рог, а там чёрный, между двух рогов нам и ходить.

На самом деле ход есть. Вернее, два последовательных хода. На самом деле ходов четыре, но мы сделаем только те, которые со времён Декарта дозволены и профанам: нигредо и альбедо. Цвета не подключаем: для наших целей и этого достаточно.

Сначала берём парадную ценность. Желательно не сочинять формулировку, а найти её, в максимально парадном виде. И… нет, не отрицаем её, нет. Также non ridere, поп lugere, neque detestari («не насмехаться, не оплакивать, не проклинать»), как советовал оптических дел мастер. То есть, конечно, именно всё это и нужно проделать, точнее — без этого не получится. Но это необходимые подготовительные этапы, причём готовят они исключительно самого стремящегося. Работа начинается с intelligere[24].

Итак, мы стремимся парадную ценность понять. Но — понять в худшем смысле из всех возможных. Именно в худшем. Подбираем ту интерпретацию, которая оказывается максимально гнусной и отвратительной. Будьте уверены: это-то понимание и есть правильное. Это то, чего требуют от вас на самом деле.

И его-то — то есть парадную ценность, понятую таким образом — мы и отрицаем. Не впустую, не словом «не». Мы ей что-то противопоставляем. Нечто противоположное.

Внимание, самое главное. Ценность, противопоставленная исходной парадной ценности, не может выглядеть цинической, мерзкой, противоречащей нравственному чувству и так далее. Она должна быть именно ценностью, причём вполне очевидной. Если она выглядит плохо, мы должны её переформулировать. Опять криво — опять переформулировать. Пока не получится то, что надо.

Дальше мы можем полученную ценность с исходной и обнаружить… но это уже цитринитас, нам туда покамест не по чину. Сосредоточимся на том, что нам можно. Теперь наглядный пример.

Как уже было сказано выше, исходный материал должен быть найден. Подобран, так сказать, на дороге. Это должны быть чужие слова.

Я воспользуюсь неким «патриотическим катехизисом», написанным довольно давно одним благонамеренным товарищем и выложенным им на сервер одной патриотической организации. Прошло немало времени, патриотическая организация умерла, на сервере поселился магазин бытовой техники, а человек, который всё это написал, теперь занимается другими делами. В общем, публикуя это, я никого не обижу и не задену, а только воспользуюсь очень хорошим материалом.

Итак, документ. Зацените.

Каждый русский должен:

говорить правду

хранить верность семье, роду и народу

хранить во всем чистоту

знать свое место

уважать чужое

жить своим трудом

заниматься своим делом

помогать слабому

благодарить прощать глупость

пресекать зло

стремиться к миру

готовиться к войне

поступать благородно

мужчина — содержать и защищать семью

женщина — рожать детей и поддерживать очаг молодой — учиться и работать

старый — помогать молодым

беречь детей

уважать родителей

помнить предков.

Чем так замечателен этот документ? Тем, что он, производя на неподготовленного человека впечатление «правильности» («а чё, мужик всё правильно пишет»), не просто ложен по сути, а ложен АБСОЛЮТНО, ложен во всём, в каждой строчке, в каждой буковке, а всё вместе это — законченное мировоззрение лоха, совершенное в своей безысходности. Соответственно, правильно построенное отрицание всех положений этого текста дало бы нам если не истину людей, то, по крайней мере, здоровое и жизнеспособное мировоззрение. Проделывать эту работу целиком или хотя бы в значительной части я не буду — опять же, сказанного достаточно, это не бесплатно. Возьму только самое начало, а именно первую строчку списка того, что «каждый русский должен».

Я имею в виду — «говорить правду».

Итак, «говорить правду». Вроде бы ничего плохого в этом нет. Напротив — на идее правды вроде как стоит русское мировоззрение, не так ли? И кажется очень логичным, что это требование идёт первым, начальным.

Более того. Если мы попробуем просто отрицать эту ценность, у нас получится, что «надо лгать, чем больше, тем лучше». Что ж, это у нас ценность реальная — так как Эрефия построена на лжи и воровстве, причём ложь идёт первым номером. Ложь и прощение лжи — это наши реальные ценности, на которых тут всё стоит и крутится. То есть мы никуда не ушли, рото…опый уроборос нас пожрал и выс…ал себе же в пасть.

Но мы ведь договорились, что должны понять — именно понять! — утверждение «русский обязан говорить правду» в худшем смысле из возможных. Как это сделать? Да просто: представить себе ситуацию, в которой правду говорить НЕЛЬЗЯ. Гнусно, скверно, преступно. И воображение тотчас рисует нам пленного партизана на допросе у каких-нибудь фашистов. В этой ситуации, ясное дело, лучше всё что угодно — молчать, лгать, изворачиваться, рыдать, целовать сапоги, только бы не выдать своих.

Но ведь русские именно в такой ситуации и находятся. Целый народ привязан к стулу, в глаза светит лампа, и невидимые из-за бьющего в глаза света палачи выпытывают из нас все наши секреты и секретики до донышка. От нас постоянно требуют правды, то есть доноса на самих себя и своих ближних. «Расскажи, мальчик, где твой папа денежки прячет и что про начальство говорит». Если денежек нет и про начальство папа молчит как рыба — пусть хотя бы расскажет о родителях что-нибудь смешное и постыдное, пусть предаст их, и привыкнет к тому, что предавать надо. Но и папашку посадят под ту же лампу и заставят рассказать про жену, про сына, про всех. «Расскажи-ка всю правду — ВЫДАН СВОИХ».

Отрицание построить несложно. Что противоположно требованию «говорить правду» в указанном выше смысле? Понятно — «своих не выдавать». То есть ХРАНИТЬ ТАЙНУ.

Тут любой русский, хоть что-то понявший в том, что я говорю, горестно усмехнётся. Потому что никаких особенных тайн у русских нет. Разве что мелкие секретики, которые удаётся до поры до времени скрывать от жены и детей (но не от тайной полиции). «Про нас же всё известно, чего уж теперь-то».

Этот ход мысли понятен, но неправилен.

Первое и главное. Хранение тайны не требует, чтобы тайна была так уж непременно неизвестна. Другие могут о ней догадываться или точно знать. Тот, кто хранит тайну, не должен интересоваться, знают ли другие о ней или не знают. Он обязан её хранить, даже если её знают все. Потому что принцип хранения тайны не в том, чтобы «никто ничего не узнал» — а чтобы о тайне узнали не от того, кто её хранит. ПУСТЬ ОНИ ОБ ЭТОМ УЗНАЮТ НЕ ОТ МЕНЯ.

Более того. Хранящий тайну — даже такую, которую как бы все знают — тем самым воздействует на тех, кто её как бы знает. Не получая подтверждений, знающие начинают сомневаться. А потом у сомнений появляются основания.

Теперь о содержании тайны. Главной тайной любого народа является его стратегия выживания и успеха. То есть — если бы вышеприведённый документ содержал бы не лоховские истины, а человеческие или хотя бы совместимые с человеческими, он и был бы тайной. И, разумеется, требование эту тайну хранить следовало бы за всем остальным текстом, последней строчкой: «теперь ты всё это знаешь — храни эту тайну».

То есть ложным в этом замечательном документе является даже само положение ложного утверждения. Оно мало того, что само ложно, так ещё и стоит на специальном ложном месте: последнее стало первым. Впрочем, у лохов такое сплошь и рядом — где последнее становится первым, а где и первое последним. Русский алфавит, знаете ли, тоже когда-то начинался с «Азъ», а теперь кончается на «я», буква в азбуке последняя, хе-хе-хе-хе.

И ещё одно маленькое замечание. В сущности говоря, тайна и есть правда, иначе её незачем хранить. То есть себе-то мы должны говорить правду, причём всегда. А поскольку то, что мы говорим другим, мы неизбежно говорим и себе… Если развить эту мысль, из неё следует довольно многое, в том числе и выход на умение говорить правду в своих интересах, а не в чужих. Но это уже… Я и так разболтался сверх всякой меры. Попробуйте сами. Кто сможет преодолеть гипнотизирующую силу парадных ценностей и перевернуть все карты, то есть построить правильные отрицания ко всем утверждениям вышеприведённого документа, тот не то чтобы познает истину, но умственное зрение себе поправит.

Но будьте осторожны. Не забывайте об условиях. И если не получается и вы просто ходите меж рогов — отложите и забудьте.

ДОВЕСОК. И ещё раз напоминаю: если вам решительно не понравилось то, что я написал, и тем более, если вы не увидели здесь ничего, кроме глупостей и непонятной мутной писанины хрен знает о чём, вспомните, что я вас предупреждал. Вы прочли то, что вам не надо было читать. Виноваты вы сами. Поэтому лучше ничего мне не пишите, свой пфуй в комментах не оставляйте, у вас ещё будет много поводов самовыразиться. Просто пройдите мимо и сделайте вид, что ничего не заметили. Право, так будет лучше.

Русские ответы на украинские вопросы

В последнее время основным предметом досужих разговоров — в реале и в сетях — стала Украина. Все только и делают, что судачат о том, что происходит в этой далёкой и удивительной стране, о которой мы, оказывается, так мало знаем. Даже традиционные забавы праздных людей — например, разговоры про падение нравов в Европе — как-то поутихли. И даже бородатая Кончита Вюрст не смогла полностью перетянуть внимание на себя. Разговорчики, конечно, были, но какие-то вялые. Да что там Кончита — про наших родных пуссириоток совершенно позабыли. Только Украина, только Майдан, только хардкор.

Вот и мне, как человеку «локально известному», время от времени задают вопросы на украинскую тему. Иногда смешные, иногда странные, а иногда даже осмысленные. Типа, как ты, Крылов, относишься к таким-то и таким-то утверждениям насчёт этой удивительной страны. Благо, у меня есть стандалон-блог, где мне можно задавать вопросы.

Ну так вот. Я решил, что мои соображения могут быть интересны и другим читателям. Тем более, многие, оказывается, путаются в простейших вопросах, связанных с этой темой. Поэтому я публикую часть своих «украинских ответов» — из тех, что представляют не только локальный интерес — в виде небольшой статьи.

1

ВОПРОС. Крым — часть Украины. Целостность Украины священна и гарантирована международными договорами, которые подписала Россия. Вы согласны?

ОТВЕТ. Нет. Крым — не часть Украины и никогда им не был даже исторически.

Напоминаю, что Крым был отдан Украине коммунистическим диктатором Хрущёвым, без какого-либо согласования с жителями Крыма и РСФСР (что, в частности, противоречило даже советской Конституции, см. статью 18). Про принадлежность Севастополя я вообще молчу — там не было даже формального акта передачи территории. Но важно даже не это. Сам тот факт, что территория Крыма была приписана Украине по прихоти коммунистического диктатора, должно делать принадлежность Крыма Украине в глазах всех антисоветски настроенных людей абсолютно незаконным действием и осуждаться как минимум столь же последовательно, как, например, советская оккупация Прибалтики. Впрочем, и просоветски настроенные люди могут и должны осуждать Хрущёва — поскольку его осудила сама же советская власть, отстранив от должности Генерального Секретаря[25], причём не за что-нибудь, а за «волюнтаризм», то есть за вздорные и необоснованные решения, имевшие очень неприятные долгосрочные последствия. Передача Крыма — одно из таких решений.

Подавляющее большинство населения России не признавало Крым законной частью Украины. С этим мирились, это терпели, но общественный консенсус по этому вопросу был однозначным. Что касается Украины, она рассматривала Крым как трофей, доставшийся случайно, и являющийся, скорее, предметом сомнительной гордости, нежели естественной частью территории страны. Что проявлялось не только в риторике, но и в практической политике — например, в вопросе украинских инвестиций в полуостров и политике его развития. Первые были, скажем так, крайне осторожными, вторая как таковая отсутствовала. В чём был понятный резон: зачем вкладываться в то, что в один прекрасный день придётся отдать? Именно поэтому, кстати, Украина пережила утрату Крыма столь легко — в том числе без ощутимых материальных потерь. Что свидетельствует об одном: все украинские власти всегда имели в виду такой вариант развития событий, и, более того, считали его весьма вероятным.

Самое же главное — мнение населения Крыма. Оно было по данному вопросу вполне однозначным. Население полуострова желало присоединения к России, и это факт, недавно подтверждённый экспериментально.

Что касается международных договоров. Международное право имеет своей основой или право сильного, или идею справедливости. То есть: договора соблюдаются или под давлением превосходящей силы, или потому, что их несоблюдение будет переживаться как национальный позор. Однако соблюдение договора, основанного на явной несправедливости, само по себе является национальным позором. Именно так и воспринимались в России российско-украинские договорённости. Украинцы это, кстати, воспринимали так же, только с другим знаком — как свидетельство позора и унижения России.

Так вот: ни одно государство не будет вечно соблюдать договора, основанные на явной несправедливости. Дом, под краеугольным камнем которого лежит мина, не является безопасным жильём. Такой дом рано или поздно обрушится.

Из всего сказанного не следует, что присоединение Крыма к России именно сейчас и именно таким образом, как это произошло, было наилучшим вариантом развития событий. Позиция нашей партии по этому вопросу известна. Однако утверждение о том, что Украина имеет какие-то права на Крым, кроме «права сильного», не принимаются по приведённым выше причинам.

2

ВОПРОС. Так называемая «русская весна» это спецоперация Путина и путинской хунты. Вам не западло поддерживать путинскую хунту против братского народа?

ОТВЕТ. Нет, мы не поддержимаем спецоперацию Путина. Мы поддерживаем выступления русских людей на Востоке Украины против русофобского режима.

Подробнее.

Первое. Мнение, согласно которому русское сопротивление на Востоке состоит исключительно из засланных путинских агентов, или хотя бы возглавляется ими — совершенно ложное (хотя и лестное для украинской стороны). Там действуют обычные русские люди, которые увидели шанс что-то изменить в своей жизни и готовые идти на риск. Путинская власть в лучшем случае оказывает им какую-то поддержку. Как наглядно демонстрируют нам последние события, эта поддержка очень и очень ограничена. Никаких волшебных «зелёных человечков» в Донбассе и Луганске уже не ждут.

Второе. Цели русских выступлений на Востоке Украины и цели Путина не совпадают и не могут совпасть до конца.

Объективные интересы восставшего Востока — уход из Украины и создание Новоросии как дружественного России государства, или же вхождение в Россию, но именно на правах «русского региона». Но в конструкции РФ, выстроенной Ельциным и Путиным, никаких «русских регионов» не предусмотрено в принципе. Путину не то чтобы даже ZOG не позволяет на такое пойти — ему просто непонятно, что с таким регионом делать, как им управлять, какие последствия будет иметь появление такого региона для всей конструкции Многонационалии. Сам он, как и его окружение, считает, что это может разрушить всю простроенную систему управления, включая базовую советско-россиянскую игру «власть и нацмены против русских». Что его, разумеется, пугает — хотя бы потому, что он не понимает, а как вообще можно управлять этой страной по-другому.

Однако и полностью отказаться от поддержки Востока Украины Путин тоже не может, по целому ряду соображений, начиная от престижных и кончая внешнеполитическими.

Для русских же данная ситуация открывает окно возможностей. Это шанс на появление полноправного русского региона с собственной системой власти, которая обычно складывается именно в ходе подобных событий.

Напоминаю: подобная возможность выпала русским первый раз за последние сто лет. В крайнем случае, за семьдесят — если вы вдруг являетесь поклонником русского коллаборационизма и Локотской республики. Кстати, специально для этой категории граждан: если уж вы с таким пониманием и симпатией относитесь к самоуправленческой структуре, опирающейся на немецкую помощь, то настолько ль ужаснее в этом смысле помощь российская? Или Путин настолько хуже Гитлера? Впрочем, не берусь судить, так как сам к данной категории граждан не отношусь. Но тем не менее факт налицо: это первая подобная ситуация за обозримое историческое время. Люди жили и умирали, мечтая увидеть русское восстание. Теперь оно началось. Не поддерживать его только потому, что оно чем-то выгодно Путину или чем-то неприятно украинцам — более чем странно.

3

ВОПРОС. …Вам не западло поддерживать путинскую хунту против братского народа?

ОТВЕТ. О путинской хунте я уже сказал. Теперь скажу о братском народе.

Прежде всего: само выражение «братский народ» является советской пропагандистской манипуляцией, нужной для оболванивания русского народа.

Что означает само словосочетание «братский народ»? Это означает: народ, который не является твоим народом, но по отношению к которому ты несёшь некие принципиально неотменимые обязательства. Что бы ни делал «братский народ» и как бы у тебя с ним не складывались отношения, ты обязан о нём заботиться и прощать ему многое и многое, как брат брату в русской семье. Разумеется, не в существующей русской семье (разрушенной большевиками, как и всё русское), а в идеализированной и мифологизированной, «из книжки».

Заметим, эта риторика предназначалась именно для русских и действовала в основном на русских. Потому что бытовая культура и здравый смысл других народов — включая украинскую — указывали на то, что у народов братьев нет (хотя бы потому, что у народов нет родителей, всякий народ «сам себе отец»). А «родственность» народов — то есть общность происхождения, близость языка и культуры и т. п. — абсолютно никаких взаимных обязательств на них не налагает.

Кстати об этом. Произведём простой опыт: мысленно заменим эмоционально окрашенное «братский народ» на объективно-нейтральное «родственный народ». И вся риторика, связанная со словом «братский», тут же испаряется. Из того, что какие-то люди одеваются почти как мы, говорят на похожем языке и даже молятся тем же богам, вовсе не следует, что с ними нельзя воевать, к примеру.

Поэтому любые разговоры о «братских народах» — это разговоры в пользу нерусских. Смысл их — «русские должны помогать нерусским и терпеть их хамское и потребительское отношение к русским, ну разве что кротко увещевать в особо неприятных ситуациях». Типа — русскому все в рожу плюют, а русский просит — «братишечки, не плюйте только все вместе, я ж утираться не успеваю».

Что касается именно украинского случая. Здесь можно было бы написать очень эмоциональный текст о том, как украинцы относятся к русским на самом деле. Например, вся «свидомая» украинская литература — это концентрированная ненависть к «москалям». Чтобы составить об этом личное впечаление, достаточно почитать какую-нибудь среднюю по накалу украинскую книжку про москалей — ну, например, сочинение Павло Штепы «Московство». Тут достаточно ознакомиться с оглавлением, чтобы всё понять.

При этом раньше можно было сказать, что такие воззрения питает исключительно украинская интеллигенция, а украинский народ относится к русским гораздо лучше. Это отчасти было (именно было, в прошедшем времени). Однако не нужно забывать, что именно воззрения интеллигенции рано или поздно (а по историческим меркам — довольно быстро) становятся мировоззрением народным. Это везде так, включая Россию (почему, собственно, власть с 1917 года и по сей день поддерживает существование антирусской интеллигенции и истребляет русскую). На Украине процесс воспитания масс в духе книжки Штепы занял двадцать лет — вполне достаточное время. Сейчас же, в силу происходящего, вся эта пропаганда, так сказать, обналичилась. Чтобы увидеть, как это происходит — почитайте хотя бы вот это. Вкратце — человек столкнулся с тем, что русские иногда дерутся, и тут же понял, что самые лютые украинские националисты во всём абсолютно правы. Что, в свою очередь, вызвало бешеный, запредельный восторг соответствующей публики.

Однако всё это лирика. Вернёмся именно к «братской» и «родственной» теме.

Так вот, украинцы всю дорогу — то есть с момента появления «украинства» как политического проекта — доказывали, что они русским не то что не братья (об этом и речи не было), а даже не родственные народы в самом что ни на есть нейтральном смысле слова. Русские, по их мнению — «монголы», «угро-фины», какое-то «кацапское отродье», кто угодно, но ни в коем случае не «родственники». Что касается братства духовного: достаточно вспомнить, что САМЫЙ известный литературный текст, порождённый Майданом — это стихотворение «Никогда мы не будем братьями». Заметим: можно было прокричать в лицо москалям много чего, но крикнули именно это.

Почему? Именно из-за той самой родственности, объективно имеющей место. Даже если считать русских и украинцев разными народами, они достаточно близки, чтобы ассимиляция украинца в русского или русского в украинца оставалась бы не особенно затратным мероприятием, занимающим не так уж много времени. То есть оба проекта конкурируют за один и тот же человеческий ресурс. И сейчас в интересах украинцев максимально взвинтить ставки своего проекта — что они и делают.

К этой конуренции можно относиться как угодно. Но она есть, это объективный факт, не принимать во внимание который, по меньшей мере, глупо. Как и то, что хороших отношений между конкурентами не бывает.

А «братство» связывает нам и руки, и языки. Мы инстинктивно сдерживаемся там, где противник бьёт в полную силу, дубиной или словами — наивно рассчитывая, что «братик» это, наконец, заметит и сам поймёт, что неправ. Мы не дождёмся от «братика» ни капли благодарности. «Братик» нас ненавидит лютой военной ненавистью — не как «путинских ватников», не как «тупых совков», а именно как русских. Так было всегда, с самого начала появления «украинской идеи».

Которую отнюдь не стоит недооценивать: в наших обстоятельствах это сильная и привлекательная идея. Противостоять которой по-настоящему может только последовательный русский национализм, и ничего другого.

В чём нам всем вскоре придётся убедиться на практике.

4

ВОПРОС. Раньше украинцы относились к нам как к братскому народу. А мы сделали их врагами. Почитайте, что они теперь про нас пишут!

ОТВЕТ. У меня хорошая память, и я помню, что украинцы (свидомые, разумеется) писали про русских в 2004-м, и в 2006-м, и в 2010-м. Это было ровно то же самое, что они пишут сейчас. Градус ненависти был ровно тот же, то есть максимально возможный без явной шизы. Впрочем, и явной шизы всегда хватало. Но главное — тонны ненависти, которую можно было хоть на хлеб намазывать. Ненависти абсолютной, концентрированной, не нуждающейся ни в каком обосновании. То есть ровно такой, какая вызывается массированной централизованной пропагандой (видимо, через «телебаченье»).

Мне можно, конечно, не верить. Поэтому почитайте сами. Вот подборка высказываний свидомых украинцев, собранных и переведённых с соловьиной мовы терпеливым tertiaroma в конце 2010 года с официального форума партии «Свобода». Повторяю — это 2010 год. До «событий» — четыре (!) года.

Вот что писали о русских ТОГДА.

Источник — 1, 2, 3. Выделения мои.

Стратегической задачей славян является разрушение Кацапстана как такового. Для этого необходимо всячески поддерживать сепаратистские тенденции на Северном Кавказе. Чечня для чеченцев. Дагестан для дагестанцев. Ингушетия для ингушей и т. д. С другой стороны необходимо простимулировать приезд китайцев во Владивосток и окрестности. Эти земли должны отойти к Китаю. Также необходимо повышать самосознание зауральских народов: Бурятия для бурят, Якутия для якутов. Кацапстан должен быть разрушен! Это абсолютно соответствует славянским интересам, а также интересам угро-финнов, населяющих Кацапстан.

Другим важным моментом является разжигание вражды между чурбанами внутри Кацапстана: кацапы (не путать с угро-финнами) должны резать кавказцев и наоборот. Необходимо, чтобы чурбаны истекали кровью, уничтожая свои народы. Освобожденные территории займут славяне, — выходцы из Украины, Белоруссии, Польши, Чехии, а также жители Прибалтики.

* * *

Я бы начал с возвращения в Украину наших этнических территорий, которые сейчас в составе РФ. Ну и не забывать о других странах, где тоже есть наши этнические земли. Это в первую очередь Кубань, Приднестровье, добрых пол-Польши, часть Румынии (если что забыл, прошу добавить). Как там в нашем гимне: «От Сяна до Дона»! И параллельно разжигать вражду между всеми этносами Московии — чукчами, уграми, финнами, чеченцами и т. д. Большая часть Сибири тоже могла бы войти в состав Украины, потому что там живет много Украинцев, выселенных во время репрессий. А в Сибири газ, поэтому это только позитив.

* * *

СОГЛАСЕН НА 100 %. Надо разжечь вражду между осетинами и ингушами, они ненавидят друг друга! А калмыки, кстати, имели стычки с чеченцами, и всегда в них побеждали! Калмыки — это единый народ, которого боятся и уважают чечены. Я общался с одним даргинцем, он говорит, что они презирают чеченов, и зовут их унизительно «нохчи» (для меня это было открытием) А у себя в Дагестане они считают лакцев — жидами. А ещё как-то общался с лезгинами, они не любят аварцев, даргинцев за «русификацию» и отход от норм ислама. (В Дербенте НЕТ проституток лезгинок, только аварки, даргинки, кумычки) А все горские народы Дагестана вместе ненавидят грузин, ногайцев и кумыков. Надо рассорить тюркоязычных ногайцев, кумыков с народами нахско-дагестанской семьи — с аварцами, даргинцами, лезгинами, лакцами. Столкнуть тюркоязычных карачаевцев и балкарцев с абхазо-адыгскими народами — кабардинцами, адыгейцами, черкесами, абазинами. Там ещё есть кубанские казаки, они украинского происхождения, но они служат Москве, фактически они уже москали, такие же, как донские казаки, это они сотрудничают с Затулиными, Витренко, ЕСМ, приехали в Крым, где «патрулируют» улицы, а также не пускают украинцев из УПЦ (КП) к Екатерининской церкви в Чернигове. Вот на них надо натравить всех черно… опых, чтобы они там, у себя воевали, а не делали московщину в Украине. А еще такие вещи как Кандапога, где была драка кацапов с чеченами, Краснодар, где власть едва удержала местных от резни турок-месхетинцев и других чурбанов, это всё очень полезно для Украины!

* * *

Еще есть украинская Пряшивщина в Словакии, половина Слободской Украины в Белгородской, Воронежской областях! Украинская Берестейщина в Беларуси!

* * *

Ни в коем случае нельзя отдавать Приморье китайцам! Не забывайте, что на этих землях много украинских поселений, т. н. Зеленый Клин. Как быть с ними? По моему мнению, надо возрождать среди Украинцев Приморья национальное сознание и впоследствии ставить вопрос о создании Дальневосточной Украинской Республики.

* * *

Идеология Украинского национализма неотделима от идеи империализма — на этом строится вся социально-экономическая система — иначе Нация не сможет развиваться. Просто по частям империю легче завоевывать. Поэтому насущной необходимостью является развал РФ на много отдельных государств. Кроме того, это ликвидирует угрозу Украине со стороны сегодняшней Московии.

* * *

В условиях украинской, или любой, империи, подавленный этнос будет всегда бороться за своё существование, свою культуру, язык и т. д. А впоследствии, наступит тот день, когда нашим потомкам придется отвечать, за нашу глупость! Сколько лет большевистская напасть была мучителем для украинского народа? Зачем это нужно?

По моему мнению, лучше захватить чужие земли, истребить весь этнос, что там проживает (исключением будут похожие на нас) и заселить эти земли украинцами. Таким образом их дети не будут нам мстить, ведь детей не будет. Таким образом, Украина будет не большой империей, а большой Украиной.

* * *

Старый раскол «на народников и московфилив» — влияние на формирование обоих течений со стороны вражеской агентуры Москвы и Польши. В принципе правы казалось имели народники, но Варшавское соглашение доказало, что Галичина Украине нужна как разменный грош, чтобы купить себе поддержку Польши в борьбе против Москвы (красной или белой, всё равно). Я до сих пор удивляюсь галицкой политике начала XX века. — Быть слепыми, чтобы не видеть главного — Самостоятельная Украина — независимое от Москвы — это означает только одно: Союз Украины и Польши против Москвы, а значит Галичина польская. Потому что за всё надо платить. Главный атаман не был предателем галичан, он просто понял жестокую реальность Real Politic. Что спасти Украину от Москвы, нужно было пожертвовать малым — Галичиной, что он и сделал. А всё, что было дальше — самоубийство, УВО-ОУН с самого начала были смертниками. В столкновении мощных величин, величина небольшая — Галичина, реального выбора не было. А выбор «со свободной Украины или с Россией/СССР» был иллюзией.

Что же касается «оперработников», то надо понимать, что служба безопасности Украины остается единственным носителем украинской государственной идеи в XXI веке, своеобразным звеном между её прошлым и будущим. И, соответственно, руководящий состав националистического движения должен формироваться прежде всего из офицеров спецслужб, потому что другого кадрового резерва нет.

* * *

Как коренной житель Востока, могу уверенно заявить, что украинизация Крыма, Донбасса, Харькова, Одессы, Николаева, Херсона, Кр. Рога, Сичеслава, Запорожья, Кременчуга, Днепродзержинска, других русскоязычных городов возможна только с помощью тоталитарной военной диктатуры, репрессивными мерами. Это когда защитникам «двуязычия» будут выбивать зубы прикладами автоматов, когда за такие дела http://slovoor.info/S041/ будут расстреливать украинофобов на месте без суда и следствия. St41Nah.htm

Это негуманно и не по-христиански, но довольно эффективно. Сталин именно такими методами построил советскую империю и жесткую вертикаль власти за каких-то 12 лет. Целесообразно нечто вроде китайской «культурной революции» устроить, и применить методы Кампучии времен Пол Пота по отношению к городскому русскоязычному населению. Русскоязычных — на поля работать под принуждением. Или новый голодомор для русскоязычных городов организовать, чтобы уменьшить их население. Только необходимо предварительно вывезти оттуда украиноязычных украинцев, списки которых будут утверждать местные ячейки ВО «Свобода», города окружить войсками, блокировать, лучше зимой. Выключить газ, свет, воду, перекрыть канализацию, мобильную связь.

* * *

Как бы качественно не жила русскоязычная аморфная биомасса живых желудков — они от этого не начнут петь 14 октября «Ой у луз! червона калина…», не пройдут факельным шествием 1 января. Это стадо надо ликвидировать где-то на 5–6 млн особей. Сначала Нация. А уже потом качество жизни. Хлопцы из УПА в лесных схронах, герои Дивизии «Галичина» в адском Бродскому котле, заключенные сталинских застенков не заботились первичностью вопроса качества жизни.

Для 45-милионной Украины исчезновения 6 млн будет незаметно. Я же не говорю, что это надо за неделю провести. В Украине и так с 1991 года до сегодня население сократилось почти на 10 млн.

Они не являются «своими». Мой шурин носит красную футболку с серпом и молотом и надписью «СССР». Он и подобные ему являются врагами нации, подлежат физической ликвидации. Мне, как «восточнику», обидно говорить, но восточное быдло требует батогов. Им лоботомию делали 300 лет. Ничего не поделаешь. Только огонь!

* * *

Чтобы из донбасских или харьковских детей создать украиноязычных украиномыслящих нациецентричних украинцев, надо их от родителей изолировать. Создать молодежные и детские организации, которые будут идеологически школить детей с детского сада. Воспитывать из них Павликов Морозовых, чтобы на родителей-украинофобов доносили. Это возможно, но в условиях тоталитаризма, диктатуры и милитаризма.

* * *

Проще украинизировать Папуа — Новую Гвинею, чем Севастополь. Чтобы оставить его в составе Украинского государства, тем более социал-националистического государства, всё население этого города должно быть ликвидировано, кроме украинской общины. Поскольку там находится оккупационный флот, а также морская авиация в пос. Кача, что 20 км от Севастополя, а это может повлечь за собой вооруженный конфликт с РФ, то там украинизацию можно проводить только с помощью массовой стерилизации населения под видом вакцинации, распространения смертельных вирусов, инфекций, отравления питьевой воды, применения химического, биологического и бактериологического оружия.

* * *

Стоит ли нам отпустить Донбасс и Крым? Обсуждать этот вопрос — преступление, потому что Украина соборная и неделимая, кому не нравится такое государство, мешок на плечи и айда в Московию, всем московитам и мусульманам освободить нашу землю от своего мешка с кишками, вот какая должна быть политика!

* * *

Пришьем каждому статью. Посадим по тюрьмам. Те, кто сильно будут кочевряжиться, случайно попадут под камаз, разобьются в самолете, умрут от внезапного сердечного приступа, умрут от суицида тремя выстрелами в голову… мы их сгноим их же «мирными» способами.

* * *

В Украине автохтоны только украинцы. Москали являются оккупантами, русский язык — оккупантский. Украинцы должны вернуться к украинскому языку и украинизировать неукраинцев. Рус. речь должна исчезнуть из Украины, уйти в небытие.

На самом деле то же самое говорили и обсуждали и раньше. И не нужно думать, что это были «шютки юмора». Люди именно так думали (и думают) и именно этого хотели (и хотят). Серьёзные люди — так как партия Тягнибока была тогда подлинно народной партией, на которую работали тысячи людей «за идею». То, что эту идею сейчас реализуют другие люди и в составе других организаций, ничего в принципе не меняет.

Охать и ахать по этому поводу не нужно. При этом нужно воспринимать всё сказанное абсолютно буквально (есть хороший еврейский принцип — когда тебе говорят, что хотят тебя убить, верь сразу). Но стоит понимать и то, что это самый обычный результат самой обычной работы пропагандистской машины, которая двадцать лет крутилась. «А чего вы хотели».

5

ВОПРОС. А как вы будете извиваться, если ваша русская весна провалится с хлюпаньем в говно? Украинцы, наконец, обратят внимание на копошение колорадов на своей границе и раздавят [… — дальше советская гомосексуальная лексика]. Как вы будете отмазываться от поддержки [провалившегося мероприятия]?

ОТВЕТ. Вы, наверное, даже не украинец. Потому что вы заметно глупее. Точнее сказать, недальновиднее.

Напоминаю. В основе современного украинского героического мифа лежит поклонение украинскому антисоветскому сопротивлению, бойцам ОУН и УПА[26] и лично товарищам Бандере и Шухевичу. Напоминаю, что западноукраинское сопротивление достигало хоть каких-то успехов только в ситуации сотрудичества с немцами, без этого было малоуспешным и бесславным, потерпело поражение от советской власти, все его сколько-нибудь заметные деятели были физически уничтожены. По ходу дела оуновцы и прочие умудрились совершить множество малоаппетитных деяний… В общем — крах и позор.

И что же? Украинские националисты создали из этого великолепный героический миф о бесстрашных борцах с комиссарами. Культ Бандеры и Шухевича поддерживался десятилетиями, а сейчас стал практически безальтернативным. А сын Шухевича создал УНА-УНСО — организацию, посылавшую добровольцев на все войны с участием русских. В конце концов, она породила Правый Сектор.

Так вот, в случае поражения Русской Весны будет то же самое. То есть у русских возникнет свой героический миф, имеющий опору в исторической реальности. Как у украинцев, только лучше. Потому что мрачные селюки, боевые подвиги которых сводились в основном к убийствам своих же деревенских соседей — это не такие уж симпатичные люди. Просто других героев не было, пришлось любить этих. Зато у русских сейчас ситуация иная. Захваченные буквально голыми руками города, гоняемые танки, реконструктор Стрелков и Бабай, подбивающий вертолёт — это, скажем так, красиво. И даже если всё это будет слито, расхищено, предано и продано — оно уже ЕСТЬ, и обратно никуда не денется.

Конечно, можно сказать, что украинцы из говна и палок слепили героев-мучеников, а русские из настоящих героев не смогут ничего слепить, потому что дурачьё и «не умеют».

Ну что ж, посмотрим.

Дивергенция

Как известно, название книжки по экономике, претендующей на популярность, должно начинаться со слов «Секреты успеха». Дальше нужно указать, чей успех будет препарирован — например, какой-то особенно успешной страны, народа, отдельного индивида. Неплохо также идут книжки про секреты успеха в какой-нибудь области, отрасли, сфере. Но можно и вообще не конкретизировать — всегда найдётся достаточное количество дураков и неудачников, которые книжку купят.

Людей поумнее больше интересует не чужой успех (каковой, как правило, либо банален, либо неповторим), а чужие ошибки (которые повторить можно всегда). Для них пишутся другие книги, тиражами поменьше и стоимостью подороже. «Пять типичных ошибок начинающего такого-то», «Ловушки руководства тем-то» и так вплоть до «Великих ошибок великих людей». Из таких сочинений иногда можно вычитать и что-нибудь полезное, а иногда и правильное. Но в принципе это то же самое: успех и здесь служит мерилом интереса.

Эта аберрация связана с самой природой экономики — каковая является наукой о достижении благ, причём добавление «материальных» отнюдь не обязательно. Важно то, что абстрагироваться от императивов экономической деятельности крайне сложно. Материал как бы взывает к тому, чтобы считать развитие и экономический рост благом (ведь он является источником благ), а отсутствие таковых — неудачей. И соответствующим образом интерпретировать изучаемую реальность.

Между тем, исследователям дел человеческих пристал умеренный скептицизм. Мы не знаем, что для людей хорошо, а что плохо, всегда ли рост благ приводит к добру, и не является ли вся наша успешная цивилизация одной огромной мышеловкой, в которой мы сейчас сидим и с упоением грызём сыр. Во всяком случае, не принимать такие возможности в расчёт было бы опрометчиво.

Книга «Дивергенция» посвящена исторической эпохе, которая была обольщена идеей развития, как никакая другая: двадцатому веку. Она же была временем наиболее масштабных попыток взять развитие под контроль, управлять им — в том числе и экономическим ростом. Официальная версия истории констатирует провал таких попыток и торжество «естественного порядка», то есть либерального капитализма, окончательная победа которого заранее объявлена концом истории. Полемика ведётся разве что по вопросу, будет ли этот конец достигнут быстро и красиво (теперь уже кажется, что нет), или человечеству сначала придётся потоптаться в преддверии, затоптав, как водится, сколько-то человечков. Но конечная остановка особых вопросов уже не вызывает, разве что у «противников глобализации», «конспирологов» и тому подобных заведомых маргиналов.

Автор книги, о которой пойдёт речь — Виктор Николаевич Крымин, написавший также «Введение в экономическую историю» и ещё ряд сочинений — ни в коем случае не маргинал и не конспиролог. Он именно что умеренный скептик, не увлечённый блеском успеха. Как он замечает на первых же страницах книги — «стадию развитости» человеческие общества проходили неоднократно, выглядела она всегда примерно одинаково плюс-минус достигнутый уровень, и всегда завершалась кризисом. В результате которого развитые шумеры исчезли с лица земли, а неразвитые эскимосы остались. Хороший это результат или плохой — «вопрос отвлечённый».

Именно с таким настроем он приступает к разбору трёх интереснейших тем: попыток построения некапиталистических экономик в Германии и России, а также построения неокапиталистической экономики на современном Западе после Второй Мировой Войны.

Тема «фашистской» экономики — как и вообще вся тема «фашизма» — сейчас является чем-то вроде дырявой клетки на шахматной доске. Играть на такой доске, в общем-то, можно, но фигура на дефектной клетке всё время рискует провалиться или завалиться набок, в результате чего игроки постараются соответствующих ходов избегать. Роль дырки в данном случае играют идеологические моменты, а если точнее — окаменевшие останки военной пропаганды времён Второй Мировой, встроенные в государственный левый дискурс, западный и (постсоветский. Необходимость считаться с этим дискурсом — то есть к месту и не к месту повторять идеологические мантры, или, наоборот, с пеной у рта их опровергать — делает соответствующие исследования излишне трудоёмкими. По крайней мере, в России: я, кажется, не встречал ни одной книжки на эту тему без «антифашистской» или «профашистской» ваты.

Книжка Крымина — редкое исключение. Он спокойно излагает факты, а выводы из них выглядят самоочевидными. Иногда ему удаётся одной фразой уложить насмерть какую-нибудь теорию. Например, мне случалось читать рассуждения о том, почему именно Бавария стала оплотом правых взглядов и крайнего антикоммунизма. Рассуждения крутились вокруг неразвитости баварской промышленности и недостаточной пролетаризованности населения, баварского национального характера с присущей ему мелкобуржуазностью, особенностей баварской истории, личностей политиков. Крымин убивает всё это одним напоминанием: антикоммунизм был «реакцией на незабытый опыт Баварской Советской Республики». Зная, как люди обычно реагируют на советский опыт (любой), можно сказать сразу — все остальные соображения следует отбросить.

Примерно той же убойной силой обладают и остальные выстрелы. Например, самый красивый из них — объяснение критического роста популярности НСДАП великим экономическим кризисом 1929–1932 года, ударившим в основном по Германии и США. В обоих странах правительства стали проводить политику усиленного государственного вмешательства, и в обоих случаях это затянуло депрессивную фазу кризиса. Так как от него страдали все, то расплывчатость и неопределённость социальной базы сыграла нацистам в плюс. Что сделало партию достаточно привлекательной уже в глазах серьёзных людей, которые почуяли за ней «будущее».

Не менее интересен и анализ экономических мер, которые были предприняты нацистами после прихода к власти. Главный тезис, проводимый Крыминым — отсутствие у Гитлера каких-либо внятных экономических воззрений. При этом он был образованным и эрудированным человеком, но экономику он считал вторичной, технической сферой, которой должны заниматься соответствующие специалисты. Здесь таковым оказался Ялмар Шахт, уже имевший опыт руководства антикризисной политикой. Меры, которые он проводил, очень напоминают некоторые меры американского правительства — например, старт программы массового жилищного и дорожного строительства.

Гораздо интереснее дальнейшее — когда экономика начала перестраиваться в соответствие с политической системой.

Несмотря на «правые» воззрения Гитлера и его команды, они всё глубже погружались в регулирование экономики. Крымин последовательно описывает важнейшие этапы: установление верхнего предела дивидендов на вложение (до этого в 1965 году додумались и в СССР, только «с другой стороны» — что предприятию можно что-то оставлять); регулирование оптовых цен; принятие государственного плана экономического развития (четырёхлетки 1936–1939); глубокое вмешательство в работу предприятий, включая установление норм выработки и распределение трудовых ресурсов. По сути, в Германии строилось что-то вроде социализма без государственной собственности, где «социализированы» были не предприятия, а люди: частные вроде бы производители в условиях диктатуры были вынуждены подчиняться приказам сверху.

Оказался ли подобный строй успешен — в том самом смысле «производства благ»? При всей отмечаемой автором скудости немецких ресурсов и авантюрности — хотя и продуманной — военных планов, выходит, что да. Ловушкой оказалась как раз относительная успешность таких порядков в решении некоторых задач. Нацисты создавали систему государственного распоряжения (пожалуй, уровень вмешательства можно определить именно этим словом) частной собственностью (а ещё точнее, самими собственниками). Слабым местом системы была её публичность. Гитлер создал по-своему честное государство, в котором все механизмы работали практически открыто. Это и оказалось ахиллесовой пятой режима, причём во всех отношениях. В экономике — автор не делает этого вывода, но подводит к нему — слабым местом стали набранные публичные обязательства перед народом, которые нацисты вынуждены были выполнять. Автор по ходу дела отмечает: «Считается, что реальная заработная плата не росла с 1938 года. Тем не менее… сохранялся запрет на проектирование квартир, имевших менее трёх комнат». Эта маленькая деталь говорит о нацистской экономике больше, чем многие тома — причём и «хорошего», и «плохого». Как и то, что в Германии женский труд не использовался даже в конце войны. Неудивительно, что Германию победили советский социализм и англосаксонский капитализм, то есть режимы, у которых — при всей их несхожести и даже противоположности — не было официальных и публичных обязательств перед населением.

Вторым кейсом идёт разбор советского плана ГОЭЛРО. Вообще говоря, рассматривая историю СССР в целом и довоенного периода в частности, мы сталкиваемся с трудностью, в какой-то мере противоположной проблемам рассмотрения «нацизма». Если, изучая немецкую экономику, нужно произносить антифашистские мантры, но можно верить цифрам и фактам, то при изучении советских достижений сомнительны именно цифры и факты. Например, с советскими планами обычно неясно даже самое простое — выполнены они были или нет. Советская система способствовала играм со статистикой и раздуванием цифр в отчётности, причём на всех уровнях. Автор почти не касается этой темы, полагая её самоочевидной — однако несколько моментов заслуживают вынесения из-за скобок. Например, почему советские статистики сравнивали все советские показатели именно с 1913 годом? Официальная причина — потому что в 1914 началась война и экономические показатели покатились вниз. На самом деле экономический рост в России, в отличие от прочих воюющих стран, происходил и во время войны, что связано с более поздней милитаризацией экономики. Ссылаясь на старый советский статсправочник, автор отмечает — «гражданское машиностроение достигло своего пика в 1915 году, превзойдя уровень 1913 года в 1,5 раза, а общий объём продукции машиностроения (мирного и военного) в 1916 году достиг максимума и в 4,8 раз превзошёл уровень 1913 года». Советские держались за тринадцатый год, так как им нужно было создать впечатление чрезвычайной отсталости России (Российской Империи — РИ. — Прим. ред.) — чтобы на этом фоне лучше выглядели их собственные успехи. Эта точка зрения поддерживалась и за рубежом — поскольку «враги советской власти» имели на то свои резоны. И когда на фоне разваливающейся советской экономики «возникла опасность идеализации дореволюционной России», то есть «царизма» (весьма тонкое и острое замечание — автор как бы предлагает читателю подумать, в чём же состояла опасность таковой идеализации), обе стороны согласились признать недоразвитыми и СССР, и РИ (на позиции «Верхней Вольты», только РИ — без ракет).

Истинному положение дел в Российской Империи — без идеализации и без очернения — автор посвящает всего несколько страниц (с 38 по 43 цит. изд.), на которых умещается очень многое, от институционального анализа генезиса капитализма в России до конкретных цифр, показывающих уровень развития страны. Получается примерно то, что Россия развивалась небеспроблемно, но крайне успешно, а главное — у неё был слишком хороший задел на будущее. Понадобились согласованные труды многих и многих сил прогресса, чтобы избавить Россию от чрезмерно простого и слишком беспроблемного пути развития и дать дорогу другим, более достойным странам и народам.

Каковы были достижения большевиков на самом деле, автор книги разбирает подробно — на примере этого самого ГОЭЛРО. Выясняется, что «фантастические, небывалые свершения» — а именно так представляли «электрификацию России» в советской литературе — были на самом деле довольно скромными. «Первый пятилетний план был выполнен по производству электроэнергии и чёрной металлургии на 49–40 %», и так везде.

Особое внимание автор уделяет НЭПу, в том числе и советской «легенде о НЭПе» как о славном времени, когда можно было жить почти как при настоящем капитализме. Автор описывает НЭП как время, когда «государственный и частный сектора паразитировали друг на друге, и вместе — на налогоплательщике и потребителе». Никаких особых успехов НЭП не принёс, и даже пресловутая электрификация выглядела так: «в 1928 выработка электроэнергии достигла 5 млрд кВтч. Это… всего лишь на 25–40 % больше, чем в 1916 г.» В то же время НЭП оказался крайне разрушительным с точки зрения социальной: именно в этот период «посыпалась» дореволюционная нравственность. СССР обогнал Запад по числу разводов, количество преступлений против личности возросло в Москве с 1923-й по 1927 годы в четыре раза среди мужчин и в 5,6 раза среди женщин и т. п. По этому поводу автор книги замечает, что подобные последствия следовали из марксистской теории. Индустриализация на Западе производила — в качестве побочного эффекта — люмпенизацию и десоциализацию масс. Советская супериндустриализация должна была приводить к ещё худшим последствиям… Правда, на Западе все беды окупались ростом производства. Советский Союз продемонстрировал, что индустриализация и даже супериндустриализация может вполне обойтись без плодов. «К благополучному 1940 году производство мяса на душу населения по сравнению с 1913 годом снизилось на 30 %» — этим, собственно, всё и сказано. Советский железный цветок заводов и фабрик оказался если не совсем пустоцветом, то плоды его всегда были мелкими и зелёными. Тут автор ссылается на «случайно сохранившегося» (прекрасная формулировка) ученика Кондратьева, который уже в относительно травоядных шестидесятых провёл интересный эконометрический анализ — посмотрел зависимость темпов роста производительности труда от доли накопления в национальном доходе. К 1946 году этот коэффициент приблизился к нулю. Собственно говоря, это математическое выражение того, что потом назвали «застой».

Автор, впрочем, замечает, что даже это обстоятельство нельзя рассматривать как фатальное. «Люди и так живут». Однако прошедшая в восьмидесятые всемирная волна приватизации и дерегулирования смыла и советскую систему.

Третья часть книги посвящена «западному экономическому чуду». На эту тему написаны горы книг. Иные весьма убедительны. Поэтому автор посвящает их разбору и опровержению много страниц, излагать содержание которых я не буду: прочтите сами, получите удовольствие. Замечу только, что Крымин и здесь использует свою тактику смертоносных уколов: несколько — иногда одно — возражение на концепцию, но возражение, от которого отмахнуться совершенно невозможно.

Поэтому перейду к главному блюду. Перебрав десятки важных и неважных соображений на тему «почему именно на Западе и именно в Англии произошёл промышленный переворот», он пишет — «обращает на себя внимание тот факт, что в Англии уже в начале семнадцатого века вводится патентное право, официально в 1623 году» — и тут же последовала лавина изобретений, быстро и успешно внедряемых. Правда, автор тут же замечает: патентное право не было причиной взрыва инновационной активности. Скорее, произошло открытие эффекта новизны: первый промышленник, внедривший изобретение, на некоторое время становился монополистом и получал сверхприбыль. Патентное право многократно усиливало этот эффект, не позволяя конкурентам быстро скопировать новинку. Однако усиливать было что; и далеко не факт, что патенты являются единственным средством усиления данного эффекта. Я, например, предполагаю, что на каком-то уровне развития технологий копирование новинок станет невозможным. С этим, впрочем, уже столкнулись советские товарищи, пытавшиеся копировать западные компьютеры. Они могли повторить — довольно плохо — процессор, но уже не понимали, как он работает. Следующей стадией будет принципиальная невоспроизводимость технологии получения продукта по самому продукту — что может вернуть мир к эпохе промышленных секретов.

По ходу дела автор отпускает несколько замечаний на тему промышленной революции, каждое из которых стоит, как минимум, развёрнутой статьи. Так, он утверждает, что во всех странах «первой волны модернизации» (включая даже Россию) промышленный переворот начинался с текстильной промышленности, производился руками и капиталами частных лиц и приводил к перестройке промышленного механизма в целом за относительно короткое время. Первыми изобретателями во всех случаях были «простые люди» — чаще всего рабочие и крестьяне, пытающиеся облегчить свой собственный труд или найти источник средств к существованию; учёные и инженеры подключаются к делу позже, когда выгодность и престижность изобретательства становится очевидной. И т. п. — читайте, впрочем, сами.

Последние страницы книги посвящены крайне интересному вопросу, а именно эпохе свободного рынка. Эпохе уникальной во всех отношениях.

Первый экономический кризис случился в Западной Европе в 1788 году. После завершения промышленного переворота во всех отраслях западноевропейского хозяйства — то есть где-то с 1825 года — установился классический десятилетний цикл. Собственно, именно эта эпоха, кончившаяся со Второй Мировой войной, и была эпохой «классической Европы», а страны и культуры, пережившие её, только и могут именоваться «настоящей Европой». Все остальные в этом мире не жили и жить не будут — так как после Второй Мировой экономика (мировая) перестала быть «естественной». Циклические кризисы исчезли и больше не восстанавливались. «Саморегулирующаяся экономика ушла навсегда» — констатирует автор. Следует ли из этого признания, что экономика стала регулируемой — причём на уровне самой модели? Видимо, да. Когда он начался? Автор, как обычно, осторожен: он не говорит, что это произошло после войны, а «раньше». Когда? А главное — как и кем? Интересно, очень интересно; но это уже за пределами разбираемого нами сочинения.

Заключает автор следующим. Начиная с Японии — первой неевропейской страны, вступившей на путь модерна и добившейся успеха — открылся новый путь к процветанию. Это «внешняя» индустриализация и экспортно-ориентированный капитализм, без прохождения «естественного» пути: промышленного переворота, создания собственной промышленности, классической нерегулируемой экономики. Этот путь, похоже, закрыт — и, видимо, навсегда.

«Наше время — время великой конвергенции», — заключает автор. История, видимо, всё-таки завершила течение своё. Мы у русла, все реки уже слились и вот-вот впадут в постисторическое море.

Что ожидает нас там? Какие спруты бороздят его глубины?

Оскорбление чувств

8 июня 2016 года в России ушла очередная эпоха.

В принципе, не Бог весть какое событие: после конца советской власти, ухода Ельцина и отстранения Лужкова слова «ушла эпоха» как-то уже и не звучат. Однако событие всё же не лишено интереса, особенно для людей с культурными запросами.

А именно. В этот день художник Пётр Пав ленский, прославившийся прибиванием мошонки к брусчатке Красной Площади и последующим поджогом двери лубянского Большого Дома, был освобождён в зале суда.

Статья, по которой его судили, довольно характерная, чтобы не сказать глумливая — «повреждение объектов культурного наследия». Сам Павленский требовал, чтобы его судили за терроризм. Формально он прав, у нас в «террористы» записывают за куда меньшее. Но тут государство проявило удивительное нежелание видеть в деле «политику».

Художнику был присуждён штраф в полмиллиона рублей. Павленский должен также компенсировать ущерб в 481,5 тыс. руб. потерпевшей стороне — войсковой части № 55002, за которой числится здание. Павленский тут же заявил, что никаких денег платить не будет. Этому никто особо и не удивился, «чего ещё ждать-то».

Интересно другое. Акция Павленского, несмотря на все усилия по раскрутке, не привлекла особенного внимания, причём ни с какой стороны. Ура-патриоты не требовали крови художника, оскорбившего величайшую советскую святыню: так, вяло отругалась и всё. Увы-диссиденты, имеющие все основания ненавидеть лубянский комплекс как символ гэбэшной власти, не бросились защищать свободолюбца: он был удостоен разве что пары вялых хлопков. Международные структуры, видя такую расслабленность, тоже не проявили энтузиазма. Правда, в мае 2016-го Павленский получил премию Вацлава Гавела «За креативный протест» — вместе с иранской художницей-мультипликаторшей и узбекской женщиной-фотографом. «И всё».

Павленский, который явно ожидал чего-то иного, отреагировал довольно своеобразным образом. А именно — опубликовал видео поджога, сделанное видеокамерой наблюдения лубянского здания.

Есть разные версии того, как он это видео получил. Официально — видео было приложено к делу, и его передал Павленскому его адвокат, получив его от следствия. Дальше пошёл вялый спор — имел ли право адвокат его обнародовать и т. п. Однако большинство интересующихся вопросом отреагировало так — «а, лубянские сами ему и передали». Далее зачастую следовали неприличные поговорки про жабу, гадюку и деньги в кружку.

Ну что ж. В минуту столь тяжкого разочарования самое время поговорить о современном искусстве. А заодно — и о том, почему наш добрый народ перестал на него реагировать как раньше.

Начнём с первого вопроса.

Критики «современного искусства» (калька с “contemporary art”; у нас это сокращают до «совриска», что звучит родненько — почти как «савраска») обычно нападают на последнее слово. То есть начинают разоряться: это-де не искусство, искусство — это Мадонна рафаэлева и Мона Лиза, а вот эти вот банки с дерьмом, писсуары и каляки-маляки — не искусство вообще, а чёрт знает что такое. Позиция эта психологически понятная, но уязвимая: любители каляк-маляк тут же делают наглые мордочки и начинают цедить через губу, что их оппоненты просто не способны понять новый художественный язык, осознать смыслы, которые привносят художники, что все их рассуждения — устаревший хлам и что сами они тоже устаревший хлам, тягостное наследие тоталитарного прошлого. Дальше начинается обмен оскорблениями, в котором любители каляк-маляк неизменно выигрывают.

Почему? Потому что сила в правде, ну или, во всяком случае, в меньшей лжи. И тут любители каляк-маляк более правы, чем их оппоненты. Все эти банки с дерьмом, писсуары и даже акции Павленского — действительно искусство. Ложь состоит в другом: что оно «современное». В смысле — «передовое» и т. п. На самом деле это искусство архаичное, древнее, можно сказать, исконное.

Как вообще возникает искусство, из чего? Хочется добавить — «из какого сора». И правильно хочется, потому что искусство и в самом деле возникает из довольно-таки сорного жанра. А именно — из желания оскорбить и унизить.

Легко понять, что первичной формой словесного творчества было именно оскорбление. Чтобы в этом убедиться, достаточно посмотреть на детское творчество, особенно в тех случаях, когда для него не создают особых условий. Вот маленькие дети играют во дворе, сильный мальчик стукнул слабого. Слабый отбегает и кричит сильному — «ты какашка». Поздравляем зрителей, мы присутствовали при рождении первой метафоры, то есть словесного искусства как такового. Точно так же, первой картиной обычно является какой-нибудь похабный рисунок — мелом на заборе. Что там будет нарисовано? А что обычно рисуют на заборе? Вот то-то.

Разумеется, это именно что первые, самые архаичные формы искусства. В дальнейшем они совершенствуются — например, примитивные ругательства уступают место изощрённой брани. Начинаются «хеппенинги и перфомансы» — показывание друг другу голых задниц, испускание газов, измазанные дёгтем ворота и так далее. Более того, желание гадить и мерзить отвлекается от конкретного объекта и становится абстрактным: люди начинают искать развлечения и увеселения в ломании чужих заборов, замучивании животных и так далее. И таки да, всё это формы искусства. Или, как выражались наши бабушки — художества. Каковое слово всегда применялось именно к хулиганам. «Васька-то опять напился и всякие художества вытворял» — ну понятно ведь, что имеется в виду.

Итак, искусство возникло из духа хулиганства. Большая часть базовых художественных приёмов были изобретены именно как средства унижения и оскорбления. Это факт, его стоит признать.

Однако человечество было бы совсем уж пропащим племенем, если бы не его способность делать добро из зла. В данном случае оно тоже имело место. А именно: те же самые приёмы были развёрнуты в другую сторону.

Возьмём ту же метафору. Да, «ты какашка» — это обидно. Но ведь человека можно сравнить и с чем-то хорошим. И вот тот же самый карапуз, который ругался «какашкой», стоит перед девочкой и, краснея, говорит ей — «ты как цветочек». Потому что цветочек красивый, хорошо пахнет и ничего плохого в себе не содержит. Девочка тоже краснеет и «потупляет глазки». Опять же поздравляем зрителей, мы присутствовали при великом альбедо, развороте художественных практик в сторону идеального.

С этого момента начинается История Красоты, она же Идеализация. Которая достигает высших своих воплощений в классическом искусстве. Греки додумались делать статуи людей, более красивых, чем «настоящие люди», и писать благозвучные стихи о подвигах, которые в реальности были несколько менее прекрасными и драматичными, чем у Гомера. Потом появилось искусство передачи личных черт, которые тем не менее придавали им значительность и величие, зачастую отсутствующее у оригинала. И так далее — до той самой «рафаэлевой мадонны».

Что такое «современное искусство», если посмотреть на него с этой точки зрения? Ни что иное, как глубочайшая архаизация. Возвращение к тому, с чего искусство начиналось — то есть к обидам и оскорблениям. «Ты какашка». Не случайно именно экскременты и всё с ними связанное стало чем-то вроде символа “contemporary art’a”.

Теперь о нашем «совриске».

На Западе возвращение искусства к первобытному состоянию было связано со сложными процессами, происходившими как в художественном сообществе, так и в обществе в целом. Попытки выйти за пределы устоявшихся практик, кризис самой идеи Красоты, интерес к архаике — всё тут сыграло свою роль. Но это там, в волшебных краях. Что касается нас грешных, то с нами всё было смешнее и гаже.

Россия считается одной из родин современного искусства. Это справедливо. Как справедливо и то, что с самого начала отечественный «авангард» воспринимался как хулиганство и хулиганством был. В прямом смысле: что Маяковский с его выходками, что «ложкари» Малевича (товарищи ходили с ложками в петлицах), что все остальные «агитаторы, горланы, главари», бузотёры, носители духа хулиганства. Они были популярны по банальнейшей, пошлейшей причине — в них видели врагов порядка, то есть, читай, врагов ненавистного правительства. Иначе никакого интереса вся эта шайка-лейка не вызвала бы. И пока правительство ломали, эти людишки были на коне. Их снабжали деньгами и давали ангажемент те же, кто финансировал поганые «сатирические журналы» (с чудовищным содержанием), кто оплачивал газетную клевету, кто использовал любые средства, чтобы уничтожить «проклятый царизм».

После победы «пролетарской революции» всё хулиганьё или загнали под плинтус, или приставили к делу. Тот же Маяковский честно вкалывал на ниве мерзкой советской «сатиры» — протаскивал в стихах взяточников, прозаседавшихся бюрократов и (что особенно смешно) хулиганов. При этом он прекрасно всё понимал: в книжке «Что такое хорошо и что такое плохо» он иллюстрирует «дрянного драчуна», которого он «не хочет даже ставить в книжку» не чем-нибудь, а «Квадратом» Малевича… Маяковского убили, остальных поубивали или перевоспитали, как Заболоцкого. Страшная советская власть показала хулиганам их место, и место это было под шпалой. Только Кручёных, автор «дыр бул щыл», выжил, бросив «заумь» и став тихим букинистом. И прожил 82 года, не нарушая покой советской культуры ни единой строчкой.

Однако старый паровоз «авангардизма» стоял на запасном пути. И когда начался следующий этап развития советского общества (диалектически называнный «крахом советской власти» и «капитализмом»), его выкатили снова. Репертуар, правда, сменили на более крутой. Запрыгал-залаял голенький «Олег Кулик», заплясал Момышев-Монро. Затрещали иконы под топором Тер-Оганьяна. Старое доброе хулиганство с гиканьем и свистом покатилось по России.

Логичный вопрос — зачем? Ужели бороться с новой властью? Которая, собственно, и развела всю эту мелкую нечисть?

А затем, что народу нельзя давать задуматься. Если он задумается, он начнёт задавать вопросы. Например — куда делась русская интеллигенция и русская культура.

Вопрос это крайне неприятный. Ничуть не менее неприятный, чем вопросы «где наша собственность» и «почему у власти какие-то непонятные люди». Поскольку интеллигенция есть орган самосознания (то есть самоуправления) народа. А национальная культура — инструмент этого самоуправления.

То есть. Интеллигенция учит свой народ жить. Да-да, именно так. Известная поговорка «не учите меня жить, лучше помогите материально», запущенная через известный советский романчик, только подчёркивает этот неприглядный факт: кто не умеет жить, тот нуждается в материальной помощи. Русский народ живёт плохо. И не только потому, что у него всё отняли — но и потому, что умение жить у русских отобрали тоже. Все остальные народы прекрасно умеют «устраиваться», и устраиваются волшебно. Только русские горе мыкают — потому что их некому научить самым базовым вещам. Например, правильному отношению к власти, к деньгам, к взаимопомощи. Всё это должна делать именно интеллигенция. Но русской интеллигенции нет, а на пустое место впихнута «в каждой бочке затычка». То есть многонациональная шайка-лейка, чья задача — нести бред, гикать и свистеть, отплясывать цыганские танцули.

Русскую интеллигенцию убили коммунисты. Убивать начали сразу, как пришли к власти, а последние выжившие умерли в семидесятые-восьмидесятые. Русской интеллигенции просто не осталось. Как и русской культуры. Все остальные россиянские народы, разумеется, имеют и свою интеллигенцию, и свою национальную культуру (на поддержание и развитие каковых государство регулярно выделяет миллионы и миллиарды). Русским же этого не положено, потому что долг русских — пахать на многонационалочку, служить цементом для шестьсот шестидесяти шести прекрасных этносов и т. п.

Однако потребность в духовном руководстве и компетентном совете у русских осталась. Люди «правду ищут» — разумеется, вслепую, не понимая даже, чего же, собственно, они хотят. Но ищут, и прекратить это можно только террором, а непрерывно поддерживать нужный накал террора даже советской власти затруднительно.

Поэтому русским всю советскую историю внушали мысль что интеллигенция — это ненужное и вредное дерьмо, а русская культура — во-первых, в прошлом, а во-вторых, гадость. Для чего был использован целый набор приёмов, разных по форме, но единых по сути. Например, ещё с советских времён ведётся систематическая натравка людей с техническим образованием на интеллигенцию в собственном смысле слова. После несложной обработки человечек, только и умеющий, что «чертить чертежи» или «брать интегралы» (а то и просто — мыть пробирки), превращается в злобного идиота, ненавидящего «никчёмных гуманитариев», которые «только языком шлёпают». На это работало всё, начиная с обязательного преподавания «марксизма» (то есть мерзостной ахинеи, выдаваемой за «гуманитарное знание») и кончая специально запускаемыми дразнилками типа «не надо говорить ученику, что он дурак — скажите, что у него гуманитарный склад ума» (эту милую шутку знает любой выпускник спецшколы или маткласса). Это с одной стороны. С другой стороны — в «гуманитарные деятели» выдвигались (по разным линиям) такие рыла и хари, что мама не горюй. Как вспомнишь омерзительного Мамардашвили, назначенного «на философию» — скулы сводит… И таких приёмов и методик ни одна, ни две, а много. Народ ссорят, народу внушают мерзкие идеи, народу говорят, что никакая интеллигенция ему не нужна.

Ну так вот. Сейчас «совриск» используется примерно для тех же целей — запомоивания самого образа интеллигенции. В качестве духовных вождей народу предлагают «группу Война», «пусси-риот» и вот ещё художника Павленского на закуску. Заранее зная, что такое меню вызовет только возмущение. И хорошо, и здорово — народишко должно колбасить. Чтобы видели в людях умственного труда — хулиганов.

Теперь, наконец, скажем, почему апатичную реакцию на художества Павленского мы считаем сугубо позитивным явлением. Кажется, наш добрый народ начал подозревать, что главным хулиганом в России является власть в её гэбэшной ипостаси. А всё наше современное искусство и все его волнующие акции планируются на той же самой Лубянке.

Взгляд этот, конечно, очень варварский. Но в девяноста процентах случаев — верный. Оставшиеся десять процентов можно списать на инициативников и дураков, которые, не понимая, что тут за бизнес делается, лезут в него, не зная броду. Таких обычно или отшибают на подходах, или берут в дело. Хотя мы не советовали бы: государственное хулиганство — бизнес рискованный, нервный, малоприбыльный, и обычно плохо кончается. Как вот у Павленского. За которого в итоге никто так и не вписался.

То есть — не заплатил.

Трактат о телегонии

Реально в телегонию верят (ну, или «немножечко верят») заводчики — лошадиные, кошачьи, собачьи — а также большинство хозяев породистых животных. Причём под словом «верят» я имею в виду не слова, а дела. То есть владелец породистой суки случайную вязку будет воспринимать как минимум как большое несчастье, даже если щенков не будет.

Я сам не имею определённого мнения по этому вопросу. Не потому, что «науки не знаю», а потому, что знаю (кое-что, на дилетантском уровне, но всё-таки). В частности, знаю, что такое горизонтальный перенос генов. А также имею представление о живучести генетического материала. Что касается темы «учёные ставили опыты, доказали, что нет никакой телегонии», то, во-первых, опыты ставили разные и с разными результатами, а во-вторых, тут есть и момент политический. Биология, особенно связанная с расовой темой, сейчас не является чистой наукой и подвергается ощутимому политическому давлению. В результате учёные много чего «доказывают» из того, что нужно левым идеологам — и много чего в упор не замечают из того, что они прокляли. Думаю, до момента появления работающей генной инженерии мы на эту тему ничего толком не узнаем — а когда узнаем, вопрос будет представлять чисто теоретический интерес.

Для умственных пассионариев: НЕТ, я не пытаюсь «протащить телегонию», я честно говорю, что НЕ ЗНАЮ, и объясняю, почему аргументы отрицателей считаю (пока) недостаточно убедительными.

При всём при том я считаю форсенье этой темы, особенно как средство полового воспитания, делом бессмысленным и даже вредным. И вот почему.

Вера в телегонию распространена, как я уже сказал, среди тех, кто имеет дело с породами животных. Порода — это группа живых существ с чётко определённым фенотипом, описанным документально (стандарт породы), отличающим данную породу от других, передаваемым по наследству. Поддержание чистоты линии предполагает племенной отбор (кёрунг), выделение лучших производителей и много чего ещё. И вот только в чистых линиях вроде бы (вроде бы!) наблюдаются какие-то «телегонические» явления (например, щенки, не соответствующие стандартам породы).

Давайте поглядим на себя. Какая у нас, к чертям, порода? Мы все — результаты случайных, по большому счёту, союзов, заключаемых не по рекомендации кёрмастера, а как Бог на душу положит. С точки зрения любой левретки, мы все — беспородные дворняги. Более того, попытка вывести «чистую линию» людей, хотя и возможна, но не очень осмысленна. Потому что те качества, которые хорошо поддаются селекции (типа роста в холке и т. п.) мы сами не очень ценим. А те, которые нам действительно интересны (например, ум или храбрость) селекции не поддаются, поскольку связаны не с одним геном, а чёрт знает с какой комбинацией таковых. И если, скажем, окрас собаки зависит от наличия двух типов эумеланина и одного феомеланина, и там работают законы Менделя (грубо говоря, от «чисто чёрной» и «чисто коричневой» собачки потомство будет чёрным, а дальше пойдёт расщепление и т. п.), то от двух поэтов может родиться, например, историк, или слесарь, или просто алкоголик. А для нас именно эти качества важны, а не окрас шерсти.

На это можно сказать, что существуют расовые характеристики, и вот они-то важны — ну там цвет кожи, например. Ну да. Но опять же — поскольку мы не собачки, вопросы крови для нас «самые сложные в мире». То есть мы совершенно не можем быть уверены в собственных предках. Потому что их не держали в питомнике. И случайное рождение у белой пары негра может объясняться актуальной связью женщины с негром (вероятнее всего), наличием у одного из пары чёрного предка, возможно отдалённого (вероятность небольшая, но реальная — у Конан-Дойля есть на эту тему рассказик «Жёлтое лицо», почитайте) и только в самую-самую последнюю очередь «телегонией».

Так что даже если какая-то телегония и существует, именно у нас, у людей, нет реальных средств её зафиксировать. А если бы и были? Какую великую породную ценность несут наши гены, если честно-то?

Далее, о воспитательном значении оной телегонии. Дескать, это полезная вера для молодой девушки: она испугается телегонии и не будет трахаться до брака. Гм-гм. Есть такая штука, как «влюблённость», которая начисто отшибает мозги. В современном мире родительская власть отсутствует, так что никакого средства против этой напасти нет. Когда же влюблённость проходит — обычно вместе с девственностью — у девушки, верующей в телегонию, останется два варианта:

1) Всё-таки выйти замуж и родить ребёнка, при этом постоянно подозревая его в том, что он не совсем от отца, выискивая в нём страшные признаки других партнёров и т. п., что, скорее всего, дико невротизирует и её, и нечастного ребёнка. Да, и отца тоже. Это будет маленький ад.

2) Не рожать вообще, тем самым уменьшая народонаселение, невротизируя при этом ещё и себя («ах я бедная, потрахалась до замужа, теперь не могу родить, телегонии боюся»). Сблядуется она или пойдёт в монастырь — дело уже десятое, но жизнь себе она тем самым испортит точно. А также и окружающим.

3) Перестать верить в телегонию.

Ну и что является наилучшим выбором? Особенно с точки зрения мужа, сына и близких родственников оной женщины? Да и с точки зрения интересов нации, кстати?

На это можно сказать — вот прекрасный повод восстановить родительскую власть в полном объёме, запереть всех девок в терема и тыры-пыры. Ничего хорошего я в этом не вижу, но допустим (я говорю — допустим!) даже и это. Извините, но в той самой «традиционной семье» за девственностью дочерей («годностью товара») следит, как правило, мать (а отец и прочие ей обычно верят). Дальше надо продолжать? Ах, «сами понимаете»?

Вывод: если исходить из «пользы», то в телегонию лучше НЕ ВЕРИТЬ. Во всяком случае — когда дело касается именно людей. Ограничьтесь собачками.

Хотя это, конечно, «непоследовательно» — но жизнь она вообще такая, непоследовательная.

Телегония и наука

В разговорах про телегонию вскрылось, что наши люди зачастую вообще не понимают, что такое наука. При этом ссылаясь именно на неё.

Поэтому — для интересующихся — выпишу некоторые банальности.

1. С точки зрения именно научного мышления, между обывательской верой в то, что Земля круглая, и фрической верой в то, что эльфы иногда похищают людей, нет ВООБЩЕ НИКАКОЙ РАЗНИЦЫ Потому что и о том, и о другом ВЕРЯЩИЙ в это человек узнаёт из одного источника — от авторитета. Просто в первом случае авторитет этот социально одобряемый (родители и школа), во втором — сомнительный (какая-то книжка, которую он прочитал). Но в обоих случаях он верит в это только потому, что ему это в уши напели или он это где-то прочёл.

2. Научно мыслит не тот человек, который верует в то, что Земля круглая и иначе быть просто не может. Это, если угодно, веруй, религиозник и т. и. — только он верует в школьный учебник и “horse sense”[27]. Научно мыслящий человек, наоборот, тот, кто СПОСОБЕН ДОПУСТИТЬ, что она на самом деле квадратная и только кажется круглой. И не принимает эту гипотезу только потому, что гипотеза круглой Земли ему представляется более убедительной — по ряду сложных и не всегда интуитивно понятных причин, в совокупности именуемых «научным методом».

3. Человек с научным мышлением — не тот, кто сам лично проверял, что Земля вращается (в телескоп смотрел, на самолёте летал и т. п.), а тот, кто понимает, что в этом конкретном вопросе он принимает нечто на веру, ибо у него есть довольно веские основания в данном вопросе доверять авторитету. Авторитеты у него, правда, другие, чем у обывателя. Например, то, что «это в школе проходят» или «так все говорят» для него не аргумент (обратное, впрочем, тоже — как для людей, склонных к «эзотерике»). А вот «авторитет научной школы» для него аргументом является (что это такое и как образуется — опять же отдельный разговор).

4. Человек с истинно научным мышлением должен быть готов и способен к пересмотру всех своих убеждений. В идеале — даже от математических истин (Декарт требовал даже и этого, да).

5. Наука есть систематический скептицизм, и он распространяется прежде всего на саму науку.

Простейшие книжки по теме на русском языке (привожу самое ходовое и неспециальное, «для людей»):

• Анри Пуанкаре, «Наука и гипотеза». (Мастрид, обязательное чтение.)

• Александр Койре, «Гипотеза и эксперимент у Ньютона», «Ньютон и Декарт» и вообще статьи «про науку». (Мастрид, чтение для тех, кто хочет понять, как научный метод вообще возникал и что тому предшествовало.)

• Карл Поппер, «Логика и рост научного знания». (Скучно, банально, но хотя бы не будете повторять глупости про «фальсификационизм».)

• Имре Лакатос, «Доказательства и опровержения». (Отлично написано, разбирается конкретный пример, весело, молодёжно.)

• Томас Кун, «Структура научных революций» (Скучно, банально, можно ограничиться хорошим изложением.).

• Пол Фейерабенд, «Против метода. Очерк анархистской теории познания» (Модно-весело-задорно, не принимайте слишком близко к сердцу, но прочесть стоит.)

Рассела не рекомендую, Фреге — Тарский — слишком специально, Пирс — не то, Айер нужен тем, кто изучает конкретно ЛП[28].

Всё, что вы хотели знать о педофилии, но боялись спросить

Не успел отгреметь педофильский скандал с 57-й школой, как разверзлась новая бездна — фотовыставка Джока Стерджеса, закрытая из-за обнаружившейся на ней «педофилии». Ну, в смысле, фоток голых или полуголых подростков.

Тем счастливцам, кто ещё не в курсе. Скандал начался с поста в ЖЖ известной блоггерши «Лены Миро» (Елены Мироненко). В котором она написала, что ужасно фраппирована выставкой этого самого Стерджеса — которого обозначила как «идейного вдохновителя всех педофилов» — и призвала правоохранительные органы вмешаться и закрыть это безобразие. Благодаря своей популярности — а Лена Миро популярная авторша, поскольку умеет дёргать свою аудиторию за нервы — пост стал популярным, собрал более полутора тысяч комментариев и стал причиной скандала. Вторым мотором послужила печально известная Елена Мизулина, которая обратилась в прокуратуру с требованием проверить выставку Стёрджеса на соответствие российскому законодательству. Поскольку с Мизулиной никто связываться не хочет, выставку в итоге закрыли. Однако до закрытия на теме успели попиариться какие-то «Офицеры России» (ну то есть это они себя так сами называют) и ещё какой-то хмырь, обливший фотки мочой из бутылочки. Тут же и Роскомнадзор начал запрещать странички с фотками Стерджеса, чтобы уж точно никто не остался в стороне.

Всё это привело, разумеется, к всплеску бурного интереса к теме. Граждане, раньше даже и не думавшие о детских прелестях, теперь срочно ликвидируют свою безграмотность в этом важном вопросе.

Но если уж на то пошло — давайте поговорим об этой самой педофилии. Почему бы и нет. Мы ведь, кажется, взрослые люди?

Впрочем, тут сначала уместно заявить личную позицию. Я рождён в 1967 году, придерживаюсь консервативных взглядов, и — “last not least”[29] — отец четырёх дочерей. Думаю, из этого понятно, как я отношусь к педофилии и педофилам. Однако же я безо всяких симпатий отношусь и к тому, что англосаксы называют “moral panic” — то есть распространению в обществе массовой истерии по поводу пусть даже неприятных, но далеко не массовых явлений. Особенно в тех случаях, когда из-за бьющейся в истерике массовки торчат волосатые уши манипуляторов, которые накручивают общество для того, чтобы оно на какое-то время забыло о своих реальных проблемах. Например, о зарплатах, ценах и прочих таких скучных материях. Ибо человек устроен просто: «про это», как называли такие темы в дни моей молодости, поговорить всегда интереснее.

Но, повторяю, если уж интерес разожжён, давайте поговорим, почему бы и нет. И начнём с биологии. Извините, сексуальные темы с ней довольно сильно связаны.

Так вот, люди устроены вполне определённым образом. Мужчина максимально озабочен сексом в 19–20 лет. Дальше сексуальность спадает — что отчасти компенсируется опытом и знаниями в этой деликатной сфере. И тем не менее такой одержимости сексом, как в юности, у мужчин постарше уже не бывает. Что касается женщин, то сексуальный пик большинства из них приходится на возраст «за тридцать». Разумеется, есть исключения из этих правил — причём из второго гораздо больше, чем из первого. И тем не менее общая тенденция именно такова. Из чего следует общеизвестное: молодой сексуальный партнёр привлекательнее. Разумеется, для партнёра старшего возраста. То есть пожилой мужчина будет заглядываться на юных прелестниц, а дама на возрасте — на юношей.

О последнем мы говорить не будем: тема слишком скользкая, тёмная, из общественного внимания исключённая. А вот первое — общеизвестный факт, и даже более чем известный. «Старики лакомы до девочек». Или, как это сформулировал один биолог, «старость — это возраст, когда все молодые женщины, невзирая на внешность, кажутся красивыми».

Тут важны оба слова: «молодые» и «женщины». То есть женщина должна быть молодой, но всё-таки быть женщиной. Ну то есть у неё должны быть вторичные женские половые признаки. «Сиськи и волосы на лобке», если совсем уж грубо и конкретно.

Заметим, это само по себе не жёстко связано с номинальным возрастом. Бывают рано созревающие девушки, а бывают девушки, не созревающие вообще — причём ни в каком отношении. Мы же говорим именно о том, что сочетание физической молодости и физической же женственности крайне привлекательно для стареющих мужчин. «Ну вот так всё устроено». Если не верите — посмотрите, как выглядят современные фотомодели. Если посмотреть, что они пытаются из себя изобразить, всё время получается одно и то же: «девочка — женщина в одном флаконе». Или, если подробнее: некоторые биологические признаки «девочки» (включая мимику и выражение лица) и некоторые биологические признаки женщины (в основном вторичные половые). Ну вот, это оно самое и есть.

Однако биологические свойства вида Homo Sapiens сильно расходятся с его же социальными практиками. Как показывает практика, устойчивая моногамная семья — величайшее достижение человечества, без всяких шуток — возможна лишь в том случае, когда разница в возрасте между супругами не слишком велика. Отклонения от этого принципа приводят к крайне неприятным последствиям психологического, поведенческого, имущественного и юридического плана. Люди живут вопреки собственным биологическим импульсам. Что создаёт известные проблемы. Но не такие большие, как при попытках жить «по биологии». Так что подавляющее большинство людей довольствуются тем, что имеют. Право жить «биологически правильно» обычно выгрызают себе только сильные мира сего, правдами и неправдами заводящие себе гаремы из молоденьких. Что тоже всегда было. И все об этом, в общем-то, знают.

Сказанное про гетеросексуальные отношения в ещё большей степени верно относительно отношений гомосексуальных. Там молодость партнёра имеет очень важное значение. Встречаются, конечно, герои гомосексуализма — пары пожилых мужчин. Однако классикой данного жанра являются именно отношения взрослого с юношей. Это проверено веками, от древних греков, среди которых такие отношения считались нормой, до Оскара Уайльда, написавшего на эту тему несколько изящных вещиц. Да и сейчас, в общем-то, ничего особо не изменилось. Ну и хватит об этом.

Теперь, собственно, о педофилии.

Педофилия в медицинском смысле этого слова начинается там, где в словах «интерес к молодым женщинам» выпадает слово «женщина». Ну то есть — когда возбуждает именно допубертатное детское тело, а нормальная взрослая женщина кажется отталкивающе-противной. Довольно часто подобный интерес связан и с другими извращениями, в том числе садизмом. Классический педофил, приманивающий девочку или мальчика конфеткой, а потом расчленяющий трупик за сараем — это вот оно самое. Тут всё понятно, это именно что психическое расстройство, при этом социально опасное. Отношение к нему со стороны общества («убивать таких надо») понятно и отчасти оправдано. Желающие вникнуть в эту тему поглубже могут почитать медицинские справочники. Или можно взять набоковскую «Лолиту» — книжку во всех отношениях замечательную (даже в нравственном) — там описан как раз такой случай.

Однако большинство «педофильских скандалов» связаны не с этим. А с ситуацией чисто социальной, когда очередной любитель юных прелестниц вступает в близкие отношения с девушкой моложе, чем установленный в данном государстве «возраст согласия на секс». Как правило, речь идёт не о детях, а о рано повзрослевших молодых женщинах. Ну то есть женщинах с биологической точки зрения — у них «всё выросло» и они готовы к зачатию и беременности. Чего у них нет — так это паспорта.

Ну то есть никакие это не педофилы. Это обычные мужчины, в пределах биологической нормы, разве что несколько повёрнутые на теме молодости. И конфликтуют они не с природой вещей, не с биологией, а с законами. Причём писаными, по историческим меркам, совсем недавно. И то, что они совершают, правильно называется «преступлением по отношению к несовершеннолетним». Причём довольно часто это преступление совершается по обоюдному согласию, и не очень понятно, кто тут, собственно, страдает. «Да такую кобылу в позапрошлом веке давно бы замуж выдали», — возмущается очередной дядька, пойманный на малолетке.

Что ж, давайте разберёмся и в этом вопросе. Для чего придётся назвать кое-какие вещи своими именами. Но мы ведь, кажется, взрослые люди?

О взрослости и поговорим.

До известного времени никакой проблемы в сексе со сколь угодно молодыми женщинами — если они уже женщины, разумеется — человечество не видело. Начались менструации, выросла грудь — всё, девка созрела, её надо выдавать замуж. Ключевым тут было слово «выдавать». Мнение самой «девки» здесь значило очень мало. Поскольку все понимали, что женщина — не вполне полноценный человек, своего ума у неё нет, и решения за неё принимают другие. Впрочем, к мужчине было отношение немногим лучше. Парня окручивали с девкой, часто не принимая во внимание ни девкино мнение, ни парнево. Решение принимали старшие. А на все неудовольствия молодых говорили: «стерпится — слюбится».

Погодите возмущаться. Такое отношение было обусловлено не злобой людской, а жизнью. Которая в ту пору у подавляющего большинства населения была или тяжёлой, или очень тяжёлой. А плохо кормленные, задавленные физическим трудом и не получившие образования люди умнеют довольно поздно. Взрослеют рано, а умнеют поздно. На Руси, например, считалось, что мужик «в ум входит» где-то за тридцать. Про женщину и говорить нечего: трудно «войти в ум», работая и при том непрерывно рожая — так что «умными» слыли в основном старухи, вдовы и т. п. Ну а для людей, в ум не вошедших, даже и лучше, чтобы решали за них. «Всё просто и понятно».

Разумеется, у высших классов ситуация была несколько иной. Сытый ребёнок, которого учили читать-писать с детства, отличался от «мужицкого отродья» чуть ли не биологически. Менялось и отношение к нему: важные решение — в первую очередь по заключению брака — всё равно принимала семья, но «выдаваемая» девушка или «окручиваемый» парень имели хотя бы голос, а в некоторых случаях и право вето (что не исключало сколь угодно сильного родительского давления и т. и.)

Важно отметить ещё и вот что. В том обществе у людей было вообще не очень много прав. Даже право на личную неприкосновенность было привилегией. Ну и, разумеется, права на распоряжение своим телом — в том числе в половом смысле — тоже не было. Считалось совершенно нормальным и естественным, что семья «блюдёт честь» (читай — физическую невинность) девушки, чтобы выдать её замуж «целой» (поскольку это ценилось). С этим были согласны решительно все.

Изменилось такое положение вещей только в двадцатом веке — и то не везде, а в т. н. «развитых странах». Где выросли поколения людей, с рождения сытых, ухоженных, прошедших через систему всеобщего начального (а потом и среднего) образования и т. п. Тут-то и выяснилось, что женщина, если её с детства хорошо кормить, не давить бытом, не давать рожать в двенадцать лет и учить наравне с мальчиками, может быть не глупее мужчины. Экономика была всецело «за»: число работающих удваивалось. За этим последовало и юридическое равноправие. Именно последовало: такие вещи являются именно следствием, а не причиной.

Таким же следствием стала и «сексуальная революция». Это всего лишь неизбежное логическое развитие права женщины распоряжаться своим телом. Каковое пришлось за ней признать, как только мы признаём её равной мужчине.

Однако со временем начали проявляться и побочные эффекты. В частности, резко снизилась привлекательность брака для мужчин. Как выразился один контркультурный деятель, «на современном Западе брак превратился в мышеловку, в которой лежит крохотный засохший кусочек сыра — регулярный секс». Добавим, что вокруг лежат россыпи свежего сыра: женщины, получив право распоряжаться собственным телом, начали это делать, и весьма лихо. В том числе и самые привлекательные — то есть самые юные.

Западные государства почесали в затылке и решили, что им всё это не нравится. Моногамная семья была и остаётся безальтернативным поставщиком важнейшего товара — новых граждан. Это значит, что её надо сохранить. Что предполагает всяческое урезание завоеваний предыдущего этапа. Обстановочку вокруг секса нужно всячески баламутить и невротизировать, чтобы брак снова казался тихой гаванью.

Атаку повели сразу с двух направлений. С одной стороны, были накачаны ресурсами и снабжены юридическими инструментами феминистки, причём самых крайних (читай — мужененавистнических) толков, которые любой секс с мужчиной рассматривают как изнасилование. С другой — ресурсы, в том числе медийные и юридические, получили радикальные фундаменталисты, правые христиане-протестанты и прочая подобная публика, выступающая за традиционные семейные ценности (в их понимании), в том числе за «защиту невинности» детей и женщин. Защиты и те и другие требовали, конечно же, от государства.

Примерно с начала восьмидесятых годов на Западе, особенно в США, начался бурный рост общественного внимания к той теме, которая сейчас называется «педофильской». Одновременно с этим ужесточались законы, карающие за секс с несовершеннолетними. Тогда же к теме была пристёгнута и «педофилия» в клиническом смысле. То есть больной на голову тип, вожделеющий маленькую девочку, и вполне здоровый мужчина, спутавшийся с нормальной половозрелой девицей, которой остался месяц до совершеннолетия, как бы уравнивались в глазах публики.

Смысл этого состоял в том, чтобы убрать по возможности сыр, разбросанный вокруг мышеловки, причём начали именно с самого вкусного, то есть с самых молоденьких и глупеньких девочек. (Думаю, не надо объяснять, почему умственная незрелость в данной ситуации только добавляет привлекательности?)

Разумеется, всё это имело разнообразные неприятные последствия, в том числе юридические. Возникли казусы типа «два ученика в школе занимаются сексом, потом одному исполняется восемнадцать и он становится преступником».

Они решаются введением новых законов — например, известного «закона Ромео и Джульетты», сама формулировка которого довольно чётко указывает, что именно защищает этот закон (во всех его формулировках главное — чтобы разница в возрасте между партнёрами была минимальна: что это значит, см. выше). Возникают и другие проблемы — например, в одном педофильском деле в США мать пятнадцатилетней дочери, забеременевшей от семнадцатилетнего, не сдала его в полицию и в результате была сочтена пособницей преступника, с лишением родительских прав и запретом на общение с дочерью. Были и другие, не менее странные судебные решения. Ну и, конечно, растущий шум вокруг темы.

При этом число реальных педофилов, разумеется, стало расти. Отчего так, может сказать любой специалист по социальным коммуникациям. Если коротко: антипедофильская кампания, разогретая до градуса истерии, на определённую часть общества действует как реклама.

Здесь, однако, остановимся. И напомним себе, что силы, начавшие эту кампанию, защищают — как умеют — по-настоящему важные вещи. Нет, не «детей», конечно, но то, от чего дети бывают. То есть традиционную семью, которая действительно перестала быть единственно возможной формой существования, но вот хороших детей делают только в ней. При этом загнать общество в состояние а-ля XVIII век уже невозможно, фарш назад не проворачивается. Приходится действовать так, как государство только и умеет. «Ну вот как-то так» оно и умеет, да.

Что касается наших палестин. В России педофильская тема импортирована с Запада, но используется грубее — как фактор управления общественным сознанием. Поскольку наши люди доверчивы и пугливы, а тема и впрямь страшненькая (я имею в виду педофилию в медицинско-уголовном смысле), то достаточно позвенеть в этот колокольчик, и оп-паньки: все обсуждают только это.

И наконец, о пресловутой выставке.

Судя по тем фоткам, которые попали в сеть, Джок Стерджес действительно работает в жанре пубертатной эротики. Делает он это красиво и изобретательно, но делает он именно это. Скажем так — эти детки не выглядят невинными ангелочками. Как правило, они копируют пластику, мимику и т. п., свойственную взрослым женщинам в «ситуации соблазнения». Так что ханжеватые тётки, прыгающие вокруг этих фоток, в известном смысле правы. Другое дело, что в шестидесятые годы прошлого века такие фотки сошли бы за «вызов предрассудкам», а в семидесятые могли бы и вообще не вызвать интереса. Сам Стерджес это, кстати, прекрасно понимает. Просто ему нужна известность — а кому она не нужна? Ну а в сложившейся ситуации лучший способ её получить — взяться за госзаказ. Что он и делает. А то, что выступает он в роли провокатора, а не, скажем, истерящей моралистки или карающего судьи — так роль она на то и роль. Кто-то должен играть и злодеев, иначе пьеса не будет поставлена.

Я же считаю, что забесплатно работать массовкой в подобной постановке, с чьей бы то ни было стороны — глупо. Самое лучшее здесь — пройти мимо.

Ну их, этих нимфеток, хренеток, их любителей, их защитников, и прочую ерунду. Есть куда более интересные и при том жизненные вещи. Например, содержимое вашего родного и любимого холодильника. Вас оно вполне устраивает?

Краткая история абортов

Как известно, все скандалы в современной России делаются в Администрации Президента с целью разнообразить жизнь русского народа. Который как дитя — его нужно всё время чем-то занимать и отвлекать, а то он себе как-нибудь навредит. Например, перестанет слушаться властей или захочет денег и собственности, от которых ему один вред и ущерб духовности его, властями лелеемой.

Так что развлекушки нужны регулярно — благо, стоит это недорого. Вот и сейчас. Не успела отгрохотать педофилия, как грянула новая беда: аборты. Точнее, их запрещение. Оказывается, злые попы (это вообще тренд последних лет — «злые попы») собираются лишить наших любимых женщин святого права делать аборты. Злых попов поддержала новая уполномоченная по правам ребёнка, Анна Кузнецова. Дальше началось: «девки визжат, мужчины скачут».

Сейчас, правда, уже пошли откатывать назад. Кузнецова вроде как заявила, что с абортами она бороться будет, но не запретами. Что-нибудь скажет и церковь. И если какая-нибудь Мизулина не выступит с законодательной инициативой, то всё затихнет. А вернее ожидать — заменится новой темой. Например, приедет какой-нибудь современный художник-акционист и изнасилует на Триумфальной йоркширского терьера. И все примутся обсуждать половую неприкосновенность йоркширских терьеров и развращённость современной Европы. А там и американские выборы подоспеют и вообще всё сметут.

Но пока тема ещё жива — давайте поговорим. Потому что, в отличие от педофилии и пуделей, тема-то и в самом деле важная, неприятная и на жизнь народную действительно влияющая.

1

Первое и главное. Российская Федерация занимает первое место в мире по числу абортов, а также детской смертности, брошенных детей и много чего ещё. Это не то первенство, которым стоит гордиться.

В историческом же разрезе Россия (точнее, бывшая Россия, то есть СССР) была первым в мире государством, узаконившим аборты.

Это произошло в 1920 году. Причём аборт можно было делать фактически «просто по желанию женщины». Потом право стали ограничивать и с тридцать шестого по пятьдесят пятый аборты стали делать только по медицинским показаниям. Потом разрешили снова. Сейчас аборты входят в пакет ОМС — то есть делаются бесплатно и по желанию.

Что касается статистики. В советское время число абортов росло и только росло. ПО сравнению с временами Российской Империи оно выросло на порядки.

2

Связано это, в частности, с тем, что в СССР не было секса.

Нет, я не оговорился. И не шутил. Я сказал именно то, что сказал.

Чтобы было понятно, позволю себе такое сравнение. Представьте себе человека на необитаемом острове. Ему нужно выживать, и, в частности, что-то есть. Но еды нет. В какой-то момент он отчаивается настолько, что начинает есть траву, ловить змей и лягушек и поедать их сырыми (огня тоже нет). После такой трапезы у него по часу болит живот, но «есть надо», «голод не тётка». Наконец, его спасают и он возвращается домой. Что он скажет, если ему дома поднесут на тарелке сырую лягушку? Скорее всего, он крайне удивится, и лягушку выкинет. Со словами «это не еда». Хотя есть сырых лягушек ему приходилось.

И он будет прав. Потому что еда — это нечто вкусное и легкоусвояемое, от чего живот не болит. А то, что теоретически можно съесть, но с отвращением и плохими последствиями — это временное средство утоления голода. Хотя, конечно, бывают и любители сырых лягушек, да и обычный человек может разок попробовать какое-нибудь сашими из жабы. Но это уже сознательное экспериментирование.

Вот также и с сексом.

Секс — это то, что требует для себя определённых условий. Например, участники должны быть физически привлекательны, иметь время, возможность уединиться, определённые навыки доставления удовольствия себе и другому. А также и — совсем не в последнюю очередь — достаточно надёжные меры предупреждения нежелательных последствий. А то, что происходит в зас…атых кустах по пьяни между бомжом и старухой — это, извините, «удовлетворение полового инстинкта». То есть та самая сырая лягушка, которую сожрать можно только с жуткой голодухи.

Нетрудно догадаться, что «секс» — как, впрочем, и хорошая еда — долгое время был привилегией высших сословий. И как источником хорошей кухни послужили дорогие рестораны (где работали французские повара, когда-то готовившие для аристократов, а потом по известным причинам вынужденные продавать свои таланты на рынке общепита), так и источником «секса» были дорогие бордели. Именно дорогие: дешёвые притоны прошлых веков были таковы, что современный мужчина не смог бы воспользоваться их услугами даже под дулом револьвера… Однако дорогая опытная куртизанка умела выглядеть привлекательно, доставить удовольствие мужчине и при этом не беременеть. Просто всё это стоило очень недёшево. Но в буржуазном обществе любая элитарная услуга рано или поздно становится массовой. Что произошло и в данной сфере. Некогда элитарные практики докатились до домохозяек, и возник «секс» в современном понимании.

Это произошло на Западе в XIX–XX веках. Так что можно сказать, что это такое же новое явление, как, скажем, кинематограф. Это развлечение сытых, небедных, достаточно образованных людей.

Чтобы осознать разницу — всего одна деталь. Современный человек и не подумает делать «это» в темноте. В старые времена в низших классах общества темнота была стандартом. Обычно это объясняют «стыдливостью и нравственностью». Да нет, какая там нравственность. Всё очень прагматично. В большинстве случаев партнёры выглядели настолько непривлекательно, что темнота была необходимым условием, чтобы хоть что-то получилось. Подумайте, как выглядела хотя бы тридцатилетняя крестьянка века, скажем, восемнадцатого (а в России — и девятнадцатого, и двадцатого). По современным меркам, это старуха. И для того, чтобы «дело сладилось», необходимо была темнота — чтобы не видеть измождённого лица, отвислых синюшных сисек, растяжек на животе и всего такого прочего.

3

Но вернёмся к нашей истории.

С возникновением «массового секса» стала обустраиваться и индустрия вокруг него. Кардинально важным тут стало открытие вулканизации резины, что сделало доступным два важнейших сексуальных орудия: доступное женское нижнее бельё и дешёвые презервативы. Чтобы понимать масштабы явления: «мужские щиты» (male shield) использовались в Европе и Америке представителями среднего класса повсеместно с конца XIX века. Согласно тогдашним анонимным опросам, в начале XX века половина американок в крупных городах пользовался резиновыми изделиями. Европа не отставала, особенно Германия, которая стала производить резинки по новой технологии Юлиуса Фромма. Дальше было «много чего», но кончилось всё «сексуальной революцией» и нынешним положением дел.

Что касается России, то она никогда не была ханжеватой страной и тянулась к европейскому прогрессу. Причём сознательно и последовательно. Иногда даже более последовательно, чем сама Европа.

Ну например. На Западе регулярно случались «моральные рецидивы» — то есть попытки запретить «секс» в указанном выше смысле. Внешне это выражалось во всякого рода репрессивных законах «за нравственность» — в частности, в регулярных ритуальных приступах борьбы с той же проституцией. В России такими глупостями последний раз отметился Павел I, в 1800 году приказавший высылать проституток из Москвы и Санкт-Петербурга в Иркутск. Больше такой дури никто не делал. Уже Николай I (при всех своих неприятных качествах, человек безупречной личной нравственности) не только отказался от запретов в этой области, но и упорядочил работу проституток законодательно. Постановка этого дела в николаевские времена была одной из лучших в тогдашней Европе. Предусмотрено было всё, начиная с обязательного медицинского освидетельствования проституток и кончая полицейским надзором: проститутка, чтобы заниматься своим ремеслом, должна была получить на руки знаменитый «жёлтый билет» (официально именовался «заменительный билет и смотровая книжка» — там делались отметки о медицинских осмотрах). Да, кстати: вопреки современным мечтаниям о массовом благочестии российского населения — в частности, строгого соблюдения полового воздержания во время постов, на чём часто настаивают современные батюшки — бордели в России закрывались только на Страстную Неделю.

