Как переехать в Америку, или Путешествие из Петербурга во Флориду

Ярослава Полетаева

«Земную жизнь пройдя до половины,

Я очутился в сумрачном лесу,

Утратив правый путь во тьме долины.»

Данте Алигьери

(1265–1321)

© Ярослава Полетаева, 2023

ISBN 978-5-4498-8770-2

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

ГЛАВА ПЕРВАЯ

В КОТОРОЙ ПРИНИМАЕТСЯ ПОВОРОТНОЕ РЕШЕНИЕ

— Ты уверена, что это хорошая идея? — прохрипела я. В гуле питерского метро нужно было кричать, и моему вечно осипшему голосу приходилось тяжеловато. — Может все-таки в Вену?

Мне, как скрипачке, жизнь преподнесла множество подарков. Один из них — путешествия. Музыканту не нужно знать иностранных языков, чтобы выражать свои эмоции. Его язык — музыка.

— Ну, смотри, какие у тебя есть возможности… Ты можешь поехать в Вену. Тем более, что ты уже переписываешься с венским профессором, и он готов тебя взять, да? Там Лена, может она чем поможет… Но у тебя только два месяца, чтобы выучить немецкий.

— Да, но ведь это ближе, чем Америка. Америка на другом конце света!

Америка. Почему-то я всегда знала, что буду говорить по-английски. Наверно, из-за этих бесчисленных голливудских фильмов. Я такая мечтательница! И в своих мечтах я всегда разговаривала по-английски. Не в прямом смысле конечно, а так, как будто бы. Ну, вы понимаете. В моем воображении какая-то актриса с гнусавым голосом транслировала меня на русский.

Итак, другой вариант, о котором говорила мама, была возможность поехать в Америку. Учиться, конечно, а как ещё! Семья у меня совсем не богатая: мама режиссёр, папа актёр — в общем, люди искусства. И даже дяди бизнесмена, и того нет. И я с двоюродным братом, ну, почти акробатом. Ученым. Не сложившимся. Долго рассказывать.

— Америка на другом конце света, зато ты говоришь по-английски. Ты ведь говоришь? Тебя твои курсы чему-нибудь научили?

— Мам!

Вот за что я люблю мою маму, так это точно не за то, что она во мне все время сомневается. Верит, конечно, поддерживает, но критикует, как настоящий профессионал эпохи Товстоногова. Ох уж эти режиссеры — все время нас оценивают, судят, «не верят» по Станиславскому и устраивают «разбор по составу». Даже и теперь мама думает, что я плохо говорю по-английски. Может она права, я не знаю.

— Тогда Америка. У нас ещё есть время сделать визу?

Вот так в один ранний августовский день, на ходу, в метро и решилась моя судьба. Школьная учительница, которой я безумно благодарна за все в меня вложенное, и которую мы всем классом страшились за строгий нрав, предложила мне поехать на стажировку в Америку.

«Юля сейчас учится у отличного скрипача — он, в своё время, выиграл конкурс Чайковского. Ты у неё спроси — где она там живёт… Может тебе туда тоже напроситься?»

И вот я уже звоню Юле Артавской, которую я совсем не знаю, и спрашиваю, где же это она учится и нельзя ли мне, ее «незнакомой», тоже приехать и тоже поучиться. И она говорит… можно! Ну, то есть как можно, не она же принимает новых студентов… Надо писать учителю, отправлять запись. У меня, конечно, не было тогда ни камеры, ни традиции записывать свои выступления, но я как раз буквально месяц назад отыграла выпускной экзамен в моей Питерской Консерватории, и кто-то тогда из родителей моих сокурсников записал концерт. Вот эту-то запись я и послала. В никуда. А через десять дней пришёл ответ — здравствуй, мол, Оксана, приезжай — гостем будешь. А как приезжать? До начала семестра оставалось меньше трёх недель — надо было сделать визу, собрать деньги на билет и… и что дальше, никто не знал.

— Мам, если я поеду — то только на месяц. А потом домой, хорошо? — Мама посмотрела на меня таким долгим задумчивым взглядом. И только сказала:

— Хорошо.

Ну, вот и все. Мы все в аэропорту.

Я улетала очень рано, поэтому с папой мы попрощались накануне. Я не смогла сказать прощай, потому что слезы душили меня. Вместо этого, я заперлась в ванной и оттуда махнула папе рукой. Но он приехал в аэропорт даже ночью. Мы все стоим у входа на паспортный контроль. Я, не спуская глаз с моих провожающих, прохожу мимо контроля, ничего и никого не замечая. Слезы туманят глаза, и я не слышу, как таможенница кричит на меня, чтобы я предъявила паспорт на скрипку. До свидания, Родина!

***

До вокзала еще два часа,

Два часа — и как не бывало…

Чтобы слезы не жгли глаза,

Не гадать- то ли много, мало…

До вокзала уже два часа.

Два часа, и опять до встречи…

Когда встретимся — будет весна,

И мои непокрытые плечи.

Когда встретимся, будет май,

И наверно, меня не узнаешь…

Шубы, шапки — снимай, снимай!

И печали перчатки снимаешь…

Если встретимся, будет дождь…

Мы опять, как всегда, промокнем…

И пойдем в пелене одеж,

Засмотревшись в чужие окна.

До вокзала еще два часа,

Чемодан из разлуки и грез.

Это, милая, просто роса…

У меня больше нету слез.

В два часа уложить печаль,

В чемодан запихнуть разлуку.

Я хотела сказать… Вокзал.

Я лишь крепко пожала руку.

Бах, Вариации на тему Гольдберга

Моим любимым видом искусств всегда был театр. Не только потому, что я выросла в театральной семье, но и потому, что театр вмещает в себя все: музыку, слово, жест, танец… А какой простор театр предоставляет для воображения художника! Но я музыкант, а потому не представляю себе ни жизни, ни театра без МУЗЫКИ.

Я все время слышу музыку. Неуловимая для других, она аккомпанирует моим мыслям, удачно сказанной фразе, минутному уединению со звездным простором над головой. Она — необходимый проводящий элемент между мирским и божественным, важное звено в цепочке Человек — Природа — Бог. И даже тишина для меня имеет своё особое звучание.

А потому, даже перед тем, как было написано первое слово этой книги, я услышала ее звук. Так и повелось — книга писалась не только словесно, но и музыкально. Я уверена: для того, чтобы проникнуть в чужой мир, недостаточно одного вида коммуникации. Ограниченный формат книги не дает нам возможности улыбнуться друг другу, увидеть в глазах слезы и почувствовать теплоту дружеского участия. Но музыка передаст и игру света на освещённом вечерним солнцем красочном витраже, и глубину чувств, вызванных этим зрелищем. Я даю музыкальные ключики ко всем моим впечатлениям и оркеструю жизненное пространство. Засим, я предлагаю вам найти предложенные записи в интернете и при чтении погрузиться в особый мир — мир музыканта.

***

Мое путешествие началось очень сумбурно. В день моего предполагаемого прилёта во Флориде был ураган. Это постоянное проклятье Флориды, поэтому даже окна в моем общежитии были сделаны так, чтобы их невозможно было открыть. Антиураганные окна. Студентам приходилось тайком откручивать болты сверлом, чтобы мы могли просунуть нос в тонкую щелочку и вдохнуть желанный свежий воздух. А потом эти постоянные кондиционеры! И ощущение то нестерпимой жары, то ледяного холода по тридцать раз в сутки, когда просто заходишь и выходишь из помещения. Но что-то я отвлеклась. Так вот, мой стыковочный самолёт отменили, и я застряла на несколько дней в Испании. Нам, конечно, дали отель (вот я говорю «конечно», а на самом деле это был настоящий подарок судьбы — не пришлось ночевать в аэропорту в мою первую самостоятельную межконтинентальную поездку). Я даже сама поехала гулять ночью по Мадриду. Это было так ново, так необычно, и так грустно — путешествовать одной. Я все время представляла, как бы мама насладилась этими местами вместе со мной.

Мы с мамой — одно целое. Мы все время были вместе, а главной нашей страстью были путешествия. Могла ли я когда-нибудь поверить, что буду с ней жить не просто в разных городах, а в разных уголках планеты! Даже сейчас, когда пишу эти строки, я думаю о том, что же все-таки важнее в жизни — люди или искусство… Почему-то в моей жизни мне все время приходится выбирать — или концерты в Америке, или общение с любимыми людьми в России; или счастье от совместного музыкального чуда с моим другом пианистом Итаном, или возможность побродить по Питеру и посидеть в кафешках с одноклассниками… Так что же важнее, музыка и творчество, или родные люди и родной язык… И то, и другое в своё время меня покинет, и я останусь со своим выбором один на один, вернее одна на один, или как уж там говорится…

Но пора менять пластинку. Я начинаю новую жизнь, а значит и музыка звучит новая.

Йо-Йо Ма, Аttaboy

Я познакомилась с Итаном в первый же месяц моего пребывания в Америке. Добравшись до своего Университета после всех треволнений урагана, новая жизнь для меня началась встречей с новыми людьми. Итан играл роскошное переложением этюда Рахманинова в джазовой манере, а в конце этюда пальцами коснулся воздуха, словно завершая пассаж. Это было так необычайно красиво и артистично, что я сразу спросила друзей, кто же это такой.

Мне он всегда казался таким весёлым, сладким… Вы, наверно, встречали таких людей, в обществе которых всегда приятно находиться? Я была им заворожена. И хотя он сам решил включить меня в число своих друзей и стал везде приглашать, я тоже намеренно ходила в те места, где могла его встретить. Итан имел такую интересную особенность — он сознательно и кропотливо выбирал себе друзей. Если вы прекрасный музыкант, одаренный художник или талантливый писатель, вам будет значительно легче подружиться с Итаном, нежели посредственному представителю названных профессий. Ему всегда нужны были вокруг только примечательные люди и только самые восторженные почитатели его таланта. А если его кто-то разочаровывал, то он долго не думал и просто переставал общаться. Сколько раз я сталкивалась с тем, что он одного за другим отсеивал людей из числа наших знакомых, которые разочаровали его по тем или иным причинам. А иногда он напрямую говорил мне, что ему не нравится кто-то из моих знакомых, и он бы не хотел, чтобы я с ним общалась. А самое смешное, что так и происходило. Я была почти рада сделать это для Итана. Да что там, я была готова сделать все для Итана.

***

— Привет, моя дорогая! Поехали, нас уже заждались!

Итан везёт меня на концерт к своим богатым знакомым. Я только что выиграла скрипичный конкурс в моем новом университете, и Итан хочет меня показать своим друзьям и покровителям. — Они все запищат от твоей Хабанеры!

Tango Santa Maria (del Buen Yyre)

— Ой, а кто эта девочка? Она сумасшедшая!

Я выскакиваю на сцену прямо во время музыкального номера и начинаю импровизировать вместе с Итаном и какой-то незнакомой певицей. Вот за что я и люблю этого парня — только с ним я решилась бы на такое! Хоть в огонь, хоть в воду — ничего не страшно, когда такая громадина за спиной! И в прямом, и в переносном смысле. Дело в том, что Итан немного полноват. Ну и музыкант фантастический. Никаких границ и ограничений! Вы понимаете, музыкальный мир состоит из одних правил. Традиция на традиции, и все это украшено законами и само собой подразумевающимися нормами. Законы стиля, века, нравов, тональности, характера, темпа, страны, композиции, школы и далее до бесконечности. Каждый музыкант в своём роде непреклонный критик, и каждый ищет поле для деятельности. Как приятно попрактиковаться в остроумии и продемонстрировать свою эрудицию после выступления коллеги! Вместо того, чтобы самому подняться на сцену и сыграть, как нужно. Итан совсем не такой. То ли из-за того, что он вырос в стране без известной и искушённой музыкальной традиции, то ли из-за того, что его окружение воспринимало музыку как непосредственный язык общения. Как бы то ни было, его музыкальный мир не имел никаких схем и образцов. Он создавался исключительно фантазией самого художника. Безусловно, мой друг был одарён свыше всякой меры удивительным природным чутьем. Я поражалась, как он всегда точно угадывал мысли музыканта, которому он аккомпанировал. Как будто становился тенью и следовал за свои хозяином, в точности повторяя его движения. Он многому меня научил. Также, как и его страна. Может это правда, что есть в мире удивительные «места силы», средоточия энергии, где все видится под другим углом. Я провела на его родине, Филиппинах, много месяцев, и никогда — ни до, ни после — не медитировала так глубоко, не страдала так отчаянно, не была счастлива так сильно и не писала таких вдохновенных стихов, как там.

***

Я бы порассказывала

Отчего здесь не падают листья,

Только некому.

Что мне мама когда-то наказывала,

Целовавши ладони и кисти,

Смыто рЕками.

Все забыто, давно перепахано,

Заросли голубые проруби,

Я одна.

Облака моих грёз сахарных,

Упакованы в чёрные короби-

Навсегда.

Вся сочится туманом

Золотая гора прошлого,

И манит в поход.

Я кричу до раскола

Людского и божьего…

Но безмолвен народ.

***

Россия тоже удивительная. Я сейчас это особенно ясно понимаю, будучи в Америке. Если говорить о девятнадцатом веке, то ни у одной страны нет такой потрясающей литературной и музыкальной традиции, как у нас. Конечно, мы очень трагичные. Я думаю, в этом мы превзошли всех в любом веке.

Я как переехала в США — сразу перестала читать. Сначала думала, это из-за того, что здесь все новое и незнакомое, и мне надо освоиться и приобщиться к этой неожиданной новизне. Я была постоянно окружена водоворотом событий и ходила на все вечеринки в нашем общежитии. Свободно читать на английском у меня ещё не получалось, а русских книг не было. Но шло время, родители прислали мне пару-тройку книг из дома. И хотя я была им безумно рада — ничто так не придаёт ощущение уюта, как книги — я ставила их на полку и уходила на встречи с друзьями.

Почему я перестала читать? Не могу с точностью ответить на этот вопрос. Думаю, когда я освоилась с моей новой реальностью и пришло время соединять два разных мира, старые методы не могли удовлетворить новые потребности. Теперь я заядлый слушатель — слушаю много и постоянно- аудиокниги, лекции знаменитый профессоров, курсы по философии и искусству, обучающие семинары и, последнее слово интернета, подкасты. Времени читать стало меньше, а слушать аудиокниги так удобно, когда ты за рулем! И глаза стали чрезвычайно уставать от постоянной читки нот в темных оркестровых ямах. Но главное, вся моя жизнь изменилась, а значит и средства потребления этой жизни должны были измениться вместе с ней.

Признаю, философские размышления требуют разгрузочную паузу. Украшает их музыка, и конечно, стихи.

Пьетро Масканьи, Cavalleria rusticana

***

Мне сегодня приснились окна

Моего родового дома,

Из надежд и мечтаний соткан

И покрытый ночною дремой.

Мне сегодня приснилась мама,

Сочинявшая сказки дюжиной.

Я большой и известной стану,

Но счастливой мне быть не сужено.

Мне сегодня приснились стены,

Каждый угол которых знаком.

Как души моей вспухшие вены —

На обоях вспухший картон.

И на утро зарей гадала,

И пускала закаты вспять…

Я сегодня странно устала.

Я сегодня одна опять.

***

Американская литература разочаровала грандиозно.

Мне думалось, что на каждого Толстого и Достоевского у них есть свой Сэлинджер и Хемингуэй. Оказалось, у них есть ТОЛЬКО Сэлинджер и Хэмингуэй. А поэзия… Правда, чтобы по-настоящему прочувствовать красоту языка на нем надо говорить абсолютно свободно. Но, боже мой, я совершенно предвзято и без малейшей застенчивости считаю, что русской поэзии нет равных на всем белом свете. Так сильно чувствовать и сопереживать я могла, только читая наших Цветаеву, Есенина, Маяковского… Мурашки по коже бегут, когда я вспоминаю строки Есенина:

«Не жалею, не зову, не плачу,

Все пройдет, как с белых яблонь дым.