Что касается предметов секс-индустрии, то Россия отставала от Запада чисто технологически. Однако западные “instruments de plaisir”[30] были доступны, хотя и стоили недёшево. Понятно, что такое было «не для всех». Но что касается более-менее массового спроса, его исчерпывающе описывает начало стихотворения Багрицкого «Контрабандисты»:

По рыбам, по звездам

Проносит шаланду:

Три грека в Одессу

Везут контрабанду.

На правом борту,

Что над пропастью вырос:

Янаки, Ставраки,

Папа Сатырос.

А ветер как гикнет,

Как мимо просвищет,

Как двинет барашком

Под звонкое днище,

Чтоб гвозди звенели,

Чтоб мачта гудела:

«Доброе дело!

Хорошее дело!»

Чтоб звезды обрызгали

Груду наживы:

Коньяк, чулки

И презервативы.

Вот этот список — «коньяк, чулки и презервативы» — абсолютно точно описывает тогдашнее состояние дел. В «царской России» постепенно возникало массовое общество с его обычными потребностями. Включая «массовый секс».

4

Ну да, скажет читатель, всё это интересно, а как насчёт абортов?

Аборты в Российской Империи были криминализованы — как и во всей тогдашней Европе. Однако общеевропейская же тенденция к смягчению наказания за аборт Россию тоже стороной не обошла. При Алексее Михайловиче Тишайшем за аборт казнили. Пётр смертную казнь отменил. Далее постепенно шёл процесс смягчения наказания.

В Уложении о наказаниях (1885 год) аборт рассматривается в разделе «Убийство». В ст. 1461 речь идет о производстве аборта «без ведома и согласия беременной». Ст. 1462 касается сознательного производства аборта: «Кто с ведома и согласия самой беременной женщины употребит с умыслом какое-либо средство для изгнания плода ее, тот за сие подвергается лишению всех прав состояния и отдаче в исправительные арестантские отделения на время от 5 до 6 лет. Сама беременная женщина, которая по собственному произволу или по согласию с другими употребит какое-либо средство для изгнания плода своего, подвергается: лишению всех прав состояния и заключению в тюрьму на время от 4 до 5 лет». За абортмахерство полагались сроки серьёзнее.

В революционном для своего времени Уложении от 1903 года аборт оставался в разделе «Убийство». В ст. 465 говорится: «Мать, виновная в умерщвлении своего плода, наказывается: заключением в исправительном доме на срок не свыше трёх лет». В ст. 466 сказано: «Виновный в умерщвлении плода беременной наказывается заключением в исправительном доме. Если умерщвление плода учинено врачом или повивальной бабкою, то суду предоставляется воспретить виновному практику на срок от одного года до пяти лет и опубликовать приговор. Если умерщвление плода учинено без согласия самой беременной, то виновный наказывается каторгою на срок не свыше восьми лет». Кстати — ровно такое же наказание полагалось за тяжкое телесное (ст. 467).

Уложение таки и не вступило в силу в полном объёме (полностью его ввели только в Прибалтике), однако суть дела ясна. Тогдашнее российское право действительно исходило из понимания аборта как убийства, однако в законе было предусмотрено всё, чтобы в случае нужды максимально смягчить наказание. Формулировки, содержащие только верхние границы сроков, однозначно указывают на то, что суд мог и должен был принимать во внимание реальную ситуацию, в которую попала женщина. Напоминаю, тогдашний российский суд был судом присяжных и царством адвокатов. Которые работали не только за деньги, но и ради приобретения громкого имени и репутации либерала. «Дальше понятно».

Важная деталь. Студентов-медиков массово обучали операции, она описывалась в учебниках и даже была частью учебной практики. Потому что закон законом, а «случаи бывают разные».

При всём при том аборты в царской России были явлением малораспространённым. Отчёты из клиник для бедных свидетельствуют: аборт был операцией редкой, криминальный аборт — тоже. Едва ли не чаще случалось детоубийство. Причина понятна: детоубийство или подкидывание ребёнка — это акт отчаяния, когда буквально «жрать нечего» и «угла нет». Аборт — это действие предусмотрительное, предполагающее рациональный расчёт. Тогдашние женщины часто тянули до последнего в надежде, что ситуация как-нибудь выправится… Кстати, суды детоубийц не то чтобы жалели, но подходили с разбором. Какой-нибудь бедной девушке, убившей первенца, могли существенно смягчить наказание на основании того, что она действовала, «охваченная стыдом и страхом» — или, говоря современным юридическим языком, «в состоянии аффекта». У сделавшей аборт такой отмазки не было.

Но, в общем и целом, ситуация в России развивалась в том же направлении, что и в Европе.

5

Революция всё сломала и переворотила. Как и во всех остальных сферах жизни.

Октябрьский переворот и последовавший за ним террор, эпидемии и голод обошлись России (по разным оценкам) в 13–17 миллионов жизней (что многократно перекрывает потери в Первой Мировой). В дальнейшем советская власть продолжала убивать людей миллионами. Уровень жизни по сравнению с дореволюционными временами упал чудовищно низко, качество — опустилось до уровней, в человеческой истории труднопредставимых.

Именно в таких обстоятельствах было принято постановление Народного комиссариата здравоохранения и Народного комиссариата юстиции от 16.11.1920 г. «Об искусственном прерывании беременности». Причина его принятия указывалась в самом тексте закона: дикая нищета и бытовое неустройство. Конкретно: постановление вводилось на период, «пока моральные пережитки прошлого и тяжёлые экономические условия настоящего ещё вынуждают женщин решаться на эту операцию».

Тяжёлые экономические условия, однако, не улучшались. Зато моральные пережитки и в самом деле летели к чертям собачьим, особенно в пролетарской среде. Аборты стали «обычным делом» среди фабричных девок в косынках, а дальше понеслось.

И как понеслось!

В 1924 году в Москве на 100 родов приходилось 27 абортов, В 1927 году — уже 86. В Ленинграде: 1924 год — 27 абортов на сто родов, в 1927 — уже 81. В тридцать четвёртом в Москве на 100 родов приходилось 272 аборта: рост более чем в сто раз.

Стоит отметить, что с этих самых пор рождаемость в России среди русского населения никогда больше не достигала ни дореволюционного уровня, ни даже послереволюционного. Демографический тренд был сломлен, русские перестали размножаться в «пугающих количествах».

С другой стороны, народишко был ещё нужен. Так что 27 июня 1936 года выходит постановление ЦИК и СНК СССР «О запрещении абортов, увеличении материальной помощи роженицам, установлении государственной помощи многосемейным, расширении сети родильных домов, детских яслей и детских садов, усилении наказания за неплатеж алиментов».

Приведём начало этого документа, касающееся нашей темы:

1. В связи с установленной вредностью абортов, запретить производство таковых как в больницах и специальных лечебных заведениях, так и на дому у врачей и на частных квартирах беременных. Производство абортов допустить исключительно в тех случаях, когда продолжение беременности представляет угрозу жизни или грозит тяжелым ущербом здоровью беременной женщины, а равно при наличии передающихся по наследству тяжелых заболеваний родителей и только в обстановке больниц и родильных домов.

2. За производство абортов вне больниц или в больнице, но с нарушением указанных условий, установить уголовное наказание врачу, производящему аборт, — от 1 года до 2 лет тюремного заключения, а за производство абортов в антисанитарной обстановке или лицами, не имеющими специального медицинского образования, установить уголовное наказание не ниже 3 лет тюремного заключения.

3. За понуждение женщины к производству аборта установить уголовное наказание — тюремное заключение до 2 лет.

4. В отношении беременных женщин, производящих аборт в нарушение указанного запрещения, установить как уголовное наказание, общественное порицание, а при повторном нарушении закона о запрещении абортов — штраф до 300 рублей.

Однако реальность — всё та же нищета, собственно, — внесла свои коррективы. Понятно, какие.

6

После 1937 года число зафиксированных случаев прерывания беременности стало возрастать. 1937 году было учтено 568 тыс. абортов, в 1939 году — 723 тыс., в 1940-м — 807 тысяч. 1939 году в городах России уровень абортов достигал 36,5 на 1000 женщин в возрасте 15–49 лет, а в Москве — 34,7. Медицинские показания, нужные для легального аборта, стало возможно — и не считалось большим грехом — получить за взятку или по знакомству. В 1937 году абортные комиссии Ленинграда выдали разрешение на аборт почти половине обращавшихся женщин, а в Выборгском районе эта цифра достигла 70 %.

Разумеется, всё это привело и к увеличению женской смертности, а также к росту числа детоубийств. Советские, впрочем, тоже были не дураки и этого ждали. Так, уже в августе 1935 года было разослано инструктивное письмо Верховного суда РСФСР (№ 03/58), в котором среди прочего говорилось о необходимости «усиления репрессий» по делам о детоубийстве. Обосновывалось это так: если до 1935 года материальная нужда была смягчающим обстоятельством при рассмотрении таких дел, то теперь, после наступления социалистического рая и изобилия (точная формулировка — «в новых условиях быта, материальной обеспеченности и возросшей культурности») наказание следует усилить. В дальнейшем (например, в циркуляре прокурора СССР от 14 апреля 1937 г.) было заявлено, что причиной детоубийств следует считать «сопротивление враждебных социализму элементов мероприятиям партии и правительства по охране прав и интересов детей, нежелание иметь детей и платить алименты» и «ложный стыд малокультурных матерей».

В результате, если в 1925–1927 годах в Московской области среди женщин, осужденных за детоубийство, 59 % были осуждены условно, 39 % — приговорены к лишению свободы до 2 лет и только 2 % — к лишению свободы свыше 2 лет, то в первой половине 1936 года в РСФСР только 8 % женщин, осужденных за детоубийство, были осуждены условно, а 85 % были приговорены к лишению свободы, в том числе 42 % — на срок от 2 до 5 лет и 39 % — от 5 до 10 лет.

В последние предвоенные годы власть попыталась всё-таки разобраться в реальной ситуации. Например, было обращено внимание на то, что в СССР катастрофически не хватает самых обычных учреждений типа родильных домов и яслей (план строительства таковых был не просто провален, а провален с треском; то же касалось дефицита кадров, от повитух до нянечек). Если с этим и хотели что-то сделать, то не успели: началась война.

7

Послевоенная ситуация во всех странах мира была тяжёлой, в том числе и демографически. Однако тут сказалась разница в культуре и материальной обеспеченности. В Америке вернувшиеся солдаты устроили счастливый и радостный бэби-бум. В Европе со счастьем и радостью было сложнее, но результат был примерно тот же.

А вот в СССР именно послевоенная ситуация окончательно узаконила в общественном сознании аборт как единственное реально работающее средство планирования семьи и совершенно нормальную часть жизни взрослой женщины.

Акцентируем внимание на этом. Психологический перелом в отношении к абортам произошёл при следующих обстоятельствах. Чудовищные человеческие потери в войне — намного превышающие официальную статистику — привели к ситуации, когда на одного мужчину (любого мужчину: кривого, косого, изувеченного) приходилось несколько женщин, готовых на всё, и уж точно — на секс без предохранения. Тем более, средств предохранения не было.

Для сравнения: практически все армии Второй Мировой, кроме Советской, снабжались резиновыми изделиями. Разумеется, не для того, чтобы избежать беременности насилуемых аборигенок, а для предотвращения эпидемий сифилиса, триппера и гонореи в родных войсках. Советских воинов не баловали. От гонореи их, к примеру, лечили уколами кипячёного молока: оно кратковременно повышало температуру. Кто-то умирал от такого лечения — «но какие выживают, то до старости живут». Впрочем, если бы гондоны и были: при ситуации «один мужик на много баб» всегда находилась та, которая согласилась бы на любые условия.

Именно в этот момент окончательно сформировался «русско-советский женский абортный консенсус».

Аборт окончательно перестал считаться чем-то страшным, противоестественным или хотя бы трагическим. Он стал восприниматься как нормальная часть женской судьбы. Да, все это делают. Некоторые не делают, но это те, которым повезло. А так — это что-то первой менструации: неприятно, да, но обыденно, банально. Некоторые советские женщины делали за жизнь десятки абортов. «А чё тут такого».

Напоминаю, в послевоенный период аборты были официально запрещены. Поэтому подпольное и полуподпольное абортмахерство невероятно процветало. Нелегальные аборты стали способом подработки для медиков, а «домашние методы» (типа «прыгнуть со шкафа») распространились повсеместно и стали частью женской бытовой культуры.

8

23 ноября 1955 года Указом Президиума Верховного Совета СССР «Об отмене запрещения абортов» производство операции искусственного прерывания беременности было разрешено всем женщинам при отсутствии медицинских противопоказаний. Дальше больше: в начале 1980-х срок искусственного прерывания беременности был увеличен с 12 до 24 недель. В 1987 году его увеличили до 28 недель при наличии «социальных показаний».

А что же «коньяк, чулки и презервативы»?

Советские гондоны из твёрдой резины (знаменитое «изделие номер 2» — «изделием номер 1» были противогазы) начали делать где-то в пятидесятых: точная дата покрыта мраком неизвестности. Сначала они делались на единственном в стране заводе в Баковке и были очень надёжны, но делали секс бессмысленным занятием для мужчины — что-то почувствовать в этой штуке было затруднительно. Всё же они пользовались спросом, особенно у туристов: в советском презервативе было очень удобно хранить курево, спички и прочую промокающую шнягу.

Потом к делу подключился завод «Красный резинщик» в Киеве. Ещё позже появились импортные индийские, дефицитные крайне.

Общее повышение уровня жизни и постепенный переход от «скотского траха» к какому-то подобию «секса» (включающего в себя, повторяю, меры предохранения) дали плоды.

По данным «Демоскопа», в России число абортов на количество рождений повышалось до 1967 года, потом пошло постепенное снижение.

Интересно, что в последние годы советской власти та немного подобрела к своим подданным. Например, были закуплены — за валюту! — японские станки по производству латексных гондонов. Они достались заводу «Эластомер», который в дальнейшем наладил-таки выпуск отечественных презервативов. История эта интересная, но сильно выходящая за рамки нашей темы.

9

Девяностые годы дали новый всплеск абортов, но к двухтысячным ситуация снова пошла на лучшее. Если верить официальной статистике, в 1990 году было зафиксировано 113.9 абортов на 1000 женщин, а в 2012-29,3. В общей сложности — миллион шестьдесят четыре тысячи.

Противники абортов эти цифры оспаривают, утверждая, что они взяты только из официальной медицинской системы и не учитывают частного абортмахерства. Некоторые называют цифру в 5 миллионов абортов. Вот типичное высказывание на эту тему активистки антиабортного движения:

По официальной статистике, в России сегодня делается меньше 1 млн абортов в год. Но это те аборты, которые оплачиваются через ОМС. Есть ещё коммерческие абортарии. И эксперты Госдумы говорят, что в стране 5–8 млн абортов в год. А если брать ещё абортивную контрацепцию и такие технологии, как ЭКО, можно говорить о десятках миллионов абортов в год.

И даже по той же официальной статистике, за весь послевоенный период у нас каждый год убивается в семь раз больше людей, чем во время Великой Отечественной войны.

То есть мы сейчас празднуем 70 лет Победы над фашизмом, а собственных детей убиваем в таких количествах.

Учитывая, что россиянской статистике доверять глупо, то возможно и это. Но общее снижение количества абортов среди русского населения — скорее реальность, чем миф.

И тем не менее, а аборт — это сейчас в РФ консолидированная позиция женщин. Как право на алкоголь — консолидированная позиция мужчин.

Так что запрет на аборт наши женщины воспримут примерно так же, как наши мужчины — на введение «сухого закона». Ну то есть восстать не восстанут, но саботировать будут тотально, абсолютно, с вредом для собственного здоровья и прочими проблемами.

10

Из сказанного не следует, что с абортами вообще ничего нельзя сделать. С ними можно бороться. Примерно теми же методами, что и с алкоголизмом.

То есть: аборт должен стать менее доступен. Не так, чтобы «совсем нельзя» или «только по постановлению Совета Федерации», а именно «несколько менее». И не обязательно делать это через деньги. Но вот, скажем, для замужних дам подтверждение согласия на аборт от мужа не помешало бы.

Да, я понимаю, что читающие меня замужние дамы сейчас крайне возмутятся: какой муж, какие у него собачьи права, это моё тело и т. п. Однако брак предполагает не только право на мужнину получку, но и взаимные права на тела друг друга. Если же женщина хочет распоряжаться собой в одиночку — на то есть развод, девичья фамилия и т. и. А то я знал реальный случай, когда аборт был сделан из-за не очень значительной супружеской ссоры. Что характерно, такой фортель выкинула «приличная домашняя девочка» (подстрекаемая мамой, которой зять разонравился). Привело это, естественно, к разводу — но «уж поздно». Так вот, такого не надо.

А вот средства контрацепции должны стать существенно более доступными. Ну например, следовало бы обязать (по закону) ночные клубы, бары, общежития и кинотеатры иметь хотя бы парочку автоматов по продаже презервативов. Решение коррупциоёмкое, так что его реально можно принять даже при нынешнем режиме. И какое-то количество самых «неудобных» ситуаций — особенно в варианте «пьяненькая девушка залетела хрен знает от кого» — таким образом можно было бы предотвратить. Заодно со спидом и гепатитомом станет полегче.

С другой стороны — возможна бесплатная вазэктомия для мужчин в сочетании с бесплатным же хранением их спермы в криобанке (если всё-таки надумает детей). Долго, дорого, требуется государственная система — но опять же: программа коррупциоёмкая, можно что-то попилить, так что шансы на принятие есть.

С третьей — уроки сексуального воспитания в школе, уж извините. Нет, называть их так не нужно, да и вести их следует не с упором на камасутру (про это и так все знают), а наоборот: рассказывать о неприятных последствиях и средствах предотвращения таковых. Боитесь разврата, соврата и растлена? Ну хорошо, сделайте несколько фильмов на эту тему (нормальных, не на коленке, с бюджетом) и добейтесь их одобрения церковью, например. Думаю, при наличии государственной воли вопрос решаемый… Ну и вообще определённая подача этой темы в кино и особенно в сериалах. Как у нас сейчас везде многонационалочку протаскивают, так и тема «сделала аборт, теперь не могу родить» вполне себе развиваема.

И так далее: ход мысли понятен. Нужен комплекс мер, каждая из которых снижает количество абортов на процентики, а вместе может получиться, что таковые перестанут считаться нормальной такой частью «женской доли», как сейчас. Что и можно будет считать… нет, не решением проблемы, но выведением её на уровень социальнотерпимого. Когда аборт будет означать в 70 % случаев показания по болезни, в 20 % — нежелание рожать от крайне неприятного человека (от насильника или там стремительно ушедшего из семьи мужа), и только в оставшихся 10 % — что-то другое.

11

И, наконец, о воспалении темы в данный конкретный момент.

Не дёргайтесь, граждане. Это пугалки в стиле «Мизулина всем бабам письку зашьёт». Каковые в нашей стране придуманы, чтобы облегчить гражданам восприятие какой-нибудь реально готовящейся гадости.

Зато «пи…ку» не зашили, ага-ага.

Истоки и смысл российской гомофобии

Посвящается Антону Котеневу

Вступление

Россию не любят. Ни внутри самой России, ни за рубежом.

Однако не любят её за разное. Для русского страдальца в драном ватнике Россия — это скверный климат, плохие дороги и маленькие зарплаты. Всё это ужасно, но хотя бы понятно. Однако за что не любить Россию тем, кому выпало счастье золотое — родиться в Лондоне, Париже, Нью-Йорке? А то и в самом сердце Вселенной, волшебном Лос-Анжелесе? Чем мы так не милы этим прекрасным людям, мы и наша угрюмая Родина? Чего они к нам привязались?

Если мы об этом спросим прямо, на нас, вероятнее всего, выльется ведро пропаганды. Типа — русские и такие, и сякие, и пьяные, и чумазые, и бомбой-то мы всему миру грозили, и коммунизм-то у нас был, а теперь у нас Путин, который как бы не хуже того коммунизма. Каковой Путин установил здесь жесточайшую диктатуру, преследует нацменьшинства, а также развёл антисемитизм, сексизм и гомофобию. Фу такими быть!

На большую часть всех этих обвинений дорогой россиянин только усмехнётся горько, а то и скажет «ах, если бы». Не такие уж мы и чумазые. И водки пьём поменьше, чем разные прочие шведы и ирландцы (каковых тем не менее все любят даже нахрюкавшихся). Коммунизм у нас был, никакой радости не доставил, ну так и у других тоже всякое бывало — фашизм, например. Нацменьшинства у нас никто не преследует, а как бы даже и наоборот. Антисемитизм сохранился лишь в преданиях, а товарищи евреи живут припеваючи, всем на зависть. Наконец: о каком сексизме речь, если у нас тёток-начальниц больше, чем в любой другой стране мира?

Остаётся только гомофобия. В этом обвинении есть хоть какая-то правда.

У нас и впрямь не любят гомосексуалов. И, кстати, называют не на международный манер «геями», а гадкими словами — то «гомосеками», а то и «пидарасами». А быть пидарасом — это не та репутация, которую хотел бы иметь успешный российский мужчина.

При этом в Лондоне, Париже, Нью-Йорке, и особенно в волшебном Лос-Анжелесе к представителям нетрадиционной ориентации относятся существенно добрее и снисходительнее. Несмотря на то, что у западной гомофобии корни будут поглубже нашей. В конце концов, они ещё не забыли о христианском наследии. А также юридическом — за эти самые дела европейские законы карали всю историю.

Часть первая, историческая

В старой доброй Британии гомосексуализм всегда был почтенной национальной традицией, особенно в среде высших классов. Однако и его публичное осуждение и наказание тоже были почтенной национальной традицией. Первый британский закон против гомосексуализма был принят в 1533 году («Акт о содомии»), причём преступников приговаривали к повешению.

Впоследствии петлю заменили на отсидку, зато законы так хитро усовершенствовали, что стало возможным сажать «за это» даже в тех случаях, когда доказать сам факт содомии было невозможно — так называемая «поправка Лабушера». По этой поправке были осуждены Оскар Уайльд и Алан Тьюринг. Уайльд отсидел, Тьюринг согласился на химическую кастрацию. Произошло это во вполне цивилизованном 1952 году, между прочим… В других европейских странах ситуация была ещё и похуже: до XVIII–XIX веков содомитов вполне себе сжигали на кострах.

Сравним же это с Российской Империей и СССР.

В России гомосексуализм считался грехом, но не особенно серьёзным. Запретил это дело официально Пётр I, и то исключительно в армии — с целью поддержания дисциплины. На самом же деле Пётр тупо копировал западные военные уставы, где это было прописано. В УК — конкретнее, в «Уложение о наказаниях уголовных и исправительных» — гомосексуализм попал в 1835, при Николае I, в основном из соображений подражательных — «сделали как в Германии». Причём само наказание ввели только в 1866-м: лишение прав состояния, порка и ссылка на поселение (в случае изнасилования — каторга). Что, конечно, сурово, но это всё-таки не смертная казнь и не кастрация.

Что касается темы элитного гомосексуализма, то российская элита в этом отношении значительно уступала запад но-европейской, но совсем уж невинной тоже не была. Особенно забавным было то, что разбираемому нами пороку были подвержены не только и даже не столько какие-нибудь либералы, но и люди безупречно консервативные. Например, граф Уваров, автор известнейшей триады «православие — самодержавие — народность», или князь Мещерский, издатель и редактор крайне правой газеты «Гражданин». Или, скажем, Андрей Муравьёв, автор знаменитого «Путешествия ко святым местам в 1830 году», привёзшего в Петербург египетских сфинксов… Причём нельзя сказать, что все эти люди как-то очень шифровались, нет. Кто чего и с кем — это были обсуждаемые темы. Пушкин написал известнейшую эпиграмму на Дондукова-Корсакова («В Академии Наук заседает князь Дундук»), имея в виду именно его пристрастия. Владимир Соловьёв назвал Мещерского «Содома князем и гражданином Гоморры» в том же смысле.

Подводя итоги. Историческая Россия была одной из самых терпимых европейских стран — если вообще не самой терпимой. При этом никакого культа гомосексуальности в России тоже не было. Отношение русского общества к геям было презрительно-снисходительным. «Гадость, конечно, но пусть их — вреда особого вроде нет».

Очень точно выразил это отношение Фёдор Сологуб в своём стишке 1891 года («На семейном совете»):

— Наши мальчики любят друг друга так страстно,

Что совместно и спят…

— Разгонять их по койкам, ей-Богу, напрасно;

Пусть слегка пошалят:

Ведь ребенка они не родят,

Значит, вместе им спать не опасно.

К чему всё шло? К декриминализации «этого дела». Например, отец писателя Набокова, русский юрист и сооснователь кадетской партии Владимир Дмитриевич Набоков выступал за полную отмену наказания за гомосексуализм и много поспособствовал его смягчению. В Уголовном Уложении 1903 года было прописано: «Виновный в мужеложестве наказывается: заключением в тюрьму на срок не ниже трех месяцев». На фоне европейских страданий по этому поводу это смотрится очень либерально. И всем было понятно, что где-нибудь к началу двадцатых году тему окончательно закроют.

Так оно и вышло, только уже не в России, а в СССР. В УК РСФСР 1922 года статей «за мужеложство» не было.

Однако 1933 году заместитель председателя ОГПУ Ягода решил качнуть тему. Он устроил облаву на педерастов, обосновав это следующими соображениями: «Актив педерастов, используя кастовую замкнутость педерастических кругов в непосредственно контрреволюционных целях, политически разлагал разные общественные слои юношества, в частности рабочую молодёжь, а также пытался проникнуть в армию и на флот». Ну то есть педерастов обвинили в том, что они являются сообществом, не подконтрольным советской власти. А также в том, что они являются сторонниками Григория Зиновьева, который, дескать, сам такой.

Дальнейшее известно. В УК вернули соответствующую статью с формулировкой «от трёх до восьми лет». А в 1934 её опробовали во время проведения чисток в Нароминделе. Дальше была большая облава на геев после убийства Кирова — правда, не тронули артистов балета. Потом Ягода пошёл в расход, сменившего его Ежова тоже убили — что интересно, приписав ему, помимо прочих грехов, именно мужеложество.

После реформ пятидесятых годов статья осталась в кодексе РСФСР и в кодексах союзных республик. Статья 121 в УК РСФР была довольно гуманной — «это» наказывалось сроком до пяти лет (то есть нижней границы не было).

Геев сажали в основном в РСФСР — в республиках статья применялась очень редко, в Закавказье практически не применялась. Что касается соцлагеря, аналогичная статья имела место только в Румынии.

Сколько село по статье? Цифры различаются на порядок. В среднем получается, что за 60 лет существования статьи село 60.000 человек, то есть по тысяче в год. Однако в воспоминаниях геев цифры другие. Я встречал утверждение, что «по Москве в год забирали человек 50». Чтобы попасть под раздачу, нужно было быть или невезучим дураком, или насильником, или сочетать гомосексуализм с какими-нибудь экономическими делишками, спекуляцией там, или ещё чем. И опять же, артистов балета по традиции не трогали.

В 1993 году был принят Закон РФ № 4901-1, статью отменяющий. Основной причиной его принятия было желание российского руководства евроинтегрироваться.

Часть вторая, психологическая

Итак, неистовая гомофобия русским не была свойственна. Откуда же она берётся сейчас? И почему её гораздо меньше на Западе, где она как раз-таки имела место?

Первое соображение, которое приходит в голову — так именно потому, что имела место!

Современная западная мораль основана на идеях коллективной вины, раскаяния и компенсации. Если где-то убивали евреев, то потомки убивавших должны платить потомкам убитых. Если торговали чёрными рабами — потомки работорговцев должны оплачивать образование потомкам рабов, а также терпеть их выходки и щадить чувства. Так и с геями: если ваши предки жгли их на кострах, кидали в тюрьмы, замучили Уайльда и Тьюринга — так теперь их нужно, как минимум, терпеть… Какая-то логика в этом есть. Однако у нас она не работает, поскольку до революции геев никто особенно не преследовал, а действия советской власти население не воспринимает как «свои». «Мало ли что там коммунисты напридумывали, мы-то здесь при чём?»

Вторая очевидная тема — уголовная. Страх перед гомосексуальным насилием и последующем «опусканием» вполне понятен и разделяется массами, потому что в тюрьму у нас может попасть кто угодно. Этот страх поддерживается полицией и спецслужбами. Однако и на это нельзя списать всё. Множество людей, которые совершенно не разделяют уголовную этику и не следуют блатным обычаям, к геям относятся отрицательно.

И после всего этого возникает мысль: а может быть, что-то не так с российским гей-сообществом? Или хотя бы с его репутацией?

В таком случае стоит поинтересоваться, какова репутация англоязычного гей-сообщества? Далеко ходить не надо — достаточно самого слова «гей».

Словечко появилось в Англии в XII веке. Восходит оно к итальянскому “gaya” и переводилось как «весёлый, радостный, беззаботный». Как оттенок смысла — «неразборчивый в половых связях», «повеса». Так могли назвать и Казанову, будь он англичанином. Но главное тут — именно «веселье».

Самое интересное, что именно это значение было основным вплоть до шестидесятых годов двадцатого века. Но ещё в тридцатые этого не было. Помню английскую книжку тридцатых годов «Старые оксфордские геи». На поверку оказалось, что речь идёт о шутниках и любителях розыгрышей… А вот в шестидесятых слово «гей» стало обозначать именно «гомосексуалиста». Сейчас оно стало официальным.

Но почему? Почему вообще стал возможен подобный перенос значения?

Ответ прост. Западные геи и в самом деле были весёлыми, радостными, беззаботными людьми. Людьми, на которых ПРИЯТНО СМОТРЕТЬ.

Ну сами посудите. Каков мировой стереотип западного гея? Прежде всего, это КРАСАВЧИК. Мужчина с немного женственными манерами, одетый либо классически, либо вызывающе (но со вкусом!), умеющий мило болтать о пустяках, сверкающий белозубой улыбкой… Он киноактёр, он модный писатель, журналист, чечёточник, картёжник, биллиардист… или просто весёлый человек без определённых занятий. Такой мог бы стать любимцем женщин… но нет, с ними отношения у него чисто платонические.

То есть при всех своих достоинствах он прочим мужчинам НЕ КОНКУРЕНТ. Что очень важно.

Однако он не бесполезен. Например, геи занимаются мужской модой. Сейчас, кажется, все известные модельеры — геи, но вообще-то так всегда было: вспомним того же Уайльда с его костюмами. Потому что гею интересно возиться с тряпочками и пуговичками и придумывать парфюмы, а гетеросексуальному мужчине это, как правило, не близко… Опять же актёрство. Даже в старом театре мужчины часто исполняли женские роли (и не только на сцене), а уж теперь-то! Кто — любимый всеми старый волшебник Гэндальф? А кто в английском «Шерлоке» сыграл злодея Мориарти? А Дживс (Сттивен Фрай) в «Дживсе и Вустере»? Ну вы поняли… Или вот, скажем, литературная критика. Я вовсе не хочу сказать, что все литературные критики геи (Боже упаси, я себе не враг!), но в самом этом занятии есть нечто гейское… Но главное даже не это. Геи на Западе не вызывают неприязни. Выражение «солнечный человечек» к ним очень даже подходит.

Разумеется, я говорю о ТИПАЖЕ. Геи бывают разные, в том числе и крайне неприятные. Но общественное сознание восприняло геев пятидесятых — шестидесятых именно как “gays”, то есть как ВЕСЁЛЫХ РЕБЯТ.

Это и решило дело. РАЗВЕ МОЖНО НЕНАВИДЕТЬ ВЕСЁЛЫХ РЕБЯТ? Это же СМЕШНО.

При этом весёлые ребята не совсем уж безобидные мотыльки. На протяжении десятилетий они за свои права реально боролись. В том числе физически — достаточно вспомнить Стоунволльские бунты в 1969 году, когда геи и лесбиянки в Штатах дрались с полицией. Кстати, пресловутые гей-парады возникли именно на этой волне: это парады победы (над властями и гомофобами). То, что они продолжают праздновать это и сейчас, когда их никто не преследует — извините, многие так делают. Некоторые победы отмечаются столетиями и даже тысячелетиями. Ну вот и они тоже празднуют. Тем более, праздничным людям и полагается любить праздники.

А у нас чего?

А у нас — придётся это признать — гейское дело не поставлено надлежащим образом. Иными словами, наши геи КРАЙНЕ НЕКАЧЕСТВЕННЫЕ.

Часть третья, обличительная

Что из себя представляет российский гей, именно в качестве гея?

Для начала — что он явил в традиционных гейских профессиях?

Где наши прекрасные геи-актёры? Где-где? Правильно — нигде! Потому что у нас хороших актёров ВООБЩЕ НЕТ — все, абсолютно все не умеют играть и не стремятся к этому (прямо как наши футболисты). Меньшиков, говорят, гей (что-то я про это слышал). Ну а кого он сыграл? Это актёр или это российский актёр (разница огромна)? Да сами знаете. В унылом и скверном мире россиянского кино и телевидения всё, на что можно смотреть — на парочку геев-телеведущих. И то непонятно, в каком смысле они геи — в хорошем или плохом.

Далее, эстрада. Ну да, постоянно ходят разговоры, что Киркоров и Басков — геи. Я в это не верю, но допустим (как гипотезу). Но они же крайне отвратительны сами по себе! Что может быть постыднее и сквернее Киркорова? Как не стать гомофобом, глядя на его нелепые одеяния, на его ужимки, прыжки? То же можно сказать и о прочих отечественных певцах ртом, про всех этих Пенкиных. Пожалуй, только старик Леонтьев — кстати, про него тоже поговаривают, что он гей — ну хоть что-то из себя представляет в музыкальном отношении. Но если честно, и это тоже цыганщина, ниже уровня провинциальной индийской эстрады.

Покорный россиянский зритель это жрёт, потому что другого ничего нет, а послушать песенку на русском языке хочется. Но вот эта оголтелая вертящаяся цыганщина ну очень неприятна. К тому же они все по большей части старики. А старый гей — это совсем не весело.

Зато геев у нас полно среди продюсеров, которые (Удалено по цензурным соображениям. — Ред. — сост!).

Поговорим зато о нелепых одеяниях. Кто у нас главный российский модельер? Зайцев. Говорят, что он гей. Мы этого не утверждаем, но многие в это верят. Так что на репутацию гей-сообщества он, стало быть, влияет. Говорят также, он очень знаменит — в каких-то западных газетах упоминали его имя. Ну отлично. А где можно прикупить элегантный пиджачок от Зайцева? Нигде: он на шмотьё для народа не разменивается, у него от кутюр…

О такой важной гей-теме, как литература, можно даже и не начинать говорить. Все геи, в земле российской просиявшие на ниве пера, пишут исключительно про половую жизнь, причём обязательно в подробностях и чаще всего матом. Для сравнения — Туве Янссон, вполне себе ЛГБТ, большую часто жизни писала детские сказки о муми-троллях, чем и прославилась. Но у нас это невозможно. Уж если ты российский гей-литератор — пиши про «это самое».

И немного о гей-парадах. Западные геи их заслужили. А наши? Они что, боролись с советской властью? Где великие геи-диссиденты? Сахаров был гей? Нет. Солженицын, может быть? Даже и близко нет. Ну я не знаю, Буковский какой-нибудь там? Если вдруг даже и был, то тщательно скрывался. Что сделали советские геи, чтобы заслужить уважение? Никто из них даже милиционера по попке не хлопнул. Ну и о чём тут можно говорить, о каких гей-парадах? Кого они победили?

И что особенно обидно. Наша грустная земля произвела на свет одного гениального человека, который мог бы стать и великим гей-писателям, и поэтом, и революционером, и даже кутюрье! Это было бы, кстати, очень стильно и упоительно ново: модельер, который делает крутую одежду и одновременно ещё и пишет крутые романы. У него даже внешность была идеальная для этой роли. Но увы — Эдуард Лимонов (а я говорю про него) так и не смог стать геем. Он даже пытался, но не покатило.

Я мог бы продолжать эту тему долго, разбавляя текст фотографиями наших унылых и бездарных недогеев, но суть уже сказана. Замечу лишь, что и наши геи во власти — они там есть, и премного, однако nomina sunt odiosa[31] — похожи не на мудрых и жестоких правителей эпохи Возрождения, а на тупых и злобных колхозников, каковыми они, по сути, и являются.

Вывод

Итак, с российской гомофобией мы разобрались и виновных нашли.

Теперь — что делать?

Выше я писал, что геи на Западе боролись и победили. Однако главной причиной победы стали не удачные нападения на полицию, а симпатии общества. Которую они честно снискали.

Наши же отечественные мужеложцы (извините за такое слово, но высокого звания геев они попросту не заслужили) ничем замечательным не отметились. Они не «весёлые», они ПРОТИВНЫЕ. И пока это не изменится, не изменится и отношение к ним.

В заключение всё-таки пущу тонкий лучик надежды. Есть в России гей, который воспринимается положительно — это Чайковский. К нему все относятся хорошо и никто не предъявляет ему за нетрадиционную ориентацию. Потому что он писал прекрасную музыку и известен как классик.

Да, согласно известному анекдоту, его любят «не за это». Но в этом-то и вся соль. Геев на Западе перестали бранить и стали терпеть тоже «не за это». И российских геев не любят именно потому, что у них, кроме «этого», за душою нет ничего.

Но я верю — придёт времечко, придёт желанное, когда наши геи одумаются, и начнут делать что-нибудь общественно полезное, интересное или хотя бы прикольное.

Жаль только, жить в эту пору прекрасную…

Изобретая жертву

Эта заметка обязана своему появлению на свет мелкому, в общем-то, поводу. В Санкт-Петребурге несколько молодых девиц провели в метро акцию против апскертинга.

Вы, наверное, не знали, что это. И я тоже не знал, пока не прочёл эту заметку. Оказывается, это подсматривание под женские юбки и фотографирование того, что под ними. Я, честно говоря, и представить себе не мог, что кому-то это может прийти в голову. Искать девицу в юбке и потом делать всякие смешные и унизительные усилия, чтобы увидеть её нижнее бельё — это какой-то апофеоз бессмыслицы. Но девицы сочли, что это крайне важная проблема. Боролись они с ней так — заходили в метро и поднимали эти самые юбки, показывая трусы, снимая всё это на видео. Судя по видео, никакого интереса у публики они не вызвали — люди как шли, так и шли, разве что старые тётки неодобрительно поглядывали на молодых дур. Тогда видео распиарили в интернете, вместе с манифестом некоей девицы Довгалюк, которая там же и опубликовала свой, так сказать, манифест: «С помощью [видео] я хочу привлечь максимум внимания к серьёзной проблеме, о которой в нашем обществе принято умалчивать. Я полагаю, что в современном мире её уже должны активно обсуждать. У меня нет полномочий, чтобы принять закон, способный полностью решить её. Но я в силах обратить ваше внимание на эту проблему, которая является элементом ещё более масштабного и позорного явления — неуважения к женщине. Снять видео мне помогли друзья, разделяющие мои взгляды».

У большинства прочитавших и посмотревших на всё это реакция стандартная — «девки совсем охренели». И вряд ли кто-нибудь выучил хитрое слово апскертинг. А зря, совершенно зря. Ибо выучить придётся. А вот почему придётся — об этом-то я и хотел поговорить.

Но сначала маленький психологический опыт.

Представьте себе, что вы — шпион-вредитель, пробравшийся в министерство образования враждебного вашей стране государства. Не на министерский пост, конечно, а так, на средненькую позицию. От вас зависит очень мало — конкретно, состав и наполнение школьных программ. Ваша задача — если не убить вражескую школу, то сделать её как можно менее эффективной. Чтобы она выпускала тупых, ничего не знающих, а главное — не желающих ничего знать людей.

Как вы будете действовать? Первая мысль — максимально облегчить школьные программы, убрать всю физику-математику, а освободившееся место оставить на физкультуру и пение. Чем плохо?

Однако, подумав, вы от такого плана откажетесь. Почему? Потому что такие вещи легко обнаружить и начать с ними бороться. Родители увидят, что их чада к девятому классу едва-едва читают по складам и не знают теоремы Пифагора, и подымут шум. Игнорировать этот шум будет сложно. В конце концов, вас уволят — даже не разоблачая, просто на всякий случай — и введут всё обратно.

Следующая мысль будет такая: надо тратить освободившееся время не на физкультуру, а на военную подготовку, уроки патриотизма и пение государственного гимна. Тут возмущённых родителей можно заткнуть словами: «вы на чью мельницу воду льёте? против государства работаете? патриотизм вам не нравится?» Бонус в том, что ученики всё это возненавидят, — что вас, как шпиона-вредителя, должно радовать.

Однако и этот план, при всей его привлекательности, годен лишь частично. Потому что во вражеских кабинетах тоже не дураки сидят. Они-то прекрасно понимают, что от форсирования патриотической темы, да ещё в исполнении школьных учителей, патриотизма не прибавится, а убавится очень сильно. А вот математика с физикой, нужные для обороноспособности страны, пострадают крайне. И поэтому они это дело тихо прикроют. И ещё поищут, кто такую вещь придумал. Выйдут на вас. И вам придётся невесело.

И так вы будете думать, пока вас не осенит гениальная идея. Зачем что-то внедрять вместо физики и математики? Нужно это делать вместе с физикой и математикой. То есть — просто нагрузить учебный план так, чтобы у детей трещала головушка и болели глазки. При этом нужно нагрузить его не какими-нибудь идеологически окрашенными предметами, а чем-то вроде бы полезным. Скажем, заставить их учить три иностранных языка — дополнительно, не снижая прочей нагрузки. Выгода тройная. Во-первых, уча сразу три, не выучат ни одного. Во-вторых, останется меньше сил на физику и математику. В-третьих, будут чувствовать себя идиотами, не способными изучить то, что иностранцы знают и так. Отлично! Теперь добавим какую-нибудь «историю родного края». Стыдно же не знать историю родного края, правда? Добавляем в план. Сверху — специальный урок «безопасность для детей», где им будут рассказывать, как защищаться от педофилов, это ведь важная тема, да? Всюду педофилы, изо всех кустиков они тянут конфетки. Нужно же защитить наших детей? Ставим в план. Опять же — русский язык. Больше времени русскому языку. Неплохо было бы ещё и усложнить его правила, но этим будут заниматься ваши коллеги по шпионству в других учреждениях.

А что с математикой-физикой? А их нужно давать не меньше, а больше, больше. Чтобы на усвоение материала и его изучение не оставалось времени совсем. Пусть у них будет в день три урока физики, два — математики, ну и астрономию неплохо обратно ввести. И вот на всю на эту груду в качестве вишенки на торте — добавим уроки патриотизма и пение государственного гимна. Тогда детишки точно охренеют.

Если вы думаете, что это я про нашу образовательную систему — нет. Это всего лишь метафора. Я намерен поговорить о явлении более глобальном. Но нашу жизнь затрагивающем довольно заметно.

Как известно, вторая половина двадцатого века была временем торжествующего гуманизма и чувствительности к страданиям ближних и дальних. Не то чтобы на деле, но хотя бы на словах. Европейцы и американцы научились «чувствовать Другого», воспринимать (ну или хотя бы замечать) боль и страдания жертв, кем бы они ни были. Особенно важно это последнее. В девятнадцатом или начале двадцатого века сексуальные девиации были законным поводом для травли, а иной цвет кожи — для отказа в элементарной помощи и сочувствии. Проблемы негров шерифа не волновали, а педерастов принудительно избавляли от возможности заниматься любимым делом.

При всём при этом сами идеи гуманности и человеколюбия проникали в массы. В какой-то момент выяснилось, что они могут стать политически значимой силой. Впервые это проявилось, пожалуй, в «деле Дрейфуса», когда выяснилось, что «национальный момент» может стать не отягчающим обстоятельством, а наоборот. Дальше больше: добрые, гуманные люди стали регулярно протестовать против негуманных действий и практик. Выяснилось, что у добра имеются кулаки.

Пиком торжества добрых намерений стала всемирная кампания против войны во Вьетнаме. Всё прогрессивное человечество в едином порыве требовало, чтобы США прекратили безобразия и “go home”[32]. Это сыграло не меньшую роль в последующем, нежели военное поражение. Оказалось, что люди доброй воли — это серьёзная сила. Которую к тому же уже невозможно загнать в подполье. Сила моральных аргументов оказалась больше, чем думали. И по мере подъёма уровня жизни и общей гуманизации быта она стала только возрастать.

Что этому могли противопоставить сильные мира сего, которым регулярно нужно кого-то щучить и примучивать?

Правильно. Если процесс невозможно остановить, его надо возглавить.

Как это было сделано? Путём трансформации самого образа «жертвы». А конкретнее — люди догадались, что настоящих жертв можно заслонить искусственными. Которые будут даже лучше настоящих, так как будут находиться ближе, вызывать больше сочувствия, а также громче кричать о своих страданиях. Их вопли заглушат стоны настоящих жертв.

Естественно, такие дела делаются не сразу. А соответствующие мероприятия преследуют не одну, а сразу много целей. Поэтому процесс пошёл не напрямую, а довольно причудливыми путями.

Для начала в общество была вброшена тема «страдающих меньшинств». Начали с сексуальных и расовых. В том числе и потому, что эти темы людей волнуют обязательно, по биологическим причинам. Всё, что связано с размножением, автоматически привлекает внимание, даже если эту тему мусолили сто-пятьсот раз. Не верите — пройдитесь по улице и посмотрите на рекламу. Что бы не рекламировалось, на восьмидесяти процентах рекламных щитов будут легко одетые девушки. Почему? А вот поэтому. И точно по тем же причинам всё, связанное с сексом и чужаками, будет вас волновать, даже если вы этого не хотите. (Надеюсь, связь между первым и вторым объяснять не нужно?) Так что проблемы негров и гомосексуалистов вылезли на первый план — и очень сильно отодвинули в стороны проблемы, скажем, реального классового неравенства.

Я хочу подчеркнуть: дело не только в том, чтобы добиться переключения внимания с действительных жертв на мнимые. Для плясок вокруг педерастов и чернокожих было ещё сто причин, иначе в политике не бывает. Но была ещё и эта причина — о чём я и толкую.

Однако дальше тема заглушения голосов настоящих жертв стала достаточно важной, чтобы ей уделили отдельное внимание. Это и было сделано — путём придумывания новых и новых видов ущемлений и угнетений. На фоне каковых настоящие страдания выглядят бледно.

Первым (но не единственным) источником этого стал так называемый «феминизм третьей волны». Когда женщины добились и формального, и реального равноправия, феминистки стали изобретать всякие неочевидные причины для обид и ненависти к мужчинам. Например, они стали бесконечно расширять сферу понятия «сексуальное домогательство». Феминистки стали понимать под ним вообще любое проявление сексуального интереса мужчины к женщине, вплоть до «слишком откровенного» взгляда. Более того — они стали привлекать общественное внимание к вопросу «изнасилования взглядом», об этом стали говорить и писать, а потом начались и судебные иски.

Разумеется, это стало вызывать возмущение мужчин. Возмущение стали подавлять на уровне закрикивания, заулюлюкиванья, а там уже и увольнения с работы, и судебные иски, и закошмаривание в прессе.

Я далёк от того, чтобы обвинять во всём этом только феминисток. То есть это, конечно, малоприятные особы, но право терроризировать общество (а сейчас феминизм является формой антиобщественного террора, причём одним из главных его видов) они заработали не сами. Им его дали. Дали люди, для которых совершенно неважно, какие чувства это вызывает — положительные или отрицательные. Главное, чтобы чувства были. Потому что гнев и отвращение — отличный материал для изготовления «врагов народа». И формирования — воспользуемся старым «перестроечным» термином — «агрессивно-послушного большинства», то есть стаи идиотов и мерзавцев, готовых накинуться на каждого, кто возмущён феминистским террором. Как, вы считаете, что на женщин можно смотреть? Мужской скот смеет поднимать глаза на Хозяек, да ещё и разглядывать их тела?! У-у-у-у-у!

Что при этом происходит. Само слово «жертва» и всё с ним связанное МЕНЯЕТ ЗНАЧЕНИЕ. Теперь жертва — это не человек, которого ограбили, избили, истязали. Нет, теперь жертва — это женщина, на которую НЕ ТАК ПОСМОТРЕЛИ.

И которая теперь на этом основании требует сочувствия, понимания, помощи и поддержки, а также наказания своих обидчиков, настоящих и возможных, а также принятия превентивных полицейских мер.

На это можно реагировать двумя способами. Или признать, что да, это жертва. И дальше относиться именно как к жертве — прощать, помогать, извиняться и каяться. Ну или возненавидеть её за наглость и сучность. А заодно — и в этом-то и состоит ловушка — и всех жертв вообще. «Все они такие». Причём второй вариант устраивает Хозяев Дискурса не меньше первого. Потому что их цель — чтобы никакая ИХ жертва не вызывала ни малейшего сочувствия.

Это как с нищими. Мы привыкли, что любая баба с плакатиком, просящая деньги «на билет до дома» — это лгунья, таким паскудным способом зарабатывающая себе на пропитание, и неплохо зарабатывающая. Мы таким не подаём. В результате настоящая бедолага, у которой украли деньги, попросить их не может. Ей не подадут — а то ещё и полицию позовут. Причём позовут в первую голову те самые фальшивые нищенки. Которые с полицией в особых отношениях, ага-ага.

Истребление самого чувства сострадания — и уж тем более солидарности — идёт полным ходом. Изобретаются всё новые и новые жертвы. Эту практику можно назвать виктим-билдингом — созданием всё новых и новых жертв на пустом или почти пустом месте. Причём созданием во всех смыслах, включая увеличение их числа.

Вернёмся к нашему примеру. Я вполне допускаю, что идиоты, фотографирующие нижнее бельё, существуют — потому что люди бывают очень странными. Но я уверен, что людей, прочитавших про апскертинг, существенно больше, чем этих самых идиотских апскертеров. (Каюсь, я сам поучаствовал в этом, написав эту статью.) И каковы будут последствия? Достаточно очевидно, что это странное занятие станет более популярным. Просто потому, что девушки его успешно распиарили. Теперь людям, которым раньше такая идея и в голову не приходила, решат, что в этом есть, наверное, что-то прикольное. Ибо «люди так устроены», увы.

Но ведь в этом и состоит одна из целей — не только отвлечь внимание на мелкую или мнимую проблему, но и раздуть её, сделать более существенной. Чтобы в метро и прочих общественных местах действительно зашныряли извращенцы с телефонами, фоткающими под юбками. И чтобы все обсуждали страдания несчастных жертв этих злодеяний. Или говорили, что жертвам так и надо, нечего носить юбки (это тоже устроит тех, кто всё это затеял). И все будут обсуждать, обсуждать, обсуждать женские промежности — ведь это такое интересное место.

И никто не посочувствует жертвам настоящим. Немолодой и несексуальной тётке, которую выгнали с работы, потому что гастарбайтерша из Киргизии моложе и дешевле. Её мужу — старому, измученному человеку, которому опустили зарплату и подняли квартплату. Их дочери, изнасилованной какими-нибудь южанами — и которой в полиции посоветовали молчать и не отсвечивать, если не хочет неприятностей себе и родителям. И прочим самым обычным, рядовым жертвам существующих порядков, унылых и неинтересных, как осеннее утро.

На них сочувствия у нас уже не хватит.

Всё оно будет истрачено на апскертинг, фигертинг, абвгдеёжзиклмнертинг, и прочие новые, модные, интересные виды злодеяний. И на промежности их жертв.

О перспективах ресоветизации России

Тема этой статьи актуальнее, чем автору хотелось бы. Тем не менее мы попросим дорогого читателя выдержать довольно длинное рассуждение общего свойства. Поверьте, в данном случае это необходимо.

Нет ничего более живучего, чем идеи. В особенности — идеи вредные. Они как сорняки: как их не выкорчёвывай, они прорастают в душах человеческих снова и снова.

В первую очередь это касается людей, связавших свою жизнь с той или иной идеей — или хотя бы живших в эпоху её господства. Такой человек редко может по-настоящему освободиться от идеи, однажды им завладевшей. Даже если он осознал её ложность — она уже пустила в его душе глубокие корни.

Сказанное касается любых идей, начиная с научных. Не редкость ситуации, когда умные и свободомыслящие люди — например, учёные — категорически не приемлют новых теорий, потому что те подрывали какие-то дорогие их сердцу представления. Например, Эйнштейн категорически не принимал квантовую механику — поскольку был приверженцем классического детерминизма. И это вполне объяснимо: детерминизм был частью научного мировоззрения на протяжении двухсот лет. Эйнштейн, будучи самоучкой и неофитом, воспринял существующее «научное мировоззрение» некритически — и застрял в нём на всю жизнь.

То же самое относится и к идеям политическим. Тут всё совсем плохо: даже разочарование в политической идее не обязательно приводит к освобождению от её влияния. Например, автор этой статьи регулярно сталкивается с людьми, которые считают себя антисоветчиками, но мыслят исключительно в рамках советского марксизма. То есть советскую власть они считают гадостью, но при этом у них в голове цветёт и пахнет «магистральный путь истории», вера в «общественные формации», которые сменяют друг друга, бытие у них определяет сознание, а общество устроено из сурового экономического базиса и презренной надстройки, где «наука, искусство там всякое, разговорчики разные, вся вот эта болтовня»[33].

Некоторые, не стесняясь, даже и называют себя марксистами, а то и ленинцами. Куда уж дальше-то.

В таких случаях люди поумнее вздыхают, разводят руками, и говорят, что идеи умирают вместе с их носителями. Дальше обычно приводится пример с Моисеем, сорок лет водившим свой народ по пустыне, «доколе не умерли все, рождённые в рабстве». Далее обычно поётся гимн новым поколениям, которые вырастут свободными от старых ложных идей. И устремятся в сияющие дали прогресса.

Эта вера особенно отличала людей, антисоветски настроенных. С печалью глядя на сборища старичков и старушек с красными знамёнами, они вздыхали и говорили — «когда-нибудь все эти бабки и дедки умрут, а молодёжь вырастет при рынке и капитализме, вот тогда-то и заживём».

Автор этих строк — будучи последовательным ненавистником всего советского — когда-то и сам разделял эти наивные мечты. Он тоже думал, что советские люди когда-нибудь перемрут. А новые поколения будут избавлены хотя бы от этой заразы. При этом автор понимал, что появятся новые мерзости левого толка, но вот от классической советчины, с любовью к товарищу Сталину, ГУЛАГу и истреблению инакомыслящих, а также терпимостью к нищете, забитости и прочей «социальной справедливости» в советском смысле и т. и. всё-таки покончено.

Теперь я пришёл к выводу, что эти надежды были ложны и тщетны. Хуже того: если советчине суждено возродиться, она возродится именно в новых поколениях, не живших в СССР. На что и рассчитывают те, кто сейчас нами управляют.

И способствовать этому будут реалии нашей эпохи.

Прежде всего — доступность и дешевизна любой информации. В том числе — корпус советской пропаганды, изготовленной как сейчас, так и в советское время. Каковая уже сейчас принимается молодыми людьми за чистую монету.

О чём речь. Советская власть была тотально лживой. Это не моральная оценка, а техническая характеристика. Например, только советская власть додумалась создавать произведения искусства (книги, фильмы и т. п.), не имеющие вообще никакого отношения к действительности, но выдающие себя за её описание. Это стало возможным из-за системы тотальной цензуры, с одной стороны, и «социального заказа» (читай — государственного) с другой. На Западе книга, претендующая на описание реальности и при этом ей явно противоречащая, просто не могла иметь успеха. Скажем, сиропно-благостное сочинение о рабочих с конвейера завода «Форд», которые только и думают, как бы работать ещё лучше и приносить ещё больше прибыли хозяину завода, вызывало бы злобные насмешки в прессе, а сам роман быстро сняли бы с продаж. Советский роман о сталеварах, которые бьются за внеплановые плавки, был избавлен от подобной опасности: никакая советская газета ничего дурного про такой роман не написала бы, а рыночные соображения советских не интересовали вообще — книги могли годами и десятилетиями отлёживаться на магазинных полках.

А теперь давайте подумаем, как может воспринять такой текст молодой человек, родившийся после краха СССР. Если он его прочтёт и его не оттолкнут литературные несовершенства текста, он вполне может поверить, что описываемое — более-менее правдивое описание реальной жизни советских рабочих. Конечно, кое-где он заподозрит идеализацию (скажем, в описаниях манер пролетариев), но в общем и целом он поверит. Если же ему попадётся более-менее талантливое пропагандистское изделие — он решит, что «это всё правда».

Ещё сильнее действуют фильмы. Современный ребёнок, смотрящий фильм про советскую жизнь — представленную как не очень богатую, но в целом обеспеченную и справедливо устроенную, где нет нищих и голодных, преступления редки и смехотворны, и вообще «всё такое хорошее и доброе» — вполне может поверить в то, что так оно всё и было. В этом смысле какая-нибудь дешёвая «Девочка из будущего» или «добрые советские мультики» являются куда более успешной советской пропагандой, чем «Броненосец Потёмкин». Потому что «Броненосец» можно хотя бы разоблачить как фальсификацию истории, а советский фантастический фильм такой критике не поддаётся. «Ну это же сказка». Но в этой сказке бегают детишки в красных галстуках, над Кремлём развевается флаг СССР, про рыночные отношения никто и слыхом не слыхивал… и весь символический капитал фильма переписывается на советский строй. Где всё было так мило.

Если вы считаете, что такого не может быть — вспомните, как вы сами воспринимали романы Александра Дюма. Большинство из нас до сих пор представляют Францию XVII века по «Трём мушкетёрам» — книжке и советскому фильму. И даже те, кто по прошествии лет больше узнали о реалиях того времени, всё равно никогда не смогут забыть образов волшебной страны, где красивые и смелые мужчины в голубых плащах скачут на лошадях по аккуратным чистым улицам и поют «пора-пора-порадуемся на своём веку красавице и кубку, счастливому клинку».

Но. Во-первых, пропагандистская продукция того времени была всё-таки скверно сделанной, халтурной. Во-вторых, ещё живы люди, которые могут рассказать, какой мерзостью была реальная советчина.

Однако есть тема, которая крайне важна для усвоения советской идеологии — и где она при этом практически не встречает сопротивления. Я имею в виду коммунистическую пропаганду, направленную против Россшской Империи.

Представление о том, что «царистская Россия» была адом, где до самой революции крестьян пороли на конюшнях, бабы кормили грудью барских собак, мерзкие черносотенцы каждый день устраивали еврейские погромы, а население было неграмотным, тёмным и забитым — и только Великий Октябрь научил народ читать, писать и провёл ему электричество, до сих пор является ОБЩЕПРИНЯТЫМ. То, что всё это — советская ложь и клевета, обвинения жертвы, сочинённые убийцей, понимают только те, кто интересуются историей, и при этом сами не советские по убеждениям. Поскольку с этой ложью никто систематически не борется, новые поколения её так и усваивают — в том числе из советских книжек. Естественно, страшные и мерзкие картины, нарисованные советскими пропагандистами про РИ, являются важнейшей частью советской пропаганды. Люди начинают думать: «да, советская власть была не очень… но революция была неизбежна, ведь царизм был так ужасен». Советским же только того и надо: чтобы их главное преступление — октябрьский переворот — было оправдано. Или хотя бы считалось «понятным и извинительным». Человек, думающий таким образом, для советских мил и дорог: коготок-то увяз, птичка уже поймана. Главное — что человек оправдывает «революцию» и согласен с тем, что в Российской Империи царила страшнейшая «социальная несправедливость» и «терпеть это было нельзя». «Кровь Ленского Расстрела и Кровавого Воскресенья стучит в наши сердца». А дальше можно вешать ему лапшу на уши на тему — «да, Ленин был плохой, Сталин тоже был плохой, но в целом советская власть была неизбежна, просто не всё получилось».

Сейчас именно эту линию современные красные пропагандисты продавливают особенно сильно. Некоторые договариваются в своих исторических фантазиях уже до того, что до самой революции крестьян «помещики пороли на конюшне»[34].

Есть и третья линия обороны. Советская власть всячески распространяла клевету на русских как народ. Состояла эта клевета в том, что русским внушали — они, русские, нуждаются в такой власти, как советская. Или, грубее — у русских нужно отнимать собственность, бить их и держать впроголодь, а управлять ими должны инородцы. И только тогда этот ленивый и глупый народ может создать что-то великое (типа — выиграть Вторую Мировую войну или запустить в космос Гагарина). Это мнение КРАЙНЕ распространено в народе и легко транслируется через поколения. Этому способствует, кстати, убогая постсоветская действительность — на фоне которой советские «достижения» смотрятся именно что достижениями без кавычек.

Эту же линию советской пропаганды укрепляет представление о каком-то «особом русском пути». Тут в ход идёт всё то, над чем сама же советская пропаганда насмехается. Например, славянофильство и прочие «русские» учения. Из них извлекается только одна мысль: русские не созданы для капитализма и демократии (то есть современной жизни как таковой), у них «свой путь». Через несколько ходов этот особый путь оказывается самой обычной советчиной.

Теперь — зачем и кому это нужно.

Социализм является не просто странным вывертом мозгов некоторых людей. Социализм — это прежде всего система ограбления стран и народов. Если угодно, он является системой колониальной эксплуатации — причём как бы не самой совершенной из всех возможных. Поскольку при социализме у людей отнимают самую ценную собственность — то есть средства производства — и не позволяют продавать свой труд на свободном рынке, то становится возможным держать людей в нищете, заставлять их работать на «государство», а всё ценное вывозить куда вздумается. Разумеется, это не единственный способ. В современной РФ установился строй, ещё более удобный для ограбления и вывоза. Здесь его называют «рыночной экономикой», однако он совершенно не похож на порядки, существующие в настоящих капиталистических странах. Это «рынок» без реальной защиты прав собственности, без демократии, без прав человека — да и без рынка как такового, так как «рыночная конкуренция» отсутствует, все лучшие бизнесы отданы на кормление нерусским людям или русским мерзавцам, а вся прибыль вывозится на Запад. Такие порядки стали возможными только после советского социализма и как развитие советского социализма. Однако создатели этой странной экономической модели называют её «капиталистической» и объясняют глупому, доверчивому и дезинформированному населению, что это и есть «настоящий рыночный капитализм». И подталкивают население к той мысли, что единственным спасением от всего этого является возвращение к социалистическим порядкам.

Повторимся: сейчас одним из главных сдерживающих барьеров для левого поворота в россиянской политике является то, что ещё не всё старшее поколение перемёрло. Потому что оно ещё помнит чёрный ужас социализма. Небольшое количество сумасшедших (в прямом смысле слова) бабок с красными знамёнами — ничто по сравнению с этой массой людей, помнящих нищету, дефицит, ужасы армейской «службы», невозможность почитать интересную книжку или поехать за границу, вот это вот всё. Эти люди могут говорить что-то хорошее про СССР, но они не захотят туда вернуться. И никакими словами и картинками нельзя их убедить, что гигантская очередь за синими курами или румынскими ботинками — это здорово, весело и задорно. Он может с симпатией вспоминать какие-то положительные стороны советской жизни, но вот воспоминания о том, как он полжизни простоял в очередях, у него из головы не сотрёшь.

Зато новое поколение в этом отношении вполне девственно. Молодой дурак, который портянки не нюхал и в очередях не стоял, зато видел фильм «Девочка из будущего», прочёл книжку какого-нибудь гэбэшного пропагандона «Оболганный Сталин: величайший вождь всех времён и народов» и просмотрел специально препарированный томик из ранних славянофилов — вполне может стать поклонником СССР. Причём поклонником глухим, фанатичным и верящим всему хорошему, что про СССР рассказывают левые пропагандисты.

Но, может быть, это фантазии автора? Давайте посмотрим — на каком-нибудь простом, единичном примере. Вот, например, сценка: коммунистические агитаторы собирают подписи о возвращении Самарской областной научной библиотеке имени Ленина (это 2015 год). Кто подписывается?

Посмотрите на фоточки — молодые люди. Которые, по идее, должны были бы просто плевать в коммунячьи рыла. Но нет! И коммунист торжествует: «Эти снимки — фактически социологический замер идущей в нашем обществе реальной ресоветизации». Можно было представить, скажем 5 или 7 лет назад такой отклик на имя Ленина? Думаю, что нет. А сейчас — это реальность. Люди поняли или почти поняли, что они потеряли, отдав первородство социализма за чечевичную похлебку рынка. И символом утраченного, конечно, является Ленин.

То есть — молодёжь ведётся. Это работает.

Итак, власть готовит левый поворот. Не как единственно возможную программу, конечно (программ всегда несколько), но как одну из возможностей. Почему бы не попробовать ещё раз загнать глупых русских в советчину? Неплохой способ ещё лет пятьдесят ездить на их горбу и заставлять работать на себя — а не только вывозить ресурсы (которые дешевеют).

Что для этого делается? Идёт вроде бы незаметная, но очень серьёзная и хорошо проработанная пропаганда советской власти как чего-то хорошего или хотя бы приемлемого. Особенно хорошо прикормлены сталинисты и ура-патриоты советского типа. Одновременно разжигается ненависть к «бюрократам, чиновникам и буржуям».

Делается это, среди всего прочего, усилиями самих же бюрократов, чиновников и буржуев, которые у нас все люди подневольные и слушаются гэбню беспрекословно. Как вы думаете, чего это вдруг в последнее время всякие чиновники и чиновницы (это важно) федерального уровня начали говорить какие-то отвратительные и антисоциальные вещи? Всячески показывая, как они далеки от народа и как его презирают? Они охренели и перестали следить за базаром? Нет, наши чиновники федерального уровня если что и умеют, так это следить за базаром. Особенно женщины, аккуратные и исполнительные. И что же это их всех вдруг провало? Одна чиновница говорит на публику, что государство ничего не должно людям, потому что не заставляло родителей их рожать. Другая сообщает, что живущим на 3500 рублей в месяц не надо ныть, а надо думать об ужасах войны. Третий советует людям с высшим образованием идти в уборщики. И так далее, и тому подобное.

Так вот, это ж-ж-ж неспроста. Оно санкционировано. У нас без санкции ничего не делается, особенно ежели это не единичный случай. А тут случай явно не единичный.

Но слова — это только слова. А их сопровождают действия. Например, абсолютно мерзостные и откровенно антинародные законы типа повышения пенсионного возраста, или обложения налогом самозанятых (то есть — обложение налогами нищих, если называть вещи своими именами). И это только цветочки. Ягодки нас ждут, когда начнётся массовое ограбление самых нищих. Например, остатков русского сельского населения. Для этого ничего особенного делать не нужно: человек, живущий в деревне, полностью зависим от местного начальства. Достаточно повысить (раз в пять, например) налог на землю, потом — задрать цены на электичество, ну и выжимать по полной, пока люди не начнут из деревень разбегаться. А деревни заселят узбеками и таджиками, и им-то уж «создадут все условия». Потому что заселение русской земли нерусскими относится к числу стратегических задач существования РФ.

Однако разбежавшиеся куда-то пойдут — вероятнее всего, подадутся в города к родне, ну или просто «как-то выживать». Градус ненависти к тем, кто с ними так обошёлся, у них будет зашкаливающим. Важно, куда она будет направлена. При тотальном подавлении национального чувства она уйдёт в чувства социальные. То есть будут ненавидеть «чиновника-вора» и «ихние порядки сволочные». А дальше специально обученный человек скажет, что эти сволочные порядки называются «капитализм», а вот при Сталине такого не было. А плохие начальники отправлялись в лагеря — искупать вину перед народом.

Разумеется, это не единственный сценарий. Можно много чего придумать. Например, начать отнимать у людей жильё (способы есть). Или ввести налог на колбасу (недавно такое обсуждалось). Важен результат: вызвать как можно больше бессильной ненависти. Которую в нужный момент можно будет разжечь до нужного градуса, чтобы привести к власти коммунистов. Именно коммунистов — потому что в обществе формируется запрос именно на «новый большевизм».

При этом те, кто всё это делает, ничем не рискуют. Когда — и если — начнётся, они спрячутся на Западе (где уже давно живут их семьи и хранятся их деньги). Если кто и пострадает, так это всякая мелкота. Хотя и это вряд ли.

Я не хочу сказать, что всё это непременно так будет. Я думаю, это один из сценариев, запланированных на период 2023–2025 годов, когда придётся решать «проблему Путина» — то есть что-то делать с транзитом власти. Цель которого — не сохранение нынешнего режима (он и самому себе не нужен, россиянские владыки мечтают только об одном — чтобы их поскорее отпустили пожить на Запад), а сохранение колониального управления Российской Федерацией.

На это можно сказать: а где революционные партии? Ответ прост: они больше не нужны. Вспомните украинский опыт: оба майдана были организованы по принципу «руководящая головка плюс толпа». А вот как раз партии — в том числе предвосхитившие майданную идеологию, например, «Свабода» — оказались не у дел и не получили ничего. То же самое можно провернуть и в РФ. Так что нынешним левым, скорее всего, ничего не обломится. Красная революция прекрасно обойдётся не только без Зюганова, но и без Удальцова — а вот Ходорковский может и понадобится. Хотя в случае нужды обойдутся и без него: всё случится «само собой».

И если на такой вариант пойдут — то красные знамёна будут нести не ветхие старушки, а молодые люди, не нюхавшие советской жизни, но убеждённые, что она была такой, какой её рисовали «добрые советские фильмы», просталинские пропагандисты и их собственная фантазия. Искренне убеждённые, что нынешняя власть «такая же, как при царе», а Путин — что-то вроде «царя-дурака Николашки второго». И что пора раскулачить всех буржуев-кровососов и восстановить социалистический строй. Причём пойдут они в одних рядах с родителями, которых сейчас как следует обидят, ограбят и унизят.

Сейчас красное дерьмо накапливается в головах. А когда придёт время — умные люди туда бросят пачку дрожжей. Долго ждать результата не придётся.

Национальные праздники: краткий обзор

Между прочим, сегодня у нас праздник.

12 июня, если кто не помнит — а не помнят примерно все — в 1990 году на первом съезде народных депутатов РСФСР была принята Декларация о государственном суверенитете РСФСР. В этот же день в 1991 году прошли выборы президента РСФСР, на которых победил Борис Ельцин. Об этом сейчас, впрочем, предпочитают лишний раз не вспоминать. Отец «новой России» не очень популярен. Хотя именно он 12 июня 1998 года в своём очередном телеобращении предложил назвать эту дату «День России». Название было выбрано, конечно, не им. Ельцин никогда не страдал излишним интеллектуализмом, а в ту пору уже и говорил-то с трудом. Это придумали люди поумнее. Нужно было подобрать название достаточно звучное, но абсолютно бессмысленное.

Впрочем, это не всем понятно. Попробуем объяснить.

Государства делятся на большие и маленькие, развитые и неразвитые, европейские и неевропейские, и т. п. Однако есть и особенное деление: по происхождению.

Вообще говоря, государство может возникнуть двумя способами — или объединив несколько государств в одно, или отделившись от какого-то другого государства. В последнем случае бывает такой вариант, как отделение от государства, занимавшего примерно ту же самую территорию. То есть — от «другого режима».

Как именно возникло государство, можно определить по названию главного национального праздника. Если в списке государственных праздников есть какой-нибудь «День Независимости» — государство от кого-то отделилось. Если нет — тогда надо смотреть: а что есть?

Самым известным «освободившимся» государством являются Соединённые Штаты Америки. 4 июля так и называется — День Независимости. В память о 4 июля 1776 года, когда тринадцать английских колоний объявили о своём суверенитете. Но вот, скажем, Индия, с её древней историей — тоже «освободившееся» государство. День Независимости — 15 августа. Нечто похожее мы видим в Китае: днём основания КНР считается 1 октября. В 1949 году победившие коммунисты провозгласили Китайскую Народную Республику. При этом считается, что эта дата — конец гражданской войны, в которой принимали участие «иностранные интервенты». То есть опять же — День Независимости, только в профиль.

А вот Япония претендует на то, что она — государство очень старое. День основания государства — 11 февраля. По легенде, в 660 году до нашей эры (да, вот так) император Дзимму основал Японскую Империю. Однако праздник был придуман в 1872 году — чтобы прикрыть им реальное событие, то есть Реставрацию Мэйдзи. То есть — уничтожение сёгуната.

Очень интересен французский случай. “Fete nationale” (Национальный Праздник) — это день взятия Бастилии. Произошло это 14 июля 1789 года. Надо сказать, к этому пришли не сразу. Довольно долго главным праздником было 22 сентября, день объявления Франции республикой. То есть Франция понимает себя как государство, получившее независимость от королевской династии. Так и есть — прежние времена до сих пор называют «Старым Порядком».

Италия считается одним из «молодых» государств. Там отмечается “Festa della Repubblica” — «Праздник Республики». Это 2 июня. В 1946-м в этот день прошёл референдум, официально сделавший Италию республикой (до того она была королевством, даже при Муссолини). Но, по сути, это «день конца фашизма», от которого Италия, типа, освободилась.

В Великобритании вообще нет «государственного праздника». Есть Рождество, есть всякие «дни святого Георгия» и проч. Особняком стоит крайне странный праздник «день рождения Королевы». С середины XVIII века «стало как-то принято» праздновать именины правителя отдельно от настоящей даты рождения — ДР. То есть на самом деле Елизавета II родилась 21 апреля 1926 года, но ДР отмечается в одну из суббот июля. Почему? А вот такая традиция. Чтобы, значит, в тёплое и недождливое время праздновать. При этом настоящий ДР отмечается тоже, но как бы менее формально.

При этом все знают, что Великобритания в её нынешнем виде возникла в 1707 году после объединения Англии и Шотландии. Договор об унии был подписан 1 мая. Так что этот праздничек празднует половина мира — как «день весны и труда». Но не Британия, нет.

Что касается Российской Империи. Если коротко: Россия считала себя государством историческим, ни от кого не отделявшимся, единой даты основания не имеющим. Устроена она была как личный домен царской семьи. Поэтому праздники были или православные, или т. и. «царские дни».

Очень интересным примером являются праздники советские.

Главным государственным праздником стало 7 ноября, день большевистского переворота. А вот день создания СССР (30 декабря 1922 года) не праздновался вообще! Более того — подавляющее большинство населения страны вообще не знали, когда она, собственно, была создана.

Это крайне важный момент. Государство, созданное в XX веке, просто не может не иметь точной даты создания. И не праздновать этот день.

Если, конечно, это государство.

Но СССР, по сути своей, государством не был. Это было временное образование, которое, по официальной версии, должно было влиться во «всемирную республику советов». На самом же деле это была колония, в которой роль колонизируемой и порабощённой части играла Россия. Точнее, то, что от неё осталось — «РСФСР», чаще именуемая «Нечерноземьем».

Но если бы 12 июня 1990 года на территории РСФСР действительно возникло национальное государство русского народа — да, без Киева, Минска, Павлодара, без половины русских земель, отошедших к «независимым государствам», но всё-таки — у нас был бы настоящий «день независимости». От банды большевиков, которые когда-то победили Россию, но не смогли её удержать.

К сожалению, смогли. РФ управляется теми же самыми большевиками. Поэтому никаким «днём независимости» 12 июня не является. Оно не является даже значимым государственным праздником. Значимым является 9 мая, единственный настоящий праздник «новой России». Посвящённый событию (славному, конечно), которое имело место при СССР.

* * *

«Новой России» гордиться нечем. И праздновать нечего — даже собственное рождение. Собственно, она и не рождалась, так как РФ государством не является. В лучшем случае это заготовка будущего азиатского государства — или нескольких азиатских государств. В худшем — туша, откармливаемая перед забоем. Впрочем, едят её уже сейчас.

Из этого следует вывод. Подлинный россиянский праздник должен отмечаться 20 октября. Это Международный День Повара.

Наша Рашечка очень вкусная, её кушают все. Китай, Кавказ, Средняя Азия, и прежде всего Запад во главе с ведущими его державами.

Приятного аппетита!

Похвала бюрократам

В связи с очередным юбилеем — двадцатилетием правления Путина — сайт «Медуза»[35] опубликовал материал с цифрами под названием «Как изменилась Россия за двадцать лет».

«Медуза» Путина недолюбливает. Но при этом претендует на интеллектуализм и незашоренность. Поэтому до тупой пропаганды, типа «а вот мы подберём цифирки, для Путина неприятные», не опускается. Приведён не один только чёрный негатив, но и какие-то достаточно позитивные данные.

Например — за время путинского правления в России вдвое уменьшилось число заключённых: 544.000 человек против 1.060.000 в 1999-м. Трудно не согласиться с тем, что это хорошо. Однако рядом — информация о том, что число больных СПИДом увеличилось вдвое. Ничего хорошего в этом, разумеется, нет.

Однако меня заинтересовала всего одна, но крайне важная цифра. Которую сами авторы статьи, вероятно (нет, даже точно) считают «плохой». В смысле — бросающей на Путина тень. Я же считаю её наиболее важным показателем того, что в Российской Федерации, при всех её отвратительных чертах, и в самом деле происходят некие позитивные процессы.

Я имею в виду удвоение числа чиновников. В 2000 году их было миллион, сейчас — два.

* * *

Извините, начну издалека. Мне так удобнее.

Я рождён в Советском Союзе. Это была удивительная страна, про которую великий Булгаков написал, как припечатал — «что же это у вас, чего ни хватишься, ничего нет». В том и состояло всё её своеобразие. В СССР не было очень многих вещей — начиная от авокадо и кончая Богом. В частности, в этой стране напрочь отсутствовало такое явление, как социальная сатира. Ни одну социальную прослойку или страту в этой стране нельзя было обсмеивать и хулить. Потому что считалось, что все плохие классы, слои и прослойки были уничтожены в 1917–1927 годах. Убили всех буржуев, буржуазных интеллигентов, кулаков, нэпманов — всех. Остались только хорошие, правильные классы. Начиная от рабочих и колхозников и кончая членами ЦК КПСС. А хороших ругать было нельзя.

Разумеется, имелись исключения. Под перо авторов журнала «Крокодил» регулярно попадала всякая мелкая шваль — официанты, вымогавшие чаевые, магазинные продавщицы, имевшие доступ к советской роскоши (мясу и фруктам), алчные таксисты, задирающие цены… Но всё это были отступники от советской ортодоксии, мелкобуржуазный элемент.

Однако существовало одно огромное исключение. ЧИНОВНИКИ. Их постоянно ругали, обзывали специальными советскими словами — «чинуши», «бюрократы». Это была официально разрешённая цель советских сатирикёров. Над ними можно и нужно было издеваться как угодно. Советские товарищи изображали чиновников какими-то злодеями, вредителями, которые тормозят любое хорошее дело, не дают ему ходу. Вместо этого они «заседают», пишут какие-то ненужные бумажки, всем мешают, всему препятствуют. Собственно, из-за этих гадких людишек мы никак не можем построить коммунизм. Или хотя бы накормить население. Их бы всех истребить, но почему-то нельзя. Но хотя бы сократить, сократить, сократить их число! Это постоянная и главная советская тема — СОКРАТИТЬ ЧИНОВНИКОВ. Начиная с Маяковского и кончая «перестроечными» публицистами, все постоянно говорили об этом — сократить и сократить! Потому что они плохо работают.

Меня это удивляло даже в раннем детстве. Я привык думать, что ежели кто-то плохо работает (ну то есть у него не получается), так это значит, что он НЕ СПРАВЛЯЕТСЯ. И лучший способ ему помочь — это бросить на данную работу ещё людей. Если яму не получается вырыть нужной глубины в положенный срок, нужно удвоить число землекопов. С решением математической задачи несколько сложнее. Но, в общем, сто математиков справятся с решением сложной задачи быстрее, чем один. Не в сто раз, но хотя бы в десять. И так везде: если люди что-то делают плохо, самое простое решение — поставить на задачу ещё людей.

Так рассуждают во всех странах мира. Кроме СССР и Российской Федерации. Которая унаследовала странную ненависть к «чинушам» и «бюрократам». Хотя что значит унаследовала? Пресловутая «перестройка» началась именно под лозунгами «борьбы с бюрократами». Сейчас об этом не то чтобы подзабыли, а даже не фиксируют сам факт: всем же понятно, что нужно бороться с плодящимися бюрократами, всячески сокращать их число и т. п.

При этом в реальности чиновников в СССР было мало. А именно — наибольшего уровня численность управленцев в Советском Союзе без учета партийного аппарата достигала в 1985 году, когда на одного чиновника приходилось 137 человек. По мировым меркам это крохи. Причём это именно в 1985 году, раньше было меньше.

Откуда эти странные идеи? А вот откуда.

Как известно, Ленину приписывают фразу о том, что каждая кухарка способна управлять государством. Теперь уже все знают, что Ленин этого не говорил. А говорил он вот что:

«Мы знаем, что любой чернорабочий и любая кухарка не способны сейчас же вступить в управление государством. В этом мы согласны и с кадетами, и с Брешковской, и с Церетели. Но мы отличаемся от этих граждан тем, что требуем немедленного разрыва с тем предрассудком, будто управлять государством, нести будничную, ежедневную работу управления в состоянии только богатые или из богатых семей взятые чиновники. Мы требуем, чтобы обучение делу государственного управления велось сознательными рабочими и солдатами и чтобы начато было оно немедленно, то есть к обучению этому немедленно начали привлекать всех трудящихся, всю бедноту».

Надо отдать должное Ленину, он замечательно точно сформулировал суть дела. Государством — если это действительно государство — способны управлять ТОЛЬКО богатые или из богатых семей взятые чиновники. Именно так — (а) богатые или из богатых семей, (б) чиновники, то есть профессиональные госслужащие. Никакие другие варианты тут невозможны. То есть, конечно, возможны — если это НЕ государство, а что-то другое.

Проверяется это просто. Управление — сложное занятие, требующее сочетания трудносочетаемых навыков. Начиная от умения быстро считать в уме и кончая азами практической психологии. Это касается не только высшего чиновничества, но и самого мелкого. «Тётка в окошке» — это тоже чиновник.

При этом чиновники распоряжаются очень большими деньгами и другими ресурсами, которые могут быть дороже денег. И опять же, это касается не только высшего чиновничества, но и какого-нибудь ничтожного вроде бы человечка в паспортном столе. Который, допустим, решает вопрос — выдать вид на жительство подозрительному типу или не выдать. Каковой тип может оказаться, скажем, международным террористом. Но который может простимулировать чиновника небольшой денежной суммой. И если чиновник её возьмёт, погибнут люди.

Итак, чиновник должен быть (а) профессионалом, чтобы справляться с работой, (б) обеспеченным человеком, чтобы не продаваться за копейку.

Что было в СССР?

Прежде всего — в Советском Союзе чиновники не справлялись с возложенными на них обязанностями. Физически не справлялись. Их попросту было слишком мало. Нижние этажи чиновной пирамиды были катастрофически недоукомплектованы. Ситуация «вас много, а я один» в учреждениях была нормой. Многие мои читатели помнят кошмарные, немыслимые муки «хождений за бумажками» в советское время. Которое всё шло от того, что делами было просто НЕКОМУ ЗАНЯТЬСЯ.

Разумеется, это компенсировалось интенсификацией труда, а на самом деле суеты и бардака. Кто имел дело с советскими учреждениями, тот помнит это вечное-бесконечное «карточку потеряли», «тут нужна подпись Иван-Петровича, а он в отпуске», «а с этим я даже не знаю, к кому вам обращаться». Как всегда в случае переработки, возникало желание отложить все дела на потом, спрятаться в кабинетике и там пить чай. Но работать всё равно приходилось, горы бумаг росли, их приходилось буквально разгребать. На этом месте разводились пресловутые советские «блат и кумовство»: если чиновник и так ничего не успевает и вынужден выбирать, за какое дело взяться в первую очередь, почему бы не взяться за дела того, за кого попросили уважаемые люди и обещали вознаграждение? При этом люди возлагали ответственность за эти кошмарные хождения именно на «чинуш». Которые — задёрганные, ничего не успевающие, постоянно раздражённые — начинали ненавидеть одолевающий их народ.

При этом немалая часть труда и в самом деле тратилась зря, на ерунду, а иногда и на вредную ерунду. Потому что работу чиновника, в отличие от любой другой работы, не так-то просто оценить по результату. Это нетривиальная задача, которая не имеет единого решения и которую государство должно решать постоянно.

Вот пример. Некий магазин торгует карандашами. Прибыль падает. Проводится маркетинговое исследование и выясняется, что карандашами никто не пишет, потому что в моде шариковые ручки. Мы заменяем ассортимент, и всё улучшается. Однако прибыль всё-таки не так велика, как у соседей. Мы начинаем разбираться и выясняем, что в пятницу вечером, когда самый пик продаж, магазин закрывается на переучёт, и продавцы тратят время на то, чтобы описывать все товары, заполнять специальные карточки и передавать в особый отдел, где эти карточки сортируют и раскладывают по ящикам. Зачем? «А вот когда-то завели такой порядок». И только после того, как этот порядок устранили, продажи выправляются… Это реальный случай, произошедший некогда в Америке и ставший классикой.

Заметим, что здесь «работу чиновников» заставляли делать продавцов, и не каждый день. К этому мы ещё вернёмся. А пока — представьте себе, что тот же порядок завели в учреждении. Скажем, обязали каждого чиновника подсчитывать число папок у себя на столе. Что съест часть его времени и ухудшит качество работы. При этом отследить само наличие подобной практики крайне сложно, потому что извне этого не видно. В примере выше понимание того, что люди что-то делают не так, возникло из-за недополученной прибыли. Но работу чиновников очень сложно оценить в деньгах. Да мы этого и сами не хотим. Возьмём уже помянутую санэпидемстанцию. Если качество продуктов не проверять, можно избежать массы сложностей и расходов. Но у вас лично повысится шанс отравиться. Вам хочется рисковать здоровьем (а то и жизнью) ради того, чтобы государство сэкономило деньги? Во что вы оцениваете свою жизнь? Вот то-то.

И это простейший случай. В системе государственного управления немалая часть учреждений работает на другие учреждения, а большая часть чиновников — на других чиновников. Тут уж про «эффективность» говорить не приходится, тут иной раз можно оценить только «работает — не работает». Для того, чтобы понять, а как и почему оно работает, нужно изучать не только формальную, но и неформальную сторону работы административного аппарата. Каковые исследования затруднены крайне.

Однако вернёмся к первоначальному тезису. Если нечто работает плохо, первая и самая естественная реакция — бросить на эту работу больше людей. Почему же в СССР этого не делали, и более того — внедряли нелепую и ложную идею, что надо «сокращать чиновничий аппарат», «гнать отовсюду бюрократов» и т. и.?

Потому что советский аппарат и должен был работать плохо. Люди должны были месяцами ходить за ничтожной справкой и умирать от инфаркта в каком-нибудь тёмном коридоре. И быть уверенными, что всё зло — от «бюрократов». Потому что иначе у народа возникли бы вопросы: почему государство то и дело совершает совершенно необъяснимые, идиотские и вредные действия? А тут был ответ — «да посмотрите же на этих чинуш, это бездельники и злобные идиоты, они любое дело провалят».

* * *

Теперь предлагаю посмотреть, а как обстоят дела с чиновниками в других странах.

Вот тут приведены данные 2015 года. Вряд ли за это время они сильно изменились.

Итак. Россия. Количество населения 141,9 миллиона человек. Общее количество чиновников 996596 (напоминаю, это 2015 год). На 1 чиновника приходится 140 граждан.

Ближайшая страна по этим показателям — как ни странно, США, имеющая репутацию страны свободы. Количество населения 309 млн общее количество чиновников 2 101 200. На 1-го чиновника приходится 147 граждан.

Из этого не следует, что качество управления в России равно качеству управления в США. В Америке чиновники — (а) работают по инструкциям, которые совершенствовались триста лет, (б) чиновники — это состоятельные и уважаемые граждане. Только в последнее время начался процесс замены низа чиновничьей пирамиды цветными и мигрантами, что сразу отразилось на качестве управления. Но тем не менее я думаю, что американский чиновник как минимум втрое эффективнее российского (и это очень консервативная оценка).

Далее, Украина. Количество населения 46 миллионов человек. Общее количество чиновников 283400. На 1-го чиновника приходится 170 граждан. Труба пониже, дым пожиже.

Франция. Количество населения 61 миллиона человек. Общее количество чиновников 320 000. На 1 чиновника приходится 190 граждан. Это больше, чем в России и Америке.

Если рассуждения автора правильны, Франция просто обязана считаться «бюрократической страной» — поскольку ощущение «бюрократичности» возникает именно из-за плохой работы аппарата. Бинго! Так оно и есть. Вот что пишут люди, живущие во Франции:

Страна чиновников. Так «ласково» называют собственную страну французы, имея в виду и многочисленные документы, которые нужно собирать для любого случая, от съема квартиры до открытия счета в банке, и тот факт, что во Франции очень много чиновников (“fonctionnaire de l’Etat”), которыми считаются любые люди, работающие в госкомпаниях.

Есть в мире страна, где Бюрократизм поставлен во главу угла. Он обрастает традициями и пропитывает своим духом все государственные учреждения уже третье столетие со времен Великой французской революции. Да да, речь идет о стране свободы равенства и братства, той самой, некогда воинственной, легкомысленной, культурной столице мира… Как бы там ни было, во Франции, человек добившийся успеха — это функционер — чиновник, работающий на государственной должности и разумеется он матерый бюрократ! А ничтожность его поста или его учреждения не имеет значения. Он повелитель и хозяин этой страны! На него нет управы, нет путей как-либо повлиять, разве что можно рассмотреть такой вариант выхода из ситуации, как личное знакомство и приятельские или родственные отношения.

И так далее и тому подобное — жалобы на французскую бюрократию повсеместны.

Это не значит, что Франция — плохая страна. Это прекрасная страна, всем на зависть. Но, похоже, управление ею имеет свои особенности, скажем так. Не такие, как в СССР, но существенные.

Но давайте посмотрим на страну, которую все дружно нахваливают как пример обезбюрокраченности — Эстонию. Этот маленький северный тигр совершил у себя интернет-революцию, так что граждане наслаждаются полной свободой от бюрократии, все дела делаются за минуту-другую по интернету. Казалось бы, здесь чиновникам вообще не место.

Смотрим. Эстония. Количество населения 1,3 миллиона человек. Общее количество чиновников 26000. На 1 чиновника приходится 50 граждан. Всего пятьдесят! То есть по меркам советских идиотиков, в Эстонии «ужасно много бюрократов». Но их никто не видит. Потому что их достаточно, чтобы система работала без шума и пыли.

А больше всего бюрократов в поднимающемся Китае, новом сверхгосударстве и сверхцивилизации, первой стране мира. На миллиард триста миллионов населения там приходится 70 миллионов чиновников. То есть один чиновник на 18 человек. Тут, конечно, есть особенности статистики — чиновниками в Китае кого только не считают. Не стоит также и забывать, что быть чиновником в Китае не вполне безопасно: с 2000 года в Китае за коррупцию расстреляно 10 тысяч чиновников. При этом коррупционные возможности их весьма малы. Например, если чиновнику вдруг вздумалось инициировать проверку, которая нарушила работу частного предприятия, то он должен быть готов к тому, что владелец обратится в арбитраж (а он в подавляющем большинстве случаев встает в подобных спорах на сторону предпринимателя). Но само количество чиновников невероятно велико. И невероятно велик мировой успех Китая.

Из сказанного не следует, что данное правило работает однозначно. В Латвии на 1-го чиновника приходится 26 граждан, а Эстония успешнее, и намного. В Германии на 1-го чиновника приходится 163 гражданина, но за счёт высочайшей управленческой культуры они неплохо справляются (хотя жалобы на немецкую бюрократию тоже часты). И, конечно, не надо думать, что чисто механическое увеличение числа управленцев непременно приведёт к улучшению качества управления. Всегда «можно сделать хуже».

А вот что точно ухудшает жизнь, так это сброс бюрократических функций на людей, которые к этому совершенно не приспособлены. К примеру: сейчас остатки бесплатной медицины добиваются простейшим приёмом — врачей загружают чудовищным количеством отчётности. На осмотр и выставление диагноза пациенту уходит пять-шесть минут, а оставшееся время — на оформление разнообразных документов. Врачи стонут и матерятся, но количество необходимой документации — по сути, административного налога на труд, своего рода барщины — только увеличивается. Зачем вдруг? Подумайте сами, вся информация у вас есть.

Но не будем растекаться мыслью по древу. Я всего лишь советую не поддаваться подлой советской ненависти к «бюрократам». И Путину — а также Собянину и прочим — сказать спасибо хотя бы за то, что они сделали нашу страшную систему несколько менее страшной.

После чего их можно и дальше не любить. Но не за это.

Домашний арест

Всё, изложенное ниже, не является предсказанием (prediction) или прогнозом (forecasts). Во всяком случае, автор на это надеется. Это всего лишь сценарий (scenario), который автор считает весьма вероятным. Хотя ему подобные сценарии приходили в голову задолго до появления коронавируса (в чём читатель может сам убедиться).

Речь идёт об использовании биологического оружия — не столь важно, «естественного» или «искусственного» — в качестве инструмента уничтожения человеческой свободы, в том числе самых базовых свобод, начиная со свободы перемещения.

* * *

Начну с воспоминания. Во времена, которые сейчас воспринимаются как почти свободные (а именно, в 2006 году) я принимал участие в «Русском Марше» (сейчас оба слова вызывают недоумение). Поскольку он не был разрешён, нагнали омоновцев. Мы шли по узкой пешеходной дорожке мимо «космонавтов», поигрывающих дубинками. Какой-то дедушка попытался было поговорить с огромным бронированным «внучком» по-человечески — типа «ну как же вы так, против народа». Омоновец предсказуемо ощерился и залаял: «Ща я с тобой по-другому поговорю!!! Куда пшёл!!! ДОМА НАДО СИДЕТЬ!!!»

Эти слова — ДОМА НАДО СИДЕТЬ — мне тогда показались квинтэссенцией всей россиянской идеологии. Ибо они заключали в себе всё, чего от русского населения хочет российское начальство. «Сидите дома и не петюкайте».

Однако до последнего времени полностью реализовать эту программу было сложно. Люди имеют привычку выходить из дома на улицу, хотя бы чтобы прогуляться или пойти в пивную с друзьями. Казалось, что с этим ничего сделать нельзя.

Кто же знал, что эти слова станут руководством к действию. Мы дожили до того, что этот лозунг реализован БУКВАЛЬНО.

Ещё в начале этого года нам и в голову не приходило, что для выхода из дома нужен будет пропуск. Сейчас это — решённый вопрос:

Москвичам выдадут QR-коды с зашифрованным домашним адресом для передвижения по городу. Об этом РБК сообщил председатель «Деловой России» Алексей Репик. По его словам, у жителей столицы, которые работают не по удаленному доступу, в спецпропусках также будет зафиксирован адрес места работы.

Заметим: эти меры практически не вызывают протеста, поскольку выглядят мотивированными. При этом нельзя сказать, что население в массе своей боится коронавируса, речь идёт именно о легитимации. Эпидемия — повод серьёзный.

Под тем же предлогом в подъездах домов устанавливаются камеры. Их цель — фиксировать вход и выход жильцов (или других лиц). Это предполагает систему распознавания лиц, заточенную под тотальную слежку. Занимается этим Анастасия Ракова, заместительница Собянина по вопросам социального развития.

Вероятно, план оснащения всех подъездов камерами существовал и до эпидемии. На него работало буквально всё, включая, кстати, сверхвысокоэтажное строительство. Дом в пять этажей и дом в тридцать этажей нуждается в одной камере на подъезд. Можно посчитать экономию, и, что ешё важнее, удобство полицейского контроля. При этом понятно, что даже в случае официального прекращения эпидемии (что заслуживает отдельного разговора) камеры в подъездах останутся навсегда.

Это не всё. Камеры уже установлены во дворах и на улицах. Уже есть свидетельства людей, находящихся на карантине, которые пытались вынести мусор или совершить какое-то другое столь же безобидное действие. К ним приходят представители полиции и заводят протокол о «нарушении», с приложением фотографий «нарушения». Это значит, что каждый шаг любого москвича контролируется, причём официально (так как в реальности людей будут отслеживать, как и раньше, по перемещению телефонов).

В сочетании с пропускным режимом это означает введение для всех москвичей (а потом, очевидно, и для всех жителей «русских» регионов — национальные республики, вероятно, будут вводить свои системы контроля) режима ПОСТОЯННОГО ДОМАШНЕГО АРЕСТА. Федеральный закон «О праве граждан Российской Федерации на свободу передвижения, выборе места пребывания и жительства в пределах РФ» de facto перестаёт действовать.

И опять же. Мера, вводимая как временная, очень часто становится постоянной. Существует несколько способов закрепить разрешительный характер перемещения по улицам, и мы их рассмотрим ниже. Пока же мы обратим внимание на то, что новые правила должны как-то затронуть и граждан без регистрации, каковых в Москве очень много (прежде всего, это «гастарбайтеры», то есть мигранты из южных стран, занимающиеся в Москве добычей денег различными способами). Скорее всего, мерой станет экстренная «временная регистрация» всех этих людей — поскольку высылать их за пределы России или даже Москвы НЕЛЬЗЯ, как НЕЛЬЗЯ закрывать границы со Средней Азией (даже под предлогом карантина). Почему именно российские власти не смеют пойти на такие меры, выходит за рамки данной статьи.

Как будет выглядеть новая система? Гражданин постоянно сидит дома. На улицу он имеет право выходить только «по делам», список которых утверждается мэрией. Это работа (причём только та, которая не может быть сделана дома, удалённо), посещение магазина (продуктового или аптеки), выгул собаки. Уже вводятся понятия «бесцельное перемещение» (раньше это называлось «прогулка») или «заведомо необоснованная поездка на дальнее расстояние» («путешествие», «поход в гости» и так далее). Даже посещение любимого магазина, который находится дальше, чем территориально более близкий, будет считаться правонарушением. И хотя сейчас за подобные правонарушения не установлено официального наказания, людей, нарушающих карантинный режим, подвергают серьёзнейшему давлению, в просторечии называемому «закошмариванием». К тому же официальные меры наказания — вероятно, штрафы — очень скоро будут введены официально.

Уже развёрнута система полицейских патрулей, которые будут контролировать граждан. Как работают полицейские патрули в России, мы все знаем. Простейшая мера, применяемая к нарушителям — избиение, с последующим оформлением протокола «о сопротивлении полиции», что приводит к уголовному делу, и, чаще всего, реальному сроку отсидки. Граждане будут запуганы до состояния кроликов, силящих в своих крольчатниках и боящихся лишний раз высунуть нос на улицу.

Я пропускаю такие банальные моменты, как то, что абсолютно все действия любого гражданина за пределами квартиры становятся не просто собираемыми и хранимыми — к ним получают доступ абсолютно все сотрудники правоохранительных органов. В дальнейшем все эти данные за небольшую цену можно будет купить на чёрном рынке, где и без того торгуются персональные данные всех жителей России. Это и так понятно.

Интересен аспект экономический. Обвал и уничтожение остатков российской экономики — вопрос решённый, как и обнищание населения «рывком». Естественно, это приведёт не к тому, что правительство будет спонсировать население, а к дальнейшему ужесточению дисциплинарных мер. Поэтому, кстати, стоит не просто «покупать гречку и рис», а ПРИВЫКАТЬ к ним. Отныне именно эти продукты станут вашей постоянной диетой, дорогие читатели. Конечно, это относится не ко всем: многим будет вообще нечего есть. И нечем платить за квартиру — а эти выплаты вряд ли кто отменит. С выселениями, может, и подождут, а вот посидеть без электричества (и воды, если что) — придётся.

Не менее интересен, кстати, «тюремный вопрос». Российские тюрьмы являются центрами распространения тяжёлых заболеваний (например, туберкулёза). Во всём мире из-за эпидемии тюрьмы стараются разгружать — то есть, попросту, амнистировать «лишних» заключённых. В РФ подобные меры могут быть введены только в том случае, если понадобится накалить криминогенно-эпидемиологическую обстановку. А вот чего следует ожидать, так это посадок «за твиты и лайки». Можно быть уверенным, что в России будет запрещено «распространение заведомо ложных сведений об эпидемии». Насколько сильно криминализуют соответствующие «разговорчики», зависит прежде всего от аппетитов силовиков, которым нужны премии и звёзды на погоны. Тут возможны разные варианты, вплоть до приравнивания коронавирусной темы к национальной и даже появления некоего «коронави-русного» аналога 282-й статьи. На это можно возразить, что создание соответствующего правового механизма требует времени — но кто сказал, что его не будет?

А самое интересное во всём этом то, что за пределами России подобные меры тоже принимаются, хотя, возможно, не в столь жёстком формате. Поэтому, например, честная критика с Запада всего вышеперечисленного вряд ли возможна. Поскольку же Запад является единственной инстанцией, с чьим мнением считается российское начальство, можно считать, что критики просто не будет. Тем более что РФ можно жучить и дрючить по тысяче других поводов.

Теперь самый важный вопрос. Каким образом создаваемая сейчас система гиперконтроля над людьми сможет быть введённой НАВСЕГДА?

Простейший и самый очевидный способ — это регулярный запуск новых инфекций. К этому людей готовили давно — начиная с «пророчеств» о том, что в XXI веке возникнут новые болезни, от которых не будет лекарств, и кончая вполне научными прогнозами о том, что антибиотики скоро перестанут действовать[36]. Общественное мнение уже подготовлено к тому, что эпидемии — это возможно и даже неизбежно.

Как будет выглядеть мир, в котором эпидемии, настоящие или медийно-раскрученные, станут регулярными? Как ни странно, вы это уже знаете. Это «мир Греты Тунберг». То есть мир, в котором авиаперелёты и морские круизы станут сверхроскошью для сверхвлиятельных людей, чьё здоровье контролируется ежечасно (ибо самолёт — лучший способ «разнести заразу», корабль — второй по эффективности). Туризм умрёт полностью, реальные поездки заменятся «интернет-клубом кинопутешествий». Как частное, так и массовое производство еды — очень опасное с эпидемиологической точки зрения — будет запрещено. В России это происходит уже сейчас — под предлогом борьбы с эпизоотиями массово забивается скот, а новые законы всё ужесточают пользование землёй, водой, любыми ресурсами: скоро свой колодец во дворе и своя картошка на огороде станут составом преступления. Но то же самое произойдёт и везде. Еду будут выращивать полузаводским способом, причём под абсолютным контролем государственных органов. Зато выбросы в атмосферу сократятся до безопасного минимума, хе-хе.

Теперь уже можно с основанием предположить, что Грета Тунберг и «коронавирус» являются разными сторонами одного проекта. Мы просто не поняли сразу смысла её проповеди. Фактически, радикально зелёная идеология нужна для ПОЗИТИВНОГО ОПРАВДАНИЯ тех мер, которые будут введены под совершенно иным предлогом — «борьбы с эпидемиями».

Тут, пожалуй, стоит осветить тему подробнее. Есть известное высказывание, приписываемое Аль Капоне — «добрым словом и пистолетом можно добиться большего, чем просто добрым словом». На самом деле это высказывание — о пропаганде. Пропаганда хороша только в том случае, если подкреплена насилием. Человек не будет верить в явную чушь, но если его бить, он в неё поверит, причём в каком-то смысле искренне[37]. Так действует не только боль, но и страх — что сейчас называют «стокгольмским синдромом». Например, вполне разумные вроде бы люди во времена господства большевиков заставляли себя поверить в «марксизм-ленинизм-коммунизм». Характерно, что марксистский бред начался раньше, чем собственно «революционное насилие». Так и здесь — «зелёный» бред появился раньше, чем средства принуждения к «экологичной жизни». Но именно вместе они сделают чудеса — обыватель куда быстрее смирится с чудовищными, в сущности, вещами («пропуском на улицу»), если дать ему утешение — дескать, он живёт правильно и хорошо, «да, мы живём в электронной тюрьме, но как же расцвела природа за её стенами». Нам эту цветущую природу даже покажут — по телевизору.

Однако продолжим. Итак, на любые перемещения будут требоваться очень сложно получаемые разрешения. Для того чтобы выехать из Москвы в Новосибирск, нужно будет подавать заявку на разрешение за месяц и объяснять необходимость поездки. Поездка за границу потребует оформления до полугода на тех же условиях, как в СССР при поездке в «капстрану». Выход на улицу — только по пропуску из полиции, с объяснительной запиской («а зачем это вам на улицу»). Образование и ресторанный бизнес перейдут в онлайн. Все традиционные формы политической активности будут абсолютно запрещены: какие могут быть митинги или демонстрации во время эпидемий? Или даже в промежутках между ними? Любые уличные мероприятия уйдут в область преданий. Да, пожалуй, и любые массовые мероприятия вообще. Собираться больше трёх разрешат только в масках с перчатками и только с разрешения полиции. Исключение — работа, которую нельзя сделать удалённой. Однако и тут будут свои новшества — например, категорический недопуск на рабочее место посторонних, контроль всех контактов, измерение температуры (а то и анализ крови) при входе в офис. И много ещё чего!

Интересны и геополитические следствия. Сейчас, например, повышается статус национальных государств, которые ещё вчера многим казались пережитком прошлого. Однако не стоит думать, что всё дело было затеяно для того, чтобы снова воскресли «настоящая Франция» или «настоящая Германия». Европейский Союз не выпустит никого из своих лап. Скорее, можно ожидать разбиение Европы даже не на «еврорегионы», а на ЭПИДЕМИОЛОГИЧЕСКИЕ ОКРУГА. То есть на куски территории, которые можно будет быстро и удобно изолировать при очередной волне очередного коронавируса или чего-то подобного. Функции управления возьмут на себя Центры Эпидемиологического Надзора. В России соответствующие функции — прежде всего силовые — возьмут на себя давно готовые к этому войска МЧС.

При этом мир останется глобальным на уровне элит. Этим почему-то не будут страшны никакие вирусы, они будут летать на суперджетах, наслаждаться тропической природой и жить полной жизнью. Все остальные будут существовать на правах арестантов. И существовать не слишком долго: каждая очередная волна очередного «вируса-666-ай-яй-яй» будет нешутейно истреблять известную часть населения.

Впрочем, убивать людей будет не только вирус. Человек, сидящий дома и трясущийся от ужаса, представляет из себя идеальную мишень. Группа «угнетённых меньшинств» с государственным покровительством сможет вырезать людей тысячами. Например, те же московские «гастарбайтеры» — которые давно объединены в разные организации, причём всякие «джамааты» не столь страшны, как слаженные бригады «Жилищника» — смогут резать «государствообразующее население» в любых количествах. Камеры их, конечно, видеть будут, но… «они все на одно лицо», «искусственный интеллект никого не опознает». Естественно, безнаказанная резня вызовет не возмущение (у нашего населения давно отбита — физически, битьём — сама способность возмущаться), а животный ужас. В котором казанное население и будет доживать свой куцый век. Кому потом отдадут Москву или вообще бывшие «русские регионы», решит начальство… Те же практики (может быть, в более мягкой форме) можно масштабировать, вплоть до планетарного масштаба, если потребуется.

В заключение — лучик оптимизма. Во-первых, это всего лишь сценарий. Может быть, через месяц-другой режим самоизоляции ослабят. Конечно, камеры из подъездов никуда не денутся, а мелкий бизнес издохнет в корчах, это неизбежно, но по улице гулять всё-таки разрешат. И во-вторых, этот сценарий — далеко не худший из всех возможных. Есть ведь и такая версия, что под видом «коронавируса» все государства проводят мобилизационные учения перед ядерной войной. В которой, скорее всего, уже заранее определены победители и побеждённые, причём всем понятно, что ждёт в этом случае Российскую Федерацию и нас всех… Но это мне уж очень хочется считать конспирологией.

Ну и совет. Заведите собаку. Возможно, через какое-то время её придётся сдать живодёрам (власти могут запретить собак в городе, и вы ничего с этим не сделаете), но сейчас у вас появится легальный повод хотя бы иногда гулять, дышать воздухом и видеть солнце не через стекло.

Приятного отдыха!

II. Из архивов журнала «Вопросы национализма»

Национализм как предмет исследования (Заметки к выходу первого номера журнала «Вопросы национализма»)

1

Парадокс и трагедия исследования идеологем состоит в том, что это попытка изучения именно того, от чего учёный в процессе исследования должен отказываться. Позиция незаинтересованного наблюдателя — открытая ещё греками и сформулированная со всей возможной определённостью в бэконовском «Новом Органоне» — предполагает элиминацию ira et studio[38] и сокрушения всех idola, охраняющих истинные тайны Природы. Каковые суть idola tribus («идолы рода», врождённые пороки человеческой сущности), idola specus («идолы пещеры», личные несовершенства), idola fori («идолы площади», ошибки языка) и idola theatri (мнения толпы, социальные предрассудки и устаревшие представления о мире). То есть — всё то, что движет нашими страстями и предопределяет интересы. Поэтому, рассматривая зарождение общественных идей и течений в бэконианской оптике, мы не увидим в идеологемах ничего другого, кроме восстания идолов — тех самых идолов, на которых истинный учёный обязан перед началом изыскания «дунуть и плюнуть».

Беда в том, что в данном случае он, в большинстве случаев, не способен сделать именно этого — как по внутренним, так и по внешним причинам. Даже если исследователь отрешится от собственной ангажированности, его достанет ангажированность общества, в котором он, как-никак, живёт, и от которого не свободен.

Эти напряжённые отношения между исследованием идеологии и самой идеологией достигают максимума напряжённости в точке, где субъект идеологии пытается понять себя и критически проанализировать свои убеждения и их основания.

Пределы таких попыток хорошо известны на практике. Прежде всего, это ситуации, когда сколько-нибудь честный взгляд разрушает дорогие сердцу убеждения, что приводит либо к фанатизму, то есть к отказу от продолжения исследования во имя сохранения его предмета («горе тебе, гордый и грешный разум!») — либо к цинизму, то есть к эмансипации субъекта от собственных ценностей, с последующим превращением их в инструменты манипуляции, шантажа и торговли («людишки легко разводятся вот на такие слова, уж я-то знаю»).

Интереснее то, что существует за пределами цинизма и фанатизма, то есть разнообразные интеллектуальные практики, встраивающие критический взгляд внутрь идеологической системы.

Практика показывает, что только та идеология оказывается достаточно успешной, которая доказала свою способность функционировать в достаточно жёстких условиях, не вырождаясь при этом ни в иррациональный эзотерический культ, эксплуатирующий дорефлексивное ощущение «причастности истине», ни в трескучую пропагандистскую демагогию. По крайней мере, не вырождаясь полностью — этого обычно достаточно.

2

Итак, изыскания в сфере идеологии затруднительны. Но национализм — особенно трудная тема, окружённая тройным слоем препятствий.

Во-первых, в отличие от большинства «больших идеологий» — социалистической, либеральной, консервативной и так далее — национализм, при всей его распространённости, не является универсальной системой суждений. Более того, эта неуниверсальность — его неустранимое свойство, вытекающее как раз из его общих постулатов. То, что для либеральной или консервативной идеологии является всего лишь «спецификой», «свойствами материала» (которые нужно учитывать в практической деятельности, но которые не влияют на теорию), для националиста является сутью его дела. Именно то, что позволяет называть известную сторону мировоззрения двух народов одинаковым слово «национализм», их, как правило, более всего и разделяет. Национализм каждого народа всякий раз — и не всегда единократно! — создаётся в каком-то смысле заново. Это обстоятельство лишает исследователя многих инструментов, главным из которых является механический перенос результатов исследований одних объектов на другие. Гораздо легче рассуждать о том, что такое либерализация экономики, чем о том, что такое национальное возрождение или национальное унижение. В первом случае у нас, по крайней мере, есть система внешних критериев, по которым мы можем судить, имела место либерализация или нет. Во втором такие критерии приходится искать где-то внутри «материала» — со всеми вытекающими отсюда проблемами.

То же касается и самих объектов исследования, то есть наций и составляющих их этносов, племён и народов. Даже простейшая задача, легко решаемая относительно других социальных образований — а именно, определение признаков, по каким именно критериям один народ отличается от другого in re — не решаема в общем виде, поскольку критерии, значимые в одном случае, совершенно не значимы в другом. Народы различаются друг от друга тем, что сами считают важным различием (последнее составляет часть их национального самосознания) — и это проклятое «сами считают» ставит в тупик честного классификатора, попадающего со своим опросным листом прямо в борхесовскую китайскую энциклопедию.

Теперь, наконец, о самом предмете, взятом «в себе». В отличие от других групповых идеологий, обращающихся со своей проповедью к классам, стратам, группам интересов, и иным чисто социальным образованиям, чьё бытие и положение детерминировано социумом как целым, нация — это общность, которая сама способна быть целым. Один народ не нуждается в другом народе так, как один класс нуждается в другом, он может существовать без них — хотя может, разумеется, и впасть в ту или иную зависимость. Но в принципе отношения наций — это не отношения частей целого, это отношения целого к целому, «вселенной и вселенной», соприкосновение которых неизбежно (по факту сосуществования на одной планете), но не необходимо. Более того, всякий национализм, даже самый жалкий, чьи цели не простираются дальше чистого выживания, порождается этим ощущением собственной потенциальной самодостаточности, единственности для себя: мысль и чувство, в иных ситуациях невозможные. Национализм есть учение, оформляющее и направляющее это движение нации к самодовлению, дело учения целого. И это представляет собой отдельную трудность — поскольку для чистого исследователя «понять» — означает, прежде всего, «понять соположение частей», отношение же целого к целому неизбежно выводит нас за рамки парадигмы.

3

До сих пор мы говорили о чисто интеллектуальных трудностях. Но есть ещё и внешние обстоятельства, в отечестве нашем обычно именуемые свинцовыми мерзостями.

Так, в настоящее время сколько-нибудь непредвзятое исследование национализма в России, особенно русского национализма, наталкивается на густопсовую полицейщину, которая царит не только в области правоохранительных компетенций, но и, скажем, в «интеллектуальном сообществе». Увы, при поднятии известного вопроса интеллигенция забывает про любую фронду и по-гершензоновски взывает к штыкам и тюрьмам, лишь бы «не допустить никакого русского народа» даже как темы разговора. Почти единственная форма интеллектуальной активности на этом направлении, дозволяемая и поощряемая данным сообществом — это сбор компромата и подготовка материалов для всё тех же полицейских «мер».

Что касается самих этих мер — то есть отношения российского (точнее, россиянского) государства к русским вообще и к активистам русского движения в частности, то оно слишком известно. Достаточно просто напомнить про 280-ю и особенно 282-ю статьи УК РФ, посвящённые «экстремизму» и «разжиганию розни». Последняя в юридическом обиходе обычно именуется «русской статьёй».

4

И, наконец, о настоящем издании как таковом.

Это печатный орган русских националистов, предназначенный для теоретической работы.

Сказанное не означает, что его страницы открыты только для тех, кто разделяет наши взгляды. Нет, мы намерены публиковать и обсуждать всё то, что представляет, по нашему мнению, интерес.

Далее, журнал — место для дискуссий, прежде всего внутренних, то есть между националистами разных течений. К дискуссиям приглашаются также традиционные оппоненты, настроенные на честную полемику — сколь угодно жёсткую, но честную. Тем не менее основной упор будет делаться именно на обсуждении внутренних проблем и прояснении позиций по спорным вопросам в нашей среде.

Журнал также планирует публиковать материалы, посвящённые российским и особенно зарубежным национальным движениям. По причинам, изложенным выше, мы не рассматриваем национализм других народов ни как образец для подражания, ни как нечто абсолютно чуждое и непонятное. Однако мы считаем чужой взгляд и чужой опыт, по меньшей мере, поучительным — и постараемся извлечь из него доступную пользу.

Ещё одна наша важнейшая тема — история русского движения в целом, включая достаточно далёкое прошлое. Увы, история русского дела в России почти неизвестна даже активным его участникам. Мы постараемся в меру наших возможностей исправить это упущение.

Кроме того, журнал предполагает освещать события интеллектуальной и общественной жизни, связанной с русским движением. Будет уделено внимание и библиографической работе, в особенности — обзорам новых книг и публикаций по нашей тематике.

“And last”, хотя, увы, и “not least”. Мы намерены строго соблюдать закон, а если потребуется, и утверждать его. У нас нет и не будет публикаций, нарушающих упоминавшиеся выше статьи УК РФ, мы также не допустим попыток инкриминировать нам подобные нарушения. Вольные же искатели политических непристойностей будут разочарованы примерно в той же мере, в которой может быть разочарован ревнитель общественной нравственности, ненароком заглянувший в анатомический атлас.

Благорасположенным же читателям я желаю приятного и интересного чтения.

Нация как субъект конфликта[39]

От автора. Эта статья была впервые опубликована в журнале «Отечественные записки» № 3 за 2002 год под псевдонимом «Игорь Чернышевский» и редакционным названием «Русский национализм: несостоявшееся пришествие». С момента публикации прошло восемь лет. Многое изменилось, точнее — прояснилось. Тем не менее основная теоретическая конструкция сохранила свою ценность и даже стала более актуальной — и, как мне представляется, заслуживает перепрочтения. В настоящей публикации восстановлены редакционные сокращения и исправлены мелкие неточности. Современные добавления вынесены в примечания.

Вступление. Русская тема

Разговоры о «русском национализме», ведущиеся вот уже лет десять, всё более напоминают известную пьесу «В ожидании Годо»: это разговоры в отсутствие главного героя, появления которого не все желают, но все ждут. При этом его блистательное отсутствие кажется необъяснимым: вроде бы все необходимые и достаточные причины для появления у русского национализма, как ни крути, имеются. В идеологах и организаторах, желающих объяснить русским, кто виноват в их бедах, тоже нет недостатка. Все нужные слова на эту тему сказаны, книжки написаны. Тем не менее факт остается фактом: русского национализма — ни как массового движения, ни даже как массового настроения — не существует. Есть недовольство, есть национальная обида, есть фрустрация и унижение. Есть националисты. Национализма — нет, и, кажется, в ближайшее время его появления не предвидится. Трактовать этот факт можно, конечно, по-разному. В основном в этом преуспели теоретики «русской идеи»: пребывая на вынужденном досуге, они изощряются в изобретении причин, почему именно они остались не у дел. Чаще всего они приходят к неутешительным выводам относительно глубоко въевшегося в поры нации рабского духа, а также успешности действий врагов, парализовавших национальное сознание при помощи телевизора, печатного станка или даже неведомого «психотропного оружия». Издеваться над этим грешно: в конце концов, ситуация и в самом деле непонятна. Впрочем, так было и раньше: начиная с провала славянофильских попыток «дать русским людям понятие о национальности» и до сего дня отсутствие внятного национального движения русского народа кажется, по меньшей мере, странным. При этом попыток внятного анализа ситуации нет и не предвидится: заинтересованные стороны заинтересованы в невнятице, а у незаинтересованных, похоже, есть дела поважнее. Скажем уж честно: русские — непопулярный объект научных штудий. Изучать «немецкое национальное самосознание» сложно, но очень интересно: в конце концов, «немецким духом» занимались Гердер и Фихте. Исследовать какое-нибудь маленькое африканское племя хлопотно и скучно, зато удобно: небольшой, хорошо описуемый объект плюс бьющая в глаза экзотика, всегда готовая скрыть натяжки и передержки. Русские же — ни то ни сё: нам, с нашим цыганским счастьем, повезло угодить ровнехонько в провал между «интересными» и «удобоизучаемыми» случаями. Как бы то ни было, заграница нам не поможет: в этом смысле мы обречены на самопознание.

Аверс. Нации и национализм как предмет изучения

Как ни странно, «общих мест» о нациях и национализме в научном обиходе не так уж и много. Почти все исследователи сходятся на том, что национализм — сравнительно недавнее явление, появившееся не ранее XVIII или, в крайнем случае, XVII века. Большинство склонно относить к этому же времени и появление «наций». Где именно они завелись раньше, непонятно (называют разные места, включая Латинскую Америку), но считается, что существуют, по крайней мере, две модели нации: французская «гражданская», связанная с идеями Просвещения и трактующая нацию как «сообщество граждан» с одинаковыми правами, и немецкая «этнокультурная», связанная с Романтизмом и понимающая «народ» как «органическое единство духа» (что бы эти слова ни означали), опирающееся на общность языка и культуры. Упрощенные и опошленные варианты этих двух идей в дальнейшем были попользованы всеми прочими националистическими движениями. Каковые, впрочем, имели очень разные цели — начиная от объединения разделенных государств (как то было в 1848 году, когда в Европе бушевала «весна народов») и кончая так называемой «деколонизацией».

Вот, пожалуй, и всё. Об остальном идут нескончаемые споры — кроме, пожалуй, одного методологически важного момента. Не погрешая против истины, можно сказать, что история изучения наций делится на два этапа, которые хочется назвать «реалистическим» и «номиналистическим». Первый период длился где-то до середины прошлого столетия. Это было время наивной уверенности в том, что «нация» — вполне реальная вещь, определяемая через свои атрибуты, например, такие как язык, культура, занимаемая территория и ряд так называемых «национальных особенностей». Памятником тем временам была известная «бромлеевская» дефиниция, честно перечисляющая «всё главное», что должно быть у уважающей себя нации. Однако в то время как советские студенты заучивали про «историческую общность людей, складывающуюся в ходе формирования общности их территории, экономических связей, литературного языка, особенностей культуры и характера»[40], свободный мир предался безудержному номинализму. Кьеркегор где-то сказал про лекции Гегеля о доказательстве бытия Божьего так: «Попытка доказать существование того, кто находится прямо перед тобой, есть оскорбление, ибо это попытка поднять на смех». Ещё большим оскорблением является, очевидно, попытка доказать несуществование того, что находится перед самым нашим носом. Книга номер один в списках современной литературы по вопросам национализма — знаменитый трактат Бенедикта Андерсона — называется «Воображаемые сообщества». При этом слово «воображаемые» (imagine) здесь нужно понимать без экивоков: «воображаемое» есть «плод воображения», никак иначе. Поэтому так называемый «примордиализм» в современной этнологии (то есть, попросту, гипотеза о том, что нации могут существовать «на самом деле», без чьих-то конструирующих усилий) в настоящий момент стал неким жупелом: почти никто из серьёзных исследователей вопроса в открытую не признает себя «примордиалистом», зато все в хвост и в гриву костерят друг друга за проявления такового.

Однако смутное ощущение, что за «нациями» всё-таки стоит какая-то реальность, никуда не девается. Для удовлетворения этого чувства исследователи национализма стараются разделять «национальную» и «этническую» проблематику. Под «этническое» подверстывается мутный конгломерат расовых, географических, культурных и иных факторов, с тщательным отделением всего этого от собственно «национальной» проблематики. До недавнего времени существовало даже своего рода разделение труда: этнические явления изучались социологами и антропологами (с 60-х), а нации — историками и политологами. Можно сказать так, что «этнос» рассматривался (а в общем-то и сейчас рассматривается) как внеисторический субстрат, связанный с идеей существования «неисторических» («первобытных») народов — то есть как некая материальная противоположность «нации». И только наглядная демонстрация того, что какие-нибудь «ибо» или «йоруба» могут неожиданно ввязаться в историю (например, взять в руки автоматы), способствовала слиянию этих двух направлений исследования.

Так или иначе, необходимо объяснить себе и другим, каким образом «этнос» (объект реальный и относительно невинный) вдруг начинает «воображать о себе». Логично увидеть в этом заговор каких-нибудь закулисных махинаторов. В последнее время в моду всё больше входит инструменталистский («этнополитический») подход, трактующий национализм как результат манипулирования со стороны «этнических предпринимателей» или «иностранных агентов», разжигающих и затем эксплуатирующих национальные чувства — или, лучше сказать, злокозненно выдающих всё то, что получилось разжечь, за «национальные чувства»[41]. В таком случае «нация» — это всего лишь ещё одно порождение глупости одних и подлости других, и остается только выяснить, как именно эти два универсальных начала зацепляются друг за друга, чтобы породить именно нацию — а не, скажем, секту. Основное уязвимое место подобных воззрений хорошо видно. «Этническое предпринимательство» (и вообще заговоры) существует, но сводить к нему абсолютно всё было бы излишне самонадеянно: в конце концов, как справедливо замечал Энтони Смит, «невозможно создать нацию из ничего». Конструктивистские подходы систематически упускают из вида материю своих конструкций: для того чтобы строить, всё-таки нужны камни — причем обычная интеллигентская отмазка «когда б вы знали, из какого сора» в данном случае государственном вопросе. В частности, именно он руководил (а иногда и осуществлял лично) «критику» немарксистских теорий этноса, в том числе — теории Льва Гумилева.

В настоящее время аналогичную роль «главного по теории нацпроблемы» выполняет ученик и креатура Бромлея — Валерий Александрович Тишков (ныне — директор Института этнологии и антропологии РАН). Тишков известен как последовательный противник самого понятия «нация», особенно применительно к русским, и как главный теоретик «россиянства», то есть государственной программы денационализации русского этноса и уничтожения русской идентичности, а также массового миграционного замещения русских азиатскими и другими народами. Он также поддерживает промигрантское лобби и выступает за насильственную «толерастизацию» русского населения, которое, по его мнению, должно смириться с иноэтническим доминированием.

Разумеется, различия во взглядах между учеником и учителем связаны не с теоретической эволюцией, а с изменением государственных приоритетов.

Добавление 2010 года. Это примечание было удалено редакцией журнала, по вполне понятным соображениям. По тем же соображениям была существенно отредактирована моя рецензия на сборник «Мультикультурализм и трансформация постсоветских обществ» под редакцией В. С. Малахова и В. А. Тишкова. В частности, оттуда было изъято практически всё, что касалось позиции Тишкова, изменена также и общая интонация текста. См.: Чернышевский, И.Н. За кулисами // Отечественные записки. — 2003. — № 1; URL: http://www.strana-oz.ru/?numid=10article=55 выглядит особенно нелепо: из сушеного кизяка не сложить даже приличную сараюшку, «тем более дом пятиэтажный». Тем не менее специалисты — с упорством, достойным лучшего применения, — предполагают наиболее вероятной материей для национального строительства именно кизяк.

Так, вышеупомянутый Андерсон объясняет появление национализма на исторической сцене экономическими интересами европейских книготорговцев[42], затурканностью креольских чиновников, кадровыми потребностями колониальных администраций и ещё кой-какими обстоятельствами того же достоинства. Не менее популярный Эрнст Геллнер (автор знаменитого афоризма «Не нации создают национализм, а национализм создает нации») в своих трудах[43] трактует «национализм» как одно из средств перехода от аграрного к индустриальному обществу, которое-де больше не может себе позволить лингвистическую и культурную чересполосицу и ликвидирует её посредством националистической уравниловки, особливо в виде системы среднего и высшего образования. Ведущий английский специалист по тому же вопросу — Эрик Хобсбаум (автор сочного оксюморона «изобретение традиции»[44]) — в своём сочинении «Нации и национализм после 1780 года»[45], используя известную марксистскую конструкцию «базис/надстройка», трактует «национализм» как «гражданскую религию», поддерживаемую и эксплуатируемую власть имущими в качестве очередного опиума “for the people by the people”[46].

Иные также усматривают причины появления наций в увеличении налоговых сборов в середине XIX века (недовольные этим народы начали из вредности называть себя «нациями»), в моде на немецкий романтизм (идею «нации» случайно импортировали вместе с Гердером) et cetera[47]. Так что весьма логичным на фоне всего этого безобразия является «тишковское» предложение Брубейкера[48] не использовать вовсе понятия «нации» в качестве легитимной категории научного анализа, а говорить о наблюдаемых вещах — например, о «националистическом» политактивизме, о «национализирующихся государствах» и прочих сущностях, «данных нам в ощущениях».

Святая уверенность в том, что «национальность» есть что-то подозрительно легковесное и надстроечное, а «самый базис всего» суть бабло и мочилово (то есть, простите, экономические интересы и политические практики), иной раз приводит к любопытным выводам. Например, к представлениям о «минимальных размерах» нации. По Геллнеру, «нация» должна обладать экономикой, способной потянуть обслуживание системы образования вплоть до высшего. По Андерсону, нация должна быть достаточно многочисленна, чтобы выпуск книг на национальном языке мог себя окупить[49]. Та проблема, что кой-какие народы занимаются национальным освобождением в вовсе даже неграмотном состоянии, обходится разными путями — скажем, имплицитным допущением, что «грамотные лидеры» во главе дикарей спят и видят, как вслед за обретением суверенитета мужики из племен тутси и хуту тут же бросятся на базар за местным Белинским. Что весьма сомнительно даже в отдаленной перспективе. Впрочем, подобная явно выраженная неприязнь исследователей к объекту своего профессионального интереса отчасти объяснима той двусмысленной ситуацией, в которую попадает исследователь так называемых деликатных вопросов, допускающих двойное прочтение посвященных им трудов.

Как показывает практика, исследования в области национализма, национальной идентичности и т. д. volens nolens[50] допускают подобное двойное прочтение: результаты академических штудий могут быть использованы для целей политической агитации. Слишком часто исследователь того или иного «национализма» оказывается соучастником или противником того или иного националистического движения[51]. При этом никакой уровень академизма не гарантирует от случайного наступания на какую-нибудь идеологическую мину. Достаточно вспомнить, что само слово «национализм» для натренированного уха европейского интеллектуала однозвучно «национал-социализму» и «фашизму», а тезис о несовместимости национализма и либеральных ценностей до последнего времени считался чем-то самоочевидным. С другой стороны, исследователи национализма вынуждены принимать во внимание тот неприятный факт, что «теории национализма» имеются не только у них, но и у самого объекта изучения, т. е. у националистов. При этом нежелательного диалога с профанами-практиками избежать никак не удается: идеологи, агитаторы и даже действующие политики активно заимствуют у ученых идеи, термины и понятия, а то и сами являются профессионально компетентными фигурами или уж вполне почтенными знатоками, способными говорить с профессионалами (социологами, антропологами, этнологами) на их же языке. В подобной ситуации спор из-за «самой вещи» начинает напоминать перетягивание одеяла — если сами националисты кровно заинтересованы в максимально возможной реификации «нации», то позиция независимого исследователя прямо-таки взывает к скептицизму в этом вопросе: понимание «национального» как «воображаемого» (в том или ином смысле) позволяет сохранить должную дистанцию по отношению к неназываемым, но подразумеваемым оппонентам. Хотя, разумеется, дело не только в этом. Что греха таить — «нация» и впрямь крайне неудобный объект для исследования.

Реверс. Нации и национализм как политическая реальность

Теперь всё-таки обратимся к теориям самих националистов. Все националистические доктрины, как счастливые семьи, похожи друг на друга. В общем, они сводимы к нескольким простым положениям.

1. Существует такая вещь, как нация: реальная общность людей, имеющая, как минимум, свою историю.

2. У нации имеются интересы, не сводимые к интересам отдельных людей, групп, классов и так далее.

3. Интересы нации более важны (для неё самой), чем интересы людей и групп, в нацию не входящих.

4. Эти интересы могут быть реализованы преимущественно в сфере текущей политики: в частности, нация должна быть как можно более независимой от других наций, а желательно — доминировать в кругу других народов[52].

Нетрудно видеть, что эти положения образуют круг. На первом шаге «нации» приписывается существование, на втором — субъектность, на третьем эта субъектность объявляется верховной ценностью, а на четвертом эта ценность понимается как стремление к самоутверждению. Здесь круг замыкается, так как самоутверждение есть единственно возможное доказательство бытия нации: она есть, поскольку другие нации больше не могут игнорировать её существование и вынуждены с ним считаться. Таким образом, национализм призывает к борьбе за признание.

Сказанное касается того, что хотят националисты. Теперь обратимся к внутренней стороне их теорий, а именно — к объяснению того, почему они этого хотят. То есть перейдем от националистической программы к националистическому мифу.

1. Во-первых, в обязательный набор националистических представлений входит (в том или ином варианте) миф о Золотом веке. Речь идет о неких отдаленных временах, когда счастливый и свободный народ вольно трудился на своей земле, не зная нужды и горя. Однако националисты всегда замечают, что в этом счастливом состоянии народ оставался наивным, не зная себя и своих сил, — то бишь не имея национального самосознания.

2. Вторым этапом обычно является появление национального врага. В качестве врага может выступать конкретный народ, захвативший или полонивший страдающую нацию, или целый ряд таких народов, или какие-нибудь совсем безличные силы (например, «империалисты»). Враг действует силой и хитростью, при этом не только подчиняя народ себе, но и сообщая ему самосознание — однако самосознание это ложное. Например, враг пытается ассимилировать народ, внушить ему ложные религиозные и/или общественные идеалы или ещё как-нибудь искалечить.

3. Центральным этапом истории является начало националистической проповеди. Как правило, её начинает один или несколько человек, чьё самосознание (ложное) оказывается, однако, настолько развитым, что способно самостоятельно открыть истину[53].

4. Идеологи просвещают народ относительно его чаяний и ценностей, сообщая ему учение о самом себе.

5. Далее следует борьба за «возрождение», обретение независимости и прочих благ, и в конце — счастливое возвращение в Золотой век, но с прибытком: нация обрела самосознание и больше не позволит себя так просто объегорить[54].

Здесь мифы кончаются, и начинаются несовпадения националистической теории и националистической практики. Особенно резко это проявляется в трех моментах: с соответствием исторической правды национальному мифу (проблема «исторической достоверности»), с определением границ нации («проблема идентичности») и с формой желаемого национального удовлетворения (она же «национальная идея»). Нетрудно видеть, что эти три проблемы аккуратно охватывают прошлое, настоящее и будущее нации.

Начнем с последнего. Известно, что одним из популярных вариантов национального самоутверждения является создание собственного независимого государства. Однако он далеко не единственный: не менее часто национальное чувство присваивает своей нации право распоряжаться судьбой других наций — или империалистически, или в форме завоевания привилегированного положения для данной нации в одном, а то и в нескольких, государствах (типический случай — «национализм диаспор» или близких к ним по положению национальных меньшинств). Иной раз ярко выраженный национализм спокойно относится к формам политического бытия. Не предполагающим суверенитета — таким, например, как пребывание в составе большой многонациональной империи[55] или добровольное подчинение признанным мировым лидерам[56]. Наконец, существует нигилистический национализм, ищущий самоутверждения не столько в построении чего бы то ни было «своего», сколько в разрушении «чужого»[57]. К тому же цели националистического движения могут ещё и меняться со временем: любая конкретная «программа» здесь является чем-то вторичным по отношению к национализму как таковому. Грубо говоря, это «повод, а не причина». Теоретики «национальной идеи» этот момент, как правило, игнорируют — и правильно делают. Есть нехорошая закономерность: чем точнее обозначены цели «национального возрождения», тем вероятнее неудача. Это не значит, что «национальной идеи» вообще не должно быть. Просто идея не есть программа. Национализм — не столько «учение», сколько особое устройство взгляда: «национальная идея» — не картинка, а окно, сквозь которое смотрят на мир, выискивая там интересное для «национального интереса»: хороший националист видит свой интерес везде. Поэтому интенсивные поиски «национальной идеи» — очень плохой признак. Если на эту тему много говорят и пишут, это означает одно из двух: либо этой идеи нет и неизвестно, где её взять, либо она есть (но через предлагаемое окошко «ничего не видно» или её почему-то стыдятся, как стыдятся рассматривания «неприличностей»). Но вообще-то идеальная форма бытования национальной идеи — секрет полишинеля: то, о чём все причастные прекрасно знают (ибо видят) и молчат[58].

Ещё сложнее обстоит дело с «идентичностью». Все попытки решить эту проблему на вербальном уровне обычно только смущают умы. Более того: любой «внешний» взгляд на любую конкретную нацию (предполагающий какие бы то ни было «определения» таковой) оказывается прямо противоречащим националистической практике.

Националист, как правило, не может — и более того, не хочет — ответить себе и другим на простейший вопрос о границах «своего народа» (например, о том, «кто может называться немцем» или «кто такой еврей»). При этом все предлагаемые со стороны дефиниции («немец есть то-то и то-то»), как правило, яростно отвергаются — причём тем яростнее, чем сильнее в человеке «национальное чувство». Возникает ощущение, что «критерии суждения» в этом вопросе не просто не вербализуемы до конца (это было бы полбеды), но ещё и подвергаются активному вытеснению, причём подобное вытеснение является важным признаком наличия национального чувства[59].

Если же посмотреть на «само дело», то признаки национальной идентичности могут быть сколь угодно ничтожными и случайными, и этого оказывается вполне достаточно для практических целей. В том числе и таких серьёзных, как этническая чистка: библейская ситуация с «шиболетом»[60] является в некотором роде типической. В крайнем случае, в ход идет чутье, т. е. невербализуемое ощущение «чужого» — и это работает.

Подобная ситуация связана с принципиальной неделе-гируемостью посторонним (в данном случае «независимым наблюдателям») важнейшего права «национально-сознательного» индивида: права судить, кто может и кто не может принадлежать к нации. Очевидно, что право включать или не включать кого-то в группу есть власть, причём власть в самом прямом и непосредственном её виде — как право исключать из группы, осуществлять остракизм. «Этническая» власть — это право каждого судить о каждом, причём право неотъемлемое, есть не что иное, как народовластие, причём в его самом чистом, «естественном» виде. Передоверять такое право «теоретикам» и их теориям означало бы не что иное, как утрату того самого «самостояния», к которому нация так стремится. Едва ли Ренан в своём известном высказывании («нация — это ежедневный плебисцит») имел в виду эту сторону вопроса — но здесь оно как нельзя к месту.

Возникает, однако, вопрос: а насколько объективны такие суждения? Сама идея «народовластия» в нашем понимании этого слова слишком тесно связана с произволом, чтобы не предположить здесь подвоха (наподобие «будем считать принадлежащим к нации N всех, кого приняли в нацию N всенародным голосованием»). Однако здесь не то: «национальное чувство» всегда претендует на объективность. Суждение о «своём» и «чужом» имеет ценность тогда и только тогда, когда оно выражает не личную волю судящего (мало ли кого мы склонны записывать в «свои» по доброте душевной, а в «чужие» — по злобе), но реальность. Демократия предполагает не коллективное своеволие, а коллективное усмотрение истины, где коллективность является критерием истинности взгляда: то, что все видят одинаково, то и верно. Разумеется, это утверждение правильно не для всех истин, но демократия и не является универсально применимой. Важно отметить, что такие сферы есть. И не потому, что существуют вопросы, в которых равно компетентны все (это не так), а потому, что в этих вопросах высказывается не «личное мнение», а нечто большее. Поэтому вся критика демократии как практики учета случайных мнений невежественной массы бьет мимо цели: всё дело состоит в том, что в некоторых вопросах суждение высказывает не отдельный человек, а некая превосходящая его сила, куда более компетентная «по части гражданской добродетели».

Теперь обратимся к тому, что же именно фиксируется в подобном суждении. Большинство теорий «национальных чувств» так или иначе ориентируются на идею «национальных особенностей», которые якобы и являются предметом интереса националистов. Отсюда следует обычная (и абсолютно бессмысленная) критика национальных чувств, суммируемая в избитой фразе: «нельзя же ненавидеть за цвет кожи и форму носа». Эта благоглупость, разумеется, смешна: сам по себе шиболет не является предметом любви или ненависти. Национальные чувства связаны не столько с рефлексией над собственной «особенностью» (это удел теоретиков), сколько с острым переживанием границы между «ними» и «нами».

Следует подчеркнуть, что особенность и отграниченность — совершенно различные явления. Когда мы говорим, что нечто отличается от всего прочего, мы далеко не всегда проводим границу между «этим» и «тем». И не потому, что переход от «этого» к «тому» совершается плавно (как между оттенками одного цвета): он может быть сколь угодно резким. Главное — в том, что этот переход ничем не затруднен. Ты делаешь один шаг и оказываешься в совсем другом месте — важно, что этот шаг делается легко и просто.

Граница — это совсем другое. Прежде всего, наличие границы не предполагает, что она разделяет разные вещи. По обе стороны границы может находиться одно и то же. Важно лишь то, что границу трудно пересечь. Это — главное (а по существу единственно важное) свойство границы. Если рассуждать более формально, границу можно определить как место, где пресекаются цепи причинности'. процесс, захватывающий всё по одну сторону границы, не продолжается по другую её сторону. Например, граница физического тела — это то место, на которое «натыкается» другое физическое тело в своём движении. В более сложных случаях мы видим, что процесс может продолжаться и по ту сторону, но замедлившись, ускорившись или изменив своё направление. Все эти случаи иллюстрируют главное: граница имеет отношение не к материи и пространству, а ко времени.

Так вот: две нации могут ничем не отличаться друг от друга, кроме самого факта наличия границы между ними. Эта граница может быть обозначена минимальным набором маркеров — достаточно пары столбов и кое-как проведенной межи. То есть — нескольких общеизвестных шиболетов, позволяющих отличить «своего» от «чужого» в ряде общезначимых ситуаций. При этом шиболет может не иметь никакой «культурной ценности»: достаточно того, что он позволяет различить «своё» и «чужое».

Поэтому пресловутые «этнические различия» (на описание и изучение которых потрачено столько сил и времени) в самых важных, критических ситуациях значат не больше, чем униформа солдат сражающихся армий. Разумеется, мундиры должны чем-то различаться — чтобы в случае чего не подстрелить «своего». Однако это и всё: никакой «сущности» (например, «уникального народного духа») за ними, как правило, не стоит. В конце концов, можно очень высоко оценивать себя как нацию и быть не в восторге от своих «отличительных особенностей» — например, скептически оценивать собственную национальную культуру, не считая её значительным достижением. Как показывает практика, по-настоящему успешная нация вообще не нуждается в «охране национальных различий». Например, современным американцам их национальный успех заменяет «национальные отличия» от других народов. В некотором смысле он и является их главным (а может быть, и единственным) отличительным признаком: эта нация осознает себя как «успешный народ», «народ-победитель-всего» (America Is One). Можно даже сказать, что во всяком лидерстве сейчас есть «что-то американское» — и этого довольно. Что касается «национальных особенностей» (типа любви к бейсболу и кетчупу), то американец-патриот вполне способен иронизировать над таковыми in toto[61] — что отнюдь не мешает ему регулярно поднимать американский флаг над собственными домом. Напротив, тщательное поддержание «национальной самобытности» зачастую свидетельствует об угасании национального духа — например, в том случае, когда «самобытность» превращается в товар. Достаточно вспомнить некоторые народцы и племена, для которых пресловутая «самобытность» является просто-напросто единственным пользующимся спросом товаром: глиняные кувшины, поделки из перьев, деревянные божки, превращенные в сувениры и выставленные на туземном базаре за пару долларов, — всё это, очевидно, отнюдь не является проявлениями «могучей силы национального духа», а, напротив, свидетельство его капитуляции перед обстоятельствами.[62]

Теперь, наконец, обратимся к проблеме «национального мифа».

Разумеется, всем хорошо известно, что большая часть любой национальной истории — как в отношении Золотого века, так и по поводу вражьих происков — просто-напросто выдумана самими же националистами. Однако проблемой это не является: в момент подъема национальных чувств такие мелочи, как соответствие или несоответствие мифа каким-то там «фактам». Настоящие проблемы возникают потом, после «национального освобождения» — особенно если это было настоящее освобождение от власти другого народа. Очень часто выясняется, что самой желанной культурой для освободившейся нации является как раз культура тех супостатов, от владычества которых он так стремился освободиться. Те же индусы поступили довольно честно, оставив в качестве государственного языка многонациональной и многоязычной страны английский — а не попытавшись, например, возродить санскрит. У ирландцев возрождение гэльского превратилось в унылый фарс, продолжать который расхотелось ровно тогда, когда всем стало окончательно ясно, что независимость Ирландии достигнута.

То же самое происходит и с культурой в целом: она начинает строиться как раз по образцам культуры «угнетателей». Особенно интересны в этом смысле «особые случаи», типа израильского, где общий фон «национального строительства» (например, успех иврита) был фундирован немаловажным обстоятельством: люди, бежавшие «из Европы», приехали на Святую Землю для того, чтобы построить там не что иное, как Европу же, но только «маленькую Европу для евреев». Однако ведь и независимая Индия проектировалась как «Англия для индусов» (разумеется, в том понимании «Англии», которое было у индийских интеллектуалов), Ирландия — как «Англия для ирландцев», и так далее. Модель национального успеха обычно берется не из «глубин народной души» (где её, впрочем, и не ищут), а как раз из преодолеваемой (а по сути — принимаемой в качестве образца) культуры. «Победители дракона» в глубине души мечтают сами стать драконами.

Гурт. Пролегомены к аналитике национального

Одним из главных источников проблем в изучении наций и национализма является характер её отношений со своими обычными спутниками — такими, как свой язык, территория, культура и проч.

Если «наивное» понимание нации попросту полагает всё вышеперечисленное «признаками», естественными атрибутами нации, то современный этнономинализм de facto полагает их побочными продуктами «национального активизма», нужными для достижения каких-то третьих целей (типа построения капитализма в одной, отдельно взятой стране). Мы же намерены рассматривать «национальные атрибуты» не как «неотъемлемые признаки», но и не как случайные следствия безличных процессов, но как национальные достижения, или трофеи. Расселиться и занять собой территорию, создать национальный язык (отличающийся от других языков и единый в себе), построить национальную культуру — всё это относится не к «неотъемлемым атрибутам», а именно к списку успехов. Разумеется, совсем неуспешные народы просто не выживают — поэтому народы, не имевшие никаких успехов, не оставляют следов в истории. Однако иные из них могут настолько преуспеть в каком-то одном отношении, что позволяют себе не обращать внимания на другие. Так, всем нам хорошо известно, что некоторые народы не обладают своим особым языком, четко очерченной территорией, самобытной культурой, видимыми антропологическими различиями и так далее — и тем не менее являются именно нациями. С другой стороны, люди, принадлежащие одной нации, могут отличаться внешне, разговаривать на разных языках и так далее. Все перечисленные выше призы и трофеи имеют лишь одну общую черту: они не могут быть приобретены быстро. Как правило, на то, чтобы расселиться по новой территории, создать национальный язык, собственную культуру и так далее, уходит жизнь нескольких поколений. Более того: живущие здесь и сейчас представители народа могут даже не осознавать, что именно с ними происходит и куда идет дело. С их точки зрения, они «просто живут», т. е. решают практические задачи по обустройству своего быта — ну или, в лучшем случае, своих детей. Ситуация, в которой они находятся, воспринимается ими как данность: «так уж получилось, что мы здесь живем», «вроде бы дела пошли на лад», «что-то идет не так», etc. Разумеется, люди влияют на глобальную ситуацию — но далеко не всегда осознают это. Эти «длинные периоды времени», превышающие человеческую жизнь — и уж тем более человеческие представления о прошлом и будущем, — мы будем, вслед за «анналистами», называть Большим временем. В дальнейшем мы будем рассматривать «народ» как совокупность людей, конкурирующую с другими народами (другими такими же совокупностями людей) в Большом времени — т. е. как субъект конфликта, протекающего в Большом времени.

Сами по себе сферы межнациональной конкуренции известны: это прежде всего демография, а также геополитика и геоэкономика: каждая нация стремится быть многочисленнее и богаче других наций, занимать большее (и более удобное для жизни) пространство и т. п. Важно понять, что имеется в виду, когда мы говорим о Большом времени применительно к нации. Имеется в виду «историческое» время, исчисляемое сроками жизни поколений. Очевидно, что на таких исторических промежутках бессмысленно говорить о конкуренции между конкретными индивидами. Однако конкурентные процессы в больших временных масштабах вполне наблюдаемы.

Соответственно, «народы» можно определить в качестве субъектов этих процессов, т. е. как макроконкурентные группы. Слово «макро» здесь обозначает не столько численность нации (бывают и очень малые народы), сколько масштаб процессов, в которые они вовлечены. Даже небольшая группа людей, принимающая самостоятельное участие в глобальных процессах, есть полноценный народ. Далее, следует отличать самостоятельное участие в длительных («больших», «медленных») процессах и самостоятельность (или даже задействованность) в текущей политике, т. е. в процессах «быстрых». Из первого автоматически не следует второго. Народ, «просто живущий» на какой-то территории — и, может быть, весьма успешный по меркам Большого времени — может никак не проявлять себя во времени «малом». Например, земледельцы, живущие в какой-то местности, могут столетиями страдать от набегов кочевников, которые нападают на их селения, грабят, жгут, насилуют, уничтожают урожай и т. д. При этом земледельцы могут относиться к кочевникам как к стихийному бедствию, с которым «ничего не поделаешь».

Может показаться, что земледельцы смирились с ситуацией. Однако в масштабах Большого времени они активно теснят кочевников: рождаемость среди земледельцев выше, пастбища постепенно распахиваются под пашни и т. д.

Но бывают ситуации, когда действий в Большом времени оказывается недостаточно. Например, те же кочевники могут причинять слишком значительный вред: народ просто не успевает восстановиться, восполнить нанесенный ущерб. В таком случае у него есть альтернатива: постепенно сдавать позиции в Большом времени или начать отстаивать себя в «малом времени» — например, создавая оборонительную систему, окружая себя рвами и частоколами, организуя боевые дружины и т. д. Все эти мероприятия — громоздкие и затратные — возможны, однако, только в том случае, когда жители начинают осознавать себя именно в качестве нации. Такое осознание не дается сразу: требуется определенный уровень понимания ситуации, достижимый далеко не всегда и не во всех случаях. Но если уж он достигнут, народ начинает совершать поступки, нужные не только и не столько конкретным людям, сколько народу в целом.

Обычно подобная мобилизация наблюдается в критических ситуациях — например, во время войны. Однако есть способы сделать её постоянным фоном существования народа, озаботить народ задачами глобальной конкуренции. Совокупность этих способов, приводящих к постоянной мобилизации народа, и есть национализм. И любой народ, активно заботящийся о собственном будущем (т. е. соразмеряющий свои действия с Большим временем), уже можно считать «нацией». Обычно максимальную заботу о будущем проявляет социальная верхушка, элита, которая состоит из людей «долгой воли» и занята не трудом, а удержанием власти над подданными и защитой от внешних посягательств. Поэтому свойства нации приобретает в первую очередь она, что и естественно[63]. В этом смысле новоевропейскую нацию можно понимать как расширенную аристократию, чьи права и обязанности распространяются на весь народ. Остается понять, как это стало возможным. Что случилось в Европе в XVII–XVIII веках, помимо распространения самого слова «нация»? Ответ таков: в это время было совершено своего рода переоткрытие национализма — а именно, он был впервые в истории реализован в поле политики.

Политика в европейском смысле этого слова — уникальное явление, не имеющее прямых аналогов в других культурах. Речь идет о наборе практик, позволяющих отдельным частным людям, в том числе бедным, худородным и не допущенным в элиту, влиять (или хотя бы пытаться влиять) на принятие решений сколь угодно высокого уровня. В большинстве культур подобные возможности были жестко табуированы. Всё, связанное с властью, проектами, будущим как таковым, оставалось в ведении элиты. Соответственно, массы были отсечены от каких бы то ни было решений — и даже мыслей на подобные темы. Неудивительно, что исследователи традиционных обществ отмечали поразительное безразличие «народных масс» к вопросам подданства, власти и так далее. Средневековому крестьянину было в высшей степени безразлично, под чьей властью он находится и в какой стране живет — если только его не трогали. «Политический человек» Нового времени к таким вопросам, как минимум, неравнодушен.

Основная тема националистической мысли такова: что мы можем сделать сейчас, чтобы наш народ (пусть даже в лице наших отдаленных потомков) выиграл в глобальной игре, ведущейся в Большом времени? В таком случае национализм можно определить как доктрину, которая утверждает, что макроконкурентная группа должна иметь возможность принимать участие в микроконкурентных процессах, прежде всего в текущей политике. Национализм проецирует отношения, имеющие место быть в Большом времени, на «малое», «человеческое» время. Нация начинается там, где думают глобально (или о глобальном, «на столетия»), а действуют локально (здесь и сейчас, но имея в виду дальние цели). Тут становятся возможными националистические фигуры речи — например, ходовое «без собственной национальной государственности мы не можем надеяться на сохранение генофонда, языка и культуры нашего народа». Здесь утверждается прямая зависимость процессов, происходящих в Большом времени (например, «сохранение генофонда») от текущих процессов «малого времени» (обретение «национальной государственности» здесь и сейчас), а сама проекция осуществляется через поле политического дискурса.

Очевидно, что эта проекция требует какого-то проектора. Здесь вступает в силу конструктивизм: для того чтобы соединить две «естественные» вещи (Большое время жизни народа и «малое» время жизни конкретного человека), требуется нечто искусственное — т. е. «националистическая машина», которая систематически транслирует первое во второе. Эта машина и называется «национализмом». «Национализм» есть особый общественный институт (наподобие «церкви», «правовой системы» и так далее). О том, как именно устроена эта машина, можно рассуждать долго, а мы ограничены рамками статьи.

В заключение — два любопытных вопроса. Во-первых, является ли националистическая проекция Большого времени на «малое» время отдельного человека единственно возможной? Отнюдь нет. Самая известная проекция Большого времени на человеческую жизнь осуществляется не национализмом, а религией. За исключением особого случая иудаизма, в котором «национальная» и «религиозная» проекции совпадают, монотеистические религии являются конкурирующими с национализмом системами проекций. Они позволяют индивиду вписать свою жизнь в Большое время помимо «дел народа» — например, через участие в «работе спасения», как индивидуального, так и всеобщего. Поэтому очень не случайно, что Великая французская революция была одновременно и националистической, и антиклерикальной: именно последнее обстоятельство сделало возможным формирование «французской нации». Это не значит, что между религией и национализмом не могут быть установлены более сложные, в том числе позитивные, отношения — однако это требует дополнительных усилий.

Второй вопрос — существует ли всё же разница между «нацией» и «этносом»? Опять же — да. Как правило, статус «этносов» получают группы, которые не были уничтожены или ассимилированы самоутверждающейся нацией, но которые не удалось сразу переварить, и с ними пришлось налаживать отношения, а следовательно, «давать им место» и как-то осмысливать их существование. На положение «этносов» также низводятся проигравшие нации, утратившие свои трофеи, но ещё способные отстаивать своё существование. Собственно, если «нация» определяет себя как «господствующую», то «этнос» — это оппозиционная структура по отношению к «нации»: он не столько утверждает свои долговременные интересы в «малом времени», сколько защищается от чужого самоутверждения. Обычная мечта любого «этноса» — чтобы его оставили, наконец, в покое. Но эта мечта обычно приводит к историческому поражению: «этнос» в эпоху господства агрессивных национализмов рано или поздно ассимилируется. В лучшем случае он сохраняет кое-какие внешние черты утраченной самости, как правило — в качестве коммерческого продукта. Грозный шиболет становится смешной и безопасной «матрешкой».

Заключение. Русская тема

Так что же происходит с русскими? Почему они никак не перейдут границу, отделяющую народ от нации?

Первый и самый очевидный ответ — так происходит потому, что русский народ был и остается жертвой антинациональной (сначала «интернационалистской», а теперь «толерационной») политики властей, проводившейся в течение очень долгого времени. Начиная с того, что русских лишили элиты (практически вся русская элита была физически уничтожена большевиками) и кончая изощренными мерами по разобщению народа, отсечению русских от власти и творчества, уничтожению знаний об управленческих практиках, запретом на политику и многое, многое другое. Сколько-нибудь полное и хотя бы относительно объективное описание того, что проделали над русскими и их самосознанием, заставило бы содрогнуться даже специалиста по допросам третьей степени.

Тем не менее мы сейчас не будем уделять внимание этим обстоятельствам — не потому, что они не важны, а потому, что они очевидны. Национальный гнет — «преестественная вещь» в истории, причём для того, чтобы его осуществлять, не обязательно, чтобы угнетатели относились к другому народу «на самом деле». Достаточно, чтобы они манифестировали своё отличие от него — то есть сами образовывали бы нацию, отказывая в этом угнетаемым[64]. Впрочем, в российском случае иноэтническое (нерусское) происхождение элиты является как минимум обсуждаемой темой — но, повторяю, мы сейчас не об этом.

Поставим вопрос так: есть ли что-то в русских национальных стратегиях, препятствующее росту национального самосознания даже в условиях открытого национального гнета, как сейчас?[65] Да, такая причина есть, и она довольно проста. Русские до самого последнего времени являли собой (не столь уж редкий в истории) пример народа, не очень-то преуспевающего в «малом времени», но очень успешно действующего на больших исторических промежутках. То, что в пределах дней и лет выглядит как пресловутое «русское терпение», в Большом времени смотрится совершенно по-другому.

Возьмем, например, два параметра, связанных с «малым» и Большим временем. Так, период с начала XIV и до конца XVIII века с точки зрения политического и культурного развития России был крайне неудачным. Однако между 1500-м и 1796 годами число великороссов (без украинцев и белорусов) выросло в четыре раза (с 5 миллионов до 20 миллионов человек), тогда как французов — лишь на 80 процентов (с 15,5 до 28 миллионов), а итальянцев — на 64 процента (с 11 миллионов до 17 миллионов)[66]. Примерно тот же порядок цифр получается, если сравнивать такие параметры, значимые в Большом времени, как прирост и освоение новых территорий, рост влияния, построение «нормированной» высокой культуры и так далее.

Так называемое «русское долготерпение» является выражением именно этой стратегии: вкладывать все силы в глобальный процесс выживания и расширения, даже не пытаясь действовать локально. Русские привыкли к тому, что, в конце концов, «все устаивается» к их пользе — нужно только подождать. Успешное развитие в течение столетий подтверждало эту интуицию: всё можно пережить, главное — выжить и вырастить детей. А там будет видно. За исключением периодов больших войн, система проекции долговременных интересов народа на действия конкретных людей просто не была востребована.

Фактически, именно «русское терпение» является главным препятствием на пути русского нацбилдинга. Можно даже сказать, что терпение (то есть готовность к «долгим путям») заменяет русским механизмы национальной мобилизации.

И до какого-то момента это работало. В настоящее время, однако, положение дел кардинально изменилось. В течение последнего века русские успехи сменились неудачами — достаточно посмотреть на те же демографические потери. Русских становится меньше, они живут всё хуже, и дела у них не ладятся. Причин тому, как уже было сказано выше, хватает, но главная — русских систематически обходят на малых временных промежутках, и нагнать уже не получается. Все беды случаются очень быстро, одна обгоняет другую, и «пережить» эти беды уже невозможно.

Однако сломать один из главных стереотипов русской системы выживания непросто. Первые, очень робкие движения массового «национального чувства» (пока что связанные с достаточно случайными обстоятельствами) ещё не «зацепились» за националистический миф. Однако можно спрогнозировать рост подобных настроений в относительно близком будущем. При этом большую роль в их развитии и осмыслении могут сыграть русские, оказавшиеся за пределами России: жители «новых независимых государств», эмигранты последней волны, а также — и это наиболее вероятно — «граждане мира», получившие хорошее образование… ну, хотя бы в том же самом старом добром Оксфорде, из чьих стен вышло немало пламенных борцов за счастье самых разных народов[67].

Краткий словарь терминов

БОЛЬШОЕ ВРЕМЯ. La longue duree, одно из центральных понятий исторической школы «Анналов». Имеются ввиду глобальные временные ритмы, в течение которых происходят незаметные изменения, не воспринимаемые с обыденной точки зрения как события: горообразование, эрозия почв, изменение расового и национального состава населения и т. п. Однако в Большом времени они являются именно событиями.

Переход от «малого» («человеческого») к «Большому» времени есть перевод взгляда (с «переднего плана» на «фон»), а не механическое увеличение «обозреваемого периода». Так, «Малое» и «Большое» время могут измеряться одними и теми же хронологическими промежутками. Например, «XX столетие» для политической истории — это время, в течение которого произошли две мировые войны, несколько революций и т. и. В Большом времени «XX столетие» — это эпоха взрывного роста населения в некоторых регионах Земли, изменение расового и национального состава населения Европы, etc.

Нетрудно заметить, что школа «Анналов» понимает процессы, происходящие в Большом времени, по образу и подобию природных, т. е. прежде всего как бессубъектные и неконфликтные. Мы считаем такое ограничение методологически не оправданным. В частности, мы определяем «народ» как «субъект Большого времени».

ГРАНИЦА. Образование, пресекающее цепи причинности. Процесс, начавшийся по одну сторону границы, не продолжается по другую её сторону. (Например, граница физического тела — это то место, на которое «натыкается» другое физическое тело в своём движении.) В более сложных случаях процесс может продолжаться и по ту сторону границы, но, замедлившись, ускорившись или изменив своё направление.

НАРОД. Субъект глобальных процессов определенного типа, происходящих в Большом времени (не менее времени жизни одного поколения). Народы конкурируют между собой за территорию, ресурсы, долговременное политическое и экономическое доминирование.

НАЦИЯ. Сообщество, способное действовать в малом («человеческом») времени (менее времени жизни одного поколения), осознающее долговременные цели народа и пытающееся способствовать их достижению своими действиями «здесь и сейчас» (прежде всего — своей политической активностью). «Состоявшаяся нация» обладает набором механизмов, позволяющим осуществлять такую проекцию. (Одним из таких механизмов является государство.)

ТРОФЕЙ. «Национальное достижение». Успешный результат действий народа, достижимый лишь в масштабах Большого времени (конкретно — более периода жизни одного поколения). К трофеям относятся: оккупация и освоение новых территорий; умножение численности населения; успешная ассимиляция других народов; достижение массового благосостояния; политическое, экономическое или военное доминирование в регионе; создание и массовое внедрение «высокого» («литературного») языка; создание полноценной национальной культуры и т. д. и т. п.

ШИБОЛЕТ. От Книги Судей, 12, 5–6, эпизод со словом «шиболет» (колос), которое не могли произнести ефремляне. Этническое различие, некогда незначительное, но — постепенно или внезапно — ставшее «вопросом жизнии смерти». Мы полагаем, что таков генезис всех (или почти всех) значимых этнических различий. При этом шиболет как различительный признак, как правило, обладает минимальной затратностью на его распознавание: это «цепляющая мелочь» — которая, однако, достаточно надежно маркирует границу «своего» и «чужого».

Умереть или помучиться? К спорам о либерализме, имперстве и русском национализме[68]

1

Русский национализм как идеология, претендующая на выражение русских национальных интересов, появился сравнительно поздно. Исторически он является ответвлением традиционной русско-патриотической идеи, а содержательно — её отрицанием. Это двойственное положение до сих пор недостаточно осознано, прежде всего — самими националистами. Заметим, что противоположная сторона понимает ситуацию куда лучше. Этим объясняется то растущее раздражение, которое вызывают у «патриотов» националисты, даже когда они говорят вроде бы «те же самые вещи», и уж тем более — когда они говорят что-то другое. Впрочем, раздражение — слабое слово: сейчас дело дошло до открытой ненависти. Например, широко известный Сергей Кургинян, всегда считавшийся пусть и левым, но «патриотом», открыто объявил русских националистов врагами, с которыми «шутки кончились», а началась война на уничтожение. То же, по сути, сказал недавно ещё более известный Александр Проханов, наш главный имперец и государственник. Несколько мягче пока высказываются другие патриотические деятели, но тенденция очевидна: вместо того чтобы благословить племя младое и влиться в ряды (или сойти в гроб), они намерены приложить все усилия, чтобы сознательный русский национализм, не дай Бог, не просочился в массы. Ради этого они готовы на всё, включая союз с властью, которую сами же считают предательской и воровской. Но за 282-ю статью, разгон русских демонстраций и репрессии против русского национального движения они готовы простить ей всё или почти всё. Проще всего было бы объяснить это глупостью, продажностью или скверным нравом наших оппонентов из патриотического лагеря. Однако такое объяснение имеет, скажем так, ограниченную применимость. Ладно бы Кургинян или Проханов, но многие из тех, кто сейчас клянёт националистов последними словами, были и остаются честными людьми, дорого заплатившими за свои убеждения. Стоит это учитывать — и относиться к их воззрениям если не уважительно, то хотя бы внимательно. Именно это я и попытаюсь сделать. А именно — попробую изложить идеологию «традиционного русского направления», как она видится с националистических позиций.

Я постараюсь рассуждать, насколько возможно, sine ira et studio, но всё-таки не sub specie aeternitatis, с которой все кошки серы.

2

«Русское направление» в политике, литературе и публицистике имеет определённую репутацию. Сформировалась она ещё во времена полемик западников со славянофилами, а сейчас её можно считать устоявшейся. Итак. Считается — справедливо или нет, мы рассмотрим ниже, — что «русскость» в политике неразрывно связана с такими ценностными установками, как (1) антизападничество и антимодернизм, выражаемые в форме радикального неприятия «вестернизации» и «современности», часто подкрепляемого морализаторством и религиозной риторикой; (2) антидемократизм, неприятие политики как легальной борьбы интересов, демонстративное отвращение к «парламентской говорильне», «фарсу выборов» и «так называемым правам человека»; (3) антиконсъюмеризм, отвержение потребительства и стремления к материальному достатку, уравнительно распределительные идеалы «для масс». Все перечисленные установки выглядят консервативными. Это не совсем верно: существует прогрессистский извод тех же ценностей. Немалая часть наших патриотов, особенно просоветски настроенных, испытывают искреннее отвращение ко всему «старому, реакционному, лапотному» и поют осанну советской науке, «Бомбе и Спутнику». Это не мешает им проклинать растленный Запад и молиться на гулаговскую колючку. Антидемократизм, в свою очередь, тоже бывает разный. Все патриоты, в общем, согласны с тем, что политики в западном смысле слова «нам не надо» или «мы к ней не способны». Но вот о том, что именно должно заменить политику, существуют разные мнения. Разумеется, чаще всего это выражается в любви к «сильной руке» и апологии авторитарно-диктаторской формы правления в форме неограниченной монархии или жестокой диктатуры. Но встречаются и патриоты-анархисты, мечтающие о естественной жизни на природе маленькими самоуправляемыми общинами. В общем, патриот готов найти что-то хорошее и в Сталине, и в князе Кропоткине, лишь бы только обойтись без партий, парламента и прочих «гадостей». Наконец, не стоит смешивать антиконсьюмеризм и социалистические симпатии. Да, немалая часть наших патриотов либо откровенно «красные», на худой конец — верят в какой-нибудь «несоветский, подлинно народный социализм» как в приемлемый способ народного жизнеустройства. Но есть и вполне «правые», почитатели Рейгана и Пиночета, при этом настаивающие на том, что народ не должен жить слишком хорошо, ибо это его «портит». Так или иначе, слово «потребительство» для них бранное — все они понимают его исключительно как «потреблядство».

3

Нетрудно заметить, что в подобной формулировке все эти ценности выглядят «отрицательными», начинающимися с «анти». Это некомильфо, поэтому «русская мысль» выработала свою специфическую терминологию.

А именно: первая ценность из вышеперечисленных (особенно в сочетании с третьей) обычно именуется «духовностью», вторая — «державностью» (или «государственничеством»), третья — «общинностью» (а с добавлением первой — «соборностью»). Сейчас, правда, эти слова несколько затёрлись и вышли из моды. Зато в словаре русских патриотов появились «антиглобализм» и «суверенность» (первое плюс второе, в отрицательном и положительном ключе). Если всё-таки попытаться обойтись без расплывчатых эвфемизмов, но при этом формулировать «патриотические» установки в позитивном ключе, мы получим: Единодушие, Единовластие, Единообразие. Именно эти ценности и стоят за отрицаниями. Читатель-либерал, добравшись до этого места, наверное, впервые поморщится: его царапнет слово «позитивно», поскольку в указанных ценностях он не видит ровно ничего привлекательного. Националист, напротив, поднимет бровь — именно потому, что не усмотрит в этом ничего дурного. В самом деле, разве националисты не считают, что нация должна быть едина, по крайней мере, в главных вопросах? Разве они — противники сильной и эффективной власти? Наконец, единообразие в некоторых вопросах более чем уместно — например, единство языка и национальной культуры, равномерность развития страны, да и децильный коэффициент (отношение доходов 10 % самых богатых к 10 % самых бедных) в русском национальном государстве стоило бы понизить до пристойной величины. «И что же вам не нравится?»

Здесь необходимо остановиться и посмотреть, каким образом наши патриоты намерены реализовывать эти ценности. Начнём с единодушия. Я сказал — «единодушия», а не «единомыслия». Вопреки либеральным представлениям, патриоты вовсе не настроены антиинтеллектуалистски, нет. Напротив, патриоты обожают сложные интеллектуальные конструкции. Здесь важно другое — на каком фундаменте они их возводят. С точки зрения наших патриотов, они привержены идеям и ценностям, не являющимся результатом борьбы человеческих воль и намерений, а, так сказать, спущенным сверху. Источником этих ценностей может быть для них Бог, Откровение, Традиция, а также и — Наука. Лишь бы только эти идеи не были выработаны в ходе борьбы интересов. Всё, что связано с человеческими желаниями и волением — и грязно, и ненадёжно. Особенно это касается моральных норм. Для патриота они незыблемы и абсолютны, им необходимо следовать любой ценой. Консерваторы любят, конечно, повздыхать о нравственной чистоте далёкого прошлого, когда юноши беспрекословно слушались старших, девушки хранили невинность до брака и все поголовно боялись Бога и почитали Государя. Но и советофилы, преданные читатели Стругацких, мечтают примерно о том же самом, разве что в технократическом антураже: вместо высоконравственных пейзан в их мечтах витают строгие юноши, занятые исключительно радостями труда и познания.

Теперь о единовластии. Об «автократических традициях» российской государственности не писал только ленивый. Не будем даже спорить: демократии в России никогда не было. Однако интересен сам ход мысли: если мы никогда не делали чего-то, не нужно и начинать, «нам не дано». Но это крайне сомнительная идея. Если бы её придерживались те страны, которые сейчас вовсю наслаждаются благами демократии — начиная от старых национальных государств Европы и кончая новейшими, образовавшимися после распада СССР, — то, наверное, мир продолжал бы пребывать в благостном феодализме. Более того, первые демократические эксперименты были неудачными, а то и страшными: достаточно вспомнить Великую французскую революцию. Тем не менее именно демократия выжила и победила в мировом масштабе. Сейчас она успешно установлена практически везде — даже в тех странах, чьи автократические и антидемократические традиции не уступают российским. Скажем, какая-нибудь Монголия никогда не считалась «землёй свободы», скорее уж наоборот. Но сейчас на исторической родине Чингисхана установился устойчивый демократический режим, при котором эта страна стала стремительно развиваться… Возможно, конечно, что русские менее способны к свободе, чем монголы, но это ещё нужно доказать — хотя бы попробовав. Но в России не было произведено ни одного сколько-нибудь масштабного демократического эксперимента, включая пресловутые «лихие девяностые», которые были временем торжества чего угодно, но только не демократических институтов. И тем не менее «неспособность русских к демократии» является для наших патриотов чуть ли не символом веры.

Далее. Антидемократизм наших патриотов совершенно не подразумевает популярного в западных консервативных кругах аристократизма и культа «благородного сословия». Напротив, представителей «русского направления» отличает редкое отвращение ко всем проявлениям аристократического духа (даже когда они утверждают обратное). Это видно хотя бы по тому, что в этой среде отнюдь не приветствуется культ старой русской наследной аристократии (боярства), да и к дворянской России они относятся подозрительно. Любимые исторические фигуры для мыслителей и публицистов «русского направления» — это прежде всего истребители знати — откуда растут ноги у культа Ивана Грозного и Сталина. Чаемая ими иерархия — это иерархия начальников-назначенцев, слуг государевых, не имеющих никаких врождённых достоинств или наследственных прав, сословной гордости или длинной родословной, вообще ничего, кроме временно данной им власти. Все «князья» должны быть слеплены из грязи и только из грязи. Столь же специфичен патриотический «монархизм». Фигура «вождя», «монарха», «генсека» (то есть верховной власти, сосредоточенной в одном лице и подчинённой «идее» или лично Богу) не венчает собой пирамиду власти, а создаёт её из себя. Верховный правитель — не первый среди равных (как это воспринимается на Западе), а хозяин «государевых рабов».

Итак, единовластие понимается патриотами исключительно как «вертикаль власти», то есть иерархия назначенцев. Управление обществом должно быть возложено на чиновников, назначаемых другими чиновниками. Во главе всей иерархии стоит первое лицо, «отец отечества», тоже назначаемый, но уже не людьми, а самим Богом, или, как минимум, Великой Идеей. Идея эта, впрочем, при всём своём величии не так уж и сложна. Это внешнеполитическое могущество страны, нужное не для каких-то меркантильных целей, но исключительно для «удержания всего мира» (или хотя бы самих себя) от щупалец Запада, всемерное противостояние Западу во всём, и прежде всего — в области «смути-тельных идей» и всяческих «соблазнов». По этой же причине патриотам, как правило, не везёт с партстроительством. Вообще-то патриот, как правило, не прочь возглавить какую-нибудь могучую партию или хотя бы состоять в таковой. Беда в том, что он, как правило, ощущает партию как нечто временное и не имеющее самостоятельной ценности, нужное только для захвата власти. «Ужо мы придём к власти и всё это безобразие сразу запретим».

Оборотной стороной того же свойства является почти органическая невозможность для патриота быть врагом режима, каким бы этот режим ни был и как бы он этих самых патриотов ни давил. «Русский патриот» склоняется перед режимом при малейшем признаке заинтересованного внимания с его стороны или хотя бы с появлением надежды на то, что режим смягчит свою антинародную политику. Неудивительно, что любой российский режим предпочитает иметь своим главным врагом именно русских патриотов, а более опасных противников ими запугивать. Эта несложная схемка работает с неизменно превосходным результатом.

И, наконец, кое-что про «потреблядство» и его противоположность. Русско-патриотический антиконсьюмеристский идеал состоит в том, что народная жизнь и быт должны быть приведены к общему знаменателю, прежде всего стилистическому — никто не должен слишком выделяться на общем фоне, кроме, разве что, «государевых людей», которым может быть позволено многое. Уровень жизни масс должен быть не совсем уж низким (чтобы люди не перемёрли и не разбежались), но и не высоким, чтобы жизнь мёдом не казалась.

На этом стоит заострить внимание. Все западные критики потребительского общества утверждают, что потребительство и качество жизни — разные вещи, но никто не проповедует ту идею, что народ должен жить бедно и скудно. Для мыслителей же «русского направления» именно отсутствие материального достатка, нищета и скудость, нехватка самого необходимого и решительный запрет на всё сверхнеобходимое («роскошь») представляются огромной ценностью. Более того — ценностью нравственной и даже религиозной (очень часто тут вспоминают «идеалы православного нестяжательства»). Важнее, впрочем, другое. Для патриота совершенно очевидно, что народ должен не только жить скромно, но и быть нагружен тяжёлой, беспросветной работой. На худой конец, патриот может желать русским «достатка» (в смысле — не умирать с голоду и не мёрзнуть зимой), самые смелые даже способны произнести слово «зажиточность». Но вот от идеала тяжёлого, ломающего жилы народного труда они отказаться не в состоянии. Патриот ещё способен пожелать народу сытой жизни — но не жизни, свободной от труда, жизни праздной. Нет, надо вкалывать, иначе никак нельзя. Иначе народ разбалуется, захочет странного и уйдёт от своего исторического предназначения. При этом, чем конкретно нагружать народ — не так уж важно. «Надо как в армии» — убирать ломами снег, и не чтобы убрать, а чтобы солдатики устали до полусмерти. Эта идея кажется любому психически здоровому человеку настолько дикой и отвратительной, что в неё сложно поверить. Неужели наши радетели за русский народ хотят для него именно этого? Не клевещет ли на них автор? Что ж. Я мог бы привести огромный массив текстов «патриотических» публицистов, в которых они проповедуют именно это, но ограничусь лишь большой цитатой из интервью Проханова[69], где эти идеи выражены вполне ясно. Замечу только, это «проходной» текст, не вызывающий у привычного читателя ни малейшего удивления, — это именно что общее место.

«[…] Вторая важная технология — это вброс в народ, сирый, обездоленный, обессмысленный, безработный, рассечённый народ, вброс в него общего дела. Народ должен быть нагружен имперской работой, народу опять необходимо дать имперское “домашнее задание”. Ведь все эти годы, пятнадцать лет, народ был разгружен, он был лишён этой огромной задачи, имперской задачи, той задачи, в недрах которой и формировался этот народ. Наш народ формировался не на дискотеках, не в ночных клубах, не на “днях города”, не на мыльных операх, он формировался в гигантской имперской работе, включавшей в себя строительство, войны, оборону, заселение пространств, добывание руд, создание новых технологий, новых идеологий, выработку новых элит. И в этой работе, к которой он привык, этот народ размножался, строил семьи, строил супергорода, совершал суперисторические подвиги, создавал великую цивилизацию. А когда народ разгрузили, народ почувствовал себя брошенным, оставленным, он перестал рожать, он перестал трудиться, он перестал любить, он перестал видеть солнце, он перестал радоваться блеску оружия, он перестал радоваться красоте женщин. Одним словом, народ должен быть опять нагружен большой имперской работой. Это, конечно, работа и по строительству суперстанций и марсианских проектов, но и работа по написанию книг, по созданию новой элиты, по созданию государственности. Сама государственность и есть та общая работа, то общее дело, частью которого является кораблестроительство, создание флота, оживление Северного пути, прокладка новых магистралей, создание новых силиконовых долин и прочее, прочее. Как только это общее дело будет вброшено в народ, для реализации общего дела потребуется колоссальное количество работников.

[…] Народ, брошенный на это общее дело, на эту верфь, он, в контакте с этим общим делом, вернёт себе утраченную пассионарность. Эта пассионарность и будет той самой энергией, включающей в себя энергию предшествующих исторических эпох, она будет питать пассионарность, наполняя её конкретным сегодняшним содержанием». Тут всё сказано. Sapienti sat.

4

В настоящее время самым адекватным выражением патриотического дискурса стоит признать так называемое «имперство», то есть представление о том, что самым подходящим строем для России является автаркический автократический режим консервативно-социалистического типа, соединяющий в себе черты всех российских автократий, от Грозного до Сталина. Один мыслитель почвенного толка удачно назвал соответствующий идеал православным монархоболъшевизмом. Но, естественно, «возможны варианты». Так или иначе, с данным комплексом представлений знакомы — и используют его в своих целях — разные люди с очень сильно отличающимися воззрениями, начиная от кабинетных мыслителей и кончая политиками первого уровня.

Более того, при обсуждении этих вопросов многие идейные разногласия отступают на второй план: практически все люди, хоть каким-то образом причастные к «русскому направлению», разделяют представления и даже симпатии, свойственные комплексу в целом. Убедиться в этом несложно. Если побеседовать с каким-нибудь национал-сталинистом, искренне уверенным, что советский строй выражал чаяния русского народа, он, скорее всего, признается в симпатиях к московским царям «покруче», к Ивану Грозному или Петру Первому. А яростный антикоммунист, почитающий Николая Второго святым мучеником, а Ленина и Троцкого — дьяволами во плоти, скорее всего, легко согласится с тем, что современный Запад загнивает, а какой-нибудь «народный социализм» с православным уклоном — вполне приемлемый вариант развития.

Это отлично понимается и политиками. Опять же, чтобы не копаться в примерах, позволю себе характерную цитату из интервью Александра Лукашенко, данное в те времена, когда он демонстративно «дружил» с Россией: «Все народы, составляющие Россию, и те, что желают дружить с Россией, развиваются в рамках одной цивилизации, для которой характерны уважение к человеку, соборность, общинность, духовность. Все мы отвергаем крайний индивидуализм и алчность, служение “жёлтому дьяволу”. Все мы не приемлем диктата чужой воли, разделения людей по имущественному признаку и разграбления общественного достояния».

Понятно, что реальные убеждения белорусского лидера, как минимум, сложнее. Но он прекрасно понимает, какие именно слова нужно произнести, чтобы произвести впечатление на людей «русских взглядов». Самое же интересное, что данную систему представлений разделяют и даже принимают и те, кто считает себя её идейным противником — например, большинство российских либералов. Правда, они относятся ко всем этим «общинностям» и «соборностям» с отвращением, но это не мешает им видеть в них «традиционные русские ценности» — из чего обычно делают русофобские выводы.

5

Остановимся на этом. И спросим себя: почему русский патриотизм приобрёл такую странную форму? Почему русские патриоты, по сути, отрицают базовые интересы того народа, именем которого они клянутся и за чьё счастье борются? Чтобы ответить на этот вопрос, напомню один распространённый в русских сказках сюжет. Какой-нибудь Иван-Царевич идёт по лесу и натыкается, скажем, на медведя. Он может его убить и даже собирается это сделать, но мишка падает перед ним ниц и молит: «не губи меня, Иван, я тебе ещё пригожусь!» Иван убирает оружие — а мишка впоследствии отрабатывает верным служением. Если всё ещё непонятно, приведу пример из классики советского кинематографа. В знаменитом фильме «Белое солнце пустыни» красноармейцу Сухову предлагают — «тебя как, сразу кончить, или желаешь помучиться?» На что Сухов отвечает — «лучше, конечно, помучиться».

Я уйду от вопроса, почему и как случилось, что российское государство — и более того, Россия как таковая — воспринимается русским народом именно как «человек с ружьём», который предлагает выбирать между «умереть» или «помучиться». Факт тот, что такое восприятие является определяющим для нашего внутреннего мироощущения. Соответственно, появились и идеологии, которые выражают готовность умереть или готовность помучиться. Первая ведёт своё начало от «западников» и сейчас развилась до россиянского «либерализма». Вторая — это «русский патриотизм» в описанном выше виде. Нетрудно доказать, что российское «западничество» никогда не было идеологией модернизации. Западническая программа всегда сводилась к идее уничтожения России и русского народа тем или иным способом. Самые гуманные варианты предполагали, что русские должны отказаться от идентичности, «содрать с себя шкуру» и стать другим народом, после чего, может быть, обретут свободу. Самые жёсткие — как, например, современный россиянский «либерализм» — предполагают, что русским лучше просто вымереть. Но, так или иначе, «западничество» предлагает русским смерть как избавление от вечных мучений и страха перед направленным на народ стволом «вертикали власти». «Лучше ужасный конец, чем ужас без конца». Патриотизм, напротив, начинается с согласия на «помучиться». Жить, любой ценой жить — а для этого нужно постоянно «пригождаться» тому, кто держит тебя на мушке. Причём не просто выполнять его приказания, а проявлять инициативу, предлагать всё новые услуги, мало кушать и много кувыркаться — потому что «Иван Царевичу» всё это может и надоесть, и он спустит курок. Так что нужно постоянно угождать мучителю, ластиться к нему, а ещё лучше — искренне его полюбить.

Теперь ответим на простой вопрос: отвечает ли такая форма патриотизма интересам русского народа?

Если принять, что единственной альтернативой является уничтожение русских как народа, то да: «лучше такая жизнь, чем никакая». Если же считать, что есть и другие варианты — например, отобрать у мучителя «вертикалку», сломать о колено к уйти на волю, то ситуация меняется. Появляется шанс на настоящую жизнь. Националисты — это те, кто стремится на волю. И считают, что рискнуть — стоит.

«Земля наша велика и обильна»[70]

Любит ли Слонопотам поросят? И как он их любит?

А. А. Милн, «Вини-Пух и все-все-все».

Территориальная целостность как ценность

Одним из самых распространённых обвинений, которые традиционно предъявляют националистам вообще и национал-демократам в особенности разного рода «охранители», «патриоты» и «крепкие государственники», является то, что-де русский национализм, реализуя свои чаяния, непременно вызовет «раскол страны».

Когда обвинителей спрашивают, как они себе представляют этот раскол, те обычно объясняют, что речь идёт об уменьшении территории России, в пределе — «до Московской области». Доказательствами того, что будет именно так, противники националистов себя обычно не утруждают, отделываясь фразами «это всем нормальным людям очевидно и обсуждать тут нечего — кто против России, те враги», после чего продолжают повторять на разные лады исходное утверждение, вдалбливая тезис в головы паствы, на уровне «кто за сохранение России — друг, друг, друг, кто за уменьшение России — враг, враг, враг». Это повторяется как мантра, вкручивается на уровне «мы за народ, они за мироедов», «четыре ноги хорошо, две ноги плохо», «солнечному миру — да-да-да, ядерному взрыву — нет-нет-нет». Такие мантры никакого смысла в себе не несут, зато хорошо служат для сплотки рядов. Приятно же быть за всё хорошее и против всего плохого.

Если в человечка, талдычащего про «границы Московской области», всё же вцепиться и потребовать хоть каких-то обоснований, он, после долгих мучений, скажет, что «если русские чего-то себе захотят, тогда татары отделятся» и «мы потеряем Кавказ». На вопрос о том, наш ли сейчас Кавказ и куда денутся отделившиеся татары, обычно следует ответ, что Кавказ является святыней и краеугольным камнем российской государственности, а татары уж такие хитрые, что найдут, куда деться и как навредить. В последнее время, впрочем, камлании[71] стали действовать хуже, и в охранительской среде начался лихорадочный поиск хоть каких-то аргументов. Некоторые записные патриоты, типа Калашникова или Кургиняна, с недавних пор рассказывают всем, что по территории Татарстана идут трубопроводы, и татары через это имеют возможность развалить нам всю нефтяную и газовую торговлю, а это становой хребет нашей государственности. Однако всем понятно, что беспокойство за состояние трубопроводов — это наспех найденный аргумент ad hoc[72], а не настоящая причина плясок вокруг «территориальной целостности». Даже если бы все трубы шли исключительно по территории русской России, наши имперцы-государственники точно так же ненавидели бы русских националистов, и точно так же орали про «территориальную целостность».

Но это бы ладно. Непонятно другое: почему сами националисты зачастую ведутся на навязываемый им тезис. То есть — начинают либо оправдываться, уверяя, что они и в мыслях не имели посягать на «территориальную целостность России», либо, наоборот, начинают «говорить назло», в стиле — «хорошо, если так, то отдайте нам нашу Московскую область». Но само утверждение, что охранители, имперцы и государственники охраняют и берегут «территориальную целостность России», никем не оспаривается, а принимается как данность.

В результате в голове благонамеренного обывателя возникает такая картинка. С одной стороны — русские националисты, желающие свобод, прав, хорошей и спокойной жизни и прочего «национального эгоизма». А с другой — суровые и мужественные Защитники Земли Русской. Которые защищают грудью просторы Родины. И, естественно, защитники просторов выигрывают в глазах публики. Просто потому, что порядка и хорошей жизни на Руси никогда не было, а просторы — вот они. Получается, что русские националисты хотят обменять то, что уже есть, на то, чего нет, и неизвестно, будет ли. От добра добра не ищут. Пусть нас, русских, давят, пусть у них на шее сидят, свесив ножки, братские народцы с ножичками, пусть у русских нет элементарных прав и свобод, пусть нищета, пусть безнадёга. Ведь так было всегда, правда? Зато у нас где-то есть область, которая по территории равняется четырём Франциям. Это хоть как-то утешает в нашей горькой нужде. А националисты хотят у нас отнять последнюю гордость и утешение. Ну не гады ли?

Меж тем, стоит разобраться, что же на самом деле защищают защитники «территориальной целостности» и так ли уж сильно они любят нашу землю.

Начнём с простого. Из чего состоит «территориальная целостность»?

Есть территория государства. Это и в самом деле ценность, причём вполне понятная, материальная. Земля — очень ценная вещь, ведь её больше не делают. Даже пустая и мёрзлая земля — ценность, и не только потому, что внутри у неё может быть нефть. А потому, что любую землю всегда можно подо что-то приспособить. В крайнем случае, помойку сделать — это тоже стоит немалых денег, особенно сейчас. В общем, земля, территория — это очень полезное имущество, и держаться за неё руками, ногами и зубами — вполне естественно.

Единство территорий, составляющих страну — тоже ценность. Тоже понятная и материальная. Потому что единство территории — это, попросту говоря, возможность проложить по этой территории коммуникации, не зависящие от чужой воли. Одно дело дорога или кабель, протянутая через свою территорию, и совсем другое дело — тянуть через соседа. Тут придётся от него зависеть, а это и неприятно, и невыгодно, и опасно. Кстати, сюда же можно отнести и единство юрисдикции, единство законов, действующих на территории государства. Если у нас имеются анклавы со своими порядками, сильно отличными от общегосударственных, то территориальное единство страны ощутимо от этого страдает.

Наконец, международное признание законности владения данными территориями. Тоже чертовски ценные вещи, кто бы спорил. Потому что если этого нет, то с пользованием территорией возникают проблемы. Советский Союз, например, всю дорогу был вынужден приплясывать перед маленькой Прибалтикой, умасливать и ублажать гордых латышей и эстонцев — поскольку международное сообщество не признавало эти территории законной собственностью СССР, а считало оккупированными. Это, в свою очередь, создавало советским немалые проблемы. И сейчас, к примеру, как бы не хотелось кавказолюбивым элитам РФ прикрутить к себе какую-нибудь Абхазию, но удержались на краю, ограничившись разумным компромиссом — «сделаем им независимое государство». Так же поступили и армяне, не посмев заявить, что Карабах — часть Армении. Потому что непризнание законности владения влечёт за собой неподъёмные издержки. Из чего видно, насколько дорогая это вещь — возможность не просто контролировать территорию, но и владеть ей по праву.

Теперь посмотрим, что из вышеперечисленного защищают защитники «территориальной целостности страны».

Если речь идёт о «нерушимости границ России», сообщаю проспавшим последние тридцать лет, что за эти годы оные границы неоднократно менялись, причём исключительно в сторону уменьшения. Власть, которая сейчас сидит в Кремле, села туда ценой потери трети территорий страны, в том числе населённых русскими людьми. Потом она неоднократно отрезала от страны кусочки, и эти кусочки отдавала другим государствам. Отдавали, отдают и собираются и дальше отдавать. При этом наши «имперцы», «патриоты» и «крепкие государственники» продолжают поддерживать существующий режим, а если его и критикуют, то не за это. Досадуют — да, но не более того. Многие даже говорят, что небольшие территориальные уступки только укрепили российскую государственность и ту самую территориальную целостность, так как сняли противоречия с сильными государствами типа того же Китая[73], который теперь умиротворён и на российские просторы больше не покусится. Не будем спорить с этим сомнительным тезисом, а пока просто зафиксируем: нерушимость границ, «ни пяди родной земли врагу» — к пресловутой «территориальной целостности» прямого отношения не имеет, разве что опосредованное.

Возникает логичное предположение: может быть, у нас имеются какие-то особо священные земли, которые отдавать нельзя, потому что это убьёт душу и гордость нации, и наши государственники заботятся именно о них? Есть земля, которую можно отдавать, и есть земля, которую отдавать нельзя? Вот имеется у нас такое «русское Косово», и его мы не отдадим никогда и ни за что, любой ценой удержим… Хорошо, но в таком случае покажите мне это наше русское «Косово». Впрочем, я знаю одну такую территорию — Курилы. Они стали «вопросом принципа», да. Но как раз Курилы-то… сами знаете, что позиция российского руководства по этому вопросу, как минимум, двусмысленная. То есть «острова наши, но торг уместен». Это, может, и лучше, чем «берите сколько унесёте», однако про «святую землю» рассуждать в таком контексте несколько неудобно.

С другой стороны, некоторые части Российской Федерации — Кавказ, например — не являются частью единого российского пространства. На этих территориях не действуют российские законы, на некоторых из них нельзя жить русским, потому что их там истребляют или холопят. Российское присутствие на этих территориях сводится к выплате этим территориям чудовищной по размерам дани, а также исполнению воли проживающих там народов. В обмен на это местные царьки говорят, что их государства являются «частью Российской Федерации». Хотя я с ходу могу назвать несколько куда более пристойных государств, которые в обмен на аналогичные блага тоже будут делать такие заявления. Да вот Приднестровье хотя бы лежит бесхозное. Предложите людям довольствие и права, аналогичные тому пакету, который дали кавказцам — они ж в Россию войдут, причём не шутейно, а по-настоящему. 4136 квадратов, прекрасный климат, лояльное население, чем плохо-то? Но нет, не берут-с. И не потому, что «далеко и границы нет». С калининградским анклавом тоже границы нет, но его пока держат.

Теперь — самое интересное. Все предыдущие рассуждения касались в основном темы границ. И совершенно не касались того, что лежит в этих границах. Скорее всего, дорогой читатель даже не обратил на это внимания, поскольку он приучен — всё теми же патриотами — принимать одно за другое.

То есть. Патриоты всё время беспокоятся о ГРАНИЦАХ российских земель. Возникает вопрос — а как они относятся к САМОЙ ЗЕМЛЕ? Любят ли они её, ценят ли, вообще — придают ли они ей хоть какое-нибудь значение?

Логично предположить, что люди, которым дорог каждый сантиметр российской границы, считают то, что заключено в этих границах, чрезвычайно ценным. Наверное, они любят родную землю — каждую речку, каждый ручеёк, каждую малую деревеньку? И, конечно же, они хотят, чтобы вся наша земля была «светло светлой и красно украшенной»? Наверняка наши охранители стоят в первых рядах экологических движений, они же — активисты обществ охраны памятников архитектуры, они рекультивируют наши истощённые земли и водоёмы, восстанавливают разрушенные монументы? Или хотя бы — постоянно говорят об этом?

Увы. Наши охранители границ проявляют редкостное равнодушие к тому, что эти границы окружают. Их совершенно не волнует СОСТОЯНИЕ той самой земли, за которую они так цепляются.

Например, практически все «охранители» открыто восхищаются советским методом хозяйствования, предполагающим разорение и уродование земли вообще и в особенности русской земли, земель Средне-Русской Равнины. Никто их них не возвысил свой голос по поводу подлинно потерянных русских земель — например, затопленных земель в долинах Дона и Волги. «Прощание с Матёрой» написал не имперец, дрожащий над каждым сантиметром драгоценной границы, а писатель-«деревенщик», относящийся к этим самым границам без всякого интереса.

Или вот. Имперцы-землелюбцы, например, вовсю восхищаются советской атомной программой. Между тем, «советский мирный атом» использовался в атомной войне против русской природы: в Советском Союзе практиковались так называемые «мирные ядерные взрывы», проводившиеся в основном на русских землях для «природоустроения». На территории СССР был произведено 124 «мирных» подземных ядерных взрыва, причём 81 из них был произведён на территории РСФСР, которую не щадили абсолютно. Мирным и военным атомом также долбили Казахстан, тогда ещё русский[74]. Все ситуации, когда ядерные взрывы повлекли за собой официально признаваемые государством «аварийные ситуации» (то есть ядерное заражение местности), произошли на территории России. Это потерянная земля в буквальном смысле слова. А ведь советская власть имела большие планы на атомное природопользование. Например, пресловутые повороты рек[75]: так, «советское руководство намеревалось при помощи 250 взрывов прорыть канал и соединить русла рек Печора и Кама, чтобы перевести попадающие в Северный Ледовитый океан воды Печоры в южные части страны, в Каспийское море». 250 ядерных взрывов на русской территории — это фактически ядерная война.

Если уж заговорили о поворотах, стоит вспомнить знаменитый «поворот сибирских рек», предполагавший коренное изменение самой природы России. Результатом которого должно было стать засушивание традиционных русских земель Севера и Центра. Этим «проектом века», остановленным, в том числе, ранними русскими националистами, большая часть наших «охранителей» не только не возмущается, но и восторгается — и говорят, что «из геополитических соображений» к нему неплохо было бы вернуться, чтобы хотя бы через это «вернуть себе Среднюю Азию», или хотя бы покрепче её к себе привязать.

Прошу заметить: сейчас я не обсуждаю народохозяйственную, коммерческую или пропагандистскую[76] ценность всех этих замечательных проектов. Я хочу подчеркнуть лишь одно: реализация подобных планов нанесла бы значительной ущерб русской земле — той самой священной Территории, ни пядью которой наши охранители не готовы поступиться и в торговле которой они обвиняют своих противников. По идее, у любого охранителя-землелюбца на стене должна висеть карта России с указанием зон радиоактивного заражения, мест открытой добычи полезных ископаемых, зон экологического бедствия, и так далее. Ведь это всё — прямой ущерб той самой территориальной целостности, за которую они готовы отдать всё, включая жизнь и свободу русского народа. Ну что толку от области, равной четырём Франциям, если половина её состоит из бывшего ядерного полигона?

Но нет, наших имперцев это вовсе не беспокоит. Более того, они готовы оправдывать любые преступления против русской земли «государственной необходимостью». «Надо было взрывать бомбы», «нужно электричество», «стране надо угля». Впрочем, когда дело доходит до земель нерусских, населённых другими народами, они становятся более отзывчивы: например, когда речь идёт о повороте рек, они готовы озаботиться судьбой Аральского моря. Но вот территорию русской России, особенно «Нечерноземье», они готовы целиком и полностью пустить на хозяйственные нужды, «на электричество».

Создаётся впечатление, что наши охранители любят не столько нашу землю, сколько её границы. Их волнует исключительно целостность колючей проволоки и контрольноследовой полосы.

Впрочем, как уже было сказано, и этими сокровищами они готовы поступиться. И к реальным территориальным потерям, внутренним (когда часть страны становится непригодной для проживания) и внешним (когда начальство по своей прихоти отдаёт куски земли другим странами) они относятся, в общем-то, с пониманием, ну или, по крайней мере, за сердце не хватаются. Как они хватаются за сердце, когда речь идёт о перспективах строительства русского национального государства.

Что же тогда они охраняют? И, кстати, от кого?

Итак, мы видим, что наши защитники «территориальной целостности страны» не слишком-то заботятся о территории как таковой. Даже если половина русской земли станет непригодной для жизни, но внешние границы останутся неизменными, они будут считать, что всё в порядке. Главное — границы, а что там внутри — «это наше внутреннее дело».

Впрочем, как я уже сказал, и к перекройке этих самых границ они относятся не то чтобы восторженно, но довольно спокойно. С одним условием: чтобы территории отходили другому государству, желательно сильному и авторитарному. Если так — тогда не жалко ни острова, ни косы, ни прочих мелочей. В конце концов, землицы у нас мно-о-огонько, чего ж не поделиться.

Эта святая уверенность, что уж чего-чего, а землицы у нас мно-о-о-огонько, является оборотной стороной «территориального мифа». О ней мы ещё поговорим, а пока вернёмся к вопросу о целостности.