Увяданья золотом охваченный,

Я не буду больше молодым.»

Мне 28 лет, и я чувствую эту его боль каждый день, прожитый мной на земле. Но не так, чтобы плакать от безысходности бытия, а так, чтобы творить с чувством неизмеримого состраданиям ко всему живому. Я думаю, от этого мне и писалось так хорошо здесь, в Америке — «большое видится на расстоянии». И моя любовь ко всему русскому, родному, славянскому вылилось в стихах, написанных в первые годы иммиграции. Оказалось, моя кровь наполовину состоит из плазмы, а наполовину из сказок мамы, историй дедов и легенд прадедов.

***

Заносила-носила по́ полю,

Заиграла ветвями-трубами,

И чужому ответив во́полю

Взбила вьюга туманы руганью.

Где-то там далеко и холодно,

Где-то там завалило-за́лило…

В стороне киселя и солода

Над родными стенами зарево.

Где-то там в глубине памяти,

В широтах резеды и клевера,

На сердцах у людей наледи,

Как сложилось в народах севера.

Где-то там, где следы сла́жены,

Растворожены бабой Ягою,

Растревожены Лешим ряженным,

Все слагается песней-сагою.

Где-то там, где все чудится сказкой,

И мерещатся огоньки —

Навсегда тонкой голубоглазкой

Я осталась плести венки.

ГЛАВА ВТОРАЯ

В КОТОРОЙ СЛУЧАЙНЫЕ ЗНАКОМЫЕ РЕШАЮТ МОЮ СУДЬБУ

Начиналась фантастическая гроза. Такая, какая бывает только на юге, и только в близости океана. Чёрная, с миллионами молний, с прямым потоком воды, льющимся и сверху, и снизу, и с боков.

«Посмотри вокруг… — говорит Итан. — Природа во всю празднует своё существо. Это пиршество вседозволенности, чувств без границ, без отчета, без тормозов. Какое счастье жить, чувствовать, испытывать ярость, громить все вокруг, тут же смывать все разрушения и снова строить песчаные замки с чистого листа. Закрой глаза — ты слышишь, как шумит ветер? Он не должен ничего и никому, он просто поёт, он свободен! Ты слышишь эту волшебную музыку дождя? Это стучит твое сердце в ритм со стуком дождя, со всхлипом подошв по лужам! Ты чувствуешь, что ты одно целое со стихией, с этой непреодолимой и необъятной махиной! Мы такие маленькие в круговороте этого пиршества! А почему мы должны оставаться в стороне от стола, накрытого яствами и винами? Давай вкушать эту нашу одну единственную и неповторимую жизнь!»

С этими словами Итан выпрыгнул из припаркованной машины и побежал к океану. Он собирался купаться в грозу! В своём смокинге, жилетке, бабочке и концертных брюках. И что мне оставалось делать? Я последовала за ним в своём единственном концертном платье! Мы прыгали на волнах и смеялись как сумасшедшие.

Позже, мы босиком шли в наших намокших костюмах по университетскому кампусу и улыбались на недоуменные взгляды окружающих. Куда им было нас понять! Мы были едины с природой, с миром. Итан был моим проводником в этот мир первобытных чувств и первозданных красок, ещё до изобретения неоновых и флуоресцентный заменителей. Ну, как я могла его не полюбить!

***

Сижу в маленьком кафе самого богатого города США и ем собственную еду, принесенную в контейнере. Бедность — это проклятие или благословение? В какой момент моя экономность переходит разумные границы, и лицо неуловимо начинает напоминать очертаниями Скруджа? Почему меня все время тянет на люди, а найдя их, я хочу спрятаться обратно в свою скорлупку?

Так меня воспитали родители. Они развелись, даже не могу сказать, когда — наверно, в годы моего раннего отрочества. Гордость никогда не позволяла просить деньги у папы. А потому он периодически «премировал» меня всякими стипендиями за отличное обучение или за какое-то достижение. Отличное обучение всегда было его пунктиком. Он не то что заставлял, но всем своим существованием давал понять, что это необходимое условие для дальнейшего счастья. Конечно, я хотела, чтобы папа мной гордился, и делала все, чтобы заслужить его любовь и одобрение. Любил бы меня папа так же сильно, если бы я не была успешна в учении и в профессии? Думаю, что его любовь в этом случае была бы тяжелым бременем из-за постоянного давления и призывов к совершенству.

Я хочу быть совершенной, однозначно да. И мне всегда казались фразы на тему «никто не совершенен» просто ленивой отговоркой. Но как тяжела дорога к совершенству! И уж «совершенно» точно то, что эта дорога идёт параллельно дороге к счастью. Как и во всех аспектах жизни, человеку нужно держаться Middle Way, или Пути Золотой Середины.

Папа мой совершенно особый человек — я надеюсь, что его имя останется и в истории, и в сердцах людей. По крайней мере, он действительно делает для этого все от него зависящее. Но один вопрос нет-нет, да и даст о себе знать — стала ли я счастлива с моими родителями?

Так вот, про бережливость. Сколько себя помню, мама все экономила и экономила. Подарки мы передаривали по два раза и никогда не ходили по магазинам. Но зато ездили путешествовать. И вот я помню, как мечтала куда-то поехать и планировала необходимые подробности за многие месяцы вперёд, а мама мне говорила, что это для нас слишком дорого. Потом мы, конечно, все равно, куда-то ехали, но мне всегда хотелось остаться там подольше, поехать куда-то ещё, помечтать и посмотреть места, которые были в моей настольной книге «Сто самых красивых мест мира».

Так, к чему это я? Мне до сих пор ужасно тяжело тратить деньги. Золотые деньги — смысл существования по-американски, — которые, оказывается, нужно просто копить — чтобы были на чёрный день. А мне хочется иметь возможность купить моей бедной маме все, что только душенька ее пожелает, и даже больше, в сто раз больше! Я так хочу, чтобы она была наконец счастлива; так хочу, чтобы она, наконец, перестала передаривать подарки. Хотя это настоящее искусство — планировать кому и что передарить. Тут стратегия нужна! Я искренне радовалась, получая подарок, который мог бы понравится кому-то из моих знакомых. Я думаю, что тут ещё сыграло свою роль то, что я больше люблю дарить подарки, нежели их получать. А может это просто удовольствие от сэкономленного доллара. Или рубля? Кто уже знает!

***

Когда мой самолёт наконец приземлился, во Флориде бушевал ураган. Я спускалась за багажом по эскалатору и смотрела в гигантские стеклянные окна аэропорта.

«Погода была такой же в Петербурге, когда я уезжала!». Я не знала, смеяться мне или плакать. Реальность состояла в том, что все средства связи с Бока Ратоном — городом моего назначения, где находился мой институт — были отменены. Поезда не ходили, и только такси могло довезти меня до желанной постели, в которой я собиралась проспать несколько дней подряд. А лучше месяцев, чтобы проснуться уже в Питере. Но такси стоило примерно столько же, сколько мне было отпущено на три первых месяца существования в США, так что этот вариант я старательно игнорировала.

Прямо рядом со мной человек лет сорока разговаривал по сотовому.

— Ну все, мы уже едем! Ты в Боке? Давай, тогда до встречи!

Он повесил трубку и повернулся к своему пожилому спутнику.

— Пап, нам с тобой туда, я видел указатель.

— Извините ради бога, я случайно услышала ваш разговор, вы случайно не в Бока Ратон едете? — говорю я на моем ломанном английском, краснея и запинаясь.

— Да, мы с отцом идём арендовать машину — это сейчас единственный способ туда добраться.

— А, понимаю. Мне вот тоже туда. Вы знаете местный Университет? Я скрипачка, и еду учится…

— Ух ты, как здорово! Моя жена обожает музыку! А это мой отец — он родом из Испании, и мы возвращаемся с его родины, — показал незнакомец на своего спутника. — Мы гостили там у наших родственников… Меня зовут Майкл, кстати, а это Лоренцо. Тебя кто-то встречает?

— Нет, я сама по себе, как кошка… Или скорее дворняжка бездомная.

— Так давай мы тебя подвезём! — говоря это, Майкл косится на мою скрипку. — Это что у тебя там? Автомат Калашникова?

— Почти. Скрипка!

— Отлично, ты моей жене как раз и поиграешь! — это уже Лоренцо во всю радуется. — Замечательно, пойдём с нами, Русса Туриста!

Мы когда потом разговаривали об этом эпизоде с друзьями, меня ошеломлённо спрашивали, как я решилась сесть в машину с двумя незнакомыми мужчинами. Но дело в том, что в этот момент здесь на чужбине решалась моя судьба. Я не знала ни одной живой души, и была обречена жить целый год без семьи, друзей и поддержки. Передо мной стоял выбор — или быть букой, верной нашим русским традиция недоверия и подозрительности, молчать всю дорогу и страдать втихомолку (слово-то какое!). Или же я могла круто поменять своё мировоззрение и открыться миру душой, готовой принимать все с благодарностью и удивлением.

— Я с удовольствием познакомлюсь с вашей женой! Спасибо огромное, я вам так благодарна!

И вот мы уже едем в арендованной машине, и Лоренцо рассказывает мне про себя и свою семью.

— Я родился и вырос недалеко от Алеканте, в маленьком городке. Я помню, что был пионером, присягал служить Комсомольской партии и Ленину — можешь себе представить? Ты наверно такого и не знаешь!

— Как не знаю? Ленина, конечно, знаю! А вот комсомолкой не была, я родилась в год распада Советского Союза.

— А… Ну вот, а я мальчишкой был угнан из Испании во время войны. Потом мы бежали, я устроился на корабль поваром, а когда прибыл в Америку, то просто остался здесь. Вот так с тех пор и живу тут — сначала в Чикаго, а на старости лет здесь, во Флориде. Чего только не повидал я на свете! Был и в России во время моего пребывания на корабле. Помню Киев — очень красивый город.

Привыкнуть к тому, что любой город и республику Советского Союза тут называют Россией, мне придётся ещё только через несколько лет. Помню, как я тщетно пыталась поправлять и рассказывать, откуда же я все-таки родом. Сейчас-то я понимаю, что наши советские республики имеют много общего, и будучи так далеко от родины глупо отказываться от родства с нашими историческими соседями. Да к тому же мои объяснения вряд ли могли возыметь какой-то эффект. Если уж человек не знает истории, то и география ему ни к чему. А сегодня, встречая русскоговорящее население тут, заграницей, понимаешь, как крохотен мир, и только уповаешь на всеобщую дружбу.

Мне тяжело воспринимать сильный испанский акцент Лоренцо. День, когда я научилась его понимать почти без проблем я праздную, как день свободного освоения английского языка. А почему «почти без проблем», так это потому, что акцент у Лоренцо такой силы, что тут уж любой американец снимает перед ним шляпу и рассеянно улыбается.

По приезду в Боку меня не везут в Университет. Нет, Лоренцо говорит, что я ему так полюбилась, и он просто обязан представить меня всей своей семье.

Мы едем к ним домой. Майкл звонит своей жене, и она тоже приходит со мной познакомиться. Эти люди останутся со мной на протяжении всех этих лет. Я не могу сказать, что всегда была для них тем, кем они меня, возможно, считали — своей русской внучкой. Говорю я это потому, что не всегда была рядом с ними, не до конца отблагодарила их за ту доброту и теплоту, которую они мне оказали с первых же дней моего приезда. Хотя возможно, внучки тоже удаляются от своих дедов, потому что молодость всегда чуждается и боится старости. Поэтому я хочу хотя бы сейчас поклониться им низко, по нашей русской традиции, и сказать, что своей добротой и щедростью они открыли мне мир доверия. Мир, который благодаря им стал ассоциироваться у меня с Америкой.

Yo-Yo Ma, Quartet Chicken Dark

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

В КОТОРОЙ СЛИШКОМ МНОГО СКРИПКИ

Я переехала, когда мне было двадцать два года. Сейчас кажется, что Россия была в какой-то другой жизни. Когда я выпускалась из американского университета, пришло время искать работу, и я надеялась остаться здесь на какое-то время. Почему не навсегда? Странно, но у меня, иммигрантки, никогда не было цели переехать заграницу. Все это получилось само собой. Если ты музыкант, у тебя есть возможность посмотреть мир и поиграть на всех континентах. Послушать, как твой инструмент звучит и в нестерпимую жару, и в пронизывающийся холод, и как при этом твоё сердце отзывается на альпийские поля или яркие джунгли.

После выпуска я занималась как заведённая. Сущая правда, по десять часов в день. Когда тебе двадцать восемь, и рядом нет ни семьи, ни друзей, то тебе достаточно легко сделать выбор в пользу карьеры. Мое счастье в том, что карьера моя была творчеством. Смешно сказать, но я была так счастлива в этот короткий период моей жизни. Я делала что-то важное, стремилась к чему-то определенному, преодолевала себя и пределы человеческих возможностей.

В то время у меня были напряженные отношения с Итаном. Он начал открыто ходить на свидания, и мне было тяжело оставаться по вечерам в одиночестве. Так вот, результатом моих усилий стали два прослушивания в местные оркестры. Я так волновалась, что попросила медсестру в универе выписать мне сильные успокоительные. Перед прослушиванием в один из оркестров я приняла это лекарство, и мне казалось, что сыграла замечательно. Но я не прошла. Второе прослушивание было без медикаментов. Я дрожала как осиновый листок, и была готова утопиться в теплейшем атлантическом океане сразу после прослушивания.

— Мам, я сыграла… Ну, не очень удачно, но я сделала все, что могла. Действительно все, и до последней капли!

Я звоню маме с пляжа Майями. Припарковалась прямо на океане — благо прослушивание проходило в пяти минутах ходьбы. Мне надо выговориться; удостовериться, что все было не напрасно.

— Поздравляю, солнышко. Теперь отдыхай. Ангела хранителя! Помолись Николаю Угоднику, и все будет хорошо.

Мама стала очень религиозной после развода. Ей было непреодолимо тяжело. Чувство одиночества тяготило и отравляло каждый день, каждый миг. Жизнь, как кофейная чашка, разбилась на две половинки. Двадцать пять лет вместе, и вдруг все — до свиданья, рад был знакомству. Недавно папа написал мне письмо со словами, что его самой большой ошибкой в жизни было то, что он нас оставил. Интересно, что же он имел ввиду. То, что любая семья проходит через тяжелые времена? Или то, что счастье не в том, с кем ты, а в том, кто ты? Я не стала уточнять. Папа написал, что отношения в семье были напряженные, особенно из-за маминого брата, который жил с нами и периодически выпивал. Тут уж меня увольте — то, что папа нас оставил одних разбираться с сильным здоровым мужиком, — этого я не могу принять. Но принять — это одно, а простить — совсем другое.

Но это все в прошлом. Сейчас мы с папой очень близки. Расстояние, как ни парадоксально, сблизило нас. Хотя мои отношения с дядей наложили отпечаток на всю дальнейшую жизнь.

Так вот, мама пришла в церковь. И нашла там удивительных и таких же страдающих людей. Церковь стала ее поддержкой. Я это теперь хорошо понимаю. А тогда меня раздражали постоянные ссылки на библию и неустанное следование всем церковным догмам. Неужели мама не могла понять моей чистой и глубокой любви к Итану, и неужели же он был обречён гореть в аду? И как она могла быть уверена в правильности одной единственной религии? Могла ли я? После того, как я играла в костелах и церквах всех существующих религий. Разве что за исключением мусульманской (женщины ведь вообще не допускаются в главное здание, где проходит служба). Как я могла быть уверена, что только мамина религия истинная и правильная?

Я не помолилась Николаю Угоднику, как просила мама, но меня все же взяли во второй оркестр. И не просто взяли, а я стала ассистентом концертмейстера — вторым человеком во всем оркестре. Когда концертмейстер не могла играть соло, то в качестве солиста выступала я. Казалось, все мои усилия оправдались и, наконец, принесли долгожданные плоды. Теперь должна была начаться другая жизнь, полная концертов и успеха.