Разделённые государства и их судьба

Если внимательно послушать и почитать речи наших защитников территориальной целостности, то выясняется, что они боятся не уменьшения наших земель, внутреннего или даже внешнего, а РАСКОЛА СТРАНЬЕ То есть — появления на «наших землях» ДРУГОГО ГОСУДАРСТВА. Населённого людьми, которые когда-то были российскими гражданами, но переставшими ими быть.

Однако если речь идёт именно об этом, то раскол страны у нас уже типа состоялся и бояться его уже как бы поздно. Причём не первый раскол. При большевиках Россия потеряла Польшу и Финляндию, после большевиков — всё остальное, за что столько боролась и на что положила столько сил. Россия окружена государствами, которые когда-то были её частью, и, соответственно, «бывшими нашими народами». Которые теперь от этой самой России только плюются и знать её, проклятую, не желают. Чего уж теперь-то блажить про целостность?

На это можно ответить следующее. Ну да, распад Российской Империи и потом Советского Союза — великие геополитические катастрофы. Но Россия хотя бы сохранила ядро: земли, населённые русскими. Пусть не все — поскольку русские теперь стали крупнейшим разделённым народом, и многие территории, русские даже по крови, теперь за кордоном., Но всё-таки большая часть русских осталась в России. И надо держаться за территориальную целостность государства руками, ногами и зубами, чтобы предотвратить раскол именно русской общности. Ибо если русский народ разделится на разные государства — это будет окончательная гибель всему и вся. На русской истории можно будет ставить крест.

Так ли это? Давайте посмотрим на пример государств, которые и в самом деле были (или даже остаются) расколотыми. В самом прямом смысле — когда государство, населённое одним народом, разделено на несколько частей, и ни у кого нет никаких сомнений в том, что это именно части единого целого. То есть когда раскол вызван чисто политическими причинами, а не, скажем, этническими, языковыми или религиозными.

Классический пример расколотого государства — Китай. Это государство в течение долгого времени было разделено на несколько частей. Во-первых, существует Тайвань, точнее, Китайская Республика, в 1949 году отделившаяся от Китая[77]. Китай время от времени угрожающе смотрит в его сторону, но остров защищают американцы. Во-вторых, в течение значительного времени на территории Китая существовала британская колония Гонконг, которая сейчас формально воссоединена с Китаем, но имеет очень значительную степень автономии. Вот вам, пожалуйста, расколотая страна.

Понятное дело, центральное китайское правительство отнюдь не в восторге от того, что оно не контролирует часть своей территории. Тема воссоединения Гонконга и Тайваня с «большим Китаем» никогда не снималась с повестки дня. Гонконг даже и вернули. Скорее всего, и Тайвань когда-нибудь вернут.

Однако в период, когда материковый Китай жил под властью коммунистов — то есть впроголодь — Тайвань и Гонконг совершили прорыв в будущее, построив у себя процветающую современную экономику. При этом Тайвань умудрился не только разбогатеть, но и осуществить переход от гоминьдановской диктатуры к умеренной демократии, избежав социальных потрясений. Постепенно разрешалось участие в выборах негоминьдановцев, в 1986 году появилась вторая партия. В 1996 году были введены прямые президентские выборы, а в 2000-м — на выборах победил кандидат от оппозиции.

Теперь зададимся вопросом: как повлияло существование Тайваня на общекитайскую ситуацию?

Очень долго «весь цивилизованный мир» считал китайцев народом-неудачником, историческим лузером. Так считали и сами китайцы. Получившие европейское образование потомки мандаринов смотрели на своих соплеменников с жалостью и презрением: они видели свой народ дряхлым, вырождающимся, слабым и никчёмным, прозябающим под гнётом иноплеменников и ищущим утешения исключительно в трубке с опиумом… Дальше последовал период смуты, уничтоживший остатки китайской государственности. А коммунистическая власть должна была бы окончательно убить всякую надежду на то, что китайцы способны жить по-человечески. Умные головы кивали бы: что ж поделать, пять тысяч лет авторитаризма и загнивания — это уже в генах сидит, да-да-да.

Но — существовал Тайвань. Существовал Гонконг. Существовал Сингапур, по сути китайский. Великие Азиатские Тигры, которые вместе с Южной Кореей, тоже разделённой страной, доказали миру, что узкоглазые МОГУТ. Страны, ставшие локомотивами мирового экономического прогресса, а теперь уже и прогресса как такового. Это знали все — как западные капиталисты, жадные до прибыли, так и китайские коммунистические руководители, которые морочили ширнармассы пропагандой, но себя-то не обманывали.

Сейчас многие думают: почему коммунистический Китай так легко вышел из страшного тупика, в котором он оказался при Мао, и сумел провести свои знаменитые реформы? Между тем, ответ на этот животрепещущий вопрос имеет самое прямое отношение к нашей теме.

Во-первых, Китай имел перед собой ОБРАЗЕЦ, даже несколько образцов успешного капиталистического развития. Было у кого учиться, с кого брать пример, кому подражать и с на чьих ошибках учиться. Более того, один из этих образцов — Гонконг — вошёл в состав Китая, сохранив при этом свои порядки, и, по сути, оставшись образцово-показательным капиталистическим государством. Реформы Дэн Сяопина откровенно копировали то, что делали «тигры».

Важно было и то, что этот образец был убедителен для всех. Реформаторы сумели выиграть внутрипартийную борьбу, потому что у и противников не было того убийственного аргумента, который всегда слышат, скажем, российские реформаторы: «западный опыт нам не подходит, народ у нас не тот». Абсолютно все знали, что тот самый народ уже построил великолепно функционирующую современную экономику западного типа.

Наконец, западные «большие люди» (в том числе те, которые принимали решение о налаживании отношений с Китаем и превращении его в полноценного партнёра Запада) точно знали, что на китайцев можно положиться. Это не негры, которые не сумели построить ни одного процветающего африканского государства. Китайцы — лошадь, на которую можно ставить.

В результате реформ Китай стал гипердержавой, которой боится и которой завидует весь мир. И, что характерно — величие Китая было достигнуто не ценой благосостояния китайского народа. Китайские руководители не держат китайцев в искусственной нищете. И хотя большинство китайцев живёт небогато и сами это осознают[78], но тем не менее по потреблению товаров класса люкс современный Китай уступает только США и Японии. А счастливые жители Шанхая, который полвека назад мечтали о лишней плошке риса, теперь считают мясо едой бедняков.

Наши отечественные мечтатели о «великих империях» и «грандиозных свершениях» должны молиться на Китай как на образец сверх-супер-гиперуспешного Большого Проекта. И при этом не забывать, что китайский триумф связан, среди всего прочего, и с тем фактом, что Китай был и остаётся разделённой страной[79].

На это мне могут возразить: пример с Китаем слишком специфичен. Возьмите нормальную страну, а не этих узкоглазых. Вот, скажем, Германия: страна, всю свою историю страдавшая именно от раздробленности. Пока великие державы укреплялись и наливались силой, немцы прозябали в мелких княжествах и курфюршествах, неспособные к великим делам и побиваемые всеми, кому не лень. Впрочем, по большей части они воевали друг с другом. Лишь Брандербургско-Прусское государство, сентиментальный любитель муштры Фридрих Второй, ну и Бисмарк, который железом и кровью связал немецкие земли, решили эту проблему. И, что характерно, в ту эпоху никто, решительно никто из честных и вменяемых немцев не говорил, что раздробленность немецких земель — благо… Впрочем, это было давно и неправда. Хорошо, посмотрим на новейший раздел Германии, которую всё в том же «распилочном» сорок девятом году тоже разделили на две части. Принесло ли хоть какую-то пользу немецкому народу почти полувековое существование ГДР? Что такого замечательного получили немцы от этого эксперимента, кроме загубленных жизней, нереализованных планов, а теперь ещё и непомерных расходов, бремя которых несёт объединившееся немецкое государство?

Что ж, отличный пример, давайте его разберём.

Как известно, раскол Германии произошёл не по внутренним причинам, а по внешним. Попросту — немцы проиграли войну и победители оккупировали всю территорию Германии. Правда, победители быстро перессорились и в результате каждый откусил себе тот кусок, который смог уцепить.

Но стоит напомнить, что и англо-американский блок, и СССР были поначалу настроены к поверженному Рейху самым недоброжелательным образом. Что, мягко говоря, неудивительно: немцы развязали чудовищную войну, оставив после себя горы трупов и развалины. Желание расправиться с агрессивной бестией раз и навсегда, раздавить гадину, было вполне понятным. Строились и соответствующие планы. Благо, реализовать их ничего не стоило: страна лежала в руинах, в буквальном смысле слова: двадцать процентов жилого фонда в Западной Германии было разрушено, ещё двадцать — приведено в негодность[80]. От довоенного промышленного производства осталась треть, от транспорта — половина, а сельское хозяйство было отброшено на тридцать лет назад. Производство было устаревшим и нерентабельным[81]. Каждый второй немец был безработным, зато по всей Германии бродили толпы беженцев — страна лишилась четверти территории, и лишние люди не знали, куда себя деть. Деньги не имели цены: все немецкие банки были закрыты, немецкие счета за рубежом ликвидированы. На чёрном рынке расплачивались кофе и сигаретами, а немецкие девушки отдавались американцам за пару чулок. В общем, достаточно было бы законсервировать такое положение дел, не дав немцам провести эффективные экономические реформы, чтобы о Германии можно было забыть надолго. Что и ожидалось: западные специалисты прогнозировали (читай — планировали), что Германия восстановит довоенный уровень не раньше чем через тридцать-сорок лет, а, возможно, и позже.

Однако «холодная война» и раздел Германии резко изменили ситуацию. И западный, и восточный блок боялись, что, если доставшаяся им часть немецкой земли и немецкого народа будет лежать в руинах, а за забором наступит процветание, то немцы восстанут. Больше, правда, боялся Запад — поскольку коммунизм казался опасным и успешным врагом, захватившим пол-Европы. «Левые» настроения в Западной Германии были очень сильны. Поэтому союзники уже в 1948 году дали отмашку на проведение успешных рыночных реформ и накачали Германию деньгами, необходимыми для восстановления хозяйства. За двенадцать лет полностью разрушенная страна поднялась и вышла в лидеры мировой экономики.

Сейчас все восторгаются гением Экхардта и Мак-Армака, вытащивших немецкую экономику за волосы из болота. Однако не следует забывать, что и приход к власти кабинета Аденауэра, и его политика зависели от оккупационной администрации. Если бы не страх перед «левым поворотом», то, скорее всего, Экхардту не удалось бы сделать очень многого (например, снятия налогового бремени, установленного именно оккупационной администрацией в целях сдерживания немецкой экономики). С другой стороны, всё та же угроза «левого поворота» уберегла немецких реформаторов от «пиночетовщины-гайдаровщины», то есть от демонстративного пренебрежения социальными требованиями в угоду экономической эффективности. Немцам пришлось совершить невозможное — строить рыночную экономику одновременно с социальным государством, а не вместо его.

А что получила ГДР? Да, разумеется, по сравнению со своей западной сестрой, ФРГ, «первое в мире немецкое государство рабочих и крестьян» жило небогато. Но советская власть боялась бесчинствовать на немецкой земле, так как ГДР считалась «витриной социализма». Именно потому, что рядом была ФРГ, что у большинства немцев были родственники по ту сторону границы, что сравнение обоих немецких государств происходило постоянно. В результате в ГДР не было коллективизации, армия была устроена так, что выходные солдаты проводили дома в семье, люди жили в собственных домах, улицы были покрыты плиткой и обсажены розовыми кустами, и на них царила чистота, невиданная в Советском Союзе[82], а уровень безопасности жизни был, возможно, одним из самых высоких в мире [83].

Зададимся вопросом: какова была бы судьба немецкого народа, если бы вся Германия досталась Западному или Восточному блоку? С большой долей вероятности можно предположить, что она была бы куда менее завидной, причём в обоих вариантах. Ситуация «соревнования витрин» оказалась чрезвычайно выгодной для немецкого народа.

Впрочем, у немцев в этом отношении имеется немалый опыт. Стоит напомнить, что великая немецкая культура возникла как культура «расколотой нации».

Как известно, рядом с Германией находится Австрия — государство, которое при желании можно рассматривать как недовоссоединённую часть Германии. Её таковой и считали аж со времён Дойчебунда: австрийцам предлагали интегрироваться в новую Германию, но без ненемецких земель и народов, что оказалось для австрийских империалистов неприемлемым. Впоследствии Австрия и Германия всегда стремились объединиться или хотя бы поддержать друг друга — например, в рамках Двойственного союза, и потом, через череду союзов и соглашений, к союзничеству во времена Великой Войны. Австрию и Германию растаскивала вся остальная Европа, буквально вцепившись зубами в фалды дипломатических фраков[84]. Неудивительно, что тема присоединения Австрии оказалась козырной для Гитлера[85].

Но германо-австрийское [противостояние] сыграло огромную роль в истории мировой культуры. Например, два величайших композитора всех времён и народов — это Моцарт и Бетховен. Вместе с Гайдном они входят в «первую тройку» Венской классической школы, которая, по сути, и создала классическую музыку как таковую. Что характерно — и Моцарт, и Бетховен родились в германских государствах, Моцарт — в Зальцбурге[86], Бетховен — в Бонне. Несмотря на австрийский полицейский режим, блестящий венский двор оказался более подходящим местом для расцвета двух величайших гениев, чем двор прусского короля.

Впрочем, немцы — сложный народ, к тому же от нас далековатый. Можно ли привести примеры разделённых государств поближе к нам, к нашей истории и нашим границам?

Да, можно. Посмотрим на бывшие советские республики. Среди них выделяются две страны, которые могут похвастаться как экономическими успехами, так и впечатляющим прогрессом в деле госстроительства. Это Грузия, знаменитая своими реформами, и Азербайджан, лидер СНГ по темпам экономического роста. По странной прихоти судьбы, обе эти страны считают себя разделёнными. Я говорю «считают», поскольку, в отличие от «химически чистого» китайского или немецкого случая, здесь вступает в силу этнический фактор. Тем не менее именно факт разделённости стран сыграл известную роль в успехе обоих государств. Так, Саакашвили, возродивший Грузию буквально из ничего, пришёл к власти, в том числе, на волне общегрузинского стремления вернуть потерянные земли. В этом он пока не преуспел (если не считать возвращения Аджарии), но результаты его реформ буквально потрясли мир и перевернули все представления о Грузии и грузинах… Что касается Азербайджана, управляемого семейством Алиевых, то необходимость поддерживать государство в дееспособном (читай — боеспособном) состоянии предохранило её от «туркменизации», в ином случае вполне вероятной.

Дочитав до этого места, даже самый благожелательный читатель будет вправе сердито воскликнуть: ну, Крылов, ты и заврался, совсем за дураков нас держишь! Ты нам пытаешься вкрутить такую идейку — стоит разрезать страну напополам, и на одной из её частей обязательно случится процветание. Ага, щаз. Уже с Грузией и Азербайджаном ты натянул фактуру на концепцию, как резинку на хрен — лопается, лопается резинка твоя. И при этом ты ещё делаешь вид, что забыл про самую разделённую из всех разделённых постсоветских стран, про злополучных румын, поколотых и так и этак. Много ли счастья обрели румыны?

И читатель будет прав. Третье разделённое государство на территории СНГ, Молдова, если чем и прославилась, так это невероятными масштабами трудовой миграции, а также тем фактом, что в 2008 году Международный банк признал её беднейшей страной Европы. Отделившееся Приднестровье тоже, мягко говоря, не шикует. А Румыния, с большим основанием претендующая на Молдову как на свою законную территорию, населённую тем же самым народом — ныне беднейшая страна Евросоюза, где половина населения живёт на грани бедности. В общем, все мучаются.

Что ж, так оно и есть. Но я и не собирался отстаивать ту точку зрения, что любой раздел любой страны в любой исторической ситуации непременно приведёт к расцвету. Это, конечно же, чушь собачья. Разделение единой страны — это всегда её ослабление, причём не «вдвое», а на порядок. И, разумеется, национальная травма, которая изживается долго и мучительно. Так что страдания румынского народа — типичны, а китайский или корейский успехи — нетипичны и нуждается в объяснении.

Для того чтобы раскол страны принёс стране и народу какую-то пользу, необходимо, чтобы страна, от которой откололся кусок, сама находилась в сложном положении. Если называть вещи своими именами — в положении, когда её естественное развитие ИСКУССТВЕННО СДЕРЖИВАЕТСЯ. Например, в Китае того времени установился малоприятный режим, который мы называем «китайским коммунизмом» или «маоизмом», когда народ заставляли то выплавлять чугун в глиняных печах, то убивать воробьёв, то разбивать головы образованным людям. Германия была попросту оккупирована, и выгоды разделения были связаны с тем, что в такой ситуации два хозяина — особенно ненавидящие друг друга — лучше одного. То же самое мы могли бы сказать и про Корею, с той поправкой, что Северу ну очень сильно не повезло[87]. И так далее: любые «позитивные» стороны разделения той или иной страны всегда связаны исключительно с тем обстоятельством, что со страной что-то очень сильно не в порядке. Тогда соображения типа «пусть спасётся хоть кто-нибудь и потом вытащит остальных» становятся и в самом деле осмысленными. И то: гораздо лучше спасаться всем вместе, единой страной, если к тому есть хоть малейшая возможность. Увы, она не всегда имеется в наличии.

Признавая всё это — ибо это очевидные вещи — мы всё же должны признать: в некоторых ситуациях разделение может иметь позитивные стороны. Которые не отменяют негативных (ибо, повторяем, раскол единого народа и единой страны всегда является национальной трагедией), но и не обращать на них внимания тоже глупо. «Не было бы счастья, да несчастье помогло» — такое бывает и в жизни наций. Из чего, конечно, не следует, что нужно звать несчастье на свою голову.

Сделав эти тривиальные, но необходимые пояснения, вернёмся к теме территориальной целостности России. Из каких же соображений её защищают наши патриоты?

От кого охраняют Россию наши охранители? От русских!

Элита любого государства, что благополучного, что нет, всегда озабочена территориальной целостностью своей страны. Население — тоже. Потеря части территории и населения сделает государство намного слабее, народ — травмирует, а элита лишится части ресурсов и влияния в мире. Соответственно, элита и сама дорожит единством страны и учит тому же самому население. Учит разными способами, начиная от рациональных аргументов и кончая внушением и пропагандой.

Но благополучное государство беспокоится о своём единстве ТОЛЬКО по этим причинам. Элита же государства неблагополучного — типа маоистского Китая или современной Северной Кореи — имеет, кроме этих понятных резонов, ещё и другие, не столь почтенные. А именно, страх перед конкуренцией, страх перед тем, что другое государство, населённое тем же самым народом, продемонстрирует впечатляющие успехи и тем самым наглядно докажет, что избранная «основным» государством политико-экономическая модель порочна, а элита — неадекватна своим задачам и не имеет законного права на власть.

Каковы же мотивации российских элит? Увы, они не лишены указанной выше двусмысленности. Причём началось это не сегодня и даже не вчера.

Есть такая историческая загадка. Почему у России никогда не было заморских колоний?

У всех европейских государств они были, даже у мелких, вроде Бельгии с Голландией. А кому не досталось африканской земли или тихоокеанского острова — те о них мечтали и пытались ну хоть что-нибудь откусить от шарика. Например, Австро-Венгрия, которую часто сравнивают с Российской Империей, не имела заморских колоний, но всё время пыталась влезть хоть куда-нибудь. «Сухопутная» империя Габсбургов готова была взять под своё крыло Никобарские острова (откуда их попросили англичане), почти получила Северное Борнео (это многообещающее мероприятие пресекли, судя по всему, британские спецслужбы), потом пыталась купить у испанцев Западную Сахару, присматривалась к Соломоновым островам, и так далее. Впрочем, экспансия австрийцев шла и в северном направлении — как вы думаете, кому принадлежала и в чью честь была названа Земля Франца-Иосифа?

Но Россия заморских колоний не имела и даже не мечтала о них. Более того, когда предприимчивые русские люди (как правило, против воли российского правительства) пытались обустроиться где-нибудь за морем, российское правительство их порыв решительно пресекало. Аляска была продана американцам буквально за гроши. Конкретно — за 7,2 миллиона долларов, что эквивалентно нынешним 104 миллионам долларов[88]. То есть Аляску продали по цене менее пяти долларов за квадратный километр. В цену сделки входило и всё движимое и недвижимое имущество, находящееся на территории Аляски. Оплата проводилась не золотом, а безналичными долларами. Были ли эти деньги получены российским правительством, неизвестно — похоже, что нет. И, разумеется, правление Российско-Американской Компании ничего не знало о приготовлениях правительства к продаже Аляски: сделка готовилась тайно[89].

Повторимся: пять долларов за квадратный километр — вот она, красная цена «территориальной целостности».

Понятно, что русские поселения в Калифорнии были, как сейчас выражаются, «свёрнуты», а Российско-Американская Компания — та самая, которая спонсировала Крузенштерна — ликвидирована.

Впрочем, на это можно хотя бы сказать, что Россия отчаянно испугалась могущественной Америки, а Аляска была «ну такая пустая и холодная». Но когда наивный Миклухо-Маклай предложил Александру Третьему создать в Новой Гвинее «свободную русскую колонию» (в противовес Германии), его с таким предложением пнули из царского кабинета с такой силой, что он приземлился аж в Австралии. В Сиднее он устроился более чем замечательно, но вернулся в Россию и снова вышел с тем же предложением на высочайший уровень — с тем же результатом[90].

Так было всегда. Все предложения русских энтузиастов на тему освоения каких-либо оторванных от материнской территории земель наталкивались на абсолютно жёсткое «нет». Россия в лице её высшего руководства отпихивалась от заморских владений. Зато огромные силы и средства вбухивались в Польшу, Финляндию, Грузию. Эти необычайно ценные приобретения обошлось России очень дорого, причём во всех смыслах. На возню с поляками и чухонцами положили столько сил, жизней и ресурсов, что хватило бы на полноценную колониальную экспансию.

Причина столь решительного отказа от райских островов может быть только одна. Страх. Осознанный и ясный страх российского правительства перед тем, что райские острова придётся заселять русскими. Которые впоследствии могут отложиться от империи и создать хоть маленькое, но своё государство. Могущее, в свою очередь, послужить «смути-тельным примером» для остальных.

Похоже, что именно поэтому колониальную эпоху — самую блестящую в истории Запада, заложившую основы его могущества, сделавшую Европу абсолютным мировым лидером — Россия даже не проспала, а променжевала. Огромная страна, полная сил, сидела, скорчившись, в мёрзлом углу, пока народы Европы ковали своё будущее в тропиках, под огромными южными звёздами. Российские же властители боялись и глаза поднять на чудесные земли Юга. «Не надо нам, не надо ни злата, не серебра, ни каучука, ни шоколада, ни обезьян, ни попугаев, ни рабов».

Кстати о рабах. Сейчас Россия может гордиться, что русские цари не держали в рабстве ни один «чужой» народ. Однако с точки зрения государственной пользы, на которую так любят ссылаться разного рода «имперцы», завоз рабов в Россию было бы выгодным делом. Например, освоение Сибири и Дальнего Востока примерно теми же методами, которые применялись в США или Великобритании, шло бы куда быстрее. Тем не менее чёрных рабов в России не было. Завезли, правда, прадеда Пушкина — и то не в качестве раба, а в качестве хозяина русских рабов… Впрочем, возможно, российские власти опасались, что теплолюбивые чернокожие повымерзнут. Но в рабство можно было бы обращать и местное население — что, повторяем, вполне соответствовало тогдашним европейским нравам. Однако нет: с местными племенами обращались далеко не самым лучшим образом, но вот покупали и продавали только русских крестьян[91]. Более того, на Урале, в Сибири и тем более Дальнем Востоке, люди были свободнее, чем в Центральной России: там не было крепостного права[92]. Напоминаем, что в Европе всё было наоборот — именно на новоосвоенных территориях широко применялось рабство, причём рабами были прежде всего туземцы… Но русским ни в коем случае нельзя было давать повод почувствовать себя господами над иными народами — наоборот, русские всегда должны были склоняться перед любыми чужаками, а господствовать разве что над другими русскими. Русскому помещику дозволено было иметь русских крепостных, нерусскому — тем более, но вот чтобы русский господствовал над нерусскими, пусть даже над самыми убогими и примитивными — этого было «нельзя давать и понюхать». «Чтобы и прецедента такого не случалось».

При этом желание и способность господствовать у русских были. Позволю себе только одну цитату:

Нередкими становились случаи захвата не только земли, но и скота, что приводило к вытеснению казахов на новые места или даже за пределы Российской империи. «Обмануть киргиза, подстрелить его — самое обыкновенное для переселенца дело», — писал будущий известный историк Е. Шмурло. Русские крестьяне, признавал Г. К. Гинс [чиновник Переселенческого управления], часто относятся к казахам с высокомерием и даже с жестокостью. «Это презрение доходит иногда до полного отрицания в киргизах человеческой личности. Бывают на этой почве случаи бесчеловечной и бессмысленной жестокости: крестьяне безжалостно убивают киргизов и не чувствуют угрызений совести. …Русские мужики, заражаясь духом завоевателей, нередко теряют здесь своё исконное добродушие, а с ним и ту детскую добродушную улыбку, которую так любил Л.Н. Толстой… Они заражаются столь распространённой на окраинах с полудиким населением жаждой наживы, привыкают к эксплуатации, отвыкают от гостеприимства, — они часто делаются неузнаваемы»[93].

Однако российская власть сделала всё, чтобы сохранить на лице русского народа детскую добродушную улыбку — мужичкам не давали «хозяйничать». Не давали до того, что в русском языке само слово «хозяйничать» (быть хозяином) имеет резко негативную окраску: «хозяйничать» означает «самоуправствовать», и обязательно «дурно и незаконно, не по праву». Что и естественно — ведь хозяйничать русским нельзя!

Зато отдать русских под власть каких-нибудь инородцев, господствующих и угнетающих — на это российская власть всегда соглашалась, с охотой или без охоты. Более того — она терпела (или даже поощряла) инородческое угнетение русских на собственной территории. Например, в Прибалтике, где русских угнетали всю дорогу, и без царя, и добезцаря — только добезцаря это делали не эстонцы с латышами, а остзейские немцы, которым доброе российское правительство выписало огромные привилегии и всячески их ублажало, умасливало и возвышало. Когда же один высокопоставленный русский чиновник, возмущённый этой системой, описал сложившуюся практику унижения русских в своих «Письмах из Риги», государь император Николай I потребовал у крамольного автора личных объяснений, после чего чуток подержал его в кутузке, а потом вышвырнул в Симбирск. Объяснил, так сказать, наглядно.

Теперь мы несколько лучше понимаем суть заботы о «территориальной целостности». Она состоит совсем не в охранении каждого сантиметра российской земли. Российское начальство всегда смотрело на территорию без особенного трепета. Это всего лишь земля, на которую наша власть смотрит не просто как на ресурс, а как на ресурс не слишком ценный. Мало где к своей земле относились с таким демонстративным пренебрежением, как в России.

Это и неудивительно. Россия расширялась не столько благодаря усилиям центральной власти, сколько вопреки им. Люди бежали от угнетающей власти, а та их догоняла, тем самым расширяя пределы отечества. Расширяя без охоты, по необходимости.

Известно, что первым деянием, положившим начало расширению России до её нынешних пределов, было завоевание Сибири. Однако инициатива исходила не от московского правительства. Причиной завоевания было то, что сибирский хан Кучум задел интересы купцов Строгановых, которые снарядили экспедицию Ермака Тимофеевича. Московская власть была буквально втянута в сибирскую авантюру — когда уже стало очевидным, что русские в Сибирь пойдут, под рукой московского царя или без неё. Страх перед созданием Сибирской Руси заставил московских царей войти в дело. «Не можешь воспрепятствовать — возглавь». Впрочем, каково было истинное отношение государства к новым землям, было наглядно продемонстрировано Петром Первым. В 1721 году в Санкт-Петербурге был повешен первый губернатор Сибири, князь Матвей Гагарин. Официальное обвинение было — коррупция и непотизм. В петровском царстве такое обвинение воспринималось в массах с пониманием. Однако истинная причина была другой: князя подозревали в попытке «отложиться», создать независимое русское государство. Скорее всего, обвинение было ложным, а признание выпытанным (князя перед казнью долго истязали) — просто московская власть очень боялась подобного развития событий… То же самое, но с усилением, можно сказать об освоении Дальнего Востока русскими «землепроходцами».

Что ж касается завоевательных планов самого государства, то они были направлены на совершенно другие земли — прежде всего западные и южные: Польша, Прибалтика, Украина. Более того, чем менее «русской» была земля, тем привлекательнее она казалась. Бесконечная возня с Польшей, Прибалтикой и Финляндией тому подтверждение.

В настоящее время Россия полностью все эти территории, за обладание которыми было пролито столько крови и заплачено столько золота, утратила. Причём на этих территориях не возникло русских государств, как возникли «британские» государства в Америке, Австралии и Новой Зеландии. Эти территории не пополнили собой русский мир, а стали оплотом мира антирусского.

Нет, мы не хотели бы демонизировать российскую власть in toto. Но мы можем с основанием говорить о том, что власть в России всегда осознавала свою отчуждённость от русского народа, и всегда понимала, что любая другая власть была бы более популярна. «Русским ты мил не будешь» — знал за собой любой владыка земли Русской — «разве только насильно».

Конечно, острота этого самоощущения была разной. Иногда она ослабевала. Особенно она ослабела в конце XIX века, когда российское государство, казалось бы, вышло на путь устойчивого развития, и к тому же изрядно обрусело. В шестидесятых годах позапрошлого века оно даже замахнулось на некое подобие колониального проекта — на Желтороссию, то есть присоединение Кореи и северного Китая. Проект был свёрнут после известной записки графа Витте, заканчивавшейся словами: «Я с трудом представляю себе появление в Российской Империи трёхсот миллионов новых подданных, имеющих иной язык и вероисповедание. Но дело даже не в этом. Присоединение Китая к России со временем неизбежно будет означать присоединение России к Китаю». Для сравнения: англичанам и в голову не пришло бы, что присоединение Индии к Великобритании «со временем» означает присоединение Великобритании к Индии. Однако quod licet lovi, non licet bovi:[94] что британской короне здорово, то российской администрации смерть. Так или иначе, проект был свёрнут, что оказалось и к лучшему, поскольку высвободившиеся средства были вложены в освоение Приморья, в частности — в строительство Владивостока… Но это был конец девятнадцатого века, «время великих русских надежд». В двадцатом случилось то, что случилось. Советская власть была антирусской по определению, и, соответственно, отчётливо понимала, что держаться она может только за счёт безальтернативности: русские не должны даже и видеть иного мира, кроме советской сермяги.

А что представляет из себя наш нынешний россиянский патриотизм?

Чтобы это понять, достаточно послушать любого нашего патриота — из тех, кто особенно озабочен «территориальной целостностью» России. Я мог бы приводить соответствующие высказывания страницами, но пощажу терпение читателя и ограничусь всего лишь одним-единственным примером: патриотическими выступлениями известного телеведущего Максима Шевченко, который отличается в этом отношении особой приверженностью делу защиты территориальной целостности России.

В своём недавнем выступлении в Общественной Палате господин Шевченко призвал к принятию законов, запрещающих даже обсуждение темы распада России: «тех общественных деятелей, которые официально с экранов телевизоров, по радио или в статьях призывают отделить какую-либо часть российской территории, нужно считать преступниками, посягающими на территориальную целостность страны». В качестве меры пресечения подобного мыслепреступления он предложил двадцатилетнее тюремное заключение[95]. Не останавливаясь на этом, он предлагает и иные средства сохранения территориальной целостности Российской Федерации, включая, к примеру, такие, как «разбавление» русского населения России азиатами и скорейшее предоставление азиатам всех возможных прав и привилегий: «Я считаю, что приток в страну азиатского населения — это позитивное явление. Он увеличивает дистанцию между нами и Евросоюзом, а, стало быть, служит фактором сохранения территориальной целостности РФ.

С востока России никогда ничего не угрожало со времен монголов. Да и то вопрос, было их появление угрозою территориальной целостности или же фактом преодоления территориальной раздробленности. Потому что именно монголы создали огромное государство, подчиненное единому политическому центру.

Европа сегодня является мировым центром сатанизма и проповедует всё противное человеческой природе — браки содомитов, превосходство денег над здравым смыслом, запрет религиозным людям на предписанную им одежду и т. д. Поэтому всё общение с Западом нужно ограничить форматом внятных экономических, политических и социальных отношений, в остальном же в интересах России предельное отдаление. С этой точки зрения я приветствую возвращение к статусу огромной евразийской державы как союза народов. Только к руководству этой страной нельзя допускать элиты, органически враждебные народам этого пространства. Наши элиты должны быть делегированы самими народами как субъектами истории для того, чтобы эту историю созидать. А вовсе не олигархами, представляющими отдельные этнические группы.

Приток азиатского населения очень позитивно скажется на будущей судьбе моей страны. Только не в рабском униженном виде, как это происходит сейчас, а в качестве полноценных граждан, осознающих свою гражданскую позицию, свои гражданские права и свою гражданскую ответственность. Чем больше в России будет азиатского населения, тем дальше мы будем отходить от Запада, от так называемого “золотого миллиарда”».

Здесь всё проговорено настолько ясно, насколько это вообще возможно. И нетрудно понять, чем именно продиктованы эти слова — всё тем же страхом. Страхом перед русским народом. Страхом, который шепчет, что российская власть неспособна управлять русскими, какими они есть, и нуждается в качестве подданных в покорных азиатах, которые будут «носить предписанную им одежду» и не петюкать.

Разумеется, не все столь же откровенны. Но даже тогда, когда наш патриот пытается воззвать к чему-то позитивному — например, когда начинает объяснять, что если Россия расколется, то её осколки станут слабыми, ничтожными, подвластными чужому влиянию, будут поглощены иными государствами — то за каждым его словом, как правило, прячется всё тот же страх. Ведь боится-то он именно того, что какому-нибудь кусочку расколовшейся России удастся УСТРОИТЬСЯ. И весь мир — в том числе и русские по всему миру — увидят, что проклятие российской истории, вечное-бесконечное «земля наша велика и обильна, а порядка в ней нет», может быть преодолено.

И, понятное дело, охранительство такого толка провоцирует самый натуральный сепаратизм. Многие неглупые люди, столкнувшись с «шевченковской» любовью к Родине, говорят себе: уж если эти гады, мечтающие сажать нас в тюрьмы, а нашу землю отдать азиатам, так боятся раскола страны — пусть же она поскорее расколется на сто частей! Хоть кому-то да повезёт, хоть какие-нибудь русские (может, в Калининграде, может, во Владивостоке) сумеют зажить по-человечески. А там, глядя на них, и остальные подтянутся. И да здравствует Остров Крым, и Локотьская республика, и непременно чтобы объявить Новгород вольным городом.

Я к этим мечтаниям отношусь скептически, о чём, наверное, напишу в отдельной статье: не стоит смешивать темы. Пока же подведём промежуточные итоги.

Территориальная целостность страны — несомненно, ценность. Но не россиянским «имперцам» о ней рассуждать. Когда они блажат о «единстве страны» и воют-сокрушаются о её неизбежном-де крахе в случае реализации русскими своих прав, они беспокоятся не о сохранности наших территориальных приобретений, а об удержании русских в униженном и подчинённом положении. Они готовы шантажировать нас распадом страны, пугать, стращать, корчиться, лишь бы не дать русским даже и подумать о том, кому наша великая и обильная земля принадлежит.

Так вот. Цель русских — ВЕРНУТЬ ЭТУ ЗЕМЛЮ СЕБЕ. Целиком или частями — как получится. Но в любом случае этот вопрос мы будем решать без самозваных охранителей нашей земли от нас самих.

Больше никогда[96]

Конституцию обычно определяют как «основной закон», «нормативный правовой акт высшей юридической силы», «нормы основополагающего характера» и т. п.

Если попытаться определить стоящий за этими эпитетами — «высший», «основополагающий» и т. п. — реальный смысл, получится примерно следующее. Первое: «высшие нормы» — это «нормы норм», «законы законов», которые определяют рамки дальнейшего законотворчества, вплоть до последней ведомственной инструкции, которая, по идее, не должна этим нормам противоречить. И второе: «высшие, основополагающие нормы» сообщают законность и легитимность всем остальным нормам и законам. Грубо говоря, мы должны действовать по инструкции потому, что инструкция в конечном счёте опирается на закон, а тот — на конституционную норму, которая законна и легитимна в силу своей конституционности[97].

Эта вторая функция конституционных законов настолько важна, что даже государства, систематически пренебрегающие правовыми нормами, так или иначе вынуждены считаться с авторитетом конституционных законов. Советская власть, известная своим демонстративным пренебрежением к «законам божеским и человеческим» и в ранние годы своего существования возводившая это пренебрежение в принцип, была, в конце концов, вынуждена принять Конституцию СССР. Более того, последняя исполнялась — в той мере, в которой это было необходимо для поддержания ощущения законосообразности происходящего, а противоречия между конституционными нормами и практикой считали нужным маскировать[98]. Другой известный тоталитарный режим — нацистский — также провозглашал примат целесообразности над правом, а публичное издевательство над «предрассудками формально-либерального права» стало неотъемлемой частью государственной риторики. Тем не менее с «веймарской» конституцией нацистский режим обращался осторожно — она не была отменена, а откровенно антиконституционные законы старались проводить под видом чрезвычайных мер, прописанных в той же Конституции[99].

Интересны причины подобного отношения к Основному закону. Почему, собственно, они обладают столь высокой легитимностью? Иначе говоря — почему откровенное нарушение конституционных норм вызывает большее возмущение, чем любое другое проявление беззакония?

Обстоятельства принятия

Это может быть связано либо с источником конституционных норм, или с их содержанием. То есть: особое отношение к Конституции может быть связано с авторитетом органа, её утвердившего, а также и с тем, что закреплённые в Конституции нормы как-то по-особенному важны для граждан.

Чтобы наглядно продемонстрировать, о чём идёт речь, рассмотрим некий идеальный вариант принятия Конституции. Допустим, некое государство в течение многих столетий страдало от дурного правления, которое закончилось революцией и гражданской войной. В войне победила одна из сторон, руководимая харизматичными лидерами, пользовавшимися широкой поддержкой. По завершению войны было созвано Учредительное Собрание, в которое вошли наиболее уважаемые деятели, представляющие весь легальный политический спектр, а также наиболее крупные гражданские объединения. Это собрание составило проект Конституции, гарантирующей основные права граждан и закладывающие основы политического устройства — ну, скажем, президентскую республику, четырёхлетний избирательный цикл, двухпалатный парламент и т. п. Результаты работы Учредительного Собрания были закреплены референдумом, на котором 80 % населения проголосовали за Основной закон. В период после принятия Конституции страна быстро залечила раны, начался бурный экономический подъём и расцвет национальной культуры.

Будет ли так принятая Конституция восприниматься как легитимная? Скорее всего, да. Перечислим факторы, которые будут на это работать.

Экстремальные исторические обстоятельства и перемены к лучшему. Конституция принята после окончания «тёмного времени» — эпохи, воспринимавшейся сугубо негативно. Её принятие, в свою очередь, ознаменовало начало подъёма. «Такое не забывается».

Авторитетность состава Учредительного Собрания. Конституцию принимал не абы кто, а те (или с участием тех), кого в дальнейшем записали в учебники в качестве «отцов нации».

Авторитет народа и общественного консенсуса. Конституция была принята народом, причём тем самым «великим поколением», которое покончило с тёмными временами. То есть теми, про которых обычно говорят «наши великие предки».

Эти три фактора вместе делают авторитет Конституции весьма высоким. Нетрудно догадаться, что любые попытки её отменить или ограничить её действие будут восприниматься как посягательство на устои и попытку отнять у народа его завоевания. Если в этой стране когда-нибудь произойдёт переворот, можно быть практически уверенным, что заговорщики будут ссылаться на Конституцию и обвинять законную власть в её нарушениях[100].

Разумеется, описываемый сценарий является не единственно возможным. Возможен и иной исторический антураж — например, когда Конституция вырвана из рук ослабевшего тирана «лучшими людьми государства»[101] — или «вооружённым народом»[102]. Или, наоборот, — когда Конституция октроирована монархом, пользовавшемся народной любовью. Есть и много других вариантов — но составляющие сюжета — экстремальные исторические обстоятельства, сопровождающиеся переломом от «плохого» к «хорошему», авторитет конституционалистов, значимость общественного консенсуса — остаются неизменными.

Чтобы оценить их значимость, рассмотрим иную ситуацию. Допустим, Конституция была принята накануне чёрной полосы в жизни народа — разрухи, голода, национального унижения. Конституцию составили и приняли случайные или откровенно непопулярные люди, и подписал глава государства, который в дальнейшем полностью потерял всякое уважение — как масс, так и элиты. Народ вообще не спросили — или обстоятельства спроса (скажем, результаты референдума) вызывают большие сомнения… Понятно, что подобная Конституция не будет столь же уважаема, как в первом случае, даже если тексты обеих Конституций идентичны[103].

Заметим, мы ещё ровным счётом ничего не сказали о содержательной стороне конституционных документов. Хотя читателю, наверное, понятно, что Конституция, принятая при самых драматически-выигрышных исторических обстоятельствах, но не содержащая важных для граждан положений (или содержащая нечто неприемлемое для них), будет изменена, с почтительными оговорками или без таковых, рано или поздно, но будет.

Однако прежде чем коснуться содержательной части, рассмотрим вопрос, откуда это содержание вообще берётся. Законы не являются плодом чистой фантазии законотворцев, во всяком случае — хорошие законы. Относительно конституционных норм это особенно верно. Так вот — откуда берутся те представления, которые находят своё выражение в хороших законах?

Исторический опыт как основание норм

В большинстве сочинений, посвящённых конституционному праву[104], мы находим следующее подразделение источников права: существующие законы разного уровня (начиная от международных договоров и соглашений и кончая актами местного самоуправления), решения законодательной, исполнительной[105] и судебной власти[106], «обычное право», и, наконец, естественное право, то есть принципы, следующие из самой природы человека[107]. Список кажется полным и даже избыточным. Однако в нём не упомянуты два обстоятельства, которые по своей значимости не уступают всем вышеперечисленным.

Первое — это влияние чужих конституционных законов. То, что составители конституций охотно списывают друг у друга — отнюдь не секрет. Особенно это касается составителей конституций государств-неудачников, не способных обеспечить на своей территории элементарный порядок, или, наоборот, пребывающих под властью какого-нибудь диктатора[108].

Второе обстоятельство, напротив, отличает конституции государств удачных. У них имеется источник правовых норм, который всегда под рукой, общедоступен и легитимен, можно сказать, по определению.

Я имею в виду исторический опыт. То есть — совокупность конкретных исторических обстоятельств, оказывающих непосредственное (или опосредованное культурой) влияние на общественные представления о праве и справедливости.

Возможно, читатель скажет, что я ломлюсь в открытые ворота: ну конечно же, исторический опыт оказывает влияние на общественную мораль, та — на обычаи, обычаи кодифицируются и влияют на законодательство, и, в конце концов, дело доходит до их закрепления на конституционном уровне… Нет, я не имел в виду этот долгий, унылый путь. Речь идёт именно и прежде всего о непосредственном влиянии, на уровне «историческое событие или обстоятельство» — «законодательная норма».

Но сначала — несколько слов о том, что такое «историческое событие».

Лев Гумилёв как-то заметил, что «положительные» события — рост, увеличение богатства и так далее — воспринимаются массовым сознанием как «естественные» и в этом смысле лишены статуса событий; настоящим «событием» обычно становится какое-нибудь бедствие: война, мор, голод. С этим можно поспорить, так как «позитивные события» тоже случаются и воспринимаются именно как события. Однако позитивными они обычно становятся на фоне негатива — например, получение какого-то блага после его длительной и ощутимой нехватки[109]. Упоминавшиеся выше «перемены к лучшему» — хороший тому пример. Но подавляющее большинство исторических событий всё же подчиняются «правилу Гумилёва»: если почитать любую летопись, хронику или учебник истории, мы обнаружим, прежде всего, череду бедствий.

Стоит отметить, что то же самое правило работает и для описания длительных процессов. Например, когда мы пишем о каком-то времени — особенно о том, в которое живём сами — то первым делом нам приходят на ум не светлые, а тёмные его стороны. Бедность, политическая несвобода, творимые властью несправедливости по отношению к тем или иным людям и прочие «неустройства» — вот что окрашивает время в его цвет. Во всяком случае — в глазах самих живущих в этом времени[110].

Разумеется, эти свойства исторической памяти модифицируются культурой, которая является одновременно и хранителем, и цензором исторической памяти народа, — и к тому же сама подвержена вмешательству извне, например, политическому. Однако полностью вытравить и извратить историческую память какого-либо народа сложно, и особенно — по части негативного исторического опыта. Летопись бед и страданий, перенесённых народом, является основой национального самосознания.

Теперь вопрос — какое всё это имеет отношение к конституционным нормам? Самое непосредственное.

Как известно, законы не могут принудить людей жить счастливо. Однако они могут запретить некоторые вещи, ведущие к несчастью — особенно если это несчастье уже имело место и люди убедились, что его можно было предотвратить какими-то мерами. В принципе, таким образом созданы все законы, уставы, инструкции и так далее. Однако существует разница в масштабах. Предупреждение мелких неприятностей — масштаб инструкции или устава[111], крупных проблем — масштаб законодательной инициативы. Проблемы какого масштаба достойны конституционного закрепления?

Ответ понятен: исторического. Конституция должна преграждать путь к возникновению глобальных проблем или масштабных несчастий, прежде всего — уже имевших место в прошлом данной страны и данного народа. Принцип, по которому составляются по-настоящему удачные Конституции, укладывается в два слова: БОЛЬШЕ НИКОГДА.

Стоит также отметить, что источником большинства народных бед обычно является государственная власть. Поэтому хорошая конституция пишется так, чтобы в первую очередь защитить граждан от несчастий, причиняемых государством. Ранние теоретики конституционализма говорили об этом открыто. Так, знаменитое определение аббата Сийеса[112] гласит: Конституция есть закон, установленный самой нацией и предназначенный для защиты государства от злоупотреблений власти. В том же духе высказывались и другие ранние теоретики конституционализма. Но, разумеется, сводить всё к этой единственной теме не следует — как бы нам не казалось, что ничего ужаснее начальства в природе не существует.

Теперь перейдём к практическим примерам и рассмотрим несколько случаев непосредственного воздействия исторического опыта на конституционные документы.

Король Георг и Усама бен Ладен как источники американского права

Для начала возьмём одну из самых ранних и уж точно самую известную конституцию в мире — американскую. И проведём, так сказать, линию через две точки.

Американская Конституция имеет репутацию «философской» — то есть написанной в духе идей французских и английских философов XVII–XVIII веков. Однако у идей и принципов, изложенных в Конституции, существует и другой источник, лежащий, можно сказать, не просто на поверхности, а рядом с самой Конституцией: документ, уважаемый в Соединённых Штатах, пожалуй, даже больше, чем она сама. А именно — Декларация Независимости США.

Документ начинается со знаменитой формулы, утверждающей естественные права («все люди созданы равными и наделены их Творцом определенными неотчуждаемыми правами, к числу которых относятся жизнь, свобода и стремление к счастью») и кончается утверждением отделения американских штатов от Британии. Однако основная часть этого документа посвящена детальному, скрупулёзному перечислению бед и несчастий, в которых американцы винили короля Георга. Этот список составляет примерно половину объёма всего документа.

Мы могли бы считать эти жалобы упражнением в риторике. Однако сличение текстов Декларации и Конституции указывает на иное. А именно: практически каждое обвинение в адрес короля Георга тем или иным образом отражается в Конституции, которая запрещает делать всё то и именно то, в чём Декларация обвиняет короля Георга.

Например, в списке злодеяний английского короля значится такое, как «расквартирование крупных соединений вооружённых сил». На фоне всего прочего это вроде бы мелкое обстоятельство. Однако в составе первых же десяти поправок к Конституции (знаменитый «Билль о правах»[113]) имеется третья поправка, гласящая: «Ни один солдат не должен в мирное время размещаться на постой в каком-либо доме без согласия владельца; в военное время это возможно, но лишь в порядке, установленном законом». Негативный исторический опыт, сконцентрированный в Декларации, заставил американских законодателей вынести этот вопрос на конституционный уровень.

Возьмём другой пример — право на суд присяжных. Американское законодательство, в отличие от многих прочих, позволяет использовать суд присяжных не только по уголовным (Поправка VI), но и по гражданским делам, «в которых оспариваемая цена иска превышает 20 долларов» (Поправка VII), и вообще использует этот институт очень широко. Поэтому мы не удивимся, обнаружив в Декларации пункт обвинения — «Он [Король. — К.К) объединялся с другими лицами, чтобы подчинить нас юрисдикции, чуждой нашей конституции и не признаваемой нашими законами, утверждал их акты, претендовавшие стать законодательством и служившие… для лишения нас по многим судебным делам возможности пользоваться преимуществами суда присяжных».

Если уж мы заговорили о судебной системе… Американская конституция известна своим трепетным отношением к системе разделения властей и в особенности — организации независимой судебной власти. В этом видят влияние идей Монтескьё и его сочинения «О духе законов», где обосновывается теория трёх ветвей власти и особо выделятся судебная. Но вообще-то можно поискать и поближе: в той же Декларации среди прочих преступлений английского короля упоминается — «Он поставил судей в исключительную зависимость от своей воли путем определения сроков их пребывания в должности, а также размера и выплат им жалования». Сравним это со статьёй III разд. 1 американской Конституции, в которой сказано — «Судебная власть Соединённых Штатов предоставляется одному Верховному суду и таким нижестоящим судам, какие Конгресс может время от времени учреждать. Судьи как Верховного, так и нижестоящих судов занимают свои должности, пока ведут себя безупречно, и в установленные сроки получают за свою службу вознаграждение, которое не может быть уменьшено во время пребывания в должности»[114].

Теперь сменим оптику и перенесёмся в современность. Мы уже упоминали так называемый Патриотический Акт [115]. Этот документ подвергается резкой критике как в США, так и во внешнем мире, поскольку предоставляет правительству и полиции слишком большие полномочия по надзору и слежке за гражданами. Некоторые положения Акта сейчас отменены[116]. Тем не менее Акт был принят Конгрессом в октябре 2001 г. подавляющим большинством голосов. Причина была более чем ясна — в сентябре того же года состоялся самый крупный теракт в истории Америки. Авторитет негативного исторического опыта сработал и на этот раз.

Разумеется, американский пример не единственный. Так, Конституция ФРГ буквально пропитана страхом перед нацизмом[117], а конституции стран, пострадавших от диктатур, как правило, содержат положения, запрещающие именно ту форму диктатуры, от которой страна особенно пострадала[118]. Можно было бы вспомнить специфические элементы конституций восточноевропейских стран, связанные с коммунистическим прошлым, или латиноамериканские, часто содержащие формальный запрет на власть для бывших членов хунт. Но лучше не тратить время на дальнейшую демонстрацию и заняться нашей, российской проблематикой.

Новая российская Конституция: Белый Дом и коммуналки как исторический прецедент

Нынешняя («ельцинская») Конституция Российской Федерации — образец неудачного конституционного документа. Принятая при самых неблагоприятных исторических обстоятельствах (после расстрела парламента, в разгар «лихих девяностых», в интересах Президента, очень быстро потерявшего популярность и ставшего одной из самых одиозных фигур в отечественной истории) и нужная только для закрепления института суперпрезидентской власти, она не уважаема никем, включая элиту[119]. Её замена — дело времени. Будет ли у нас в исторически обозримом будущем новая Конституция — очевидно уже сейчас. Вопрос лишь в том, какой она будет.

Уже сейчас публике был предложен целый ряд проектов новых Конституций — от консервативных[120] до либеральных[121].

Многие идеи, высказанные в этих проектах, привлекательны — или, по крайней мере, интересны. Попытки как-то учесть негативный исторический опыт в них тоже имеются — увы, именно попытки. В результате эти документы кажутся внутренне необоснованными: непонятно, «почему так, а не этак».

Я не намерен предлагать собственный вариант Конституции. Думаю, что подобная работа не может быть качественно исполнена силами одного человека. Но я могу изложить метод построения Основного Закона, который, при своём систематическом проведении, вызвал бы минимум разногласий.

А именно — я предложил бы вначале составить документ, аналогичный по смыслу американской Декларации Независимости, то есть список наиболее травматических событий и обстоятельств российской истории, особенно новейшей. И в построении конституционного документа обосновывать каждое его положение историческими фактами, которые новая Конституция должна не допустить.

И опять же: попробуем попрактиковаться. Возьмём какое-нибудь историческое обстоятельство, желательно недавнее, и воспринимаемое большинством населения страны как негативное и травматичное. И попробуем вывести из него некие конституционные нормы, предупреждающие повторение такого развития событий в будущем.

Я выберу в качестве примера «сентябрьский кризис» 1993 года, завершившийся расстрелом Белого Дома, гибелью множества людей и установлением того режима, который многие называют «ельцинской диктатурой», перешедшей в дальнейшем в «путинскую».

Напомним, о каких событиях идёт речь. Затяжной конфликт между Верховным Советом и Президентом Ельциным привёл к появлению печально знаменитого Указа № 1400 «О поэтапной конституционной реформе в Российской Федерации», распускающего законно избранный парламент[122]. Это обосновывалось такими соображениями как «безопасность России и её народов — более высокая ценность, нежели формальное следование противоречивым нормам, созданным законодательной ветвью власти» или — необходимость «ликвидации политического препятствия, не дающего народу самому решать свою судьбу». Депутаты не пожелали расходиться. Тогда в Доме Советов были отключены связь, электричество, водоснабжение и канализация, силы МВД оцепили Дом Советов. Это привело к силовой эскалации конфликта, каковая завершилась событиями 4 октября 1993 г., когда в результате танкового обстрела и последующего штурма Белый дом был взят под контроль войсками. В ходе октябрьских событий погибло, по официальным данным, около 150 человек. Приказ о штурме был отдан Президентом России Борисом Ельциным.

Важно отметить, что развитие событий по данному сценарию было связано, помимо всего прочего, с правовой неопределённостью ситуации. Так, депутаты пытались отстранить Ельцина от власти, основываясь на положениях статьи 121-6 действовавшей (советской) Конституции Российской Федерации и ст. 6 закона «О Президенте РСФСР». Однако советские конституционные документы уже не воспринимались как вполне легитимные. Запрет же на вооружённое вторжение в здание парламента в конституционных документах отсутствовал. Из чего прямо следует, что таковой следует ввести — чтобы у нового руководства России не было бы возможности аналогичным образом расправиться с непокорным парламентом, оставаясь при этом хотя бы формально в рамках законности. С другой стороны, следует учесть возможность катастрофической ситуации или террористической атаки на Думу (опять же, в России были примеры захвата террористами важных объектов) и необходимость проведения спасательной или антитеррористической операции.

Соответствующая новелла могла бы выглядеть, например, так:

Статья N.

N.1. Помещения, занимаемые Государственной Думой, неприкосновенны. Спикер парламента осуществляет право хозяина помещений и обладает в них полицейской властью. Без его ведома и позволения в помещениях Государственной Думы не могут проводиться обыски, аресты, реквизиции, следственные и исполнительные действия.

N.2. Помещения, занимаемые Государственной Думой, не могут быть намеренно отключены от обычных коммуникаций, за исключением ремонтных работ, проводимых с ведома и позволения Спикера, или катастрофической ситуации, угрожающей жизни людей.

N.3. Недопустимо насильственное вторжение или намеренное разрушение помещений Государственной Думы, за исключением аварийно-спасательных работ, проводимых с ведома и позволения Спикера, или катастрофической ситуации, угрожающей жизни людей.

N.4. Исполнительная власть Российской Федерации обязана предпринимать все надлежащие меры для защиты помещений Государственной Думы от вторжения или нанесения ущерба, предотвращения всякого нарушения спокойствия или оскорбления достоинства Думы.

N.5. В катастрофической ситуации возможно нарушение неприкосновенности помещений Государственной Думы ради спасения находящихся в них людей. По завершению спасательной операции проводится гласное расследование всех обстоятельств катастрофы и действий властей, в сроки, установленные федеральным законом.

Разумеется, это всего лишь вариант, и вряд ли лучший из возможных. Тем не менее вполне понятно, каким образом из исторических обстоятельств выводится конституционное положение, препятствующее их законному повторению.

Теперь возьмём другую ситуацию — не конкретное историческое событие, а некую серьёзную проблему, «социальную язву», которая постоянно присутствует в нашей жизни.

Например, такую, как неприкосновенность жилища. Власть в России неоднократно посягала на это естественное право. Так, Советская власть национализировала (то есть отняла у граждан) жильё[123]. Она также практиковала «уплотнение», то есть насильственное подселение к владельцам жилья или квартиросъёмщикам посторонних людей, а частные квартиры реквизировали или использовали для размещения в них советских учреждений. Всё это привело к тяжелейшим последствиям для общества. «Новая» власть, пришедшая после краха советской, не посягая на собственность граждан напрямую, тем не менее не признавала и не признаёт право граждан на самозащиту и защиту жилища. Люди не имеют возможности защищаться от вторжения. Использование оружия даже против воров и грабителей считается «превышением необходимой самообороны», что поощряет преступников. В настоящий момент рассматривается возможность принятия законов, которые позволяют лишать людей за долги единственного жилища.

Соответственно, можно представить себе статью Конституции, гарантирующую защиту жилища.

Статья М.

М.1. Жилище неприкосновенно. Никто не вправе проникать в жилище против воли проживающих в нём лиц иначе как в случаях, установленных федеральным законом, или на основании судебного решения[124].

М.2. Никто не может быть лишён жилища, принадлежащего ему по закону. Изъятия жилой площади и уплотнения не допускаются. Никакие решения, постановления, распоряжения или иные акты, прямо или косвенно допускающие реквизиции и уплотнения, не имеют законной силы. Временное размещение в частном жилище людей, в том числе военных, а также госпитального или спасательного оборудования, временных органов управления или иных лиц или предметов допускается только в военное время или в чрезвычайной ситуации, в порядке, установленном федеральным законом.

М.З. Законные владельцы жилища имеют право охранять неприкосновенность жилища всеми доступными средствами [125].

Я мог бы продолжать в том же духе — рассмотреть, например, возможность конституционного запрета известной практики российских правоохранителей, практикующих сверхдлинные сроки предварительного заключения. Или — целесообразность внесения в Конституцию положения, согласно которому выходцы из спецслужб и некоторых других организаций не имеют права баллотироваться на пост Президента и быть избранным в парламент. Но, думаю, в этом нет необходимости: modus operands[126] достаточно понятен.

Ещё пара важных моментов

Во-первых, возникает искушение использовать не только свой исторический опыт, но и чужой. Это, вообще говоря, нежелательно: пить лекарства от чужих болезней в большинстве случаев означает зазря губить собственное здоровье. Например, принятие «антифашистских» законов, аналогичных немецким, в стране, победившей фашизм, является нонсенсом, а вот проистекающие из них ограничения свободы слова создают опаснейший прецедент — поскольку со свободой слова в России было слишком много проблем. Однако можно и нужно использовать чужой опыт для подкрепления своего: если какая-то страна сталкивалась с ситуацией, аналогичной российской, и нашла удачное конституционное решение, препятствующее её повторению — это можно использовать.

Во-вторых, не стоит забывать, что негативный исторический опыт может не только заставлять внести в Конституцию какие-то положения, но и, наоборот, препятствовать их внесению. Особенно это касается всякого рода расплывчатых формулировок, выглядящих невинно, но чреватых нехорошими правовыми последствиями. В этих случаях, кстати, к зарубежному опыту стоит приглядываться особенно внимательно — например, обращать внимание на политические режимы в странах, в чьих конституциях имеются подобные формулировки.

Возьмём, например, положение о президентском арбитраже. В существующей Конституции РФ указано (ст. 81, п. 2): «В установленном Конституцией Российской Федерации порядке он [Президент. — К.К.] принимает меры по охране суверенитета Российской Федерации, её независимости и государственной целостности, обеспечивает согласованное функционирование и взаимодействие органов государственной власти». Это положение подчёркивает и оправдывает особое положение первого лица, являющегося уже не просто главой исполнительной власти, но кем-то, находящимся над всеми тремя ветвями власти в целом. Такие положения используются в конституциях стран, склоняющихся к авторитаризму. Изучение конституционных документов это подтверждает: положение об арбитраже содержалось в Конституции де Голля (1958), установившей режим авторитарной власти президента Франции. Подобные положения можно найти в Конституции Румынии от 1991 г.[127] и в «лукашенковской» Конституции Беларуси[128]. Репутация обоих режимов известна. В связи с этим соответствующее положение в новую российскую конституцию вносить нежелательно.

Столь же сомнительна известная формула о Президенте как «гаранте Конституции». В существующей Конституции РФ указано (ст. 81, и. 2): «Президент Российской Федерации является гарантом Конституции Российской Федерации, прав и свобод человека и гражданина». Трактуется это так: «К юридическим свойствам Конституции относится её особая охрана. Ст. 80 Конституции закрепляет, что Президент РФ является гарантом Конституции. В его присяге он обязуется соблюдать и защищать Конституцию РФ. Президент вправе приостанавливать действие актов органов исполнительной власти субъектов РФ в случае противоречия их Конституции». Это опять же закрепляет особое положение и особые права первого лица — в частности, это можно понять так, что соответствие тех или иных актов Конституции определяет Президент лично. И опять же: понятие «гарант Конституции» в европейских и иных конституционных законах не используется, за исключением всё той же Беларуси[129].

Заключение

Внимательный читатель, наверное, заметил: в предыдущих рассуждениях я исходил из презумпции того, что Конституция защищает народ и исходит из интересов народа. Надо ли говорить, что это отнюдь не очевидно? Во всяком случае, нынешняя власть даже не скрывает, что является антинародной в самом прямом смысле этого слова — она рассматривает большинство населения страны (прежде всего национальное большинство — русских) как поверженных врагов и обращается с ними соответственно. Поэтому я думаю, что Конституция, устроенная на принципах, изложенных выше, может быть принята только в результате национальной революции.

Однако можно поставить вопрос и иначе. С чего, собственно, начинается революция? С чёткого формулирования требований и претензий к власти, разделяемых большинством населения. То же самое требуется и для написания нового Основного Закона. Нам нужен документ, аналогичный американской Декларации Независимости — список тех обстоятельств и событий нашей истории, которые мы все считаем преступными и повторения которых в будущем мы решительно не хотим. Составление — публичное и гласное — подобной Декларации может стать механизмом формирования общественного консенсуса. Собственно говоря, я не вижу другого механизма, который позволил бы его достичь. Если мы договоримся между собой о том, что некоторые вещи, которые случились с нами и нашими предками, мы больше никогда не допустим — и прежде всего пресечём возможность совершить это законным путём — мы тем самым сделаем первый шаг на пути к нашему освобождению.

Кто такие русские?[130]

Умственная жизнь «нашего» «государства» — оба слова хочется забрать в тройные кавычки — не балует разнообразием. Это и неудивительно. В условиях, когда единственным легальным и при этом платёжеспособным заказчиком интеллектуальной продукции является власть, трудно ожидать, что расцветут сто цветов. Нет, на казённых грядках будут выращиваться две-три огородные культуры, нужные для государственных надобностей. В нашем случае ситуация усугубляется тем, что некоторые овощи и фрукты нашему государству не нужны вообще. Например, наука (уничтожение остатков независимости РАН и разгром гуманитарного образования свидетельствуют об этом более чем недвусмысленно) и вообще «развитие» в каком бы то ни было смысле.

Наступившая «осень патриарха» — то есть запланированное двенадцатилетнее путинское правление — не предполагает спроса ни на что, кроме пропаганды.

Не следует, однако, недооценивать сложность задач, стоящих перед путинскими пропагандистами. Например, обосновать необходимость бесконечных вливаний в Кавказ — уже непросто, на этой задаче путинский агитпроп проседает уже сейчас, и то ли ещё будет. Не менее заковыристая проблема — доказательство необходимости завоза мигрантов. Есть ещё и третье, и четвёртое, а также пятое и десятое — работы много, хватит на всех.

Но, разумеется, основной проблемой путинского режима в интеллектуальной области (как и во всех остальных) было и остаётся подавление русского национального самосознания. Это делается многими способами, начиная от насилия и угроз и кончая замалчиванием русской темы как таковой, вплоть до фактического запрета на слово «русский» в позитивном смысле. Однако этих мер всё равно недостаточно: необходима комплексная работа по всем направлениям, охват всей аудитории, начиная от школоты и кончая остатками русских интеллектуалов. При этом последняя задача не менее важна, чем первая: если русский образованный класс (как бы он ни был жалок и беспомощен) осознает себя именно русским, то он, чего доброго, может научить тому же и всех остальных. Русских нужно постоянно морочить, сбивать с толку и т. п.

Поэтому интеллектуальное (и не очень) русоедство было и остаётся востребованным.

Общая идея русоедов, если её сформулировать прямо и недвусмысленно, выражается формулой «никаких русских не существует». Это звучит странно, так как русские есть и составляют около восьмидесяти процентов населения. Тем не менее тысячи, если не десятки тысяч людей заняты тем, что доказывают русским их собственное несуществование.

Способы, которыми это делается, многообразны. Ниже мы рассмотрим несколько наиболее популярных способов морочить русские головы.

Определение русскости как дискуссионная тема

Одна из самых популярных тем современного околонационального (то есть антинационального) говорения — это определение русскости. «Вы скажите нам, кто такие русские». «Дайте определение».

Надо сказать, что подобного определения требуют почему-то только у русских — все остальные народы прекраснейшим образом существуют без того, чтобы их определяли. Ни грузин, ни чечен, ни образованный ныне тунгус, ни друг степей калмык — никто из них не обязан давать отчёта в том, что они такое. А если подобные вопросы и обсуждаются, то сугубо внутри национального сообщества, посторонним туда вход воспрещён. И главное, это воспринимается всеми как должное. «Это же их внутреннее дело».

Так ради чего у русских вымогают какие-то «определения себя»? Ради двух целей. На вид они кажутся противоположными, но на самом деле ведут к одному и тому же. Это такие два зайчика, за которыми очень удобно гоняться: поймаешь одного — второй сам прибежит.

Во-первых. Навязчивое желание дать «определение русским» может использоваться для желаемого отрицания существования русских как народа. Раз нет точной, исчерпывающей и стопроцентно принятой дефиниции русского человека — значит, никаких русских в природе не существует.

Остановимся на этом чуть подробнее. Народ (как и, скажем, личность) является индивидуалией, то есть реально существующей вещью. А индивидуалии, в отличие от общих понятий, не могут быть описаны никаким конечным числом характеристик. Чем можно ловко пользоваться, требуя «определения» принципиально неопределяемому.

Подходят к Васе Петя и Коля. И Петя задаёт вопрос: «Вася, а ты что такое? Докажи, Вася, своё существование, и дай определение себя. Такое формальное, понимаешь, определение, чтобы мы отличили тебя, Вася, от всех прочих не-Вась. Ты нам рожу-то свою не суй, ты нам дефиницию выдай. Нет, и на родителей не ссылайся, ты ещё докажи, что дед твой не бабушкой был, это тоже в строчку. Давай пойдём таким путём — ты, Вася, рыжий, усатый, с дипломом. Значит, все рыжие, усатые и с дипломом — тоже Васи. Вот Коля, например, — ну-ка, Коля, покажись. Рыжий, усатый, и диплом у него имеется, и даже лучше, чем у тебя, Вася. Значит, Коля это Вася, и всё твоё, Вася, — это теперь не только твоё, но и Колино-Васино. Пошли квартиру смотреть, вещички поможешь вынести, и где там у тебя денежки? И жену тоже свою Васе подавай… да, именно Васе, потому что мы уже доказали, что Коля есть Вася, Коля теперь ещё и Вася, он больше Вася, чем ты, Вася, а ты никто и звать тебя никак, недоразумение ты, а не Вася».

Наш случай — тот же. Кто такие русские? Ну понятно, русские — это которые говорят на русском языке и причастны русской культуре. Так вот, есть, скажем, Абрам и Рустам.

Абрам говорит на отличном русском, у него словарный запас больше, чем у любого русского. А Рустам говорит плохо, зато как рисует — прям Айвазовский, Репин какой-то, а уж вышивает гладью — любой русской мастерице в нос бросится. Значит, они русские, и даже лучше русские, чем какие-то там «сами русские», которых мы только что определили и которые по этому определению получаются так себе, охвостьем настоящих русских — Абрама и Рустама, а мы сейчас ещё позовём целую толпу, и все будут или со словарным запасом, или с культурным, вот между ними и разделим пожитки и животишки русских, которых нет, потому что это ведь бесхозное имущество.

Поэтому стоит запомнить: всякое требование «определить себя формально» — это всегда попытка доказать, что Коля (который «подходит по формальным признакам») есть Вася, и дальше к тебе придут «смотреть квартиру».

Народ — любой — не «определяем» формально. Зато он наблюдаем, как и все реальные вещи. Ошибки в наблюдении тут значат не больше, чем любые другие ошибки. Разумеется, в каждой индивидуалии есть и общее, и за это её можно как-то ухватить, но всегда не до конца, описание будет не исчерпывающим.

Народы просто есть — как есть Альпы, старая липа за окном, планета Земля или белый камушек у дороги. Попробуй докажи, что он существует, дай ему определение, да ещё потом обоснуй, что это определение сущностное и он другим быть не может. Не получится. «Самое само» не описывается.

Как и все сложные индивидуалии, нация существует во времени «генетически». Она порождает сама себя. Русские происходят от русских, и ничего другого тут сказать нельзя. Остальное — самозванство, причём всегда двусмысленное: Вася, переопределённый из Коли, всегда остаётся ещё и Колей. «Такой русский Рустам» всегда остаётся ещё и кавказцем и включает эту опцию, когда хочет. А вот у русского отнимают последнее — ведь Рустам у нас получился «лучший русский», чем Вася.

Поэтому в разговорах насчёт того, что «русских нет», всегда можно задать вопрос: ну хорошо, а кто же, собственно, есть? Есть-то кто? Кто эти сто с лишним миллионов людей, всё ещё считающих себя русскими?

Русоеды приготовили на этот вопрос свой ответ. Рассмотрим его.

«Поскреби русского — найдёшь татарина»

Существует и активно поддерживается легенда о том, что русские — это народ-бастард, народ-ублюдок, сброд, «дикая смесь всяких кровей». В качестве компонентов предполагаемой «смеси» называются, как правило, «татары» («поскреби русского — найдёшь татарина»), а также финно-угорские народы, какие-то абстрактные «азиаты» (это слово произносится обычно с характерным отвращением). На худой конец, из закоулков памяти извлекаются названия древних племён — всяких «кривичей и вятичей», которые тут же объявляются реально существующими до сих пор, а русские — всего лишь их «смешением». Далее фантазия начинает отрываться по полной: и вот «угро-татарские монголоиды» гуляют по страницам либеральных газет и прыгают из телевизора.

Что ж, претензия серьёзная. Что же имеет место в реальности?

Как утверждает скучная наука генетика, русские — чрезвычайно однородный этнос. Разброс характерных признаков русских на всём огромном пространстве от Калининграда до Владивостока в два раза меньше, чем, скажем, для населения Западной Европы. Что касается антропологического типа — определяемого через форму и размер черепа, длину конечностей и прочий «фенотип», — то русские являются не просто европеоидами, а эталонными «белыми людьми»: значения этих величин наиболее близки к средним для европейцев в целом. Мы — белые люди, нравится это кому-то или нет.

Впрочем, достаточно самых поверхностных знаний в области генетики, на уровне Менделя, чтобы прийти к тому же выводу. Дело в том, что типичная русская внешность определяется в основном рецессивными генами, а восточная — как правило, доминантными. То есть — любая примесь, попадающая в русский генофонд, сохраняется там очень надолго. Азиатские черты лица вылезали бы из поколения в поколение. Но этого нет.

Что касается монголоидных генов, тут есть свой конёк: так называемый эпикантус — маленькая складочка у внутреннего угла глаза, прикрывающая слёзный бугорок. Эпикантус характерен для монголоидов, а также сибирской расы (эвенков, юкагиров, бурят). В случае сколько-нибудь заметной примеси монгольской крови у русских он тоже присутствовал бы.

Но, как показали исследования, что-то похожее имеется только у каждого семисотого русского, да и то в зачаточном состоянии. Вот и вся татарская примесь. Столько же её можно сыскать у тех же немцев… И то же самое можно сказать и о прочих признаках монголоидности — например, пресловутых «азиатских скулах», воспетых Высоцким (интересно, где он их у себя обнаружил?). Короче говоря, человек, способный разглядеть в русском «татарина», скорее всего никогда не видел татарина.

Всё те же самые аргументы применимы и к искателям «кривичей и радимичей» среди современных русских. Если немцев или англичан — национальное единство которых никто не смеет отрицать — как раз можно разделить на разные народы (швабы и пруссаки ну очень разные, да и шотландцы до сих пор сохранили не только историческую память, но и этническое своеобразие), то русские, по европейским меркам, одна семья.

Причины такой этнической однородности тоже вполне очевидны.

Во-первых, русские очень долгое время были народом, живущим в географической и культурной изоляции. Огромные расстояния в сочетании с ужасным климатом и крайне неудобными для преодоления пространствами препятствовали какой бы то ни было мобильности. Путешествие — любое — являлось затратным и небезопасным мероприятием. Что не мешало медленному и основательному продвижению русских на северо-восток, но это был «билет в один конец»: люди приходили на новые земли и оставались там. А вот «приезжих» и «проезжих» в современном смысле этого слова в России всегда было мало.

Во-вторых, русским — в нормальном их состоянии — свойственен достаточно высокий уровень биологического отторжения от других народов. Я не имею в виду какую-то «ксенофобию», в которой, кстати, русских любят обвинять те же самые люди, которые отрицают само существования русского народа. Речь идёт об элементарном нежелании биологически смешиваться с чужаками — то есть заключать браки и плодить смешанное потомство. Такое поведение вполне логично для народа с рецессивными генами.

Кстати, именно это обстоятельство уберегло малые народы России от исчезновения. Вопреки распространённому мифу о высокой ассимиляционной способности русских, которые-де переваривают любую примесь, на деле всё оказывалось наоборот. Даже малочисленные народы, которые в Европе или Азии давным-давно растворились бы в доминирующей нации, в России сохранились. Это, безусловно, очень плохо, поскольку именно это обстоятельство работает на миф о «многонациональности России». Но таковы факты.

Более смешанной по крови была — как это часто случалось в истории — аристократия. Именно в этом слое можно было обнаружить потомков татарских мурз, немецких наёмников петровских времён, даже каких-нибудь экзотических шотландцев. Ещё большим, конечно, было нерусское культурное влияние — прежде всего западное. Однако потомков русской аристократии в России осталось мало — в силу известных событий начала прошлого столетия. Разумеется, и в этом нет ничего хорошего, но, опять же, таковы факты.

Наконец, в XX веке, когда смешение народов стало реальностью, Советский Союз был практически закрытой страной. Браки с иностранцами, мягко говоря, не поощрялись. Что касается внутренней политики, то мобильность населения была искусственным образом снижена почти до нуля. Все жили на своих местах, прикреплённые к земле бюрократическим дыроколом — системой прописки, паспортным контролем, невозможностью легально приобрести частное жильё и свободно устроиться на работу, много чем ещё. Сколько-нибудь значительные антропотоки просто отсутствовали. В третий раз можно сказать, что в этом не было ничего замечательного, и опять помянуть факты.

Итак, русские хорошо сохранились — именно как генетически единый народ. A propos, в XXI веке это может оказаться ценным: в эпоху глобализации устойчивая идентичность, в том числе биологически подкреплённая, может оказаться очень и очень востребованной.

Всё сказанное не означает, что «кровная» сторона русской идентичности так уж беспроблемна. Например, традиционная самоидентификация русских как славян может оказаться не вполне соответствующей действительности. Согласно данным генетики, русские стоят ближе к скандинавам, чем к обитателям Балкан. Каковое обстоятельство, может быть, стоит учитывать, говоря о русском менталитете и прочих подобных материях… Но опять же — ни о какой «смеси генов» говорить не приходится. Русские — единый народ, скреплённый, помимо всего прочего, ещё и общностью происхождения. Или, как раньше было принято выражаться, кровью.

На это слово многие сделают стойку, заподозрят в «расизме», или начнут рассуждать, что я придаю слишком много значения «генам», тем самым сводя национальное к этническому, а этническое — к биологии. Разумеется, нет. Во-первых, этничность не сводится к ДНК. Во-вторых, национальное, хотя и опирается на этничность как на основу, но тоже не сводится к нему. Я всего лишь хочу сказать, что на расистские рассуждения — а разговоры о «финно-татарах» являются именно расистскими — удобно отвечать расистскими же аргументами, особенно если они есть.

И последнее. В принципе, само по себе «смешение кровей» не является фактором, разрушительным для национальной идентичности. Есть народы, которые существуют и осознают себя как отдельные народы вопреки «смешанности крови». Например, Эдуард Лимонов в одной из книг о балканской войне заметил, что среди сербов куда больше жгучих брюнетов с турецким носом, чем среди хорватов или босняков. Причина тому проста и печальна: сербы, не принимавшие ислама, были поражены в правах перед турками. В частности, любой турок мог прийти в сербский дом и делать там всё что угодно, в том числе и насиловать женщин. Это не мешает современным сербам осознавать себя единой нацией, коллективно противостоящей «генетически близким» хорватам… Но в русской истории подобных проблем не случилось. Сочинители сказок о «смешанности русского происхождения» банально лгут.

Русский как знаток творчества Пушкина

В принципе, убеждать русских, что они «угро-татары», всегда было трудно: они сопротивляются этой теории на подсознательном уровне. Большего успеха добиваются те, кто пытается подрывать единство русских изнутри, вводя такие критерии «русскости», под которых можно при желании подогнать кого угодно. Тут нам приходится спорить не с «самой природой вещей», а с концепцией, а это всегда трудно. К тому же эта концепция существует в нескольких вариантах, по сути своей различных, но удобных для риторических подмен. Поэтому тут нам придётся быть очень внимательными. Как мы уже разбирали выше, если играть в «определения», то можно подобрать такое определение, которое позволит считать «русским» кого угодно, включая негра преклонных годов, кое-как выучившего слово «здрасьте». Более того, путём нехитрых манипуляций можно доказать, что негр преклонных годов, записавшийся в русские, является куда лучшим русским, чем сами русаки. Например, он не ругается матом — за незнанием соответствующих слов. Это ведь хорошо, когда человек не ругается матом? Хорошо. Значит, из негра выйдет лучший русский, чем из рязанского мужичка.

Такая логика приводит на практике к тому же результату, что и в первом случае. Сообщество, куда можно произвольно записать кого угодно, не является сообществом вообще, так как его состав можно в любой момент поменять на любой другой. Это так, симулякр, «воображаемое множество». А с «воображаемым» можно не считаться.

То есть: тезис «русских нет» доказывается через демонстративное отрицание этнического единства русского народа. «Нет никаких русских, а есть финно-угро-татары», «смесь разных народов». А тезис «русским может стать кто угодно» — через демонстративную переоценку ассимиляционных возможностей русской культуры. «Всякий, любящий поэмы Левитана и гравюры Лермонтова, — уже становится русским». В первом случае отрицается само существование русских, чем-то отличающихся от «финно-угров и татар», кроме разве что «смешанности». Во втором — утверждается, что всякий, объявивший себя русским и хоть каким-то боком причастный к «русской культуре», уже является русским. Поэтому соответствующие направления мысли можно назвать этнофобией и культурофилией. С приставкой «рус», разумеется. Поскольку этнофоб отрицает не всякий этнос, а только русский. Равно как и культурофил открывает для всех и каждого двери не во всякую культуру, а только в русскую. «Приходите, люди добрые, располагайтесь как дома».

Поэтому мы постоянно встречаемся с утверждением, что, дескать, русским может называться всякий человек, причастный русской культуре и желающий называться русским. Впрочем, последнее добавление часто опускается: предлагается записать в русских всех «причастных к культуре и ценностям».

На вопрос о том, что такое эта самая «причастность», отвечают по-разному. Некоторые требуют хорошего знания русского языка и литературы, другие настаивают на православном крещении, третьи, не мудрствуя лукаво, предлагают считать русскими «всех, кто любит Россию» или «всех, кто работает на Россию», да и вообще всех хороших людей разом. «Все хорошие люди — русские». К этому часто добавляется, что «хороший Гоги мне ближе плохого Вани». Дальше следует какая-нибудь история из жизни, когда Ваня повёл себя плохо, а Гоги — хорошо. Венчается всё это обычно чем-нибудь в стиле «а Пушкин вообще был наполовину негр».

Вываленный на обозрение клубок утверждений, — который, впрочем, обычно вот так и вываливают, «в том или ином комплекте», — состоит на самом деле из очень разных ниточек. Будет выдёргивать эти ниточки по одной.

Начнём с начала — то есть с темы «причастности к русской культуре». Здесь мутит воду слово «причастность». Что это такое? Может быть, это знание русской культуры — то есть владение русским языком, осведомлённость о событиях русской истории, хорошее понимание реалий и т. п.? В таком случае самым лучшим русским окажется какой-нибудь ЦРУшный аналитик из «русского отдела», жизнь положивший на разрушение России и уничтожение русского народа. Туда же, в русские, придётся записать французского профессора-слависта, автора книг о мазохизме и тоталитарной сущности русской души. А также израильского филолога, убеждённого сиониста, с десяток лет боровшегося за право выезда и ненавидящего «эту страну» до печёночной колики… А также множество других персонажей, которые жутко оскорбились бы, если бы их в лицо назвали «русскими». Не войдёт в список только какой-нибудь «Ванька в телогреечке», выгнанный из русских по неспособности сдать экзамен французскому профессору.

Между тем даже на интуитивном уровне ясно, что пресловутый «Ванька» как раз русский, а профессор таковым вовсе не является. То есть «знание русской культуры» — вещь, конечно, хорошая, но к национальной идентичности оно имеет далеко не самое прямое отношение.

Поскольку вышесказанное, в общем-то, очевидно, то сторонники определения русскости через культуру начинают объяснять, что имеется в виду не холодное (а то и враждебное) «знание предмета», а некая внутренняя связь с этой самой культурой. Русский — тот, кто любит звучание русской речи, русские сказки, русские песни, Толстого, Достоевского, берёзку, осинку, матрёшку, балалайку и прочие, так сказать, артефакты.

Это уже ближе к делу. Однако все артефакты материальной и духовной культуры, которые в таких случаях перечисляются, имеют одно нехорошее свойство: они отчуждаемы. То есть — для того, чтобы их любить, совершенно не обязательно хорошо относиться к самим русским. Их можно «любить отдельно». Более того, любовь к некоторым «исконно русским ценностям» может послужить причиной ненависти к их законным обладателям. Например, человек, обожающий русскую природу, все эти берёзки-осинки и унылую красу русских полей, может при этом искренне считать, что русские её только портят. И что неплохо было бы их всех вырезать, а страну заселить более подходящим народом. А потому любить берёзки и осинки он приедет, скорее всего, на танке. Как те, кому Гитлер обещал поместья на Среднерусской возвышенности.

Это-то всё понятно. Но ровно то же самое касается и любви к русскому языку, песням-сказкам, писателю Достоевскому и прочим нематериальным ценностям. Всё это можно любить и всем этим можно владеть, отнюдь не считая себя русским, более того — будучи их врагом.

Обратимся к истории. Нередки случаи, когда народ, завоевавший территорию другого народа, перенимал культуру, обычаи и даже язык побеждённых. Побеждённым от этого не становилось легче. Напротив, довольно часто принятие культуры побеждённого народа победителями сопровождалось окончательной деградацией побеждённых, у которых уже не оставалось буквально «ничего своего».

Примеров тому можно привести множество. Взять хотя бы самый известный — греко-римский случай. Римляне искренне любили греческую культуру, более того — открыто признавали её превосходство над собственной. «Греция, взятая в плен, победителей диких пленила, в Лаций суровый искусства внеся», — писал Гораций. И дело не ограничивалось искусством: римляне перенимали у греков всё, что им нравилось, начиная от кухни и кончая культами. Однако римляне от этого не стали греками. Более того, «настоящих» греков они презирали. Причём презирали даже почитатели греческой культуры: например, Цицерон, усердный и благодарный ученик эллинских ораторов, прославился ещё и тем, что ввёл в литературный оборот презрительное словцо graeculi — чтото вроде «гречишки», причём называл так всех греков вообще, включая учёнейших мужей. Потому что даже величайших греков римляне рассматривали всего лишь как полезных и умелых слуг. Сама Эллада, переименованная в провинцию Ахайю, влачила жалкое существование. Униженные греки отчаянно мечтали только об одном — стать римлянами. И когда латинский Рим пал, а греческие области, напротив, поднялись, то жители новой империи назвали себя ромеями, свою столицу — Новым Римом, а своё государство — Римской Империей…

Впрочем, примеров много, и не стоит утомлять читателя. Попробуем заглянуть не в прошлое, а в будущее.

Представим себе такую гипотетическую ситуацию. Завтра с Российской Федерацией происходит что-то фатальное — ну, скажем, падает цена на газ. Дальше начинается распад страны на кусочки. В этот момент хорошо отстроенная усилиями российского правительства, богатая и вооружённая до зубов Чечня объединяет под собой Кавказ и устраивает всероссийский джихад. То есть кавказцы захватывают Россию, так сказать, на официальном уровне. И становятся правящим классом.

Теперь вопрос: на каком языке разноплемённое воинство будет общаться между собой? Наверное, верхушка постарается сохранить чеченский. Но для того чтобы хоть как-то скрепить разноязыкую орду оккупантов, понадобится общий язык. Очевидно, это будет русский: его худо-бедно знают все, к тому же он удобен для отдачи приказов русским рабам. Дальше, когда начнётся формирование общекавказского правящего класса, русский станет уже безальтернативным.

При этом первое время после завоевания слово «русский» в адрес кавказца будет, скорее всего, тяжелейшим оскорблением — поскольку это будет синонимом слова «раб». Но потом в словарь будет официально введено уже сейчас популярное среди кавказцев словцо «русня». Себя же завоеватели через какое-то время начнут называть «русскими» — ну хотя бы чтобы «иностранцам было понятно» (те вряд ли изменят своей привычке называть всех жителей России “russians”). Заодно они присвоят и русскую культуру — естественно, приспособив её к своим надобностям. Уже третье-четвёртое поколения чёрных волчат будут учить наизусть стихи Муцураева (он ведь пишет по-русски) и даже Пушкина, а родные языки будут знать на уровне двадцати «домашних» слов и выражений. Утихнет и яростный исламизм, который хорош для того, чтобы побеждать, а не для того, чтобы жить комфортно. Зато православная Церковь — в том случае, конечно, если она дистанцируется от русских и будет вести обычную для Церкви гибкую политику, — может получить шанс на проповедь среди победителей…

Так вот. С точки зрения любителей определять русскость через «причастность русской культуре» подобный сценарий не содержит в себе ничего особенно фатального. Да, русских всех убьют — но убийцы сами станут русскими, причастятся русской культуре, языку и так далее. «А чё, всё в порядке». Но вот самим русским подобный сценарий вряд ли придётся по душе.

Итак. Причастность к русской культуре — и в аспекте «знания», и в аспекте «предпочтения» — не только не делает человека русским, но — при определённых обстоятельствах — вполне совместима с крайним неприятием русскости. Можно любить русскую природу, русскую литературу, даже русский язык — но не считать себя русским и отчаянно ненавидеть русских как народ.

Может показаться, что решением проблемы станет добавление к списку «ценностей русской культуры» самого русского народа, то есть определение «русскости» через русофилию. «Человек, любящий русскую культуру, русскую литературу и русских людей — русский». Но это порочный круг: русский определяется через русских же. Это позволяет называть «русскими» кого угодно или отказывать в русскости кому угодно. Например, имеется немало интеллектуалов, которые клянутся в любви к русским людям и всему русскому вообще, а дальше начинают рассуждать о том, что русскими можно считать только кержаков-староверов, или только жителей провинции, или только парижских эмигрантов голубых кровей, а все остальные — «никониане», «москали», «советские ублюдки» и т. п.

Другие легко вписывают в русские, скажем, образованных евреев, которые «имеют больше прав на русскую культуру, чем русские» — из чего выводят и некие особые права на всё остальное. Третьи начинают рассуждать о том, что лучшие русские обязательно должны иметь «букет кровей» в родословной, а четвёртым, наоборот, кажется, что современные русские недостаточно нордичны и желательно было бы закупить где-нибудь в Германии несколько литров немецкой спермы для исправления породы…

Но эту тему — о предъявлении русским разнообразных «дополнительных условий и ограничений» на право зваться русскими — мы, опять же, рассмотрим отдельно. Вернёмся на прежнее.

Возьмём химически чистый случай: некий человек, нерусский по происхождению, прекрасно знает и искренне любит русскую культуру, русскую историю, русский язык, наконец, русских людей — самых обычных, реальных русских. Делает ли всё это его русским?

Вот пример. Мой друг Армен Асриян — журналист, писатель и поэт. Он прекрасно говорит и пишет по-русски. Он блестяще знает русскую историю — детально, входя в подробности. Много поколений его предков служили в рядах русской армии. По убеждениям он пророссийский империалист, а жить предпочитает в Москве. И тем не менее когда его русские друзья, искренне желая сделать ему приятное, говорят что-нибудь вроде: «Армен, ну ты же наш, русский», он всегда отвечает на это: «Нет. Я армянин».

И точно такое же твёрдое «нет» в ответ на приглашение «в русские» я слышал неоднократно — причём как раз от людей честных и достойных, которых как раз хотелось бы «принять к себе» и считать своими.

На самом деле это является вполне естественным, более того — единственно возможным ответом. Потому что уважающий себя человек гордится своим происхождением, своими предками, своей личной историей. И даже выбрав для себя жизнь в России, принимая русские обычаи, говоря на русском языке, заключив брак с русской или русским, полностью связав свою судьбу с русским народом — он побрезгует сомнительной честью быть записанным в русские задним числом.

Что касается людей, себя не уважающих, спросим себя: заслуживают ли они доверия? В самом деле: человек, легко и непринуждённо меняющий идентичность, подозрителен. Особенно если эта мнимая перемена нужна ему для каких-нибудь мелких прагматических целей.

В настоящее время русским быть невыгодно — в том смысле, что открыто декларируемая принадлежность к русской нации не даёт человеку ровным счётом ничего, кроме неудобств. Напротив, нерусское происхождение открывает множество возможностей, для русских закрытых. Но при этом в некоторых обстоятельствах бывает всё же выгодным называть себя «русским» — разумеется, никоим образом не принимая этого всерьёз и не накладывая на себя никаких обязательств перед русским народом. Таким людям и в самом деле требуется аусвайс, подтверждающий их эксклюзивное право в любой удобный момент назваться «русским», не неся при этом никаких обязательств, а, наоборот, пользуясь этим правом для того, чтобы безнаказанно вредить или глумиться над русскими. Как, например, один популярный журналист популярной журналистской национальности, зарабатывающий на жизнь русофобскими статьями, любит подпустить фразочку «да я, в сущности, более русский, чемвы все» — чтобы после этого отвесить какую-нибудь очередную плюху.

Впрочем, это ещё сравнительно безобидный случай. Хуже, когда «тоже русский» начинается заниматься чем-нибудь практическим — например, представлять интересы русских в общественных организациях или законодательных органах власти или, того хуже, «работать по коренному населению». В целом же — «требующие записи в русские» ведут себя как кукушата, выпихивающие из гнезда ласточки её птенцов, чтобы откормиться самим. После чего пополнить собой не ласточкину, а кукушачью стаю.

Итак, практические выводы. Замечательно, если человек знает и любит нашу страну, наш народ и всё им созданное — а то и принимает участие в созидании. Но не нужно на одном этом основании торопиться записывать его в русские. И не нужно верить тому, кто вдруг начинает торопливо записываться в русские, даже если он, на всякий случай, вызубрил наизусть «Евгения Онегина».

К вопросу о букетиках кровей

Итак, мы подробно разобрали два мифа, используемых для подрыва русского национального самосознания, а именно мифы этнофобский и культурофильский.

Прежде чем двинуться дальше, обратим внимание вот на что. Казалось бы, эти два мифа не имеют между собой ничего общего: угрюмые расисты, уличающие русских в «смешении генов» и «нечистокровности», и симпатичные добряки, не взирающие ни на фенотип, ни на генотип, готовые распахнуть объятья каждому, кто способен выговорить «я русский», стоят на разных концах идейного спектра. Но есть одна тема, где оба мифа причудливым образом переплетаются.

Я имею в виду тему «полукровок», то есть людей со смешанным происхождением и происходящими от этого проблемами с самоидентификацией. Эта тема всплывает в любой дискуссии по поводу русского вопроса. Причём, что характерно, её охотно используют в своих целях и этнофобы, и культурофилы.

Начнём с первых. Когда этнофобу приходится всё-таки признать, что русское этническое единство всё-таки существует, он тут же переходит на следующую линию обороны и начинает доказывать, что оно существовало когда-то в прошлом, но сейчас практически полностью размыто смешанными браками. А следовательно, никаких русских и не существует. В доказательство этнофоб очень часто приводит в пример собственную семейную историю — «да у меня самого, например, дедушка полутатарин-полуякут, мама — полячка и жена еврейка». Далее следует перечисление родственников и знакомых, которые все почему-то оказываются сплошь инородцами и метисами, причём самыми что ни на есть экзотическими («кстати, у меня лучший друг полуеврей-полукореец, отличный парень, не то что русские»). Потом разговор переходит на оппонента, во внешнем облике и духовном складе которого вдруг обнаруживаются «нерусские» черты.

Теперь о вторых. Когда культурофил бывает вынужден согласиться с тем, что сама по себе «причастность русской культуре» не является достаточным основанием для «зачисления» в русские, он обычно занимает позицию «тем хуже для русских». За сим произносится длинная речь на тему того, что русскую культуру создали вообще-то нерусские, что у русских «нет ничего своего» — и что русские должны быть по гроб жизни благодарны тем инородцам, которые со своего плеча дали им, сирым, кой-какую «культурку». На робкие вопросы типа «а Пушкин?» следует недоумённое — «так ведь Пушкин эфиоп, это же все знают». Далее идёт поток открытий: Лермонтов оказывается «шотландцем», Ахматова — «татаркой», Менделеев — так и вовсе евреем. С другой стороны, в русскую культуру торжественно вписываются какие-нибудь Булаты Окуджавы и Мерабы Мамардашвили, без творческого наследия которых она, оказывается, «просто немыслима». В конце делается вывод, что Окуджава — не просто русский, но и куда лучший русский, чем все «так называемые этнически чистые русопяты», которые «не стоят и ногтя великого Булата». А Россия без «притока свежей крови извне» просто рухнет, так как чистокровные русские ни на что путное не способны.

Что ж, давайте разбираться. Для начала зададимся простым вопросом: точно ли среди русских так много полукровок? И верно ли то, что большинство деятелей русской культуры к ним относятся?

Начнём со второго вопроса. Причём с хрестоматийных случаев — так удобнее. Хотя бы с того же Пушкина. Я неоднократно слышал, даже от неглупых людей, что «наше всё» было, оказывается, «наполовину негром». Несколько более осведомлённые люди говорят уже о дедушке-эфиопе. На самом деле знаменитый «арап Петра Великого», генерал-аншеф Абрам Петрович Ганнибал, приходился Пушкину не дедом, а прадедом. Кстати, если уж затрагивать тему «нерусского происхождения» Пушкина, то стоит упомянуть и его прабабку, Христину-Регину фон Шеберг, со скандинавскими, немецкими и итальянскими предками в роду. По отцовской же линии, если копнуть, обнаружатся Чичерины, потомки Афанасия Чичери, приехавшего в Россию из Италии в свите племянницы византийского царя Зои Палеолог и здесь осевшего. Род Чичери, в свою очередь, восходит к Цицерону — так что даже странно, что о латинских генах великого поэта так мало известно просвещённой публике… Но всё это надо именно что «копать». Что же касается пресловутого «негра», то он был одним из восьми предков поэта. Процент эфиопской крови желающие могут посчитать сами. Даже угрюмые нацистские специалисты по расовой чистоте, и те не стали бы интересоваться такими пустяками.

Откуда же такой интерес к фигуре одного из прадедушек «нашего всего»? Всё просто: этот интерес поощрял сам Пушкин. Он говорил о Ганнибале в нескольких стихотворениях («К Юрьеву», «К Языкову», в знаменитой «Моей родословной»), начал писать повесть «Арап Петра Великого» и вообще довольно часто поминал своё «африканское» происхождение — как в творчестве, так и в жизни. Что может создать у современного читателя впечатление, будто «наше всё» был образцово-показательным интернационалистом.

Увы, причины такого интереса к своему «африканству» были куда более прозаические, бытовые. Пушкин, конечно, гордился своим предком (а Ибрагим Петрович Ганнибал был человеком в высшей степени незаурядным), но куда чаще вспоминал его в ситуациях, когда ему нужно было как-то оправдать собственные недостатки, то бишь холерический темперамент и волокитство. Недостатки, заметим, распространённые: как показывает практика, не обязательно иметь в роду пылких эфиопов, чтобы иметь несдержанный во всех отношениях характер. Но зато переваливать ответственность на прадеда, некстати одарившего правнука африканским буйным нравом, было чрезвычайно удобно.

Вообще говоря, попытки переложить на «чуждые гены» что-то неприятное или сомнительное в себе самом отлично сочетаются с интересничанием, то есть желанием привлечь к себе дополнительное внимание. Например, женское. Тот же Пушкин вовсю эксплуатировал миф о необычайной страстности чернокожих. В более поздние времена было полезно слыть грузином — они считались интересными «в мужском плане».

Этой самой манере списывать на счёт предков всякие личные свойства, и хорошие и плохие, мы обязаны большим количеством семейных легенд. Я много раз слышал рассуждения типа «мама у меня была такая гордая — ну так ведь у неё в роду поляки». При попытке выяснить, что это за поляки такие, частенько выяснялось, что «если чего и было, то давно и неправда».

Кстати, о «неправде». Пушкин, конечно, слегка злоупотреблял легендарным прадедушкой — но он у него, по крайней мере, был. Но встречаются и другие ситуации, когда тема нерусских предков на поверку оказывается чистой, стопроцентной выдумкой. Чтобы не уходить от темы русской поэзии, возьмём в качестве примера Анну Ахматову.

Анна Андреевна всю жизнь распространяла легенду о том, что её бабушка — из фамилии которой Анна Горенко сделала себе поэтический псевдоним — была «татарской княжной», мусульманкой. Она даже посвящала ей стихи. На самом деле никаких татарских предков у поэтессы не было. Свой поэтический псевдоним она взяла от своей настоящей бабушки, честной православной русской дворянки Прасковьи Федосеевны Ахматовой. Которая, верно, наговорила бы внучке немало резкостей, узнав, как та обошлась с её памятью. Зато миф о «татарской бабушке» хорошо вписывался в тщательно простраиваемый имидж поэтессы — которая вообще очень вольно обращалась со своей биографией (впрочем, как и многие другие творческие люди).

Противоположный, но в чём-то схожий пример «демонстративной нерусскости», на сей раз даже вненациональной — Даниил Хармс. Опять же, многие считают его «то ли немцем, то ли евреем». На самом деле основатель русского абсурдизма был коренной русак, сын Ивана Павловича Ювачёва, коренного петербуржца, происходившего из семейства придворного полотёра в Зимнем дворце (была такая профессия), пошедшего по морской части и ставшего флотским офицером, повязанного по делу народовольцев, а потом ставшего религиозным философом. Мама у него носила фамилию Колюбакина и заведовала приютом для бывших «политических». Но псевдоним себе Хармс подобрал специально, чтобы он не походил на русскую фамилию. Не то чтобы даже из русофобии — просто ему так казалось интереснее.

Отдельная тема — люди, которым приписывают нерусское происхождение задним числом. Возьмём того же Менделеева, которого с упорством, достойным лучшего применения, записывают «в евреи» — на основании «нерусской фамилии» (что не мешает тем же людям обвинять ученого в антисемитизме). Те же рассуждения я слышал об академике Шафаревиче и даже почвенном писателе из архангельской деревни Фёдоре Абрамове: «откуда-то ведь там взялся Абрам». Такие же приписки охотно делают не только евреи, но и все остальные народы: приятно ведь считать «своим» какого-нибудь известного человека. Русские же, увы, довольно часто верят в подобное, поскольку их приучили думать, что всё хорошее — не русское и русским не принадлежит.

Можно приводить и другие примеры. Покамест констатируем: представление о том, что все или почти все великие люди в России — инородцы или метисы, не соответствует действительности. Причём не соответствует даже в той части списка кумиров, которая обычно предъявляется для доказательства соответствующего тезиса.

Теперь скажем несколько слов о самом списке «деятелей русской культуры». Если внимательно посмотреть, как этот список формируется, то можно заметить — люди, имеющие нерусские корни (или хотя бы декларирующие наличие у себя таковых) почему-то получают фору в известности. Напротив, чистокровность идёт русским в минус.

Связано это с тем, что «рейтинг великих деятелей культуры» составляется не самими знаменитостями, но и не потребителями культуры (принцип «пипл хавает» придумали не вчера), а всевозможными посредниками — литературными и музыкальными критиками, обозревателями, журналистами и проч. Каковая сфера очень давно контролируется определёнными этническими мафиями (в основном еврейской), причём контролируется не менее плотно, чем, допустим, розничная торговля на рынках.

Наконец, совершенно особой причиной выдвижения нерусских имён и фамилий наверх «списка великих» была советская культурная ситуация.

Как мы помним, советская культура была «национальной по форме и социалистической по содержанию». На практике это выражалось в том, что строительство советских национальных культур никогда не отдавалось в руки самим их носителям. «Социалистическое содержание» запихивали в «национальную форму» руками каких-нибудь посторонних, у которых не было личного резона эту самую форму щадить.

При этом имела место определённая асимметрия. Все нац-культуры, кроме русской, сознательно «накачивались» русскими ресурсами и русскими же людьми. В сонных и грязных южных республиках строились оперные театры и балетные школы, терпеливо выращивались местные «писатели» и «поэты». Зачастую тексты для них писали русские (а также русифицированные евреи), и они же переводили всё это на русский язык, дабы таким образом обогатить общесоветскую культуру, задыхающуюся без животворной туркменской, грузинской или якутской струи. До сих пор ходит немало анекдотических и полуанекдотических историй о том, как создавался «народный эпос о Ленине», «о коллективизации» и т. п., о великих «акынах» и «ашугах» Сулеймане Стальском или Джамбуле. Над переводами «акынов» гробили время и силы лучшие русские авторы: вспомним ту же Ахматову, с мукой и омерзением рифмующую километровые подстрочники бессмысленных «национальных поэтов»… Тем не менее определённая часть национальной культуры — национальной по сути, а не только по форме — поддерживалась, во избежание слишком сильной русификации.

Русскую же культуру (особенно массовую) делали по заданию партии всё те же безотказные евреи и отчасти кавказцы. Причин тому было две. Во-первых, немалое количество талантливых русских бежали от советской власти или были убиты ею же. Во-вторых (и это было главным), ответственнейшее «русское направление» оставлять в руках русских было нельзя в принципе — во избежание. Именно поэтому слова к песне «Русское поле» доверили сочинить Инне Гофф, а музыку писал Ян Френкель. И по той же самой причине на важнейший участок работы — духовное окормление вольнодумных образованцев — был поставлен Булат Окуджава, а не какой-нибудь ненадёжный «Иванов» или «петров», которых могло в любой момент прорвать на нутряную кулацкую антисоветчину, а то и на рецидивы «великодержавного шовинизма»… Понятно и то, что всё русское если уже не выжигалось калёным железом (как это было в тридцатые годы), то дозволялось в гомеопатических дозах.

От соединения всех этих факторов «ценностей незыблемая скала» прогнулась, а кое-где и завязалась узлом. В умах образованной публики начались редкостные аберрации и нарушения пропорций. Например, в современном пантеоне «деятелей русской культуры» огромное место занимают мелкие, нелепые и гротескные персонажи. Так, вокруг фигуры комической актрисы Фаины Раневской создан и поддерживается культ, сравнимый с ахматовским, а эстрадные комики типа Райкина или Жванецкого многими воспринимались как духовные авторитеты, учителя жизни. Я сам слышал от одной немолодой и неглупой женщины, что для неё «существуют три русских поэта — Тютчев, Мандельштам и Губерман».

Но это в сторону. Для наших целей достаточно зафиксировать тот факт, что присутствие нерусских людей в русской культуре XX века было связано не столько с их замечательными способностями (и, соответственно, творческой импотенцией русского народа), сколько с сознательно проводимой культурной политикой. Что ещё раз подтверждает отчуждаемость культуры от её носителей.

Некоторые особенно подозрительные читатели могут заподозрить меня в нехорошем желании «почистить списки великих» от нерусских фамилий. Разумеется, ничего подобного я не имел в виду. «Зачем такие ужасы». Достаточно вернуть Пушкину его честное русское происхождение, не забывать про выдумщицу Ахматову, помнить настоящую фамилию Хармса — а также убрать из святцев Губермана и научиться воспринимать эстрадных потешников-юмористов именно как потешников, а не как мудрецов и пророков. Эти несложные — и не имеющие никакого отношения к этнической чистке — операции приведут «ценностей незыблемую скалу» в её настоящий вид. Также полезно сделать скидку на невесёлые советские реалии.

В результате выяснится, что русская культура, конечно, создавалась не только русскими (чего никто и не отрицает), но о какой-то особой роли «полукровок и инородцев» говорить не приходится.

Вывод. Представление о какой-то особой роли «нерусских и не совсем русских» в России отчасти надумано, отчасти объясняется внешними обстоятельствами, причём весьма малопочтенными.

Чужебесие как оно есть

Итак, мы видим, что роль полукровок и инородцев как демиургов русской культуры, мягко говоря, сильно преувеличена. Но мы не ответили на другой вопрос — а именно, о влиянии людей со смешанным происхождением на этническое единство русского народа. Может быть, и в самом деле никаких «чистых русских» давно уже не осталось, кроме как в глухих деревнях, а мы все — разноплемённая смесь «детей разных народов», объединённая только местом проживания и языком общения?

Прежде чем отвечать на этот вопрос, следует сначала определить, кого именно можно считать «полукровкой».

Как показывает практика, наши этнорусофобы охотно записывают в «полукровки» людей с любой, сколь угодно исчезающе малой долей «нерусской крови» в роду. Они же очень любят считать «не вполне русскими» разные русские субэтносы. Дело доходит до смешного. Например, однажды я присутствовал при горячем споре двух молодых людей, у одного из которых была донская казачка в бабушках, а у другого — терские казаки по отцовской линии. Первый считал себя «полукровкой» — на том основании, что «казаки — не русские». Второй, напротив, полагал, что он — чистокровнейший русский, «русее не бывает». Для уточнения: первый не застал бабушку в живых, родни по этой линии не имел, но рассуждал о казачестве — как и обо всём остальном, впрочем, — уверенно и с апломбом. Нетрудно догадаться, что товарищ был усердным читателем «Новой Газеты», откуда и черпал сведения о мире… В таких случаях следует говорить не о «полукровках», а о жертвах этнофобской пропаганды. Или же о сознательных пропагандистах этнорусофобии. Например, некий журналист публично именует себя «поляком». У него и в самом деле имеются польские предки, но здесь речь идёт, скорее, об идеологическом выборе: просто он хочет иметь с неприятным ему русским народом поменьше общего и быть причастным «по праву рождения» к «европейским ценностям».

На всё это накладывается уже упоминавшееся в предыдущей статье «интересничанье», часто не только национальное, но и сословное. Считается, что иметь в роду шляхтича, барона или хотя бы цыганку (уж непременно «знаменитую гадальщицу») — как бы интересно, ибо, дескать, придаёт изюминку пресноватому русскому тесту. Или, как высказался по соответствующему поводу один мой читатель, — «у современных русских есть ужасная черта, они вечно ищут у себя инородные корни и гордятся ими». В результате складывается ложное впечатление, что вокруг нас сплошные метисы.

Поэтому в дальнейших наших рассуждениях перейдём на «международный стандарт». То есть — вычеркнем из числа людей смешанного происхождения дальних потомков татарских мурз, самозваных шляхтичей и прочих романтических детей лейтенанта Шмидта. Будем считать «настоящими полукровками» людей, у которых один из родителей русский, а другой — нет. Туда же зачислим тех, у кого оба родителя «настоящие полукровки» в указанном выше смысле. То есть будем считать «полукровками» людей с достаточно заметным присутствием нерусской крови, этак не менее трети, на самый худой конец — четверти, если эта четверть «яркая». И, наконец, не забудем, что дети появляются обычно в браке — по крайней мере, до последнего времени дело обстояло именно так.

В таком случае имеет смысл поинтересоваться количеством заключавшихся в России — в разные периоды её истории — межнациональных браков. Примем ради простоты, что в Российской Империи межнациональные браки среди русских были всё же редкостью — за исключением аристократии и высшей буржуазии, где это было в порядке вещей. Но потомки славных князей и купцов первой гильдии — из тех, кто не остался в безымянном рву или в чекистском подвале — лежат на Сент-Женевьев-де-Буа, а их дети и внуки уже забыли русский язык. Так что, увы, их можно спокойно списать со счетов. Увы — потому что повод невесёлый. Но факты есть факты, с ними надо считаться. Итак, сколько-нибудь значительного смешения народов «добезцаря» не было.

В Советском Союзе всё межнациональное вроде бы поощрялось. На практике, однако, в СССР политики «плавильного котла» не было. Напротив, «особости» всяких народов и народностей — а уж тем более «диких» и оттого социально близких соввласти — всячески укреплялись и даже конструировались специально. Разумеется, доза интернационализма, положенная конкретно русским, тягловой лошадке советской арбы, была исключительно высока. Но какого-то специального поощрения межнациональных браков всё же не наблюдалось. Поэтому советской статистике по смешанным бракам можно верить: в отличие от многого другого, здесь у советского руководства не было особых резонов ни занижать, ни завышать цифры.

Так вот, среди жителей РСФСР — то есть нынешней Российской Федерации — процент смешанных браков не превышал 15 %. Некоторые источники указывают более значительные цифры — около 17 %.

При этом большая часть этих межнациональных браков заключалась между русскими и двумя «ближайшими народами» — украинцами и белорусами, которые тогда воспринимались не как «всерьёз отдельные народы» (вроде эстонцев или узбеков), а как свои по крови, хотя и не «по культуре». Дети от таких браков полукровками себя, как правило, не считали, да и сейчас по большей части не считают. Впрочем, сейчас появилось немалое количество «расчёсывателей корней», но это сугубо современное явление, связанное с нынешней тотальной непопулярностью «русского бренда». Отметим ещё, что максимум межнациональных браков всегда приходился не на окраины РСФСР, а на Москву. В 1959 г. их было около 15 %, а к 1989 г. возросло до 20 %.

Сразу скажу: из приведённых цифр нельзя сделать никаких определённых выводов о том, сколько именно полукровок появилось на свет в результате этих браков. Для этого нужны дополнительные данные — например, о количестве членов семьи, о паспортной национальности не только вступивших в брак, но и их предков, также учесть разницу в численности семей «русских» и «смешанных», учесть тот факт, что в мононациональные семьи попадают не только русские, но и браки нерусских одной национальности, а в смешанные — браки нерусских разных национальностей, и т. д. и т. п.

По-хорошему, это тема для серьёзного исследования. Тем не менее прикинем кое-что на пальцах. Допустим для простоты, что у нас есть тысяча семей из четырёх человек каждая: родители и двое детей. В таком случае на 120 смешанных семей приходится 240 детей-полукровок, а на остальные 880 русских семей — 1760 русских детей. Мы получаем более чем семикратное превосходство. Далее, сделаем скидку на то, что в смешанных семьях детей зачастую больше, на сомнительность советской паспортной системы определения национальности и прочую усушку-утруску-неучтёнку, и примем, что превосходство не семи-, а, скажем, пятикратное. В любом случае, русское этническое ядро воспроизводило себя.

Что же сейчас? С одной стороны, вроде бы наблюдается бум смешанных браков — особенно в крупных городах. Про ту же Москву пишут, что подавляющее большинство браков, заключённых в столице, — межнациональные. Это, конечно, неправда — но даже консервативные оценки указывают, что четверть заключаемых в столице браков являются межнациональными. Учитывая чудовищный наплыв мигрантов в Москву, в это несложно поверить. С другой стороны, по тем же данным, не менее трети заключаемых в Москве браков фиктивны, они заключаются ради прописки. С третьей — довольно много детей появляется на свет вне брака, причём как раз в этом случае вероятность рождения полукровки сильно увеличивается… И так далее — опять же, «надо разбираться». То есть говорить о каком-то тотальном размывании этнического ядра, как минимум, рано. Русские были и остаются — по крайней мере, пока — народом, обладающим не только общей культурой, историей, интересами и т. п., но и крепким этническим ядром. Наличие «ауры» вокруг этого ядра отрицает его существование не в большей мере, нежели наличие у Земли атмосферы — существование земной тверди.

Теперь пора посмотреть на дело с другой стороны. Почему мы вообще должны считать существование полукровок какой-то проблемой? Чья это проблема — русского народа или самих полукровок? И если всё-таки народа, то в чём она состоит?

Напомню тезис любителей татарских бабушек. Он состоит в том, что наличие большого числа людей со смешанным происхождением отрицает этническое единство русского народа. Но каким образом оно его отрицает?

Вообразим себе экстремальную ситуацию. Некий народ, в прошлом многочисленный — ну, скажем, какие-нибудь условные «нартуадыги» — под влиянием неблагоприятных обстоятельств потерял силу и влияние, его земли завоевали пришельцы, через какое-то время началась активная метисация. В результате чего 95 % нартуадыгов бесследно растворилась в чужих народах. «Чистых» нартуадыгов осталось очень мало — ну, тысячи три-четыре. Спрашивается, прекратил ли существование нартуадыгский народ?

Нет, конечно. Эти несколько тысяч человек и есть нартуадыгский народ. Все остальные потомки некогда славного племени — отрезанные ломти, существование которых можно просто не учитывать. В случае национального возрождения нартуадыгского народа оно будет вестись, прежде всего, в интересах тех нескольких тысяч, которые остались этническими нартуадыгами. Никакой «проблемы с полукровками» в данном случае просто не существует, так как они не признаются частью народа.

Если бы все «русские полукровки» были бы «просто нерусскими» — то есть людьми, которым, в силу их происхождения, нет места в породившем их народе — никакой «проблемы полукровчества» не существовало бы вовсе. Речь бы шла просто об уменьшении количества русских. Что, конечно, очень печально, но относится уже к другой теме — а именно, к теме относительных демографических потерь народа (таких же, как, скажем, эмиграция).

Но можно представить себе и обратную ситуацию. А именно — снова вообразив себе некий народ, который подвергся метисации, на сей раз откровенно насильственной. Ну, к примеру: сейчас распространяются байки про то, что советские войска, якобы, изнасиловали миллионы немок. Это, скорее всего, ерунда, но представим себе, что нечто подобное с каким-то народом действительно происходило (как с теми же сербами под турками). В результате появилось какое-то количество полукровок. Тем не менее и они сами стыдятся своего происхождения, и общество тоже делает вид, что «нет такой проблемы». Те же немцы, например, охотно рассуждая про осквернённых арийских фрау, вовсе не делает из этого вывод, что значительная часть восточных немцев — полуславяне или что «в этом есть какая-то проблема». Такой проблемы не существует. Все немцы — это немцы, даже если кто-то немножко не немец.

Увы, в нашем случае ни то, ни другое решение («вычесть» полукровок из народа — или, наоборот, всех принять, но на условиях полного закрытия самой темы) не работает.

Проблема состоит в том, что люди со смешанным происхождением совсем не обязательно «уходят из русских» — то есть отождествляют себя с другими народами и перестают осознавать себя в качестве русских. С другой стороны, не все из «неушедших» обязательно принимают русскую идентичность. Увы, достаточно большое количество потомков от смешанных браков оказываются в каком-то странном, промежуточном положении, крайне неудобном и для них самих, и для окружающих.

Чтобы разобраться с этим вопросом, придётся отступить на шаг назад. Мы уже сказали, что подавляющее большинство полукровок появляются в межнациональных браках. Но что такое межнациональный брак и какие проблемы он с собой несёт, особенно для родившихся в нём детей?

На этом месте особенно наверчено много вранья. Например, обществу навязывается точка зрения, согласно которой межнациональный брак — это что-то исторически новое, а следовательно, прогрессивное, а значит, хорошее. Не будем даже говорить о том, что связка «новое = прогрессивное» ложна сама по себе (если мы не хотим признать СПИД замечательной штукой, «не то что этот устаревший сифилис»). Обратимся к фактам. Межнациональные браки заключались (в том числе и в массовом порядке) и в далёком прошлом. Более того, проблем с этими браками было куда меньше, чем сейчас. Да, именно меньше, а не больше.

Почему? Для начала вспомним, чем был брак ещё два-три века назад.

Первое и главное: брачные и семейные отношения были асимметричными. Женщина не считалась полноправным членом семьи и даже полноправным человеком. Кроме моногамного брака существовало ещё много других форм узаконенного сожительства: женщина могла быть второй или третьей женой, рабыней, наложницей и т. и. — причём от рабынь и наложниц тоже рождались дети.

В такой ситуации межнациональный брак, как правило, означал одну простую вещь: мужчина где-то разжился женщиной из чужого племени или народа — добыл на войне как пленницу, купил на базаре как рабыню или просто удачно сосватал у каких-нибудь чужаков. Дети от подобных союзов считались собственностью отца, мать имела не слишком большое влияние на детей (особенно на мальчиков).

Сейчас в большинстве цивилизованных стран, включая Россию, юридически закреплена моногамия: один мужчина может состоять в официально оформленных отношениях только с одной женщиной. Брак заключается по инициативе будущих супругов и никак иначе. Далее, жена считается полноправным членом семьи, она имеет — по крайней мере, по закону — равные права с мужем, и общественное мнение с этим согласно.

Что из этого следует? Решается множество тяжёлых проблем — но появляются и новые проблемы. В частности, встаёт во весь рост проблема «уживаемости» супругов друг с другом. Современный брак может распасться из-за пустяков — разбросанных по комнате мужских носков или систематически незакрываемого тюбика с пастой. Разумеется, сами по себе эти мелочи не играли бы такой роли, если бы в семье установилось чёткое разделение сфер влияния, доминирования и т. и. Но если на личные фанаберии накладывается ещё и разница культур, всё становится совсем скверным.

Межнациональный брак, особенно в его «чистом» виде — то есть когда и муж и жена являются полноценными представителями своих культур, а не ассимилянтами, — это, как правило, тяжёлый и проблемный брак.

Чтобы не быть голословным, сошлюсь на мнение профессионального защитника интересов нерусских мигрантов в России (Ольга Малахова, исполнительный директор программы социальной и психологической поддержки мигрантов, из интервью журналу «Огонёк», № 49 за 2006 г.):

«— Чьи традиции, чей уклад жизни будет доминировать в такой семье?

– “Драка” за доминирующее положение зачастую бывает страшной. В европейских союзах более честные отношения на этапе ухаживания, а в нашей культуре ухаживания — это одна история, а брак — совсем другая. Когда мы невестимся — мы очень скромные и на всё согласные, а потом показываем характер. По-моему, страшнее русской женщины ничего нет. Став законной супругой, она может превратиться в неистовую фурию. Такая женщина обязательно проявит свою неполиткорректность, не раз напомнит мужу о его национальности, чем вызовет, конечно, ещё большее возмущение; и всё это может закончиться не очень хорошо…

— Как родственники реагируют на такие браки?

— И с той, и с другой стороны с большой настороженностью. Одно дело брак россиянки с американцем, совсем другое — с армянином, например. У традиционных культур очень низкий уровень терпимости, поэтому ни мы, ни они в восторге не будем. Межэтническим семьям, да и семьям вообще лучше не жить с родственниками, они мешают развитию брачной истории. Но это практически невозможно. Муж-кавказец будет упорно втягивать в отношения всех своих братьев, сестер и троюродных тетушек; а наши девушки, хоть на словах и грезят о самостоятельности, уютнее себя чувствуют под бочком у мамы-папы. В итоге русские родственники настаивают на соблюдении своих традиций, армяне — на соблюдении своих, и коктейль получается гремучий.

— Такая разница культур для детей — благо или трагедия?

— Дети в межнациональных браках интеллектуально более развиты. У них высокая способность к сопереживанию, эмпатии. Но только в том случае, если каждый из родителей вкладывался в воспитание. Если же противостояние культур идет с самого начала, ребенок может получиться по варианту ни то ни сё. Такой ребенок и в восемнадцать лет не может идентифицировать себя: «Кто я — русский или мусульманин?» Вообще в таких семьях четыре варианта развития событий: ребенок принимает сторону отца или матери, или, что идеально, и ту и другую, или же он становится изгоем, не определившимся со своей национальностью. К сожалению, пока от браков с мигрантами получается или мамин вариант, или изгой.

— Насколько устойчивы межнациональные браки?

— Я могу кричать на каждом углу, что я против межэтнических браков, потому что пока тенденция опасная, особенно для детей, но это ничего не меняет. А ведь любой брак — это уже столкновение разных культур. У одних принято свет выключать вечером, у других принято, чтобы была полная иллюминация. У одних все праздники проходят с родственниками, у других вообще не принято с ними видеться. Теперь представьте, какие сложности возникают, если соединяются люди разных стран и разных национальностей. Пока нет детей, они ещё как-то уживаются, но потом начинаются проблемы. Разводы нередки. И разводы страшные — с судами, побоями, поджогами, кражами детей. Ко мне часто приходят женщины с наивными просьбами: выступить в суде, повлиять как-то на процесс».

К этому следует добавить ещё одно соображение. В настоящее время большинство межнациональных браков строится по модели «русская женщина — нерусский мужчина», очень часто кавказец или азиат, приехавший в Россию относительно недавно. Как правило, это человек материально обеспеченный (или представляющийся таковым), но не слишком развитый, «из низов» соответствующего общества (поскольку «большие люди» женятся на соплеменницах). «Белую женщину» такой человек воспринимает как свою собственность. Если женщина принимает подобную роль, брак оказывается удачным, если нет — это порождает конфликты и в конечном итоге заканчивается разводом или чем-то худшим.

Из всего сказанного следует вывод: межнациональные браки вовсе не являются чем-то современным, прогрессивным и так далее. Напротив, это проявление отсталости, рецидив архаики. Распространение таких браков в цивилизованном обществе является не столько симптомом модернизации, сколько следствием архаизации, отката назад — по крайней мере, в культурном и цивилизационном отношении.

Каковы естественные реакции детей, рождённых в смешанном браке, на национальную проблематику?

Допустим, что оба родителя нежно любят друг друга, обожают своих детей и ничего им не навязывают, а национальный вопрос, как мусор, заметают под ковёр. Всё равно для ребёнка из такой семьи вопрос «ты русский или нерусский?» звучит как «кого ты больше любишь, маму или папу?» А дети, как известно, такие вопросы не любят. И ещё больше они не любят тех, кто такие вопросы задаёт.

Тут мы подходим к самой сути «полукровческой проблемы». Очень часто полукровки нервно реагируют на любую «национальную» тематику — поскольку даже самые невинные разговоры о национальных особенностях разных народов, их национальных интересах и т. п. звучат для них именно как вопрос «кого ты больше любишь, маму или папу» (или тётю Марту, дядю Марка, бабушку Зульфию и деда Отара). Само поднятие этого вопроса подсознательно отвергается ими, воспринимается в штыки. В том, что у людей есть национальность, полукровка склонен видеть потенциальный источник проблем и неприятностей, причём не чьих-нибудь, а своих личных.

Всё это усугубляется чисто биологическими факторами. Как уже было отмечено, полукровки имеют определённые достоинства — они зачастую здоровее, крепче, энергичнее чистокровных. Но за всё приходится платить. В частности, те части психики, которые зависят от генов (а от генов в человеке зависит практически всё), зачастую складываются у них неправильно, криво: их душа как бы строится из кирпичиков разного размера, так что стены этого дома получаются кривыми. Две крови поют на два голоса, и редко в унисон, а то и начинают гавкать друг на друга: мамины инстинкты велят человеку одно, папины — совершенно другое, в результате он впадает в ступор.

Так что неудивительно, что именно от полукровок можно услышать пламенные речи на тему «национальность — это предрассудок», «национализм глуп, смешон, мерзок и преступен», «надоели вы мне со своим делением людей на таких и сяких, есть плохие люди и хорошие люди» и т. п. При этом большинство полукровок, как правило, в глубине души ощущает истинное значение национальной самоидентификации — и именно поэтому яростно, страстно её отрицают. «Нет, нет, нет, ничего нет, нет никаких народов, нет никаких наций, нет никаких национальных интересов, всё это выдумали фашисты, люди все одинаковые, нельзя сравнивать форму носа и разрез глаз». При этом тот же самый человек, который с такой пеной у рта проповедовал бескрайнюю толерантность, на бытовом уровне вполне может разделять самые дикие предрассудки, в том числе относящиеся к тем народам, кровь которых течёт в его венах. Уж сколько я слышал и читал рассуждений типа «все люди одинаковы, происхождение человека ничего не значит, всё это придумки русских нацистов, все русские по природе своей нацисты, века монгольского владычества и крепостного права, у нас в гены вбито рабство, пьянство и зависть» — и очень часто подобные пассажи выдавали именно они, люди с «букетиками кровей».

Разумеется, всё сказанное выше относится далеко не ко всем полукровкам. Есть немало людей, которые преодолевают подобные комплексы и сознательно утверждаются в своей принадлежности к одному народу (какому именно, зависит от обстоятельств). Некоторые из них становятся искренними и последовательными националистами, иногда даже чрезмерно в том усердствуя.

В принципе, так оно и должно быть. Но, увы — в современной России болезненный и нездоровый полукровческий «антинационализм» сознательно стимулируется и разжигается теми, кто заинтересован в подавлении русских национальных чувств. Это происходит на всех уровнях — начиная от бытового и кончая официальным. Чтобы не ходить далеко за примерами, вспомним относительно свежую политтехнологическую затею, направленную против русских, — провести в Москве «фестиваль полукровок». Заводчики этого мероприятия и не скрывали, что главная его цель — борьба с русским национальным движением. Мероприятие, впрочем, не состоялось, поскольку спонсоры нашего «антифашизма» сочли предложение слишком экстравагантным… Но не стоит радоваться: всё ещё впереди.

Итак, мы видим, что количество полукровок среди русских не столь значительно, как это иногда представляют люди несведущие или злонамеренные. Далее, межнациональные браки вовсе не являются прогрессивным явлением. Дети, рождённые в таких браках, зачастую имеют серьёзные личностные проблемы. В российском случае эти проблемы усугубляются антирусской политикой властей, ищущих способы создать русским людям дополнительные трудности, в том числе и морально-психологического свойства.

Промежуточные итоги

Мы рассмотрели далеко не все ходы русофобской мысли, связанные с попытками доказать, что «русских нет». Однако возникает вопрос: почему мы, русские, вообще вынуждены слушать людей, которые доказывают, что нас не существует?

Что ж, мы не первые, кто попадал в такое положение. Угнетённые народы всегда сталкиваются с желанием угнетателей отрицать их бытие. Например, в Австро-Венгрии писались трактаты о том, что никаких чехов, например, нет — это просто «деревенский сброд, лишённый культуры», и говорить о какой-то особой чешской народности «просто смешно». Чешским «будителям» приходилось доказывать, что чехи есть. И эта дискуссия длилась до самого распада Австро-Венгрии, после чего все разговоры о том, существуют ли чехи, закончились. Потому что у чехов появилось своё национальное государство, и все вопросы были исчерпаны. Чехи себя отстояли, и их существование стало признанным.

Если русским удастся создать своё национальное государство, все глубокомысленные рассуждизмы на тему того, существуют ли русские и кто они такие, тоже прекратятся. За отсутствием спроса.

Русские как титульная нация[131]

Вопрос о государственном статусе русских — одна из постоянных тем русского национального движения с самого начала его существования, ещё со времён СССР. Даже советские патриоты отмечали странное обстоятельство: в отличие от всех остальных советских народов, русские граждане РСФСР не имели важнейших инструментов политического представительства, прежде всего республиканской Компартии, а также и других «непарадных» институтов. Всё реальное руководство «русской» частью РСФСР осуществлялось с союзного уровня. Неудивительно, что «советское» русское движение началось с требования равноправия: патриоты того времени хотели создать в России полный набор институтов, характерных для союзных республик — «от своей Компартии до своей Академии». Неудивительно и то, что эти требования не были выполнены: руководство СССР предпочло уничтожить страну, но не дать русским того, что имели эстонцы, грузины, таджики и прочие полноправные народы Союза. К этому мы, впрочем, ещё вернёмся. Пока же отметим, что советская территориально-административная система не имела прямых аналогов в современном мире. Исключением является Китай — его территориально-административная система была скопирована с советской. Однако в Китае национальные автономии занимают небольшую часть территории страны и сосредоточены на уровне районов и округов, а также имеют меньшие права, чем советские республики. В Индии существует деление на штаты с их властями и союзные территории, имеющие центральное подчинение. Однако институт союзных территорий в Индии был введён для того, чтобы не давать права штатов маленьким территориям со специфическим национальным составом или особыми историческими претензиями на автономию. В этом смысле индийская система — что-то вроде негативной кальки советской, в которой именно самая большая республика была де-факто подчинена непосредственно центру. Что касается прочих федераций, то центральное подчинение (формальное или фактическое) каких-то территорий практически однозначно указывает на то, что на данной территории введено «особое положение», как правило, временное — военное, чрезвычайное или нечто вроде того. Причиной тому могут быть серьёзные проблемы — например, природная катастрофа, иностранное вторжение, вспышка сепаратизма и т. п. Иногда подобный статус имеют столицы государств: так, в США верховная власть в федеральном округе Колумбия (т. е. в городе Вашингтон) принадлежит Конгрессу. Так или иначе, подобный статус указывает на ту или иную степень неполноправия жителей данных территорий: они не имеют тех возможностей (формальных и особенно неформальных), которые имеют жители — и особенно элита — субъектов, обладающих хоть каким-то уровнем самоуправления. Подобное положение дел связано с особенностями советской власти. Как известно, её идеологическим оправданием являлось «освобождение угнетённых» — то есть классов, сословий и народов, которые, по мнению учредителей советского государства, подвергались дискриминации «царским режимом». В число таковых были записаны и нерусские народы, которым полагались различные компенсации и привилегии. Это давало центральной власти возможность использовать их как свою опору на окраинах страны. Разумеется, опора должна быть достаточно обширной: мелкие и мельчайшие национальные группы были советской власти малоинтересны. Так же как и народы мирные, безопасные, а также слишком русифицированные. Статус таких народов не сильно отличался от статуса русских. Зато народы достаточно многочисленные и достаточно агрессивные получили особые права, включая право на «свою территорию» в рамках Союза. В дальнейшем мы будем использовать советский термин «титульная нация». Данное понятие ввёл в оборот французский политик и литератор Морис Баррес (1862–1923) в значении «национальное большинство», «доминирующий этнос». Советское понимание этого термина отличалось от барресовского достаточно существенно. Так называли народ, имеющий — в масштабах Союза — статус национального меньшинства, получивший соответствующее признание со стороны Центра, выделенную территорию и особые права и возможности. Полный список таковых занял бы слишком много места. Упомяну лишь некоторые. Представители некоторых народов не подлежали военному призыву, а иные имели право на «свои» вооружённые формирования. Существовали национальные квоты в советских вузах. Соблюдался принцип национального квотирования во власти («первый секретарь обкома — представитель титульной нации»). Эти народы имели полуофициальное право на пользование республиканскими ресурсами и на подобие рыночных отношений. Не менее важным было право на развитие национальной культуры, в том числе и на обильное финансирование таковой. Немалые средства уходили также на создание позитивных образов всех титульных наций в масштабах СССР — это было «право на национальное уважение», которого русские были фактически лишены. Каждому народу «выписывалось» некоторое количество «национальных героев», культ которых поддерживался во всесоюзном масштабе. Но самым главным было право на национальный административный ресурс, то есть на собственный политический класс, лоббировавший интересы родного этноса на союзном уровне. Отношения между советскими титульными нациями были разными, в том числе и очень плохими. Однако их объединял общий интерес: дальнейшее повышение своего статуса, накопление реального и символического капитала, закрепление подчинённого положения самого большого и самых малых народов (русских и «мелких нацменов», не получивших «титульный» статус).

Примерно к 1960-м годам сложился неформальный союз титульных наций, точнее, их политического авангарда, к каковому принадлежал, с одной стороны, партхозактив, с другой — националистически настроенные оппозиционеры и диссиденты. Интересно, что к этому же времени окончательно оформился концепт «советского народа», который давал людям (прежде всего русским) ложное чувство принадлежности к фантомной «всесоюзной общности». Реальная же власть в СССР принадлежала, с одной стороны, безнациональной партноменклатуре, с другой — «союзу титульных». Обретение РСФСР независимости, казалось бы, должно было исправить положение русских. Однако этого не произошло. Фактически территориально-административная система России была «смасштабирована» с советской — место союзных республик заняли бывшие автономии в составе РСФСР, поименованные «нацреспубликами», а само тело РСФСР превратилось в совокупность «областей». Это сопровождалось определённой маскировкой: формальные права «нацреспублик» и «областей» совпадают, демонстративное подчинение русских территорий непосредственно Центру вроде бы ликвидировано. Ликвидированы и советские понятия, оправдывающие неравноправие — так, из законодательства исключено всё, связанное с понятием «титульной нации». Однако на практике национальные республики располагают полноценной политической элитой, строящей отношения с федеральным Центром («Москвой») как равные партнёры со своими интересами. Некоторые республики добились от Москвы очень значительных прав и привилегий (примеры тому — Чечня или Татарстан), другие преуспели меньше, однако сам принцип — равноправное партнёрство и отстаивание своих интересов — легализован и практически признан Москвой. Русские же области не могут и мечтать ни о чём подобном. По большому счёту, они управляются московскими назначенцами — неважно, присылаемыми из Центра или местными — и не имеют никаких реальных возможностей перечить всесильному Центру или противостоять уже внутрироссийскому «союзу титульных», ныне образующих de facto пресловутый «многонациональный народ Российской Федерации»[132].

С точки зрения русского национального интереса, выходов из сложившейся ситуации может быть два. Или — резкий отказ от самой советско-постсоветской модели, или — получение русскими в её рамках дополнительных прав, ставящее их в равное отношение с титульными народами.

О первом пути было сказано достаточно. Что касается второго — он предполагает признание русских титульной нацией хотя бы в одном из полноправных субъектов РФ. Ещё лучше — если они получат подобный статус в «чувствительном» регионе России, с которым федеральный Центр не сможет обращаться так же, как с Псковской или Владимирской областью. В настоящее время в составе России находится лишь один субъект республиканского уровня, не имеющий чёткой «национальной» прописки. Это Республика Крым. Мы не будем уделять внимание обстоятельствам присоединения Крыма к России. Для нас важно лишь положение дел с «титульной нацией». В настоящее время русские составляют около 60 % от общего населения Крыма. Ещё двадцать четыре — это украинцы, которые в случае успешного развития республики легко признают себя русскими. Общее число считающих русский язык родным — более 76 %, украинский язык непопулярен по историческим причинам. Крымские татары — наиболее очевидный кандидат на «титульную нацию республики» — составляют всего лишь 12 % населения и пользуются у российских властей репутацией нелояльного народа (несмотря на все авансы Москвы, они так и не признали российский статус Крыма, а крымско-татарская элита поддерживает Украину в конфликте с РФ). Наконец, Крым является «болезненным» для России регионом — в случае волнений или массового недовольства в Крыму это затронет всю Россию. Все эти обстоятельства делают Крым слабым звеном в системе российской многонациональности. Разумеется, российские власти уже приняли меры, препятствующие превращению Крыма в русскую республику даже de facto. В Крыму введены три государственных языка — русский, украинский и крымско-татарский (ст. 10 Конституции Республики). Конституция не содержит ни одного упоминания о статусе русских, зато объявлено, что «источником власти в Республике Крым является её народ, являющийся частью многонационального народа Российской Федерации», а в преамбуле упомянут «многонациональный народ Крыма». Пытаясь договориться с крымскими татарами, Москва обещала им национальные квоты во властных структурах — но после провала этой попытки все выяснения отношений между татарским и русско-украинским населением полуострова были отложены. Можно также ожидать «кавказской атаки» — то есть поползновений представителей кавказских республик захватить долю собственности или подчинить себе бизнесы и властные структуры (особенно силовые) Крыма. Однако всё это не перечёркивает факта: Крым остаётся единственной российской республикой без нерусской титульной нации. Сказанное можно приложить и к гипотетическому случаю признания Россией Новороссии (или хотя бы Донецка и Луганска) как политического субъекта и принятия его в свой состав[133]. Сейчас это воспринимается как крайне маловероятное развитие событий, однако в таком случае мы получим русско-украинский (то есть, проще говоря, русский) регион без «татарского фактора», зато с населением, имеющим опыт вооружённой борьбы за независимость. Это даёт основания на получение правового статуса, равного статусу татарского народа в Татарстане, — то есть на полноценную русскую этнократию в составе России. Разумеется, подобное положение дел не может быть целью русского движения. Но, возможно, это необходимая промежуточная ступень для обретения статуса титульной нации в прямом, неискажённом смысле этого слова, то есть статуса национального большинства, законного хозяина России.

Европа и её европейцы[134]

Текст этой статьи был написан летом 2002 года. Он представлял собой немного скорректированное выступление на круглом столе по теме «Единая Европа как политико-географический образ».

Это были довольно травоядные времена. «Мечеть Парижской Богоматери» Чудиновой ещё не была написана, а такая книга, как уэльбековская «Покорность», просто не могла появиться. Представления о европейской миграционной политике у отечественной «правой» публики были сформированы антимигрантским дискурсом «а-ля старик Ле Пен». Мигранты, особенно мусульманские, признавались опасностью для европейской культуры, а их завоз и обустройство в Европе — как «слабость» или «слепота», то есть как признак волевого или морального вырождения. Вопрос о том, для чего европейцы завозят к себе неприятных и опасных людей, даже не мог быть поставлен.

Сейчас — после всего того, что было, включая ситуацию с беженцами — ситуация стала яснее, но не осмысленнее. То, что мигранты в Европе представляют собой проблему, которая не решается сама, — теперь уже общее место. Вопрос о том, зачем они нужны Европе (если не считать вокальных упражнений леваков, поющих гимны временам всесмешения рас и вер), так и не был поставлен — по крайней мере, на русском языке я крайне редко нахожу что-либо, заслуживающее внимания.

Что касается меня, мои взгляды на данную проблему изменились мало. Поэтому я решил републиковать свой старый текст. Я ничего в нём не менял, только убрал редакторскую правку — впрочем, довольно щадящую — и восстановил эпиграф вместе с переводом — корявым, но более точным.

Константин Крылов, март 2016 года

* * *

.. but strong in will

To strive, to seek, to find, and not to yield.

A. Tennison. Ulisses

.. но сильный будет

Соперничать, искать, получать и не отдавать.

А. Теннисон, «Улисс»

Я намерен затронуть одну не слишком интересную тему: разложение Европы изнутри. Разумеется, было бы сладко, если бы Европа и в самом деле подгнила где-нибудь в потрошках: ненавистники Европы могли бы радоваться, а её любители, наконец-то, нашли бы повод её пожалеть, и, чёрт возьми, заняться её спасением. Сейчас, например, принято сокрушаться по поводу наплыва на древний континент цветных мигрантов: уже пошли разговоры, что в Париже не слышно французской речи, магазины, торгующие свининой, спешно закрываются, а Эйфелеву башню скоро превратят в минарет. И так далее.

Подобная перспектива представляется почти неизбежной, особенно способствует такому взгляду статистика: чёрные и цветные лихо плодятся, неассимилируются, живут замкнуто — в общем, идеально годятся на роль чаемой пятой колонны, которая в нужный момент повернется к пригожей Европе своей азиатской частью.

Я думаю, однако, что рассчитывать на это глупо. И вот почему.

Начнём с определений. Мы будем понимать под Европой совокупность культур, где уже решён ряд проблем, терзающих остальное (неевропейское) человечество. В данном случае неважно, каким образом (и, в частности, за чей счет) они решены.

Скажем сразу, что мы не имеем в виду «высокие европейские достижения», «культуру», «технику», «науку», и прочие «христианство и социализм». Европа как географическое, историческое, культурное или религиозное единство — малоинтересная тема. Не потому, что такового единства не существует, а потому, что Европу любят (ну и ненавидят, конечно) не за это. Нужно быть культурологом или идиотом, чтобы определять «европейский дух» через какое-нибудь «филиокве» или, скажем, «протестантскую этику», «латиницу», «пруста» и «кафку». Ясно ведь (то есть интуитивно ясно, как бы мы ни пытались заморочить себе голову), что Европа осталась бы Европой и без «филиокве». С другой стороны, столь же нелепыми и беспомощными являются попытки подобраться к европейскому феномену со стороны материальной: Европа далеко не всегда была «центром промышленного развития» и источником высоких технологий. Возьму на себя смелость утверждать, что она вполне может обойтись и без них: корейские и китайские муравьишки работают лучше, и к тому же их труд обходится значительно дешевле. Что не делает их «Европой» ни в каком смысле слова.

Вообще говоря, способность «что-то создавать» — в том числе «культуру» (науку, искусство, религию, философию) — не даёт власти. Производитель (в том числе производитель «высокого» — будь то вершины духа или хай-тек) — всегда раб; или, по крайней мере, он всегда может быть поставлен в положение раба. Гегель врал: раб, в поте лица трудясь и производя, никогда не получает власти над Господином — в лучшем случае, господин зависит от раба, но господство на то и господство, что оно в любой момент может порвать паутинки зависимости, пусть даже самой цепкой. Положение раба — в самом лучшем случае положение «бабы в гареме»: она может интриговать и нашёптывать на ухо, но мусульманский мужчина в любой момент может её избить и вышвырнуть вон. И он это делает, как только бабье жужжанье надоедает ему; то же самое делает Господин с рабами, которые вообразили, что Господин в них нуждается, а значит — они могут что-то у него требовать. Господин их убьёт или прогонит и заведёт себе новых рабов.

Это касается всех форм рабского труда, включая труд по «созданию культуры». Римляне, когда им понадобилась «культура», брали её везде, где находили, брали по праву сильного, мечом; фактически, они завоевали культуру, присвоили её себе (столько и такой, сколько и какой пожелали взять) а её родину превратили в «провинцию Ахайя», которую населяют nequissimi Graeculi, дрянные гречишки. Так же поступает и современная гипердержава Америка. По возникновении нужды в науке, искусстве, образовании и удовлетворении кой-каких духовных запросцев — попросту покупает и вывозит к себе всё то и всех тех, что её на сегодняшний день интересует и кто ей сейчас нужен. «Было ваше — стало наше».

Следует понимать: всякий работающий и создающий всегда раб и ничтожество. Господином делает способность присваивать и удерживать. В частности — потреблять. Одной из сокровенных тайн Европы является её свиная всеядность: Европа способна переварить абсолютно всё, при этом отнюдь не становясь тем, что она ест. Европа — присваивающая, ассимилирующая и богатеющая на этом цивилизация.

Стоит отметить, что история Европы (в указанном выше смысле) и началась с подобного акта ассимиляции, то есть с Возрождения — уникальной, не имеющей аналогов процедуры по освоению прошлого. Первое, что сожрала вселенская хрюшка, — это собственное («античное») прошлое (при этом не подчинившись ему и не став им).

Существует, вообще говоря, три способа как-то соотнестись с прошлым. Традиционные цивилизации — если их вообще так можно называть — принадлежат прошлому в буквальном смысле слова: они принадлежат своему прошлому, являются собственностью своих предков. Переходные культуры (например, русская) научились «освобождаться от груза прошлого» — попросту стряхивая его с себя, как конь может стряхнуть поклажу. Правда, при этом сброшенное теряется. Но только европейская цивилизация обладает своим прошлым как собственностью. Прошлое европейцев — это имущество, ценное и ценимое, но при этом вполне продавабельное. Возрождение знаменовало радикальный поворот по отношению к прошлому, освобождение от его гнета и переход к его освоению: сначала культурному, а потом и хозяйственному.

Второе, что умеет делать Европа, — это осваивать «неевропейское». Что, впрочем, несложно, если отнестись к нему как к «своему далёкому прошлому» (например, к неевропейским культурам как к «древним», «диким», то есть, в конечном счете, к «собственному забытому варварству»). Не будем описывать, как европейцы это делали (достаточно вспомнить беспримерный в человеческой истории опыт колониального раздела планеты). Важен результат: в ходе освоения мира европейцы отобрали мир у него самого, сделав его эпифеноменом Европы.

Третья проблема, которую сумели решить европейцы, — это заставить служить себе целый ряд явлений, которые в неевропейском мире являются разрушительными (например, «свободный рынок» или «демократию»). Современное общество — не то, где существует «демократия», «рынок» и т. п., а то, в котором всё это существует, не разрушая общества. То общество, где существуют механизмы, компенсирующие вред, наносимый всеми этими явлениями.

Поэтому ошибается тот, кто считает Европу «ещё одной культурой» (как выражались наши евразийцы — «ареалом культурной жизни романогерманских народов»). Европа — некультура, а метод оперирования любой возможной культурой. Её истинный символ — алхимический AZOT, Универсальный Растворитель. Кстати сказать, это слово трактуется европейскими оккультистами весьма интересно. Первая буква этого слова — А — начинает собой три алфавита: латинский, греческий и еврейский. Остальные три буквы завершают каждый из этих алфавитов. Таким образом, это слово — символ мультикультурализма, переваренного и усвоенного, как того хотел Леонтьев, «единой деспотической идеей» — правда, не творящей, а растворяющей многообразие в себе. Другим образом Европы может служить Бафомет — «бог не познаваемый, а познающий».

Из этого сразу следует простой вывод. Допустим, случится так (это ведь не исключено), что большая часть жителей Европы станет мусульманами. Из этого совершенно не следует, что Европа после этого сольётся с арабским миром. Отнюдь нет. Ей сложно одержать победу над мусульманами, но легко одержать победу над мусульманством как таковым. Скорее, она переварит и встроит в себя ислам, то есть сделает его европейской религией. Более того: если это вдруг зачем-то понадобится, какая-нибудь Франция (или Швеция) вполне способны стать «центром исламской мысли». Конечно, это будет «другой ислам», но подобный проект европейцам вполне по силам (опять же, если это понадобится). Коран — такой же материал, как и, скажем, «буддизм», из которого европейцы уже понаделали себе мягких игрушек психоаналитического назначения.

Остается разобраться с этническими меньшинствами, проживающими в Европе, сохраняющими идентичность, и, соответственно, опасными. Однако почему мы думаем, что они плохие европейцы? В конце концов, они приехали в Европу, они живут в Европе (иногда на птичьих правах), они работают в Европе (на тех работах, которыми гнушаются европейцы). Они заинтересованы в том, чтобы это продолжалось и дальше. Некоторые, накопив денег, уезжают домой; некоторые остаются. Но и те, и другие не могут желать того, чтобы Европа слетела с копыт: это напрямую угрожает их жизненным планам.

Разумеется, из этого совершенно не следует, что эти люди ассимилируются. Арабы, негры, китайцы, разумеется, не стали французами, немцами или итальянцами. Но они перестали быть и «нормальными арабами», «обычными неграми», «традиционными китайцами». Эти люди больше не принадлежат ни третьему миру, из которого вышли, ни Первому, в который они стремились. Сейчас именно они могут претендовать на звание жителей «Второго мира», не сводимого к Первому и третьему.

Разумеется, многие из них испытывают ненависть к тому, что их окружает. Но это не мешает их заинтересованности; скорее, эта ненависть компенсирует заинтересованность.

У Сент-Экзюпери — кажется, в «Планете людей» — есть описание араба, который попадает в версальские сады и видит фонтан. Он садится около фонтана и ждёт, когда же вода кончится. Наконец, он понимает, что эта вода не кончится никогда — и с ним происходит то, что Ницше назвал «переоценкой ценностей». Интересно, что после этой сцены он начинает ненавидеть французов — что, в общем-то, вполне предсказуемо.

Ненавидеть можно тех, от кого зависишь, хотя бы в мыслях: а после сцены с фонтаном он почувствовал именно это. Ненависть к Европе — это просто стадия самоопределения себя в Европе.

Более того. Идеальный житель единой Европы — не связанный даже следами национальных предпочтений и предрассудков — это эмигрант со стороны, приехавший не столько «в Германию» или «во Францию», сколько именно в Европу как в целое. Он не имеет лингвистических предпочтений: все европейские языки для него не родные — хотя английский, конечно, ему ближе, чем любой другой. Он толерантен, так как сам нуждается хотя бы в минимальной толерантности. И он готов быть европатриотом, так как не нуждается в том, чтобы дверь, через которую вошел он сам, оставалась открытой для его соплеменников. В электорате правых партий всё большую роль играют «старые иммигранты», хорошо устроившиеся в Европе и не желающие наплыва чужаков…

Так что образцовый житель единой Европы может получиться именно из «негра».

И, скорее всего, негры и пакистанцы «в случае чего» первыми бросятся защищать эту самую европейскую цивилизацию. Проявляя при том чудеса героизма и пассионарности.

Генерал золотого карьера. Ли Куан Ю и его государство[135]

Чудо-остров, чудо-остров —

Жить на нем легко и просто.

Песня из мультфильма «Катерок», автор слов Ю. Энтин

Планета Шелезяка. Полезных ископаемых нет. Воды нет. Растительности нет. Населена роботами.

Из мультфильма «Тайна третьей планеты»

Прежде чем рассуждать о чём бы то ни было, имеет смысл задать простой вопрос — а почему мы, собственно, взялись говорить об этом. «С какой целью интересуетесь?» Чаще всего честный ответ — «да все говорят, вот я и хочу узнать, что это».

Интерес к азиатским диктаторам, железной рукой загнавшим свои народы к счастью, в России исходит из либеральных кругов. Это связано с традиционным для отечественных интеллектуалов — как правых, так и левых — садизмом и ненавистью к «населению этой страны». Все эти прекрасные люди мечтают об одном — щемить, давить и всячески унижать быдло. Рабы должны с полной отдачей ишачить на износ и при этом не сметь и помыслить о лучшей доле. Отчего страна должна необычайно процвести.

Разница в том, что левые интеллектуалы хотят оформлять это под портретом Сталина и заплачки о советских ценностях, а правые — под разговоры о волшебном «рынке», «надо больше работать и меньше есть» и т. п. Несколько отличаются и их представления о том, как выглядит процветание страны. Для советских оно выражается в количестве танков и самоходных гаубиц, для либералистов — местами в международных рейтингах, особенно же в рейтингах «развития человеческого капитала», «некоррупционности», «инновационной ёмкости» и прочей «экономической свободы». Практическая разница между этими идеалами, впрочем, невелика, потому что ни то, ни другое на хлеб не намажешь… Но сейчас мы будем говорить именно о либералах и их кумирне.

Итак, наши либералисты обожают правителей, которые, с одной стороны, следовали либеральным экономическим рецептам, а с другой — примучивали людишек, отбирали у них последнее, держали в голоде, в холоде. У наших любителей хардкора всё внутри сладко сжимается при словах «непопулярные меры». Без пресловутого звериного оскала капитализм им не мил. Не-е-ет, только кровь, только закрытие предприятий, только плётка, только бюджетная дисциплина, только безработица, только нищета, только пытки, только разгоны демонстраций, только приватизация, только шоковая терапия, только боль и ужас. И чтобы в результате всего этого «росли показатели» и «позиции в международных рейтингах».

Святая троица либеральных идолов двадцатого века — Тэтчер, Рейган, Пиночет — любима ими именно за «жёсткость». Рейган, впрочем, попал в список почитаемых фигур исключительно как победитель в Холодной Войне — а вот «рейганомику» любят не очень, поскольку американцам от неё стало скорее хорошо, чем плохо. Зато Пиночет! При котором людей сгоняли на стадионы, отрубали руки, пытали, истязали, убивали тысячами, тысячами! Особенно молодых студенточек! Ах, как сладко! Дикий культ Пиночета одно время был чем-то вроде визитной карточки настоящего либералиста. Любят они и Тэтчер — как «строгую госпожу», которая отбирала у детей бедняков бесплатное молочко — буквально так — и давала богатым наживаться сколько влезет. Ах, как она разогнала шахтёров! Ах, как она приватизировала предприятия — с увольнениями, с безработицей, ах как хорошо, как возбудительно! Они любили и любят именно такую баронессу Тэтчер — с холодной змеиной улыбкой на устах и экономической плёткой в руках. Да, и кроме того — она же сказала, что «на территории СССР экономически оправдано проживание 15 миллионов человек», а это в глазах наших либералистов сразу плюс пятьсот процентов к харизме[136].

Однако при более подробном ознакомлении с деятельностью кумиров обычно наступает известное разочарование. Не абсолютное, но всё-таки: «хороши они, конечно, а всё-таки не то, не то».

Пиночет при близком знакомстве оказывается обычным латиноамериканским диктатором, который действительно пытал и убивал, но какими-то невероятными экономическими успехами похвалиться не может. Чили как была среднеразвитой латиноамериканской страной, так и осталась, несмотря на великолепные позиции в международных рейтингах, где Чили сияет среди «некоррумпированных стран» и всячески лидирует по «экономической свободе» и прочим таким показателям. Увы: как уже было сказано, строчку на бумажке на хлеб не намажешь. А реальное положение дел определяется экспортными ценами на медь и вино. Причём ни то, ни другое с деятельностью «чикагских мальчиков», чилийских спецслужб, тайных убойщиков и прочих общественно-оздоровительных контор вообще-то не связано. Это всё как-то обидно, да. Ещё обиднее, что неблагодарные чилийцы генерала не очень-то жалуют. Его, как известно, прокатили на референдуме о продлении полномочий, а потом отдали под суд. Процесс тянулся долго, вывалилось множество грязного белья, и только своевременная смерть престарелого диктатора избавила его от нехорошего. Тело его было кремировано, похорон и траура не было. В общем, так не провожают благодетелей.

Что касается Тэтчер, то и с ней не всё хорошо. При подробном рассмотрении её политики выясняется, что она была не столь уж хладнокровной садистской. Например, шахтёрские профсоюзы она разогнала — но при этом выплатила им из казны компенсации, которым позавидовали бы иные российские бизнесюки, не говоря уже о простых трудящихся. «Дерегулирование» и «разгон чиновников» при ближайшем рассмотрении оказываются банальной переменой вывесок на некоторых конторах. А известные экономические успехи — следствием развёртывания нефтедобычи в Северном море, доходы от которой практически целиком были слиты в казну. Несколько разочаровывает, ага. И опять же трудности с народом. Когда старенькая леди, наконец, померла, то немалая часть добрых британцев отпраздновали это событие вечеринками и исполнением детской песенки «динь-дон, ведьма умерла». В апреле 2013 года песенка взлетела в чартах на второе место. Нехорошо как-то получилось.

Именно поэтому гуттаперчевые мозги наших либералистов переключили (ой, не спрашивайте кто — кто надо, тот и переключил) на почитание великих азиатских диктаторов. Среди которых самый величайший — бессменный премьер-министр Сингапура Ли Куан Ю, архитектор самого что ни на есть настоящего экономического чуда. На этот раз — без обмана, без меди и нефти. Всё достигнуто исключительно потом и трудом, трудом и потом. Ну и, конечно, садизмом животворящим.

Либеральная легенда о сингапурском чуде в кратком и вульгаризованном изложении звучит так. Сингапур был маленьким нищим островом, совершеннейшей помойкой. Но откуда-то появился Ли Куан Ю — скромный адвокат, пробившийся на непыльную работу из нищей семьи. Откуда-то он набрался либеральной премудрости, а также политического опыта, и попущением Божьим стал премьер-министром. На этом посту он первым делом убил или довёл до самоубийства всех коррупционеров и взяточников, не пощадив никого — он даже Посадил Трёх Друзей и Ближайших Родственников. После чего создал карательную службу по борьбе с коррупцией, напоминающую ЧК. Одновременно с этим он привлёк в страну Иностранных Инвесторов — создавая им какие-то райские условия и чуть ли не выплясывая перед каждым, кто привёз в Сингапур хотя бы штуку баксов инвестиций. А также ввёл жесточайшие законы, запрещающие любые хулиганства и безобразия, вплоть до плевков на улице — за это стали то ли бить палками по пяткам, то ли штрафовать на тысячи долларов. Сам же стал пожизненным диктатором и правил железной рукой. От всего этого Сингапур процвёл так, что стал наипервейшим государством мира, простые сингапурцы живут, как в раю, а как живут непростые — и словами-то не передать. Но все трудятся, все работают, все вкалывают и не жужжат. Поэтому чудо-остров занимает первые строчки во всех международных рейтингах «развития человеческого капитала», «некоррупционности», «инновационной ёмкости», а уж по «экономической свободе» они вообще первые в мире.

Ну что ж. При всей вульгарности мифа, нечто реальное он ухватывает. Давайте посмотрим.

Начнём с того, что, в отличие от чилийского и британского случая, успехи Сингапура действительно реальны и впечатляющие. Рейтинги рейтингами, пёс бы с ними, но остров и в самом деле производит впечатление суперсовременного города-государства. 5,4 миллиона человек живут в высокотехнологичном раю[137]. Это подтверждают и те цифры, которым всё-таки стоит доверять — например, подушный ВВП[138] у Сингапура четвёртый в мире, восемьдесят пять тысяч долларов на нос, и уступает он только сверхбогатым Катару, Люксембургу и Макао. Для сравнения — Россия на сорок пятом, где-то двадцать пять тысяч долларов. И это мы не говорим про качество жизни: оно заоблачное, стратосферное. Порядок, чистота, идеальные дороги, безупречное правосудие, в общем — всё то, о чём простой россиянин мечтает долгими зимними вечерами… Средняя продолжительность жизни -84 года.

Признав всё это, обратимся к истории. Надо ж знать, с чего всё начиналось.

* * *

Начнём с географии. Сингапур — небольшой остров (734 квадратных километра, основной остров — 607 квадратных километров, примерно столько же места на глобусе занимает Москва) в Юго-Восточной Азии. Точнее, несколько островов разной величины, вплоть до крохотных (всего их 63). Сингапур отделён от южной части Малаккского полуострова Джохорским проливом. По воде он граничит с султанатом Джохор, входящим в состав Малайзии, а также с островами Риау в составе Индонезии.

Острова целиком и полностью лишены ресурсов: даже пресную воду и песок для строительства приходится покупать у индонезийцев. Относительным преимуществом можно считать климат: вечная жара (плюс 26° — плюс 28° по Цельсию), не нужно тратиться на отопление. Однако кондиционирование помещений обходится значительно дороже.

Единственное несомненное достоинство острова — это его удобное расположение и великолепная естественная гавань. Первыми оценили его китайские пираты, которые гнездились на островах аж с четырнадцатого века. Также там регулярно появлялись малайцы, но укрепиться не получалось. Правда, они дали острову название. Малайские хроники указывают, что в 1299 году некий малайский принц высаживался на острове, где обнаружил большой город (видимо, пиратское гнездилище). Там же он увидел огромного льва — почему-то красного с чёрной головой и телом рыбы. Вообще-то львы на острове не водятся, тем более такой раскраски. Тем не менее правитель решил, что это лев, а не какое-нибудь чудо-юдо. Конфликтовать с животным принц не стал, животное тоже проявило выдержку. Так что принц назвал город Синга Пура, «город льва»[139].

По состоянию на начало XIX века островок числился, типа, собственностью султаната Джохор — довольно успешного государственного образования, сильно мешавшего португальской экспансии. О славной истории султаната можно говорить долго, но мы не будем. Достаточно сказать, что владел он островом именно что типа — ну то есть за неимением других претендентов. И пребывал в ничтожестве — по причинам, исчерпывающе изложенным выше.

Однажды на огонёк заглянули англичане. 28 января 1819 года туда прибыли британские корабли. Они привезли сколько-то солдат, двенадцать пушек и сэра Томаса Стэмфорда Бингли Раффлза, высокопоставленного чиновника Ост-Индийской Компании.

Сэр Томас был личностью весьма многогранной. Выходец из моряцкой семьи — он даже родился на палубе корабля своего отца — он сумел пробиться в люди почище. К тому времени, о котором мы повествуем, он имел репутацию успешнейшего политика и чиновника: в тридцать лет он стал губернатором острова Ява. При этом он был человеком науки — биологом, зоологом, антропологом, автором книг и научных статей. За заслуги перед Британией он был посвящён в рыцари. Теперь ему предстояло выполнить важнейшую задачу: обеспечить безопасность и свободный проход английских судов через Малаккский пролив. Англичане везли в Китай полезнейший товар, в котором остро нуждалось население этой страны — индийский опиум (больше никаких товаров в Китай они не поставляли). В общем, нужна была база у входа в Малаккский пролив. Англичане любят базы у входа в проливы.

На острове обнаружилось единственная деревушка и в ней местный царёк, у которого, рыцарь и член Лондонского Королевского Общества, купил за скромную по английским меркам сумму право создать британскую факторию. Англичане любят честную торговлю. Чтобы придать ей ещё больше честности, сэр Томас привёз на остров отстранённого от власти малайского принца по имени Хусейн, с которым подписал честное соглашение об отказе малайцев от всех прав на остров. Это обошлось в 30000 долларов. 6 февраля 1819 года над островом был поднят британский флаг, и после некоторых приключений — голландцам не понравилась британская активность — остров украсил собой английские колониальные владения. Сэр Томас же с чувством выполненного долга отбыл по своим надобностям, оставив заместо себя некоего полковника Фаркуара.

Однако в конце 1822 года сэр Томас снова на острове. До него дошли слухи, что полковник Фаркуар дурно исполняет свои обязанности и пренебрегает указивками Раффлза. Прибыв, почтенный сэр обнаруживает на месте маленькой деревушки бурно растущий город. Правда, состоял он в основном из трущоб, где процветала проституция, игорный бизнес, а в притонах курили опиум.

Сэру Томасу всё это очень не нравилось. Сингапур был его проектом, а британцы трепетно относятся к своим проектам. Так что он решил не ограничиваться полумерами, а взяться за дело радикально. Раффлз решил превратить Сингапур в город-мечту.

Формула новых принципов управления Сингапуром была довольно проста: соединение европейских принципов управления с покорным азиатским человеческим материалом. Плюс некоторые британские специальные приёмы, которые хорошо себя зарекомендовали в других колониях.

Для начала город был поделён на зоны, по этническому принципу. Был организован китайский, индийский (точнее, сикхо-тамильский), малайский и европейский сектора. Целью было всемерное уменьшение влияния китайцев. В каждом секторе были установлены свои порядки, завязанные, однако, на британскую полицейскую и судебно-административную систему. Криминал был частично задавлен, частично загнан в трущобы — в том числе и китайские «триады». Азартные игры и наркотики были запрещены. Особое внимание уделялось чистоте и благообразию: сэр Раффлз терпеть не мог грязи.

Главной фишечкой заведённых Раффлзом особых порядков было именно соединение европейского качества правосудия и полицейской работы (её уровень был исключительно высок) с азиатской бесцеремонностью и жестокостью. Для вразумления туземцев использовались телесные наказания, смертная казнь была обычным явлением. Азиаты относились к этому с пониманием — это был привычный для них стиль отношений с властью.

Разумеется, всё это делалось не для блага туземцев. Целью существования Сингапура было благо британской короны, сердцем — порт (он был объявлен сэром Раффлзом «открытым портом», таковым он всегда и оставался), душой — пакгаузы, где хранился опиум, так необходимый китайцам. К концу века шестьдесят процентов населения Китая были опиумными наркоманами — результат воистину блестящий.

Но это было потом. Что касается сэра Томаса, то в своём парадизе он прожил недолго. Установив систему, он отправился на Суматру. Там его стали преследовать разные несчастья, неожиданные и необъяснимые — как будто какие-то боги прогневались на Раффлза. Умерла от лихорадки младшая дочь. Сгорел корабль, на котором сэр собирался отплыть в Англию — вместе со всем имуществом и лучшей частью колониальных коллекций (убытки составили 30000 фунтов). В Англии Ост-Индийская компания дала ход жалобе отстранённого Раффлзом Фаркуара и выставила ему претензии. Потом обанкротился банк, где сэр держал сбережения. Он попросил у Компании пенсии — и не только не получил её, но выяснилось, что ему заплатили лишнего и навесили на него неподъёмный долг… В конце концов — жалкий, разорённый, измученный — он умер «от опухоли мозга», как постановили медики. Похороны были чрезвычайно скромными.

Однако в 1887 году о покойном сэре вспомнили — как будто неведомые злые боги перестали гневаться и простили его. Сэр был реабилитирован (я имею в виду — в глазах общества), на Сингапуре ему поставили красивый памятник работы Томаса Вулнера, а прах перезахоронен с почестями в Вестминстерском аббатстве. Вспомнили и о его заслугах и воздали поздние, но справедливые почести. Это было по-английски благородно, но мы не о том.

Покинутый Раффлзом остров тем временем жил сложной, насыщенной жизнью. Сначала он стал жертвой дружественного поглощения: в 1826 году все британские владения вокруг Малаккского пролива были объединены под зонтичным управлением. Называлось это “Straits Settlements” — собственно, «поселения у пролива». Управлялись они сначала особым управлением Компании, потом — лично генерал-губернатором Британской Индии. Любопытно, что остров одно время был столицей этих самых Сеттльментов. Перед началом двадцатого века британцы придумали Федерированные Малайские Государства, которые после некоторых приключений — во время Второй мировой войны японцам вздумалось их захватить — превратились в Малайзию. Её история драматична и полна чудес; мы ещё вернёмся к этому вопросу.

В 1867 году Сингапур получил коронное управление. На тот момент население островишка превысило 85 тысяч человек, а экономика цвела и пахла. Но, разумеется, за все эти годы от заведённых сэром Раффлзом порядков не осталось и следа. Сингапур превратился из идеального города в криминальную помойку. Британцы открыли ворота китайским эмигрантам, те привезли с собой паразитов: вшей, клопов и китайские «триады» — национальную мафию. Каковая начала заниматься тем, чем занимается любая мафия: брать под контроль всё, до чего могла дотянуться. Расцвели пороки — всё те же, вечные человеческие пороки: наркомания, проституция, игорный бизнес. В общем, всё стало уныло, бесперспективно. Никто и не ведал, что в 1923 году в семье китайских эмигрантов родился новый сэр Раффлз, чудесный мальчик, который исцелит и благоустроит остров.

* * *

Ли Куан Ю происходил из семьи магазинщиков, выходцев из Гуаньчжоу в третьем уже поколении. Семья относилась к народности хакка («пришлые») — очень, очень интересному китайскому субэтносу. Формально не признаваемому в Китае — хакка считаются маленькой (тридцатимиллионной по численности) частью народа хань — но имеющему устойчивую репутацию «китайских евреев»: хакка не любят земледелия и физического труда, зато хорошо учатся, знают языки, за счёт национальной сплочённости прекрасно устраиваются в бизнесе и обожают руководить, управлять и занимать высокие позиции во власти[140].

Семья не то чтобы была беспроблемной: папа был игроманом, а игорные дома в тогдашнем Сингапуре были на каждом углу. Проигрывался он часто, а зло вымещал на жене, которую регулярно поколачивал. Однако и неблагополучным семейство было назвать трудно. Деньги в семье водились, и деньги неплохие. Кстати сказать: в семье говорили только по-английски и фанатически любили английские порядки. И даже сына назвали Гарри — да, именно так на самом деле звался чудесный ребёнок: Гарри Ли[141].

Нельзя сказать, что его детство было безоблачным. Ребёнка били, в школе и дома — как утверждает сам Ли Куан, для его же пользы (впоследствии он станет горячим сторонником телесных наказаний). Однако родители и денег на ребёнка не жалели, тем более, что он демонстрировал успехи в учёбе. Родители отдали его в Раффлз-колледж, лучшее учебное заведение Сингапура. Увы, закончить его не удалось. Пришли японцы.

Оккупация Сингапура началась 14 февраля 1942 года, в результате блестяще проведённой операции японских войск. Сингапур, бывший главной британской базой на Дальнем Востоке около столетия, был великолепно укреплён. Пятикилометровый остров Сентоза был превращён в неприступную крепость, оснащённую 150-миллиметровыми орудиями. С тыла — то есть со стороны Малакки — Сингапур прикрывала полоса непроходимых мангровых джунглей. Тут-то британцы и ошиблись: японские войска эти джунгли всё-таки прошли и начали с побережья гвоздить по незащищённым островам. После месяца бомбардировок Черчилль решил пожертвовать Сингапуром ради дальнейших стратегических планов.

При японцах всё стало очень плохо. Японцы скверные колонизаторы, чем напоминают немцев — и примерно по тем же причинам. Заведённые ими порядки оказались паршивыми и привели, среди прочего, к массовой нищете и дефициту продуктов. Семья Гарри Ли стала бедствовать: магазины не давали дохода. Чтобы поправить дела, девятнадцатилетний юноша бросил учёбу и занялся торговлей на чёрном рынке — водкой, сигаретами и тому подобным ходовым товаром. Одновременно с этим он учил японский — и выучил настолько хорошо, что пристроился в редакцию японского военного агентства, где редактировал пропагандистскую газетку для населения. Думаю, всем понятно, как связаны эти два факта.

А также — какие ещё услуги мог оказывать разным организациям этот расторопный юноша. Как и — чьё внимание на себя обратить… Во всяком случае, после войны и возвращения британцев у него не было никаких проблем по линии «сотрудничество с оккупантами» — и это при том, что японцы оставили по себе очень недобрую память.

По словам самого Ли Куан Ю, именно эти годы сформировали его мировоззрение. Он постиг, что люди — скверные существа, и их нужно пасти жезлом железным и не позволять никаких вольностей[142]. По той же причине им нужно дать возможность зарабатывать деньги — любыми способами, направляя всю их энергию в эту сторону. Эти два убеждения стали определяющим для всей его дальнейшей жизни и политики.

Но это было потом. А в сентябре 1945 года японцы были разбиты американцами, и британцы вернулись. Вице-король Индии принял капитуляцию японских войск на ступенях городской ратуши. Местные жители стояли вдоль дорог и приветствовали британские войска. Все надеялись на возвращение старых добрых времён.

Увы. Послевоенные времена оказались трудными. Нищета, безработица, высокие цены, прелести послевоенного быта, плюс разрушения, нанесённые войной, — всё это не способствовало веселью. Начались волнения, забастовки (запомните это слово). Британцы к тому времени продумывали систему жизни по-новому. И готовились к тому, чтобы снять с себя ответственность за происходящее в колониях (то есть «уйти» и «предоставить независимость», как они это называли). Разумеется, без спешки и поэтапно.

В 1948 году в Сингапуре прошли выборы в свежеобразованный Законодательный Совет. Право голосовать имели только британские граждане, выборных депутатов было всего шестеро, а мест — 25. Под выборы была организована Сингапурская прогрессивная партия, которая получила три места из шести. Но хозяева местного цирка прекрасно понимали, что это так, временное решение. И планировали дальнейшее развитие демократических тенденций в соответствии с духом времени.

Тем временем молодой господин Ли закончил колледж, потом отправился в Англию, где учился не где-нибудь, а в Кембридже. Там он всеми порами впитывал английскую культуру, был постоянным слушателем Би-Би-Си, и даже принял некое участие в английской низовой политике: помогал в предвыборном штабе товарищу-англичанину, баллотировавшемуся в парламент графства Девоншир. И, конечно, усердно учился.

Вернувшись на родину в 1950 году, он стал адвокатом в компании “Laycock and Ong”. Там он работал консультантом по правовым вопросам, специализируясь на таких сложных клиентах, как профсоюзные лидеры. Надо ли объяснять, что такое «профсоюзы» в коррумпированном и плохо организованном обществе? Однако он с ними возился, иногда работая бесплатно. Почему и зачем он это делал, стало ясно позднее. Также он консультировал и прессу — в частности, газету «Утусан Мелайю», главред которой, Юсоф бин Ицхак, в дальнейшем станет одним из президентов Сингапура, а один из корреспондентов, Саид Захари — самым известным сингапурским политзаключённым.

Но это всё будет потом. А пока Ли Куан — имя Гарри он к тому времени где-то потерял — основал партию.

Партия Народного Действия (People’s Action Party, сокращённо PAP) создана 21 ноября 1954 года. У неё красивый символ, отчасти напоминающий логотип партии «Яблоко»: синий круг, пробиваемый насквозь красной молнией. Красная молния наводит на мысль о левых идеях, и не напрасно: первоначально партия имела социалистическую направленность и антиколониальную идеологию. Социализм в партии, впрочем, был довольно умеренным и правым.

В компаньоны Ли Куан Ю взял молодых профсоюзных активистов. Особенно выделялся Лим Чин Сионг, сооснователь партии. Красавчик и отличный оратор, он быстро стал крайне популярным среди китайцев. В 22 года он был избран депутатом в районное заксобрание, став самым молодым депутатом за всю историю Сингапура. Он попадал в тюрьму дважды. Первый раз его посадили британские власти за организацию забастовки. Второй раз его отправил в тюрьму лично Ли Куан Ю.

Но это было несколько позже. Покамест же молодой господин Ли становится генсеком партии и весьма успешно ведёт политическую работу. Все считают его «левым» — и уж точно «прогрессивным», в тогдашнем значении этого слова.

* * *

Надо сказать, что времена тогда были вообще очень прогрессивные: регион буквально сотрясался от поступи прогресса. Особенно это касалось соседней Малайи, в которой только-только восстановили британское управление.

В 1948 году в этом британском протекторате началась война. Её называют гражданской, что не вполне правильно, поскольку она имела этническое измерение. А именно — Малайская Коммунистическая Партия, состоящая в основном из китайцев, развернула вооружённую борьбу с британским правительством «за независимость». На самом деле, конечно, речь шла о положении этнических китайцев. Которые в рамках тогдашних порядков были лишены многих прав, а малайским населением воспринимались как чужеродный элемент, со всеми вытекающими последствиями. Кто оказывал восставшим поддержку извне — думаю, понятно.

К концу пятидесятых восстание было в основном подавлено — силами Британии и её доминионов (участвовали австралийцы и новозеландцы). Методы подавления до сих пор считаются классикой антипартизанской войны. Использовалось всё, начиная от «войны терминов» (так, британцы принципиально не использовали слово «война», называя происходящее «чрезвычайным положением», Malayan Emergency) и кончая отсечением партизан от кормовой базы: местное население стало получать от британцев помощь, прежде всего медицинскую и продовольственную, а деревни брались под охрану, чтобы исключить контакты с партизанами. Использовались и переселения китайцев в новые населённые пункты («новые деревни»), специально построенные так, чтобы их было удобно контролировать и защищать. Хотя, конечно, без великолепных рейдов британских войск по джунглям под командованием сэра Роберта Томпсона, опытнейшего военного и специалиста по войне в тропиках, все эти меры были бы не столь успешны. Англичане любят подкреплять мягкость жёсткостью. Добрым словом и пулемётом можно достичь большего, чем просто добрым словом.

Сделали свои выводы и политики. Я бы сказал — свои обычные выводы. Они таковы: если какая-то вредная идеология имеет слишком много сторонников, нужно сделать три вещи. Первое: дискредитировать идеологию в глазах большинства. Второе: перехватить управление ею же, убрать популярных лидеров, посадить марионеток. Третье: предложить ширнармассам что-нибудь получше.

С первой и второй задачей справились в ходе войны. Сложнее было с третьей. Британцы так и так собирались уходить.

Точнее — снимать с себя ответственность’, уходить в каком-либо серьёзном смысле из хорошо освоенной страны было бы глупо, не так ли? Однако идею независимости можно было продать ширнармассам достаточно дорого. Вместе с извечными лозунгами национализма, из которых первый — «Малайзия для малайцев». Проблема была в том, что Малайзия — трудами тех же англичан — была уже не малайской. Благодаря завозу китайцев и индусов их число достигло сорока пяти процентов от общего числа населения. С ними пришлось договариваться.

Взаимопониманию помогло военное положение (до 1960-го), а впоследствии — Акт о внутренней безопасности, принятый в 1960 году и позволяющий держать любого человека в тюрьме без суда до двух лет, если он, по мнению властей, был плохим человеком. Забегая вперёд: в Сингапуре этот полезнейший закон тоже был принят (в 1948 году) даже в более жёсткой формулировке. Он не отменён до сих пор.

Но это всё было потом. А пока в Малайзии сколачивалась коалиция националистов. Возглавляла её Объединённая малайская национальная организация, ОМНО (из коренных малайцев[143]), на роль младших партнёров выбрали Китайскую ассоциацию Малайи и Индийский конгресс[144].

Вместе они, в порыве многонациональной дружбы, создали Союзную партию, выигравшую (устроенные англичанами) выборы. И поведшие страну к независимости. Каковую она и получила в 1963 году.

С этих пор Союзная партия много раз меняла названия и состав. Сейчас это коалиция из двенадцати организаций, входящих в так называемый «Национальный фронт», «Бари-сан Националь». Разумеется, всё это — фасад для правления ОМНО.

Чтобы было понятно. В отличие от России, Малайзия действительно является многонациональным государством. По данным переписи 2000 года, малайцы составляют в нём 65 %, есть около 8 % индусов, и — главное — 26 % китайцев. Это, конечно, нестрашные 45 %, но в их руках по-прежнему сосредоточена лучшая часть малайской экономики, а уровень лояльности государству низок. И это сейчас, «после всего», потому что в начале китайское население было существенно больше. При этом собственно малайское население нищенствовало, а китайцы и индусы жили хорошо. Малайцы составляли 56 % населения, а их доля в национальном богатстве страны — 2,4 %.

Ситуация была сравнима с современной русской, когда русские составляют большинство населения страны, но им практически ничего не принадлежит, а все бизнесы и богатства сосредоточены в руках «лиц национальностей».

Естественно, китайцев в Малайзии всячески щемят, индусов поддавливают, а малайцев осторожно поднимают. С конца сороковых и по 1990 годы в Малайзии действовала — вполне официально — система аффирмативных мер, обеспечивавших доминирование этнических малайцев в политике, экономике и культуре[145].

Это не вызывало восторга у немалайских масс, но и к краху государства отнюдь не привело. Напротив того, современная Малайзия — это современное, светское (несмотря на ислам в качестве государственной религии) и при том весьма успешное государство с подушным ВВП около 10000 долларов на человека[146].

Всё это очень интересно, скажете вы. А что же Сингапур?

Первоначальный план был прост. Остров, лишённый ресурсов, присоединялся к богатой ресурсами Малайзии в качестве «развитой окраины». Осуществить мягкую стыковку было доверено Партии Народного Действия.

* * *

На выборах в 1955 году партия показала неплохие результаты, а Ли Куан Ю был избран в Законодательную Ассамблею от ПНД. На выборах 1959 года партия получает 53,4 % голосов, что с учётом особенностей избирательной системы дало ей 43 из 51-го места в парламенте [147]. А сам Ли Куан Ю получает пост премьер-министра.

Не нужно думать, что всё делалось грубо. Конечно, админресурс был задействован, но всё-таки партия не смогла бы получить голоса без достаточно тяжёлой борьбы. Основными соперниками были левые. В основном — этнические китайцы, увлечённые социализмом. Что и неудивительно: маоистский Китай на тот момент выглядел достаточно привлекательно. В частности, «китайские» профсоюзы были целиком под коммунистами, остальные копировали их методы. Тут Ли Куан Ю пригодился опыт работы с профсоюзами и связи в левой среде. Не то чтобы его поддержали — но, похоже, боролись вполсилы.

Основной «фишкой» партии в предвыборной компании стала борьба с коррупцией. Сам Ли Куан Ю описывает это так: «Перед всеобщими выборами, проходившими в мае 1959 года, мы приняли важное решение: выдвинуть на первый план борьбу с коррупцией. Наша борьба за чистое, некоррумпированное правительство имела глубокий смысл.

Принимая присягу в здании муниципалитета в июне 1959 года, мы все надели белые рубашки и брюки, что должно было символизировать честность и чистоту нашего поведения в личной и общественнойжизни…»

Белые брюки вряд ли напугали коррупционеров. Более эффективным было задействование в полную силу британского наследства — службы Бюро по расследованию случаев коррупции (БРСК — Corrupt Practices Investigation Bureau). Службе не хватало полномочий, которые ей дал Акт о предотвращении коррупции (АПК), вступивший в силу в 1960 году.

Он точно определил понятие «коррупции», расширил полномочия сотрудников Бюро[148] и усилил наказание за взяточничество. Вдальнейшем тема благодатно развивалась до-нынешних дней включительно.

Что ещё сделал Ли Куан Ю на своём посту в этот период?

Если определить политику премьера в двух словах, то её можно было бы назвать — «план Раффлза». Впечатление было такое, будто воскрес дух просвещённого мореплавателя, который тут же и взялся за дело.

Остров был непригляден. Советский автор И.П. Еловацкий в книжке «Страны Юго-Восточной Азии»(«Учпедгиз», 1961 год) описывал его так: «Население Сингапура составляет 1,5 млн человек… Уровень жизни трудящихся Сингапура крайне низок. В 1958 году из 400 тысяч рабочих 100 тысяч не имели работы или были заняты неполный день. 25 % населения острова влачат жалкое существование. Среди трудящихся Сингапура широко распространён туберкулёз и другие болезни. Медицинское обслуживание почти совершенно недоступно для широких масс трудящихся… Сингапур, как всякий колониальный город, — это город резких контрастов: роскошь нескольких богатых кварталов, где живёт кучка английских колонизаторов, индийских ростовщиков и китайской торговой буржуазии, и мрачные рабочие кварталы, в которых проживает 70 %) населения города. Там среди лабиринта узких и грязных улиц, в убогих лачугах влачат жалкое существование несколько сот тысяч рабочих, кули, рикш и мелких торговцев. Среди отбросов, в поисках остатков пищи, копаются болезненные оборванные дети. Улицы полны бродячими ремесленниками, ищущими случайного заработка, чтобы кое-как прокормить себя и свою семью. Жилищем многих тысяч сингапурских жителей служат лодки-джонки…»[149]

Многое здесь можно списать на советскую ангажированность, но в целом картина подтверждается и западными авторами, и официальной статистикой.

При новом начальнике городу начали придавать благообразный вид. Были созданы рабочие бригады коммуналыциков. Вводились стандарты чистоты на улицах (в дальнейшем это дойдёт до мании). Появился совет по туризму.

При этом все элементы британской культуры не только не отодвигались в тень, но, наоборот, развивались. В частности, Ли Куан Ю ввёл новое условие для поступления на должность высокого чиновника: он должен был владеть английским языком.

Кое-что Ли Куан Ю позаимствовал у коммунистов — например, техники работы с массами. Партия устраивала митинги, массовые мероприятия и т. и. по «красным» лекалам — с транспарантами, плакатами, призывами к энтузиазму и сознательности граждан. В дальнейшем сознательность — во вполне советском смысле — станет стержнем внутренней идеологии острова.

Удалось справиться с профсоюзами. В одной из своих книг Ли Куан Ю с гордостью пишет, что в период между июлем 1961-го и сентябрем 1962 года в Сингапуре произошло 153 забастовки, а в 1969 году в Сингапуре не было ни одной забастовки. Здесь премьер использовал тактику систематического давления всеми средствами, начиная от тюрьмы и кончая долгими, терпеливыми переговорами. В общем — снова действовал добрым словом и пулемётом.

Вообще говоря, социализма — даже «правого» — в политике премьера становилось всё меньше именыпе. Это привело к дрязгам в руководстве ПНД. Кончились они плохо: в 1961 году от ПНД отделилось левое крыло, образовавшее партию «Борисан Сосиалис» («Социалистический фронт»). Возглавил его Лим Чин Сионг. С этого момента он стал личным врагом премьера. Забегая вперёд: премьер его так и не простил.

Что касается внешней политики, то здесь всё было понятно. По положению на 1959 год Сингапур имел формальный статус самоуправляемого государства в составе Британской Империи (то есть «один шаг от независимости»). Основным планом было объединение с Малайзией на достаточно выгодных для Сингапура условиях, при сохранении особых отношений с Англией.

Малайское руководство относилось к идее присоединения Сингапура со смешанными чувствами. С одной стороны, Сингапур был когда-то частью одного из малайских султанатов. Малайзия была основным внешнеторговым партнёром Сингапура, их экономики были теснейше связаны. С другой — на острове жило слишком много китайцев: в 1960 году в Сингапуре проживало 1665 тысяч человек, 75 % которых составляли китайцы[150]. Правда, и оставлять его без присмотра тоже было опасно — «красный» Сингапур, по мнению аналитиков, вполне мог стать «азиатской Кубой». Англичане, судя по всему, пришли к тому же мнению. Поэтому было принято стратегическое решение — присоединить Сингапур с целью эффективной борьбы с местными коммунистами.

При этом малайские лидеры рассчитывали на то, что этнополитический баланс в Федерации будет восстановлен путём присоединения к Малайзии островов Сабах и Саравак (Северное Борнео), где китайское населения невелико [151]. В общем, это был типичный хитроплан, основанный на сложных калькуляциях. Как это часто случается с хитропланами, он был очень хорош — ровно до того момента, пока не начал воплощаться в жизнь.

Что касается Сингапура и его лидера, его интересы были тоже понятными. Ли Куан Ю уже тогда видел себя политиком мирового масштаба, а не губернатором маленького островка.

Мировой масштаб — значит, как минимум, масштаб большой страны. В его планах было стать лидером умеренной, лояльной к Куала-Лумпуру китайской партии, то есть укротителем китайского дракона, с одной стороны, и гарантом прав китайцев — с другой. Такая роль требовала хладнокровия и умения устанавливать баланс. Но и выгоды сулила огромные: положение защитника китайцев делало бы такого человека лидером масштаба «китайского мира», а это огромный мир. Учитывая все привходящие обстоятельства, включая национальный фактор (хакка многое решают) из Ли Куан Ю могла вырасти фигура очень серьёзного масштаба — хотя вряд ли столь известная, как сейчас. Решалы (то есть, пардон, влиятельные люди) международного уровня редко становятся публичными кумирами.

Сначала всё шло хорошо. В июне 1961 года состоялась конференция представителей Малайзии, Сингапура, Сабаха и Борнео, а также Брунея[152], на которой обо всём договорись. Через месяц глава Малайзии Абдул Рахман и Ли Куан Ю достигли соглашения о принципах объединения, в ноябре его одобрил Лондон.

По соглашению, Сингапур получил права штата. Это были не Бог весть какие права. Правительство в Куала-Лумпуре обладает конституционным правом полностью контролировать законодательство штатов. Пресса, полиция и судебная система подконтрольны всё той же центральной власти. А в случае объявления военного положения центральные органы исполнительной власти получают неограниченные полномочия. Однако у Сингапура были кое-какие допправа. Если Куала-Лумпуру переходила внешняя политика, оборона и внутренняя безопасность Сингапура, то в ведении Сингапура оставались финансы, политика занятости и образовательная политика, включая языковую. Представителям Сингапура гарантировалось 15 мест в парламенте, своё зак-сборание и глава острова. Английские базы оставались, как и статус открытого порта. В общем-то, «поди плохо».

1 сентября 1962 году в ходе референдума жители Сингапура проголосовали за вхождение их острова в Федерацию Малайзию. Голосовали под нажимом: накануне референдума правительство заявило, что все, кто не голосовал, не получат гражданства объединённой страны. В бюллетенях не ставился вопрос о том, присоединяться или нет, а лишь о варианте присоединения. Испорченные бюллетени приравнивались к поданным за объединение. Наконец, лидер Малайзии Ад-бул Рахман лично угрожал сингапурцам, что в случае неправильного решения он перекроет водопровод, идущий из Малайзии по дамбе, и оставит остров без пресной воды. В общем, демократия торжествовала в полный рост.

В референдуме приняли участие 561559 человек. Противники объединения опускали в урну чистые листы. Таких набралось где-то 25 % от общего числа бюллетеней. Одним из главных противников референдума был «Борисан Сосна-лис» и лично Лим Чин Сионг.

2 февраля 1963 года силы безопасности провели тайную операцию, известную как “Coldstore”[153], организованную и санкционированную сингапурскими, малайскими и британскими властями. Правовым основанием стал Акт о внутренней безопасности (аналогичный малазийскому). Было арестовано более 100 человек, включая Лим Чин Сионга и ещё ряд людей, которых Ли Куан Ю знал лично и которых лично же включил в список. В основном это были лидеры Социалистического фронта.

Эти люди были заключены в тюрьму и удерживались там до того момента, пока не давали подписку об отказе от политической деятельности. Лим Чин Сионг держался долго. Его не сломала даже история, обозначенная в мемуарах Ли Куан Ю как «попытка самоубийства». Некоторые недоверчивые граждане даже заподозрили, что его пытались убить или запугать. Странная идея, не так ли?

Сам Ли Куан Ю писал: «Смогли бы мы одержать победу над ними [Коммунистами. — АЖ.], если бы действовали по отношению к ним в соответствии со всеми формальностями гражданского судопроизводства и отказались от практики содержания коммунистов в заключении без суда? Я сомневаюсь в этом. Никто не решался выступить против них, не говоря уже о том, чтобы дать показания в суде. Тысячи коммунистов содержались в заключении в концентрационных лагерях в Малайзии, сотни — в Сингапуре. В 40-х и 50-х годах англичане выслали тысячи коммунистов в Китай». Автор этих строк, со своей стороны, полагает, что высылка в Китай была бы более чем достаточным наказанием.

* * *

Однако не коммунисты развалили успешный поначалу брак Малайзии и Сингапура. Это сделал именно Ли Куан Ю. Породив этот союз, он же его и убил: продержался союз всего двадцать три месяца.

Летом 1965 года Сингапур из Малайзии выгнали.

Да, выгнали. Сингапур был исключён из Малайской Федерации, как хулиган из приличной школы. Случай, не имеющий аналогов в истории. Казалось бы — интереснейший момент. Увы, прочесть о том, что же там случилось, практически негде. В современной литературе, восхваляющей сингапурского лидера, эта история обычно излагается крайне невнятно. Упоминается о каких-то «противоречиях» между центральным и местным правительством, о каких-то «выступлениях» и т. и. Сам Ли Куан Ю в своих мемуарах вьётся ужом, но не говорит ничего конкретного.

А между тем, всё было довольно просто.

После присоединения Сингапура правящая ОМНО взялась за малаизацию острова и превращение его в обычный малазийский штат. Однако закрепиться не удалось: малайцев на острове было мало и они хорошо контролировались. Для начала — не удалось развернуть партийную структуру. Это продемонстрировали ближайшие выборы — 21 сентября 1963 года. Наспех организованная малайцами Союзная партия Сингапура (то есть объединение партии Сингапурский народный союз и местных отделений ОМНО) не завоевала ни одного места в заксобрании. Для ОМНО это был позорнейший разгром.

Но это было бы ещё полбеды. ПНД, закрепившись в Сингапуре, начала распространять своё влияние на материковую Малайзию, опираясь (ну кто бы мог подумать?) на местных китайцев. В апреле 1964 года ПНД выставило своих кандидатов на выборы в парламент Федерации, желая получить места за пределами сингапурской квоты. Это вызвало панику и гнев у малайских политиков, которые уже открыто заговорили о том, что Сингапур лелеет планы установления китайского господства над страной. Неудивительно, что эти выборы ПНД проиграло — против неё мобилизовались примерно так же, как это сделала Франция против Ле Пена. Всё, что удалось выгрызть — одно место в парламенте. Его занял некий Деван Наир, в дальнейшем сыгравший немалую роль в политической истории страны — но это было потом.

Зато Союзная партия (ОМНО — КАМ — ИКМ) на этой истории только выиграла, завоевав 89 из 104 депутатских мест, предназначенных для Малайзии.

То есть обе стороны продемонстрировали свою силу. Что бывает после этого? Правильно.

В июле 1964 года в Сингапуре вспыхнули расовые волнения — китайцы против малайцев. Вспыхнули как-то сами собой, «по грехам человеческим». Однако 22 человека было убито, около 400 ранено, около тысячи — арестовано. В сентябре всё повторилось, так что Ли Куан Ю был вынужден, говоря словами Евгения Шварца, «объявить осадное положеньице».

Трудно, очень трудно догадаться, кого именно винил лидер Сингапура в происходящем. Но попыток выйти на федеральный уровень он не оставил. С этой целью в мае 1965 года руководство ПНД заключило союзы с пятью оппозиционными партиями, действующими в разных регионах Малайзии, и создало Объединение Малайзийской Солидарности. Официальной идеологией Объединения была многонационалочка, то есть «Малайзия для всех». Руководство Малайзии почему-то не пришло в восторг от этой идеи.

Одновременно с этим обострился экономический вопрос. Конкретно — речь шла о доле налогов, собираемых в Сингапуре, которая должна была идти в федеральный бюджет. Малайцы хотели 60 %, Сингапур готов был давать 40 % и не более того. Кроме того, сингапурцам не нравился введённый центральным правительством налог с оборота и они этого не скрывали.

В общем, проблемы были серьёзные, но решаемые. Малайские власти были готовы на уступки, расширяющие самоуправление острова. Однако вмешались высшие силы: англичане разочаровались в идее слияния двух государств.

Были проведены секретные переговоры с участием британцев. Они привели к решению разорвать союз. 7 августа 1965 г. правительства Малайзии и Сингапура подписали соглашение о независимости Сингапура, а 9 августа 1965 г. состоялось формальное отделение Сингапура от Малайзии.

9 августа 1965 года в 10 часов утра сингапурские радиостанции прервали свои передачи. Граждане услышали прерывающийся голос премьер-министра: «Я, Ли Куан Ю, премьер-министр Сингапура, провозглашаю и объявляю в интересах жителей и правительства Сингапура, что с сегодняшнего дня, 9 августа 1965 года, Сингапур навсегда становится независимым и демократическим государством, построенным на принципах свободы и справедливости, которое всегда будет искать благополучия и счастья для его жителей, и создавать равноправное общество».

Позднее Ли Куан Ю описывал этот день как худший в своей жизни. «Каждыйраз, [когда] оглядываюсь назад, подписание соглашения ассоциируется с чувством боли и тоски. Всю мою жизнь я верил в слияние и союз двух территорий. На собъединяет общие география, экономика, родственные связи. Соглашение об отделении разрушило все прежние убеждения и надежды».

Итак, 9 августа 1965 года Сингапур вышел — точнее, был изгнан — из состава Федерации и стал независимым государством.

В принципе, ситуация описывалась выражением «голый Вася на морозе». То есть: у острова не было никаких ресурсов. Годовой доход на душу населения составлял около $400 (доллар был весомее, чем сейчас, но всё равно гордиться нечем). Перспективы были не просто туманны, а темны как тучи. Сингапур не мог предложить остальному миру ровным счётом ничего — кроме, разве что, оригинальных для Азии порядков.

Мировая пресса комментировала происшествие в стиле «помер Максим, да и хрен с ним». 10 августа 1965 года газета Sydney Morning Herald писала: «Независимый Сингапур не рассматривался в качестве жизнеспособного образования три года назад, ничто в текущей ситуации не предполагает, что он более жизнеспособен сегодня»[154]. Формулировка весьма изящная, вот только в переводе на медицинский она означает «прогноз неблагоприятный». Или, говоря словами самого Ли Куан Ю, «если бы мы потерпели неудачу, нашим единственным выбором было бы воссоединение с Малайзией, но теперь уже на их условиях, т. е. на правах одного из штатов, подобно Малакке или Пенангу».

Тем не менее команда Ли Куан Ю сдаваться не собиралась. И у неё были на то причины. Не вполне очевидные внешнему наблюдателю, но очень актуальные для местности.

Есть такая легенда (а может, и правда) — про американский суперкомпьютер, построенный ради моделирования военно-морских сражений. Компьютер был самообучающимся и после проведения ряда условных боёв начал лихо выигрывать у людей. Однако некоторые его действия стали довольно странными. Например, выводя в море свою эскадру, комп каждый раз стрелял в свой самый медленный корабль и топил его. Как показали расчёты, действовал он правильно. Так как скорость эскадры равна скорости самого медленного корабля в её составе, а в морском бою скорость — это всё.

Сингапур без Малайзии оказался, волею судьбы, без самого медленного корабля — то есть без того самого сектора экономики, который больше всего сопротивляется модернизации. То есть без классической азиатской деревни с её общиной, обычаями, привычками, менталитетом и т. п. Которые с модернизацией несовместимы, а выводятся очень и очень трудно — должно пройти несколько поколений[155].

В Сингапуре азиатской деревни не было вообще. Это был город-государство, где были бедняки, люмпены, мафиози, черти лысые, но вот крестьян не было. А которые были — те были эмигрантами, далеко от дома, общин не образовывали и ни на что влиять особо-то и не могли[156].

Далее. Сингапурское общество было многонациональным. Но отсутствие «коренного населения» и общее колониальное прошлое, хотя и не отменяло расовые и национальные конфликты, — куда от них денешься? — но лишало их важной компоненты: темы исторической справедливости. Да, китайцы и малайцы очень не любили друг друга, а все вместе не любили индусов. Расовые столкновения происходили регулярно. Однако же — все сингапурцы были эмигрантами, и не такими уж давними притом. Никто не мог сказать китайцу «убирайся в свой Китай», не нарвавшись на встречное предложение убираться в Индию, Таиланд, Шри-Ланку или куда-нибудь ещё.

Руководство же острова — и прежде всего Ли Куан Ю — исходило из того, что главенствующей в Сингапуре культурой является британская, а языком межнационального общения de facto является английский. Это позволило со временем сильно сгладить остроту расовой проблемы.