***

Eric Whitacre, Alleluia

Другая жизнь и началась. Но не такая, как я думала. Вот правду говорят — человек предполагает, а кто-то там наверху всем располагает. Уже когда я занималась на убой, у меня начали неметь и покалывать руки. Но кто обращает внимание на такие мелочи! Потом руки начали болеть, но у меня были важные концерты, которые я не решалась отменить. Конечно, надо было отменять не задумываясь. Это я сейчас понимаю, а тогда казалось, что нет ничего важнее. Оказалось — есть. Из-за проблем с руками мне пришлось взять отпуск в оркестре и перестать играть. Совсем. Но каково это — скрипачке, и вдруг перестать играть? Ведь музыка была всей моей жизнью, центром вселенной и основой, вокруг которой строился день. Я убегала от реальности в волшебные города, сотканные из звуков, и могла прожить сотни жизней, прочувствовать сотни любовных историй, просто взяв в руки скрипку. Моя профессия — это моя судьба. Я была абсолютно в этом уверена. Она открывала для меня двери в сердца людей и помогала рассказывать свою историю. И что же теперь? Конец всем великим планам и мечтам?

Сначала я не могла спать ночами. Мне просто было так страшно, что я не могла заснуть. Но это прошло. Началась стадия отрицания. Я не верила, что это надолго, и всячески старалась себя занять планами и проектами, которые я смогу осуществить после возвращения в музыку. Потом пришло осознание того, что этот период моей жизни может затянуться на неопределенное время. Надо было принять происходящее. Помогла и мама, приехавшая меня поддержать, помогла и медитация, которая стала моей каждодневной опорой. А главное, пришло ощущение благодарности. За все. За то, как много мне было дано, за то, что у меня было сейчас, и за необъятный простор для творчества и, собственно, жизни, которая открывалась передо мной.

***

Я расскажу тебе, как жила

Эти два месяца.

Где и с кем ела и что пила,

Чтоб не повесится.

Я расскажу тебе, чем тушить

Души горящие.

Судьбы чужие легко вершить

Не настоящие

Я расскажу тебе, как встречать,

Первые горести.

Мне до рассвета строчить-верстать

Грустные повести.

Я расскажу тебе, как страдать,

Даже без повода.

На пепелище кому подать,

Скоплённое золото?

Я расскажу тебе, как любить

До бесконечного.

Кроме себя я хочу винить,

Каждого встречного.

Я расскажу тебе, как узнавать,

О каждой неверности.

Старое сердце по новой менять,

Больно по первости.

Я расскажу тебе, как принимать

Это решение-

Жить и упрямо благословлять

Все лишения.

***

Я никогда не жила полной жизнью. Со стороны она, конечно, выглядела сказкой. Я путешествовала по всему миру, играла концерты, встречала удивительных людей и жила в Америке — в самой богатой и комфортабельной точке мира! Но я никогда не любила по-настоящему — никого, кроме Итана. Влюбленность юности не в счёт. Раньше я не давала себе возможности делать то, что хочется. Всегда только то, что нужно. Я не переставая училась до тридцати лет, следуя за большой мечтой и работая, не покладая рук.

А мне всегда хотелось танцевать. Но никогда не было ни времени, ни смелости. Сейчас же жизнь дала мне возможность остановиться, осмотреться вокруг и подумать, что же для меня действительно важно и что со мной останется под конец дня. Папа говорил, что только писательство даёт нам жизненный стержень, который может провести через всю жизнь да ещё и оставить наследие для потомков. Только посредством пера, а в моем случае компьютерной клавиатуры, можно начертать своё имя в седых переплетах времён. Все забудется, а след мысли, начертанный на бумаге — читай в интернет-пространстве — останется навсегда. Или насколько позволит наша вселенная. То есть лет на пятьдесят.

ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ

ИЛИ КАК Я БЫЛА БУДДИСТКОЙ

Моей второй знакомой в Америке стала моя соседка по общежитию. Казалось, что Мэй говорит по-английски даже хуже, чем я.

— Хочешь пойти в кафетерию тут на кампусе? — спрашивает она. — Ты, должно быть, голодная?

— Да, спасибо, пойдём.

Я так устала за эти несколько дней дороги, что уже ничего не чувствовала, и просто делала то, что мне говорили. Мне казалось важным познакомиться с Мэй и посмотреть, как же все-таки живут американцы.

— Мэй, ты откуда сама?

— Я только что прилетела из Китая, из Чинду — это родина панды. Знаешь? Я первый раз в Америке. Это заметно, да? — рассмеялась она. — А ты?

— И я тоже. Что будем брать?

Yo-Yo Ma, 13:8

Кафетерия ошеломляет. Выбор такой огромный, что непонятно, как мы отсюда сможем уйти. Мэй, похоже, более зоркая девочка и уже приспособилась находить в этом раздолье азиатскую еду. Я же первые двадцать минут трачу на то, чтобы просто обойти все вокруг и посмотреть на все это великолепие. Дело в том, что я привыкла к контролю. Это было не особо для меня заметно, потому что строгий контроль присутствовал в моей жизни всегда. Семья и школа контролировали все — начиная от распорядка дня и заканчивая едой. И только здесь, так далеко от всех, как только возможно было забраться, я почувствовала, как этот контроль спал. Оказалось, я была совершенно беспомощна перед выбором.

— Я, пожалуй, попробую… все. Да, и это тоже. — Я утвердительно киваю на удивленный взгляд работницы кафетерия.

А сколько там было десертов! Раньше, мне никогда не хотелось съесть больше одного положенного кусочка торта. В России, помимо еды, у меня были родные, друзья, книги, учеба — да к тому же все стоило денег. А здесь из развлечений у меня не было ничего. Но зато я получала полную стипендию, оплачивающую мое проживание и питание — так что это пиршество было абсолютно бесплатно! В общем, я потихоньку, но верными и целеустремленными шагами начала набирать вес. Кстати, вам, наверно, интересно будет знать, что в Америке все непременно набирают вес. Сначала немного, потом все больше и больше. Кто-то сбрасывает, а кто-то так и остаётся пополневшим и омериканившимся. Самое ужасное, что во Флориде нет культуры ходьбы. Везде и всюду вы ездите на машине. И это ужасно. И потому, что движение — это жизнь, и потому, что двадцать два года своей жизни я ходила пешком по красивейшему городу мира Петербургу.

***

Tibetan Gong and Singing Bowls

— Мэй, ты не могла бы выключать свою музыку на ночь?

Моя соседка — начинающая буддистка, и даже ночью в нашей комнате звучат мантры. Я прихожу поздно вечером и, первым делом, выключаю проигрыватель. Мы делим малюсенькую комнатку, в которой у нас только две крохотных кровати и два столика. Холодильник Мэй покупать не хочет, чтобы не хранить еду в комнате. Она видит, что у меня сложные отношения с пищей и всячески старается мне помочь.

— Оксана, у меня есть знакомый китайский доктор — он примет тебя бесплатно. Я вижу, как ты страдаешь.

Это правда. Возвращаясь домой после университетских вечеринок, я ем. Ну а что вы хотите? Мне нужно было начинать жизнь заново, и первые два года я упорно уделяла внимание общению. Помню, я удивлялась, что перестала смотреть кино — просто не было времени! На тот момент, общение стало главным. Помимо занятий на скрипке, конечно. Музыка, как неизменная константа, продолжала поддерживать и сопровождать меня и здесь. Я занималась много, как никогда раньше. Одиночество и необходимость показать миру, на что я способна, заставят делать и не такое.

Ну так вот, общалась я много, но и ела много. Общение не всегда было только радостное и легкое — найти друзей в чужой стране не так-то просто. Тут были и сложности перевода, и культурные различия — цитаты из книг, и те другие! Да и книг тут читают мало. По крайней мере, во Флориде. А если читают, то совсем другие. Самый популярный жанр в Америке — книги из серии «Помоги Себе Сам». Как за углом подкараулить мужчину мечты, как приготовить пирог для своей собаки, как связать шарф из итальянских бездрожжевых макарон — можно найти советы по любому поводу! Мемуары тоже очень популярны. В общем книги, которых в школе не проходят.

Моей зависимости от еды совершенно не помогает и моя дурацкая любовь к Итану.

— Скажи, Мэй, как у тебя получается так философски ко всему относиться?

Я смотрю на ее спокойное лицо с роскошно-длинными и невообразимо чёрными волосами. Тень сожаления мелькает в ее красивых раскосых глазах.

— Оксана, любовь бывает разная. Вы знаете только один вид, который сосредоточен только на себе и своих чувствах. Я люблю этого человека больше всего на свете, и все мое существо, каждая клеточка души сосредоточены на объекте моих желаний. Получается, что мое настроение и благополучие напрямую зависят от настроения и благополучия избранника. Это не любовь — это пытка. Я выбрала для себя другую любовь, любовь более спокойную и отвлеченную, но зато постоянную и направленную во вне. Я люблю мир, люблю каждое живое существо, каждого человека. Я люблю тебя, но я также люблю и другого. Это делает мой мир спокойнее и ограждает от неизбежных потрясений. Я не привязана так близко, как ты, ни к чему мирскому, а значит, и смерть близких не пугает меня так, как она пугает тебя.

— Так что же, Мэй, ты никогда не влюблялась?

— Почему не влюблялась? Я этого не говорила. — таинственно улыбается она. — Но я всегда могу отблагодарить и отпустить любого человека. Также я благодарю и препятствия на моем пути.

— Как ты это делаешь?

— Я говорю четыре волшебные фразы.

— Четыре? Всего-то? Научи меня, Мэй!

— Не волнуйся ты так, это очень просто. Секрет тебе знаком — чтобы достичь мастерства в чем бы то ни было, нужно постоянно практиковаться. Я могу рассказать тебе эти четыре фразы, но остальное уже будет зависеть только от тебя. Понимаешь?

— Да, кажется понимаю.

Она права. Как музыкант, я это очень хорошо знаю. Если не позанимаюсь один день, то чувствую, что играю хуже. Если два дня, то уже начинают замечать друзья. Если три — то знает весь мир. Это фраза не моя, но я подписываюсь под каждым словом. С малых лет я поняла, что секрет любого успеха в кропотливом и каждодневном труде. А по-другому не бывает! К сожалению.

— Ну так что там за такие волшебные фразы?

— Не волшебные. Но действенные. Сначала в воображении я здороваюсь с человеком, укравший мой покой. Затем говорю ему, что я его люблю — потому что это правда, и скрывать свои чувства никак не поможет тебе от них избавиться. Потом я благодарю его за все.

— За все?

— И за хорошее, и за плохое, за все что было или могло бы быть. А потом я отпускаю этого человека. Мысленно прощаюсь с ним. Попробуй, я же говорю — это очень легко. Главное — постоянство.

— Окей… Значит, я говорю… Здравствуй, Итан! Правильно?

— Все правильно. Если это правильно для тебя, то так и надо.

— Здравствуй, Итан! Я тебя люблю, Итан! Спасибо тебе за все, Итан… Я тебя… отпускаю… Итан…

Eric Whitacre, Sleep

***

Ты играешь мне песни без слов,

Мы придумали их когда-то…

Тогда не было острых углов,

И Христос был живой и патлатый…

Ты играешь, а я молчу…

Ты уже все сказал, сыграв.

Я тебе мою жизнь вручу,

Для тебя незнакомой став…

Это песни живут давно,

Так давно, как звучит земля.

Но тогда было все равно,

А сейчас, только ты и я.

Кто сказал, что моя любовь

Для тебя будет что-то значить…

Одиночества тихий покров

Надо мной и Патлатым плачет

***

Американская история любви Мэй развивалась у меня на глазах. Одноклассник, долговязый и неуклюжий, но с замечательно голубыми глазами очаровал нас обеих.

— Роман вечером опять придёт учиться рисовать иероглифы. Ты хочешь к нам присоединиться?

— Спасибо за приглашение, но мы с Итаном приглашены на ужин.

Сначала я думала, что Роман совсем не симпатичный, не «клевый», и не понимала, зачем нам такой ухажёр. А потом вдруг поймала себя на мысли, что смеюсь и улыбаюсь в его обществе гораздо больше, нежели с «тусовочными» ребятами. Все сразу стало на свои места, и я с удовольствием проводила время в его обществе.

Немного позже в тот же вечер, Итан подхватывает меня на машине, и мы едем к его друзьям.

— Дона — это которая с белыми волосами — дирижирует хором, а я аккомпанирую. Ты ей очень понравилась, и она ждёт нас к себе домой.

— Как здорово, ты же знаешь, я с удовольствием! — отвечаю я.

Конечно, с удовольствием. Лишь бы с тобой.

Ужин с Донной растягивается на несколько часов. Дело в том, что родители Донны родом из Италии, а там приём пищи — это целый ритуал. Милая, приятная в общении дама, без ума от таланта Итана, да, похоже, и моего тоже.

— Я с детства готовила на большую семью — у меня три сестры и два брата. — рассказывает Донна. — Все работали на семейном предприятии, а мне, как меньшой, было доверено хозяйствовать по дому.

— Донна, вот было бы гениально, если бы мы смогли жить у тебя! — мечтает Итан. — Музыка до утра, концерты и разговоры об искусстве!

— Было бы здорово… Вы бы могли для меня играть мои любимые арии… Ах, было бы у меня больше места…

— Прекрасная мечта! Итан подмигивает мне, а я думаю, хочу ли я для кого-то играть с утра до вчера, пусть даже и любимые арии…

Но мне нужно привыкнуть к тому, что Итан слов на ветер не бросает.

— Ты не поверишь, моя дорогая… Ты просто не поверишь! Итан смеётся в телефонную трубку, и я, как живьём, вижу его улыбающуюся физиономию. — Донна-то что вычудила… Она давно уже собиралась переезжать. И ты помнишь, как я упомянул, что нам было бы здорово у неё пожить? Так вот, она это запомнила и хочет арендовать большой дом, а мы можем снимать жилье у неё! Что скажешь, моя дорогая?

Я, если честно, не знаю, что и сказать. Жить вместе с Итаном всегда было моей мечтой, но ведь это наверняка большие деньги, и потом — это явно не лучший способ справится с моей влюбленностью. А потому, я говорю…

— Гениальная идея, мой дорогой! Когда заезжаем?

***

Так началась наша совместная жизнь с Итаном. Я не знаю как, но абсолютное одиночество толкало меня к нему даже тогда, когда я понимала, что эта привязанность приносит мне больше горя, чем радости. Как мне было разорвать эту связь, если мы не только опирались друг на друга, но и работали вместе? И может ли человек прожить эту жизнь один?

Сколько раз я говорила себе, что не останусь с ним жить, что не хочу его видеть. Сколько раз я собиралась с силами порвать наши отношения и переехать куда угодно, только подальше от этого отчаянного одиночества, вызванного его невниманием. Но оказалось, что переехать на другую квартиру гораздо сложнее, чем на другую сторону света.

Arvo Part, Summa

***

Если кто-то спросит про тебя, скажу —

Довелось нам встретится в один из дней…

Если выйдешь в приозерную межу,

Погляди на пару лебедей.

Довелось нам встретится и разойтись…

Тропки разные ведут в густую рожь.

Улыбнусь тому, что удалось найти,

Причащу дождем, что не вернешь.

Повстречавшись, кланялись по самый кос,

Говорили, как же тропы развели…

Папа мой хотел поля из роз —

Ты со мной овраги разделил.

Повстречавшись, мирно разошлись,

Кто-то ближе — дальше от людей…

И как будто души не рвались

Крыльями убитых лебедей.

***

Рождество. Я сижу за компьютером и подвожу итоги уходящего года. Я вообще-то этим не часто занимаюсь, но сегодня под настроение.