И наконец, выгодное географическое положение. На сколько оно в итоге оказалось выгодным, мы ещё поговорим ниже. Пока что зафиксируем: Сингапур был и остаётся безальтернативным перевалочным пунктом морских и воздушных грузопотоков, пересекающих Тихий и Индийский океаны.

Конечно, эти три карты надо было ещё уметь разыграть. Потому что всё остальное было очень плохо. И к этому стоит присовокупить ещё кучу проблем, отсутствие вооружённых сил (при наличии тлеющего конфликта с Индонезией[157]) и неопределённость международного статуса нового государства (в ООН пришлось вступать самим).

* * *

Начал Ли Куан Ю с создания армии.

Концепция была следующей: несмотря на малую численность населения, Сингапур должен был быть способен выставить большую призывную армию, развёртываемую в кратчайшие сроки. Конкретно — 150000 человек для ведения боевых действий и примерно половина от этого числа для работников тыла. Упор делался на «энергичное, образованное и активное население». За образец были взяты Израиль и Швейцария. Из чего следовала ставка на новейшее вооружение и тотальную военную подготовку населения — что, кстати, работало ещё и на сплочение.

Оборонная доктрина строилась на идее недопущения блицкрига. Агрессор не должен был получить возможность поставить мир перед фактом — «Сингапур наш». Задачей армии должно было быть затягивание конфликта и придание ему публичности, а тем временем должны были сработать политики, шумя на весь мир по поводу агрессии и привлекая внимание мирового общественного мнения, а там и политиков[158].

Разумеется, не всё получилось сразу. Во время первой годовщины независимости был устроен военный парад, на котором народу показали его защитников. Чтобы увеличить число людей в мундирах, к марширующим присоединили полицию и пожарников. Зато в 1969 году на военном параде ехали свежезакупленные американские танки и бронетранспортёры с сингапурскими экипажами (у Малайзии и Индонезии танков не было). Ав 1971 году армия Сингапура насчитывала 17 кадровых батальонов (16 000 военнослужащих) и 14 батальонов резервистов (11000 военнослужащих), отлично обученных и вооружённых новейшим американским оружием. К этому прилагалась эскадрилья в 16 истребителей, шесть кораблей и ракетные катера.

Сейчас сингапурская армия выросла до небольшого, но очень кусачего льва. Она оснащена по последнему слову техники, и не только покупным оружием — многое сингапурцы делают сами. Армия призывная, все мужчины от 18 лет служат два года. Сам Ли Куан Ю был сторонником службы женщин, как в Израиле, и только сопротивление консервативно настроенных министров сорвало эти планы. Тем не менее на 1000.0 человек населения 92.2 сингапурцев (включая обладателей вида на жительство[159]) либо служат, либо состоят в резерве [160].

И всё равно: немалая часть военного бюджета тратится на агрессивную рекламу контрактной службы. Армия отлично вооружена[161], причём не только оружием. Когда на рынке только-только появились айпады, Минобороны Сингапура сразу купило несколько тысяч — для армии, чтобы солдаты могли снимать клипы и селфиться в полевых условиях. Не для их удовольствия, конечно, а чтобы потом проводить «разбор полётов» по итогам… Единственное, чего не хватает сингапурской армии — это полигонов и мест для учений: остров всё-таки маленький[162].

В интервью газете New Straits Times в 2000 году Ли Куан Ю сказал: «Мы не хотим воевать ни с кем. Но мы способны заставить агрессора заплатить очень высокую цену».

Так что, дорогие граждане, когда вам начнут заливать «это только дураки вооружаются и бряцают оружием, а умные экономически развиваются, вот посмотрите на Сингапур, ни с кем не воюют люди, а как живут» — смело плюйте в лицо заливальщикам. Сингапур — это супермилитаристское государство, для которого армия — один из государствообразующих институтов.

Армия, однако, имеет один существенный минус: это расходная статья. А у Сингапура были серьёзнейшие проблемы со статьями доходными.

Ну, общее направление развития было понятным. Если Сингапур вообще хотел жить, ему нужно было проводить индустриализацию. Беда была в том, что индустриализация требует или рабского труда, или инвестиций.

И инвестиции пришли. Точнее, пришли деньги как таковые — определённая часть которых стала инвестициями.

В своих мемуарах Ли Куан Ю упоминает знакомство с неким доктором Альбертом Винсемиусом, голландским экономистом. Он появился на острове ещё в 1960-м и заверил премьера, что у них всё будет хорошо, так как они сделали две важные вещи: уничтожили коммунистов и сохранили статую сэра Томаса Стэмфорда Бингли Раффлза. По его мнению, эти два обстоятельства должны были привлечь инвесторов.

С коммунистами понятно: частные инвесторы не любят страны, где они сильны, так как у коммунистов в стандартной программе значится, как минимум, задирание кверху зарплаты и всяческое «улучшение условий труда», а как максимум — национализация. Со статуей сложнее. Для людей, хотя бы немного понимающих, как оно всё устроено в этом мире, огромное значение этого обстоятельства очевидно. Разумеется, Ли Куан Ю тоже всё прекрасно понимал. Именно поэтому в своих мемуарах он откомментировал сохранение статуи в скептико-ироническом ключе: дескать, сохранить памятник было нетрудно и т. п. Боюсь, что наш читатель не вполне оценит этот момент.

Так или иначе, Винсемиус взялся помогать Сингапуру[163]. И для начала — создал в городе-государстве мировой финансовый центр. Ну то есть создал условия, чтобы он там появился.

Эта история такого рода, что даже сам Ли Куан Ю вынужден был назвать её в своих мемуарах «неправдоподобной». Поскольку она и в самом деле такова, позволю себе обширную цитату из всё той же книжки премьера — «Из третьего мира в первый»: «Доктор Винсемиус вспоминает, как в 1968 году он позвонил своему другу, вице-президенту сингапурского отделения “Бэнк оф Америка” (Bank of America), который был тогда в Лондоне: “Господин Ван Онен (Van Oenen), мы (Сингапур) хотим в пределах следующих 10 лет стать финансовым центром Юго-Восточной Азии”. Ван Онен ответил: “Хорошо, приезжайте в Лондон. Вы сможете добиться этого в течение 5 лет”. Винсемиус немедленно выехал в Лондон, где Ван Онен подвел его к большому глобусу, стоявшему в зале заседаний, и сказал: “Взгляните: финансовый мир начинается в Цюрихе. Банки Цюриха открываются в 9:00 утра, чуть позже открываются банки во Франкфурте, ещё позже — в Лондоне. После обеда банки в Цюрихе закрываются, затем закрываются банки во Франкфурте и в Лондоне. В это время банки в Нью-Йорке ещё открыты. Таким образом, Лондон направляет финансовые потоки в Нью-Йорк. К тому времени, когда после обеда закроются нью-йоркские банки, они уже переведут финансовые потоки в Сан-Франциско. К тому времени, как закроются банки в Сан-Франциско, до 9:00 утра швейцарского времени, когда откроются швейцарские банки, в финансовом мире ничего не происходит. Если мы расположим Сингапур посредине, то, до закрытия банков в Сан-Франциско, Сингапур сможет принять от них эстафету, а когда закроются банки в Сингапуре, они смогут перевести финансовые потоки в Цюрих. Таким образом, впервые в истории, станет возможным глобальное круглосуточное банковское обслуживание».

Всякий, кто посмотрит на глобус, может убедиться, что Сингапур не был единственным вариантом размещения банкирского гнезда. Но почему-то только Сингапур ухватился за эту идею. В настоящее время в стране насчитывается свыше 130 мировых банков, из них более 80 — коммерческие. По числу представительств международных финансовых организаций Сингапур занимает 3 место в мире после Лондона и Нью-Йорка. Условия обслуживания — как в Швейцарии в лучшие её времена: всё быстро, чисто, анонимно.

Таким образом, Сингапур получил доступ к твёрдой валюте — то есть решил основную проблему, с которой сталкивается любая страна, желающая развиваться. Осталось начать да кончить: создать конкурентоспособную промышленность.

Здесь у Ли Куан Ю был свой козырь в рукаве: умение работать с профсоюзами и понимание того, насколько это вредные организации. В большинстве стран «третьего мира» профсоюзы являются рассадниками левых взглядов и используются для торпедирования какого бы то ни было развития. Однако сингапурские законы позволяли давить на корню всё, что хотя бы отдалённо походило на коммунизм. Что касается конструктивной стороны, то курс был взят на Японию, где профсоюзы стоят на стороне властей.

Начинал Сингапур с производства самых простых вещей. И с жесточайшей протекционистской политики: всё, производимое в Сингапуре, защищалось запредельными таможенными пошлинами. Это позволило хоть как-то сохранить производство. Разумеется, когда это стало не нужно, тарифы отменили — ровно тогда, когда товары стали конкурентоспособными.

Одновременно страна занималась обхаживанием иностранных инвесторов и промышленников. В первые 10 лет независимости иностранные компании на пять лет освобождались от подоходного налога, импортных пошлин на сырье и оборудование, получали возможность ускоренной амортизации и т. п.

Что касается направлений развития, то здесь оказались полезны советы доктора Винсемиуса по части тех областей экономики, куда стоит вкладывать средства. Это ремонт кораблей, буровые платформы, машиностроение, химическая промышленность, производство электрооборудования. Всё это оказались плодоносящие деревья: ни одна отрасль, в которую советовал вкладываться добрый доктор, не загнулась.

Как проводилась индустриализация? Ли Куан Ю говорит об этом без обиняков: «Наше экономическое развитие и индустриализация протекали успешно, потому мы занимались планированием… Правительство взяло на себя инициативу основания новых отраслей… Мы верили в наших молодых служащих, в их честность, интеллект, энергию, пусть даже и при полном отсутствии делового опыта. Из каждого выпуска мы отбирали и посылали лучших выпускников наших школ в лучшие университеты Великобритании, Канады, Австралии, Новой Зеландии, Германии, Франции, Италии, Японии, а впоследствии, когда у нас появились средства, — США. Мы вырастили из них наших собственных предпринимателей».

Конкретику хорошо будет показать на примере двух отраслей: нефтепераработки и туризма.

Когда Россию называют бензоколонкой, это незаслуженный комплимент. Российская Федерация торгует в основном газом и сырой нефтью, а не бензином. А вот Сингапур, не имея никаких полезных ископаемых, бензоколонкой как раз является. Как писал сам Ли Куан Ю, «к началу 90-х годов, располагая предприятиями по переработке нефти общей мощностью 1.2 миллиона баррелей в день, Сингапур стал третьим крупнейшим мировым центром нефтепереработки после Хьюстона (Houston) и Роттердама (Rotterdam); третьим крупнейшим мировым центром торговли нефтью после Нью-Йорка и Лондона; самым большим в мире центром торговли мазутом».

Отрасль с самого начала развивалась под жесточайшим контролем правительства и под патронажем лично премьера. Когда случился нефтяной кризис 1973 года, Ли Куан Ю лично давал гарантии поставщикам нефти, что правительство не наложит лапу на их запасы.

Туристов Сингапур пытался привлечь с самых первых дней независимости. Одной из причин было то, что туристическая отрасль является показателем и одновременно средством подъёма качества жизни вообще. Массовый турист не поедет в страну, полную достопримечательностей, если там грязно, уныло, плохо кормят и небезопасно ходить по улицам. Он поедет туда, где из достопримечательностей есть пара красивых пейзажей, зато имеются чистые улицы, хорошие рестораны и где банда подростков не подрежет сумочку и не заставит расстаться с кошельком. Что принесёт соответствующей стране деньги — и стимул становиться ещё более привлекательной для внешнего мира, а значит, и для самой себя.

За дело взялись всерьёз. Например, Агентство по развитию туризма провело ряд кампаний, направленных на повышение уровня вежливости и улучшение качества обслуживания. Ли Куан Ю в это дело включился лично. Рассудив, что абсурдно, когда люди вежливы только с туристами, а не друг с другом, он, по его же словам, «заставил министерство обороны, отвечавшее за военнослужащих, министерство просвещения, которое заботилось о полумиллионе студентов, и НКПС, в который входило несколько сот тысяч рабочих, проводить разъяснительную работу с населением. Вежливость должна была стать частью нашего образа жизни, сделать город более приятным местом для жизни жителей Сингапура, а не только для туристов».

Или, скажем, озеленение города. Сингапурцы выжали из своего жуткого климата (влажная жара) всё что можно — завезли на остров 8000 разных видов тропических растений. Выжило около 2000. Зато появилось, на что посмотреть на улицах.

С достопримечательностями у сингапурцев было, правда, не очень. Но и тут своими советами помог доктор Винсемиус. Он предложил сделать туристический рай из того самого острова Сентоза, где когда-то была британская военная база. Остров вообще-то хотели сделать промышленным центром, но доктора послушали. И не прогадали. Оказалось, что уцелевшая армейская инфраструктура поддаётся конверсии. Казармы стали студенческим городком, штаб британского командования — моднейшим клубом, авиабазу расширили и превратили в международный аэропорт.

Всё это было действиями государства. Вообще, никакой бизнес в Сингапуре не мог бы подняться без охраняющей государственной руки. Так что опять же: если какой-нибудь отечественный либерал начнёт заливать про блага свободной торговли, неограниченного рынка, отсутствия госвмешательства и т. п. и ссылаться при этом на сингапурский опыт — в глаза плюйте ему.

Сейчас, конечно, уже не то, В настоящий момент Сингапур — это «столица ТНК» и «гавань иностранного капитала». В 1997 году в Сингапуре работало более 200 одних только американских компаний, инвестировавших более 19 миллиардов сингапурских долларов. Не отстают британцы, европейцы и прочие. Почему бы и нет, если всё налажено, условия созданы и т. п.?

* * *

Теперь о том, какой ценой всё это достигнуто.

В отличие от той же Чили или Южной Кореи, где экономический рывок (настоящий, как в Корее, или сомнительный, как в Чили) обеспечивался военной диктатурой, Сингапур всё это время оставался демократией. С очень и очень серьёзными ограничениями — например, никакой свободы слова на острове не существует, левые партии запрещены, разгромлены или загнаны в подполье и т. д. — но всё же на острове регулярно проводятся выборы, существует легальная оппозиция, меньшинства имеют гарантированное представительство и права[164] и т. п. Тем не менее лидирующая роль Партии Народного Действия очевидна и не подвергается сомнениям.

Если о технике дела. Сингапур — парламентская республика. Законодательная власть принадлежит однопалатному Парламенту (83 депутата). Парламент избирается всеобщим прямым голосованием по мажоритарной системе сроком на 5 лет. Ряд депутатов вводится в Парламент по особым правилам. Президент раньше избирался Парламентом на 4 года, с 1993-го — всеобщим голосованием сроком на 6 лет.

Премьер-министром становится лидер победившей на выборах партии. Так что достаточно выиграть выборы. ПНД выигрывала их абсолютно — то есть от оппозиции проходило не более одного-двух депутатов, и то не всякий раз.

Сам Ли Куан Ю объясняет это популярностью проводимой им политики и успешной политтехно логической работой самой партии, которая никогда не оставляла избирателей наедине с оппозицией. Сюда также можно добавить продолжающееся действие Акта о внутренней безопасности, который позволяет убрать с политического поля любого человека по достаточно расплывчатым поводам — что нейтрализует радикальных политиков. И наконец, сингапурцы привычны к дисциплине.

Об этом стоит поговорить особо.

Ли Куан Ю всегда придерживался той точки зрения, что людям не следует давать слишком много воли. Самыми простыми способами держать человеческие пороки в узде он считал запреты и централизованные политические кампании: первые отвращают людей от плохого, вторые направляют к хорошему.

Чтобы понять, как это работает, стоит упомянуть самую известную кампанию — а именно, поэтапное наведение в Сингапуре образцовой чистоты и порядка.

Вот что писал советский корреспондент, оказавшийся в Сингапуре в 1981 году[165]: «Два раза в день — поздним утром и часа в три-четыре — во дворе звякал велосипедный звоночек, и затем булькающий баритон почтаря тамила Балагуру провозглашал: “Почта!” Писем, извещений, рекламы приходило немало. И на каждом конверте стоял штемпель почтового ведомства. Штемпеля сообщали то о фестивале культуры и искусства, то о молодежной спартакиаде, то об открытии научного центра, то о выставке орхидей — этот тропический цветок давно уже стал визитной карточкой республики. Штемпеля привлекали внимание и к общественным кампаниям: они в Сингапуре сменяют друг друга постоянно. Одна из них — «Сохраним Сингапур в чистоте», «Избавим город от загрязнения и москитов», «Чистый город — здоровый город» — к моменту приезда в 1971 году в страну была уже на исходе. И штемпеля с подобными призывами случались всё реже… Спустя некоторое время родился новый призыв, и не только на почтовых штемпелях. Стоило снять телефонную трубку, набрать службу времени, как голос в трубке вопрошал: «В безопасности ли ваш дом? Хорошо ли закрыта дверь?» И только после предупреждения автомат сообщал точное время. «Сделаем Сингапур свободным от преступлений», — взывали афиши на улицах и надписи на машинах… В печати сообщалось о выставке под девизом «Безопасная квартира»».

Дальше рассказывалось о компании за сокращение рождаемости (сопровождаемой запретами и административными наказаниями) и компании против наркотиков. Советский корреспондент — не из самой свободной страны мира, скажем так — воспринимал всё это с недоумением: ну зачем жители бананово-лимонного острова портят себе жизнь такими глупостями?

Товарищ не застал дальнейшего. Количество запретов и компаний только возрастало, и особенно это касалось «глупостей». В семидесятые, например, был введён запрет рекламы сигарет и запрет на курение во всех общественных местах (штраф от 200 до 1000 сингапурских долларов). Сейчас это кажется чем-то нормальным, но по тем временам это была дикость. Тем не менее премьер настоял на своём. Тогда же были запрещены — еда и питьё в общественном транспорте (500 SGD), плевки на улице (штраф 500 SGD, при рецидивах он повышается до 5000), кормление птиц (1000 SGD), а также несмывание за собой в общественном туалете (150 SGD).

Но самым известным стал запрет в 1992 году жевательной резинки. Как говорит сам Ли Куан Ю, они собирались сделать это ещё в 1983-м, потому что некие хулиганы заклеивали резинкой замочные скважины, кнопки лифтов и датчики метро. В конце концов — когда Ли Куан Ю уже ушёл со своего поста — его преемник Го Чок Тонг резинку всё-таки запретил. Штраф за ввоз жвачки — 100000 сингапурских доллара[166]

Штрафами, однако, дело не ограничивается. Сингапурское законодательство — крайне жёсткое — позволяет применять к нарушителям тюремное заключение, а к мужчинам до 50 лет — ещё и битьё. Да-да, в Сингапуре практикуются телесные наказания[167]! Казалось бы, одного этого достаточно, чтобы против острова ополчилась вся прогрессивная общественность. Но Сингапур слишком хорошее место, чтобы против него ополчаться. Всемирную известность получил только один случай — в 1994 году американский подросток Майкл Фей был приговорён за вандализм к 10 ударам. Президент США Клинтон лично умолял отменить наказание, но сингапурские власти пошли только на то, чтобы смягчить его — 4 удара вместо 10.

Это далеко не все запреты. Есть очень специфические, которые и в голову-то придут не сразу.

Например, в Сингапуре нельзя свободно купить машину. Количество машин должно быть таким, чтобы выдерживала дорожная сеть. Право купить машину — certificate of entitlement — можно купить. Его стоимость обычно равна цене самой машины, а то и выше, и действует оно десять лет. Поэтому старых машин в Сингапуре нет: невыгодно. То же касается рынка жилья. С самого начала Ли Куан Ю поощрял частное владение жильём, так как считал — и правильно — что владение недвижимостью способствует лояльности. Однако рынок недвижимости не просто зарегулирован, а практически запрещён. С 2008 года каждый, кто купит частное жилье и продаст его на следующий год, вынужден будет уплатить 16 % от стоимости продажи, а каждый, кто продаст государственное жилье и купит себе новое, уплатит 24 % налога со старого дома. И так далее: в Сингапуре очень много всяких нельзяшек.

Можно было бы ожидать, что от таких стеснений граждане начнут пить, принимать наркотики и всячески разлагаться. Власти это тоже понимают — так что цены на спиртное и табак в Сингапуре очень высоки[168], продажа ограничена[169]. А за изготовление, торговлю и распространение наркотиков полагается смертная казнь — старое доброе повешение.

Кстати о судебных практиках. Суд в Сингапуре напоминает российский — то есть он строго на стороне обвинителя. Практики досудебного ознакомления с делом не существует, защита не знает, что обвиняемый говорил на допросах. Показания, сделанные на допросе, принимаются без разговоров — в том числе в делах, где возможно вынесение смертного приговора. К смертной казни можно быть приговорённым на основании косвенных улик. Суд присяжных Ли Куан Ю бесконечно презирал — в значительной мере потому, что в молодости был адвокатом и отмазывал всякую сволочь, манипулируя присяжными. Так что здесь такого суда нет вообще[170].

Думаю, понятно, как обстоят дела в Сингапуре со свободой слова и собраний. Пресса контролируется государством, чем Ли Куан Ю гордился[171]. Что касается собраний, то на любое публичное мероприятие необходимо разрешение. Единственное исключение — уголок ораторов в парке Хонг Лим.

Сингапурская система является типичным случаем «большого правительства», а сам Сингапур часто называют «государством-нянькой» (Nanny State). Смысл в этой метафоре есть. Правительство Сингапура и в самом деле относится к населению как к детям. Которых нужно хорошо кормить, а иногда и баловать — но ни в коем случае не давать им слишком много воли. И, разумеется, самые важные решения должны принимать за них взрослые.

Сам Ли Куан Ю высказывался на эту тему более чем откровенно. В одном из поздних интервью он сказал: «Как бы вы ни начинали, какой бы открытой и меритократичной ни была система, по мере развития население расслаивается. Люди получают образование, способные поднимаются, они женятся на таких же хорошо образованных. В результате их дети, скорее всего, будут умнее, чем дети садовников. Я не хочу сказать, что все дети садовников или рабочих — никчемные люди. Иногда от двух серых лошадей появляется белый жеребенок, но это редкость. Если у вас две белые лошади, скорее появится белый жеребенок. Об этом редко говорят открыто, потому что те, кто не является белыми лошадьми, говорят: “Вы нас унижаете”. Но это факт. Если у вас белая кобыла, вы не захотите, чтобы с ней скрещивался никчемный жеребец. Тогда потомство будет плохое. Ваши умственные и эмоциональные возможности и все остальное на 70–80 процентов обусловлены генетически. Вам только нужно время созреть, и всё. От 20 до 30 процентов обусловлено воспитанием и образованием. Это жизнь».

Слова у Ли Куан Ю с делами не расходятся. Он предпринял меры, чтобы белый жеребец покрывал белую кобылку.

Достигший успеха азиатский мужчина чаще женился не на умной женщине, а на красивой и покорной. В результате к началу восьмидесятых только 30 % сингапурцев с высшим образованием были женаты на женщинах с высшим образованием. Две трети выпускниц университетов оставались незамужними. С другой стороны, низшие классы общества плодятся быстрее и охотнее, чем высшие.

Вечером 14 октября 1983 года, в выступлении по телевидению по поводу Национального праздника Сингапура, Ли Куан Ю сделал заявление, которое, по его же словам, «произвело эффект разорвавшейся бомбы». Он заявил, что у умных и образованных мужчин должны быть такие же жёны. Для решения этой проблемы были созданы особые брачные агентства. Первый было «Агентство социального развития» (АСР — Social Development Unit). Его задачей было организовать общение между интеллектуалами и интеллектуалками с целью создания семьи. Каковое поощрялось финансово: семьям интеллектуалов выдавался жилищный кредит, а в случае рождения четвёртого ребёнка — особые поощрения[172]. Второе агентство занимается людьми со средним образованием. Наконец, малограмотным женщинам тоже полагался бонус: стерилизация после рождения второго ребёнка в обмен на жилищные льготы… Вообще-то подобная практика называется евгеникой и в любом другом государстве тут же вызвала бы вой либеральной общественности по части «сегрегации», а то и «фашизма».

Но с маленьким успешным государством либералы почему-то не воюют (или воюют так, чтобы это ничему не мешало).

* * *

Теперь подведём итоги. Ли Куан Ю вместе со своей партией семь раз подряд побеждал на выборах. Он ушёл в отставку в 1990 году, побив мировой рекорд пребывания на премьерской должности. Однако у власти он остался — в качестве «старшего министра» в правительстве Го Чок Тонга, а потом — министром-наставником[173] в правительстве Ли Синь Луна, своего старшего сына[174]. По поводу этого последнего обстоятельства — «наследования престола» — сам Ли Куан Ю высказывался несколько нервно, настаивая на том, что его сын занял это место по праву.

В марте 1996 года Ли Куан Ю перенес операцию на сердце. Операция оказалась успешной. Архитектор сингапурского чуда успел застать XXI век и полюбоваться на его чудеса — и на успех сотворённого им чуда. Он умер 23 марта 2015 года.

Тем интереснее мнение тех, кого успех Сингапура не впечатлил.

Пожалуй, самым известным текстом, критикующим сингапурские порядки, является статья Уильяма Гибсона, знаменитого писателя-фантаста, основателя киберпанка, опубликованная в журнале Wired в 1993 году. Называлась она «Диснейленд со смертной казнью» — и эта фраза с тех пор стала самым известным негативным слоганом, описывающим сингапурские порядки.

Гибсона трудно обвинить в несовременности. Однако Сингапур вызвал у него ужас. Он описывал стерильную чистоту его улиц, отсутствие граффити на стенах домов, стандартный ассортимент магазинов, и общий дух уныния, фоном которого служат сообщения об очередных казнях коррупционеров и наркоторговцев. Гибсон пишет о стерильности города, об отсутствии в нём души. И о том, как он с облегчением ослабил узел галстука, когда его самолёт покинул воздушное пространство Сингапура.

Но что значат слова писателя по сравнению с оценками профессионалов, мировых политиков, делателей истории?

А они неизменно восторженны.

«Ли-это “одна из легендарных личностей Азии в XX и XXI веках. Он один из тех, кто помог дать старт азиатскому экономическому чуду”» — это сказал великий Барак Обама.

«На протяжении моей долгой жизни на государственной службе я встречался со многими умными и способными людьми. Но никто не производил большего впечатления, чем Ли Куан Ю» — а это Джордж Буш, 41-й президент США.

«Ли является умнейшим руководителем, каких, как полагаю, я когда-либо встречал» — это слова великого Тони Блэра.

«Работая на своем посту, я читала и анализировала каждую речь Ли. У него была способность проникать через туман пропаганды и высказываться с уникальной ясностью о проблемах нашего времени и путях их урегулирования. Он никогда не ошибался» — это сказала великая, величайшая Маргарет Тэтчер. А вообще — кто его только не нахваливал.

Здесь, наверное, должна быть какая-то мораль. Например: терпение и труд всё перетрут. Или: добродетель вознаграждается, если это правильная добродетель. Или… но, в общем, морали в этой истории тут хватит на всех.

Мне же пришло на ум вспомнить немного подзабытого сэра Раффлаза. Мы как-то мало внимания уделили его пребыванию в Лондоне. Вынужденный вернуться в 1824 году из жарких стран, он успел прославиться и в столице империи — как учёный-востоковед, знаток истории и культуры Юго-Восточной Азии, а также как зоолог. Именно он основал Лондонское зоологическое общество и — last not least — Лондонский зоопарк.

Англичане любят животных. Это многое объясняет.

Что значит быть русским сегодня?[175]

Как известно, у российского правительства имеется могучий асимметричный ответ на любые происки и выпады врагов. Что бы они ни делали, российское правительство может начать «бомбить Воронеж». И тем самыму страшить супостата так, что тот больше не осмелится тревожить покой обитателей Кремля. Другими словами — «бей своих, чтобы чужие боялись».

Сейчас, в связи с очередными успехами России на всех фронтах (от экономического до внешнеполитического), к этому испытанному средству прибегли снова. А именно — в очередной раз решили разбомбить… нет, не только Воронеж, а вообще всех русских. То есть в очередной раз объявили об отмене русского народа и строительстве из его останков «российской нации». И даже пригрозили разработать «закон о российской нации».

Комментировать это не имеет смысла. На моей памяти из русских всё время что-то делали — то есть резали их на куски и пытались сшить из этих кусков то «советский народ», то «россиян», то вот теперь «российскую нацию». Разумеется, именно из русских — все остальные шестьсот шестьдесят шесть народов России неизменно оставались самими собой. Никто не посмеет переделывать в «российскую нацию» священного чеченца, гордого татарина или свободолюбивого якута (каковые якуты, кстати, совсем недавно приняли конституционный закон, согласно которому Якутия — для якутов, а русские идут тундрой). Нет, переделывать собираются в очередной раз именно русский народ, который в его нынешнем виде власти не устраивает.

Они, впрочем, и не скрывают этого. Цель новых инициатив заявлена открыто — это очередное усиление «борьбы с русским экстремизмом», скорейшая «адаптация мигрантов», «преодоление этнических стереотипов» и всё такое прочее, сводящееся к унижению и уничтожению русского народа.

Возмущаться этим в очередной раз — смешно и глупо. Мы уже всё итак про россиянскую власть знаем. Которые не знают — те знать просто не хотят, сидят с закрытыми глазами и заткнутыми ушами и надеются, что их за это «не тронут». Разговаривать нужно и с такими, но орать в заткнутые уши надоедает. Поэтому сегодня я хочу поговорить с теми, у кого глаза и уши открыты.

Итак. После семидесяти лет советской власти и тридцати лет постсоветской (то есть той же советской, только в профиль) русский народ, когда-то один из величайших народов мира, находится перед угрозой уничтожения. У него нет собственности, у него нет власти даже в «своей» стране, у него очень скоро не будет даже эфемерного преимущества быть большинством: в Россию завозят чудовищное число мигрантов, которым передают все ресурсы, чтобы они тут размножились и заполонили страну, оставив русских на положении бесправного меньшинства. Одновременно с этим миллионы бывших русских были — как толкиеновские эльфы, мукой и колдовством превращённые в орков — обращены в «украинцев», которые русских готовы рвать зубами. В остальном же мире русских тоже не любят — иногда за действия российского правительства, иногда по старой памяти. Мы одни, нас мало, у нас нет друзей, а против нас — «ой, все». Включая немалую часть нашего же собственного народа: русские, пошедшие служить этой власти и превратившиеся в палачей своих собратьев. А таких очень много — начиная от омоновцев, разгонявших митинги русского протеста, и кончая чиновниками, реализующими очередные антирусские меры.

Что же делать тем, кто — вопреки всему этому — считает себя русским и хочет жить в русской стране?

Прежде всего нам, русским, нельзя предаваться отчаянию.

Отчаяние — состояние крайне неприятное, но исключительно удобное, так как оправдывает любое бездействие, которое иначе пришлось бы объяснять ленью и трусостью. Да, всё ОЧЕНЬ плохо. Но именно поэтому мы не можем позволить себе такую роскошь, как опущенные руки. К тому же: несмотря на чудовищное положение, мы, русские, до сих пор — хотя нас мучили сто лет — остаёмся большим народом, у нас есть великая культура в прошлом и неплохой образовательный и культурный уровень в настоящем, у нас было два блестящих столетия русской истории. У ирландцев, например, ничего такого не было: это маленький народ, который мучили с конца XII века. У них не сохранился даже родной язык. Но независимостиони всё-таки добились и своё ирландское национальное государство создали. Мы, в общем-то, не хуже ирландцев — разве что пьём меньше.

Второе — нам, русским, нужно заставить себя уважать.

Не бояться, нет. Наша власть как раз пытается запугивать русскими весь мир — как бешеными собаками, которых только она одна и удерживает на привязи, а то они «ка-ак бросятся». Но бешеных собак боятся, но не уважают. Русский человек не должен вести себя, как бешеная собака на привязи. Но всегда, во всех случаях защищать своё достоинство. В частности — никогда не соглашаться с тем, с чем он не согласен.

Вот самый простой пример. Русский не должен позволять другим (русским или нерусским, неважно) называть себя «россиянином» или прочими подобными словами. Услышав «но вы же россиянин» или «мы, россияне», нужно иметь мужество сказать «нет, я русский». Это не самые страшные слова. Вас за это не убьют, не посадят в тюрьму и очень вряд ли уволят с работы (если только вы не работаете в центре «Э» — хотя их сотрудники могут называть себя хоть горшками или крокозитропами, им можно). На вас могут косо посмотреть, это да. Но если вы настолько чувствительны, что не можете выдержать косого взгляда, то как вы собираетесь преуспеть в этой суровой жизни? На вопросы же «а что значит русский», «вы что, националист?» и т. п. следует так же спокойно отвечать: «то и значит, что русский, то и хочу сказать, националист я не больше, чем вы». А на вопрос «что вы хотите этим сказать» отвечайте — «правду хочу сказать, почему я должен лгать?» Этого вполне достаточно.

Точно так же, если при вас начинают поносить русский народ, его историю, судьбу, национальный характер и так далее — наберитесь смелости и скажите: «я русский, мне это слушать неприятно, не могли бы вы поговорить об этом не в моём присутствии?» На подначки и заявы «да мы сами русские», «да это же всё правда» и прочее в таком роде отвечайте: «вот свою правду обсуждайте, но без меня, я это воспринимаю как личное оскорбление». Будут продолжать — покиньте это общество. Потому что — вы уверены, что в таком обществе хотите жить? Уважающий себя человек не будет знаться слюдьми, которые ненавидят и презирают его народ. Потому что если он с ними согласен, то он предал свой народ и своих предков, а значит, уважения не заслуживает. А если не согласен и молчит (или хихикает вместе с ними) — значит, он слабенький, он боится, лжёт и пытается подлизаться к сильненьким. Что тоже не заслуживает никакого уважения.

У людей постарше, возможно, сейчас что-то щёлкнуло в голове. Да, совершенно верно. Это ведь нам уже предлагалось: говорить правду и неучаствовать в мерзостях, учиняемых властью и её клевретами. Предлагалось это в 1974 году Александром Солженицыным в его статье «Жить не полжи». Ни тогда, ни сейчас этот текст никто толком не прочёл — зато изобрели слово «неполживый» и прилагают его к нашим либералистам (лживым до мозга костей). Между тем Солженицын был не просто умным человеком (что отрицать трудно: дурака закопали бы), а единственным официально разрешённым на мировом уровне русским националистом. Говорил он достаточно умные и дельные вещи — кривым языком и с оглядкой, но послушать его в любом случае стоит. К тому же и времена сходные: тогда тоже был застой, маразм и мерзость запустения.

Что ещё нужно русским? Участвовать в русской жизни — и по возможности не участвовать в жизни нерусской. Первое важнее — но начинать нужно со второго. И — именно что «по возможности», потому что таких возможностей у нас мало. Но всё-таки. Например — увидев в телевизоре нерусские лица, особенно рассуждающие о русском народе, выключите телевизор, если вам нечем заняться — посмотрите хороший голливудский фильм или западный сериал, они безвредны. Главное — не участвуйте в пиршестве стервятников многонационалов, не слушайте их и не смотрите на них, не будьте их аудиторией… То же самое касается всех прочих их дел. Просто гнушайтесь этими людьми, как поганью. И при этом — старайтесь хоть немного, да поддержать русских людей. Например, увидели вы где-нибудь в интернете, как стая троллей-многонационалов клюёт какого-нибудь русского паренька — не пожалейте минутки, скажите выродкам, что вы о них думаете. Не нужно зависать и пререкаться, затратьте на это ровно минуту. Пусть им станет чуть-чуть хуже, а человек, на которого они напали, почувствует поддержку.

И как вывод: ищите своих. Русские сейчас как дети, потерявшие маму, тычутся туда, сюда, пытаются хоть где-нибудь найти помощь, совет, понимание или хотя бы участие и добрые слова для себя. Так вот: ничего этого нет и не будет. «Российская федерация» нам не мать, а злая мачеха. «Мамы нет». Мы одни. У нас есть только мы сами, причём сейчас каждый русский отделён от другого русского расстоянием почти космическим. Поэтому не пренебрегайте ни одним поводом встретиться, собраться, попасть в русское общество.

В защиту русского общества[176]

Полемика в чём-то похожа на теннис. Игрок обязан отбить мяч на ту сторону сетки — но так, чтобы другой игрок не смог его отбить. Отсюда всякие «кручёные удары» в теннисе и «распределённые тезисы» в полемических текстах.

Текст Сергея Сергеева в этом смысле — «кручёный». Состоит он из четырёх частей, связанных исключительно волей автора. Поэтому рассматривать их придётся по отдельности — и кроме того, ещё делать предположения, зачем он эти части соединил и что хотел этим сказать. Впрочем, последнее довольно понятно.

Итак. В первых строках своего письма Сергеев описывает существующее положение вещей. В России нет общества — как коллективного субъекта, настроенного на защиту составляющих его частей, то есть людей. Его нет, потому что все социальные группы и слои в этой стране полностью зависят от государства. Которое в любой момент может перекрыть кислород как социальному слою в целом (русские помнят, как в девяностые превращались в ничто целые социальны-естраты и слои — а их дедушки помнят, как людей вырезали целыми классами), так и каждому отдельному человеку. Все живут с подачек государства, абсолютно все, и все от него зависят целиком и полностью. В такой ситуации люди благодарны властям уже за то, что они их не трогают, не отбирают последнего и дают дышать. Власти к тому же дают ещё и объяснения всему этому мучительству — например, рассказывают сказки про врагов, которые окружили «расеюшку» и ради отражения агрессии которых «надо потерпеть». Все и терпят — не особенно веря пропаганде, но боясь за крохи своего жалкого довольства.

Всё это абсолютно, тысячепроцентно справедливо. Автор даже смягчил реальность — о чём у нас ещё будет случай поговорить. Верно и указание на то, что корни ситуации — в советском красном терроре, который как начался в 1917-м (а на самом деле раньше — к красному террору нужно причислить и тот левый террор 1886–1917 годов, который стоил России десятки тысяч жизней её лучших людей). Тут и спорить-то нечего.

Однако Сергеев на этом не останавливается. Он начинает искать корни зла в дореволюционном прошлом и доказывает — точнее, пытается доказать, — что аналогичное положение вещей (бесправное и безгласное общество и абсолютная самодержавная власть) существовало и до 1917 года — ну или хотя бы до 1905-го (потому что незамечать существование Думы, свободной прессы и великого множества общественных организаций после этой даты невозможно).

Доказательством истинности этого мнения для Сергеева служит, насколько я понимаю, тогдашняя публицистика. Как он выражается, «сетования на отсутствие русского общества были общим местом задолго до 1917 г.». В качестве аргумента он приводит слова «генерала и яркого публициста» Ростислава Андреевича Фадеева, который в 1874 году писал о том, как жалко и бессвязно русское общество и как нехорош «склад русского человека», который-де «равнодушен ко всякому общественному делу». «Государство, населенное восемьюдесятью миллионами бессвязных единиц, представляет для общественной деятельности не более силы, чем сколько её заключается в каждой отдельной единице…»

Сказано сильно и с чувством; однако тут стоит указать, кто это говорит.

Фадеев был и в самом деле замечательным человеком, генералом, воевавшим на Кавказе и с турками, авантюристом, наследившим в Египте и на Балканах, замечательным публицистом и, last not least, последовательным панславистом, сторонником собирания всех славянских народов под русским крылом. Однако при всём при том он считался — и был — реакционером, последовательным защитником сословного общества и прав дворянства. Всё, что он писал про общество, относилось именно к дворянскому обществу. Прогрессивные публицисты считали Фадеева своим противником, а его проекты создания русского общества из цензового дворянства — «правительственной программой». Стоит также упомянуть, что Фадеев был отъявленным англофилом, буквально поклоняющимся британским порядкам, где «лорды и джентльмены» в белых перчатках управляют мировой империей. Если он на что и сетовал в России по-настоящему — так это на отсутствие британских специальных сообществ, без которых джентльмены были бы куда как менее успешны. Слова у Фадеева не расходилась с делами: он принял самое активное участие в создании первой русской «серьёзной организации джентльменов» — знаменитой «Священной Дружины».

К чему я всё это рассказываю? К тому, что мнение Фадеева — это несреднестатистическое мнение тогдашней публики. Это мнение очень особенного человека. С мировоззрением цельным, и даже, может быть, очень правильным (всякий англофил близок к истине). Но по тогдашним представлениям, оригинальным и нетипичным. С тем же успехом можно было бы ссылаться, скажем, на Леонтьева, выдавая его весьма нестандартные мнения за общие места.

Впрочем, я думаю, что стенания по поводу неорганизованности и атомизированности русского общества можно найти не только у Фадеева. Однако литературная полемика ведь дело такое: порывшись в старых газетах, чего только не найдёшь. Например, в 1862 году в газете «Современная летопись» (№ 17) была опубликована статья другого реакционера, публициста В. Д. Скарятина, произведшая много шума.

Называлась она «О табунных и некоторых других свойствах русского человека», где автор обвинял русских в чрезвычайной «стадности» — дескать, русский человек готов вписаться влюбую движуху, даже во вред себе, вместо того, чтобы тихо и скромно исполнять начальские указания… Прогрессивные силы опус Скарятина высмеивали долго и старательно.

Я же лишь замечу, что ссылки на публицистов — не самый лучший способ установления истины. Я сам публицист, я гарантирую это.

Поэтому предлагаю не ссылаться ни на какую публицистику, а посмотреть на факты.

Для начала. В современной России не существует вообще никаких дееспособных органов самоуправления на сколь угодно низком уровне. Люди вообще не имеют никакого опыта не то что отстаивания, но даже публичного выражения своих интересов, даже самых крошечных и ничтожных. У людей отсутствуют самые базовые навыки — например, выступать на собрании, где решается хоть сколько-нибудь важный вопрос и имеются оппоненты. О каком русском обществе можно говорить, если девяносто девять процентов населения — немтыри, корчащиеся безъязыко? Люди, которые не умеют два слова связать, боятся любого окрика — или, наоборот, изъясняющиеся исключительно матом?

А что в дореволюционной России?

Там все слои населения — буквально все, за исключением полных маргиналов — имели опыт самоуправления и отстаивания интересов. Начиная с самого низа: пресловутая крестьянская община (о которой можно сказать очень мало хорошего) являлась-таки ячейкой крестьянского самоуправления. Крестьяне худо-бедно, но выбирали старост, осуществляли суд по мелким делам и т. п. Это, конечно, по современным раскладам кошкины слёзки — однако и не вовсе ничто.

Далее, существовали земские учреждения, роль которых постепенно росла. Земства занимались дорогами, больницами, школами, то есть «социалкой» и административно-хозяйственными делами. Однако могли, например, взымать налоги — а это уже серьёзно.

Далее. Прежде чем защищать коллективные интересы, хорошо бы иметь опыт успешной защиты своих интересов. В этом смысле школа самоуправления — суд. Разумеется, не всякий, а честный, хотя бы относительно. Где имеет смысл защищать себя словами — или нанять адвоката, который будет не «заносить судейским», а именно что отмазывать с помощью слов.

В России того времени была не идеальная судебная система, но на хорошем европейском уровне. Упорядочение законодательной системы имело место при Николае I, с 1864 года и по 1917-й действовал суд присяжных. Существовала и адвокатура, давшая несколько гениальных адвокатов, чьи речи мы перечитываем до сих пор. В обществе, состоящем из «служилого народа», покорно принимающего волю начальства, это было бы невозможно.

Что касается политики. Российский суд вообще и суд присяжных в частности запятнал себя преступным оправданием Веры Засулич, убийцы генерала Трепова. Однако этот же случай демонстрирует силу тогдашнего общественного мнения. Я сомневаюсь, что аналогичный случай мог бы иметь место в тогдашней Германии или Австро-Венгрии[177], где «служилый дух» был, пожалуй, выражен сильнее и ярче, чем в России.

Вывод. Русские люди разных сословий владели инструментарием демократии — причём лично, на практике. Они его успешно применяли, в т. ч. и против властей.

На чём это было основано? На том, что в дореволюционной России было развито сословное сознание и внутрицеховая солидарность. Чего сейчас нет совсем.

В качестве примера возьмём классическую тему — студенческие волнения. Ради иллюстрации приведу такой пример, как студенческая забастовка в Московском университете 1911 года. Студенты тогда перешли все границы пристойного и фактически сорвали учебный процесс. Правительство — точнее, министр просвещения — пошло на крайнюю меру: в университет прислали полицейский отряд. Но тут оскорбились почтенные профессора. Дело в том, что к тому времени российские университеты обладали автономией. Появление городской полиции было воспринято в штыки. Ректор, помощник ректора и проректор университета подали прошения об отставке. 1 февраля 1911 года министр народного просвещения отставку демонстративно принял. Его можно понять: он считал, что защищает учёных от хулиганов. Раздражённый и обиженный, он запретил уволившимся заниматься преподавательской и иной деятельностью в университете. В знак солидарности с уволенными из университета ушла целая толпа преподавателей.

О чём эта история? О том, что русское общество — хотя бы фрагментарно, но:

— существовало,

— представляло из себя организованную силу,

— могло мобилизоваться и подвигнуть конкретных людей на действия, достаточно болезненные для них самих — просто из чувства солидарности.

При этом стоит отметить: легальных инструментов воздействия на политический процесс у тогдашнего русского общества существенно недоставало. Это служило источником постоянного раздражения. Уже сам этот факт — что русское общество тяготилось своим бесправием — противоречит сергеевской концепции. Сформировавшийся «служилый народ» не должен был бы ощущать недовольство своим положением. Скажем, турки иногда бунтовали против турецких правителей — но не против турецкого способа правления. В России общество хотело именно структурных реформ: Конституции, представительства, парламента и т. и.

В общем, мы констатируем: несмотря на то что «царская» власть, конечно же, предпочла бы иметь дело со «служилым народом», она на практике имела дело с обществом, желающим и требующим прав и свобод, и во многом преуспевшим. Общества, находившиеся в XIX веке в сходной ситуации — например, обломки Австро-Венгрии — сейчас сумели стать нормальными демократиями. России чудовищно не повезло с тем, что власть в ней захватили упыри, которые до сих пор в ней и правят. Но это совсем другая история. Как показывает практика, коммунистическое правление везде выглядит примерно одинаково. Достаточно посмотреть на Северную и Южную Корею, чтобы в этом убедиться.

Но вернёмся к разбираемой статье. Далее Сергеев погружается в совсем уж далёкое прошлое, в историю Земских соборов — и цитирует дореволюционного юриста и философа Чичерина, который утверждает, что «на земских соборах нет и помина о политических правах. Ещё менее допускается их вмешательство в государственное управление, на что западные чины постоянно заявляли притязание. Характер земских соборов остается чисто совещательным. Они созываются правительством, когда оно нуждается в совете по известному делу». Я не знаток документов соборов, зато я знаю, что сей потомок Цицерона[178] всячески обосновывал решающую роль государства в русской истории, так что он здесь лицо заинтересованное. Думаю, существуют и другие авторы, которые воспринимают документы соборов иначе. Что касается чинов, заявляющих притязания на власть, их хватало и в русской истории. Сам Сергеев упоминает «соборное правление» при Михаиле Фёдоровиче. Можно вспомнить и «верховников» при Екатерине I и историю с «кондициями».

Я решительно отказываюсь разбираться с домонгольскими временами — и готов заранее согласиться с Сергеевым, что существовавшие тогда институты не оказали влияния на современное положение вещей. Вместо этого я вернусь именно к нему, к нашей грустной действительности.

Сергей Сергеев, описывая жалкое положение русского общества, не сгущал краски. Напротив, он не сказал целый ряд фундаментально важных вещей, которые как раз и объясняют пассивность и боязливость современных русских.

Сергеев упоминает о том, что власть осуществляет, по сути дела, террор против русского общества. Но он не говорит о том, ДО КАКИХ ПРЕДЕЛОВ доходит этот террор.

Возьмём такую тему, как личная самооборона. В дореволюционной России право на таковую не подвергалось не малейшему сомнению. Стоит напомнить, что население Империи было вооружено, причём не существовало никаких ограничений на приобретение и хранение оружия. Это касалось даже беднейшего крестьянства. А.Н. Энгельгардт в своих прославленных «Письмах из деревни»[179] упоминает старинные ружья, находящиеся в собственности крестьян. Что до «чистой публики», то не существовало никаких ограничений на приобретение оружия. Дела о самообороне неизменно решались в пользу обороняющегося.

В современной России успешная самооборона практически во всех случаях влечёт за собой уголовное дело и тюремное заключение для оборонявшегося. Полиция и государство систематически карают тех, кто пытается защищать свою жизнь (не говоря уже об имуществе). Государство защищает преступников и карает жертву за несогласие быть жертвой. Знаменитая сейчас фраза «когда убьют, тогда и приедем»[180]является стандартом отношения к подобным ситуациям. Ничего похожего не существует нигде в мире.

Как это объяснить? Очень просто. Власть пытается подавить у людей любой позыв к сопротивлению насилию, вплоть до отключения чувства самосохранения. Даже сопротивление убийце обязательно карается. О какой защите своих интересов может идти речь, когда людям не дозволяется защищать даже собственную жизнь?

И второе.

Власть непрерывно клевещет и издевается над русскими. В самом буквальном смысле: выставляя их недоумками, кретинами, неполноценными. Убеждая в этом прежде всего самих же русских. Это делается уже сто лет подряд (а вообще-то столетия, учитывая традиции европейской русофобии), причём систематически.

Вот недавно вылез один кончик этой грандиозной работы.

Студентка МГУ Наталья Командина сообщила на своей странице в Facebook о намерении обратиться в суд в связи с фальшивым опросом, якобы проведенным федеральным телеканалом. Девушка утверждает, что в декабре прошлого года к ней подошли люди, назвавшие себя представителями Первого канала, и предложили принять участие в опросе, где задавали ей и её подруге вопросы на культурные темы. Позже девушка нашла ролик с опросом на канале YouTube, где, по её словам, сюжет был смонтирован некорректно.

По словам Командиной, авторы отредактировали исходные интервью и смонтировали их так, чтобы показать, что респонденты не знают ответов. «Продолжаю первые строки из “Евгения Онегина”: вторая строка, которую я назвала правильно, вырезана, третью подзабыла, четвертую переделала в шутку. На вопрос “Кто автор ‘Бесов’?” я поразительным образом не смогла дать ответа, и только мычала и повторяла “Ой-ой, сейчас, э-м-м”. Эта часть была вырезана и вставлена из другого ответа», — утверждает девушка. При этом она отмечает, что видео использовалось на встрече блогеров с министром культуры Владимиром Мединским как пример «необразованности молодого поколения».

На Первом канале заявили, что не заказывали съёмки опроса о русской культуре. «Первый канал не имеет к этому ролику никакого отношения. Мы его не заказывали, не показывали и не снимали», — сообщила ТАСС директор дирекции общественных связей Первого канала Лариса Крымова. В компании «Красный квадрат», которая снимает программы для Первого канала и «России 1», пока не комментировали заявления студентки МГУ о монтаже видео.

Российский политолог Екатерина Шульман прокомментировала этот инцидент в своём блоге в Facebook. «Дорогие товарищи, надо понимать, что это целая индустрия, и с её продукцией мы сталкиваемся каждый день. И благородный армянин, кормящий бесплатным хлебом неблагодарных русских дебилов, и “Шокирующий эксперимент: никто не помог упавшему на улице человеку!” — всё это оттуда… Ничто так хорошо не продается в России, как русофобия (что само по себе и не ново). Но важно помнить, что есть только одна инстанция, заинтересованная в изготовлении и распространении такого типа контента, и это государство».

Возможно, вы только что прочитали самый важный текст по русской истории. Потому что из него видно: власть сознательно формирует у русских антирусский комплекс. Нам «доказательно объясняют», какие мы невежды, скоты, мерзкие твари.

Почему? Потому что это работает на разрушение доверия между людьми и возникновение самоненависти. Русские должны верить в то, что они неполноценный народ, не способный к свободе. На это работает огромный государственный аппарат.

Интересно, что люди это уже начали осознавать. Вот что пишет по этому поводу одна из комментаторов: «Так ведь миф о народе-гитлере и (Правительстве. — К.К.) единственном европейце — на нём у нас всё и держится, ну или, во всяком случае, это одна из несущих конструкций. Только диктатура может защитить вас, маленькая колония цивилизованных людей, от окружающих вас диких варваров (причём каждый должен считать цивилизованным себя, а варварами всех остальных). Поэтому такие пугалки выгодны».

И опять же. От внутривенно вводимых доз идеологии помогает старый антидот — факты.

Совсем недавно случился террористический акт в питерском метро. И что интересно: в возникшей ситуации петербуржцы стали вести себя как достаточно солидарное и готовое на жертвы общество. Кто-то подвозил людей до дома, кто-то выставлял бесплатный кофе мёрзнущим на улице людям, и так далее. Людей никто не организовывал: это было именно что естественное поведение. Свидетельствующее о достаточно высоком уровне самоорганизации и солидарности.

В общем и целом. Я считаю теорию «служилого народа», который с пятнадцатого века сформировался как «особая в европейско-христианском контексте этнополитическая общность», ложной. Я думаю, мы — замученный и затерроризированный, но в целом здоровый народ, всё несчастье которого состоит в том, что над нами однажды взяли верх настоящие дьяволы, коммунисты, которые до сих пор нами и правят. Эти черти очень умны и хитры, в их распоряжении огромные ресурсы, они могут почти всё. Но дело именно в этом, а не в событиях пятнадцатого века.

И наконец, я отвечу на вопрос автора — «каким путём служилый народ может превратиться в демократическую нацию?» Опять же, опираясь на факты.

Есть такая страна — Монголия. Она была известна многими интересными свойствами, но вот родиной демократии её никто никогда не называл. Скорее, это был символ «азиатчины» в самом худшем смысле слова. Однако в девяностые годы о ней немного подзабыли. И за очень короткий срок монголы сумели построить великолепную демократическую систему, с многопартийностью, честными выборамии т. и.

Почему у них получилось? Думаю, тут сошлось много разных факторов. Но один я указать могу: монголы не-рефлексировали над своим образом «образцовых азиатов» и не интересовались, что у них там было в десятом веке. Они плюнули на историзм, на глобальное время, на свои необразцовые гены, вообще на всё. Они просто сделали как им удобно — и оказалось, что это демократия.

Чего я и нам всем желаю.

Похвала косоворотке[181]

То, что вы сейчас читаете — это что-то вроде заметок на полях статьи «Что нужно сделать для возрождения русского национального движения» публициста Егора Погрома, опубликованной на сайте «Спутник и Погром».

К сожалению, этот сайт на территории Российской Федерации заблокирован Роскомнадзором. Наверное, для блокировки были основательные причины, о которых не мне судить. Однако же прочитать этот текст, не нарушая закона, граждане РФ не смогут. Я её тоже не читал — мне вкратце пересказал содержание один добрый самаритянин. Теперь я перескажу этот пересказ читателям. И да простит меня автор, если я чего напутаю.

Итак. В настоящее время русское движение переживает не лучшие времена. Все политические организации разгромлены властями, русские СМИ разогнаны, люди деморализованы. Тем не менее запрос на русскую тему не исчез. Тем, кто хочет принять участие в его возрождении, Егор Погром даёт добрый совет.

Конкретно: он предлагает создавать русские неполитические структуры, ориентированные на получение прибыли («генерацию денежного потока»). Это может быть малый бизнес (какой-нибудь шиномонтаж, например), НКО, бизнес с социальной составляющей, образовательный или медийный проект. Структуры эти должны быть неполитическими и безо всякого «экстремизма». Однако состоять они должны из русских националистов или просто русских людей, настроенных нейтрально или благожелательно к русской теме. А дальше — пахать и пахать, одновременно заражая национальной идеей хотя бы свой маленький коллектив. Старательно избегая всего, что может стать основанием для преследований со стороны государства и его структур — таких, как ЦПЭ[182]. В заключение Егор добавляет, что только долгий упорный труд спасёт русский народ в целом и русское движение в частности. «Вот как-то так».

Сразу скажу: всё это совершенно правильно. Более того: об открытии собственных бизнес-структур, с которых капали бы какие-то денежки, активисты русского движения мечтали ещё в прошлом тысячелетии. Нельзя даже сказать, что они ничего не делали. Попытки открыть пекарню, авторемонтную мастерскую или собственное издательство предпринимались неоднократно. Некоторые такие структуры существовали довольно долго. Однако, как это ни печально, особенного вклада в русское дело они не внесли — ни материального, ни духовного. С другой стороны, Егор прав в том, что все чисто политические объединения — обычно безденежные, функционирующие на голом энтузиазме или за счёт спонсорской помощи — тоже пользы Отечеству не принесли. А только лишние звёздочки на погоны полицейским начальникам.

Это не значит, что всё, что делают русские активисты, тщетно. Тот же «Спутник и Погром» был крайне успешным проектом. Или, скажем, издательство «Чёрная Сотня» — слава Богу, живое. Но даже «если что»: выпущенные им книжки будут стоять на полках, а название — жить в умах. Или вот, скажем, какие-нибудь «Русские пробежки» — их пришлось давить много лет подряд, упорно и нездравоосмысленно. Раздавили, но люди до сих пор помнят, что «это было здорово».

Что объединяет все более-менее успешные русские проекты? Пожалуй, одно. Все они в той или иной степени работали (или работают) на русскую национальную субкультуру. Которой русским националистам сейчас остро не хватает.

1

Слово «субкультурщина» в среде русских националистов образца десятых годов было и остаётся ругательным. Это связано с родовой травмой русского движения — а именно, его рождения из «правой тусовки».

Тут придётся остановиться. Никакой единой «правой тусы» в России никогда не было. Существовал рыхлый конгломерат движений, групп и отдельных людей, которых в «правые» заносила правящая либеральная туса (всегда остававшаяся единой, монолитной и ресурсно-обеспеченной, несмотря на мелкую грызню внутри).

Очень условно «правых» времён 1990-2010-х можно было разделить на три потока. А именно: молодёжные правые субкультуры (высшим выражением которых стали русские скинхэды), русские старопатриоты («красно-коричневые», как обозвали их сторонники Ельцина в 1993-м), и, наконец, «политические националисты» — то есть участники первых проектов оформления русского движения в политическую силу. Были также попытки объединения — например, РНЕ в её классическую эпоху можно было отнести и к первым, и ко вторым, и к третьим. Однако, в общем и целом, эти три потока не слились в нечто единое. Почему — см. ниже.

Начнём наш обзор с «правой молодёжи».

2

Русское скинхедство возникло как подражание западной (как правило, англоязычной) молодёжной субкультуре. Уже обустроенной, оформленной, со своей символикой, этикой и практикой. Бритоголовые парни в чёрном, в тяжёлых ботинках Dr. Martens, лупящие почём зря всяких цунарефов, тогда выглядели круто. Что соответствовало духу времени.

Первые скины появились в России в начале девяностых. Как говорят люди знающие, их запустили на орбиту гебешники и менты — чтобы иметь повод пугать обывателя русскими фашистами. Кто знает, кто знает. Однако образ скина оказался привлекательным, а идея «бить хачей» — востребована. Движение начало развиваться. Примерно с середины девяностых шёл рост рядов: от сотен к тысячам. Появились скин-издания (с характерными названиями типа «Уличный боец»[183] или «Отвёртка»[184]). Родились собственные музыкальные группы. Самый известная из них — «Коловрат» — существует до сих пор. В отличие от самих скинов: когда сверху была дана команда «давить нациков» и начались многонациональные истерики, скинов начали отлавливать и сажать на большие срока. Кто остался на свободе — те прижукнулись и теперь ходят тихо, боясь собственных татуировок.

Как я уже написал выше, многие считают, что скинхедское движение с самого момента зарождения контролировалось российскими спецслужбами и полицией — что и позволило полностью его свернуть, когда вышел соответствующий приказ. Это мы оставим в стороне. Так как и помимо этого у скинхедского движения были врождённые свойства, не позволившие ему стать началом сколько-нибудь широкого национального движения.

Все они касались именно свойств субкультуры.

Во-первых, для вхождения в эту субкультуру нужно было соответствовать довольно серьёзным требованиям. А именно — быть молодым, физически крепким и морально готовым бить морды (а также попадать в ментовку).

Из первого вытекало второе. Субкультура была рассчитана не на то, что общество будет усваивать её ценности — а на конфликт с этим самым обществом. Грубо говоря: родители сына-скинхеда и его собственная супруга (если была) в подавляющем большинстве случаев скина не одобряли (и это ещё мягко сказано). А уж о том, чтобы самим податься в скины, и речи быть не могло.

Из этого следовало третье: «скинхедство» было явлением временным, рано или поздно скинхэд уходил из движа — кто по возрасту, кто «просто умнел». Иногда поддерживая контакты с бывшими соратниками, иногда нет. Но, в общем и целом, это было явление молодёжное.

И наконец — главное. Ничего национально-русского у скинов не было. Начиная с атрибутики и кончая символикой и музыкой.

Впрочем, именно иностранное происхождение скинхедов работало им в плюс: всё западное и особенно англосаксонское пользуется в России громадным пиететом. Но если говорить о надеждах на то, что это перерастёт в «нацдвижение» — то увы.

3

Параллельно этому в России долгое время существовали «патриотические организации». Ну то есть те самые «красно-коричневые».

Самой известной из них был «Национально-патриотический фронт “Память”» и его многочисленные клоны и ответвления. Опять же — в соответствующей литературе стало общим местом то, что организация была создана и курировалась КГБ-ФСБ, а основной целью её существования было запугивание обывателя — русского и особенно еврейского — «русским фашизмом». В самом деле, «русская алия» ранних девяностых была вызвана, помимо всего прочего, массовым ожиданием погромов.

Помимо «Памяти» существовало большое количество разных организаций той же примерно направленности. С узнаваемыми по стилю названиями типа «Всемирный русский собор», «Держава», «Народная национальная партия» и т. п.

Из них до наших дней дожил бабуринский «Российский общенародный союз». Но большинство просто развалилось. Самые стойкие дожили до того времени, когда начались серьёзные государственные репрессии — как, например, РОНС[185](каковая, кстати, была одной из самых трезвых и разумных организаций этого толка).

Вокруг этих объединений и внутри них тоже сложилась субкультура. И тоже вполне узнаваемая. Её можно описать тремя словами: «водка, антисемитизм, сталинизм/монархизм». Это последнее многие почему-то называли «православием».

Соответственно, типичный участник такого рода организации выглядел так: потёртый мужичок средних лет или старше, в подпитии рассуждающий о том, как всевеликий Сталин в тридцать седьмом побил евреев.

Алкоголизм патриотической публики имел советское происхождение. Соответствующие инстанции вообще поощряли русский алкоголизм, и именно водочный. Во-первых, «пьющий человек» слаб и болтлив, вся его энергия уходит в пьяные разговоры. Во-вторых, водка — пойло позорное хотя бы потому, что она не имеет вкуса и является продуктом химической промышленности. Начальство попивало коньячок, нерусские инородцы — качественные напитки местного производства. На этом фоне демонстративная трезвость тех же скинов, которым водку заменял спортзал [186], выглядела куда привлекательнее.

О советско-российском антисемитизме я уже писал, повторяться не буду. Коротко говоря — антисемитизм в нашем местном изводе нужен не для того, чтобы противостоять евреям, а для того, чтобы внушить его адептам чувство абсолютного бессилия перед евреями, страх перед их сверхчеловеческими возможностями, а также боязнь хоть в чём-то им уподобиться (особенно по части эффективности, оборотистости и т. п. качеств). Кроме того, антисемитизм способствует постоянному выискиванию замаскированных евреев в собственной среде, с понятными последствиями.

Третьим пунктом шёл советизм в его наиболее мерзком сталинском изводе. К счастью, этим страдали не все. Например, в ту пору было довольно много монархистов. Но монархисты это были сталинско-советские. То есть это были поклонники тех царей, которых демонстративно любила советская власть — Ивана Грозного и Петра Первого. Причём любили они их прямо по советским учебникам: Ивана Грозного за опричинину и садизм, Петра Первого — что он ломал русских через колено, внедряя «просвещение». Впрочем, некоторые демонстративно почитали Николая Второго как святого, но в первом же разговоре на эту тему обычно признавались, что почитают его только как жертву большевиков, а так-то считают «николашку» слюнтяем и хлюпиком. И, разумеется, православие всей этой публики в большинстве случаев сводилось к воспроизведению рассказов о том, как Сталин по благословению тайных старцев-молитвенников выиграл Великую Отечественную войну.

В отличие от скинхедов, бравших новизной и иностранным шиком, эти опознавались национальным большинством как свои-родные. Однако отношение к ним было несерьёзное — по той же причине. Что касается атрибутики, у них её всего-то и было, что перхоть и залысины.

Тем не менее даже эти карикатурные объединения могли бы стать заметной силой. Поэтому государство предприняло специальные меры. А именно — была создана ЛДПР, которая и стянула на себя почти весь электорат подобных организаций. Поскольку предлагала тот же самый идейноэстетический продукт, но в максимально концентрированном виде. Что может быть убедительнее карикатуры?

4

Первой более-менее полноценной русской политической организацией была Русское Национальное Единство (РНЕ)[187]. На пике популярности у этой организации были тысячи действительных членов и множество симпатизантов. Оно породило определённую субкультуру, обломки которой пережили саму организацию (например, обращение «соратники», популярное в национальной среде, как минимум, до 2014 года).

История РНЕ достаточно известна, чтобы описывать её в подробностях. Вкратце напомним вехи. Оно возникло в 1990 году благодаря энергии и харизме Александра Баркашова[188], бывшего члена «Памяти», исключённого лично Васильевым. Организация была нацелена на силовые действия, которые в реальности возможны только при слабости или попустительстве властей. Власть в СССР — РФ никогда не давала слабину (хотя часто изображала нечто подобное) и никогда не попустительствовала никому, кроме собственных структур. РНЕ[189] могла бы вырасти в значительную силу, но отрастающие крылья ей регулярно отрезали.

Политическая платформа РНЕ[190] — и, что ещё важнее, её внутренняя субкультура — представляла собой попытку наложить «скинхедство» на психологию и мировоззрение взрослых людей. Попытка была небезуспешной, но получилось что-то вроде «фашизма» (который — настоящий, аутентичный — в значительной мере и был попыткой прививки «молодёжности» взрослым людям, трансляцией молодёжных ценностей тридцати- и сорокалетним[191]). Баркашов это вполне осознавал — и носил нарукавную повязку со «славянской свастикой». Выглядящей достаточно узнаваемо, чтобы её сразу опознать — и достаточно замаскированно, чтобы воспринимать эту маскировку как признание собственной слабости[192]. Всё остальное «авторитарно-фашистское», что предлагало РНЕ, выглядело примерно так же: не вызывая настоящего страха, пробуждало опасения. Постоянные же попытки Баркашова примазаться к власти — он регулярно поддерживал то Ельцина, то Путина — вызвали раскол уже в рядах самых преданных соратников. Демонстративное ультраправославие — доля которого в идеологии движения увеличивалась от года к году — тоже оттолкнуло часть людей. Всё кончилось тем, что Баркашов в 2005 году принял монашеский постриг, а организация распалась на мелкие осколки, потихоньку растворившиеся в окружающей среде.

В том же 2005 году заявило о себе Движение Против Нелегальной Иммиграции[193],[194]. Эта организация была замечательна тем, что — впервые за всё время существования русского движения — публике была предложена реальная политическая повестка: борьба с миграцией (то есть с замещением русского населения азиатами, если уж называть вещи своими именами). Организация была настолько успешна, что по ней пришлось бить из главного калибра — то есть запрещать официально.

Однако с точки зрения национального стиля ДПНИ ничем себя не проявило. Всячески дистанцируясь от скинов, старо-патриотов, баркашовцев и т. п., она сделала ставку на то, что её члены вообще ничем не выделялись — разве что некоторые носили значки на лацкане пиджака. Символика организации тоже была нейтральной — даже её символ был перекрашенной копией дорожного знака 3.27 «остановка запрещена»[195]. На тот момент это было, наверное, правильным решением. Организации, имеющей политические амбиции в легальном поле, не нужно слишком выделяться.

О других организациях — например, о «Славянском Союзе»[196] или «Северном Братстве»[197] — я говорить не буду. Не потому, что они не сыграли своей роли в истории движения, а потому, что с точки зрения поддерживаемых ими субкультур это было что-то вроде РНЕ[198], только попроще. Например, символика того же «СС» была тоже «криптоашистской»: название и флаг со стилизованной свастикой как бы намекали. «Северное братство»[199], отделившееся от ДПНИ, экспериментировало с языческой символикой. Всё это смотрелось так же, как и у РНЕ[200]: не слишком страшно, но достаточно стрёмно, чтобы обыватель одобрил репрессивные меры против «этих фашистов и экстремистов».

По ходу дела сложилась и общенационалистическая символика. Например, все — или почти все — русские националисты использовали в качестве символа чёрно-жёлто-белый «имперский» флаг. Был популярен лозунг «Слава России» — увы, теперь он полностью забыт из-за украинского «Слава Украине». Но в любом случае: это была именно политическая символика.

5

Оставим, однако, политику. Потому что политика — дело важное, но заниматься ей может только меньшинство. Хотя бы из-за того, что это и рискованно, и малоприбыльно. Активист — это человек редкий. И чтобы дело делалось, на одного активиста должно приходиться десяток активно сочувствующих, а на каждого сочувствующего — десяток симпатизантов, которые способны оказать ему хотя бы моральную поддержку.

Русскому движению всегда не хватало именно этого — поддержки и симпатий. Русские обыватели вели себя как аморфная масса, которая не способна не то что на реальную помощь движению, но и на банальное выражение симпатий.

Связано это не только с тем, что «русские глупы и запуганы». Нойс тем, что в русской среде совершенно отсутствовала такая фигура, как национально-сознательный обыватель.

Чтобы понять, что я имею в виду, напомню кое-что из украинского опыта. До конца восьмидесятых годов пламенно украинствовать было достаточно сложно и опасно. Однако на Украине — особенно на Западе — существовал слой людей, которые демонстративно говорили на украинском языке, носили вышиванки, ели украинскую еду (и всячески расхваливали её), справляли украинские праздники, а ко всему «москальскому» демонстрировали презрительное неприятие. Советские законы они при этом не нарушали, открытым национализмом не занимались — просто «всем своим видом» показывали, что они именно украинцы, а не кто-нибудь ещё. И когда украинский национализм разрешили, он пошёл в быстрый рост именно потому, что такие люди были.

То же самое можно сказать о любом советском народе. Везде были люди, настаивавшие на своей национальной идентичности — без лишних слов, просто демонстрацией себя и своего образа жизни. Который имел явные черты субкультурности, но именно этим и был привлекателен.

В РСФСР некоторым подобием этого было сообщество православных верующих. В условиях полузапрета на религию крестик на шее, невступление в комсомол и регулярное участие в пасхальном крёстном ходе (и это когда по телевизору крутили «Мелодии и ритмы зарубежной эстрады»[201]) создавали особое ощущение общности — не только конфессиональной, но и национальной. Именно люди, воцерковлённые в брежневские времена, были одними из основных потребителей и распространителей «правого» самиздата — например, поздних книг Солженицына[202]. Увы, ныне церковность в её политическом измерении выродилась в нечто такое, о чём мне и писать-то не хочется. Почему так получилось — вопрос интересный, но отдельный.

Итак, возникает вопрос. Что я имею в виду. За последние двадцать лет сложился слой людей, готовых и желающих демонстрировать свою принадлежность к русскому народу. Но не настолько, чтобы участвовать в запрещённой или полузапрещённой политике, выходить на какие-то протестные мероприятия или даже финансировать политических активистов. Они хотят как-то показывать — себе и другим — что они русские, а не «многонациональные россияне». При этом заниматься радикальной политической деятельностью они не готовы. И потому, что это страшно (власть и в самом деле лютует), и потому, что не с кем (большинство русских организаций или разогнаны, или бездействуют), и потому, что просто не видят в этом смысла. Этим людям нужна легальная, безопасная, спокойная, но вполне однозначная русская самоидентификация. Если угодно — обывательская русскость.

В русском движении к таким людям всегда относились без интереса. Как сказал мне в своё время один русский активист: «Зачем нам какие-то пассажиры? Нам нужны бойцы!» Сейчас человек в русском национализме разочаровался и ушёл в частную жизнь, так что не буду называть его по имени. Скажу только, что высказанное им воззрение в той или иной мере разделяли очень многие.

По прошествии времени я могу сказать, что это была ошибка. Отсутствие сложившегося слоя сознательных русских обывателей и соответствующей субкультуры (да-да, именно субкультуры) принесло русскому движению только вред.

Однако же. Для того чтобы такой слой сложился, нужна приемлемая для масс русская субкультура. Которую, разумеется, русские активисты должны продвигать — прежде всего собственным примером.

6

Любой народ, даже самый забитый и денационализированный, имеет свои бытовые привычки, обычаи, особенности поведения и так далее. Но в случае забитости и денационализации относится ко всему этому равнодушно, а то и отрицательно, как к признаку «отсталости». Соответственно, чужая культура воспринималась как носительница более высокой цивилизации. Состоятельный варвар времён Римской империи снимал штаны и облачался в тогу на римский манер. Богатый индус времён английского владычества переодевался в европейский костюм и заводил европейского повара. Советский человек боготворил джинсы и жевачку, а россиянин — одежду с импортным ярлыком. И так далее, и тому подобное.

Процесс это естественный. Обаянию более развитой культуры — особенно культуры мировых масштабов — противостоять почти невозможно. Если же кому-то это удавалось, то ценой консервации отсталости, причём вполне реальной. При этом национальная идентичность, разумеется, размывается. Человек, одетый как все, едящий то же, что и все, слушающий ту же музыку, говорящий на «общем языке» — чем он отличается от этих «всех»? В лучшем случае смутными воспоминаниями о том, что его предки были кем-то особенными — ирландцами, пакистанцами или поляками. Последнее, что теряется — это национальные черты лица и цвет кожи. Но, чтобы поддержать идентичность, этого недостаточно. В каком-нибудь поколении дочка выйдет замуж за испанца, а сын приведёт в дом очаровательную тайку.

Добавим к этому, что в выигрыше оказываются как раз те, кто и прячется под словом «все» — то есть природные носители какой-либо глобальной культуры. Сейчас это англосаксонская. Весь мир носит не «джинсы вообще», а американские джинсы, ест не «фастфуд», а американский фастфуд, говорит не на «всеобщем» языке, а на английском языке, слушает не «музыку вообще», а англо-американскую музыку. То есть аппроприирует элементы чужой культуры — которая при этом ставится выше своей.

Но некоторые народы умудрялись сохранять идентичность в течение тысячелетий, при этом оставаясь современными людьми, а не дикарями. Самый известный пример — евреи. Жители крупных городов и отдалённых местечек — они оставались евреями, несмотря ни на что. Даже появление Израиля — то есть исполнение национальной мечты — не привело ко всеобщей ассимиляции оставшихся в рассеянии.

Обычно в качестве главного фактора, позволившего евреям сохранить себя, называют религию. Однако не стоит преувеличивать еврейскую религиозность — как и религиозный фактор вообще. Более того, сами евреи упирают не столько на силу веры и вообще на «чувства», сколько на религиозно мотивированный особый образ жизни, который они ведут. Все детали которого направлены только на одно: на поддержание отличия евреев от неевреев. Это касалось буквально всех сторон жизни, и прежде всего — пищи, одежды, песен и праздников.

Начнём с темы одежды и внешнего вида вообще. Евреи всегда одевались иначе, чем окружающие их народы. При этом различия могли быть не слишком заметными (и раздражающими) для посторонних, но принципиальными для самих евреев. Иногда они сводились буквально к деталям — пейсам или нитям цицис, болтающимся из-под одежды. Иногда не было и этого (поскольку временами христианским правителям приходило в голову запрещать еврейскую одежду — чтобы потом, наоборот, запрещать евреям одеваться по-европейски). Но всегда и во всех случаях евреи старались отличаться от неевреев хоть небольшой особенностью. По хасидской легенде, даже праотец Авраам одевался иначе, чем окружающие его неевреи.

И ещё одна важная подробность. Всегда существовало различие между «светскими евреями», которые старались максимально уподобиться — даже внешне — христианам, и евреями ортодоксальными, носителями традиции. Которые всячески подчёркивали своё еврейство, в том числе и во внешнем облике. Иногда это выглядело смешно. Но стоит помнить: именно эти люди всем своим видом напоминали собратьям-евреям о том, что они евреи. Без бородатых и пейсатых раввинов, соблюдающих множество запретов и ограничений, не было бы и успешных еврейских бизнесменов и юристов, одетых по последней моде и с аккуратными висками.

7

Но отвлечёмся от еврейской темы. Возьмём совершенно иное время и совершенно иных людей. А именно — обратимся к истории фашизма. Мы привыкли воспринимать фашизм — что итальянский, что немецкий — как некое «учение». И понятно почему: таковым был «марксизм-ленинизм», нам слишком хорошо знакомый. Однако главным принципом фашизма было отрицание доктринёрства (Геббельс, наверное, сказал бы «талмудизма») и примат практики над теорией. А первые его успехи были связаны не с программой (у итальянского фашизма долгое время вообще не было никакой утверждённой программы, её придумали задним числом), а с привлекательным стилем фашизма.

Эрнст Нольте в своём фундаментальном труде «Фашизм в его эпохе», писал о раннем итальянском фашизме так: «В общем, почти до конца 1920 года фашизм влачил своё существование без сильной организации, без заметного руководства, без впечатляющего стиля. Из всех элементов его основной картины прежде всего получил удивительное развитие его стиль».

Дальше он подробно пишет о самом этом «стиле» — начиная от придуманного Габриэлем д’Аннунцио боевого клича Eia, eia, eia, alala, и кончая чёрными рубашками, песней “Giovinezza” и нападениями на «внутренних врагов». Или, говоря современным языком, фашизм родился сначала как субкультура, а потом уже стал политическим движением.

В Германии события развивались по похожему сценарию — за исключением того, что там было меньше спонтанности и больше сознательного конструирования. Например, «фашистское приветствие»[203] было почти точно скопировано с итальянского оригинала, а чёрные фашистские рубашки были повторены в виде коричневых нацистских. Попросту говоря, Гитлер и его окружение косплеило успешных итальянцев, внося незначительные изменения. Этого оказалось достаточно.

Заметим. И итальянский фашизм, и немецкий предлагали себя в качестве национальных движений своих народов. Критически настроенный исследователь сказал бы, что они, скорее, выдавали себя за таковые. Однако опора на национально-окрашенную субкультуру имела место в обоих случаях.

А вот совсем близкий к нам пример — конструирование украинской нации, которое имело место буквально на наших глазах. И здесь огромную роль сыграли моменты стилистические: сине-жёлтые цвета, «тризуб», и, конечно же, вышиванка. Именно вышиванка стала символом «сознательного украинца», немым свидетельством его проукраинских убеждений.

Наконец, пример совсем уж забавный, но крайне поучительный — история гавайской рубашки. Придуманная японскими иммигрантами и поступившая в продажу в 1935 году, рубашка стала символом Гавайев и считается «символом древних традиций гавайского народа».

Разумеется, между глубоко традиционным еврейским национализмом, агрессивным фашизмом, новодельным украинством и весёлой гавайской идентичностью «на экспорт» — огромная разница. Но методы применяются одни и те же: сперва создаётся субкультура, подчёркивающая принадлежность к национальной общности[204]. А уже потом — всё остальное.

Нетрудно разглядеть и технические подробности. Одним из самых распространённых символов принадлежности к национально-ориентированной субкультуре является верхнее нательное бельё — то есть рубашка. Слишком оригинальная верхняя одежда — от пиджака до шубы — смотрится излишне странно, нижнее бельё никому не видно. Именно рубашка представляет собой удобный компромисс: её видно, но это не режет глаз, посторонние могут её не замечать, а свои — воспринимать как знак принадлежности к сообществу.

8

Думаю, уже понятно, к чему я веду. У русских есть своя «национальная рубашка», её не нужно даже выдумывать заново. Это косоворотка, до «безцаря» называвшаяся также «русской рубахой», а в армии — «гимнастёркой».

Удивительным обстоятельством является то, что косоворотка действительно является традиционной русской рубашкой. И при этом отличается от других «национальных рубашек» не цветом или узорчиком, а конструктивно.

Одежда вообще не предполагает большого разнообразия. Человеческое тело устроено, в общем, у всех одинаково, а прикрывать его от холода и комаров нужно было всегда. Поэтому практически все удобные и интересные конструктивные решения в этой области давно найдены. Особенно это касается одежды, непосредственно прилегающей к телу — тут любой выпендрёж и неудобство человек чувствует буквально шкурой. То есть рубашка и штаны. Любой конструктивный элемент здесь — это очень круто. Учитывая же ещё и то, что любое по-настоящему удачное решение очень быстро копировалось, понятно, что одежда всегда тяготела к единообразию. Плюс-минус мода, разумеется.

Есть, конечно, факторы, которые всё-таки делали одежду разной. От климатического (в Италии можно носить «меха», но не шубу) до эстетического (национальный тип лица и фигуры, например, играет — «у немочек бюстики пышные, им бы декольте и кружавчики»). Отличия небольшие, но оттого особенно ценные.

В целом, есть три метода создания национальной одежды — высокобюджетный, среднебюджетный и низкобюджетный. Они совместимы друг с другом по нисходящей — то есть, использовав первый, методы можно усугубить вторым и заполировать третьим. Но не наоборот.

Итак, первый метод — придумать что-то действительно оригинальное. Это может быть что угодно, в том числе «мелкие различия». Например, одних только платков существует несколько сотен разновидностей. И кашне от платка “babushka” люди отличают сразу. Важно тут то, что эти различия относятся к конструкции одежды. Не к размеру, не к цвету, а именно к конструкции. В свете наших примеров — упомянутые выше нити-цицит, кроме евреев, больше никто не носит. Или, скажем, у арабов есть куфия с эгалем. В общем-то — большой платок с обручем на голове, который его удерживает. Но у других такой фишки нет. И арабы это носят, и считают, что это круто. Потому что элемент уникальный. Или вот, скажем, тюрбан. Не самый удобный головной убор на свете, но те же сикхи носят его. Потому что им нужно отличаться от всех прочих.

Метод второй. Взять несколько видов уже известной одежды и скомбинировать их каким-нибудь необычным способом. Ну например — кожаные штаны, жилет и шляпу, в шляпу всадить перо. Если недостаточно оригинально — поверх жилета пустить подтяжки. Да, немножко смешно выглядит. Но для какой-нибудь немецкой местности сойдёт. Носить такое всё время, конечно, не будут, но на праздник можно и выйти. Для устоявшейся немецкой идентичности этого вполне достаточно.

Ну и, наконец, самое дешёвое. Украшения, вышивка, раскраска и принты. Это используется или для маркировки мелких и мельчайших региональных и иных различий, или по остаточному принципу.

Стоит заметить: «вышиванки» всех видов могли появиться в качестве массовой одежды не ранее, чем в продажу поступили относительно дешёвые стальные иглы. Это не помешало конструкторам народов декларировать невероятную древность всяких вышитых узорчиков и мистический смысл, в них заключённых. Даже гавайские принты, якобы, созданы «по мотивам традиционных гавайских узоров».

Славянские народы в основном доделывались в XIX веке, и примерно по одним лекалам: белые или красные рубахи с вышивкой. «Крючок туда — загогулина сюда». Русские — исключение: косоворотка известна с XV века.

Косоворотка — это надеваемая через голову рубашка (обычно носимая навыпуск) с разрезом сбоку и воротником-стойкой. Есть всякие не очень заметные детали, вроде ластовиц (необязательно) и некоторых особенностей кроя. Обычно она с длинными рукавами, но это необязательно. Она может быть мужской и женской, разница только в позиции разреза. Очень важно то, что она может быть как вышитой, так и без всякой вышивки вообще. Для того, чтобы отличить косоворотку от любой другой рубашки, не нужно никаких вышивок, принтов, особых пуговок и всего такого прочего. Достаточно кройки и косого ворота.

Тем более удивительно, что сознательные русские националисты её не носят. И раньше не носили[205]. Да и нынешние добрые русские люди чего-то стесняются и жмутся. Более того, я регулярно слышу от разных людей, что «не надо одеваться в крестьянскую рубашку», «национальная одежда русских — мундир» и вот это вот всё.

9

Главная причина такого нигилизма — столетняя большевицкая антирусская пропаганда. Коммунисты с большим пониманием относились к любой национальной одежде, но русским национальная одежда была строго запрещена. Сомневающиеся в этом могут посмотреть на любой советский плакат из серии «дружба советских республик». Как правило, там изображены все республики в виде людей в национальных костюмах: кавказец в бурке, украинец в любимой вышиваночке[206]. Русский обычно рисовался в виде человека в пиджачке. Ничего «национального» русским не полагалось.

Разумеется, это нужно было как-то объяснять. Поэтому русским внушалось, что национальный костюм — это «смешной пережиток старины» в целом, а русский национальный костюм — страшное уродство. Разумеется, это говорилось только русским. Все остальные понимали, что гордиться собственной нацией очень приятно, а ходить в богатом, в «золоте-брульянтах» — вообще замечательно[207]. Советизированные люди боятся об этом думать сих пор. Денационализированный советский обыватель до сих пор верещит что-нибудь вроде: «В наше время носить национальные костюмы — признак некой детскости сознания. И первобытности. В смысле, ходят, как те папуасы — в юбочках из тростника. Не, ну, если ради туристов, типа, на карнавал или бабушкины традиции показать, это ещё понятно. Но в качестве будничной одежды… Так и хочется спросить: “в каком веке застряли? ”»

Спорить с такими людьми в большинстве случаев бесполезно. Это или гебистские тролли, или несчастные распропагандированные люди. Для приличных людей, которых их заходы могут сбить с толку, ещё раз напоминаем то, что уже сказано выше: ненациональной одежды вообще не бывает. «Общей одеждой» является одежда доминирующих в мире народов. Когда это были греки, все цивилизованные люди носили тоги. Сейчас это англосаксы, и мы носим джинсы (американские), брюки (немецко-французские) и рубашки (английские). Если говорить жёстче — донашиваем за ними обноски, которые к тому же всегда будут выглядеть на нас хуже, чем на них. Но хотя бы на что-то своё мы имеем право? Например, на ту же рубашку — которая своя ближе к телу?

Не стоит забывать и того, что объявление чего-либо «устаревшим» и «немодным» является обычной коммерческой уловкой, призванной обесценить чужой актив — чтобы впоследствии его присвоить и потом торговать им задорого. Особенно хорошо это прокатывает с дикарями. Первый признак настоящего дикаря (то есть человека с сознанием ниже традиционного) — неуважение себя и бесконечное пластание перед иностранцами и их культурой, отождествляемой с «прогрессом» и «развитием». Дикари готовы снимать со своей шеи золотые украшения даже не в обмен на стеклянные бусы, а просто потому, что высший белый человек сказал «фу, сейчас такое не носят». Потом эти украшения отдаются за гроши или дарятся тем же белым людям — а те уж найдут, как ими распорядиться. Современные дизайнеры, к примеру, обожают делать деньги на фантазиях по поводу национальной одежды. Это называется «национальные мотивы». Русских пока ещё употребляют редко и осторожно — чтобы не делать им лишнюю рекламу. Но если русские вдруг вымрут (что вполне возможно) — всё наше наследие пойдёт в ход.

Но в чём смысл запрета русским выглядеть как русские? В том, что все народы, проходящие стадию становления нации, в этом остро нуждаются. При этом «цивилизованность» не играет никакой роли. Да что говорить: в СССР самыми цивилизованными и «европейскими» народами считались прибалты. Так вот, в «перестройку» они первые оделись в национальные костюмы (разумеется, приукрашенные и стилизованные). Они и до сих пор популярны — в них ходят на национальные праздники. Проводятся парады, шествия и прочие мероприятия в национальной одежде. Это невероятно круто, модно, весело, задорно. А какой-нибудь твари, которая посмела бы хоть что-то вякнуть бы по поводу «папуасов», латыши или эстонцы устроили бы весёлую и интересную жизнь, уж они умеют — изводить своих врагов.

Перейдём теперь ко второму заходу: дескать, косоворотка, в отличие от всех прочих национальных одеяний, как-то по-особенному смешна, неудачна и неудобна. Кимоно прекрасно, халат великолепен, английские носки на подтяжках — верх элегантности, а вот косоворотка — ф-у-у-у-у-у-у-у, бу-э-э-э-э-э-э. «Русские, дураки, придумали гадость какую-то». Да и вообще она недостаточно русская, добавляют некоторые, и придумывают всякую чушь про монгольское, финно-угорское и даже китайское её происхождение (я читывал и такое).

Вот типичный образчик подобного дискурса: «Это никоим образом не “русская народная” одежда. Современную известность косоворотка приобрела в первую очередь благодаря голливудскому кинематографу. В котором образ “типичного русского” это либо полутрезвый космонавт в ушанке, либо угрюмый бычара вот как раз в такой косоворотке.

Косоворотка наиболее широкое распространение имела на границе начала XX века, в основном среди городских низов, всякий пролетариат и прочие разночинцы. До этого периода и после него косоворотка практически не используется русским народом.

И причина этого очень проста. Косоворотка это очень неудобная и непрактичная рубашка. Именно из-за косого ворота. Застегивать неудобно. В расстегнутом виде клапан болтается весьма неэстетично и колотится на ветру. Горло от ветра косоворотка защищает ничуть не лучше, чем любая другая рубашка. Шейный платок или шарф эту функцию выполняют намного лучше.

Если бы косоворотка была действительно прорывной технологией, качественно превосходящей другие виды одежды, то её бы носили и сейчас, с удовольствием. Но это не наблюдается. Не нужна никому в реальной жизни эта фольклорная фофудья».

Разберём этот конкретный образчик. Для начала автор пытается представить косоворотку и новоделом, и непрестижной одеждой, невесть с чего распространившейся «на границе начала XX века среди пролетариата». Меж тем, косоворотку носили, как минимум, с XV века. Она и в самом деле была крестьянской и солдатской одеждой. Косоворотка послужила основой для создания русской гимнастёрки. Александр Третий ввёл в моду русские рубашки. Николай Второй носил красную косоворотку — и позировал в ней Кустодиеву. Так что все разговоры о «низкой одежде» — просто ложь.

Далее, о «неудобстве». Автор этой статьи носит рубашки с косым воротом более года — именно как повседневную одежду. Всё, что здесь написано про «неудобство» — чушь собачья. Пуговицы как пуговицы, застёгивать их несложно. «Хлопающий клапан» — очевидная глупость: на сильном ветру воротник обычно застёгивают, а в безветрии такой проблемы просто не возникает[208]. В общем, по тексту видно — человек косоворотки не носил никогда, и все его рассуждения нужны только для того, чтобы оправдать это самое «фу-у-у-у-у», которое ему в голову закрутили коммунисты.

10

Впрочем, есть момент, косовороткофобию отчасти оправдывающий. Очень многие, слыша слово «косоворотка», путают её с советским театральным реквизитом того же названия. Ну то есть как есть «русский сарафан» а-ля ансамбль «Берёзка», непригодный к носке и нужный только для изображения «русских» на сцене. Театральная косоворотка — это обычно белая рубашка с вырвиглазной красной вышивкой, очень широкими рукавами, навыпуск и с пояском. Разумеется, это чисто театральный наряд, надевать на себя такое в быту было бы нелепо.

Обычная же косоворотка, сделанная под современную городскую одежду, выглядит и воспринимается как современная городская одежда. Люди не в теме вообще не понимают, что это. Какая-нибудь яркая вышивка привлекла бы, наверное, больше внимания — но тогда бы её путали с «вышиванкой». Зато добрые русские люди — даже если сами косоворотку не носят — её обычно замечают. То есть она вполне работает как разделитель свой/чужой. Не кричаще, не вызывающе, как чёрная рубашка или вышиванка, а так — тихим голосом. Который можно услышать, а можно и нет.

Но в наших условиях именно это и нужно. Современные русские — отнюдь не «фашисты» и не должны ими быть. Мы добрый, интеллигентный народ. Так вот, косоворотка выглядит несравнимо интеллигентнее, чем, скажем, майка или футболка с надписью «Я русский», — которая выглядит как признательное показание в полицейском участке. Хотя сам тот факт, что такие футболки продаются и носятся, показывает, что спрос на хоть какую-то русско-субкультурную одежду существует, и он достаточно велик.

Разумеется, речь не идёт о том, чтобы все добрые русские люди всё время — в жару и стужу, на праздник и на похороны — носили исключительно русскую рубашку (так и следует называть косоворотку). Важно, чтобы она у них была — и чтобы её носили.

Тут мне скажут: ну можно ли сводить национальную культуру (ну хорошо, субкультуру) к рубашке? Этого явно не хватает, нужно что-то ещё.

И я радостно соглашусь. Одна косоворотка — этого совершенно недостаточно. Нужно выстраивать систему различий между добрыми русскими людьми и денационализированными (или просто нерусскими) обывателями, «россиянами». Мы должны отличаться от них — понемногу, но везде и во всём. Как это делали все народы, уже прошедшие этим путём, которые уже обрели себя — а иногда даже и свои национальные государства. Нам до этого далеко, но путь начинается с первого шага.

Так почему бы, собственно, не купить себе русскую рубашку?

Этих дней не смолкнет слава[209]

Александр Жучковский. 85 дней Славянска. — Нижний Новгород: Изд-во «Чёрная сотня», 2018. — 368 с.

Первый и единственный подробный разбор легендарной Славянской эпопеи от участников. От первого до последнего дня, в живых воспоминаниях, фактах, фотографиях и схемах событий.

Из аннотации к книге

Начну издалека, мне так проще. И с себя, мне так удобнее.

В школе я больше всего ненавидел уроки пения. Мне медведь на ухо наступил, причём настолько основательно, что я не могу пропеть даже песню «В лесу родилась ёлочка». Училка же у нас была, как на грех, въедливая и ответственная и время от времени вызывала солировать. Причём если девочкам она не доверяла ничего страшнее «крылатых качелей», то мальчиков заставляла петь что-нибудь революционное или военное. Это было как-то очень смешно и постыдно: петь какие-то тяжёлые пафосные слова. Мы, мальчики в синих формах, к этим словам совершенно не подходили, сами это чувствовали и конфузились.

Однажды меня вызвали петь песню «Малая земля». Посвящена она была значимому, но не то чтобы великому эпизоду Великой Отечественной: захвату клочка земли южнее Новороссийска войсками 18-й десантной армии Черноморской группы войск — точнее, десантным отрядом из 221 человека. Этот плацдарм обороняли долго (225 дней), пока всё-таки не освободили Новороссийск. Особое значение именно этой операции придал тот факт, что в составе группы был начальник политотдела 18-й армии полковник Леонид Брежнев, впоследствии ставший Генеральным секретарём ЦК КПСС. Отсюда, соответственно, и песня — музыка Пахмутовой на стихи Добронравова. Пел её Муслим Магомаев, тяжёлым пафосным баритоном. Изобразить что-то похожее с моими-то вокальными данными и отсутствием слуха я и не пытался. Училка злилась и повторяла: «Ну давай же… Малая земля — кровавая заря — кро-ва-ва-я заря… яростный десант — сердец литая твердь!» — на слове «твердь» голос должен был с силой подняться, у меня же он уныло падал до шёпота. Я краснел и мысленно желал всей этой малой земле и лично товарищу Брежневу провалиться к чертям свинячим.

Кроме песни, была ещё книжка, написанная, якобы, товарищем Брежневым — а на самом деле какими-то советскими журналистами. Которая тоже называлась «Малая Земля». Её нас заставляли читать на уроке литературы — хорошо хоть, она была короткая. Из неё я запомнил только выражение «Закавказский фронт».

Я тогда и помыслить не мог, что доживу до времён, когда выражения «Кавказский фронт» и «Украинский фронт» снова станут актуальными. А сам я буду писать рецензию на книжку о клочке земли, небольшом плацдарме, который захватили 52 человека[210] и удерживали 85 дней. Вот только этим людям Большая земля на помощь так и не пришла. И сейчас усиленно делает вид, что не помнит их имена.

1

Современный русский язык похожна прекрасную птицу с перебитыми лапами и отрезанными крыльями. Это и неудивительно. Искалеченным и убогим было советское общество, которое его сформировало. Например, в нём полностью отсутствует деловая лексика — потому что частная собственность, рынок и вообще «экономика» в поганом «сысысыре» отсутствовали. Умерли и слова, обозначавшие экономические реалии. Когда же они вернулись — в жалком и кривом виде, но хоть так, правящие чекисты приложили усилия, чтобы русские слова не вернулись в словарь. Нельзя называть приказчика приказчиком, а управляющего управляющим — хотя бы потому, что дальше возникнет вопрос о настоящих хозяевах, которых как не было, так и нет (а которые есть, тех не видно). Поэтому на язык обрушился помойный поток англицизмов — все эти «менеджеры», «корпоративщики», «марчедайзеры» и прочая мерзость и дрянь. То же самое произошло и с лексикой юридической. На слове «поверенный» до сих пор стоит табличка «устар.», и так везде и во всём, сами знаете.

Но особенно меня раздражают англицизмы в кино и литературе. SF вместо «научной фантастики», например. Или дурацкое «сиквел» вместо «продолжения»[211]. И особенно мне неприятен термин «нон-фикшен». Который сейчас общепринят, и даже популярная книжная «ярмарка интеллектуальной литературы» — русская, московская — так и называется.

Когда я это сказал одному знакомому, он ехидно заметил — а ты попробуй переведи этот «нон-фикшен» на русский. Потому что по-английски это слово означает «всё, кроме художественной литературы». То есть под нон-фикшен подпадает и книжка по истории Арктики, и справочник по разведению пионов, и какие-нибудь «двенадцать принципов успешной карьеры». И даже научно-популярная книжка про математику или генную инженерию. Но не научная монография и не философский трактат. Это уже «специальная литература».

Ну, то есть «нон-фикшен» — это не художественная литература, однако же ориентированная не на специалиста, а на образованного дилетанта. Там нет вымысла, но довольно часто используются приёмы, заимствованные из худлита — потому что книжка должна быть увлекательной. Но факты важнее увлекательности.

Наконец, последнее — об источнике этих фактов. «Фик-шеи» — это «выдуманное из головы». Поэтому, кстати, мемуары к «нон-фикшен» не относятся. Так как это будет именно что «из головы», и вымысел здесь неизбежен. Нон-фикшен — это когда автор берёт содержание книги извне. Например, из специальной литературы, из воспоминаний разных людей, из публикаций в прессе, из документов. Раньше было в ходу выражение «документальная проза». Эти слова все значения англицизма не покрывают, но указывают на некоторый его сегмент.

К чему всё это? Я просто хочу сказать, что книга Жучковского — это, говоря по-современному, нон-фикшен года. Который вряд ли будет признан таковым нашим книжным сообществом по политическим причинам — что не отменяет самого факта.

А если по-русски сказать — это великолепная документальная проза.

2

Александр Жучковский — человек уникальный. Ну то есть все люди уникальные, но по некоторым это заметнее, чем по другим. Обычно это выражается в том, насколько далеко человек может зайти в отстаивании себя и своих убеждений.