Я простудилась и сидела дома всю последнюю неделю. Кто-то сказал, что праздники — это наихудшее время для болезни. Я тогда этого не поняла и подумала, что уж если болеть, то именно в праздники — ни событий, ни работы. А сегодня, как стукнуло. В Рождество обязательно предполагается быть с семьей. Даже самые дальние и нелюдимые родственники собираются под одной крышей и до глубокого вечера едят, едят, едят. Да уж, много американских фильмов снято на тему хаоса, который приносят семейные праздники. И не то чтобы я очень хотела этого хаоса или жаждала пострадать в обществе не особо близких по духу людей, но ведь в этом-то и весь смысл рождества — сближать семьи, разбросанные по разным штатам. А что же делать нам, одиночкам? Никогда так остро не ощущаешь своего одиночества, как на праздники. Вот и получается, что, переехав сюда, я разлюбила праздники. Хотя двадцать пятое декабря — это совсем и не рождество по нашим славянским сведениям, так что я официально, в рамках моей квартиры, отменяю этот праздник! Просто ещё один плодотворный день для творчества. Поехали!

***

— Мэй, что ты будешь делать после выпуска? — мы идём с очередной репетиции оркестра, и я думаю о том, что не хочу всю жизнь часами играть под указания дядьки с палочкой. — Я бы очень хотела продолжать выступать с камерными концертами. Я знаю, эта карьера не стабильная — сегодня концерт есть, завтра нет. Но ведь всеведущие британские ученые доказали, что музыканты, играющие в камерных ансамблях, признаны гораздо счастливее оркестрантов.

— Ты знаешь, Оксана, а мне все равно — буду ли я играть концерты на сцене или буду эти самые сцены подметать, — отвечает Мэй.

Я так и остановилась как вкопанная. Я, конечно, уже привыкла к философским загибам Мэй, но не может же и впрямь она, удивительно талантливая скрипачка, не видеть разницы в том, быть ли ей музыкантом или уборщицей.

— Мэй, подожди, ты не хочешь играть на скрипке?

— Ты меня опять не понимаешь, дорогая. Все дело не в том, чтобы что-то хотеть, а в том, чтобы делать своё дело хорошо и с полной отдачей. Тогда и не будет разницы в том, что именно ты делаешь — чувство полезности от твоего пребывания на земле от этого не убудет и не увеличится.

Да, признаюсь, с Мэй мне никогда не соскучиться. Только я подумаю, что все уже знаю, обязательно оказывается, что я ещё и не начинала ее понимать!

— Мэй, а это плохо, что я хочу… Ну, хочу выступать на сцене, хочу быть… хоть немного… знаменитой…

— Это не плохо, — улыбается Мэй, — смотря для чего тебе это надо.

— Как для чего? А как ещё я могу представлять мою страну за рубежом? Знаешь, я только здесь почувствовала себя русской. И поняла, что мне выпала непростая миссия. Какое лицо будет у России для людей запада? Что я буду им рассказывать о моей стране? Как ещё я могу проповедовать идеи доброты, если не на сцене? Мне не обязательно быть знаменитой, но очень бы хотелось иметь площадку для выражения своих мыслей. Ну и, конечно, теперь уже мне хочется иметь достаток…

Да, в Америке, все помешаны на достатке. Это не просто идеология, а какой-то вечный двигатель идей и желаний. С детства меня учили, что не в деньгах счастье. Собственно, у нас их никогда особо и не было, но и не было никакой ущербности в связи с этим. Но когда я переехала в Америку, мало по малу всеобщая денежная лихорадка захватила и меня. Не то, что мне не хватало на жизнь, или я была какой-то транжирой — нет, совсем наоборот. Первые два года я спала на маленькой подушечке, своевременно прихваченной из самолета, а единственной моей тратой был йогурт — я очень скучала по моему любимому творогу. Йогурт, кстати, здесь не идет ни в какое сравнение с нашим. Так вот, денег на жизнь мне нужно было немного, а все равно я была охвачена каким-то зудом накопления. Когда мне пришлось взять отпуск в работе, меня охватило чувство отчаяния из-за невозможности продолжать накопление. На все предложения о работе я сначала радостно соглашалась, а потом, с огромным трудом, приходилось отказываться. Думаю, Америка меняет всех — и у всех есть свой порог крепости. Почему деньги стали так важны для нынешнего поколения? Думаю, это та американская мечта в действии, когда человек из ниоткуда может «выбиться в люди». Такого понятия, как благородное происхождение, уже давно нет, и хорошее образование далеко не единственный способ занять своё место в обществе. Деньги — это тот универсальный уравнитель, который ставит на одну планку отпрысков богатых родителей, знаменитого пластического хирурга и смекалистых продавцов. Или как принято говорить — бизнесменов. И последних в Америке ой как много!

Как бы там ни было, а я продолжала страдать по поводу каждого потраченного пенни. Не могу объяснить, почему это началось, но знаю, что и теперь мне проще сослаться на занятость, чем пойти на встречу в дорогой ресторан. Но когда тебя приглашают в дорогой ресторан на свидание…

ГЛАВА ПЯТАЯ

ИЛИ ЛЮБОВЬ ПО-АМЕРИКАНСКИ

Как начать встречаться, если ты ходила на свидания только в школьные годы, и все это было давно и не правда? Думаю, я бы так и хранила верность скрипке, если бы не травма руки.

— Оксанчик, ну тебе давно уже пора зарегистрироваться на каком-нибудь сайте знакомств! Что ты все сохнешь по своему Итану — ходила бы на свидания, нашла бы себе заморского принца… Или кого ты там хочешь? Повара, чтоб вкусно готовил?

Моя русская подруга Настя решительно настроена подыскать мне подходящую кандидатуру. Я вяло улыбаюсь, думая как бы от неё отмахнуться.

— Да, Насть, я очень хочу, но мне это все так непривычно… О чем говорить с человеком, которого ты даже ни разу не встречала?

— Слушай, все через это проходили. Ты же знаешь, как наши друзья нашли свою половинку. Онлайн!

Это правда. Теперь очень модно встречаться на сайтах знакомств. Конечно, дальше все зависит от самих людей, но если подумать, то практически все мои друзья познакомились в интернете.

— Так, все, я беру дело в свои руки, — говорит Настя. Это почему-то звучит, как угроза. — Я тебе сейчас сама создам профайл.

— Только не ругайся! Давай, а что будем писать?

— Начнём с твоего имени. Очевидно, что мы не можем написать Оксана.

— Очевидно?

— Естественно! С таким редким именем они тебя за секунду прогуглят!

— И мы этого не хотим?

— Конечно, нет! Мы же не хотим сумасшедших стокеров, которые будут знать твой адрес и телефон.

— Они могут найти мой адрес?!

— Ой, Оксаночка, девочка моя! Конечно, они и не такое могут найти! Знаю по собственному опыту.

— Нет, тогда, конечно, не надо. Как же меня будут звать?

— Давай подумаем… Как насчёт… По английски скрипка — Вайолин… Может Виола? Или Вайолет?

— Прекрасно! Зови меня теперь только Вайолет, буду привыкать.

— Замётано. Так, с самым сложным разобрались. Теперь надо про тебя рассказать.

— А что, собственно, рассказывать? Ты знаешь, что вся моя жизнь — это музыка. Это же скучно!

— Ничего не скучно. Давай, просыпайся! Как насчёт «успешная, целеустремлённая и безумно талантливая девушка ищет соответствующего партнера»?

— Ты что, ужас какой!

Самое смешное, что Настя так и опубликовала это «безумно талантливая»! Мне потом один кавалер сказал, что я точно не поскромничала с описанием.

Уже позже, когда я немного освоилась с искусством просмотра фотографий незнакомых мужчин, я поменяла это Настино описание на более подходящее. Теперь мое приветствие звучало так: «Ищу человека, которым искренне смогу восхищаться и многому научиться.» А что? Ведь это правда, мне нужен человек, вдохновляющий меня на творчество и созерцание, философские размышления и искания, учитель в своём роде. Не знаю почему, у меня было именно такое представление о супруге, но на меньшее соглашаться не хотелось.

***

Yo-Yo Ma, Goat Rodeo

Сегодня мое первое за долгие-долгие годы свидание, не считая юношеских влюбленностей и нескольких совершеннейших фиаско в первые годы студенчества. Безумно волнуюсь. Что я ему скажу при встрече? Подавать ли руку или просто поздороваться на расстоянии? И главное, как я его узнаю?

— Вайолет?

Прерывая мои мысли, неожиданно подходит высокий парнишка. Ну, слава богу, хоть встретились! Полдела сделано!

Он совершенно не похож на свои фотографии. Мысленная заметка для себя — в реальности кавалеры выглядят так, как на своих худших фото. Запомним.

— Пойдём прогуляемся? — говорит он, обняв меня для приветствия.

Мой дорогой первый онлайн ухажёр! Спасибо тебе за этот бесценный опыт первого свидания, который, собственно, и сформировал мой ритуал первой встречи. Теперь всегда, встречая нового человека, я непроизвольно приобнимаю его в память о тебе. Шутка, конечно, но этот нешаблонный жест совпадает с моей внутренней теплотой и представлением об идеальной встрече. Я знаю, возможно, для кого-то такое приветствие покажется слишком фривольным, но во-первых, это Америка, детка, а во-вторых, — Флорида. А в третьих, и это самое главное — это я!

Meghan Trainor, Like I’m Gonna Lose You

Мы идём с ним по пляжу. К изумлению друзей, это нестандартное место для первого свидания я с удовольствие практикую и сейчас.

О чем с ним говорить? Помимо легкости встречи, ничего легкого в этом свидании не было.

— Ты чем занимаешься?

— Я продаю велосипеды.

— О, круто! А чем вообще в жизни интересуешься?

— Велосипедами.

— В смысле?

— Ну, я катаюсь каждый день.

— О, круто! — говорю я понимая, что разговор пошел по кругу.

Я все-таки вежливая и гуляю с ним вдоль пляжа больше часа. Я начинаю задавать вопросы, которые меня действительно интересуют — как и во что инвестировать доходы, как попасть на запуск космического шаттла (оказалось, что у него недалеко от центра «НАСА» живет дедушка) и так далее. Когда мы прощаемся, он говорит, что отлично готовит завтраки. Н-да-с, к чему бы это? Оказалось, что он теперь живет с мамой и сестрой после того, как его выгнала бывшая девушка. Ну, тут все понятно. Он провожает меня до машины, и мы прощаемся. Вдруг неожиданно для себя, я предлагаю подбросить его до машины. Господи, зачем? Он соглашается. Я судорожно убираю все с переднего сиденья, проклиная свою вежливость и услужливость. Мы едем всего пару секунд, благо расстояние небольшое. В машине всегда неловко прощаться, а он, редиска, сидит и мнётся. Ждёт поцелуя. Я решительно прощаюсь, и он, наконец, выходит. Счастливая, что первое свидание закончилось, а я до сих пор жива, еду домой. Когда на следующий день он шлёт мне смску с вопросом, когда мы сможем попить кофе, я уклончиво отвечаю, что сначала мне надо разобраться с травмой руки. На самом деле я не знаю, смогу ли выдержать ещё хоть пять минут разговора о лучших запчастях, количестве скоростей и маневренности различных велосипедов.

***

— Слушай, я тобой горжусь, Оксанчик. Я давно тебе говорила, что пора уже браться за ум.

«Браться за ум» на языке моей подружки Анны значит «искать мужа». Сама она уже успешно замужем и с маленьким сынишкой-богатырем. Удивительно, но Анна не только познакомилась со своим Ильей в интернете, но они на тот момент ещё и жили в разных штатах.

— Помнишь, я как на работу ходила на эти свидания, и все-таки встретила Илью, когда он во Флориду приехал на отдых. Всего на недельку приехал, между прочим.

— Как же у вас все так закрутилось?

— Мы дали нашим отношениям шанс. Мы оба по-настоящему вложились. Я ездила к нему, он ездил ко мне, и в конце концов, после выпуска из университета, я к нему переехала.

— У вас прям история из сказки.

— Нет, все реальность. Помнишь, как долго я сомневалась переезжать мне или нет, как долго я маялась, что отказываюсь от аспирантуры в Индиане.

— Ой, я и забыла, что ты туда поступала!

— Да, и поступила! Вот только учиться не поехала, хотя возможности были замечательные. Но Илья сказал, что хочет создавать семью и не знает, сможет ли он быть в отношениях на расстоянии. Он был со мной предельно честен.

— И ты сразу решилась переехать к нему домой?

— Нет, не сразу. Сначала я снимала квартиру, но не долго. Я все время у него оставалась ночевать, и уже просто не было смысла никого дурачить. Так что молодец подруга — молодец, что начала! Ты и не заметишь, как в это дело втянешься.

Это верно сказано. Я уже так натренировалась, что иногда хожу на два-три свидания в день. А что? Делать мне пока все равно нечего — рука болит, и на скрипке я почти не играю. А два свидания в день, это так удобно — с утра прихорошилась, принарядилась, и одним выстрелом двух зайцев — извиняюсь, кавалеров — убила!

Yo-Yo Ma, Quartet Chicken Dark

Мой второй кавалер мне сразу понравился. Преподаёт историю в колледже, сам родом из Англии, да ещё и очки носит. Что может быть лучше, спросите вы. Для меня — почти ничего.

Мы встречаемся в чайной. Четыре месяца назад я бросила пить кофе (да-да, именно, что бросила, как бросают курить) и всем своим ухажерам предлагала по старинному русскому обычаю отпить чая.

Мой паренёк опаздывает. Летом во Флориде ждать кого-то на улице удовольствие ниже среднего. Захожу в кафе и сразу смотрю, где тут туалет. Не покажусь же я своему будущему супругу-англичанину вспотевшей и взмокшей, да ещё с волосами, прилипшими к лицу?! Мама дорогая, мест практически нет! Ну вот, теперь придётся тесниться рядышком с другой парой и слышать чужие признания.

— Привет, а я уже заказал себе чай. Заказывать там, у стойки, — белесый парень машет рукой в глубь кафе.

Ничего, вроде симпатичный, очкарик, как я и говорила.

Заказываю чай, и сама же оплачиваю. Зачем заставлять ребят разоряться?

— Расскажи, чем ты занимаешься и чем дышишь…

Разговор идет непринужденно, если не считать

постоянного дублирования со стороны наших соседей. Мы сидим плечом к плечу с собратьями по любви… к чаю. Привыкай, подруга, нечего стесняться! Все мы в одной лодке. Извините, в одном кафе.

— Расскажи про свою семью, — прошу я. Надо же узнать про свою будущую тещу! — Как поживает твоя мама?

— Ты знаешь, а она вообще-то сейчас не очень. Привыкла к таблеткам, уж и не знаю, как будет с них сходить.

— Какой ужас! А что же твой отец?

— Да он пытался меня убить, так что мы с ним не очень общаемся…

Мы пили чай, пусть даже и крепкий, а я продолжала узнавать кровавые подробности из жизни человека, которого видела первый раз в жизни. Не шутит ли он? Не слишком ли откровенно про себя рассказывает? Так и попрощалась, не решив наверняка. Но второе свидание назначили на следующий же день.

Договорились встретиться на пляже. А что зря время терять — хоть прогуляюсь в красивом месте.

Я стою у дорожного перехода и с волнением смотрю по сторонам. Он опять опаздывает. Как я понимаю, здесь все и всегда опаздывают.

Наконец, я вижу его паркующимся неподалёку от набережной. Мы встречаемся и идём на пляж.

Он как и был, так и остался шлепать по песку в своих шикарных ботинках. — Ты почему ботинки не снял? — спрашиваю я.

— Знаешь, а это интересный вопрос! Я спрошу у своего психотерапевта.

«Опять шутит!» — думаю я. Через пару минут до меня наконец доходит, что о таких вещах шутить вряд ли будут. Но будучи собой, то есть наивной и неопытной, я решаю уточнить.

— Психотерапевта? — натужно смеюсь я. — Как часто ты к нему ходишь, можно спросить?

— Да, конечно. Я хожу достаточно часто. Это часть моей терапии. Мой аутизм не даёт мне читать выражения лиц и интонации людей. Так что терапевт объясняет мне многие вещи.

Ну вот, приехали. Его аутизм? А о таком люди шутят?

— Я и сексом поэтому первый раз занялся пару месяцев назад. Кстати, сломал себе член.

Ну всё, теперь даже я, с моей-то готовностью выйти за него замуж, понимаю, что тут что-то не так. Даже если он шутит, то моего чувства юмора недостаточно для нашей почти уже состоявшейся совместной жизни.

— Как же ты сломал себе член? — спрашиваю. Ну раз уж я здесь, то надо получить, как говорят американцы, полный «experience». По-нашему, опыт. Хоть узнаю что-то новое. Таких разговоров в консерваторских классах я точно не вела. Заодно прикидываю, стоило ли ради этого переигрывать руку.

— Это была девушка с моей работы. Мы в туалете пробовали, и у меня началась сильнейшая боль. Я так запаниковал, что разрыдался и около часа не мог успокоиться. Ей пришлось меня утешать и вызывать подмогу.

— Боже, но всё благополучно закончилось? — спрашиваю я.

— Да. С тех пор я перестал мастурбировать, и практически не могу спать.

— Как же ты избавляешься от лишней энергии?

— Я бегаю каждый день, утром и вечером.

Я чувствую, что на сегодня мне уже достаточно информации.

Кстати, в Америке очень гуманное отношение к людям, как они говорят, «в спектре». То ли благодаря высокому уровню жизни, то ли обилию лекарственных препаратов, но ребят, открыто говорящих о своем аутизме, я встречала очень много. Я тоже пытаюсь быть понимающей и милой, и мы даже обсуждаем популярный сериал о мальчике с синдромом Асперджер. Мы также обсуждаем, как моего англичанина любят его студенты. Не забывайте, он преподаватель в университете. Я прощаюсь, и мы оба понимаем, что больше не увидимся. По крайней мере, на свидании.

Я ухожу, а сама думаю — ну что я так распереживалась на тему его «ненормальности». Ну чем он хуже того же самого алкоголика или, скажем, домашнего тирана. Раз он не способен понимать нюансов голосовых интонаций, значит, и понятия о вранье для него просто не существует. Вот будет жизнь! По крайней мере, я всегда буду знать, где был мой муж, и что делал. Даже со сломанным членом. Я немного приободряюсь. Да, найти спутника жизни во Флориде оказалось непросто. Но если что, у меня уже есть запасной вариант.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ИЛИ КАК Я СТАЛА ФИЛОСОФОМ

Сижу в Старбаксе. Где-то в подсознании лента мыслей крутится не переставая. Все время кажется, что я недостаточно сделала, ничего не успела, мало достигла. Стоп, говорю я себе. Пора встряхнуть калейдоскоп, чтобы те же самые стеклышки моего бытия сложились в другой узор. Стоит мне только представить, что я уже достигла всего, что хотела, сделала тонны и килограммы полезной работы, обогатила планету и осчастливила людей вокруг меня — все сразу встает на свои места, и я, наконец, могу предаться нирване. Теперь вопрос — как же все это представить?!

На что уходит благословенное время? На еду, на ТВ, на физические упражнения (это ещё самый лучший вариант!), и на сожаления о том, как было и как стало. Ну да, раньше мы с Итаном вместе учились, а потому много проводили времени вместе. Да, раньше мы смотрели кино за тарелкой вреднющей, а потому невероятно вкусной курицы в китайском соусе, которая почему-то называется именем Генерала Тао. Но посмотри — зато сейчас ты сосредоточена на обучении, самосовершенствовании, слушаешь лекции, и, наконец, упорядочиваешь свои разрозненные знания.

Arvo Part, Spiegel im Spiegel

Оксана, перестань-ка думать, чего ты сегодня достигла, а просто будь счастлива, что проживаешь этот день. Разве это уже не достижение? Не представляй, как надо и как должно быть, а ощущай эту жизнь каждой клеточкой своего тела. Просто живи. Делай, что можешь, а главное, помогай людям. Для чего все это твоё творчество, как не для людей. Всегда помни, что конечный твой слушатель и собеседник — это твой сосед по планете земля — человек.

Не могу сказать, что человек — это звучит гордо. Или нет, не так. Вот фраза — «человечный» поступок. Это значит — сделать что-то с состраданием, прочувствовать всю тяжесть положения другого. А мне всегда казалось, что человеку свойственно разрушать, быть эгоистом, жить в своём мире, предавать и забывать. Вот это-то и будет «человечное» поведение. А значит человек — это звучит предупредительно. Берегитесь, мол, — может обласкаю, а может и оплюю. Неизвестно до самого конца.

А еще я хочу жить самостоятельно. Хочу ни от кого не зависеть, и планы строить самые разнообразные. Чтобы ни под кого не подстраиваться. То есть как ни под кого — я конкретно под Итана не хочу подстраивать И что-то он там сейчас делает? Пойду посмотрю.

***

Свидание с мои первым «русским» американцем назначалось довольно трудно. Ещё год назад, когда с рукой все было прекрасно, я зарегистрировалась на сайте знакомств — только чтобы от меня отстали мои более любвеобильные подруги. Мы с Севой немного попереписывались. Я ещё не знала ни что надо сказать, ни как назначать свидания. Потом он меня нашёл уже на другом сайте, и сразу предложил встретиться. Под предлогом того, что «опять я от него убегу». Когда я написала, что могу встретиться в понедельник, он ответил — чего мол ждать до понедельника, давай сразу же завтра и встретимся. Я немножко обалдела от такой уверенности в том, что мне завтра делать больше нечего, как его, родимого, встречать, но все же ответила, что уезжаю в Дисней Лэнд на выходные. Это, кстати, была абсолютная правда. На что он посетовал, что я, дескать, «по-прежнему все ещё ребёнок». Казалось бы, и дураку понятно, что, возможно, наши с ним интересы малость не совпадают. Дураку понятно, а мне нет. Я ещё раз отписалась, что встречаемся в понедельник. Где-где — в Старбаксе, конечно!

Я, как всегда, приехала рано. Зашла в туалет, причесалась и подкрасила губы. Все же никогда не знаешь, где встретишь свою судьбу, правда? Потом заказала чашку чая. Ну, не любит меня кофе и все тут! Мои уговоры, обращенные к кофе, угомониться и спокойно перевариваться в утробах моего желудка ни к чему хорошему не привели. Но чай — это сила. В последнее время только его и пью. Особенно что-нибудь ароматное и, наверное, совсем не натуральное, а значит — не полезное. Чай с ароматом клубники с шоколадом или, скажем, ванильной ириски. Как они заставляют чай так вкусно пахнуть свежайшей клубникой с бабушкиной грядки в сочетании с только что сваренным настоящим бельгийским шоколадом? Сказка!

Так вот, беру я мой чай, поворачиваюсь и слышу русскую речь. Прямо за мной стоит Сева в солнечных очках и с непроницаемым лицом.

— Что ж ты уже заказала? Могла бы и подождать.

— Все в порядке, Сева. Давай ты тоже возьми себе что-нибудь, а я займу нам местечко.

Севастьян так очков и не снимает. Ну ладно, это не самая большая его странность.

— Ну что, чем ты занимаешься, чем живешь?

Мне эти вопросы кажутся совершенно нормальными. Мы ведь друг друга совсем не знаем, и работа, за которой человек проводит восемь часов в день, пожалуй, хоть в какой-то мере его характеризует. Однако очевидно, что Сева так не считает и на мои вопросы упрямо не отвечает. Вести с ним разговор оказалось тяжело.

— Я приторговываю на бирже и вкладываю в криптовалюты, — неохотного рассказывает мой собеседник. Каждое слово даётся ему с трудом.

— О, как интересно! — я стараюсь звучать позитивно. —

Я слышала, что криптовалюта переживает не лучшие времена, и люди теряют огромные деньги. Надеюсь, у тебя все в порядке?

— Ну, что я тебе могу сказать — значит буду не миллиардером, а просто миллионером.

— Расскажи, а как ты сюда переехал? У тебя тут есть семья?

— Маму я сам перевёз два года назад. Все приходится делать самому.

— Как здорово! — я не поддаюсь его негативной энергии и веду разговор с улыбкой. — Что она делает, чем занимается?

— Да ничем. Дома сидит.

— Сидит дома? А как же море? Друзья? Она говорит по-английски?

— Нет. Зачем ей? Если с кем надо, она поговорит на русском. Море она не любит.

— Ей не скучно?

— Нет. Я ей обеспечиваю безбедное существование.

— Ты молодец. А как же друзья? С кем ты тут общаешься?

— А друзей вообще не существует, — огорошивает меня Севастьян. — Есть только нейтральные люди, ну и враги. У меня есть тут пару нейтралов, с которыми я веду бизнес, и все. А так я могу выжить и сам по себе.

— Выжить… Должно быть тяжело так смотреть на жизнь, да и совершенно не обязательно. А как же наслаждение каждым моментом?

— Такого тоже нет. Есть только тупое выживание. И попутчики на пути. А так ничего того, чему тебя учили в школе, не существует. Ничего, кроме банального выживания.

— Очень интересно, — говорю я за неимением более определенного ответа. Если быть до конца честной, то я понимаю, о чем он говорит. В то же время, мне его жалко. Видно, что человек страдал, и что такой подход к существованию даётся ему легче, чем вера в друзей или…

— Любовь? А как же любовь?

— А любви тоже нет. Есть только зависимость и удобство. Пока я удобен и приношу комфорт в вашу жизнь, вы меня принимаете и обласкиваете. А как только возникают трудности и проблемы — все, прощай и больше не звони. Никто не хочет разбираться с чужими проблемами. Я же говорю — просто закон выживания.

Да, мне его жалко. Я догадываюсь, что были в его судьбе и предательства, и болезненные расставания. Мне хочется его поддержать.

— Не разочаровывайся в жизни. Все не так сумрачно в момент рассвета. Даже самые тяжёлые времена тоже проходят.

Но он меня не слышит. Раненое сердце покрылось защитной корочкой, и ему гораздо легче жить, ожидая от жизни только самое плохое, а потому не разочаровываясь. Ну, что же, он не в самой плохой компании. Сенека и другие стоики учили не привязываться к благам цивилизации, ибо потеряв их, сможешь все перенести с философской полуулыбкой. Но стоики все же искали, задавались вопросами, открывали новые миры и верили в необходимость человеческого общения и участия. Мой «русский» кавалер настолько ушёл в режим недоверия, что не рассмотрел своей удачи, повстречав на своём пути меня. Мы больше никогда не встречались. Надеюсь его мама, наконец, выучила английский. Хотя зачем он ей тут, в Америке?!

Samuel Barber, Adagio for strings

***

Господи дай мне сил

Все пережить радостно,

Никого не просить, не винить,

Насильно не свататься.

Свою полосу боронить.

Господи, дай мне сил

Веру нести благостно,

На земле по-людски любить,

А на небе по-ангельски.

Путь мой крутой скитальческий

Через века сохранить.

Господи, дай мне принять

Чёрной земли, как хлеба,

С белым вином луны-

Причастие.

Тихой душой обнять

Каждую черточку неба.

Роду людскому одни-

Несчастия.

Господи, дай мне рай,

Не земной, не облачный-

А прощение.

Через чужой край,

Не рябино — яблочный,

Очищение.

***

Я вхожу в нашу старую комнатку, где мы с Мэй делили первые годы нашего американского мытарства, и застаю мою соседку в слезах. Обняв подушку, она лежит на казённой кровати, и её худенькое тельце вздрагивает в такт всхлипываниям.

— Мэй, что случилось?

— Ничего, Оксан, ничего. Это я так, ты заходи.

В тот день она мне так ничего не сказала. Позже я узнала от Романа, что он переводится учиться в другой университет.

— Оксана, там удивительная научно-исследовательская программа помимо музыки… Ты же знаешь, что мне это всегда было интересно.

Я хочу спросить, что же будет с Мэй, но вместо этого слезы предательски текут по щекам. Почему самые лучшие люди обязательно должны уезжать?

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ИЛИ КАК Я ИЗУЧАЛА ИНДИЮ

Мой индийский поклонник приехал в Америку восемь лет назад.

— Я работаю в фирме доставки товаров. Но чем я действительно хотел бы заниматься, так это смешить людей. Три года назад я начал заниматься в клубе импровизаций, и вот уже год мы с моей командой каждые выходные выходим на сцену и шутим. Без какого-либо заранее написанного сценария!

Я слышала о таком раньше. Ведь к нам в Россию импровизация пришла из Америки. Ее музыкальное рождение — джаз — не что иное, как импровизация в первозданном виде.

Что американцы любят больше всего на свете, так это поесть и посмеяться. А потому здесь и возник новый жанр — стэнд ап комеди.

— Improv — это когда ты выходишь на сцену и начинаешь шутить со зрителями? — уточняю я.

— Ну не совсем. Обычно тебе дают определённую тему, и ты, вместе со своей командой, начинаешь разыгрывать сценку. Мы репетируем по нескольку раз в неделю. На сцене идёт настоящая импровизация. Но ты, конечно, понимаешь, как профессиональный человек, что у нас есть свои наработки и приготовленные заранее шутки, которые работают в любой ситуации.

— Как здорово! И это то, что делает тебя счастливым?

— Когда я был ребёнком, в Индии не было такого богатства, которое ты и я видим здесь в Америке. Комедия всегда была моим спасением от окружающей нищеты. Она позволяла мне ускользнуть в другой мир, а после возвращения, примиряла меня с окружающей действительностью. Я знал, что, когда мне это будет необходимо, у меня есть мир улыбок, который меня всегда ждёт.

Мне нравится мой комедиант. Он, конечно, не красавец, но мне кажется, что его непростое детство сделали его добрым и отзывчивым. Мы с ним встречаемся достаточно долго. Меня не смущает ни его сильный акцент, ни желание постоянно пародировать местных русских.

— Я — Тимофей! — любит шутить он, — Попробуй моё уникальное изобретение Вода-Водка. По вкусу гадость, а эффекта никакого!

Когда мы начинаем целоваться, его губы словно облизывают моё лицо. Эта страстность кажется мне излишней. Я прислушиваюсь к себе и понимаю, что, возможно, совершила ошибку, что все-таки мы слишком разные. Возможно ли в отношениях сделать шаг назад?

Дело в том, что в Америке существует очень чёткое представление о процессе свиданий. Поцеловаться на прощание желательно уже на первом свидании. Ну, на втором уж точно. Считается, что остаться на ночь надо уже после третьего свидания. Так что сами понимаете, я со своими ожиданиями изначальной дружбы воспринимаюсь инопланетянкой. Буквально. Мой первый бойфренд подарил мне миленькую футболочку с надписью «Это мой костюм землянина, а так я с другой планеты». Но об этом позже.

Конечно, в Америке много интересного. При всех этих быстрых связях, необыкновенной любви к еде (причём к еде самой неполезной), и абсолютным отсутствием стиля — у американцев удивительное общество. Здесь практически нет коррупции, по крайней мере той, с которой сталкиваешься каждый день в менее развитых странах. Работают институты судебной и исполнительной власти, налоги платятся регулярно и в больших размерах. Причём они действительно идут на обустройство дорог, обеспечение малоимущих, помощь многодетным или одиноким мамам. Америка очень политичная. Каждый считает своим долгом знать и понимать, что происходит в государстве, и верит, что его голос будет услышан и принят во внимание. Согласитесь, что это примета сильного и вдохновенного самосознания. Они также свято верят в ту самую американскую мечту, о которой говорит весь мир. И не просто верят, а претворяют эту мечту в реальность. Здесь действительно можно сделать себе имя и состояние практически с нуля. А как же иначе миллионы иммигрантов каждый год обустраивают здесь свой быт? Это действительно вдохновляет на действия. Конечно, многие остаются простыми чернорабочими, но все равно предпочитают Америку родной Колумбии или Кубе. Здесь всё зависит только от тебя и твоей работоспособности. Конечно, чтобы заработать миллионы нужны и удача, и пронырливость, и умение заводить связи. Но если очень постараться, то это вполне возможно. Даже мне (музыканту, а не бизнесмену), приехавшей сюда всего лишь учиться, удается себя содержать и, по желанию, путешествовать в любую точку мира.