Жучковский очень давно стал убеждённым русским националистом. Он состоял в Движении против нелегальной иммиграции (ныне запрещённой на территории Рф организации), потом вступил в Национально-Демократическую партию. Известен он был, прежде всего, как публицист правых взглядов — а если точнее, монархических. Когда начались события на Украине, он, естественно, поддерживал русских. Когда начался сбор помощи ополченцам на востоке Украины (ИДИ этим тоже занималась), он занялся этим профессионально и создал канал поставок материальной и финансовой помощи ополчению. Он принимал личное участие в событиях в Славянске. Сейчас он фактически живёт в Донецке.

Книга «85 дней Славянска» написана не только по его личным воспоминаниям, хотя именно они послужили основой. Он провёл огромную работу. Он собрал все доступные документы. Лично побеседовал с десятками людей, воевавших в Славянске. Сверил известные факты, собрал недостающую информацию о планах и целях сторон конфликта. И представил это читателям в виде развёрнутой, практически по дням расписанной, истории событий, вместе с объяснением — почему и зачем принимались решения, кто выиграл и кто проиграл в результате их реализации и т. и.

Получившийся сплав фактов (подкреплённых огромным количеством цитат и фотографий) и аналитики оказался на редкость удачным. Каждый вывод в книге подтверждён фактическим материалом, а каждый факт работает на общую картину. Скажу честно — немногие современные документальные книги демонстрируют подобный баланс. Впрочем, что там современные. Помнится, читал я книги о России печально известного Пайпса — так там глобальные выводы о сущности нашей страны делались со ссылкой на не самые распространённые русские пословицы… Так вот, ничего подобного у Жучковского нет.

К достоинствам книги я бы отнёс и проговаривание моментов, вроде бы простых, но не всегда понятных человеку со стороны. Жучковский подробно объясняет, что означали те или иные приказы, действия (или отсутствие действий) или публичные утверждения. Например: в части 1 главы 14, которая называется «Стрелков снимает маску», описывается не только сам факт, но и то, что это значило: «До 26 апреля Стрелков был уверен, что на Донбассе реализуется крымский сценарий. Команда снять маску означала, что главная роль и вся ответственность теперь переходят к самим добровольцам, и гарантий поддержки с большой земли никаких нет». В общем-то, более или менее знакомому с российскими реалиями читателю это должно быть понятно и так. Но в «85 днях» всё разжёвано и препарировано так, что книжку можно без комментариев переводить наанглийский.

3

Любой сколько-нибудь серьёзный разговор рано или поздно доходит до обсуждения цифр. Нет цифирок — разговор несерьёзный.

При этом именно цифры — самый дефицитный товар на информационном рынке. Для того чтобы хотя бы оценить порядок некоторых цифр (ну то есть на уровне — сто или тысяча), иногда приходится пускаться во все тяжкие. Не верите? Вспомните споры о числе репрессированных времён Большого Террора. Тут, в зависимости от политических симпатий и методов подсчёта, расхождения достигают двух порядков и более[212].

Непреходящая ценность книги Жучковского состоит ещё и в том, что в ней приведены — и сведены в единое целое — все основные данные по обороне Славянска, и прежде всего сил и потерь русских и украинцев. В общем, приведённые данные свидетельствуют о том, что имело место типическое сражение Давида с Голиафом. Двум с половиной тысячам ополченцев противостояли украинские армейские подразделения, «Альфа», отдельный полк Нацгвардии и батальоны правосеков общей численностью от 15 до 17000 человек. По бронетехнике и артиллерии силы сторон различались на порядок: там, где у русских было десять единиц чего-то, у украинцев было сто. Авиации у русских не было вообще. В общем-то, при таких раскладах финал немного предсказуем. То, что предсказуемое не вполне совпало с реальностью — люди продержались дольше ожидаемого и ушли живыми — это, как минимум, поучительно.

О том, как русские воевали в таких условиях, — читайте книжку.

4

Одна из самых естественных и самых коварных ловушек, подстерегающих очевидца, — идеализация своей стороны. Вторая, менее естественная, но более скверная — попытка встать над схваткой и раздать всем сёстрам по серьгам. Мне лично более отвратителен именно второй вариант. В нашем народе — из-за его страшной истории в последние сто лет — забито желание понравиться чужому, в том числе заведомо враждебному чужому. Все попытки «быть объективным» всегда сводятся именно к этому — явному или подспудному желанию понравиться чужим, другой стороне. Понравиться осуждённых и четыре миллиона «пострадавших вообще». Историки-сталинисты умудряются уменьшить число убитыхсталинским режимом до «каких-то сотен тысяч». хоть чем-то и заслужить хотя бы снисходительную похвалу. На это ведутся даже умные и смелые люди.

Впрочем, и первое — попытка идеализировать своих — имеет в основе всё тот же страх перед мнением врага. Это вообще очень старая русская болезнь. Русские всегда вели себя глупо-благородно, жутко стыдились любого неблаговидного поступка, когда враг не стеснялся никого и ничего. Французы срали в русских церквах и вывозили всё ценное, а русские вели себя в Париже как шёлковые зайчики, ничего не разграбили и не поломали, не вывезли — чем окончательно убедили европейцев, что этих дурачков можно не опасаться. Смерти русский не боится, а вот презрительного взгляда — боится очень. Русскому хочется быть хорошим, в том числе — в глазах врага, предателя и вора.

Тем удивительнее, что в книге Жучковского ничего такого нет совсем. Он совершенно спокойно, без нервов говорит о том, что далеко не все ополченцы были ангелами, и описывает события неблаговидные. Однако никаких попыток «объективно посмотреть» — читай, лизнуть — украинцев и Украину там нет совсем. Есть спокойное понимание: Украина является врагом, украинцы являются врагами, никаких риторических жестов в их сторону делать Жучковскому даже в голову не приходит. При этом и какой-то натужной демонизации нет и в помине: украинцы у него не похожи на карикатурных монстров. Да, многое из того, что они совершили, — это военные преступления. Но чего другого от украинцев ещё ждать-то? Они такие.

Пожалуй, единственное, что вызывает у автора сильные и противоречивые чувства — это позиция России.

5

Большинство русских националистов относится к Российской Федерации и её порядкам, скажем так, невосторженно. Трудно любить государство, являющееся материальным и духовным наследником СССР, который сто лет воевал с русским народом, и довольно успешно. Русские в России — самый униженный, самый ограбленный, самый бесправный народ из всех 666 (или сколько их там) «российских многонациональных народов». Быть русским в России крайне невыгодно, выгодно быть кем угодно ещё. На русской крови жируют «диаспоры» и «лица национальностей», им принадлежат все лучшие бизнесы и ключевые позиции во власти и культуре. А правят этой страной нерусь, они же новиопы, лица вообще без национальности, объединённые только общей неприязнью к коренному населению. Что может быть хуже?

Однако же. Русский вопрос в РФ нельзя решить по-быстрому — поскольку русские всё-таки составляют большинство населения, русский язык является государственным (не потому, что начальство так хочет, а потому, что другого языка не знает), а главное — другого народа, могущего стать официальным владельцем государства, просто нет. Приходится играть в «многонационалочку», а это даёт хоть какую-то возможность выживания.

При этом рядом с Россией находится другое государство, тоже являющееся наследником СССР. Причём обязанное этому самому СССР всем, включая собственное существование, не говоря уже о прирезанной большевиками огромной территории. Это Украина. В отличие от РФ, на Украине есть официально признанная нация-хозяин — это украинцы. Отношение к русским там такое же, как в РФ — «русские не нужны». Но возможностей избавиться от них куда больше — поскольку Украина является национальным государством, в многонационалочку там никто не пляшет, а у власти находятся ощеренные, клыкастые националисты-русоеды. Которые русским горло не режут и не изгоняют их из страны только потому, что сейчас не девяностые, «опоздали».

А в девяностые украинцы ещё не пылали настолько сильной ненавистью к русским — для этого потребовалось двадцать с лишним лет антирусской пропаганды по «телебаченню». Но теперь дело сделано, украинцы русских ненавидят больше смерти, и этот фарш уже назад непровернёшь.

И это ещё полбеды. Беда состоит втом, что русский, даже если его бить, никогда не сможет по-настоящему стать таджиком или кавказцем. А вот украинцем стать можно. Потому что украинцы в массе своей — это потомки бывших русских, которых битьём и голодовками (Талергофом и Голодомором) заставили изображать из себя «нерусскую нацию». Потомки, разумеется, уже родились «такими» — но вписаться при желании можно и сейчас. А это значит, что русский вопрос на Украине будет решён так или иначе. То есть русских ждёт или геноцид/изгнание, или добровольно-принудительная ассимиляция. Которая сейчас идёт семимильными шагами: достаточно запретить высшее образование на русском языке и русские СМИ, чтобы люди сами стали бы запихивать детишек в украинство.

То есть с точки зрения русских интересов выбор между Украиной и РФ — это выбор между «сразу умереть» или «ещё помучиться». Товарищ Сухов из фильма сказал «лучше, конечно, помучиться», но такое легче сказать, чем на это согласиться. К тому же для русских в России свинцовые прелести РФ — вот они, перед нами, а что там на Украине — этого мы не видим. В отличие от живущих на Украине русских. Которые как раз не видят творящегося в РФ, а вот украинский гнёт чувствуют постоянно.

Однако до евромайдана это было ещё терпимо. После — когда власть перешла к людям, для которых разрыв с Россией стал главной и основной целью — ситуация стала однозначной. Эмиграция русских из Украины — в Россию или на Запад — заметно возросла. Люди не хотели перековываться в украинцев или отдавать на перековку детей.

События в Крыму дали надежду, что можно бежать из Украины вместе с землёй и хозяйством. То есть отложиться от ощеренных хохлов и присоединиться к России. Как это получилось у Крыма, который всё-таки вернулся домой. Пусть даже дома будет не так уютно, как, может быть, мечталось.

Автор этих строк в своё время думал, что те же крымчане в Россию не так уж и рвутся — потому что знают, как оно здесь. Оказалось, что не знают — или даже знают, но всё равно хотят сюда. Потому что лучше помучиться при Путине, чем получать по голове от правосеков.

Жучковский подробно описывает, с какими настроениями люди в 2014 году скидывали с официальных зданий украинские флаги, как встречали первых ополченцев. Они были уверены, что это Россия пришла их забрать обратно. Что важно — в это же верили и первые ополченцы, да и сами стрелковцы верили в это тоже. Не могут же они нас кинуть?

Смогли. Но это было потом.

6

Славянск был выбран как самая удобная цель. Все остальные города — например, Шахтёрск, который первоначально планировался как цель захвата — были небольшой группе Стрелкова просто не по зубам. Кроме того, Славянск уже показал себя как прорусский город. Когда СБУ[213] арестовала Павла Губарева и по всей Донецкой области шли митинги, то в Славянске они были самыми активными. Уже существовало подполье, и можно было надеяться, что ополчение удастся создать достаточно быстро. Так и вышло: в первые же дни в ряды стрелковцев вступило несколько сотен человек. На следующий же день после захвата города — 13 апреля — был первый бой с украинцами.

Дальше Жучковский подробно описывает три этапа обороны города.

Первый — с 12 апреля по 2 мая. Это было время побед и успехов — но и ожиданий. Все надеялись, что Россия всё-таки придёт. Ополчение росло, концентрировалось, училось воевать. И продолжало надеяться на скорую помощь России.

Второй продолжался где-то месяц — с 2-го по 4 мая, с первого штурма Славянска, по 3 июня, последнего штурма Семеновки. Выяснилось, что Россия не торопится. В лучшем случае она позволяла помогать восставшим, пропускала через свою территорию — всё с меньшим желанием — людей и снаряжение. Уукраинская же сторона училась воевать настоящим образом, оттачивая зубы на ополченцах.

И наконец — с 4 июня по 5 июля. Это было время поражений, закончившихся блокадой города и уходом из Славянска Стрелкова и его людей. Уход очень тяжёлый, почти невозможный. А потом Россия сделала Стрелкову «предложение, от которого нельзя отказаться».

Дальнейшее знают все, кто хоть как-то интересовался этой темой. Ну то есть — с одной стороны, «задул северный ветер», то есть начались прямые поставки вооружений с российской стороны. С другой — началась подготовка к чудовищному «Минску», который сводился к капитуляции России перед Украиной. Капитуляцией нелепой и бредовой, если только предполагать, что российские власти имеют хоть какое-то отношение к России.

7

На вопрос о том, в чём состояла стратегическая цель захвата и обороны Славянска, автор отвечает совершенно определённо: защита Донецкой Народной Республики. Славянск сыграл роль щита: прикрыл ДНР в апреле-мае 2014 года, пока шло строительство. Ну то есть — наводился элементарный порядок. В результате дело довели до референдумов о независимости, построения функционирующих институтов и появления дееспособных протогосударственных образований.

Сейчас, когда из республик Новороссии российские чекисты усердно клепают «ещё одно Приднестровье» (с прицелом на «районы в составе украины», разумеется), всё это звучит печально, как эхо угасших надежд. Однако для русского дела этот опыт бесценен — поскольку бьёт по одному укоренившемуся русофобскому мифу. Ударило так сильно, что образовавшиеся трещины до сих пор затыкают дерьмом и тряпками.

Миф состоит в следующем. Русские — тихий, смирный, трусливый народ, который не пособен дать силовой отпор своим врагам. Может, когда-то это было и не так, но сейчас — так. У русских отсутствует национальная солидарность. Они способны только ссориться друг с другом, а вот когда нужна крепость руки — позорно сливаются. То ли дело пассионарные кавказцы, сразу сбивающиеся в толпу, или упорные азиаты, тихо-мирно захватывающие бывшие русские территории! Это сила, а русские — так, дерьмецо жидкое.

Русские националисты на это всегда отвечали: легко бить и оскорблять связанного человека, а русских связывали, били, истязали и закатывали под асфальт сто лет подряд. При этом им ещё и непрерывно лгали. Против русских работал и работает огромный аппарат оболванивания, лжи и замалчивания — российские СМИ, телевизор, газеты, радио, теперь ещё и интернет. Если к тому же учесть, что сотни тысяч людей (если не больше) принуждены работать на чекистов (являющихся единственной реальной властью в этой стране, особенно сейчас), то сравнение становится совсем уж несимметричным. При таких-то любой народ можно довести до состояния томатной пасты — можно пальцем намазывать… Но всё это не отменяло факта: кавказцы со своими врагами воевали, а русские — нет. «Не можете».

События на Украине и особенно в Славянске показали иное. Когда встал вопрос о том, что русских где-то собрались убивать, и это не замалчивалось — просто не замалчивалось! — в телевизоре, по всей стране поднялось добровольческое движение. И не надо мне тут рассказывать, что его «чекисты придумали». Я лично знаю людей, которые поехали воевать в Донецк, не имея никаких симпатий ни к чекистам, ни к Путину, ни к современной Российской Федерации в целом. И убеждения у этих людей были самые разные. Я хорошо помню, как мы ехали в Донецк (мы передавали гуманитарную помощь) в машине, где сидели два ополченца. Один по убеждениям был левый, другой — родновер. Они подкалывали друг друга, но совершенно беззлобно. А уж в самом Донецке я столкнулся с такой мешаниной взглядов и убеждений, что «мама, не горюй». Однако все прекрасно понимали, что они здесь делают и зачем.

Кстати, о гуманитарной помощи и о людях, понимающих, что они здесь делают. «Гуманитарку» собирали по всей России, и её потоки были очень значительны. До такой степени, что она стала предметом охоты местного и приезжего криминала. Это тоже были люди, которые знали, зачем они здесь. Жучковский в книге освещает и эти темы. Без криков «ужас — ужас», но достаточно откровенно. Если коротко — многие поехали туда не за русскую идею, а в надежде где-нибудь пограбить, отжать какой-нибудь бизнесок и т. п. С каковыми любителями наживы пришлось разбираться долго и нудно, особенно с хорошо организованными диаспорами… Но это уже другая тема.

8

Сейчас перешедшие на украинскую сторону товарищи с наслаждением читают новости из ДНР и ЛНР. Что и неудивительно. Власти Российской федерации, опасаясь превращения этих кусочков земли в подобие русских государств, принялись наводить там чекистско-бандитские порядки. И весьма преуспели в этом.

Начиная с 19 сентября 2014 года — день подписания «минских соглашений» — проект Новороссии постепенно сворачивался. ДНР и ЛНР тоже, в общем, стали восприниматься как помеха. Целью стало создание ОРДиЛОСОСа — то есть «отдельных районов Донецкой и Луганской областей с особым статусом». Разумеется, в составе Украины, как же иначе. То есть целью всего того, что устроила Россия в Новороссии, стало впихивание её обратно под украинскую юрисдикцию.

Разумеется, чекистами было сделано всё, чтобы жители этих областей хорошенько пожалели о том выборе, который они сделали в 2014 году. Для того чтобы этого добиться, пришлось приложить немало усилий со всех сторон. Тем более, в этом вопросе частично совпали интересы чекистов, Украины и «международного сообщества». Фактически, одни убивают и куражатся, а другие держат за руки и не дают отвечать. Кто настоял на издевательском «перемирии», которое принуждают соблюдать только одну сторону (угадайте какую)? Кто отодвигает от власти лучших людей в республиках и передаёт её подлецам и политиканам? Кто, наконец, стоит за планомерным истреблением лидеров, первых ополченцев, всех тех, кто мог сказать «мы воевали не за это», но не покинул поле боя? Последней (боюсь, что не последней) жертвой был легендарный Александр Захарченко, глава ДНР. Который был подписантом минских соглашений, но всё-таки следовал своей линии. До того и после того было убито — кем именно, иногда приходится только догадываться — множество бойцов. Этот скорбный мартиролог вы, скорее всего, знаете. Как знаете и о бесконечных делёжках доходов и разборках между силовыми ведомствами республик, о раздербанивании всё сокращающихся российских подачек и так далее. Впрочем, о чём говорить, если до сих пор между ДНР и ЛНР существует таможня?

9

Что касается современного Славянска, снова украинского. О нём я слышал разное. Одни говорили, что там продолжается украинский террор. Скудная информация из города это подтверждает: украинцы регулярно радуются, что схватили какого-то «пособника боевиков». Множество людей сидят по тюрьмам, дожидаясь суда. А с другой стороны — Украина постаралась наладить в городе «мирную жизнь». Первое время даже подкидывали денег, чтобы показать преимущества украинской власти. Сейчас там регулярно проходят какие-то литературные фестивали (разумеется, литература украинская), выставки, концерты и так далее. Судя по славянским блогам и соцсетям, местные жители стараются не говорить на «эти темы». Их можно понять, чего уж там.

Помнится, в семнадцатом году я беседовал на эту тему с одним компетентным человеком. Который мне сказал, что с точки зрения российской государственности — к которой он имел непосредственное отношение — всё идёт очень даже путём. Особенно его радовало, что жители Донбасса бегут в Россию. «У нас сейчас не хватает рабочих рук, — говорил товарищ, — а этим деться некуда, стоят они недорого». Учитывая и без того нищенские российские зарплаты, можно себе представить, что такое «недорого». Всё остальное государственного человека тоже устраивало. Особенно он подчёркивал, что никаких «русских республик» там не будет, а будет «порядок». Теперь мы видим, что это за порядок.

10

Значит ли это, что на события 2014 года нужно плюнуть и забыть? А то и перекинуться на украинскую сторону — где националисты (украинские) и государство (украинское) едины, и на их стороне весь цивилизованный мир?

Нет, конечно. И потому, что это было бы подлостью — и потому, что историческая память народа является не пассивом, а активом. В том числе и память о поражениях, которые бывают славнее побед. И о несбывшихся мечтах, которые иной раз важнее действительности. И, наконец, о том, что честь, свобода и национальное достоинство всегда достойны восхищения. Александр Жучковский, написав свою книгу, не только утвердил историческую правду, но и защитил честь достойных людей, отдавших жизнь за русский народ.

В этом её значение.

P.S. Пока я писал эту рецензию, произошло следующее. Презентацию книги «85 дней Славянска» в Донецке, намеченную на 30 сентября, запретили местные власти. Причина запрета — участие в презентации Павла Губарева, одного из героев книги и политического оппонента г-на Пушилина, имеющего репутацию ставленника Суркова и очень гибкого политика. Далее — исчезла лидер общественного движения «Свободный Донбасс» депутат Екатерина Губарева, которая собиралась на съезд движения. В её отсутствие было сорвано общее собрание движения. Далее — произошёл взрыв на съезде местной компартии. Что будет дальше — неизвестно.

III. Приложение

Своё

Сначала о названии. Это всего-навсего «мысли своего времени». То есть нечто, написанное в конкретный момент, «под обстоятельства», — но, как мне кажется, всё ещё заслуживающее внимания.

Проще говоря, я продолжаю выборочную публикацию своих архивов.

Свой первый опыт подобного рода я склонен считать не то чтобы совсем неуспешным, но, во всяком случае, не очень удачным. Фрагменты на то и фрагменты, что их проще писать, чем читать. Во всяком случае, вываливать их «подряд», сопровождая только заголовками и ничем больше, как-то нехорошо.

На сей раз я обращаюсь к своим записным книжкам, которые я вёл на протяжении нескольких лет. Конечно, там не всё интересно, а интересное нуждается в кое-какой правке и прихорашивании, а то и в комментариях. Всё это я, разумеется, буду по мере сил делать.

Кому это нужно? Ну, не знаю. Вообще-то, я сужу по себе. Я всегда с удовольствием читал какие-то такие вещи. И, наверное, не я один такой. Вот и всё оправдание.

О периодичности и прочем. Я буду стараться выкладывать в среднем по одному фрагменту в день, кроме выходных. То есть будет где-то пять-шесть обновлений в неделю. Разумеется, возможны «пропуски и недоделки» — мало ли что бывает. Однако, в среднем я постараюсь выдерживать именно такой темп.

Линк на текущий и предыдущий выпуски будет висеть в левом верхнем углу каждой страницы — один или несколько, это уж как получится. Кроме того, в левой колонке будут выложены линки на все фрагменты сразу, с сортировкой по датам, в виде этаких календариков.

Точной хронологической последовательности не будет. Что приглянется — то и положу. В результате, надеюсь, получится что-то более-менее цельное.

Я оставляю за собой моральное право прекратить это занятие в любой момент, равно как и возобновить его, опять же, в любой момент. Однако обещаю предупреждать и о том, и о другом. См. объявления на первой странице «Традиции», а также соответствующие записи в моём гестбуке.

Что из всего этого получится, я не знаю. Надеюсь, что-нибудь интересное.

9 августа 1998 года

На самом деле сейчас, конечно, раннее утро нового дня. Пол-седьмого; кое-кто уже «протирает глазки». Мне бы поспать. Надо спать больше и чаще. Раньше, кстати, я мог валяться в постели до…, а сейчас я, наверное, встану в полдень. Позор, да и только.

Впрочем, всё равно не засну.

Рикёр (как и я, впрочем) различает этику как «учение о благе» (читай — как «наставление к блаженной жизни», как учебник по уходу за собственной душой), и мораль как «учение о предотвращении зла». Однако, «моральное зло» не обязательно противоречит этому самому «этическому благу». Вообще говоря, оно с ним никак не связано. То, что является несомненным моральным злом, может быть «безразличным» к «истинному этическому благу». Стоики, например, признали бы причинение страданий (ну там, глазик выковырять) морально предосудительным, но этически — безразличным (ибо «боль не зло»). А вот совращение мальчика на поход в баню — морально безразличным («дело житейское»), но этически — нехорошим (ибо «софросина» и т. и.).

Любопытно, однако, другое. Если существует «моральное зло», то существует ли «моральное добро»? Это ни из чего не следует. Может, и нет его вовсе.

Зло, таким образом, может оказаться «объективным», при том, что «благо» — целиком относится к субъекту. (Так, злом могут считаться объективные обстоятельства, препятствующие субъективному благу: как сон является иллюзией, зато пробуждение вполне реально.)

Впрочем, мы вообще как-то склонны понимать «объективное» как зло (наверное, потому, что не видим в мире сём ничего хорошего).

В этом смысле категория «материи» у платоников может и должна пониматься прежде всего этически: материя — это, собственно, и есть зло, как его понимают платоники (то есть как нечто «дурное» и «дурацкое» одновременно). В этом смысле трактат Плотина о материи как причине зла просто доводит исходную интуицию до логического конца.

Благо же мы обычно усматриваем либо в чистосубъективном, либо уж в «суперобъективном». Где «эйдосы».

11 августа 1998 года

Тождество — это отношение вещи (предмета, явления, объекта, нужное подчеркнуть) к себе. Это, собственно, и есть «определение» тождества. «А = А» имеет вполне отчётливый смысл «Я — это Я», то есть попросту «Это я!».

Если нечто к себе никак не относится («пофиг»), значит, его просто нет.

Таким образом, «тождество» есть выделяющее отношение к себе, не-без-различие, «делание разницы». Тождество предполагает хотя бы различие сущего от ничто, причём, что важно, со стороны самого сущего, «силами» сущего.

Впрочем, тут было упомянуто какое-то «ничто». Для вещей и объектов «ничем» является, в общем-то, прошлое. То есть «то, чего уже нет и никогда не будет».

Кстати, прошлое и есть античный «хаос», «зев», куда всё проваливается. При этом зев не становится больше или меньше в зависимости от количества упавших в него событий. «Бездна прошлого», всегда готовая и всегда пустая, существовала, когда ещё «ничего не случилось» (шли первые секунды бытия мира).

Собственно, хайдеггеровское «Событие», Ereignis, по задумке своей — это что-то такое, чем эта пасть подавится.

Только она вряд ли чем-нибудь подавится.

12 августа 1998 года

Время «проходит» в том же смысле, в каком «проходит» болезнь. То есть это что-то такое, что приходится «терпеть». Изменения происходят не тогда, когда время есть, а тогда, когда оно кончается.

Физический мир «болен» временем, как болезнью: время для него — нечто «внутреннее», но вместе с тем чужое, как какая-то «лихоманка». Всё вполне могло бы существовать и без этой непонятно откуда взявшейся напасти, которую физическая реальность где-то подхватила, и теперь ею мается.

Движение мира, принимаемое за «сущность времени», на самом деле является его истощением. Мир, «подхвативший» время, когда-то был им полон до краёв, и потом оно начало разъедать вещи, растворять их, выходя «наружу».

Впрочем, может быть, и не «наружу». Собственно говоря, время может никуда и не уходить, а просто рассеиваться в пространстве. Время уходит в пространство. Возможно даже, что и само пространство создаётся рассеянием времени; оно само — предел его рассеяния, крайнее его вырождение и раздробление (внутри вещей время «цело»).

13 августа 1998 года

Современность (разумеется, западная «современность», поскольку другой никакой нет) = «антихристианство». Примерно в том же смысле, в котором «американская идеология» = «антикоммунизм». Здесь везде нужны кавычки: «американской идеологии» в каком-то серьёзном смысле слова нет никакой, а есть какое-то и. о. Но ведь надо же американцам время от времени что-то предъявлять urbi et orbi[214] в качестве оправдания своих действий? Вот это и есть их «идеология». И если «это» как-то классифицировать, то получится «антикоммунизм».

Так же и «современность». Она, конечно, никакого особенного «смысла» в себе не содержит. Но если всё же понадобится что-то предъявить в качестве самооправдания, то это будет именно что антихристианство.

Что имеется в виду. В общем-то, вера христианина полностью сводима к «верности Христу». Всякие там заповеди и всё такое прочее (в том числе и «естественное чувство добра», равно как и «культурные достижения») здесь не имеют никакого значения. Можно быть очень хорошим христианином и притом омерзительным человеком. (Более того, мне сдаётся, что хороший человек не может быть хорошим христианином — это слишком уж несовместимые вещи.) Христианин — «фанат Христа», и только. Разумеется, фанатизм может быть разный — кто-то «балдеет и тащится» (как от Мадонны или Киркорова), а кто-то «готов жизнь отдать». Но даже те, кто «тащатся», всё же христиане (пусть наивные и глупые, но всё же). «Без Него жить не могу» — вот это самое чувство и делает человека «принадлежащим к сонму избранных».

Что касается современности, то она, разумеется, всё это исключает. В этом смысле она = «антихристианству».

Но в чём суть этого «антихристианства» и зачем оно вообще нужно? Если почитать всяких «Вольтеров и дидеротов», и вообще обратиться к «началу западного просвещения», выясняется очень любопытный интонационный момент. Запад никогда не «боролся» с Христом, и никогда не пытался всерьёз отказаться от «эксклюзивных с Ним отношений». Не-е-ет. Тут всё иначе. Поведение Запада — это поведение набравшейся опыта куртизанки, которая «взяла власть» над своим любовником, и начинает его «воспитывать», постепенно увеличивая цену своей благосклонности — без счёту тратит его деньги, нагло и откровенно спит с кем попало, смеётся ему в лицо, лупит его туфлей, всячески измывается и вытирает об ноги, наконец — отказывает в своём теле. Но это не значит, что она хочет его бросить. Отнюдь нет. Напротив, это именно что полное закабаление.

«Антихристианство» Запада имеет точно такую же природу. Разумеется, Европа и Америка никогда всерьёз не думали «переменить веру» (или, того хуже, вовсе отказаться от религии). Положение западных церквей точно описывается формулой «и пикнуть не смей». Конечно, «тут пережимать нельзя», и кое-какие жесты в сторону Небесного Покровителя всё же делаются (как и куртизанка бросает время от времени ласковые взгляды и чмокает в лысину своего содержателя). Но в целом — «никуда он не денется».

Может быть, и не денется… Любит же Он за что-то красавицу-Америку. Интересно, что большинство американцев в этом твёрдо убеждены — и, небось, не без оснований.

Любит Он их, любит страстно и безнадёжно (как Иегова евреев).

А они, хитрые, знают — всё путём. И «позволяют себе» по полной программе. Ибо — «любимые дети суть», и им «всё можно».

А вот Россией и русскими Он гнушается.

Это, кстати, видно по нашим православным: так, как они, ведут себя те, кто в глубине души знают, что нелюбимы и отвергнуты. У обычного нашего «церковного человека» всегда такое несчастное, обиженное лицо.

(Разумеется, есть православные, которые записались туда из общепатриотических соображений. Однако, «верующими» их можно назвать только с большой натяжкой: на службе их, небось, не увидишь. А вот церковная публика производит именно такое впечатление: все несчастненькие.

Даже одежда, в которую принято ходить в церковь, очень в этом смысле характерна. Особенно женская: это нищета и траур одновременно. И когда читаешь в какой-нибудь западной книжке, что прихожане для воскресного похода в церковь надевали лучшее платье, всё становится оскорбительно ясно.)

14 августа 1998 года

Слышал сегодня фразочку, приписываемую какому-то нашему большому перцу из еврейских банкиров: русские, дескать, не хуже евреев начинают бизнес, но при первой неудаче ломаются, а еврей, дескать, встаёт, отряхивает пиджачок, и начинает новое дело. «И вот какой он после этого молодец».

Очень сомневаюсь. Самое сложное, кажется, это как раз поддержать падающее дело. Терпеть не могу всякого «ремонта и починки»: при первых же сбоях (или даже без них) хочется бросить начатое дело и начать что-нибудь новенькое. При этом даже создаётся видимость какого-то «прогресса»: каждое новое «начинание» начинается всё лучше и лучше. Под старость лет можно стать ба-альшим специалистом по хорошему старту.

Это, кстати, характерная российская тема — «мы молодые, у нас всё впереди». Сейчас, правда, в моду вошло гумилёвское нытьё — «мы старенькие, у нас, эта, обскурация» (по теории Л.Г. — этакий общенациональный климакс). Кстати, физиологическая метафора точна: именно что климакс, после которого идёт «последний возраст». При этом молчаливо предполагается, что климакс и прочие напасти — «естественны». «Так природа захотела, почему — не наше дело».

Между тем ничего «естественного» в этом нет. «Природа» (если этому слову придавать хоть какое-то значение, отличное от кровожадного божка энциклопедистов) вообще не предусмотрела никакой «старости» и «естественной смерти», просто за ненадобностью. Человеческая аналогия с «поломкой» (организм — это машина, он ломается, ну и…) тут тоже не работает: живое может существовать вечно (какие-нибудь поганые сине-зелёные водоросли как делились, так и делятся, и, в общем, это всё те же самые водоросли). Смерть вызывается иными причинами, в которых ничего «естественного» нет.

Как и «смерть народов». В принципе, никакой «обскурации» не существует, по крайней мере сейчас в России её нет. Зато есть глубокая убеждённость в том, что «жизнь не удалась» (точнее, «история не удалась»). Вот от этого действительно можно сдохнуть.

Впрочем, хватит об этом. Надоело.

16 августа 1998 года

«Состояние системы» — нечто среднее между «структурой» (и её крайним вырождением, именуемым «материей») и «активностью», действием системы. Состояние — это не вещь, но и не действие вещи. Хотя, разумеется, для того, чтобы система «находилась в каком-то состоянии», необходимы определённые действия: состояние надо поддерживать.

Собственно, «состояние» — это и есть обращённая на себя самоподдерживающаяся активность.

Однако активность системы может быть вызвана двумя разными причинами. Во-первых, она может определяться самой системой (свободная, спонтанная активность), этакое действие «извнутри вовне». И, во-вторых, она может быть реактивной, то есть вызванной активностью внешней среды, «извне вовнутрь». Поддержание своего состояния — это прежде всего «на себя обращённость», активность «извнутри вовнутрь», хотя не обязательно внутри себя же и остающаяся, а временно выходящая вовне.

С другой стороны, сама необходимость иметь какое-то состояние — как правило, внешняя. Так, предмет может иметь любую форму, но какую-то форму он иметь «обязан», поскольку это «необходимо». Далее, он не может иметь каких-то чересчур вычурных очертаний — «обломается», есть гравитация, ветер и дождик… ну и побиться боками о другие предметы… в результате получаем «универсальное состояние булыжника».

Необходимость всё время показывает себя как вне-находимость, как нечто внешнее и объемлющее (даже в пространственном смысле). Собственно, «пространство» и есть место «необходимости», хотя бы потому, что пространство нельзя обойти: оно везде.

Возможно, поэтому всё «широкое и торное» (скажем, «широкий путь») во всех традиционных учениях является символом чего-то нехорошего, в лучшем случае профанического, а в худшем — смерти и ада (как известно, туда ведут именно что широкие дороги).

17 августа 1998 года

Состояние противоположно действию — в том же смысле, в котором покой противоположен движению или изменению. Да, собственно, «изменение» — это всегда изменение состояния.

С другой стороны, состояние является возможностью («залогом» или «потенцией») изменений, которые в состоянии (т. е. могут) произойти. То есть изменения «берутся» из состояний, хотя эти самые состояния и меняют.

То есть «состояния» — это нечто потенциальное, в смысле непроявленной основы, сжатой пружины. Это некая «непроявленная мощь».

Ньютон, собственно, открыл то, что прямолинейное равномерное движение является никаким не изменением, а именно что состоянием. Что проливает некий свет на природу движения вообще. Оно не обязательно является «изменением» — это нечто среднее между «настоящим изменением» и стабильностью (покоем). Равномерное движение — это состояние. Но состояние, ведущее к изменениям.

Вот летят два шарика в пустоте, навстречу друг другу. Пока они не столкнулись, нельзя сказать, что «нечто произошло»: никаких событий ещё не было. А их движение — не событие, но только возможность будущего события.

(Само по себе движение невоспринимаемо. Свет, позволяющий нам видеть движущиеся предметы — всего лишь «нечестный способ получения информации». В темноте мы могли бы «воспринимать» только удары и толчки — то есть изменения скорости движения, и никак иначе.)

Итак, существуют состояния, которые сами требуют своего изменения. Это значит, что время существует не только для изменяющегося, но и для покоящегося. Состояние длится во времени — а не пребывает вне его.

А вот «структурой» можно именовать только то, что по-настоящему инвариантно, то есть вневременно. Изменения структуры — это не изменения той же самой вещи, а замена её на другую вещь, творение другого из прежнего… в некотором смысле — изменение прошлого (впрочем, оставлю пока эту тему, пусть хвостик болтается, потом подберу).

18 августа 1998 года

Бытие есть бытие чего-то. Это и есть та «первая необходимость», которая встречает каждую вещь у самого порога существования. Не может быть так, чтобы какая-то новая вещь вдруг стала «всем космосом», «всеми вещами», заменила бы или вытеснила собой пространство, и так далее.

Всё появившееся появляется на определённых условиях. Становление есть, по существу, встраивание в уже существующую систему вещей, которая и есть «бытие». Есть то, что имеет место. Где? — очевидно, в системе других вещей, в сложной паутине отношений, в неких тенетах.

«Стать» = «встать в строй».

Именно поэтому «бытие» связано с «порядком». Это интимная, глубоко внутренняя связь. Беспорядочное, хаотическое — это почти что «не-сущее», «чёрт знает что такое».

Но вот про «закон и порядок» уже нельзя сказать, что они обязательно «закон и порядок чего-то». Они существуют даже тогда, когда «ничего нет». То есть даже небытие подчиняется необходимости, воплощённой в мировых законах.

22 августа 1998 года

Монада — идеальное (то есть полностью «дискретное», изолированное от всякой сложности изнутри и снаружи) целое. Оно, однако, пребывает в пространстве.

Это смелое соединение «протяжённого» и «идеального» у Лейбница (идеальное в буквальном смысле слова «находится» в реально-протяжённом) связано с проблемой точки и пространства в геометрии. Точка находится на плоскости, но отнюдь не является её частью. Она только маркирует или окрашивает собой какую-то часть плоскости, не внедряясь в неё глубоко. Если угодно, точка лежит на плоскости.

Впрочем, само выражение «маркирует или окрашивает часть плоскости» довольно сомнительно. Мы почему-то предполагаем, что плоскость и в самом деле делится на какие-то «части», и точка связана не со всей плоскостью, а именно с «частью». Нет, она связана с местом на поверхности, а «место» и «часть» — разные вещи. Конечно, мы можем понимать «места» как «части пространства». Собственно, эта не очень корректная процедура и создаёт само понятие «пространства». «Пространство» — это объект, для которого «части» и «места» есть одно и то же. При этом мы не озаботились поинтересоваться, существует ли такой объект, и если да, то в каком смысле он «существует» (ведь явно не в том же самом, что и пространственные вещи).

(«Протяжённость как таковая», эта новоевропейская фикция, оказалась, правда, полезной для новоевропейской физики.)

Вернёмся, однако, к точке. Она выделяет место на плоскости, окрашивает, а точнее — освещает его. При этом подобное «освещение» никак не влияет на тот пятачок («дельта-окрестность»), который освещается. Это позволяет нам выносить суждения о функциональных зависимостях.

Собственно, «точка» есть суждение, а не «физический объект». Поэтому всякие конструкции из точек (скажем, «графики» и «функциональные зависимости») прекрасно передают «всякие сложные мысли».

Вообще говоря, главное свойство «суждения» («высказывания») — оно не влияет на то, о чём идёт речь. Это единственное надёжное свойство слова, как мы его понимаем сейчас. (В этом смысле молитва, заклинание, или хотя бы приказ по начальству — это уже «не слова», во всяком случае, они не должны быть «только словами».)

27 августа 1998 года

Так называемое «Я» создаётся только одним путём: следованием собственным решениям. Если угодно, это побочное следствие (а может, наоборот, единственно важное, это как посмотреть) реализации своей воли, особенно растянутой во времени. «Я» создаётся (хочется сказать — «нарабатывается») именно актами «решил — сделал».

Строго говоря, большинство высказываний в первом лице единственного числа — это всего лишь метафоры. Например, «я подумал» в большинстве случаев означает что-то вроде «мне откуда-то пришла в голову мысль» (не обязательно с небес — иногда и от поротой… опы; и неизвестно, какие мысли ценнее). «Я сделал» на самом деле тоже может значить много всякого разного (например, «как-то так получилось у меня с перепугу», «по дури вырывалось», «фиг знает как это произошло»). Настоящее действие «личного Я» — совершенно особое состояние принятого решения, которое после этого начинает реализовываться.

Выражаясь весьма устаревшим языком, речь идёт об «экзистенциальном выборе». Правда, вещь это весьма практическая, безо всякого гона про «свободу» и «ничто». Просто есть решения иллюзорные (.. я торжественно клянусь, что…) и реальные (человек просто начинает или перестаёт что-то делать). «Я» создают только эти вторые.

Разумеется, и первые (всяческие «давания слова») могут быть важны, если до того принято настоящее решение типа «надо держать слово». Тогда это хороший способ «заставить себя мочь». Но в наше время это, скорее, хороший способ «очистки совести»: такие решения принимаются таким образом именно затем, чтобы их не исполнять.

Поэтому «Я» есть ни что иное, как история воли. Правда, это окаменевшая история, воспринимаемая вне времени, сразу, целиком.

29 августа 1998 года

Имя (прежде всего имя собственное) соотносится с языком, как точка с плоскостью. Как точка находится на плоскости, но не в ней, так и имя не является «частью» языка. Оно движимо механизмами языка, его шестернями и пружинами, которые перебрасывают его туда-сюда. Но оно не является шестернёй или пружиной этого языкового механизма.

Язык, собственно говоря, вообще не «состоит» из слов. «Весь словарь» языка можно и поменять (иногда такое и происходило: мыслим язык, полностью состоящий из «заимствований»). Язык — это только правила речи.

Правилу — как закономерности, подчиняющей себе единичное — противостоит знак, точнее символ, как единичное, содержащее в себе свою собственную закономерность. Это, собственно, и есть определение символа: единичность, которая сама содержит в себе «порядки и правила», причём единичность, подчинившая себе эти порядки и правила, а не подчинившаяся им.

Значение и время. Знаки — это, прежде всего, следы, симптомы чего-то прошедшего или ожидаемого. Здесь (и сейчас) видны крупные следы копыт — значит, здесь прошёл буйвол. У ребёнка жар — значит, у него грипп, и завтра он не пойдёт в школу. И т. п.

Знаки находятся в настоящем времени и указывают на другие времена — прошлое и будущее. При этом знак сам по себе не является «событием»: точнее говоря, к нему не относятся как к полноценному событию. Знак — это нечто имеющее место быть сейчас, но не совершающееся сейчас, а только присутствующее в настоящем «каким-то боком», не влияющее на него. Это значит, что знак связывает прошлое и будущее без участия настоящего времени, помимо него. Его материя и форма — только «канал связи», через знак прошлое касается будущего, минуя настоящее, и даже ограждая себя от него. Именно поэтому знаки «связывают времена». Для стихов Катулла, тысячу лет пролежавших в ирландском монастыре, никакого тысячелетия не проходило (хотя для самой рукописи, для кожи и чернил, они, разумеется, прошли).

То есть знаки — это «альтернативнные каналы» времени. С точки зрения временного мейнстрима это — ответвления, обходные пути. Если же рассматривать знаки в качестве событий, то это несостоявшиеся события.

Ни один знак не указывает на «реальный» (здесь и сейчас присутствующий) предмет или ситуацию. Точнее, те знаки, которые указывают на это (например, указательный жест, «пальцем ткнуть») перестают быть знаками, и оказываются чем-то средним между знаком и событием. Точнее, это знак, отменяющий сам себя, знак, показывающий ненужность знака: «да ты сам посмотри» (т. е. «тут ничего не надо объяснять, вот же оно»). Когда же «оно само» прямо перед носом, всякие знаки излишни.

Знак — не «отражение реальности», а альтернатива ей.

«Реализм» всегда оказывается «фантастическим и странным», а точнее — страшным, именно потому, что претендует, по сути дела, на создание полноценной альтернативы реальности. В этом смысле русская литература весьма опасная вещь, поскольку она начинала с «реализма». Это не могло не оказать влияния на реальность.

Кстати сказать, русский интеллигент в своём изначальном бытовании — это человек, живущий внутри «книжек». Буквально. Человек над книгой, не чувствуя времени, весь в жару и бреду, кипя…

Социализм был литературным политическим строем. «Страна победившей литературы».

Разумеется, такой порядок мог быть реализован только «на бумаге» — но реальность пытались, как могли, к этой «бумаге» приблизить.

И ещё «кстати». В этом смысле всякие «хишки» и «ролевухи» — это и есть современное развитие идеи «интеллигенции». Рано мы обрадовались, что «они сходят со сцены».

Они между тем вооружились деревянными мечами. Современный русский интеллигент — это толкиенист.

Итак, знак — это связь будущего и прошлого, существующая на фоне настоящего, но не принадлежащая ему.

При этом для существования знака требуется как материя, так и воспринимающее сознание. Знак — это, собственно, единственное, что требует для своего существования и того, и другого. При этом «настоящее» из соприкосновения субстанций исключается. Остаётся только взаимопроникновение потенции (сознания) и структуры («реального мира»), которое и порождает «значение».

«Значение» противоположно «событию». Это именно что «пара противоположностей» (как «тёплое» и «холодное»).

(Что и порождает иллюзию, будто место знаков — «в вечности». «Рукописи не горят». На самом деле это никакая не «вечность», а нечто куда более эфемерное, чем «настоящее». Это именно альтернатива тому, что есть, существующая за счёт того, что есть.)

30 августа 1998 года

[Читая Фуко: «История безумия в классическую эпоху».]

Безумие — ситуация, когда сознание функционирует, но функционирует «неправильно». Это не значит, что оно становится не-сознанием, чем-то «другим», радикально от него отличным. Безумец может быть даже хитёр, сообразителен, то есть по-своему умён. Он только неправильно пользуется своим умом.

Таким образом, безумие — это нарушение не столько «способности суждения» (она может остаться неповреждённой, или даже возрасти), сколько дееспособности. Каковая есть свобода выбора + минимально необходимый набор возможностей для совершения этого самого выбора. (Например, чтобы «выбирать», надо видеть, что именно ты выбираешь.) В этом смысле «рассудок» — это всего лишь орган зрения для субъекта действия. Он должен, во-первых, «доложиться», а потом, после совершения выбора, оправдать этот выбор перед сознанием. Сумасшедший — это «неспособный к выбору». Он не может или открыть ситуацию (то есть дать себе «достаточный материал» для выбора), или закрыть её (то есть оправдать совершённый выбор в своих глазах, тем более в чужих).

Таким образом, существуют два признака безумия: неспособность начать выбор, и неспособность завершить выбор (поскольку надо уметь останавливаться на чём-то избранном).

Это и есть догматизм и скептицизм, как их понимал Гегель.

31 августа 1998 года

Можно представить себе часть знака — скажем, недописанную букву, обломок мозаики, обрывок текста. Можно. Однако свойствами знака эта часть обладает ровно в той мере, в которой по ней можно воспроизвести целое. То есть «часть буквы» — не буква, или, во всяком случае, настолько буква, насколько по ней можно предположить целую букву. (Скажем, кусочек дуги типа «(«— это или кусочек «О», или кусочек «С».)

Из этого следует, что знак (точнее — его «означающая способность») как-то связан с целостностью и завершенностью. «Часть» не может ничего означать, и ни на что не указывает. Указывает только целое.

Интересно, что «целостность и завершённость» вообще — сами по себе — вызывают «ощущение осмысленности» (например, совершенное творение искусства). Музыка, картина, или просто красивый пейзаж производят впечатление «что-то говорящих». При этом само «сообщение» может быть и совершенно непонятно, во всяком случае, невыразимо словами. Отчётливо ощущается, однако, что они «что-то нам говорят», хотя и непонятно что. Однако «ощущение осмысленности» присутствует — иногда даже более полное, чем от «понятных слов».

Совершенство формы (когда «ни добавить, ни убавить») есть переходная точка между «оформленным материальным» и миром чистых символов. То есть «совершенство» есть — само по себе — «естественнозначущее», а совершенная вещь (природная или искусственная) — «естественный знак».

Совершенство, во-первых, «привлекает внимание», точнее — останавливает наше внимание на себе. (Это, кстати, малоисследованное теоретически, хотя очень важное практически, свойство знака: привлекать и останавливать внимание.)

Однако всё его совершенство почему-то оказывается несамодостаточным. Оно ещё что-то «имеет в виду», «куда-то зовёт», «нечто возбуждает в душе». А это и есть типичные свойства знака.

Причём это «зовёт» и «отсылает» тем сильнее, чем совершеннее и самодостаточнее само «совершенство».

(Тут уместно вспомнить теорию эротического восхождения в «Федре».)

1 сентября 1998 года

Наткнулся на словосочетание «критическое сознание». А ведь, вообще говоря, всякая критика есть «критика сознания». То есть — нечто враждебное любому сознанию.

Мы как-то забываем, что всякая «критика» есть разрушение, и только. То есть ни фига не забываем, конечно: кому приятно, когда его «критикуют» (то есть «без ножа режут»)? Просто правила игры таковы, что полагается это терпеть с хорошей миной. При этом тихо ненавидя «критическое сознание», и мечтая при случае «сквитаться». В разультате уже несколько веков всё так называемое «мышление» только и делает, что квитается. И никак не расквитается. Бля.

Не-а. Никому не хочется «подвергаться критике». А хочется… эта, как его… слова-то даже такие забыл, как пишутся… быть любимым, ага. И даже самому кого-нибудь любить. Во. А также верить во что-нибудь старое и надёжное — ну там, в Бога, или в Родину-мать. Но нельзя, нельзя, «критическое сознание», как собака на сено, уселось на несчастного Бога, и на ещё более несчастную Родину-мать, а также на все прочие вещи, вызывающие ну хоть какие-то симпатии у нормального человека, и говорит своё роковое НИЗ-З-З-З-ЗЯ!!! И предлагает — «ну если вам уж так хочется» — испытать чувства добрые к нему самому. «Типа меня и имейте». И подставляет хорошо вылизанный собачий зад. Для любви, стало быть, подставляет, сука позорная. «По-хорошему любите, а то схаваю критически».

Одна из самых неприятных черт зла является его заразность, точнее — почти магнетическое свойство зависимости. Например, в любом сколько-нибудь обширном обществе видно, что худшие свойства одних людей зависят от худших свойств других. Люди как будто склеены худшими своими частями, трутся друг о друга собственными пороками. Эта подспудная зависимость — какая-то чёрная дыра, куда проваливается нахрен любая воля и любые добрые намерения.

Сие известно ещё со времён Гераклитовых. Кстати, гера-клитовскую нелюбовь ко «многим» часто понимают неправильно. Дело не в том, что «многие» — это какие-то унтер-менши, а в том, что абсолютно любое общество, достаточно многочисленное, дурно. И, соответственно, любой человек, достаточно долго проживший в одиночестве, приобретает некие хорошие черты, или хотя бы избавляется от некоторых дурных. Другое дело, что плохого человека тут же потянет «в кумпанию»… потому что он плохой человек.

И потому же одиночное заключение всегда считалось средством наказания и исправления. В отличие от современной тюремной системы, которая способствует ровно обратному. То есть, может быть, и наказывает, но уж точно не исправляет, а портит. О чём, впрочем…, а поэтому неинтересно.

2 сентября 1998 года

Если мы исходим из интерпретации точки как «постороннего тела» на плоскости, то возникает вопрос, каким образом точки выстраиваются в линию (или вообще образуют какую-то «кривую»). То есть — почему это точки слипаются бочками, что удерживает их вместе, да ещё и заставляет «изображать из себя» какие-то линии.

Ответ типа «это такая формула», конечно, неудовлетворителен. Потому что непонятно, где, собственно, эта формула «расположена»: в самих ли точках, или внутри этой самой «плоскости». В общем, понятно, что внутри точек никаких «законов и правил» нет. Значит, «уравнение» — это форма власти плоскости над тем, что на ней лежит. Это проявляется в законах построения фигур, основанных на непрерывности; ср. понятие «геометрического места». Законы фигуры исходят именно от плоскости. На которую, заметим, воздействует геометр.

Тут мы получаем альтернативное (и в чём-то более правильное) определение того, что такое точки и линии. Точка — это след инструмента. Она не столько «внешний объект», сколько своего рода повреждение плоскости. Это разрыв непрерывности (и именно поэтому точка всегда «дискретна»).

Но что это за «инструмент», которым повреждается плоскость? Понятно, что это на самом деле не карандаш и не игла циркуля. Чистая геометрия основана на чистом же созерцании, там нет ничего, кроме ума и его объектов. Значит, это повреждение мыслимого (плоскости) мыслящим (умом). То есть, рассуждая картезиански, точка — это точка касания мыслящей субстанции и образа субстанции протяжённой. Конечно, только образа — не может же ум поцарапать само пространство. Но образ пространства (а иных образов, кроме пространственных, в декартовском мире и быть не может — ум может мыслить либо себя, либо протяжённое, ибо больше ничего нет) она вполне может проткнуть.

3 сентября 1998 года

Труд — это принуждение. Во-первых, это принуждение (или насилие) над «материалом» — землёй, деревом, металлом, или над «обдумываемой задачей». Во-вторых, это самопринуждение («заставить себя трудиться»). Далее, труд систематичен, последователен, ведётся по плану — то есть сам построен как последовательность «не вытекающих друг из друга», насильственных действий (этакая проза поведения, если игру можно назвать поэзией). И, наконец, это внешнее принуждение, начиная от плётки надсмотрщика и кончая всякими там «экономическими и психологическими стимулами».

Надо сказать, что принуждение — это тоже труд. Надо ведь изрядно попотеть, чтобы заставить кого-нибудь работать. Барский труд тяжёл, и именно поэтому «баре» и «рабовладельцы» стали объединять усилия. (Государство — это профсоюз насильников, созданный не без одобрения насилуемых, поскольку последние каким-то местом понимают, что без насилия над собой они быстро передохнут.)

Вообще говоря, можно определить, сколько труда (в виде насилия, обмана, или чего бы то ни было ещё) надо затратить, чтобы заставить трудиться другого.

Это соотношение (в виде сравнительной меры трудозатрат, какое-нибудь Т/Т) является очень важной характеристикой «национальной культуры».

Боюсь, правда, что в России приближается к единице, а то и превосходит её («проще сделать самому, чем заставить другого»). (Во всяком случае, для «квалифицированного труда».)

4 сентября 1998 года

Спор: насколько всё-таки религия представляет из себя «личное дело каждого», и несколько она — res publica, «общее», точнее, «общественно-значимое»?

То есть понятно, что «и то и другое». Речь шла о том, «за кого играет» религия — за то, что внутри людей, или за то, что вне их? Есть ли это навязывание обществу (и ему, в общем-то, ненужное и неинтересное) какой-то там «психологической нужды», или это, напротив того, «общественная потребность», «опиум для народа», более или менее искусно (но, в конечном счёте, искусственно) привитая к душам?

Я сказал, что эти две точки зрения являются абсолютно атеистическими, и в качестве таковых прекрасно друг друга дополняют. На самом деле, конечно, вера не имеет отношения ни к общественным надобностям, ни к душевным треволнениям.

Кстати сказать, психологическое и социальное — это своего рода лжеантонимы. Человек в этом смысле, скорее, изолятор, отделяющий «общественное бытие» от «общественного сознания», поскольку «психологическое» есть именно что «общественное». Недаром содержание этих самых душевных треволнений обычно составляют всякие социальные фрустрации. Что там у нас плавает «в глубине души»? «Не так посмотрели», «обидели», «Люська, змея, мне не дала, дала Валерке», «Не имею успеха в компании». И прочее, и прочее, и всё такое прочее.

И по ту, и по другую сторону нашего «я» — одна сплошная социальность. Тьфу.

Вера, если что и делает, так это сохраняет человека в качестве человека, укрепляя его изоляцию.

5 сентября 1998 года

Мне пришло в голову составить нечто вроде списка разных форм управления чужим поведением. Самой очевидной формой такового является приказ, то есть непосредственное вмешательство в действия другого человека. (Возникает, конечно, вопрос, насколько свободен тот, кто приказывает. Вообще говоря, нет лучшего способа поработить человека, чем вручить ему какую-нибудь «власть». В таком случае он никогда не будет задумываться над тем, кто или что определяет его действия. Всех диссидентов надо было сделать билетёрами или контролёрами в троллейбусе.)

Что у нас там ещё? Итак, приказ — это явный, откровенный, грубо делаемый «выбор-за-тебя». Реклама — это попытка представить одну из возможностей более привлекательной, нежели другие. Обман — это попытка скрыть какие-то возможности, не дать их увидеть вообще (или хотя бы не дать увидеть их преимущества). Насилие не препятствует нашему выбору, но ограничивает возможность действия («меня за руки держали»). Наконец, бессилие просто не даёт нам реализовать наш выбор, даже при наличии всех остальных условий.

Эта классификация неполна и несовершенна. Но уточнять и делать аккуратную сеточку не хочется, как-нибудь…

7 сентября 1998 года

[Читая Фуко.]

Знание, существовавшее в эпоху Ренессанса, интересовалось не самим предметом, а его отношениями со всеми сферами мира. Трактат о змеях повествует о змеях в фармакологии, мифологии, географии, геральдике — так что «анатомия и физиология пресмыкающихся» оказывается всего лишь «ещё одной сферой отношений», не имеющей особых преимуществ перед, скажем, «змеями у Гомера».

Но что же тогда «сам предмет»? — Это его поверхность, логическая форма внешнего. Ренессанс — это своего рода культ поверхности.

Поверхности, а потому — «видимого» и «слышимого»: не бесплотной ауры вещей, как в Средневековье, и не копошения во внутренностях, как в Новое Время (в знании Нового Времени, разумеется, слово «поверхностность» стало ругательным, в почёт вошла «глубина»).

Отсюда и ренессансный энциклопедизм: для того, чтобы вообще что-то знать (хотя бы пресловутый ницшевский «мозг пиявки»), надо знать всё. Любопытно, что это «всё» представало как совокупность наук, основанных на истории, причём с заданной точкой абсолютной ценности — античностью.

Кажется, что пресловутую «смену эпистем» можно понять именно как однонаправленное, линейное движение «вглубь» — от «ауры» через «поверхность» в «глубину». То есть Ренессанс — это своего рода масляная плёнка (радужная, нефтяная плёнка), нечто вроде поверхности воды.

В которую падает «познающий дух».

А-а-а-а!.. (готика)…

Шлёп! («Джиоконда» — видимо, самый миг «шлёпа»)…

Буль-буль-буль («Пикассо»)…

«Кэмпбэлл, Кэмпбэлл, Кэмпбэлл, Кэмпбэлл».

8 сентября 1998 года

«Целое», «смысл», «идея вещи», вообще говоря, проявляются в немногих её частях. Остальное тоже необходимо, но исключительно «для весу» и «ради массы». Резец скульптора касается лишь поверхности камня; его глубины нужны «для прочности». Форма ножа, по Аристотелю — острота: его суть — в закалённой режущей кромке, вся остальная сталь нужна исключительно для того, чтобы «оно не сломалось».

Вот и вся «теория элиты».

Цель существования людей осуществляют очень немногие люди, составляющие «остриё человечества»; и они отличаются от массы сырого железа только тем, что имеют форму. Причём — если рассматривать каждого из них отдельно — зачастую бессмысленную и непонятную, часто уродливую («и чё это он такой?»).

В чём, однако, состоит рекомая «цель человечества»? У меня есть ощущение, что главное для нас сейчас — пройти через нечто чуждое нам, иное человеческой природе, при этом не увязнув в нём. Человечество — это клинок, которым наносят удары. Сейчас он глубоко завяз в теле Врага. Но Рука когда-нибудь выдернет его. Чтобы ударить снова.

9 сентября 1998 года

[Читая сочинение по «эзотерике».]

Вполне возможно, что «иные миры» (в смысле — «иные вселенные») действительно есть. Но мы их не видим, поскольку они отличаются от Ничто по-разному, точнее, «разным». (А чем именно, мы не знаем, и, скорее всего, не узнаем.) Но само Ничто едино для всех миров. Поэтому, чтобы перейти из мира в мир, надо пройти через Ничто.

Может ли, однако, сущее пройти сквозь эту самую узкую щель? И пронести через неё хоть что-то, не разрушившись? Как можно преодолеть то, что стирает все различия? Может быть, они могут сохраниться хотя бы в свёрнутом виде, в каких-то семенах (bija), настолько маленьких и твёрдых, что и Ничто их не перемелет в своих жерновах?

Как может быть устроено такое семя? Оно бездейственно, бесчувственно, и представляет собой только сгусток сохраняющей себя силы. Оно, скорее всего, даже не «спящая потенция», а какая-то схема, «программа», оживляемая извне в ином мире.

Это значит, что семя сохраняет в себе различия, не отличающиеся от Ничто (а потому и неразличимые извне), но отличающиеся друг от друга. Как неразличимые глазом, прозрачные, но не смешивающиеся жидкости.

Или, возможно, семя проскальзывает в другой мир вблизи точки полного уничтожения, почти впритирку к ней, на самой грани, в опасной окрестности абсолютной смерти.

10 сентября 1998 года

Истина (та самая, которая с Большой Буквы) есть не просто «правильное» (в таком случае тот факт, что 1096+975684=976780 был бы такой же Истиной, как и «мир создан благим Творцом»). Истина есть, прежде всего, нечто важное. То есть — что-то такое, что касается самых существенных наших целей и планов. «Всех дел человеческих».

При этом Истина абсолютно объективна: она от наших дел (и «делишек») не зависит. Истину нельзя «сделать». Можно только следовать ей — или не следовать. Это всё. Вполне возможно, что для этого не обязательно её «знать». Иногда это даже противопоказано. Истина — не обязательно «предмет познания». Совсем ни из чего не следует, что мы можем, а главное должны, её «умом понять». Истина дана для того, чтобы ей следовали, а «умственные напряжения чистого разума» совсем не обязательно для этого полезны. Иногда, наверное, и вовсе противопоказаны.

В этом, наверное, и заключается подлинный смысл «эзотерики». Не «папюсовской» коммерческой, а настоящей. Познание Истины иногда вредно для познающего именно потому, что оно отдаляет его от Истины, а не приближает к ней.

Сказанное имеет несколько объяснений. Хотя бы такое: Истина является возможностью выбора. Знающий Истину тем самым знает и все заблуждения (Лейбниц). Истина, таким образом — ещё и привилегированная оптическая точка осмотра меона, не-сущего, сферы ложного. А в этой сфере ложного есть множество «симпатичных вещей». Которые, так сказать, умособлазнительны (и не только «умо»: наверное, любой «средний человек», познай он Истину Как Она Есть, непременно занялся бы чёрной магией).

В любом случае. Истину нужно знать (если это нужно) не для того, чтобы нечто делать. Она нужна для того, чтобы решить, делать ли. (И, возможно, после того, как решение принято, о ней можно забыть. Выбрав свою судьбу до рождения — то есть согласившись воплотиться и страдать — мы уже не помним об альтернативе, об «ангелическом бытии»: возможность, от которой отказались, становится чем-то «сбивающим с толку», источником боли и заблуждений.)

Собственно говоря, Истина приводит ум в движение. Она — перводвигатель (в аристотелевском смысле) всех «актов сознания» (разумеется, не только и не столько «познающего сознания»).

Это последнее, что можно о ней сказать.

11 сентября 1998 года

Действие «требует времени», но и покой требует его же. Даже для «камня хладного» время всё равно идёт, и никакой «нуль абсолютный» его абсолютно не отменяет.

Бытие, чтобы «быть», нуждается во времени — но время существует и для «ничто».

То есть время — нечто более фундаментальное, чем даже “to be” и “not to be”[215].

Сознание, собственно говоря, влияет на тело «через ничто». Никакой другой точки, соединяющей body и mind, представить себе невозможно.

Сознание, собственно, не «есть», а «хочет быть». Жизнь есть такое вот чистое «алкание бытия», достижимое, к сожалению, лишь опорой на нечто сущее, на тело. Но желание предполагает нехватку: нельзя же желать того, что у тебя уже есть. (О чём ещё Платон… и всё такое.) А значит, сознание (которое «жить хочет») — не вполне существует, не вполне есть. Это такая «недо-вещь», не вполне сформировавшееся сущее, никак не могущее прийти к завершению. Отсюда и желание «бесконечного времени, чтоб быть». Собственно говоря, желание «жизни вечной» — это желание стать чем-то (и вообще стать), помноженное на понимание недостижимости этого состояния. «Состоявшееся в бытии» больше не хочет «становиться», да и «быть» тоже: «нефиг дрыгаться, всё уже».

Кто-то заметил, что разум — это такой несформировавшийся сложный инстинкт. Я бы сказал, принципиально неформируемый. Попробуйте представить себе «последнюю мысль» — не «фактически последнюю» («…блин, навернулся!» — подумал герой, падая на амбразуру), а логически последнюю, после которой «думать уже не о чем».

В таком случае, «сознание» — это остановленное становление, зацикленное на себя и не способное завершиться. Таковы же и материальные процессы (жизнь), поддерживающие сознание (жизнь есть непрерывная самореанимация).

13 сентября 1998 года

Одним из важнейших моментов в интеллектуальной биографии Юнга и Хайдеггера было их присоединение к чему-то совершенно им чуждому, с последующим отступничеством, разумеется, но и с известной приобщённостью. В обоих случаях всё начиналось с ученичества немцев («арийцев») у евреев (соответственно у Фрейда и Гуссерля). В дальнейшем образовавшееся «отношение» играло роль кокетливо демонстрируемого родимого пятна: Юнг называл своё учение «аналитической психологией» (в пику «психоанализу»), Хайдеггер продолжал говорить о «феноменологии».

Второе присоединение — на этот раз к «арийскому проекту» — было, в общем, воспроизведением уже состоявшейся «фигуры мысли». Только быстрый политический крах «фашизма» воспрепятствовал тому же развитию событий.

Что в этом плохого? В общем, ничего, за исключением того, что «присоединение к чему-то» и потом «отход» и всяческие нарочитые «повороты» — это вещи чрезвычайно занимательные (и держат в напряжении взволнованных читателей), однако, умственно не полезные. Ну что это за детство такое — «поссорился с учителем, написал ему назло новую систему». Лучше б в морду дал, — а системы новой не писал бы.

Современная философия окончательно скурвилась. Это следует из того, что она перестала ставить себе задачу «отвечать на вопросы», и присвоила себе право их ставить, да ещё того хлеще — «будить мысль». Не хочу, чтобы мою мысль будил какой-нибудь умный дядька, которому взбрело в голову, что «хватит спать — пора вставать».

От «вопросов» уже некуда деться, а вовремя и невовремя разбуженная мысль мается, как разбуженный декабристами Герцен, страдает бессонницей, и проклинает всё на свете. И, разумеется, толку от такой мысли никакого, а вреда — сколько угодно.

Может быть, бестолковость нашей «новейшей философии» — от бессонного сознания, которое всего-то и нуждается, что в спокойном здоровом сне.

14 сентября 1998 года

Классическое (читай — восходящее к Платону) понимание «творческого акта» сводится к идее воссоздания прообраза. Прообраз шедевра «уже есть» (не обязательно в голове, может быть, и в «занебесном пространстве»), и его повторение в материи есть типичное копирование. Более того, при таком подходе явная отсебятина (то бишь «самовыражение») — это так, отходы производства: творец выражает «онтологически ценное», а не свои, блин, прикоколдыши. И т. д.

Сейчас «вот прямо так» уже никто не говорит — и не только потому, что Платон из моды вышел, а и потому, что это всё-таки «ну правда не совсем так». То есть прикоколдыши-то (хотя бы всякие там «комплексы и фобии») сущи, и роль свою играют. Но, однако, в чём-то очень фундаментальном Платон был прав. А именно — он чётко уловил суть творчества как совокупности реконструктивных процедур.

То есть. Даже если предположить, что творчество — это заполнение «совершенно пустого места» и «се, творю всё новое», то ведь это пустое место есть дырка в чём-то. Потому что совершенной пустоты в нашем мире не бывает. А если так, то заполнение дырки оказывается именно что реконструктивной процедурой: надо понять, чем именно можно её заткнуть, и какая вещь на данном пустом месте предполагается. (Поэтому, кстати, «текст возникает из контекста», и всё такое прочее.)

Можно посмотреть на дело и с другой стороны. Творчество есть действие будущего на настоящее: то, чего ещё нет, пытается воздействовать на то, что уже есть. Соответственно, это и воздействие настоящего на прошлое — то есть попытка вытянуть из «прошлого» утонувшие в нём фрагменты реальности, подтянуть их к «настоящему» и закрепить в нём.

Тут мы снова возвращается к прикоколдышам (то бишь всяким «фефектам фикции», фрейдятине, комплексам, компенсаторным механизмам, кафке как-то там, и прочим ныне популярным объяснениям «зачем человек книжки пишет»). Ну, в общем, есть в этом сермяжная правда. Человеческая память тоже обладает «реконструктивным потенциалом», домысливая себя там, где, по идее, нечто предполагалось быть, «а нету» (например, образ несуществующего отца). Иногда это используется как «двигатель творческого акта». Но вот только не надо думать, что в таком качестве можно использовать только такие штуки. Совершенно незачем. Вполне достаточно вкуса — который, в свою очередь, сводится к мышиному нюху на «дырки» («вот тут порвано»).

В общем, творчеством движет интуиция целостности, желание видеть гладкую ткань на месте прорехи.

15 сентября 1998 года

Существует глубокая противоположность между инструментом и автоматом.

Инструмент имеет дело с пространством; кроме того, он никогда не претендует на самодостаточность. Он — только продолжение нашего тела, наших «конечностей» (типа руки или ноги; кстати, хорошее слово «конечность», очень точное). То есть инструмент — это часть человека, хотя и очень своеобразная, «избыточная». Он — «функциональная часть».

(Впрочем, целое всегда является целым функциональным, совокупностью действий, а не частей; отсутствие руки воспринимается как недостаток только потому, что это уменьшает возможности действия; подстриженные волосы так не воспринимаются. Уродливо отломившийся кусок мрамора портит статую из-за того, что портит единство впечатления, ослабляет воздействие статуи на смотрящего; невидимые глазу изъяны или трещины внутри неё ничему не мешают.)

Так вот: инструмент — это функциональная часть. Напротив, автомат «частью» не является. Это именно что функционирующее целое, замкнутое на себя.

Прообразом всех автоматов являются часы. То есть первым самодействующим механизмом был именно что измеритель времени. Это не случайно: если инструмент всегда связан с пространством, то автомат — именно со временем. Дальнейшее развитие автоматов было именно освоением времени (например, вычисляющие автоматы).

Инструмент не может функционировать без человека. Автомат самодостаточен: человеку надо вмешаться в его работу (характерное слово), чтобы его остановить.

Инструмент лишён собственной связи со временем. Но некоторые процессы имеют такую связь; на них-то и держатся все «автоматизмы».

(Интересно, общество — это скорее инструмент, или скорее автомат? А отдельные «общественные институты»?)

Время — это единственное, к чему может быть применено слово «само». Время идёт само по себе, независимо от чего бы то ни было. Оно аутично. Оно слепо и не видит вещей, через которые идёт.

Для времени существует только оно само.

16 сентября 1998 года

Секс — это, в конечном итоге, обмен ощущениями. Сам акт в этом смысле является, конечно, только одним из «технических средств», и не всегда самым важным. Даже обмен взглядами может быть «куда круче» (в том числе в прямом физическом смысле слова).

Сама возможность такого обмена ощущениями требует известной тонкости организации. В животном мире нечто подобное появляется только у высших позвоночных. У низших животных размножение (и всё с ним связанное) анонимно. Иногда даже не требуется встречи партнёров: самка отложила яички, самец облил их семенем, «и хорош». «Всего делов-то». Низшие существа в этом смысле изолированы друг от друга: им решительно незачем лезть друг другу внутрь, разве что ради «друг друга покушать». Они, впрочем, равнодушны и к собственной жизни: так называемый инстинкт самосохранения, вообще говоря, «жизни вообще» не свойственен. Муравей или травинка, в общем, умирают легко. Да, они избегают боли, они стараются спастись от опасности — и всё-таки они не боятся смерти и не хотят жить. То, что у них есть вместо любви к жизни — это всего лишь избегание неприятных ощущений.

Наша любовь к собственной жизни, наше желание жить, связаны с «любовью к ближним».

То есть это почти одно и то же.

17 сентября 1998 года

«Возрождение» (любое «возрождение», начиная, разумеется, от самого известного, Европейского Возрождения) всегда вводит принципиальное различие между стариной и древностью.

Разумеется, и то, и другое — это «прошлое», но прошлое разной ценности. Старина — это нечто «устаревшее», дряхлое, лишившееся ума и мужества, и сохранившее в себе в лучшем случае лисью хитрость и коварство, грязное и низкое, податливое на любую слабость. (Примерно так «титаны Возрождения» представляли себе Средневековье). Напротив того, древнее — это почтенное, овеянное легендарной славой, сильное, крепкое, выдержавшее проверку временем, и во всех отношениях достойное почитания.

Соответственно, «возрождение древности» и «борьба со старым» были одной и той же борьбой.

(Чего никогда не было в России: «борьба со старым» всегда была прикрытием элементарного чужебесия, борьбы со «своим» и «местным», и, соответственно, экспортом чужого старья, которое как раз очень хорошо экспортируется. После чего мы…, в результате чего который век уныло созерцаем… опу «ушедших вперёд народов».)

(Вообще, современный мир хорошенько подзабыл о том, что такое «быть первым». «Быть первым» — не значит быть самым-самым суперпупер. «Первый» тот, кто решился на новое. Но в современном мире Нового С Большой Буквы давно уже нет. Есть чемпионы по обжорству, типа Штатов. Впрочем, они исправно производят хотя бы «технические новинки» — ценой полной остановки социального и культурного — а это связанные вещи — прогресса.)

18 сентября 1998 года

Человек, хоть он и «общественное существо», «зоон политикон», общество любит. Но хочется и «побыть одному», «быть независимым».

В результате возникают два противоречивых требования «личности к обществу». Хочется иметь возможность существовать независимо от общества, и в случае нужды пойти против него; при этом хочется иметь возможность жить с другими, любить этих других, и в случае надобности «быть за них».

Конечно, возиться с такими противоречивыми желаниями нудно и противно. Однако, «личность есть ценность», и, соответственно, с ней приходится как-то «сложно договариваться», вырабатывая какие-то формы жизни человека в обществе, которые не препятствуют…

Это-то всё очевидно. Но — минуточку, сейчас будет и «интересное».

Потому что примерно то же самое можно сказать и о так называемых «общественных институтах». Например, церковь должна иметь возможность быть полностью независимой от государства (и в случае чего игнорировать «власти» и не слушаться их, а то и обличать). Но она же должна иметь и возможность сотрудничать с этим самым государством, вплоть до полного единства с ним в тех или иных отношениях. Отсюда возникает сложная проблематика «симфонии» светской и духовной власти, которая разрешается весьма и весьма «диалектически» и т. п.

Интересно, что в современном западном обществе проблематика «симфонии» тоже имеет место быть. Только место церкви занимает финансовая система. То есть буквально так: например, американская Федеральная Резервная Система находится в весьма «симфонических» отношениях с американским же государством: её возглавляют неизбираемые и несменяемые люди, она может проводить достаточно независимую политику — но при этом не посягая на… — но не сдаваясь своекорыстным настроениям сменяющихся администраций… — но при этом… чувствуете стиль проблемы? Типичное «басилевс и патриарх».

Всё это наводит на мысль о том, что выражение «культ золотого тельца» надо понимать не так уж и фигурально. Такие сложности на пустом месте не разводятся. Тут какой-то sacrum[216]. Не сводимый к «экономическим потребам».

19 сентября 1998 года

Хайековский экономический мир — это своего рода извод лейбницианства.

Рыночный субъект, обладающий одному ему известным (и, конечно, «смутным и неотчётливым») знанием о мире и о себе — это монада, «смутно отражающая в себе весь универсум». Монада «не имеет окон»: рыночные субъекты абсолютно эгоистичны и абсолютно непроницаемы друг для друга.

Совокупность таких монад подчинена предустановленной Рынком гармонии, «максимально оптимальной в данной точке». То есть «невидимая рука Рынка» = «предустановленная гармония», это же так ясно. При этом рыночные решения являются «наилучшими в этом лучшем из миров» — не потому, что они «вообще очень приятные», а потому, что они суть наилучшее из возможного.

Разумеется, такая картина мира полностью игнорирует, например, тот факт, что «рыночная информация» всё же не есть предустановленная гармония, и распространяется не мгновенно. Рыночные стратегии сильно зависят от скорости обмена информацией. И что же происходит, если рыночные сигналы просто не успевают доходить с нужной скоростью? А ведь в ситуации турбокапитализма сама передача рыночной информации становится проблемой. Потом эта проблема начинает решаться рыночными же методами. В конце концов, сама передача «рыночной информации» превращается в особую работу, услугу, товар.

Западные страны, собственно, это и делают. То есть — транслируют рыночные сигналы (в контексте мирового рынка, разумеется). А то и сами их производят (ибо кто транслирует, тот может и произвести).

С чего можно бесконечно долго «жить припеваючи».

20 сентября 1998 года

История не может иметь дело только с фактами — иначе она тут же превратится в бессмыслицу. Хотя бы потому, что люди — те самые, «про которых история пишется» — в своей собственной деятельности менее всего руководствуются «фактами». Если, конечно, считать «за факт» только то, что «вправду было», не впадая в «идеализм». А вот Маркс книжку написал — это факт. И Мраке тоже книжку написал — тоже факт. А почему марксова книжка «произвела историческое воздействие», а мраксова — нет, так это «из фактов далеко не следует».

Но это бы ладно. Из истории нельзя, например, выбросить её собственный «идеальный образ». Хотя бы те же исторические прожекты, цели и образы будущего, которые ей довлеют — как в будущем, так и в прошлом. «Потому что наши предки владели этой землёй». «Потому что у нас американская мечта». «Потому что наши внуки будут попирать ногами звёзды». Или, скажем, «Возрождение» — которое было возрождением никогда не существовавшей (в таком виде) античности.

Кстати о птичках. Кстати о Возрождении. Очень интересно, что же именно «возрожденцы» хотели «возрождать». Отнюдь не «язык и культуру античности». То есть и это тоже, но не само по себе это их привлекало. Собственно, «язык и культуру» изучали и в Средневековье. Хотели возрождать деяния древних, а не «культурку». Посему «культурку» возрождали только потому, что стихосложение и художество тоже были «деяниями древних». Но основной интерес был именно к действию, к жесту, к фигурам Воинов, Ораторов, Мудрецов и Справедливых Правителей (или пусть даже Тиранов). Привлекали именно gestae, а не cultura.

Поэтому поэзию можно было писать на «народном языке»: это ведь не имело отношения к «самой Древности». Герои Античного Мира были образцами достойного поведения, и только.

Интересно, что в России никогда не пытались прямо следовать поведению европейцев (в которых все так мечтали превратиться). Хотелось именно «культурки», которую и изучали до посинения (и доизучались). А ведь это же так просто. То есть, конечно, не просто — но это был вполне себе реальный путь «стать таким, как Они» (если уж этого так хотеть).

(А не «языки учить» и французистые газеты читать… и мечтать о Париже.)

Конечно, Возрождение было театром. Взрослые люди играли «в древних ироев». Но в какой-то момент этот театр перерос во что-то другое — разумеется, не в «мир древних», но, по крайней мере, в нечто, ему не уступающее.

Из этого вывод. «Европеизацию России» (если кто-нибудь — какой-нибудь «просвещённый правитель», скажем — и в самом деле захотел бы совершить) надо было начинать именно с театра. Пётр был, в этом смысле исходил из «верной интуиции», когда стриг бороды и заставлял носить немецкое полукафтанье. Но, опять же, и неправ он был: на фиг немецкое полукафтанье, когда нужны были именно что европейские поступки?

(Картинка: масонский орден фанатичных «западников», взявшихся любой ценой вести себя «как в Париже». Ещё картинка: машину фанатичного «западника» останавливает гаишник, чтобы стрясти бабла. Который, вместо того, чтобы спокойно вложить в паспорт сотенную-другую, заявляет этому самому гаишнику — «Вы будете разговаривать с моим адвокатом!» После чего едет закладывать квартиру, чтобы наскрести денег на адвоката.

Н-да. Это тебе, конечно, не бороды брить.

С другой стороны, Дж. Бруно, типа, сожгли. То-то.)

21 сентября 1998 года

Регулярность, повторяемость и завершённость — почти одно и то же. И то, и другое, и третье, означает одно: отсутствие разрывов.

Надо, конечно, различать разрыв и просвет. Разрыв — это дефект, изъян, зияющее отсутствие целостности сущего. Просвет — возможность, место размещения, шанс. Собственно, это противоположности.

Более того. Можно сказать, что единице возможности — просвету — противостоит единица необходимости — разрыв. А разрыв — это и есть «необходимость», в прямом смысле: то, чего нельзя «обойти». В принципе, «необходимость» — это не стена (через любую стену можно как-нибудь перекарабкаться), а именно что пропасть, дырка, нехватка, дефицит. «Ну нету и всё тут». Это и есть настоящая Ананка.

И в самом деле. Образ «фортуны» — это, в общем, типичный советский «распределитель». Фортуна возносит и низвергает только потому, что «пряников сладких всегда не хватает на всех».

Фортуна со своим колесом работает в замкнутой системе, в «безысходном». «Замкнутое» здесь означает именно окружённое кольцевой трещиной разрыва, «оторванное», этакую челюскинскую льдину. Кстати сказать, всякие «тюрьмы, стены и решётки» — это уже оторванность второго уровня, имитация разрыва (заключение как инверсия изгнания).

В этом смысле замкнутость противоположна целостности, которая как раз предполагает отсутствие разрывов и обращённость вовне.

Монада не имеет окон, но отражает в себе всю Вселенную.

(Идеальный образ Империи.)

22 сентября 1998 года

Любая мысль — это своего рода живое существо, которое, соответственно, борется за выживание. Мы считаем наши мнения чем-то вроде «записей или оттисков», в то время как это своего рода насекомые — или пчёлы, или клопы. Или тараканы. Выражение «тараканы в голове» следует понимать буквально — или, во всяком случае, куда более прямо, чем обычно.

Но вообще-то заблуждение (klesha) — это что-то вроде клеща. Оно впивается в ум, цепляется за него, причём не одним, а тысячами мелких крючочков. Отцепить одну его ножку от нашего ума относительно легко; но пока возишься с одной лапкой, оно цепляется другой, третьей, и так далее. В результате заблуждение «никак не вынимается» — ты его дёргаешь, дёргаешь, а оно забивается в мозг всё глубже, держится всё крепче, да ещё и норовит цапнуть за палец «критическую мысль».

Поэтому надо не распутывать, а отрывать вредной твари ножки. Нельзя просто «освободиться от заблуждения», оставив его самое в покое; нет, надо разорвать его на кусочки, оторвать его лапки. Это значит — нельзя «просто очистить сознание», мирно убрав помеху; надо именно что вторгнуться в неё, рассечь её тельце. Заблуждение, как правило, является чем-то целостным, неким организомом; его надо именно что умертвить, раздавить панцирь.

Но это бы ещё полбеды. Плохо то, что заблуждения плодятся. Это как с теми же тараканами. Ну да, ну да, можно гоняться за ними по кухне, и даже раздавить нескольких особенно крупных… но это ничего не изменит: оставшиеся просто отложат ещё яичек, и всё. Можно потратить невероятные усилия для того, чтобы избавиться (или избавить другого) от ложного мнения или дурной привычки, и даже преуспеть — однако, через короткое время человек вляпывается ещё во что-нибудь не менее гадкое. А всё потому, что «тараканы в голове» произвели на свет потомство, которое охотно заняло освободившуюся экологическую нишу. «Стоило ли трудиться».

Нужен дуст.

Тут-то и начинается различие между «идеологией» и «доктриной». Идеология — это собрание мнений, иногда истинных, иногда ложных, но в любом случае живых. Доктрина — это средство от мнений, этот самый дуст. Это мёртвая вода, не менее необходимая, чем живая.

В России плохо именно с «доктринальной частью». В результате чего мы всё время подхватываем всякие хвори. Вот как сейчас подхватили «либерализм» в его наиболее вирулентном виде (опошленное либертарианство плюс социальный дарвинизм). Получилась мерзотина. И будет получаться.

На Западе роль «доктрины», похоже, играет «здравый смысл», common sense. Состоящий не в том, чтобы «иметь мнения», а чтобы без лишних рассуждений некоторые мнения не рассматривать вовсе. Русскому же бедолаге подкинь пару силлогизмов — он отца родного зарубит. Ну или там «старушку процентщицу», если обратиться к классике. Но зарежет. Потому «будет совестью мучаться».

Потому что «совесть» — это опоздавший здравый смысл. Надо было «вовсе не думать этого», а человек подумал, продумал, не нашёл в себе возражений, пошёл-сделал. Хорошо не стало. Стало плохо. Тут-то оно и начинает «смолью попалять».

Нехорошо, да.

23 сентября 1998 года

Математика — это язык. Значит, математику можно и нужно изучать методами сравнительного языкознания, лингвистики, и т. и.?

Да, но математика — это особый язык. Ну допустим, да, особый. Математические объекты суть свои собственные описания. То есть в математике «означающее» и «означаемое» совпадают. Точнее, язык, в котором означаемое и означающее совпадает, и есть математика.

Разумеется, возможна ситуация, когда означающее будет означать ещё что-нибудь, кроме самого себя. Так возникает «счисление вещей», и в конечном итоге — «математическая физика».

Кстати, об исчислимом. Возьмём какое-нибудь полуматематическое утверждение «с числами» — скажем, банальное «здесь два яблока». «Два» — это, на первый взгляд, нечто вроде «свойства». Но свойства чего? Яблок? Нет, конечно. Яблоки, что их два, что двадцать, от этого не меняются — как были «с бочками», так и есть. Это, значит, свойство «множества яблок», множества, заданного «общим местом», топосом (они же все «здесь»). Когда мы говорим, что «множество есть собрание объектов», мы понимаем слово «собрание» именно как помещение в одно место. Но «место» — это какая-то большая вещь (тарелка, стол, поле), на которой находятся маленькие «исчислимые» вещи. «Место» — это такая большая вещь с неопределёнными границами. Значит, «множество» возникает там, где есть какие-то отношения «исчислимых мелочей» с «одной крупной штукой». («Всякое множество тем или иным образом причастно единому» — Прокл.)

24 сентября 1998 года

Допустим, с возрастом я и в самом деле поумнел — даже не в том гадком смысле слова, что стал «место своё понимать», а в буквальном. То есть «теперь знаю кой-чего», не делаю некоторых грубых ошибок, и так далее. Однако, что толку от этого, если думать уже ни о чём не хочется?

Основная проблема «мыслящего человека» — соединение опыта и таланта. Эти вещи друг друга исключают. Поскольку талант — это на девяноста процентов желание, способность возбуждаться «от пустяков» — а ведь в этом-то всё дело. Опыт вытесняет талант, ты «уже знаешь». Да и в голове слишком много всего (и дряни, и хорошего), чтобы туда могла втиснуться новая мысль.

Поэтому для того, чтобы что-то сделать, нужна своего рода регрессия к «наивному состоянию». «Будьте как дети».

Ну и, конечно, «трансцендентальные устремления». Высшее всегда остаётся неведомым, потому что познанию поддаётся только низшее. Поэтому, кстати, для того, чтобы «хорошо узнать человека» — в практическом смысле слова — полезно посмотреть на него в униженном состоянии, «после пинка».

Правда, познаваемое таким образом не стоит и труда: всё низшее в принципе одинаково.

Там, внизу, вообще нет ничего, кроме боли, голода, и стремления наверх.

Так, в частности, устроено то, что находится по ту сторону жизни, и что называется «адом».

25 сентября 1998 года

Факт (factum) — это или «совершившееся» («было»), или «всегда совершающееся» («закон природы», «закон логики»). 2 * 2 = 4 есть факт, и поражение Германии во Второй Мировой — тоже факт.

Значит, «фактическое» не различает прошлого и вечного.

Почему? Главное свойство «факта» состоит в том, что он упрям. То есть его нельзя изменить (а прошлое неизменно, как и всякие там «вечные законы»).

В таком случае вопрос: как именно соотносятся между собой неизменные факты? Если они и в самом деле неизменны, удаление одного факта не изменило бы остальные. Но на самом деле, конечно, «удалить факт» нельзя — поскольку он неизменен. Значит, нельзя и проверить, что случится с остальными фактами, «ежели убрать единый из них».

Зато незнание одного из фактов уж точно не меняет все остальные, нам известные. То есть как-то меняет: мы начинаем видеть их «в новом свете» — но это уже относится к области интерпретаций.

Интересно здесь упоминание, само собой проскочившее, о свете фактов. Факт — это своего рода светильник, освещающий другие факты (которые тоже являются светильниками). Будучи сам по себе неизменным, он — для нас — излучает своего рода умственное сияние, «в свете которого» мы видим другие факты. Точнее, события, сплетения фактов — то есть область становящегося.

(Тут мы упёрлись всей мордой в Шопенгауэра: подвижная «воля», которую освещает неподвижное «представление». Фу.)

26 сентября 1998 года

Мышление возникло как переразвитие процессов регенерации сознания, восстановления его целостности.

То есть. Сознание время от времени «западает» и «зависает» — как программа. Когда оно «работает нормально», оно работает на уровне рефлексов. Его действия автоматичны: когда что-то знаешь и умеешь хорошо, думать вовсе не надо. (И даже нежелательно: мысли делу мешают.)

Но бывает же, что «в голове нехорошо». Случился сбой, «крыша поехала». Нужно одуматься и прийти в себя. Нужна какая-то процедура приведения себя в норму, в порядок.

Разум — первоначально — это реставратор, реаниматор сознания, его восстановитель. И только переразвитие этой способности позволяет возникнуть мышлению.

Мышление — это вышедшая за свои законные пределы процедура регенерации сознания. Что значит, однако, «вышедшая за»? Человеческое мышление есть способность восстанавливать то, чего не было. Это у нас называется «творчеством».

И неудивительно. Регенерация предполагает считывание следов информации, неких крупиц, воспроизведение целого по уцелевшим частям. Но это и есть типичные процедуры разумного мышления: подбор «подходящего», склеивание из обломков, и т. п.

(В этом смысле гипотеза Теренса Маккены про то, что обезьяна, придя в себя после галлюциногенных грибочков, стала человеком, не лишена смысла. Если всё время приходится приходить в себя после глюков, то… То есть, конечно, никакой «обезьяны» не было. Но если бы разум вообще мог возникнуть «природно», то именно таким образом.)

(Неудивительно и то, что «особенною силой ума» иногда отличались люди явно со странностями в психике. Если всё время необходимо «держаться в норме», держать крышу обеими руками, чтобы не сносило — тут «дар чистого мышления» просто необходим.)

27 сентября 1998 года

Слово «мир» — как бы потом не ставили точки над i — имеет всё же два значения: «вселенная» и «согласие». В общем-то, эти значения вполне себе переходят друг в друга. Вселенная — это собрание вещей; для того, чтобы они находились рядом и не уничтожали друг друга «по-анаксимандровски», нужно хоть какое-то согласие между ними, ну хотя бы на то, чтобы «не цапаться».

Значит, вне «мира» находится война, точнее — бойня. А за её пределами — Ничто. Которое можно себе представить как состояние вечного агрессивного бессилия, когда уже нет силёнок поднять кулак, хотя только этого-то и хочется. Такая вот гоголевская «Страшная месть» — «хотеть отмстить и не мочь отмстить».

То есть в Ничто нет ничего возможного: никакой «потенции». В этом смысле Ничто, как это ни странно — чистый акт (почти Бог по Фоме Аквинскому), но акт безысходный, не оставляющий никакой надежды на переход к другому акту. «Зависло». «Синий экран».

Но что такое это «зависание»? — Попытка самоуничтожения, причём неудачная. Это всё равно, что удушить себя собственными руками — как только это удаётся, ты теряешь сознание, руки разжимаются, и через некоторое время «снова-здорово». Таким образом, Ничто — это бесконечное умирание, бесконечная попытка самоубийства. Так выглядит «тьма внешняя».

Напротив того, Бытие есть самовосстановление. Как и ум — воссоздание самого себя.

Сознание постоянно вытягивает себя из «подсознания», склеивает себя из кусочков. Сознание всё время роется в этих кусочках (которые со страшной скоростью перемалываются там, внизу — нечто вроде мельницы, в которой непрерывно крутятся осколки тысячи разбитых чайных сервизов) и пытается кое-что склеить, чтобы «подошло». Разумеется, «склеивается» мало что (там ведь действительно «тысячи тонн словесной руды», Маяковский знал, что говорил).

В принципе, «подсознание» — это область непрерывного внутреннего самоубийства. Можно сказать «безумия», но это будет мягче и эвфеместичнее. Просто есть область, в которой «наше я» непрерывно распадается. Почему и не хочется туда смотреть.

Хотя «безумие» — это тоже подходящее слово.

Вообще говоря, «нормальных» людей не бывает. Человек безумен по определению: он «так устроен». Безумны (в клиническом смысле слова) абсолютно все. Но существуют два выхода из безумия — глупость и самоконтроль. Глупость — это «аминазинчик», непрерывное подавление собственных мыслей. И самоконтроль — более сложная, более тонкая способность управлять своим безумием, его не подавляя, или подавляя очень осторожно. «Умные люди» — это те, кто оказались способны на это. Разумеется, «получается» не у всех (тут играет роль даже везение). И, разумеется, постоянно существует риск «сорваться» (что любой достаточно умный человек за собой знает).

29 сентября 1998 года

Имеет ли всё же «диалектика» хоть какой-нибудь смысл?

В общем, понятно, что она возникает на пересечении языка описания восприятия, и языка описания действий. Особенно в моментах типа «восприятия собственных действий».

То есть всё-таки имеет…

Двигатель диалектического движения — это момент появления «иного». «Иное», «кроме того», «по-другому» — это что-то «диалектически данное» по определению. То есть «если есть одно, есть и другое», пусть даже помыслить и представить себе его крайне затруднительно, или «совсем никак». Но оно есть, о чём бы не шла речь. Только «всё», hen, вбирает его в себя, но не уничтожает. (Потому что «иное всему» — это всего лишь «не всё», то есть его часть?)

Соответственно, «ничто» — это такая штука, по отношению к которой любое мыслимое «иное» находится во вне его.

(Ничто — упругое, резиновое, оно выталкивает из себя всё, что бы туда не пытались засунуть. Поэтому-то внутри него ничего нет. Ничто — это непрерывное вытеснение, точнее — теснота, до того чудовищная, что через неё не пролезешь… куда там верблюду с игольным ушком.)

Но всякая вещь, в той или иной мере существующая, своё иное в себе всё-таки содержит. Вот тут-то и начинаются всякие хитрые «диалектические моменты».

30 сентября 1998 года

Дисциплина (и не только «самодисциплина», но и простое тупое палочное принуждение) имеет, по крайней мере, одно большое достоинство. Она выводит нас из-под власти всяких внутренних импульсов — неважно, исходящих от нас самих, или приходящих в нас извне. Сама способность следовать правилу — то есть подчинение явному, в отличие от подчинения тайному и скрытому — есть шаг к свободе.

Палка и плётка могут не только закрепостить, но и сделать свободным.

В этом плане аскетизм — вполне себе осмысленное поведение, поскольку он освобождает от власти «духов злобы поднебесной», от влияния звёзд, и сил Некросферы.

Но его ценность — только в этом. Он нужен не для «прощения» и «спасения души» (это уже получается какой-то тапас[217]), а для создания нетленной воли, несмертного начала души, способного вынести смерть.

Эта сила сопротивления, как и восстанавливающая сила мышления — в общем-то, одно и то же.

Ум — это не то, что «содержит информацию», или её «воспринимает». Ум её создаёт.

1 октября 1998 года

Прежде чем говорить о том, что такое «сознание», следует выяснить, что такое «понимание» (иначе будет неясно, что, собственно, это самое «сознание» делает).

А прежде чем говорить о «понимании», надо знать, что такое внимание. Которое можно определить как промежуточное состояние между «непониманием» и «пониманием». (Я не буду говорить о «мышлении», которое является чем-то большим, чем внимание — сначала о простом, потом о сложном.)

Вообще говоря, «понимание» — это эпифеномен внимания. В понимании есть уже какая-то расслабленность, отдых от напряжения внимания. Типа «ага, всё понятно — теперь можно и расслабиться». Аристотелево «удивление» — это просто настороженное внимание к «зацепившему».

Но к чему, собственно, проявлять внимание, когда и так всё хорошо? Субъект соответствует объекту, а объект субъекту, всё тут вполне взаимообразно… Вот-вот. Внимание («удивление») — это реакция субъекта на нарушение отношений субъекта и объекта, безмятежного понимания и приятия.

То есть внимание — это реакция на сбой понимания, попытка его восстановить «своими силами». Это напряжение сознания, иногда доходящее до судороги.

(Мышление — это признак какого-то неблагополучия. «Первомысль», если её можно озвучить, звучала бы примерно в таком ключе — «что-то не так»)

(Получается «прагматизм». Не надо, не хочу.)

2 октября 1998 года

Витгеншнейн, помнится, очень возмущался литературной манерой Фрезера, который в своей «Золотой Ветви» всё намекал на ритуальное людоедство. Возмущало его, собственно, вот что: Фрезер ни разу не сказал явно, что жертву ели, зато чуть ли ни в каждом абзаце намекал: «…кто знает, что именно стояло некогда за этим внешне невинным обрядом…» и т. п.

Витгеншнейн совершенно верно понял, что Фрезер нагоняет на читателя страха — и задумался над тем, а почему, собственно, умолчание вызывает куда более сильные чувства, чем прямое описание, с кровушкой и чавканьем.

А ведь действительно, почему? Но факт: в основе любого хорошего текста лежит система умолчаний. Слова кружатся вокруг да около, касаются «темы», но не называют её «как следует», а только бесконечно намекают на неё. Так, энергия ненависти («ублюдок ты! гад ты! сука ты поганая!») может вылиться в длинную диатрибу, где ненависть только проскальзывает — и оттого становится ещё более ядовитой. Точно так же, панегирик кажется смешным, а вот тонкая изысканная похвала вызывает доверие. Сексуальная сцена, написанная кончиками ресниц, без всяких «и он ей засадил своего крепкого друга», без всякого «действия», может быть (и, как правило, бывает) куда сильнее… Метафора… И т. д., следует стандартный набор примеров.

Что же это за сила такая в умолчании? Сам факт недоговорённости автоматически делает недоговорённое самым важным, приковывает внимание: мы всегда интересуемся, прежде всего, тем, что от нас скрывают. Факт демонстративного сокрытия чего-то возбуждает читателя, заставляет его напрягаться. И даже если доподлинно известно, что же именно там спрятано, воображение всё равно возбуждено, это происходит помимо воли.

Соответственно, художественный текст — это просто система умолчаний. Слова нужны только для того, чтобы указать на то, что спрятано (и немного пояснить, что это может быть).

С другой стороны, представление о спрятанном в книге неоткуда взять, кроме как из текста. Это представление, в конце концов, и даётся. Но отнюдь не там, где находятся «официальные описания» предметов. Оно должно быть скрыто, и процесс его усвоения не должен быть заметен для читателя. «Откуда-то взялось». «Навеяло».

Представим себе некоего литературного героя, о котором почти ничего не говорится впрямую, но создаётся косвенная сеть намёков. Например: люди сидят за столиком в саду, он подсаживается — и всем становится как-то нехорошо. Разумеется, так писать нельзя — зато может подуть сырой ветер, или просто тучи закроют солнце. Если это написать аккуратно, то читатель ничего не заметит — но «на корочке отложится». Ещё несколько раз — и отношение сформировано.