Bebe Rexha & Florida Georgia Line, Meant to be

Но кажется, пора сказать пару слов и о еде. Какая, по вашему мнению, у американцев самая любимая еда? Правильно, пицца! Они готовы её есть и в 5 утра, и в 11 ночи, а столько различных видов пиццы я не видела даже в Италии. Взять хотя бы пиццу на основе питы, нутеллы и банана… Слюнки текут. Здесь такое обилие и разнообразие еды, что это, несомненно, из блага превратилось в настоящее проклятие, и теперь создает нам, простым смертным, всевозможные проблемы. А вот сладости тут не ахти. Слишком сладко, и всё тут! Тех полутонов вкуса и текстуры, которые можно найти в шоколадно-ореховом пралине в питерской «Сладкоежке» или бабушкином Наполеоне тут днём с огнём не найдешь. Помню, как в первые дни я искала в Америке йогурт. Нашла в магазине похожую баночку, купила. Хранить было негде — холодильника у нас с Мэй не наблюдалось. Ну, думаю, ничего — пол литра йогурта по моим домашним меркам я должна была умять за один вечер. Глотнула и… Выплюнула! С такой приторно-сладкой смесью не может соревноваться даже сухой молочный порошок, который я ночами воровала у дедушки на даче. Мне пришлось отдать йогурт своим новым соседям по кампусу. Они проглотили, не поморщились. Вот что значит привычка!

Пожив здесь несколько лет, я тоже перестала замечать приторность здешних десертов. Каждый раз, возвращаясь домой в Петербург, я с огромным удовольствием ем здоровую и с детства любимую пищу. И, конечно, теряю вес — так что жду не дождусь следующей поездки. Всегда хочется быть худее… Ну, а куда ж без комплексов!

***

— Оксана, я приехал за час до начало торжества, но мне сказали, что свободный стол появится только часа через три. Представляешь? Я очень расстроен. Что за вечер такой!

Итан и вправду выглядит расстроенным. У меня обрывается сердце. Мы сидим в ресторане, окруженные друзьями. Сегодня день рождения Итана, и это не моя вина, что его день рождения выпал на Новый год. Достать столик в этот день практически невозможно, а ещё и на пятнадцать человек! Я обзвонила все рестораны, несколько раз перенесла место празднования, но мы все равно были посажены за разные столы. Что я могла поделать? Мне пришлось в этот день учительствовать, да ещё мой последний студент не пришел. Так что я, усталая и расстроенная, приехала на торжество чуть позже именинника. Итан уже был горяч, как раскаленная сковородка, и встретил меня с обвинениями.

Пару лет назад ему поставили диагноз «биполярное расстройство». Вот он наимилейший человек, которого вы когда-либо встречали. Вдруг, совершенно без причины, его настроение мрачнеет, и все вокруг начинают его раздражать. Это достаточно серьезное психологическое расстройство, а тяжелее всех приходится близким людям. То есть мне.

— Все очень рады быть здесь с тобой, — говорю я Итану, пытаясь удержать дрожь в голосе. — Я уверена, что все отнеслись к ожиданию с пониманием. Я сделала все, что могла, пытаясь забронировать нам столик. Пойду позвоню твоим филиппинским девчонкам, похоже они не могут нас найти.

Использую этот предлог, чтобы выйти из-за стола. Я расстроена, и не могу больше притворно улыбаться. Это самое важное искусство в Америке — улыбаться несмотря ни на что. Я овладела им почти в совершенстве… Почти, потому что сейчас не могу. Подружки Итана и правда задерживаются. Встречаю их у входа.

— Как вы доехали, красавицы? — спрашиваю их. Джана и Николь приехали из Филиппин пару лет назад. Тоже учиться. Они обе молодые, многообещающие пианистки.

— Николь, быстренько, пока никто не слышит, расскажи как там дела с твоим молодым человеком? — спрашиваю я.

Она познакомилась с чернокожим американским мальчиком два года назад. Я точно знаю эту дату, потому что буквально на днях он забыл поздравить её с годовщиной. Конечно, мы все считаем, что она заслуживает гораздо большего. Но ведь это не наше дело.

Я продолжаю поддерживать своих друзей — даже если знаю, что, возможно, они совершают ошибку. Дело в том, что ключевое слово «возможно». А значит, возможно, что они поступают правильно! Ничто в мире не имеет одного правильного ответа, и ни одна дорога не ведёт в рай. Потому ли, что этих дорог много, или потому, что рая не существует — это дело вкуса. Да-да, дело вкуса.

— Мы помирились. Он пришел на мой концерт. Правда, должен был уйти сразу после концерта…

— Даже не остался тебя поздравить?

— Нет, но я не переживаю… Я же говорю, он пришел на мой концерт. Ты не представляешь, как он занят.

Николь пытается расстаться с ним уже полгода. Они видятся, дай бог, раз в месяц, потому что у него никогда нет на неё времени. Вот и с годовщиной он ее не только не поздравил, но и упрекнул, когда она спросила, видел ли он её поздравление. Тогда Николь сказала, что с неё хватит и что в этот раз она расстается с ним по-настоящему. Благими намерениями…

— Николь, тебе, конечно, виднее. Я просто хочу, чтобы ты была счастлива — ты такая замечательная девочка, и достойна самого лучшего.

Сказать по правде, я её понимаю. Я выросла на поговорке «лучше синица в руках, чем журавль в небе.» Интересно, говорят ли здесь, в Америке, что-то подобное?

В моменты счастья — когда всё хорошо, и долгожданное «прости» наконец было сказано — нам всем хочется забыть прошлые обиды и размолвки. Ведь сейчас всё хорошо, так зачем же раскачивать лодку и припоминать прошлое? Эх, если бы знать, в какой момент чаша весов переполнится и пора уходить. Не завтра, и не после извинений. Сейчас.

Мы втроем возвращаемся к праздничному столу. Я сажусь подальше от Итана, как бы уступая заветное место вновь прибывшим. Когда он в состоянии раздражения, поверьте — это самый правильных ход. Я сажусь рядом со своей близкой подругой Шэри.

— Ну как ты, моя красавица, — хорошо проводишь время? Откуда у тебя такое красивое платье?

Платье у Шэри и правда роскошное. Мой подарок. Она улыбается и говорит типичную американскую фразу, которая звучит примерно как «это лучшее время моей жизни» — «I’m having the best time of my life». Вот что мне нравится в американцах, так это их умение получать от жизни удовольствие. Или, по крайней мере, притворяться, что это самая лучшая вечеринка, самое красивое платье, самая лучшая компания и так далее. Враньё, конечно, но думаю, в какой-то мере работает — на подсознательном уровне.

С Шэри мы сблизились в последние четыре года. Тогда у неё умер муж, за которым она ухаживала на протяжении многих лет, и она осталась одна. Нет, конечно, у неё были друзья и даже приемные дети, но ведь все же занятые люди. А особенно, в Америке — они тут любят работать, или, вернее, зарабатывать. Так и получилось, что мы с ней сошлись на теме одиночества. Она — прихожанка церкви христианской науки, которая не верит в медицину, а потому они не ходят к докторам и не принимают таблетки.

— Как ты себя чувствуешь, дорогая? — спрашиваю я. Шэри необычайно сдала за прошедший год. Она уже не помнила ни дат, ни наших совместных планов. Даже не могла водить машину, что для Флориды первоначальное дело.

— Когда ты рядом — отлично!

Мне тяжело смотреть, как Шэри теряет себя в круговороте жизни. Тяжело осознавать, что дорогая подруга скоро забудет и твое имя, и имя собственной мамы.

— Ты продолжаешь принимать таблетки, прописанные кардиологом?

— Ты же знаешь, что мне это очень тяжело, Оксан. С тех пор, как я перестала принимать таблетки, мне стало гораздо легче. Я верю, что наше сознание преодолеет все несовершенства тела и окружающего мира. Я исцеляю себя не только своими мыслями, но и мыслями нашего творца.

Я глажу её руку. Ну что я могу поделать, если это её правда. Мне кажется, что вера принесёт ей больше пользы, чем таблетки, которые она считает бесполезной тратой времени. Я здесь, чтобы поддержать мою подругу. Я просто хочу, чтобы она была счастлива.

— Как твои дети?

— Хорошо, но ты знаешь, как Келли занята на работе. Это не просто — руководить целым отделом госпиталя. А Дженни большой начальник у Амазона — она все время путешествует. Как она успевает растить двух маленьких детей — я просто не представляю!

В Америке дети уходят из дома и начинают жить самостоятельно очень рано. Как только они поступают в колледж — где-то в 17 лет — они начинают жить в общежитии и возвращаются домой только на рождественские каникулы. А потому все эти фильмы о том, как семья вместе собирается только раз в год на рождество — абсолютная правда. Ну нет у них традиции жить под одной крышей. Думаю, это и минус, и плюс. Дети и родители самостоятельные единицы, и чувства семейственности и родства, в нашем понимании, у них нет. Родители дают воспитание и, на начальном этапе, крышу над головой, а дети уже сами находят своё место под солнцем, ни перед кем не чувствуя себя обязанными. Но и не очень-то получая поддержку в тяжелые моменты жизни. Каждый сам за себя. Большой плюс в том, что ссор из-за маленькой жилплощади тоже не возникает.

— Шэри, я знаю, что нам с тобой нужно сделать. Поехали в Дисней Лэнд на денёк! Переночуем в отеле, а на следующий день домой. Что скажешь? — даже говоря это, я сомневаюсь в осуществимости моей мечты. Шэри уже довольно плохо ходит, и я не знаю, смогу ли одна водить ее по гигантскому парку. Конечно, Шэри безумно рада идее, и ее глаза загораются новой мечтой. Пускай мечтает! И я с ней заодно. Кажется все, что у нас есть в жизни — это возможность мечтать. Но ведь и это не так мало?!

— Дай знать, когда поедем!

— Скоро, красавица! И откуда же у тебя такое красивое платье?

***

— Оксана, сядь со мной рядом пожалуйста, а то я тебя совсем не вижу.

Это уже говорит моя другая подруга. Сегодня просто вечер портретов одиночества американского общества. Надежде Павловне около семидесяти лет, и она во Флориде живет совершенно одна.

— Чуть попозже, Надежда. Мы с Шэри взяли одно блюдо на двоих.

Это правда. Во первых, как всегда, я не могу себе позволить потратиться на дорогое блюдо. А во вторых, сегодня мне совершенно не хочется сидеть рядом с Надеждой. Кстати, в Америке принято всех называть просто по имени, так что мне всегда ужасно неудобно перед нашими старшими соотечественниками.

Мы когда с ней встретились, то подружились сразу, потому что обе оказались родом из Петербурга. Но потом желание Надежды Павловны меня оберегать стало мало-помалу меня душить. Я не могла проводить с ней столько времени, сколько ей хотелось, а потому у нас были постоянные конфликты из-за того, что она «мало меня видит». Но друзья есть друзья, и я продолжала поддерживать с ней отношения. Было ли это ошибкой? Иногда мюне хочется быть независимой и выбирать друзей себе по вкусу, но на практике часто оказывается, что мы проводим время с теми, кто хочет проводить его с нами. Как назло, обычно это оказываются не самые лёгкие люди.

У Надежды очень непростая история. Её любимый сын погиб в авиакатастрофе. С тех пор она растила осиротевшую внучку, вышла в Америке замуж, и уже похоронила и мужа. Вот жизнь, полная потерь, но и вдохновения. Надежда Павловна начала рисовать, и это помогало ей продолжать дышать, продолжать жить. Ну и конечно, главным стимулом в жизни стала её красавица-внучка. Я смотрю на мою подругу, и после многочисленных взглядов, полных немого упрека, пересаживаюсь к ней.

— Оксаночка, ну когда же ты ко мне зайдёшь? Когда мы будем гулять? Это же тебе надо.

Вот так с ней всегда. И я опять начинаю оправдываться.

Так интересно наблюдать, насколько наш менталитет отличается от американского. Надежда Павловна — настоящий питерский интеллигент, а потому не любит случайных знакомств.

— Ну что, кому тут надо сказать привет? Я никого не знаю.

— Главное, вы знаете Итана и меня. Как вам вчерашний спектакль?

— Ой, ты знаешь, очень примитивно… Посмеяться разок, а так… Тебе бы не понравилось.

В этом вся Надежда. Американское ей кажется примитивным, а все русское она боготворит. Когда-то я её спросила, почему же она не вернётся в Петербург. Сейчас в Америке её уже ничто не держало.

— Ты знаешь, а ведь меня теперь и в Питере ничто не держит. Всё-таки быстро привыкаешь к благам цивилизации.

— Я думаю, мне бы очень понравился спектакль. Я же скучаю по театру. На безрыбье, как говорится…

Я устала со всеми постоянно соглашаться, и мне приятно в кой-то веке сказать то, о чем я думаю. Хоть я и петербурженка (и безумно этим горжусь), но это не значит, что я должна относиться к другим культурам свысока. Совсем наоборот. Быть культурным человеком значит быть терпимым и толерантным. Ах, это слово! Помню, ещё в мои питерские годы, у мамы на работе была директива «все посвящать толерантности». Тогда мне это казалось совершенно очевидным и естественным. Где же те годы! Думаю, сейчас это понятие кажется почти что чужеродным.

— Музыки совершенно не было, — как ни в чем не бывало продолжала Надежда. — Юмор был очень примитивным.

— А моей соседке Джоан очень понравилось!

— Ну, она же американка, — подытожила моя собеседница, будто этим все сказано. Этим и правда многое сказано. Слишком многое для такого короткого слова.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ИЛИ НАКОНЕЦ-ТО

Мой первый настоящий бойфренд Дейв был американцем. Правда, родители его приехали из Китая, а он, его брат и сестра родились уже в Калифорнии. Когда мы встретились впервые, он только что прилетел с интервью в Чикаго.

— Я по профессии юрист. Хотел быть партнёром в одной компании здесь во Флориде, но они меня обошли, и я уволился. Теперь ищу возможности вернуться в Чикаго. Я там провёл последние двенадцать лет, и мне там очень комфортно.

Пока я размышляю, нужны ли мне отношения с парнем из Чикаго он заказывает утку, запеченную в трюфелях, или что-то в этом роде. Как помнится из классики, все шикарное почему-то обязательно должно быть запечено в трюфелях. А я беру самый дешевый суп. Хотя для ресторана, который Дэйв выбрал для свидания, такого понятия как «дешёвый» не существует. Я никогда не считала себя материальным человеком, совсем даже наоборот, но я действительно впечатлена роскошью и апломбом этого места. А суп — прямо-таки амброзия!

— Я не был в серьезных отношениях уже слишком давно… Дай посчитать… Да, пожалуй, уже больше десяти лет.

А еще знаешь, иногда я вижу окружающий мир как будто в разноцветных волнах. Это энергии, которые наполняют все вокруг… — продолжает Дейв. — Только ты не думай, что я сумасшедший. Просто мир гораздо разнообразнее, чем кажется на первый взгляд.

Дейв меня интригует. Мне нравится его безупречное чувство стиля. Я говорю, что сиреневый — мой любимый цвет — точь-в-точь как его рубашка. Он производит впечатление умного и глубокого человека. Я радуюсь нашей встрече, и пытаюсь произвести на него впечатление. Он много говорит о работе. Я спрашиваю его, счастлив ли он, и в чем смысл жизни. Он смотрит на меня удивленно.

— Давно мне не задавали серьезных вопросов. Дай подумать… Нет, не могу сказать, что я счастлив. А целью своей считаю возможность заработать много денег.

Ну вот, приехали. Ещё один американский капиталист.

— Но деньги мне нужны не для себя. Я хочу открыть благотворительный фонд, который будет спонсировать идеи, не нашедшие отклика в других организациях. Те идеи, которые, возможно, не приносят дохода, но благодаря которым человечество развивается и совершенствуется.

Ладно, это уже лучше — думаю я. Немножко идеалистично, но мне не до критики. Я боюсь себе признаться в том, что он действительно произвёл на меня впечатление своими утопическими идеями, определенной загадочностью и, конечно, своими дворянскими замашками. Всё-таки, к своему стыду, я оказалась обычной Золушкой в ожидании принца.

При прощании, я целую свою ладонь и прикладываю к его щеке. Я совершенно не знаю, откуда во мне родилось это движение. Он долго и пронзительно смотрит на меня. Моя машина подана, и я чувствую жгучий стыд за то, что не даю портье на чай. Я же говорила, бедность так легко не выводится.

Мне хотелось написать ему в тот же вечер. Но если вы не знаете американских правил свидания, то я вам открою страшную тайну: писать в тот же вечер нельзя ни в коем случае. Я не хотела его нечаянно спугнуть, а потому держалась аж до следующего вечера. У меня должен был быть концерт, и он об этом знал. Даже спросил, где можно купить билет. Но я в таких вопросах строгая — если пока ещё не знаю человека, то на свои концерты не зову. Представлять каждого своего поклонника Итану я считала лишним.

«Выхожу на сцену через минуту — пожелай мне удачи!». Я критическим оцениваю свою эсэмэску. Лучше бы, конечно, чтобы он сделал первый шаг, но больше ждать не могу. Нажимаю «отправить».

Буквально через секунду приходит ответ. Мое сердце учащенно бьется. «Я хотел тебе написать весь день, но боялся отвлекать перед концертом. Удачи!»

Ну вот, теперь можно и на сцену. Любовь — дитя, дитя свободы!

***

Дэйв продолжал меня удивлять необычными свиданиями.

— Скажи-ка мне, ты танцуешь?

— Я обожаю танцевать! А ты?

— А я всегда хотел научиться танцевать вальс.

— Что-что?

— Вальс. Знаешь такой танец? Почему ты так удивлена?

— Просто я всегда хотела научиться танцевать вальс.

И вот я уже посылаю ему видео с соревнований по парным танцам.

— Это я в прошлом году, — подначиваю я его. — Но мы с тобой будем смотреться гораздо лучше!

— Я никогда не знаю, шутишь ты или нет! С твоими голосом и скрипкой, книгой стихов, званием Мисс Санкт-Петербург я не уверен, что ты не чемпион по бальным танцам!

— Ну, Мисс Санкт-Петербург было давно и неправда!

Вообще-то, это был конкурс талантов, и назывался он «Петербургская Жемчужина». Никогда не забуду годовую подготовку к многочисленным турам этого конкурса, занятия танцами с лучшими хореографами Петербурга, то, как мы сами шили костюмы и сочиняли стихи, занимались вокалом и учили историю Петербурга. Это одно из самых счастливых воспоминаний моей жизни! Ну, и, конечно, факт победы тоже оставил свой отпечаток. Я благодарна судьбе за то, что это было в моей жизни. А еще благодарна, что я смогла взять только светлые воспоминания в копилку памяти. Хотя было все — и предсказания проигрыша, и одиночество после победы. Только одна конкурсантка поздравила меня по завершении конкурса. Быть победителем нелегко. Остаться открытым и ранимым человеком ещё сложнее. Сейчас, когда Итан представляет меня как Мисс Санкт-Петербург, я вспоминаю только радость от подготовки и достижения творческой цели. Так и должно быть, а иначе — зачем все это было?

***

На уроке танцев я чувствую себя неловко. Я не привыкла к физическому контакту с мужчинами, да ещё и платье одела без бретелек. Все время кажется, что оно вот-вот упадёт.

— Не хотите ли купить абонемент на месяц? — это наш тренер пытается удостовериться, что мы вернёмся. Но Дэйв уклоняется от ответа.

— Я не знаю, как долго пробуду во Флориде. И я не хочу, чтобы ты ходила на танцы с кем-то другим!

После урока мы идём пить чай. Прямо рядышком оказывается замечательная маленькая чайная комната, и мы проводим за разговорами четыре часа.

— Ты первый человек, с которым мне не хочется прощаться. Обычно я первая говорю, что мне пора.

— Мне приятно это слышать. Я тоже отлично провел время.

Перед прощанием Дэйв спрашивает, можно ли меня поцеловать. Я говорю, что ещё рано. Он смотрит на меня с непониманием.

— Я тебе нравлюсь? — спрашивает он.

— Нравишься, но меня воспитывали в другой культуре. Я хочу быть уверена в своем партнёре, поэтому я никуда не тороплюсь. Я бы хотела для начала побыть друзьями.

Мне ужасно неудобно все это ему объяснять. Неужели он не видит, что я за человек? Неужели мне ни с кем не удастся построить серьезных отношений?

Я вижу, что Дэйв расстроен. Но он пытается это скрыть.

— До свидания, красавица! Теперь я точно должен прийти на твой концерт.

— Я играю через пару дней в синагоге. Приходи, если не боишься. И не забудь кипу!

***

Я никогда не гадала на пальцах,

Сейчас не буду.

Среди станцованных мною вальсов

Один как чудо.

Мне не хотелось хрустальных туфель,

Жаркий экватор,

Мы не любили с тобою трюфель-

Любили театр.

Мы не трещали о ресторанах,

Не жили сытно.

Ах, до чего же бывает за нас

Бывает обидно.

Среди раскрашенных мною жизней,

Твоя повсюду.

Скромной ромашкой в саду из роз-

Одна, как чудо

Светлым восходом в глухой ночи,

Когда забуду,

Твоё лицо угольком свечи

Горит, как чудо.

***

Ну вот, я сдуру пригласила его на концерт. Теперь он встретит Итана, и как я ему объясню, кто это такой?

Я сижу в гостях у Надежды Павловны с чашкой вкуснейшего шоколадного чая.

— Кстати, откуда у вас такой волшебный чай?

— А я и не знаю — Сашенька откуда-то привезла. Да не переживай ты так. Главное — ты с ним после службы хочешь пойти куда-то?

— Нет, я обычно очень устаю после концертов. Думаю, я поеду сразу домой.

— Тогда вообще никаких проблем. Хочешь, я тоже приду, посмотрю на твоего Дэйва?

Вот так всегда. Надежда обязательно сама себя пригласит везде и всюду.

— Ну если вам удобно…

— Договорились! Тогда до пятницы…

Танго из кинофильма «Запах Женщины»

В пятницу я не могу дышать от волнения. Первый раз в жизни Итан встретит моего ухажёра. Конечно, мы с ним не пара, но я знаю, как он ревностно относится ко мне и моим друзьям мужского пола. Пока я анализирую, что же я затеяла и как буду из этого всего выпутываться, зал постепенно набивается битком. Дэйва все нет. Ну и ладно, не очень-то и хотелось. Зато Итана не понадобится нервировать.

От расстройства, я играю, как никогда. Не думаю ни о руках, ни о солистах-певцах, которых я однозначно перекрываю. Это мой миг, мой плач по не сложившейся любови. Я триумфально смотрю в зал. И прямо на меня из темноты смотрят два пронзительных глаза. Он пришел. Он слышал моё лучшее вступление.

***

Мне бы скрипку поднять,

И сыграть, как прежде,

Да не велено.

Поворачивай вспять,

Извозчик-невежда,

Жестко стелено.

Мне бы выпить воды,

Из колодца лесного,

Моих прадедов.

Только той борозды,

Молодца крепостного-

Уж не найдено.

До чего же ты, Русь,

Холодна и сурова,

К полюбовникам.

Даже если влюблюсь,

Неизменно готова-

Быть раскольником.

***

После, мы, конечно, идём в кафе. Как я могу сказать ему нет? Я ломаю все свои привычки, потому что просто хочу быть с ним.

— Итан замечательный пианист. Как давно вы друг друга знаете?

Ага, почувствовал, что Итан не случайный человек в моей жизни.

— Уже восемь лет. Как тебе синагога?

Я стараюсь поменьше говорить об Итане. Для чего? Если нам с Дэйвом суждено быть вместе, то рано или поздно они друг друга узнают получше. А пока нам есть о чем поговорить и без Итана.

— Ты говорил, что видишь мир в цветовых волнах. Можешь рассказать об этом побольше?

— Я всегда увлекался медитацией. Однажды, я встретил человека, который рассказал мне про мир внутри той реальности, которую мы видим нашим обычным зрением. Мир волн, исходящих из наших рук, мир энергий, передаваемых от предмета к предмету. Со временем я научился видеть этот мир.

— Так ты целитель?

— Нет, этого я не говорил. Я научился видеть энергетические волны, но не управлять ими. Они могут быть как целительными, так и разрушительными. Я не имею ни малейшего представления, как их различать. Но если ты мне дашь свою руку, то я могу постараться сделать так, чтобы ты почувствовала эту энергию.

Что это — уловка для того, чтобы прикоснуться к моей руке, или он действительно верит в существование энергий? И не просто верит, а обладает необъяснимым даром их видеть?

Я даю ему руку. Он к ней не прикасается, а как бы поглаживает воздух вокруг. Дэйв закрывает глаза, и я, волей не волей, подчиняюсь непреодолимому желанию сделать то же самое и довериться случаю. Мы сидим в тишине, словно ожидая чуда.

— Я чувствую, Дэйв. Я чувствую.

Arvo Part, Fratres

Сложно выразить словами моменты торжества энергии над материей. Моменты духовного эксперимента, веры в безграничные возможности вселенной. Жизнь была бы пуста и скучна, если бы каждое явление можно было объяснить законами логики и физики. Так хочется верить в силы выше человеческого разума и понимания, в возможности, превышающие нормы и ограничения человеческого тела. В этот вечер мне хотелось верить, ибо каждому воздастся по вере его.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

В КОТОРОЙ Я УЗНАЮ ЕГО ИСТОРИЮ

— Ты знаешь, он мне конечно понравился, но я бы хотела для тебя другого…

Моя соседка, как всегда, не скрывает своего мнения.

— Представь себе кого-нибудь, ну вот хотя бы такого — высокий, широкоплечий…

— …несуществующий!

— Почему, где-нибудь да существующий, надо только немного подождать…

— Надежда Павловна, я ждала 29 лет! Вам не кажется, что этого достаточно?

— Оксаночка, ну он проигрывает тебе по стати…

Приехали. Я так устала убеждать людей, что внешность — это не главное.

— Я рада, что вы встретили Дэйва. Спасибо за вашу поддержку.

Надежда Павловна заметно смягчается и говорит:

— Нет, ну мне он все равно очень понравился…

В следующий раз, когда мы встречаемся, я чувствую, что Дэйв напряжен. Он смотрит на меня своим пронзительным взглядом, и я чувствую, что нас ожидает «серьезный разговор».

— Оксана, ты говоришь, что я тебе нравлюсь…

— Да, нравишься.

— Но вместе с тем, ведёшь ты себя отчужденно. Мне надо понять, что со всем этим делать… Видишь ли, я скорее всего уезжаю в Чикаго. Мое интервью прошло с большим успехом, и, возможно, мне придётся какое-то время летать между двумя штатами. Мне нужно знать, как ты к этому относишься, хочешь ли ты отношений… Мне нужно знать.

— Хочу, но и торопиться я не хочу… Прости меня, если я не готова дать тебе ответ прямо сейчас. Только время покажет, что да как… Дай мне, пожалуйста, немножко времени.

— Я не могу. Мне нужно знать сейчас. От этого так много зависит… Для меня сейчас так много решается: моя работа, то, где я живу, встреча с тобой.

— Извини, но я не могу тебе сказать больше того, что уже сказано…

Мы едем в машине в полной тишине. Похоже, что на этом всё. Ему нужно знать сейчас, и что же делать, если даже 28 лет ожидания для меня не срок…

— Оксана, я буду с тобой откровенен. Я чувствую, что мы с тобой связаны судьбой больше, чем нам известно на данный момент. Я верю в знаки. Помнишь, ты меня спросила про мой любимый цвет? Я тебе не ответил, потому что когда я вижу потоки вселенной… я вижу их в сиреневом цвете.

Я украдкой смотрю на него. Он сосредоточен на дороге, но в то же время я чувствую, что это не просто слова, и что он долго взвешивал и обдумывал каждую фразу.

— Я хочу, чтобы мы хотя бы попробовали, хотя бы дали судьбе шанс. Я чувствую, что мы не просто так встретились. Оксана, я тебя прошу…

Он тормозит, и мы целуемся на обочине дороги, не замечая проезжающих машин. Я смеюсь, потому что мой первый поцелуй совсем не как в кино. Он робок и не уверен, а я хохочу от смущения и необычности ощущений. Он тоже смеется.

— Это здорово, что наш первый поцелуй получился именно таким. Уж точно незабываемым. Давай будем дальше практиковаться и совершенствовать процесс…

Второй поцелуй получился гораздо более убедительный.

— Так что — мы пара?

— Да.

Я отвечаю наперекор всем своим сомнениям. Двадцать восемь лет сомнений. Думаю, можно, наконец, и попробовать. Он провожает меня до двери и уже целует смело, обняв за талию, и запрокинув голову.

— Спокойной ночи, girlfriend.

— Спокойной ночи, boyfriend.

***

— Что ты думаешь об этой картине?

Мы идём по местному художественному музею, и я полушутя-полувсерьёз веду экскурсию по моим любимым экспонатам. Сказать по правде, мне совершенно не хочется их так называть. Картины для меня — это не какие-то устаревшие, покрытые пылью времён реликвии, а дорогие друзья, общества которых я ищу и в ком нахожу утешение. Язык красок — это особый язык, на котором можно научиться говорить, стоит лишь потратить немного усилий и проявить прилежание. В музей я иду как на свидание. Помимо того, что у нас действительно свидание в музее, я с нетерпением жду встречи с моими другими «любовями» — портретом двух невинных сестер итальянца Massimo Campigli и абстрактным пейзажем с красной, будто окровавленной, луной современного художника Adolph Gottlieb. Мне очень важно, чтобы и Дэйв ощутил всю значимость этой встречи. Я хочу, чтобы он одобрил моих «друзей».

— Ты знаешь, я не большой знаток искусства.

— Я тоже! Наверно, я пытаюсь спросить, что эта картина заставляет тебя чувствовать? Нежность? Теплоту?

— Удивление?

— Удивление — это здорово! Ты удивлен миру, который тебе открывается, когда ты смотришь на него глазами девочек с портрета?

— Я удивлён твоей страстью к живописи! — смеётся он.

Я вижу, что мои расспросы ставят его в тупик. Кажется, он ещё не готов делиться полутонами чувств, сформировавшихся от созерцания моих любимых полотен. Но я знаю, что он не безразличен — мое дело сделано!

— Дай мне прийти в себя! Я хочу понять свои чувства, я не такой знаток живописи, как ты…

— В том-то и дело, что я совсем не знаток! Ни капельки! Я просто люблю говорить с моими любимыми картинами, вот и все…

— Факт того, что у тебя есть любимые картины уже делает тебя… знатоком! Ты знаток этих картин!

Я смеюсь. Я вижу, что мои «друзья» все же произвели на него благоприятное впечатление. Он растерян и смущен, но явно впечатлен встречей.

Мы долго гуляем по парку, говорим о моей семье. Отец только что прислал мне письмо, где говорил о самой большой ошибке своей жизни — о дне, когда он оставил нашу семью.