Впрочем, это, собственно, обычный пиар. Помню, как после выступлений Зюганова в девяноста шестом обязательно показывали какие-нибудь автокатастрофы.

3 октября 1998 года

«Итальянское Возрождение», столь эффектное в качестве стартовой ступени Нового Времени, обернулось стратегической неудачей Италии. Сумасшедшие португальские мореплаватели, с их «плыть необходимо — жить не слишком необходимо» и такие же испанцы, опять же, принесли славу, но не прочный успех, Португалии и Испании. Сконцентрировавшись на одной, и только одной, задаче — колонизации — силы нации оказались надорванными.

Впрочем, почему «колонизации», раз упомянуто Возрождение? А вот потому, что это была именно что колонизация, освоение иного пространства, пусть даже временного, а не физического. Впрочем, Европа как Европа началась именно с того, что научилась делать такие штуки.

Рассмотрим саму идею. Люди (которых было немного, но они действительно были лучшими на то время) ввязались в странный проект — «возрождения» Великой Древности (имелась в виду неопределённая греко-римская античность). При этом эскапистами они не были — во всяком случае, их эскапизм не выходил за некие жёстко очерченные пределы. Конечно, бывали и срывы. Так, Марсилио Фичино и Пика делла Мирандола были, наверное, плохими католиками, потому что были хорошими платониками. Но вообще-то идея была в том, чтобы быть хорошими католиками (и уж, во всяком случае, быть христианами), именно будучи хорошими платониками. Точно так же, при всём своём изысканном знании латыни (не употреблять слов, которых не было у Цицерона!), именно они положили начало «национальным литературам».

То есть — они не бежали своего времени, отнюдь нет, напротив — они настаивали, что являются его частью. И при этом искренне пытались возродить Великую Древность — внутри настоящего.

(Собственно, они хотели бы переселить в свои города античный мир с его virtutes[218].)

(И на этом пупок-то и развязался. А другие попользовались. Осторожнее надо быть.)

4 октября 1998 года

Время «идёт» (то есть будущее становится прошлым) и помимо любых событий (то есть помимо «настоящего», если понимать его именно как «то, что происходит сейчас»).

То есть — время всё равно идёт, даже если ничего не происходит. Это и есть чистое время, рассматриваемое помимо «событий».

Оно не является ни «движением», ни «изменением».

Это, если можно так выразиться, вырождение будущего в прошлое.

Таким образом, время лучше представлять себе, скорее, как совершенно автономный от всего остального процесс, и даже не совсем процесс, а, скорее, «состояние» — в том же смысле, в котором «равномерное прямолинейное движение» не является процессом, а является «состоянием» (несмотря на видимость «изменения»).

Во множестве возможных процессов «время» играет роль, сравнимую с ролью пустого множества в математике. Его можно определить как пустой процесс, процесс без «происходящего», или, проще говоря, превращение ничто в ничто.

Событие же — это как раз изменение этого состояния, некий аналог «ускорения» или «толчка». То есть события притормаживают или ускоряют автономный ход времени. «Торможение» создаёт то, что мы называем «материей», «веществом» (каковое представляет собой нечто вроде частицы прошлого в настоящем), «ускорение» же вносит в мир «сознание».

5 октября 1998 года

(Читая Хайдеггера.)

Бодрствующее сознание, «отдающее себе отчёт в реальности», не так уж хорошо себя чувствует. Это вообще не самое лучшее его состояние. И уж, во всяком случае, куда приятнее запасть на что-нибудь этакое, «заторчать» (не важно, от чего именно и от какой дозы), вообще «забалдеть». Потому что немотивированное блаженство — не имеющее ни цели, ни причины — состояние куда более высокое, чем «трезвый анализ причин и следствий».

Впрочем, слово «блаженство» подразумевает обладание каким-то «благом». «Благо» же — это не то, что «есть», а то, что должно быть. То есть собственная сущность. Любая сущность — это нечто для-себя-должное, и из четырёх возможных модусов бытия — актуальное, потенциальное, необходимое и должное — именно должное, «телос» и есть сама сущность. (Опять же здесь всё понятно, «развивать» нефиг.)

Человек — это существо, которому «что-то надо от бытия». Не от каких-то конкретных вещей (или даже от «всего ваще», от «мира» или «вселенной»), а именно от бытия как такового. Ему надо, чтобы само бытие стало «благом».

Так, чтобы само существование было бы вот таким вот беспричинным блаженством.

В связи с этим пойду, глотну пивка, что ли.

6 октября 1998 года

Что такое «доопытное знание»? Ну, во-первых, знание того, что «знание» вообще есть. То есть классическое рассуждение типа — до всякого познания мы должны иметь саму «идею знания», то есть «знать, что значит знать». Что верно, однако, только если помыслить себе «ничего не знающего субъекта», табулу, так сказать, расу[219]. Но такого не бывает. То есть это оксюморон: табула расой не бывает, или это никакая не табула. То бишь субъект должен что-то знать, или это не субъект вообще.

(Кстати сказать, сам образ «чистой доски» очень интересен. Это, собственно, и есть то, чем «искусственный интеллект» мог бы отличаться от «естественного». «Искусственный интеллект», по идее своей, мог бы «вообще ничего не знать», начать с «отформатированного диска». Что выдаёт «идеальность» этого образа.)

(В этом смысле компьютер — это объект в том же ряду, что и, скажем, книга или свиток. То есть несколько усложнённый носитель информации, а не «большой калькулятор».)

Однако, как может переживаться «идея знания» без самого знания? Ну вот, насколько я себя помню (с нескольких месяцев где-то), маленький ребёнок — это такое «чистое действие», сознание у него сумрачное, точнее — неполное. Он ещё несколько «в себя не пришёл». Однако в нём уже есть предчувствие будущих возможностей, какое-то ожидание их. Это, кстати, и есть самая естественная форма существования «априорного»: не «внеопытного», конечно, а доопытного, направленного на будущий возможный опыт.

Значит, то, что дано до всякого возможного опыта (Кант), есть чистое ожидание, то есть соединение части будущего со всем настоящим.

«Вчера было рано, а завтра будет поздно».

Время, по определению — то, что происходит (движется), когда ничего не происходит. То есть оно происходит с тем, что «быть могло, но стать не возмогло». Это движение возможного, а не действительного (хотя оно может захватывать и действительное). «Изменения в мире потенциального».

Именно поэтому само слово «время» обозначает ещё и «удачный момент». «Пора». При этом «удача» может промелькнуть — и испариться, если «не успеваешь». В мире возможного что-то происходит (хотя в действительности не меняется ничего), вот открылось окошечко, вот оно закрылось. «Усё, проехали».

7 октября 1998 года

«Быть с Богом». А хорошо ли это? В общем-то, тому, кто всё время «вблизи господина», чаще и попадает — под горячую руку. Правда, любимым челядинам потом «воздаётся» (иудеям, например), ну а нелюбимым — сами понимаете. В последнем случае лучше уж лишний раз не попадаться на глаза: Господь — мужик серьёзный, накажет так накажет.

В этом смысле русско-православное понимание (не знаю, как оно там во всяком там «протестантизме», хотя некоторые догадки, разумеется, у меня есть) сводится к тому, что надо прикидываться несмышлёнышами, которых «дедушко» далеко не отпускает, но и сам не может никуда «отойти по делам» (потому что ребятёныши без него пропадут, сломают что-нибудь, и сами покалечатся). Для этого необходимо поддерживать соответствующее реноме. Никаких тебе «на Бога надейся, а сам не плошай». Нет, надобно именно плошать, и даже хорошо оплошать — чтобы Он только не ушёл. Видишь, что он «в шкаф за пальто полез» — так сразу описаться, разбить вазу, порезаться стеклом… главное, чтобы не ушёл никуда. После чего, наказанным (и пребольно, потому что такое поведение безумно злит даже очень терпеливых родителей), плакать, плакать — «всё равно никогошеньки нам не надобно, кроме богушки… богушко, прости, богушко, только не уходи». Бесполезно, дед ушёл, хлопнув дверью. Рёв и сопли… Ничего, зато надолго не уйдёт, съест его беспокойство — «что они там ещё натворят». Придёт домой злой, опять накажет — но придёт быстро, «не засиживаясь».

Это, разумеется, никакая не «доктрина Церкви» (там ничего такого нет, наверное… а, впрочем, хрен его знает, может, и есть), а именно что самоощущение «среднего верующего». Я имею в виду именно верующего — а не носящего крестик из соображений, скажем, политических («я патриот, и потому православный»). Это совершенно другое. А вот обычный тихий прихожанин, с опущенным, несчастным лицом, вот он примерно так всё это и ощущает. Разумеется, не задумываясь над тем, как оно смотрится со стороны.

(Смеяться над этим, конечно, тоже глупо и мерзко. Русские настолько несчастны, что любые призывы «утереть сопли и заняться чем-нибудь полезным» звучат абсолютно издевательски. И хочется особо активных призывающих посадить в яму с говном, и долго с…ать сверху, а потом сверху же прокричать — «ну чё ты тут расселся? иди, делом займись». А на его стоны и просьбу «ты мне вылезти помоги» — ещё и по… ать сверху, со словами — «умел сюда залезть, сможешь и вылезти». Никаких объяснений из параши, разумеется, не слушать. На прощание хорошо, сытно навонять, помыть руки под рукомойником, ну и укатить в сияющие дали, в какой-нибудь духовный город Нальчик на машине марки Форда.

Я, однако, тоже в этой яме, вместе со всеми нашими, кто не скурвился, не спился, и не уехал. Претензий на рессентимент тоже не принимаю. Ишь, выдумали: «бьют и плакать не дают».)

Итак, «божья любовь». Бог, видимо, больше всего любит тех, кто не мозолит ему глаза — но и не забывает. То есть англосаксонские народы, с их аккуратным благочестием. Таких можно и «одного дома оставить», без риска, что перебьют посуду, и вообще как-нибудь напортят. Зато когда такие серьёзные детки чего-нибудь попросят, их нельзя не выслушать: и если уж не «дать сразу», то, во всяком случае, пообещать «ко дню рождения». Ребята будут ждать, ждать серьёзно и честно, обманывать нехорошо… так что даст.

А нас, бедолаг, именно за то, что тычемся ему «в бородку», Он, наверное, терпеть не может.

(Тут, конечно, можно вспомнить про «семьдесят лет государственного атеизма». Однако, по меркам историческим (а они тут только и важны), это «миг единый», и сводится он к обычному детскому «убегу от папы в моряки». Ну, до вечера можно побегать. А ночью — обратно домой, к отцовскому ремню.)

8 октября 1998 года

А ведь это приятно — в последний момент отказаться от уже решённого, но нехорошего дела. И особенно — от своей инициативы в «нехорошем деле».

Именно в такие моменты мы ощущаем, как бы это сказать без ложного пафоса, свою свободную волю и её направленность ко благу. И ложность тех желаний, которые ведут в другую сторону.

На самом деле не стоит путать свободную волю с желаниями. Просто потому, что последние легко подделываются. Во-первых, человека очень легко убедить, что он чего-то хочет. Во-вторых, мы сами с ещё большей лёгкостью способны убедить себя в этом. В простейшем случае нас обманывает память: мы не «испытываем желание», а вспоминаем, что обычно нам хочется того-то и того-то («ну как же, я люблю жареную свининку, кошек и телевизор»). То, что сейчас нам может и не хотеться «наших обычных радостей», в расчёт не принимается: у нас же есть ум, и он мягко улещивает нас: «ну что ты, что ты, ты ведь этого всегда хотел, не пропусти случая…» И тут же начинает составлять планы — как достичь этого желаемого и не упустить случая. Придумывается обычно какая-нибудь гадость — и не в последнюю очередь потому, что «на самом деле не очень-то и хотелось»: «творческое воображение» молчит, всякие тонкие свойства интеллекта — тоже, а гадость — вот она, вертится и предлагает себя (бес тут же начинает нашёптывать свои советы, шипя и брызгая слюнями).

Ну а дальше, «всё решив» (со вздохом — «других вариантов я не вижу»), мы, с тяжёлым сердцем, приступаем к делу. Но и в этот — самый последний — момент ещё можно плюнуть на всю эту пакость и умыть руки.

Просто плюнуть. Слюной.

9 октября 1998 года

Чем отличается камень от кучи песка? Тем, что камень, если уж его сдвинуть с места, сдвинется весь целиком, а «песочек» — рассыплется.

«Вещь», «предмет» — это что-то такое, что реагирует на изменения (особенно — перемещения в пространстве) всё целиком, меняется полностью от одного акта (хочется сказать — пинка).

То есть «вещь» можно определить как единство пассивности.

Соответственно, вещи противостоит «действующий субъект», как единство активности, «делающий», «энергийная причина». В действии, в каждом акте, он тоже задействован весь целиком. Однако, эта «цельность»[220] другая, чем единство пассивной вещи. Цельность субъекта означает соучастие всех его частей в действии — не то чтобы «структурное единство», а именно что «синергия». При этом финальное объединение всех действий происходит только в точке конечного результата (как пули, летящие с разных сторон в одну мишень). Из чего следует вывод: единство действий (то есть сам «действующий субъект») существует только в точке соприкосновения с объектом. Именно поэтому субъект — не вещь (хотя и может «весь помещаться в одной вещи» — скажем, в одном теле). Однако существуют субъекты (именно субъекты, обладающие всем набором свойств субъекта), не умещающиеся в одном теле — скажем, всякие объединения людей, организации, классы. И это вполне себе «субъекты» (например, «исторического процесса»).

Единство субъекта (то есть он сам) всегда вынесено вовне, «экстатично».

Это единство действий (занятость одним) может быть, в частности, принято за «единство самосознания», то есть за “Ego”. На самом деле «единство самосознания» — это иллюзия, порождаемая сосредоточением внимания на «идее себя», когда субъект пытается воспринять себя «объективно» (то есть как объект, как что-то вроде камня или стола). Это происходит, например, когда «надо себя заставить» что-нибудь сделать — «поднять тушу» (а хочется поспать, поесть, или заняться фигнёй). Тогда «Я» ощущается как нечто противоположное «естественной инерции» (которая отбрасывается в «не-я»).

10 октября 1998 года

Пустота глотает вещи, Хаос их разгрызает.

Хаос — это жующая, грызущая пасть, размалывающая любую вещь на множество мелких независимых частиц. Пустота же именно что растворяет. Это даже не кислота, пожирающая тело — это именно что мягкая, обволакивающая субстанция, которая окружает тебя чем-то столь подобным тебе, что ты теряешься, перестаёшь ощущать собственные границы в этом тёплом единстве.

Так что существуют две смерти, и только одна из них болезненна и страшна, а вторая, напротив, очень даже приятна. Более того, именно к ней мы стремимся, когда стремимся к теплу, уюту, покою и безопасности. Эта тёплая нирванна, идеал всяческого «буддизма», в которой вещь вытекает из себя, вытекает с облегчением, потому что больше не надо делать усилий и себя держать, незачем и не от кого. Кругом — «то же самое».

И ведь ничего не возразишь — действительно же хорошо стать частью «чего-то высшего».

Но действительно ли это может быть целью? И не является ли это «высшее» обманом? Растворить-то тебя в себе оно растворит, но после этого оно гаснет вместе с тобой, чтобы потом опять явиться: тёплый рот Ничто.

11 октября 1998 года

Первое (и самое естественное) желание любого социального реформатора — это уехать куда-нибудь подальше от места предполагаемых им реформ. Куда-нибудь в Женеву.

И, в общем, не только потому, что он подозревает, будто «его же первого и повесят». Нет, тут есть ещё кое-что, а именно «дух науки». Экспериментатор должен находиться вне области эксперимента и смотреть на него со стороны, как возможно меньше влияя на его ход. То есть это инстинкт именно «человека теоретического» — «соблюдайте стерильность, не лезьте руками, не трогайте рычажки, не дышите на стёклышко — всё собьёте!»

Разумеется, инстинкт человека практического советует прямо противоположное — «в гущу, в гущу, в гущу, без меня ничего не получится».

Общественные дела суть общественные дела, и их надо делать. Хотя, посмотрев на пресловутых «живых людей», желание такое пропадает. По банальной причине: жалко. Им и так плохо, чего уж мучать-то «делами». И, в общем, этому желанию надо иногда поддаваться. Ну представьте себе: лежит больной, ему херово, а его куда-то тащат, говорят, что на «процедуры». Да он кони кинет, уроды, на ваших «процедурах», даже если они ему «показаны» и «прописаны».

Но это, в общем, не главное. Проблема в том, что в этих делах важна последовательность. Достаточно перепутать местами две разные стадии, и крантец. Сначала жёлтую таблетку дать, потом красную — и больной встанет на ноги. А если наоборот — скопытится. (Потому как красная таблетка вообще-то ядовитая, но жёлтая — антидот, а вместе они производят нужный эффект.)

Ну вот, например. «Поднимать на последний бой» русский народ сейчас, пока он в таком состоянии — никак нельзя. То есть даже если он, бедолага, доведённый до последней крайности, всё-таки подымется и пойдёт — так просто и ляжет в первом же бою с какой-нибудь кабардой. Нет, сначала русские должны кое-что понять, и некоторым образом измениться (не все, но хотя бы «нужный процент»). Потом уже можно «в поход на супостата».

Собственно говоря, русским мешает желание «выжить любой ценой». Между тем диалектика раба и господина в современном мире работает железно: тот, кто мечтает «выжить», становится рабом, а поскольку современному миру рабы нужны в очень ограниченных количествах, он и не выживает. То есть тут как на войне: кто пытается «хотя бы целым остаться», того-то пуля и подцепит; у смелого шансов на выживание больше.

Но для того, чтобы побороть приступ слабости (а мы ровно в этом положении и находимся — то есть готовы на любые унижения, чтобы только «дали пожить ещё чуточку»), надо немножко прийти в себя, кое-что забыть (или загнать в дальний угол памяти, чтобы оно там перегорало в полезную жестокость), да и просто несколько отъесться и отогреться (измученный человек геройствовать не может, во всяком случае — начать геройствовать, дальше-то уже «само ведёт»). Надо в себя прийти.

Плохо то, что наши враги это понимают лучше нас. И как раз этого-то нам и не дают — «прийти в себя». «Бьют и плакать не дают».

14 октября 1998 года

Мир (мiр, если угодно) — это единство вещей и вмещающего их пространства, которое или несёт на себе вещи (тогда они покоятся), или выталкивает из себя (тогда они движутся). (У атомистов движение исходит из пустоты — ср. соотв. параграф у Гегеля; лень доставать книжку и искать, какой.)

С другой стороны, мир — это век, айон, понимаемый как связь времён, причём такая, при которой прошлое, настоящее, и будущее мира не отрицают друг друга и не разрушают друг друга, а дают друг другу быть.

Вот это последнее обстоятельство и важно. Время изображалось в виде кольца не потому, что древние верили в «вечное повторение одного и того же» (никто никогда так не думал, кроме интеллектуалов, которым сам Бог велел думать, а не понимать), но потому, что времена содержатся друг в друге. Прошлое содержится в настоящем, настоящее окружено будущим, но будущее находится в прошлом. Поэтому выйти за пределы трёх времён нельзя.

Находясь в «настоящем», нам кажется, что прошлое (как и мы сами) — «внутри», а будущее — за пределами мира. И это вполне адекватная картина — потому что мы находимся «здесь-и-сейчас».

(Впрочем, возможно, это вообще единственная доступная нам точка зрения. Вряд ли из будущего вообще что-нибудь «видно».)

15 октября 1998 года

«Хороший текст» получается, когда за ним стоит больше, чем говорится. То есть он не только «излагает смысл», но и выражает (но не раскрывает, а иногда и «замазывает наглухо») что-то скрытое, какую-то тайну. В простейшем случае — какой-нибудь личный (или коллективный) секрет. Фройдова идея «сублимации» в этом смысле не так уж глупа: в самом деле, запретив себе говорить о «некотором предмете», о котором поговорить-то хочется, мы получаем нечто вроде перпетуум мобиле, а точнее — аристотелева «перводвижителя»: мы влечёмся к тому, чего не можем достичь, и оттого машинка крутится и крутится.

Можно ли, в таком случае, заключить, что вся русская литература есть порождение невысказываемого желания убить Царя? Равно как и борьбы с этим желанием, иногда очень странной борьбы: Розанов, например, любил «Его Самого» за то же, за что Честертон любил Государство, Полицию, и Красные Почтовые Ящики: за обречённость. Достоевский был в этом смысле искреннее: он сам «злоумышлял против правительства», и прекрасно знал, с какими именно материями имеет дело…

Впрочем, «русский случай» — это всё-таки редкость и экзотика. А вот на основном затаённом желании обывателя — остаться невиноватым, что бы ни случилось, — проросла вся массовая культура. Например, детектив: вот кого-то убили, и у читающего обывателя тихонько ёкает селезёнка, что обвинят-то как раз его (обыватель понимает, что в любой разборке он может оказаться крайним). Но мудрый усатый Эркюль Пуаро остроумно доказывает, что убийца — не читатель, а кто-то другой. Мы чувствуем признательность к Эркюлю Пуаро — он защищает нас, читателей, от визита полисмена (пусть даже бумажного).

Ну и т. д.

В этом смысле я сам, выходит, никакой литератор: у меня за душой нет ничего «этакого», вокруг чего можно было бы выписывать кренделя. «Даже обидно».

16 октября 1998 года

Свои имеют право убивать чужих, в этом суть свойства. Вовсе не во взаимовыручке.

(Откуда-то; уже не помню!)

Все проблемы России в том, что её социальный капитал — ниже нуля. То есть мы друг другу «как не родные». Или, точнее, как «бывшие родные», как супруги в «окончательном разводе». Встречаемся только потому, что «детишек наплодили» и «имущество никак не разделим». А так — век глаза бы не глядели на русские морды.

Соответственно, в этом плане мы живём на чужие кредиты. Русские ни во что не ставят друг друга, но доверяют инородцам и иностранцам, и через них нам иногда удаётся обделать какие-то свои дела. Ну конечно, тут же возникает «жид» — клятый, ненавистный, но нужный до «без никаких». А, помилуйте, как же это не быть «жиду» при таких-то раскладах?

Надо сказать, что такого тотального неприятия друг друга (как у «одноименных зарядов») нет нигде. Вообще нигде — ни у американцев, ни у африканцев. Это «ни на что вообще не похоже», аналогов в мире нет.

Не надо, кстати, думать, что американцы какие-нибудь суть «хищники и волки», и друг у друга глотки рвут. То есть рвут, конечно, рвут — но только потому, что в их семействе такие порядки заведены и «в обычае». То есть там на такое обижаться — не принято. «Обошли тебя на повороте — а ты не зевай, нам в семье дурачки не нужны». И «обиженный» изо всех сил, по капле выжимает из себя улыбку, потому что «так надо».

То есть это не «вражда и конкуренция» в чистом виде, а именно что семейные отношения, пусть даже «такие вот». Со взаимопониманием, хотя и без взаимной симпатии.

Вообще, это очень распространённая ошибка — насчёт «симпатий». Дело вообще не в ней. «Своих» не «любят», это вообще противоестественно — любить «своих». Любовь нужна для соединения несродного, а «свойство» никакой «любви» не предполагает.

«Свойство» подразумевает только одно: чёткие и ясные требования ко всем членам сообщества, поощрение за их выполнение (что со стороны воспринимается как «взаимовыручка» и «любовь») и наказания за невыполнение. И только.

(В частности, это касается единства модели мира: она должна быть одинаковой, пусть даже не во всех отношениях. Но — мы все должны что-то замечать и чего-то не замечать, если хотим быть своими?)

(Я, например, знаю нескольких умных евреев, которые — сами, лично — довольно-таки критически относятся к той же самой холокостной тематике. Однако они никакие «грани не перейдут», просто потому что свои не поймут, а им не нужны неприятности с сообществом, которое им, как-никак, кой-чего даёт, и от которого они — «хошь-ни-хошь» — зависят. Так что «мало ли что мы сами думаем», а «в случае чего» говорить мы будем известно что.

И это всё хорошо и правильно.)

У русских расстроились механизмы свойства. То есть — за нерусское поведение не карают, за русское — не вознаграждают. Более того, никто уже и знать не хочет (не то чтобы «не знает», а именно что не хочет знать), в чём это самое «русское поведение» заключается. (Разве только во взаимной неприязни.)

17 октября 1998 года

То, что я думаю о какой-то вещи, говорит нечто и об этой вещи, и обо мне. Причём заранее неизвестно, о чём больше.

Мысль не содержит в себе никакого «образа» объекта, а только отношение к нему. А «отношение» на то и «отношение», что «относиться можно по-разному», знаете ли. «Сколько людей — столько мнений», хе-хе.

Правда, есть вещи, к которым относиться «по-разному» просто нельзя. Любое сознание — «хошь-ни-хошь» — относится к ним совершенно одинаково. (Например, смерть.)

В этом смысле идея объективности имеет кой-какой смысл. Она, в общем-то, состоит в сведении чего-то, к чему можно относиться «по-разному», к сумме того, к чему можно относиться только однозначно.

В этом — секрет «научности» (или, по крайней мере, идеала научности): взять что-то, о чём возможны «два мнения», и свести это к сумме того, о чём «двух мнений быть не может». (В чём и состоит суть «аналитического расчленения»).

Познание «Mipa сего» ничего хорошего в себе не несёт. «Истина» нашего мира так же несовершенна, как и сам этот мир. Поэтому и «адекватное отображение» его в сознании всегда будет кривым. Потому что для того, чтобы «соответствовать реальности», приходится ставить собственный ум враскорячку. И «адекватное отношение к реальности» всегда будет для нашего ума крайне мучительным. И немудрено: нельзя вступить в «приятные отношения» с тем, что само по себе отнюдь не приятно.

В этом смысле, для того, чтобы не мучиться, познавая «реальность как она есть», желателен некий противовес: познание того, что «умосообразно», и, во всяком случае, как-то уравновешивает неудовольствие.

Лучше всего эту роль могло бы играть богословие. Постижение Творца и истин божественных делает хоть сколько-нибудь переносимым познание истин земных и посюсторонних. При этом Богопознание ничего не убавляет от наших знаний о мире, и никак их не искажает.

Более того, само познание мира является возможным только после (и в перспективе) богословия. Кто пытается познать мир и не познать Бога, тот, скорее всего, не достигнет ни того, ни другого.

Однако же, понятно и то, что «знание о дольнем» вытесняет «знание о горнем». Будучи обусловлено последним, первое всё же несовместимо с ним, а потом — и с породившим его умом. Что приводит к той самой мудрости, в которой очень много печали.

18 октября 1998 года

Объяснить человеку, что же ему на самом деле нужно (или чего ему хочется) — это редкое искусство. Но за это люди готовы платить — и платят. Дорого.

Например, сформировать новую потребность. От простейшего «да ты только попробуй, тебе понравится, за уши не оттащишь» и до очень сложных, изощрённых потребностей, которые в принципе не могут быть сформированы у одного человека, а только у больших коллективов — которые, в свою очередь, ещё надо создать.

Или — узнать, чем человеку следует заняться, чтобы это было перспективно («у него получится»), выгодно («на этом можно хорошо заработать») и приятно («это его работа; ему будет хорошо»).

И так далее.

Однако, всё это может существовать, только будучи оформленным в виде определённой идеологической системы. «Метод, свободный от идеологии» — это химера. То есть не химера: можно взять «идеологически чуждый» метод и начать его применять, и это даже сработает. Однако — ценой разрушения твоей собственной идеологии (пусть на первый взгляд это и незаметно).

* * *

(Читая Сергея Дацюка.)

Укропатриоты в глубине души понимают, что до «Еврош» им как до Луны. А путь в Европу — это путь через «безвоздушное пространство», ни на поезде не доедешь, ни на самолёте не долетишь. Остаётся «ракета». То есть — движение через «выгорание и отбрасывание» чего-то. Например, русских, русскости, «российского» прошлого, России как таковой.

Можно считать, что русские на Украине — это своего рода «ракетное топливо». Которое будет сгорать и отбрасываться — а Украина, соответственно, лететь вперёд.

Отбрасывание будет происходить путём «украинизации» — то есть низведения и курощания русских и России, с одновременным возложением на них всех возможных бед и несчастий. И те пе.

А вот и не сработает. Потому что фигня всё это. Европа — это состояние, а не «место». И, понятное дело, никакие ракеты тут не летают. Тут «другое надо».

«А нету».

19 октября 1998 года

Что такое «сила»?

Это понятие мистифицировано с двух сторон — физикой и политикой. Обычное восприятие (в том числе физиков и политиков), впрочем, вполне удовлетворено этой двойной мистификацией.

«Всё же попробуем». Сила не является ни объектом, ни его атрибутом, типа «белизны» или «образованности». Это нечто из мира становления, некий «универсальный фактор, ответственный за изменение свойств объектов». Небогато.

(Впрочем, свойство «изменять свойства объектов» не является главным определением «силы». Ни из чего не следует, что сила «только в том и явлена». Она может ничего и не менять, а покоиться, или играть сама с собой, «по жилочкам переливаться».)

С другой стороны, существует понимание «сил» и «властей» (точнее, Сил и Властей) именно как «начальных», истинных существ, «первотворений». Это было бы логично: Творец сначала сотворил Силу (или «силы»), а уже потом — то, над чем они «сильны». В таком случае «силу» можно рассматривать как явление изначальное, «неотмирное».

Что, кстати, хорошо соответствует нашему отношению к силе как к началу сакральному. Мы, собственно, почитаем только две вещи: во-первых, силу, и, во-вторых, то, что силе не подвластно.

Стоит ли, впрочем, сила этого почитания? В общем, да. Сила потому и «сильна», что каким-то боком находится вне «мира сего». Те же вещи, которые силе не подчиняются, держатся тем же самым.

Мир же вне «мира силы» — это не то место, где «ничего не меняется». Вполне возможно, что там что-то происходит — однако же, сила для этого уже не нужна. «Как это», мы понять не можем, поскольку для нас всякое изменение связано именно с силой. Но не случайно, наверное, Ницше, съехавший именно на тематике «силы», обозначил свой идеал как «само собой катящееся колесо».

20 октября 1998 года

«Речь» имеет своим началом крик. А крик — это, понятное дело, «когда больно и страшно».

Кстати, очень интересный момент. Зачем, собственно, «орать как резаный», даже если тебя режут? Толку-то? Но дёргаться и сучить ножками — тоже «бестолку». Это просто хаотические реакции — то есть попытки что-то сделать в ситуации, когда сделать ничего нельзя. Конвульсии и судороги. В т. ч. лёгких и мускулов гортани. «А-а-а-а-а-а».

Итак: речь происходит из попытки что-то сделать, когда сделать ничего нельзя (нет ни сил, ни возможностей). Речь и возникает из этого парадокса. Разрешается он в идее «другого»: то, чего не сделаю я, может он, другой.

Кстати, идея Бога сводится к тривиальному — «он может то, чего не может никто». Всё остальное — «накрутки», пусть даже и важные.

Но «могущество» может быть разным, по некоторым параметрам противоречащим самому себе. Мочь «всё сразу» — значит, не мочь ничего конкретного. Надо выбирать, И поэтому, кстати, единый Бог возможен и мыслим только при условии единства всех человеческих желаний и действий. Иначе появляются иные боги, «могущие разное». Последовательное язычество — это когда есть бог замков и бог воров, богиня семейного очага и богиня проституции, и так далее.

Но именно это обстоятельство делает единого Бога источником морали. Поскольку основанием морали является именно требование, чтобы одни действия не противоречили другим, единство действующего Я.

22 октября 1998 года

(Читая Бурдье.)

Habitus — «предпрасположенность» к определённому поведению; нечто вроде «установки» для восприятия.

При этом утверждается сплошная историчность габитуса. Более того, в некотором смысле история по сути своей (насколько здесь применимо это слово) оказывается именно что историей габитуса (включая сюда, наверное, и гипотетическое начало истории — возникновение разумного поведения).

В таком случае габитус просто занимает место «человека как субъекта истории». Габитус для этого вообще очень удобен — он «вообще-то» транссубъектен, но при этом проявляется каждый раз только посредством субъекта, причём уникальным образом, так что можно не переживать за всякие проблемки типа «соотношения общего и уникального».

Подсознание — это просто та часть сознания, которая всегда спит. Поэтому во всякой мысли (которую можно считать слепленной из «внешнего опыта» клеем сна) есть что-то «сонное-мутное».

Что такое «проснувшееся подсознание», мы не знаем. Будда знает, а мы нет.

Фрейд тоже не знает. Фрейдизм фрейдит, не прерывая сна.

Прошлое и настоящее, как противоположности, не могут сами переходить друг в друга. Они тут же образуют застывшую окислившуюся плёнку «настоящего», и на этом дело кончается: «время идёт, а всё стоит».

Только субъект (пусть даже какой-нибудь паршивый немецкий Geist) прорывает эту границу. И время, если уж оно идёт, то идёт через него.

23 октября 1998 года

Никакого «секрета воздействия музыки» не существует. Просто само сознание по своей природе музыкально. То есть это одно и то же.

Я где-то писал о сонной природе «подсознательного». Так вот, слушая этот грохот [Не помню, что имелось в виду. — К.К.], я чувствовал, как обычные ритмы подсознательного (точнее говоря, его ощущаемой нами поверхности) созвучны этой музыке. Все эти звуковые линии (там, внизу темы) легко находят своё продолжение в моих обычных мыслях. (Хотя бы так, что мелодия соответствует «уму», «подсознанию» же можно только «аккомпанировать».)

Внутри «подсознания» стоит грохот. Только «разум» тих. Именно поэтому он отделён звуконепроницаемой перегородкой от «подсознательного» — чтобы не слышать этого грохочущего сна.

«Чистое мышление» и «подсознательное» понимают друг друга только в каких-то резонирующих точках, и именно этот резонанс и есть «мысль» — то есть что-то проскакивающее, как искра, между ясностью пустого ума, и грохочущей бездной «подсознательного». То есть это «среднее между разорванным».

24 октября 1998 года

В представлениях наших либералов и демократов Россия — это какая-то уродская снежная баба, точнее — заледенелый снежный ком с примёрзшими к ней «окраинами». В случае политической оттепели всё начинает таять — сначала отваливается примёрзшее, а потом, в перспективе, от былого «чудища облого» останется только лужица грязной воды. То, что сейчас (или, тем более, вчера-позавчера) всё «держалось крепко», ими в расчёт не берётся: «ну да, была зима». А вот пригреет солнышко, захотят людишки «пожить для себя» — вот тут-то всё и потечёт. И останется пшик.

Именно поэтому они, хотя и боялись «твёрдости режима», искренне не понимали тех, кто был «по ту сторону баррикад». Ну это же глупо — стоять насмерть за снежную гору, за ледяную избушку. В то время как на Западе «хоромы каменные», которым тёплые деньки нипочём, они этого даже не чувствуют.

Патриоты, надо сказать, думают, в общем-то, так же, разве что поэтичнее: для них Россия — это не «снежная баба», но Снегурочка, наивно тянущаяся к теплу и свету, которые ей заказаны — и тающая, испаряющаяся в безумной попытке «прыгнуть через костёр».

За всеми этими светлыми образами прячется ровно одна гаденькая мыслишка: им можно (и даже полезно) то, чего нам почему-то нельзя. Нам нельзя «рынка», «демократии», да что там — «сексу», и того нельзя. При этом, что характерно, за «ними» все эти права молчаливо признаются. Им можно, они иностранцы. Иностранцам всё можно и всё полезно. А нам, из снега с грязью слепленным, ничегошеньки нельзя.

Именно к этому приводят рассуждения о «самобытности» и «особости», понимаемых как урезанная универсальность, как «частное» в противовес «общему», а не как форма общего. Всё, в общем, логично: так понимаемый «свой путь» сводится к тому, что он оказывается уже и извилистей, чем у других. Другие «ходят удобно», а мы — «по струночке», шаг вправо-влево — растаем.

Экая мерзотина, прости господи.

Примечания

1

Примечание 1995 года. На момент написания основного текста статьи словосочетание «новые русские» уже имело хождение, но ещё не вошло в язык как обозначение определенного класса людей, выделяющихся по уровню доходов, а также по способу их получения.

2

«С точки зрения вечности» (лат.). — Прим. ред.

3

Примечание 1995 года. Настоящий вариант статьи был закончен как раз во время известных событий 1993 года. В тот момент я расценил происходящее как начало межэтнической войны между русскими и россиянами, в связи с чем собирался отправиться в Белый Дом, чтобы раздать распечатки текста находившимся там людям. Я опоздал на полтора часа.

4

«Здравый смысл» (лат.). — Прим. ред.

5

В связи с этим россияне часто называют себя средним классом, проецируя свою этническую идентичность на заимствованное из западной социологии понятие. Интересно, что именно россияне вполне сознательно разрушили реально сформировавшийся в 1970-1980-е годы русский «средний класс», что признается самими «демократами». В настоящий момент «демократы» создали внешне парадоксальную теорию о том, что интеллигенция представляет перед обществом мнения и интересы отсутствующего в России «среднего класса», то есть выражает то, чего нет. К сожалению, в рамках данной работы мы не имеем возможности описать интересные особенности употребления терминов «средний класс» или «гражданское общество» в лексике «своих».

6

Мы не касаемся здесь сложных проблем, связанных с представленностью в этих слоях других этнических групп.

7

Интересно отметить, что схожая, но более ярко выраженная ситуация того же класса сложилась на Украине, где политика и идеология находятся под полным контролем субэтноса «западных украинцев» («западенцев»).

8

Автор имел возможность отметить, что даже на бытовом уровне россияне обычно предпочитают иметь дело с кем угодно, но не с русскими. Тем более это касается жизни и занятий интеллигенции. Например, в определенный период времени довольно значительную роль в интеллектуальной жизни СССР играли грузинские и армянские интеллигенты, не отличавшиеся (по понятным причинам) значительными интеллектуальными достижениями, но тем не менее имевшими хорошую рекламу и влияние на умы. Очевидно, такое впрыскивание заведомо бесперспективных людей в интеллектуальную элиту России не могло быть произведено с иной целью, нежели дальнейшее вытеснение из неё русских (в данном случае чужими руками).

9

Интересно, что подобное понимание практически тождественно не менее традиционному «дискурсу Судьбы и Провидения» — принципиально невоспринимаемой чувствами и (чувственным) разумом, но при этом действующей в истории сущности, «шествующей тайными путями и движущей тайными пружинами».

10

В русской революции ситуация оказалась строго обратной: поскольку революционеры определяли себя как «класс» (разумеется, «угнетённый»), постольку их врагом оказалась именно что нация, в данном случае русская. Отсюда происходит и идея стратегического союза «русского угнетённого класса» с «угнетёнными нациями», приведшая к известным последствиям.

11

Впрочем, честь открытия «антинациональных сообществ» принадлежит еврейской традиции, согласно которой «антисемиты» являются своего рода «нацией», противостоящей евреям. Согласно традиционным еврейским воззрениям, все антисемиты являются потомками одного человека, Амалека, царя амалекитян, не убитого вовремя во время еврейского завоевания Палестины.

12

«Нерусь» (с ударением на первом слоге) — «народное» название для отчётливо «антирусских» народов и групп населения, прежде всего так называемых «чёрных» (то есть «кавказских» и «закавказских» диаспор, обосновавшихся в России). Я использую это слово как этносоциологическое понятие, дефиницию которого даю ниже.

13

Такова психология любых сообщников или подельников. Несколько злодеев, решившихся на ограбление или убийство одного и того же человека, могут иметь к этому самые разные основания: один желает отомстить, другой — обогатиться, третий — испытать острые ощущения. Их объединяет не общая цель, а общая жертва.

14

Сейчас, например, ряды Неруси пополнила «этнически русская» организованная преступность. Впрочем, её масштабы не стоит преувеличивать: как правило, любые «славяне» (характерное, кстати, слово) на некотором уровне курируются этнически нерусскими.

15

Например, американцы, несмотря на почти вековую русофобскую пропаганду, относятся к русским без особой ненависти (хотя и без каких-либо симпатий). Но при этом американское «экспертное сообщество», равно как и политический истеблишмент, настроены крайне антирусски (хотя и по разным причинам).

16

Классическим примером «антирусской власти» был, например, петровский период. Сейчас уже можно считать доказанным, что абсолютно все «петровские реформы» были бессмысленны или вредоносны и для русских как нации, и для России как государства. Понесённые же Россией жертвы (включая массовое вымирание русских людей) были чудовищны. Русофобия Петра I (доходящая до патологии) общеизвестна. Судя по всему, «старообрядческое» восприятие Петра как «антихриста» и «чорта» полностью соответствовало действительности — если, конечно, рассматривать последнюю через призму русских национальных интересов.

17

Америка, объявив войну так называемому «мировому терроризму», на самом деле подразумевала и подразумевает под последним именно антиамериканское сообщество, а отнюдь не «террористов вообще». Соединённые Штаты бомбят центры «мирового антиамериканизма». В этом смысле между уничтожением Югославии и афганской (или иракской) кампанией нет никакой разницы — просто было найдено удачное название, достаточно чётко указывающее на «всех врагов Америки и всего американского», но не называющее их прямо.

18

Более почтенную историю имеет разве что «мировой антисемитизм». Но, поскольку сейчас «антисемитизма» как организованной и сколько-нибудь успешной силы больше нет, Нерусь может претендовать на лидерство.

19

Это касается не только «российской территории». Например, никого не удивляет, что министр культуры РФ пытался спонсировать чудовищный по форме и содержанию антирусский украинский фильм о Мазепе, а впоследствии лоббировал его показ в России.

20

Украинская Национальная Ассамблея — Украинская народная самооборона (УНА-УНСО). Деятельность УНА-УНСО запрещена в России. — Прим. ред.

21

Москва, 15 сентября 1998 года.

22

«По умолчанию» (англ.). — Прим. ред.

23

«Умному достаточно» (лат.). — Прим. ред.

24

«Понимать (понимание)» (лат.) — Прим. ред.

25

В сентябре 1953 года на пленуме Центрального комитета Коммунистической партии Советского Союза (ЦК КПСС) вместо должности генерального секретаря была учреждена должность первого секретаря, называвшаяся так до 1966 года, когда на XXIII съезде КПСС ей было возвращено прежнее название. — Прим. ред.

26

ОУН — Организация украинских националистов; УПА — Украинская повстанческая армия. Внесены в список экстремистских организаций, публикуемый Министерством юстиции РФ. — Прим. ред.

27

«Лошадиное чутьё» (англ.). — Прим. ред.

28

«Лучшая подруга» (сленг). — Прим. ред.

29

«Последнее, но не менее важное» (англ.). — Прим. ред.

30

«Инструменты удовольствия» (фр.). — Прим. ред.

31

«Имена ненавистны» (лат.). — Прим. ред.

32

Yankee, go home — «Янки, иди домой» (англ). Общемировой антиамериканский лозунг 1960-1970-х годов. — Прим. ред.

33

Такие воззрения при этом могут прекрасно совмещаться с активной деятельностью «надстроечного» плана — например, публичной политикой. В этом смысле мне очень запомнились политические дебаты Игоря Стрелкова с Алексеем Навальным. Несмотря на то, что дебатирующие являются политическими антагонистами и при этом придерживаются антисоветских убеждений, стоило Стрелкову заговорить про «базис и надстройку» (обвиняя Навального в «надстроечности программы»), как Навальный стал ему отвечать на том же языке.

34

Напоминаем: крепостное право (в которое входило и помещичье судопроизводство) было отменено в 1861 году. Порка как вид наказания не была отменена — но перешла в ведение волостного суда, где заседали крестьяне. То есть если кто кого и порол, то крестьяне — крестьян.

Стоит также учесть, что большевики крепостное право восстановили, превратив советских крестьян в государственных крепостных, ограниченных в праве перемещения по стране, вынужденных работать за «трудодни» (аналог барщины) и сдавать продпоставки (продуктовый оброк). Что касается наказаний, то они стали страшнее: за малейшее неповиновение колхозник попадал в «органы», где его могли жестоко истязать, а потом отправить в лагеря. Банально, но в наше время стоит проговаривать даже это.

35

Роскомнадзор РФ ограничил доступа к сайту издания «Медуза» из-за призывов к экстремизму. Издание включено Минюстом РФ в реестр СМИ, выолняющих функции иностранного агента. — Прим. ред.

36

Это действительно так, поскольку благодаря отбору появляются новые штаммы бактерий, устойчивых к антибиотикам, а разработка новых антибиотиков экономически невыгодна (о причинах этого распространяться не будем). Это привело к появлению целого ряда «глобальных инфекций» (которых не называют пандемиями, поскольку это не нужно). Достаточно упомянуть о войне с MRSA — метициллинрезистентными золотистыми стафилококками. Эта война идёт с 1970-х годов, и конца-края ей не видно.

Кстати, напоминаем, что антибиотики эффективны только против бактерий, но не против вирусов. Вирусы — это отдельная и очень болезненная (во всех смыслах) тема.

37

В крайней форме это показано у Оруэлла — на фоне диких истязаний человек может поверить даже в то, что пять — это, «в сущности», четыре.

38

Sine ira et studio — «Без гнева и пристрастия» (лат.). — Прим. ред.

39

Впервые: Вопросы национализма. — 2010. — № 3.

40

Примечание 2010 года. Напоминаем, речь идет о ситуации начала «нулевых», когда традиционный «русский патриотизм» уже агонизировал, а русский национализм ещё не обрел сколько-нибудь внятных организационных форм (при всём том, что появление русского движения на политической сцене ожидалось и прогнозировалось большинством политических аналитиков). Одной из целей написания этой статьи была попытка объяснения этой лакуны.

41

Юлиан Владимирович Бромлей (1921–1990) — советский историк и этнограф, академик АН СССР, директор Института этнологии и антропологии им. Н.Н. Миклухо-Маклая, дважды лауреат Государственной премии (1981, 1987).

Важно, впрочем, не это. Бромлей играл роль официального стража «единственно верного марксистско-ленинского учения» в национально-

42

Цит. по: Философский энциклопедический словарь. — М., 1983.

43

Anderson, В. Imagined Communities. Reflections on the Origin and Spread of Nationalism. -L., 1983 ⁄ Андерсон, Б. Воображаемые сообщества. Размышления об истоках и распространении национализма. — М., 2001.

44

Как утверждает В. В. Коротеева (Коротеева, В. В. Теории национализма в зарубежных социальных науках. — М., 1999), среди известных ученых открыто признавали себя примордиалистами К. Гирц (Geertz) и Э. Шилз (Shils), чьи основные работы были написаны в 1950–1960 годы.

45

См., например: Brass, Р. Ethnicity and Nacionalism: Theory and Comparison. — New Delhi, 1991.

46

«Для народа самим народом» (англ.). — Прим. ред.

47

«И так далее» (лат.). — Прим. ред.

48

Примечание 2010 года. Предельной гранью этих полемик является позиция того же Тишкова, который считает примордиализм опасным в политическом смысле — как учение, позволяющее обосновывать национальные интересы (в том числе русские, что категорически неприемлемо) и хуже того — противопоставлять их интересам государства. Сам же национализм и связанный с ним концепт прав наций он понимает как орудие давления на многонациональные государства со стороны «мировых политических агентов» (см., наир., его статью «Постнационалистическое понимание национализма?» // Национализм в поздне-и посткоммунистической Европе. Т. 1. — М.: РОССПЭН, 2010).

Однако если даже не принимать в расчет россиянских «ученых» пропагандистов, то и западная научная среда достаточно нетерпима к примордиализму и теориям реального существования наций. «Конструктивизм» той или иной степени жесткости является политкорректным мейнстримом, а учения о реальном существовании наций — моветоном.

49

Anderson, В. Imagined Communities. Reflections on the Origin and Spread of Nationalism. -L., 1983 ⁄ Андерсон, Б. Воображаемые сообщества. Размышления об истоках и распространении национализма. — М., 2001. -С. 60–70.

50

«Волей-неволей» (лат.). — Прим. ред.

51

Op. cit.-Р. 71–88.

52

Ibid.-Р. 105–132.

53

Gellner, Е. Nation and Nationalism. — Oxford, 1983 ⁄ Геллнер, Э. Нации и национализм. — М.,1991; каноническое изложение теории см. в статье: Геллнер, Э. Пришествие национализма: Мифы нации и класса // Нации и национализм: Сборник. — М., 2002. Похожую позицию занимает К. Гирц, см.: Geertz С. Thoughts on Researching Nationalism. Manuscript. «Understanding Nationalism» work shop, Institute for Advanced Study, Princeton University, 4–6 December 1997, manuscript, 4 pp.

54

The Invention of Tradition. Ed.E. Hobsbawm and T. Ranger. — Cambridge, 1983.

55

Hobsbaum, Е. Nation and Nationalism Since 1780: Programme, Myth, Reality. — Cambridge, 1990 ⁄ Хобсбаум, Э. Нации и национализм после 1780 года. — СПб, 1998. Также см.: Хобсбаум, Э. Национализм и этничность // Национализм (Взгляд из-за рубежа). — М.: Российская академия государственной службы при Президенте РФ, Информационноаналитический центр, научно-информационный отдел, 1995.

56

См., например: Brubaker, R. Myths and Misconceptions in the Study of Nationalism // The State of the Nation. Ernest Gellner and the Theory of Nationalism / John Hall (Ed). — Cambridge: UK,1998. — P. 272–306 ⁄ Брубейкер, P. Мифы и заблуждения в изучении национализма // Ablmperio. Теория и история национальностей и национализма в постсоветском пространстве. Вып. 1. — Казань, 2000.

57

То есть о политических образованиях, внутренняя политика которых связана с использованием риторики «национального строительства» для выделения определенных групп населения с целью манипулирования ими (например, в структуре отношений типа «доминирующая нация — национальное меньшинство — диаспора»).

58

Таким образом, перспективы некоей группы людей стать «нацией» задаются возможностью рентабельного культурного активизма, рассчитанного на внутренний рынок.

59

Мы используем несколько расширенный вариант определения, данного В. В. Коротеевой в статье «Существуют ли общепризнанные истины о национализме?» (Pro et Contra. — 1997. — № 2 (3)), где автор (со ссылкой на Breuilly, J. Nationalism and the State. — Manchester, 1982) пишет: «С некоторыми оговорками большинство специалистов сходится в том, что основную доктрину национализма можно изложитьтак: существует такая общность, как нация, с присущими ей особыми качествами; интересы и ценности этой нации обладают приоритетом перед другими интересами и ценностями; нация должна быть как можно более независимой; для этого нужен, по крайней мере, некоторый политический суверенитет».

Чаще встречаются определения, обращающие преимущественное внимание на какую-нибудь одну сторону дела. Например, Карл Дойч (Deutsch, К. W. Tides among Nations. — NY,1979, цит. по: Этнос и политика: Сборник. — М., 2000) понимает национализм «когнитивно»: «Национализм- это состояние ума, которое при принятии решений в социальных коммуникациях придает особое значение “национальным” сообщениям, воспоминаниям и образам». Напротив, Геллнер в начале «Нации и национализма» вообще не ссылается на «чувства», предлагая чисто политическую дефиницию явления: «Национализм заключается в требовании совпадения лингвистических границ с государственными».

60

Одно из первых описаний геноцида — Суд. 12, 5–6: «И перехватили Галаадитяне переправу чрез Иордан от Ефремлян, и когда кто из уцелевших Ефремлян говорил: “позвольте мне переправиться”, то жители Галаадские говорили ему: не Ефремлянин ли ты? Он говорил: нет. Они говорили ему: скажи: “шибболет”, а он говорил: “сибболет”, и не мог иначе выговорить. Тогда они, взяв его, закололи у переправы чрез Иордан. И пало в то время из Ефремлян сорок две тысячи».

61

«В целом» (лат.). — Прим. ред.

62

В качестве примера можно вспомнитьтему «евгейской кагтавости». Здесь шиболет-это способность четко произносить вибрант «р», якобы присущая только «настоящим русским». При этом способность к произнесению «чистого р» у самих русских не считается сколько-нибудь значимым «национальным достоинством», хотя отсутствие такой способности маркируется как «недостаток».

63

В этом смысле более чем симптоматично, что в самом центре Москвы (на Старом Арбате) со времен ранней «перестройки» находится туристский «развал», где на продажу выставлены адаптированные под

нужды сувенирного бизнеса символы русской и советской идентичности — красные знамена (настоящие), советские отличительные знаки и ордена, военная форма и так далее — вместе с деревянными ложками, матрешками и проч.

Очень развитая сувенирно-туристическая индустрия Европы построена совершенно иначе: она предлагает туристу именно сувениры, то есть набор побрякушек, которые никак не связаны с почвой и национальной культурой и никогда не используются местными жителями. Типичной «сувениркой» являются «веселые маечки» (каких никогда не носят местные) или «магнитики на холодильник». Купить в туристском месте что-нибудь настоящее невозможно.

64

Вспомним уже упоминавшийся польский «сарматизм».

65

Эти абзацы не вошли в опубликованный в «Отечественных записках» текст по понятным редакционным соображениям.

66

Например, см.: Анисимов, Е. Какие мы русские? // Комсомольская правда. — 13 марта 2002 года.

67

Примечание 2010 года. Следует признать, что это предположение не оправдалось. Большую часть «националистического призыва» 2005–2010 годов составили коренные жители России, столкнувшиеся с иноэтническим нашествием с Кавказа и из Средней Азии. Лидеры русского движения тоже практически никак не связаны ни с ближним, ни с дальним зарубежьем. С другой стороны, всё больше русских националистов начинают рассматривать зарубежье, в том числе «русское», как базу для возможной эмиграции — в силу ужесточения политического режима в РФ (а некоторые уже эмигрировали). Впрочем, подобный грустный опыт имели многие деятели различных национально-освободительных движений, и вряд ли русское движение станет исключением.

68

Впервые: Вопросы национализма. — 2011. — № 6.

69

Опубликовано в Русском Журнале 14 сентября 2006 года. Приводится по: URL: http://www.pravaya.ru/leftright/473/8875

70

Впервые: Вопросы национализма. — 2011. — № 7.

71

Камлание — шаманский сеанс общения с духами (посредством доведения себя до экстаза с помощью плясок, ударов в бубен и пр.). — Прим. ред.

72

«Для данного случая, для этой цели» (лат.). — Прим. ред.

73

Или Азербайджана. Как раз сейчас, когда я пишу эти строки, «единороссы» передают Азербайджану два «спорных» дагестанских села. Разумеется, это на фоне российских просторов мелочь — но важно то, что сами жители сёл в Азербайджан активно не хотят. Для сравнения — представьте себе, что американское правительство затеяло передать пару техасских ранчо Мексике вопреки желаниям владельцев ранчо. Вся страна встала бы на уши.

74

Подробную статистику можно посмотреть здесь. «Мирный атом» бесчинствовал в основном на территории, населённой русскими — то есть в РСФСР и Казахстане. Два взрыва было произведено в Узбекистане, один в Туркмении — тушили горящие газовые скважины.

75

Не стоит, кстати, забывать, что советский Минводхоз в определённом отношении был филиалом карательной системы НКВД, поскольку строительство каналов (например, пресловутого Беломорканала) осуществлялось в основном руками заключённых. С другой стороны, Минводхоз был теснейшим образом связан с военными ведомствами (как подрядчик всех земляных работ данного ведомства). Думаю, «умным достаточно».

76

Отмечу только, что проект переброски русской воды азиатам имел важное пропагандистское значение. Важно было показать узбекам и таджикам, что большевики могут отобрать у русских воду — то есть, по среднеазиатским понятиям, самое главное богатство, такое же, как земля.

Народ, у которого можно отнять воду, не заслуживает ни малейшего уважения. Понимают ли это наши охранители — особенно те, которые сами родом из этих республик (а таких у нас в рядах государственников почему-то много)? Вряд ли не понимают; но это их почему-то не волнует.

77

Если быть совсем точным, Китайская Республика была основана в 1912 году китайской националистической партией Гоминьдан. В 1949 году партия потерпела поражение, её остатки бежали на Тайвань и провозгласили там временное правительство. В течение долгого времени именно Тайвань считался во всём мире «правильным законным Китаем», в частности — место Китая в ООН до 1971 года занимал представитель Тайваня.

78

Потому и называют своё положение «сяокан», «скромное благополучие», причём и оно не достигнуто повсеместно: очень бедных людей в Китае хватает.

79

Более того. Проводя реформы, Китай — в целях ускорения экономического развития — стал делать «искусственные Гонконги» на своей территории, проведя внутренние границы. Началось всё со «свободных экономических зон», что естественно. Но сейчас крупные приморские города, — тот же Шанхай — например, для жителей континентального Китая являются, по сути, «заграницей», куда попасть очень непросто. С другой стороны, Китай во внешнем мире всё больше опирается на могущественную китайскую диаспору, а сейчас уже формирует во внешнем мире так называемые «зоны торгово-экономического сотрудничества в зарубежных странах» с преобладающим китайским влиянием. Похоже, китайские власти научились манипулировать юрисдикцией как одним из ресурсов развития.

80

В советской зоне цифры были значительно меньше, по понятным причинам. Американцы и англичане могли себе позволить вести неограниченную авиавойну и сбросить на Германию два миллиона тонн авиабомб, чтобы сберечь жизни своих солдат.

81

Настолько, что англичане, имевшие право получить по репарациям ряд немецких предприятий — в том числе «Фольксваген» — предпочли не возиться с устаревшей рухлядью.

82

Многие объясняли это расовой мистикой — «немцы так любят порядок, что у них всегда чистота, это у них в крови». На самом деле уровень благоустройства определяется уровнем инвестиций в инфраструктуру и их эффективностью. В ГДР этот уровень был самым высоким по соцлагерю.

83

Вот несколько цитат из воспоминаний человека, заставшего «витрину социализма» в его апогее: «…В далёком 1983-м немцы жили как в сказке, но были постоянно недовольны своей жизнью, часто ворчали, всё им было не так: пища в столовой невкусная, трамваи ходят редко, автобусы не выдерживают расписания и т. д. Представьте себе, каждый год городское правительство на бюджетные деньги издавало расписание движения городского транспорта, включая пригородный железнодорожный. Оно представляло собой пухленькую книжку удобного формата. У меня с собой в моей сумке всегда была такая книжка и я все три года моего там пребывания носил её с собой. Это было очень удобно, можно было доехать до любого места без задержек и ожиданий, так как весь городской транспорт чётко придерживался распорядка, прописанного в этой книжице. Задержка была не больше, чем на минуту. При этом надо учесть, что транспорт ходил круглосуточно, то есть даже ночью можно было при необходимости доехать на общественном транспорте в любую точку города. Но интервалы движения ночью были, конечно, очень большие. То есть сделано всё было прагматично, но очень разумно. На пунктах пересечения трамваи и автобусы ждали транспорт с пересекаемой улицы, так что с пересадками у загостившихся горожан проблем тоже не было. Больше всего меня поразила не забота городских властей о людях, а сам подход к решению жизненных проблем, который был основан именно на том, что если что-то нужно людям, то это должно быть сделано, вплоть до мелочей. Как-то я спросил у одного немца, зачем стоят поручни на небольшом пороге у входа в аптеку? “Иначе пожилым людям было бы неудобно…” — последовал ответ. Сказано это было естественно, даже немного назидательно, приблизительно так, как мы объясняем что-то малым детям. Поэтому я, живущий в условиях “развитого социализма” в Ленинграде, где даже дороги в гололёд не посыпаются песком и страдают от этого именно пожилые люди, почувствовал даже некоторое раздражение. “Ну и что из того, что они пожилые, — думал я, — наши русские старики цепляются и ползут, если хотят выжить”. Должен похвалить себя, я очень быстро понял все достоинства такого государства и очень быстро перестал раздражаться на такие тепличные условия. Это произошло ещё и потому, что я сам почувствовал на себе все достоинства такой системы…

…Если вы встретили поздним тёмным вечером на улице такую шумную компанию, то могли спокойно продолжать наслаждаться звёздным небом. Никто бы вас не задел даже словом. Это было одно из “достижений социализма” на немецкой земле. Молодые девушки могли спокойно возвращаться поздно вечером домой с дискотеки, и у родителей никогда не возникало вопроса, не опасно ли это? А ведь в Дрездене в то время было очень много иностранных студентов и рабочих, в том числе из Африки или с Ближнего Востока, так как бедные страны расплачивались за продукты оптики и электроники рабочей силой. Но, видимо, общий миролюбивый общественный климат влиял на всех настолько положительно, что даже молодые люди невысокого образовательного уровня вели себя в рамках “восточногерманской” морали. Забегая вперёд, следует сказать, что буквально через месяц после объединения в 1989 году ни одна мать не отпустила бы свою дочь погулять вечером одну. Это стало уже опасно, так как исчез миролюбивый настрой, появилась нервозность, обусловленная неизвестностью будущего. Иностранцы, арабы и вьетнамцы, сразу стали агрессивными. Страну стало не узнать за какие-то пару месяцев».

Разумеется, это очень идеализированное описание. Но стоит заметить: идеализация возможна, когда есть что идеализировать.

84

Например, одним из принципиальных положений Версальского договора 1919 года Германии было строжайше запрещено идти на какие бы то ни было союзы с Австрией, даже совершенно невинные. Когда немцы заключили с австрийцами таможенный союз, французы и чехи тут же наябедничали в Гаагский международный суд, и тот запретил им и это.

85

A propos («Кстати» (лат.). — Прим. ред\ есть все основания считать пресловутый «фашизм» в самом неприятном его аспекте — империалистическом — наследником не только «пруссачества», но и «австриячества», идейного наследия Остеррайха. Отношение к славянам у Гитлера было именно «австрийским».

Другим источником «антиславянизма» стали остзейские немцы, любимцы царской власти, обласканные ею и поставленные над русскими. Так, Альфред Розенберг, один из самых одиозных нацистских идеологов, руководитель Имперского министерства оккупированных восточных территорий (читай — СССР), родился в Ревеле (Таллине) и учился в Москве. Сама идеология Розенберга — это просто мировоззрение остзейцев, изложенное в письменной форме и приправленное туманными историософскими рассуждениями «для привлечения внимания».

86

Столица Зальцбургского архиепископства, которое впоследствии стало частью Баварии. Австрийским город стал только в 1816 году.

87

Хотя до определённого момента «германский» вариант работал и в Корее. До начала семидесятых годов уровень жизни в Южной Корее был ниже, чем на Севере. Режим Пак Чжон Хи сумел провести радикальные реформы именно потому, что необходимость что-то противопоставить Северу, казавшемуся грозным и при этом успешным, стала очевидной для всех.

88

Для желающих поспорить: пересчитывать можно по-разному. Я исхожу из наиболее распространённой версии пересчёта, приведённой, в частности, в Википедии.

89

Маленькая деталь: после продажи Аляски русские купцы по всей стране неделю пили горькую: многие из них могли выложить аналогичную сумму из собственного кармана.

90

При этом нельзя сказать, что царская власть относилась к учёному плохо: так, его потомки получали российскую пенсию до 1917 года включительно. Дело было именно в отношении к его проекту.

91

При этом все остальные антигуманные практики, тождественные европейским, в России применялись вовсю — например, использование каторжников и ссыльных для освоения новых территорий практиковалось ровно по тем же лекалам, что и в гордой Британии, охотно использовавшей каторжан для освоения колоний. Более того, здесь российские власти до того преуспели, что слово «Сибирь» стало известно в Европе именно как место ссылки.

92

Не говоря уже о Польше или Финляндии, которым на блюдечке подавали такие права, о которых русские и не слыхали. Но даже в среднеазиатских владениях России никто и не пытался закрепощать людей — «что вы, как можно».

93

Ремнёв, Анатолий, Суворова, Наталья. «Русское дело» на азиатских окраинах: «русскость» под угрозой или «сомнительные культуртрегеры» // Изобретение империи: Языки и практики. — М., 2011. — С. 180.

94

«Что дозволено Юпитеру, то не дозволено быку» (лат.). — Прим. ред.

95

Правда, пока только «для госслужащих». Впрочем, он же в том же выступлении выразил восхищение тем, что в США чиновников, говорящих об отделении тех или иных штатов от союза, могут приговорить к смертной казни. Я не знаток законодательства Соединённых Штатов, но, насколько мне известно, ни один американский чиновник по этой статье не пострадал.

96

Впервые: Вопросы национализма. — 2013. — № 3 (15).

97

В дальнейших рассуждениях мы не будем принимать во внимание различия между кодифицированными конституциями (оформленными как единый нормативный акт или как совокупность органических законов) и конституциями некодифицированными, включающими в себя конституционные обычаи и т. п. Однако по умолчанию мы будем предполагать, что «нормальная» Конституция является «писаным» документом.

98

На этом обстоятельстве была основана тактика советского правозащитного движения, афористически сформулированная Александром Есениным-Вольпиным: «Соблюдайте свою Конституцию». Суть её состояла в требовании соблюдения советских законов, и прежде всего — конституционных норм. Эта тактика оказалась эффективной (в том числе — по причине широкого международного резонанса), и именно поэтому особенно раздражала советское руководство. В частности, против правозащитников широко использовалась «карательная психиатрия» — с которой пришлось познакомиться и самому Есенину-Вольпину.

99

Веймарская конституция предоставляла президенту Германии право вводить чрезвычайное положение в ситуации, если «в стране серьёзно нарушена общественная безопасность и порядок» (ст. 48 имперской Конституции от 11 августа 1919 г.). Эта же статья давала право приостанавливать гарантии основных гражданских прав. Именно на эту статью систематически ссылалась новая власть, сворачивая демократические институты в Германии. Так, печально знаменитый декрет от 28 февраля 1933 г. «О защите народа и Рейха» от 28 февраля 1933 г., принятый сразу после поджога Рейхстага, начинался со слов: «На основании абзаца 2 статьи 48 имперской Конституции в целях противодействия коммунистическим актам насилия, представляющим угрозу для государства, постановляется: статьи 114, 115, 117, 118, 123, 124 и 153 имперской конституции впредь до дальнейших распоряжений отменяются. Поэтому ограничения свободы личности, свободы выражения мнений, включая сюда свободу печати, право союзов и собраний, нарушение тайны почтово-телеграфной корреспонденции и телефонных разговоров, производство обысков и конфискаций, а также ограничения права собственности, допускаются независимо от пределов, обычно установленных законом». Более поздний «Закон о защите народа и Рейха» от 24 марта 1933 г. уже прямо санкционировал право правительства принимать законы, в том числе и противоречащие Конституции. Однако он был оформлен именно как чрезвычайная мера, с указанием срока действия (до 1 апреля 1937 г.) Разумеется, на практике этот срок неограниченно продлевался. В дальнейшем цикл «чрезвычайные меры — законы, основанные на чрезвычайных мерах — возникновение коллизии, позволяющей принять новые чрезвычайные меры» стал системообразующим для нацистской правовой системы. Это дало современному исследователю вопроса Джорджо Агамбену назвать национал-социалистическое государство «государством чрезвычайного положения» — и проводить далеко идущие параллели с такими правовыми инструментами, как американский «Патриотический акт».

Но все эти уловки только подчёркивают неспособность даже откровенно-тоталитарного режима одним махом избавиться от «ненужной бумажки».

100

Стоит отметить, что таким же уровнем легитимности будет обладать и любой другой общественный институт, созданный при схожих обстоятельствах. Например, в России очень похожая ситуация сложилась в 1613 г., когда Земский Собор избрал новую правящую династию — Романовых.

101

Такова, например, официальная легенда, связанная с принятием документа, известного как Magna Carta Libertatum, который сейчас считается одним из основополагающих конституционных актов Англии.

102

Примером последнего можно считать “Agreement of the people” 1647 г., «народное соглашение», которое армия Кромвеля представила палате общин с тем, чтобы потом утвердить его народным голосованием. Проект не был реализован — а у Британии так и не появилось письменной Конституции. Тем не менее «народное соглашение» оказало определённое влияние на британское государственное право. Подробнее см., например: Боржо, Ш. Учреждение и пересмотр конституций. Вып. 1. -М.: Изд-во М. и С. Сабашниковых, 1905. — С. 7–12.

103

Причём это неуважение будут разделять не только массы, но и элита общества.

104

В дальнейшем я буду ссылаться на учебник М.В. Баглая «Конституционное право Российской Федерации» (6-е изд. — М.: Изд-во «Норма», 2007). См. гл. 2 «Источники и система конституционного права, § 1 «Источники» (С. 29–42).

105

В современной России к таковым относятся указы и распоряжения Президента, постановления Правительства и некоторые другие (Цит. соч. — С. 39–40).

106

При этом одним из источников права признаются законы, принятые при иных политических режимах или даже в иных государствах, связанных с данным государством правовым континуитетом. Так, в РФ таковыми являются некоторые правовые акты СССР и РСФСР (Цит. соч. — С. 42).

107

Цит. соч. — С. 31–34.

108

В последнем случае часто применяется такой приём: конституционные нормы (особенно связанные с правами человека) почти буквально переписываются из документов какого-нибудь почтенного демократического государства, а в текст вводится пара малозаметных абзацев, полностью их аннулирующих, — например, неограниченные полномочия диктатора или его право отменять любые статьи Конституции «по причине государственной необходимости».

109

Это правило работает даже на индивидуальном уровне. Так, моя мать всю жизнь помнила, как после долгой голодовки — дело происходило во время войны — бабушка принесла ей кусочек хлеба со жмыхом и каким вкусным он ей тогда показался. Я в свою очередь очень хорошо помню вкус мороженого с фруктовым наполнителем, которое я первый раз попробовал в 1994 г., тоже после длительной бескормицы (хотя и не сравнимой с военной: хлеб был).

110

Это же обстоятельство объясняет позднюю ностальгию по прежним временам: если хоть какие-то блага, доступные в прошлом, были утрачены, то это переживается как актуальное событие. Современная благополучная московская домохозяйка, нарезая хлеб, может вспомнить о советских булках из хорошего зерна. Однако если спросить её, хотела бы она возвращения советских порядков, она тут же вспомнит про безумные очереди, маленькую зарплату и невозможность съездить в Турцию.

111

Впрочем, не стоит забывать известную поговорку о воинском уставе, который написан кровью — что полностью соответствует действительности.

112

Эммануэль-Жозеф Сийес (Emmanuel Joseph Sieyes, 1748–1836) — политик, философ, один из крупнейших теоретиков (и действующих лиц — 65-й председатель Национального конвента Франции и 17-й председатель Директории) Великой французской революции, автор проекта Конституции 1799 года. Более он, впрочем, известен как автор трёх знаменитых памфлетов: «Очерк о привилегиях», «Взгляд на средства осуществления полномочий представителями Франции в 1789 г.» и «Что такое третье сословие».

A propos\ именно эти три брошюры раскрывали содержание пресловутого «либерте, эгалите, фратерните»: «эгалите» провозглашалась в первой, «либерте» во второй, а в третьей, где вводилось понятие нации как «объединения людей, подчиняющихся общему для всех закону и представленных общими законодателями» и задавалось требование «сделать нацию чем-нибудь» — прояснялось «фратерните». Французская мысль, впрочем, поправила аббата, причём сразу с двух сторон — классовой и национальной: уже Дестют де Траси понимал под «нацией», попросту говоря, «имущих французов».

113

Первые десять поправок к Конституции, предложенные Мэдисоном на заседании Конгресса первого созыва и принятые 15 декабря 1791 года.

114

Американские законы, связанные с судебной системой, лишают исполнительную власть и других рычагов давления на судей. В частности, полномочия судей Верховного суда не могут быть прекращены иначе, как в результате добровольной отставки или импичмента. Это приводит к ситуации, когда престарелый судья не может вести дела, но и не уходит в отставку. Для поощрения сменяемости принят закон о сохранении жалованья ушедших в отставку в возрасте не менее 70 лет; президент Рузвельт в 1937 г. предложил в случае достижения одним из судей возраста 70 с половиной лет расширять состав суда, но это было сочтено покушением на независимость судебной системы.

115

Название представляет собой акроним: USA PATRIOT Act, расшифровывается как Uniting and Strengthening America by Providing Appropriate Tools Required to Intercept and Obstruct Terrorism Act of 2001.

116

Например, право исполнительной власти снимать и назначать прокуроров: Сенат увидел в этом покушение на независимость судебной власти и в 2007 г. лишил американскую администрацию этого права, которое предоставил ей Патриотический акт.

117

Это касается не только «собственно антифашистских» законов (например, ограничивающих слободу слова), но и моментов менее очевидных. Например, ст. 38 и. 2 немецкой конституции устанавливает особый правовой режим в здании, где находится Бундестаг: существует Президент Бундестага (это особая должность), который осуществляет в здании полицейскую власть и без разрешения которого в помещениях парламента не могут производиться ни обыски, ни аресты. Думаю, вполне понятно, памятью о каких исторических обстоятельствах продиктованы эти положения.

118

Типичный пример — ст. 7 конголезской конституции, по которой запрещается устанавливать однопартийную систему, а попытка её установления объявляется преступлением, не имеющим срока давности, и приравнивается к государственной измене. Это связано с тем, что с 1967-го по 1997 г. в стране официально существовала однопартийная система, введённая президентом Мобуту Сесе Секо, правление которого ввергло страну в нищету и разруху.

119

Как высказался по этому поводу Геннадий Гудков, выражая не только своё личное мнение: «3–4 октября 1993 года — это точная дата реставрации номенклатурного управления Россией, новый “октябрьский переворот’; который положил начало тотальной бюрократизации страны. Юридическое оформление произошло чуть позже, 12 декабря 1993 года, когда была принята вредная для страны неомонархическая Конституция (под царя-Б. Ельцина) <.. > Именно Конституция страны закрепила за новым монархом — президентом РФ — неограниченные полномочия и всякое отсутствие контроля» (Гудков, Г. Дорожная карта российской оппозиции // Новая газета. — 12 декабря 2012 года. — № 141).

120

Таких, как «державный» конституционный проект А.Н. Севастьянова (см.: URL: http://worldconstitutions.ru/archives/166) или проект Института Национальной Стратегии (см.: Конституция России. Новый строй. Институт Национальной Стратегии. — М., 2005; см. также: URL: http:// www.apn.ru/userdata/files/konst/red_book.pdf).

121

Таких, как проект М. А. Краснова (являвшегося одним из разработчиков «ельцинской» Конституции) и его учеников. См.: Проект Конституции России ⁄ Отв. ред. М.А. Краснов. — М.: Фонд «Либеральная миссия», 2012.

122

Цит. по: URL: http://ru.wikisource.org/wiki/YKa3_IIpe3i^eHTaJ^_ от_21.09.1993_№ 1400

123

Декрет Президиума ВЦИК от 20 августа 1918 г. «Об отмене права частной собственности на недвижимости в городах» вводил в действие муниципализацию строений, то есть упразднил право частной собственности, и передал недвижимое имущество в распоряжение органам местной власти. В общероссийском масштабе эта правовая норма действовала в течение трех лет, вплоть до декабря 1921 года.

124

Эти положения аналогичны положениям действующей Конституции РФ (ст. 25).

125

Это положение должно быть раскрыто в органическом законе, прямо прописывающем доктрину, аналогичную американской «доктрине крепости» (Castle Doctrine).

126

«Образ действия» (лат.) — Прим. ред.

127

Ст. 80, п. 2: «Президент Румынии следит за соблюдением Конституции и надлежащим функционированием публичных властей. В этих целях Президент «осуществляет функцию посредничества между властями государства, а также между государством и обществом».

128

Ст. 79: «Президент принимает меры по охране суверенитета Республики Беларусь, её национальной безопасности и территориальной целостности, обеспечивает политическую и экономическую стабильность, преемственность и взаимодействие органов государственной власти, осуществляет посредничество между органами государственной власти».

129

Ст. 79: «Президент Республики Беларусь является Главой государства, гарантом Конституции Республики Беларусь, прав и свобод человека и гражданина».

130

Впервые: Вопросы национализма. — 2013. — № 4 (16).

131

Впервые: Вопросы национализма. — 2014. — № 4 (20).

132

Стоит отметить, что «многонациональный народ» — столь же уникальное понятие, как и народ «советский». До недавнего времени Российская Федерация была единственным государством, признающим в качестве источника власти эту химерическую сущность. Недавно к нам присоединилась Боливия. Президент этой страны Эво Моралес Айма в 2009 году подписал декрет, согласно которому Боливия должна именоваться «многонациональным государством» (иен. Estado Plurinacional). Также «многонациональная общность» постоянно упоминается в новой Конституции страны — начиная с Преамбулы и ст. 1 новой Конституции страны (где сказано, что Боливия является Estado Unitario Social de Derecho Plurinacional Comunitario). Стоит заметить, что Боливия на сегодняшний момент считается полусоциалистической страной, где государство контролирует основные сферы экономики. «Многонациональность» же в боливийском контексте обозначает привилегии индейцам — что, если задуматься, вовсе не странно. Социалисты всех времён и народов любят простых людей, не испорченных цивилизацией и её благами, так как социализм плохо совместим с таковыми.

133

На основании Федеральных конституционных законов от 4 октября 2022 года соответственно № 5-ФКЗ и № 6-ФКЗ Донецкая народная республика и Луганская народная республика приняты в состав Российской Федерации. — Прим. ред.

134

Впервые: Вопросы национализма. — 2016. — № 1 (25).

135

Впервые: Вопросы национализма. — 2016. — № 2–3 (25–26).

136

На самом деле Тэтчер в одном телевыступлении сказала — советская экономика неэффективна, есть лишь небольшая эффективная часть, которая, собственно, и имеет право на существование. И в этой-то эффективной части занято всего 15 миллионов человек. Откуда она взяла эти цифры — Бог знает; скорее всего, их подготовил какой-нибудь мелкий клерк.

137

При этом только 3,34 миллиона являются полноправными гражданами. Остальные — гастарбайтеры, туристы и студенты. Тем не менее они тоже жители Сингапура и пользуются его благами.

138

Валовой внутренний продукт. — Прим. ред.

139

Сейчас восьмиметровая статуя, изображающая этого «льва» (его называют Мерлайон, «морской лев») установлена возле отеля «Фуллертон» (бывший Главпочтамт). Мерлайон побольше, 37-метровый, украшает остров Сентоза.

140

В том числе и самые высшие. Вот неполный список хакка на верхних этажах власти: хакка являлся Дэн Сяопин (в преставлениях не нуждается), Ли Тенхуи (президент Тайваня в 1998–2000, первый китайский избранный демократическим путём), Ю Ши-кун (премьер-министр Тайваня в 2002–2005), Мартин Ли (лидер демократического движения в Гонконге), Кин Нуит (премьер-министр Мьянмы в 2003–2004) и так далее и тому подобное. Если же брать просто богатых и чиновных китайцев-хакка, то список будет огромен… Что касается истории, то хакка был Сунь Ят-Сен — как и большинство китайских революционеров того времени.

Кстати сказать, хакка очень мобильны. Китайские чайнатауны по всему миру заселены в значительной мере хакка — и контролируются, соответственно, ими же.

141

Впрочем, с именем Гарри имеются некие непонятки. По одной из легенд, это было прозвище, которое ему дал любящий дедушка, по другой — именно родители. Однако практически все сходятся на том, что в молодости его знали именно как «Гарри».

142

Свои воззрения Ли Куан Ю не скрывал. «Люди, к сожалению, от рождения порочны и нуждаются в том, чтобы их держали в узде» — очень известное и цитируемое высказывание великого реформатора. Разумеется, наши либералисты, постоянно упрекающие русский народ в любви к плётке и сапогу, цитируют его с восторженным придыханием. «Эта узда — кого надо узда».

143

Фактически, партия возникла именно из-за страха малайцев утратить свои позиции перед лицом китайцев. Непосредственной причиной её создания некоторые исследователи считают публикацию британцами так называемой Белой книги, где содержался проект конституции (колониальной) Малайзии, уравнивающей в правах коренное и некоренное население страны. Против этого ополчилось всё малайское общество — точнее, все, умеющие читать. Костяк ОМНО состоял из малайской аристократии, правительственных чиновников, учителей и деревенских старост — то есть «из всех грамотных».

144

Эта организация, созданная не без личного участи Джавахарлала Неру, долгое время была мало популярна. Главной причиной было то, что руководство Конгресса захватили выходцы из Северной Индии (условно говоря, «арии»), в то время как сингапурские индусы были по преимуществу тамилами. Однако в 1955 году верхушку заменили на тамильскую, и всё наладилось

145

Приведём две статьи малайской Конституции (по тексту в редакции 1959 года), устанавливающие особые права малайцев в области землевладения и в области занятия государственных должностей:

Статья 89

. Любая земля в штате, которая непосредственно перед Днем независимости была зарезервирована для малайцев в соответствии с существующим законом, может оставаться резервированной для малайцев в соответствии с таким законом до тех пор, пока иное не будет предусмотрено законодательным актом легислатуры этого штата []

. Любые земли в штате, которые в данное время не зарезервированы для малайцев в соответствии с существующим законом и не были улучшены или культивированы, могут быть объявлены землями, зарезервированными для малайцев […].

В настоящей статье выражение «земли, зарезервированные для малайцев» означает земельные участки, зарезервированные для пользования малайцами или коренными народами штата, в котором они расположены. Выражение «малаец» включает любое лицо, которое на основании закона штата, в котором оно проживает, считается малайцем для целей резервирования земли.

Статья 153

Обязанностью Янг ди-Пертуан Агонга [монарха] является обеспечение особого положения малайцев, уроженцев штатов Сабах и Саравак и законных интересов других общин в соответствии с положениями настоящей статьи.

Независимо от каких-либо положений настоящей Конституции, но с соблюдением положений статьи 40 и настоящей статьи, Янг ди-Пертуан Агонг выполняет свои функции на основании настоящей Конституции и федерального закона в таком порядке, который необходим для обеспечения особого положения малайцев и уроженцев штатов Сабах и Саравак и резервирования для малайцев и уроженцев штатов Сабах и Саравак должностей на государственной службе в пропорции, которую он сочтет разумной"(кроме публичной" службы в штате), а также выдачи стипендий, организации выставок и предоставления других подобных привилегий в области образования и обучения или особых возможностей", обеспечиваемых федеральным правительством.

Это далеко не все права малайцев — есть особые привилегии в области бизнеса, культуры и др.

146

Ровно среднемировой уровень: ВВП на душу населения мира равен где-то 10 000-10500 долларов, в зависимости от методики подсчёта.

147

На «прессухе», посвящённой победе, Ли Куан Ю высказался в своём стиле: «Вердикт людей — самый главный и решающий. Именно так над ложью берет верх правда, над грязью — чистый свет, над злом — добро».

148

Вот некоторые права, которыми наделены сотрудники организации: «Директор и другой особый уполномоченный имеют право арестовывать без ордера любого человека, подозреваемого в совершении правонарушения, предусмотренного данным Актом, к которому имеются разумные претензии, если получена информация из достоверных источников. Следователи могут обыскивать любое арестованное лицо и изымать все найденные при нём вещи, при наличии улик незаконной деятельности. Директор Бюро имеет право выдачи любому из сотрудников ордера, наделяющего его полномочиями вхождения в любое помещение, даже силой, его обыска, производства выемки и задержания любых документов, статей или имущества, связанных с коррупционными действиями. Если офицер Бюро имеет разумные основания полагать, что отсрочка в получении ордера на обыск сорвет планы расследования, он может воспользоваться правом расследования, упомянутым выше, без получения данного ордера».

149

См. Еловацкий, И.Е[. Страны Юго-Восточной Азии. Экономикогеографический очерк. Пособие для учителей. — М.: «Учпедгиз», 1961. Книга использовалась в качестве дополнительного пособия для преподавателей географии.

150

Именно по этой причине первое предложение об объединении государств, исходившее от английского первого министра острова Дэвида Маршалла, было малайцами отвергнуто.

151

Согласно переписи 1960 года, из 750 тысяч жителей Саравака китайцы составляли 230 тысяч, а среди 450 тысяч жителей Северного Борнео -100 тысяч. Процентовку посчитайте сами.

152

Эти довольно быстро вышли из игры: в Брунее в 1962 году на выборах победила Народная Партия, настаивающая на независимости страны и территориальных приобретениях. Англичане в ответ оставили Бруней протекторатом, каковым он и пробыл довольно долго.

153

«Холодильная камера» (англ.). — Прим. ред.

154

Эту фразу — с указанием имени автора — не без ехидства воспроизводит сам Ли Куан Ю в своей книге «Сингапурская история: из третьего мира в первый».

155

Примерно теми же соображениями руководствовались большевики, уничтожавшие русское крестьянство: оно, будучи средой традиционной, чрезвычайно мешало их преобразованиям. Цель их, однако, была противоположна тому, что происходило в Сингапуре: если там из азиатов делали европейцев, то большевики из европейского, в общем-то, населения, делали то, что можно назвать недоазиатами: население азиатизированное, но без азиатских достоинств и умения выживать в азиатской среде. Неудивительно потому бешеное преуспеяние в СССР разного рода дикарей с их простыми умениями — клановостью, сплоткой, умением льстить и подмазывать начальство и т. п. Советские русские были лишены даже этого.

156

Тем не менее аграрное население всё-таки доставило проблемы. Когда правительство чистило остров от мелких фермеров с их грязными хозяйствами, те отвечали ненавистью. Никакие материальные компенсации не помогали. Как констатирует сам Ли Куан Ю: «Фермеры старшего поколения не знали, чем заниматься и что делать с полученной компенсацией. Живя в квартирах, они скучали по своим свиньям, уткам, курам, плодовым деревьям и грядкам с овощами, которые снабжали их бесплатной пищей. Даже через 15–20 лет после переселения в новые районы многие всё ещё голосовали против ПНД. Они считали, что правительство разбило их жизнь». В другом месте он описывает бывших фермеров, державших в городских квартирах свиней и уток — иногда десятилетиями.

157

сентября 1965 года в Индонезии произошёл военный переворот — точнее, попытка военного переворота (по утверждению победившей стороны, прокоммунистического) и приход к власти правых военных. За этим последовали меры, в ходе которых население страны уменьшилось — по некоторым данным, на два миллиона человек, в основном китайцев, считавшихся коммунистами по определению. Новый режим вёл довольно бодрую и даже агрессивную внешнюю политику — например, в 1975-м Индонезия захватила Восточный Тимор. В Сингапур они тоже лезли, и весьма серьёзно — например, засылали террористов.

158

Именно эти принципы лежит в основе оборонных доктрин большинства малых государств. Блестящие исключения — вроде Шестидневной Войны — в данном случае только подтверждают правило.

159

Постоянных резидентов призывают, начиная со второго поколения. Пример: отец приехал из Санкт-Петербурга преподавать теорию вероятности, сын уже должен пойти отслужить.

160

Для сравнения: Израиль — 79.2 на 1000, Индия — 3.9, Финляндия -76.4, США — 7.3, Россия — 24.6. По этому параметру его сейчас превосходит только Северная Корея (невероятные 308,5), Куба (107,8) и Южная Корея (128,7).

Что такое резерв, можно почитать здесь: http://sglah.livejournal.com/2634. html. Вкратце: армия не оставляет человека лет десять. Каждый сингапурский мужчина в цветущем возрасте должен быть готов встать под ружьё. Для чего — быть подтянутым и регулярно сдавать нормативы.

161

Сейчас на вооружении сингапурской армии 420 самолётов и вертолётов, что превышает возможности любого европейского государства, кроме России.

162

Это не шутка. Сингапурская армия вынуждена тренироваться в Австралии, Франции, США, на Тайване и проч.

163

Ну то есть как помогать. Винсемиус консультировал Ли Куан Ю до 1984 года, посещая Сингапур дважды в год. Однако он круглогодично получал документы, отчёты и вообще «работал с информацией». В некоторых случаях этого достаточно.

164

Существует несколько систем, гарантирующих права меньшинств. Например, в Сингапуре не запрещено создание партий и организаций «по национальному и религиозному признаку» — то есть открыто выражающих интересы определённых групп населения. Есть также система национальных квот, не официальная, но работающая. Наконец, даже правовая система (основанная на британском праве, разумеется) учитывает традиционное индийское и мусульманское право в ряде вопросов — например, шариатский суд по делам брака и развода для мусульманской общины.

165

Савенков, Ю. На семи ветрах // Вокруг Света. — 1981. — № 8.

166

В настоящий момент жвачку снова разрешили — исключительно в целях борьбы с кариесом, то есть только лечебную.

167

Стоит напомнить, что сам Ли Куан Ю подвергался порке — в школе и дома. Он описывал это так: «Я наклонился через стул и, прямо как был, в штанах, получил три незабываемых удара по тому самому месту». Откомментировал он это так: «Я никогда не понимал, почему западные педагоги-методисты выступают против телесных наказаний. Ничего страшного ни со мной, ни с моими однокашниками не случилось».

В настоящее время поркой наказывается около 40 видов преступлений — начиная от покушения на убийство и вооружённого ограбления и кончая вандализмом. Приговор исполняется специалистом, специальной ронанговой палкой установленного размера (1 м. 20 см.) по обнажённым ягодицам. По свидетельствам прошедших наказание, эта процедура крайне болезненна.

168

Пачка сигарет стоит от 8 до 15 долларов, бутылка пива в магазине — от 8 долларов, бутылка вина — от 25 долларов.

169

Распитие любых спиртных напитков запрещается в общественных местах ежедневно с 22:30 до 7:00, кроме того, в эти же часы магазины приостанавливают продажу данной продукции. Особое внимание обращено к неблагоприятным с точки зрения общественной безопасности районам Сингапура — Гейлангу и «маленькой Индии», населенной преимущественно выходцам из Южной Азии. В этих местах распитие спиртных напитков запрещается с 7:00 субботы до 7:00 понедельника. См. URL: http://www.mk.ru/social/2015/04/01/v-singapure-uzhestochili-pravila-prodazhi-alkogolya.html

170

Его отменили в 1959 году, хотя по делам, где возможен смертный приговор, он сохранялся до 1969 года.

171

«Свобода прессы, свобода СМИ, должна быть подчинена первостепенным нуждам целостности Сингапура», — неоднократно говорил Ли Куан Ю.

Во Всемирном Индексе свободы прессы, публикуемом организацией «Репортёры без границ» от 2016 года, Россия находится на 148-м месте, а Сингапур — на 154.

172

Например, налоговые льготы.

173

Должность была создана лично для Ли Куан Ю и отменена после его ухода.

174

Родился в 1952 году. Образование: Командно-штабной колледж армии США, Гарвардский университет, Правительственная школа Джона Ф. Кеннеди и Тринити-колледж (Кембридж). По образованию математик. Отслужил в сингапурской армии. Был министром торговли и промышленности и министром финансов. Председатель Партии Народного Действия. Идейный и убеждённый продолжатель дела отца.

175

Впервые: Вопросы национализма. — 2016. — № 4 (28).

176

Впервые: Вопросы национализма. — 2017. — № 1 (29).

177

Если сравнивать Россию с европейскими державами, то наиболее интересным и поучительным будет сравнение именно с Австро-Венгрией. Пожалуй, теория «служилого народа» максимально применима именно к этому государственному образованию. Например, венгр Оскар Яси — публицист, политический деятель Империи и свидетель крушения Остеррайха — с горечью пишет о «имперском» («династическом») патриотизме тогдашних австрийцев, занимающих армейские и чиновничьи должности (См: Яси, Оскар. Распад Габсбургской монархии. — М.: Три квадрата, 2011). Интересно отметить, что подобное мировоззрение в России было распространено, прежде всего, среди российских немцев, игравших особую роль в имперском механизме. Впрочем, эта тема выходит далеко за рамки нашей статьи.

178

Чичерины происходят от выехавшего из Италии в свите Софии Палеолог в 1472 г. Афанасия Чичерини, дальнего потомка Цицерона.

179

В связи с темой статьи стоит упомянуть, что Энгельгардт был лишён права преподавать и выслан в своё имение (в 1871 году) в связи со студенческими волнениями.

180

Речь идёт об известном деле молодой женщины, Яны Савчук, забитой мужем. Когда она позвонила участковому, дежурная ей сказала: «Если вас убьют, мы обязательно приедем, труп опишем, не волнуйтесь!» Через сорок минут после звонка муж забил женщину насмерть.

181

Вопросы национализма. — 2018. — № 1(31).

182

Центр по противодействию экстремизму (ГУ) МВД. — Прим. ред.

183

Издание внесено в список экстремистских материалов.

184

Издание внесено в список экстремистских материалов.

185

Организация запрещена на территории Российской Федерации.

186

Буквально так: выпивка и интенсивные занятия силовыми упражнениями оказывают на психику довольно схожее действие. Как раз поэтому энтузиасты спорта часто «упарываются по ЗОЖ», то есть начинают проповедовать «здоровый образ жизни» с безумным пылом.

187

Организация запрещена на территории Российской Федерации.

188

Для педантов: автор знает, что по паспорту он Баркашев. Смысла обсуждать этот вопрос он не видит, к теме статьи отношения не имеет: просто некоторые люди любят обсуждать третьестепенные вопросы.

189

Организация запрещена на территории Российской Федерации.

190

Организация запрещена на территории Российской Федерации.

191

Неудивительно, что главной песней итальянского фашизма стала “Giovinezza” («Юность»), а главной песней фашизма немецкого — “Die Fahne hoch…” («Песня Хорста Весселя», нацистского штурмовика, погибшего в возрасте 23 лет).

192

Именно такое сочетание максимально провоцирует агрессию. Представьте себе собаку, огрызающуюся, но при этом поджимающую хвост — вот примерно так это и выглядит.

193

Организация запрещена на территории Российской Федерации.

194

Формально ДПНИ было создано в 2002 году, но известность получила несколько позже.

195

Неутомимые либералы, впрочем, умудрились и в этом символе увидеть «развёрнутый на сорок пять градусов кельтский крест».

196

Организация запрещена на территории Российской Федерации.

197

Организация запрещена на территории Российской Федерации.

198

Организация запрещена на территории Российской Федерации.

199

Организация запрещена на территории Российской Федерации.

200

Организация запрещена на территории Российской Федерации.

201

Которую показывали во время литургии в Великую Субботу ближе к полночи — чтобы молодые люди не ходили на Крёстный Ход.

202

Стоит также отметить, что наличие в доме религиозной литературы как бы подготавливало человека к хранению литературы нелегальной. Библия не считалась совсем уж запрещённой книгой, но её наличие не одобрялось, её приходилось прятать от посторонних глаз и т. п. Это приучало к азам конспирации — а дальше появлялось и искушение их применить и для других целей.

203

Более известно сейчас как «зига». Есть мнение, что итальянский жест придумал Габриэль д’Аннунцио для съёмок фильма из римской жизни.

204

Я намеренно не касаюсь тёмной стороны той же темы — например, «национальной одежды», придуманной в издевательских целях «старшими нациями» для младших и покорённых. Желающие могут ознакомиться

с историей шотландского тартана и килта и их истинного происхождения и предназначения. Насчёт издевательства — отсылаю к выражению true Scotsman’, поинтересуйтесь, что имеется в виду, и сразу всё станет понятно.

Бывали также попытки использовать ту же технологию для демонстративного раздувания антизападничества и псевдотрадиционализма — см. например позорную историю заирского абакоста.

205

Дело доходило до смешного. Однажды лидер известной национальной организации Александр Белов (одевающийся чрезвычайно элегантно) пришёл на мероприятие в итальянском пиджаке и красной русинской вышиванке (это было ещё до Евромайдана). На мой вопрос, почему он её одел, он ответил — «нужна же нам какая-то национальная одежда, вот у русин она есть». Про косоворотку он даже и не вспомнил.

206

Надо сказать, советская власть всячески форсила национальные костюмы вообще и вышиванку в особенности. Например, на тех же плакатах национальные одежды всегда выглядели богатыми и красивыми, праздничными — в отличие от рабочей сермяги на русском. Если коротко: за «национальную одежду» выдавали сильно приукрашенную одежду очень зажиточных людей, «князей и эмиров». Это создавало у нерусских народов ощущение того, что их предки жили празднично и зажиточно, в отличие от русских нищебродов (хотя исторически всё было как раз наоборот). Что касается вышиванки, её, к примеру, демонстративно носил Хрущёв: куда уж выше!

207

Я несколько раз слышал фразу: «национальный костюм цыганки — золото, бриллианты». То же самое я слышал и про прекрасных представительниц некоторых других народов, но никогда — про русских. Русские народ бедный — это выучили все, в первую очередь сами русские.

208

Более того, откинутый воротник, особенно если обратная сторона его как-то отделана, выглядит ярко и красиво — что-то вроде вшитого шейного платка.

209

Впервые: Вопросы национализма. — 2018. — № 1 (31).

210

Так называемая «группа Крым».

211

Особенно пикантно, что само это словообразовано от латинского sequella, что как раз и значит «продолжение».

212

Для примера: экономист Иван Курганов называл цифру в ПО миллионов жертв войны болыневицкого руководства против народа. Рогинский говорит о 12 миллионах репрессированных и 30 миллионах пострадавших. Виктор Земсков указывает цифру в миллион триста тысяч

213

Служба безопасности Украины (Служба безпеки Украши). — Прим. ред.

214

«Городу и миру» (лат.). — Прим. ред.

215

«Быть» и «не быть» (англ.). — Прим. ред.

216

«Крестец» (лат.). — Прим. ред.

217

Легкая закуска, подаваемая к пиву или вину (в Испании). — Прим. ред.

218

«Достоинства» (лат.). — Прим. ред.

219

От латинского tabula rasa («чистый лист, нечто не тронутое»). — Прим. ред.

220

Правильнее было бы говорить о цельности субъекта и целостности вещи.

Content

Константин Крылов
Быть русским

I. Быть русским

Россияне и русские

Нерусь

Быть русским

Неуважение к себе

Рубль

Россия как чандала или почему нас ненавидят?

Поворот

Былинный отказ

Кое-что о провокаторах

Талантливые и способные

Очень скользко

Русские ответы на украинские вопросы

Дивергенция

Оскорбление чувств

Трактат о телегонии

Всё, что вы хотели знать о педофилии, но боялись спросить

Краткая история абортов

Истоки и смысл российской гомофобии

Вступление

Часть первая, историческая

Часть вторая, психологическая

Часть третья, обличительная

Вывод

Изобретая жертву

О перспективах ресоветизации России

Национальные праздники: краткий обзор

Похвала бюрократам

Домашний арест

II. Из архивов журнала «Вопросы национализма»

Национализм как предмет исследования (Заметки к выходу первого номера журнала «Вопросы национализма»)

Нация как субъект конфликта

Вступление. Русская тема

Аверс. Нации и национализм как предмет изучения

Реверс. Нации и национализм как политическая реальность

Гурт. Пролегомены к аналитике национального

Заключение. Русская тема

Краткий словарь терминов

Умереть или помучиться? К спорам о либерализме, имперстве и русском национализме

«Земля наша велика и обильна»

Больше никогда

Кто такие русские?

Русские как титульная нация

Европа и её европейцы

Генерал золотого карьера. Ли Куан Ю и его государство

Что значит быть русским сегодня?

В защиту русского общества

Похвала косоворотке

Этих дней не смолкнет слава

III. Приложение

Своё

Примечания