— И ещё представляешь, он написал, что не мог мириться с непониманием в семье и тем, что мамин племянник жил с нами. Знаешь, он был очень непростым ребенком. А еще представляешь, он признался, что ушёл от нас, зная, что мы остаёмся наедине с сильным и неспокойным парнем. Каково мне было расти в доме, где приходилось все время ходить на цыпочках? Знаешь, мама не могла по-настоящему с ним справиться… Как папа мог так спокойно в этом признаться? Должно быть, это мучило его на протяжении последних пятнадцати лет. Он не мог не понимать, что оставляет нас наедине с трудностями, с которыми он сам не хотел иметь дело. И в то же время, в глубине души, мне было все же приятно слышать, что он, по прошествии времени, считал это ошибкой… Жизнь непроста — в какой бы стране ты не жил, в какое бы время, и сколько раз не менял свою семью.

— Он хотел этим с тобой поделиться, Оксана. Это мучило его всю жизнь. Я знаю, это не оправдание, но готовность признать свои ошибки говорит о его мужестве…

— Они с моим двоюродным братом так и не нашли общий язык. Папа всегда ставил ему в вину вредные привычки. Ну почему он никак не мог простить его курение? Казалось бы, такая малость… А позже Даниил стал пить. Понимаешь, он необычайно талантливый человек, его будущее было отмечено ожиданием великих свершений. Даниил должен был стать никак не меньше, чем нобелевским лауреатом. Представляешь, жить с грузом такой ответственности. Особенно, когда отношения с его профессорами не складывались, а налаживать контакт с людьми было не просто. Будучи необычайно одарённым в научных областях, он все же бросил институт. А потом стал чемпионом республики по каратэ. Он достигал успеха в любой деятельности, но потом терял интерес и все бросал. Я чувствую, что папины стремления не было ему близки. Отец не мог скрыть своего разочарования. Даниил всю жизнь боролся со своим вымышленным двойником, и несоответствие реальности с вымыслом все больше и больше приводило его к мысли о бессмысленности борьбы и существования в целом.

— Я понимаю, как он себя чувствовал. Даже лучше, чем ты можешь себе представить, — говорит Дэйв, долго и печально на меня смотря. — Я знаю, каково это жить с клеймом «несостоявшегося» человека, а ведь Даниил даже не родной. Осознавать неосуществлённые надежды непереносимо, особенно если эти надежды даже не были твоими.

— Ты говоришь о своём отце?

— Ты же знаешь, что азиатская культура очень требовательна к своему народу, а особенно к детям. Моё образование было действительно строгим, и нередко отец учил меня уму-разуму…

Говоря это, Дэйв темнеет в лице. Я боюсь спросить, значит ли это, что его дома били.

— В любом случае, миллионером я не стал. С прежней работы уволился, а моё новое место не предполагает больших доходов. По крайней мере, по началу. Если все пойдёт хорошо — тогда да, но кто знает… Это всегда непредсказуемо.

— И как же ты справлялся с этим грузом родительских ожиданий?

— Когда-нибудь я тебе расскажу… — говорит он загадочно и целует меня в губы.

Я ничего не имею против такого ответа.

Иногда у Дэйва такой тоскливый и пронзительный взгляд, что я невольно думаю о его недосказанной тайнe. Что пережил этот обеспеченный тридцати семилетний американец, что у него глаза поглубже бескрайних северных русских озер?

— Я тебе когда-нибудь расскажу. Но только не сейчас, ещё слишком рано… С этими твоими музеями я что-то ужасно проголодался! Что будем есть?

— Ты только не смейся надо мной, но ты не против если мы пойдём есть… суп?

— Ха-ха, ах ты моя дорогая супница! Ты же его и взяла на нашем первом свидании!

— Ну, что поделать, если я люблю суп!

Сказать по правде, я просто научилась в ресторанах всегда заказывать супы. Во-первых, их удобно есть — не надо жевать, и можно легко поддерживать разговор. А во-вторых, это очень экономично — суп обычно самое дешевое блюдо. Ну и, в третьих, это просто полезно. Так вот, Дэйв никак не мог забыть, что я тогда заказала суп — так это его поразило.

— А что такого? Ты меня видишь первый раз в жизни: с какой стати я буду тебя разорять на дорогое блюдо? Я же о тебе думаю, дурачок.

Он неопределенно улыбается.

— Ты моя инопланетянка, ты это знаешь?

— Знаю. И тебе здорово повезло, что на моей планете мы любим целоваться.

***

— Ты опять виделась с этим твои парнем? Вы что, встречаетесь каждый день?

В голосе Итана звучит недовольство. Неужели ревнует?

— Мы ездили в мою церковь, где я играю по воскресеньям. Когда мы сможем провести время втроём?

— Я не знаю, моя дорогая, у меня невозможно много дел в последнее время…

Это правда. Когда Дэйв навещает меня дома, Итан уходит куда-то до поздней ночи. Когда не охота бывать дома, удивительным образом начинают воплощаться профессиональные амбиции.

— Наш университет предложим мне место профессора. Предлагают учить музыке актеров музыкального театра. Они там открывают новую программу…

— Итан, как здорово! Это же твоя мечта — преподавать в университете…

Я немного завидую. После выпуска кажется, что карьера Итана пошла в гору, а из-за моей руки, я не могу заниматься тем, что действительно люблю. Мне приходится учить избалованных или, наоборот, беспризорных детей, и мне трудно сказать, какие из них сложнее. Я говорю себе, что моё время придёт и что мне нужно набраться терпения.

— Ты любовь всей моей жизни, Барсик, — огорошивает меня Итан. — Я не могу тебя потерять…

— Ты никогда в жизни не говорил мне таких слов. Я и не знала, что оказывается, ты меня любишь… Все эти годы ты тайком, да и в открытую тоже, ходил на свидания, встречался с молодыми людьми… А сейчас, когда я в кой-то веки счастлива, ты мне говоришь, что я любовь твоей жизни… Итан, мои отношения с мужчинами никак не повлияют на мою любовь к тебе. Между нами ничего не изменится, я тебе обещаю.

Мы едем с Итаном в Нью-Йорк. У нас концерт, а заодно мы, как всегда, бронируем пару лишних дней в отеле, чтобы насладиться местными музеями и парками. Он необычайно внимателен ко мне, и я чувствую, что для него это тоже переломный момент. Ну что поделать, если нам для счастья друг друга оказалось недостаточно. Наверно, одного человека для счастья мало всегда. Как можно все свои мечты и ожиданиями вложить в одно единственное существо? Такой ответственности не выдержат ни ребёнок, ни друг, ни муж.

***

Дэйв часто говорит о том, как важно, чтобы пара была совместима в постели. Я чувствую неуверенность — а что если мы несовместимы? И как это может быть — любить человека, и вдруг физически не совпадать?

— Какой бред! — негодует Надежда. — Прекрасно все совпадают. Проблема современного общества в том, что все слишком много об этом говорят и думают. Как же люди раньше-то жили не тужили?

Думаю, она в чем-то права. И раньше у людей были проблемы во всех областях жизни, в интимной в том числе. Только почему-то, они не считались неразрешимыми. Все каким-то образом договаривались, находили компромисс. Главное, относиться ко всему философски.

В общем, к нашему первому разу я была морально готова. Двадцать восемь лет, как никак. Жаль, что ветреной меня уже не назовёшь.

В мой день рождения, Дэйв на русском (и даже прописью!) написал мне целую поэму.

«Спасибо тебе за самые счастливые месяцы в моей жизни — ты раскрасила мою сиреневую вселенную всеми цветами радуги!» Я чувствую, что это правда. Я знаю, что бы ни было в будущем, у меня есть и будет это сегодня, эти счастливые месяцы. Жизнь невозможно представить во всей её многогранности и многомерности. Только в последний миг мы видим всю картину: во всей её масштабности и со всеми деталями, чувствами и свершениями. А ото дня в день, все что мы можем сделать — это прочувствовать вот эту сегодняшнюю черточку на холсте, или прожить вот тот яркий мазок в правом углу мольберта.

И это правильно. Жизнь — не законченное произведение искусства, а процесс его создания. Все преходяще. А потому не стоит цепляться за такие понятия, как навсегда и навеки. Эти понятия мимолётны, как взмах ресниц красавицы-вселенной.

Зная мою любовь к живописи, Дэйв рисует мне картину. Потрясающе красивое море и я, стоящая спиной к художнику. Конечно, скрипка на первом плане. Она, как символ всех моих страстей, всех моих стремлений. В какой-то мере реализовавшихся, но в большей степени оставшихся красивой мечтой, рисунком на стене.

Ещё он дарит мне билеты в Калифорнию, где прошло его детство.

— Не могу поверить, что ты встретишь мою маму. Она уже сдалась на мой счёт. Я никогда не знакомил её ни с одной девушкой! Ха-ха, она будет просто счастлива.

— Я жду не дождусь с ней встречи! Ты говоришь, твой отец вернулся в Китай? Они разведены?

— У нас в культуре нет такого понятия. Да, отец работает там, присылает деньги и иногда приезжает. Мы бы не смогли с ним быть более разными, даже если бы захотели.

Мой бойфренд мрачнеет, и я не хочу портить ему настроение своими расспросами. Я чувствую, что в его семье было не меньше горя и испытаний, чем в моей. Может ли это повлиять на наши отношения? Я все ещё думаю про наше будущее, хотя давно пора понять, что в реальности будущее не существует. Существует «сейчас», и я намереваюсь прожить это «сейчас» каждой своей клеточкой.

— Ты знаешь, мое воспитание было очень строгим, суровым даже. Я не стремлюсь общаться с отцом, да и он тоже. Он меня вырастил, но с какого-то момента я начал свою собственную жизнь, без его благословения или проклятия. Мы просто очень разные люди.

Я вижу, как Дэйва что-то глубоко мучает, но я оставляю расспросы для другого раза.

— Не сейчас, — говорит он. — Еще рано… Дай мне возможность насладиться нашим с тобой днем. Скажи, ты меня любишь?

Я молчу, потому что никогда, ни одному мужчине, я не говорила этих слов. Друзья — да. Вообще, я довольно легко говорю слова любви и благодарности, но первый раз в моей жизни что-то очень важное зависит от этих слов. Я отвечу ему завтра, а пока целую его, закрыв глаза и запустив руку в его шоколадные волосы.

***

Я тебя бесконечно люблю.

Если полем пойдешь до зари,

В позаросшем густом хмелю,

Мою душу сачком лови.

Если знаешь, о чем молчу,

Улыбнись мне крапинкой росы.

Я напиться жучком лечу

Сокровенным причастьем лесным.

Если веришь своим мечтам,

Это поле тебе знакомо.

Для кого-то далекий храм,

А кому-то — покровы дома.

Я тебя бесконечно люблю.

С той поры, как родится день

Каждый вздох пополам делю.

На твою помножаю тень.

И когда повернув назад,

Заплутаешь в лесной тиши,

Заходи вглубь брусничных гряд-

Это капли моей души.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

В КОТОРОЙ МЕНЯ НИКТО НЕ КОРМИЛ ХЛЕБОМ, А ПОТОМУ ПРИШЛОСЬ ФИЛОСОФСТВОВАТЬ

Живя здесь в одиночестве, я понемногу начала скучать и по русскому языку, и по общению с нашими соплеменниками. Сначала мне было важно влиться в университетскую жизнь, найти друзей, работу, почувствовать себя полноценной частью общества. Но я всегда скучала по культуре образованного Петербурга, по многочисленным театрам и музеям, по культуре ходьбы, и по жизни в окружении архитектурных шедевров. В Америке не просто нет стремления к красоте, а даже какой-то обратный образ мыслей: все обусловлено только комфортом и практичностью. Конечно, большие города выделяются своей архитектурой, но Америка, как и Россия, — страна полей и деревень. Только у нас деревни северные и словно затерявшиеся в безвременье, а здесь — комфортабельные и с бассейном. Хотя деревня есть деревня. А значит только один культурный центр на поселение, да и тот магазин.

Внутри все эти дома — сущие дворцы. Интерьерный дизайн у них в большом спросе. А снаружи все они выглядят одинаково, хоть вешайся.

Так вот, без театров я жить как-то научилась, а вот без родной речи, еды и близкого общения не смогла. И чем дальше, тем сложнее было найти равновесие. Благо русский магазин был буквально под боком.

— Да ты напиши в русскую группу, представься, предложи уроки музыки на русском языке… Я тебя уверяю, у тебя будет море желающих! — сказала мне однажды моя знакомая продавщица, с щедростью наваливая мне развесного творожка.

Вот без чего бы я тут совсем не смогла жить, так это без моего любимого и дорогого (в прямом смысле слова!) творога. Как, оказывается, сильны воспоминания детства! Ничто не делало меня такой счастливой, как здешний фермерский сыр, разведённый в молоке по моему собственному рецепту.

Но что-то я отвлеклась. Послушавшись совета, я написала в эту интернет-группу. В первый же день откликнулось с десяток человек. Конечно, далеко не все стали брать уроки, но даже пару человек, с которыми можно было пообщаться на русском, приносили мне невероятную радость.

А вот моя другая работа предполагала общение с чужой культурой. Моя коллега-китаянка была мной постоянно недовольна. Она буквально пыхтела из-за моей физической невозможности играть на инструменте. — Когда ты сможешь играть? Как же ты даёшь все эти концерты?

— Я пою, Шин-Ю. Слава богу, что я могу петь.

— Ты поешь? Целую программу?

Я слышу в её голосе недоверие. Неужели она думает, что я вру? Что я придумала проблемы с рукой, только чтобы не демонстрировать детям гаммы?

— Да, я пою, а мой пианист играет несколько сольных номеров.

Я надеюсь, что в моем голосе безошибочно улавливается нотка оскорбленного достоинства. Хотя скорее всего, Шин-Ю чужда всяким тонкостям человеческих чувств — с детства она знала только труд и жесткую конкуренцию. Она проталкивала себе путь локтями, ногами и всем, чем только можно. Конечно, Шин-Ю видит во мне конкурентку, и тут на сочувствие надеяться не приходится.

Я дарю ей маску для волос, приглашая раскурить трубку мира. Но не тут-то было.

— Оксана, где ты свои уроки проводишь? Ты мне нужна здесь, в большой зале!

— Я делаю в точности то, для чего меня сюда пригласили, Шин-Ю. Я провожу короткие сессии с детьми, которые не успевают пройти материал на общем уроке. Ты же знаешь, как тяжело учиться скрипке, тем более в группе!

Так вот, с недавних пор я ненавижу среды. Как люди изо дня в день работают в корпоративных офисах, да ещё с людьми, которые их не переваривают? Загадка.

***

В один из вечеров, я прихожу домой и нахожу моего любимого грустнее обычного.

— Ты не представляешь, какое ты для меня счастье… — говорит он. — Я должен кое-что тебе рассказать. Но это не легко…

Я понимаю, что пришло время для серьезного разговора. Я наконец-то узнаю, что так тяготит душу этого прекрасного, но, во многом, все ещё незнакомца. Я, наконец-то, коснусь дна его бездонных глаз. И вдруг, наперекор всем моим мыслям и желанием последних месяцев, я не хочу знать его тайны, я боюсь этой глубины и неизведанности.

— Но сначала, я должен налить тебе вина…

Дэйв знает, как я отношусь к алкоголю, но я понимаю, что сегодня особенный вечер. Вечер, когда я, наконец, узнаю всю правду.

Он залпом выпивает свой бокал.

— Давным-давно, — начинает он рассказывать, — когда мне было лет семь, отец отвёз меня в дом моего дяди. Там было столько комнат, телевизионный экран с приставкой — я был счастлив вырваться из дома и играть без присмотра родителей. Я даже не заметил, что отец уехал, и оставил меня в этом незнакомом доме одного…

Я вижу, что Дэйв физически страдает. Его лицо перекошено гримасой боли, и он выпивает ещё одни бокал. Я молчу — мне все меньше хочется знать продолжение.

— Но я, конечно, был не один. Мой дядя, мой собственный дядя, пришел ко мне в комнату, где я играл на компьютере.

Salve Sancta Parens

Я уже знала, что произошло дальше. Мне не нужны были детали. Я уже слышала эту историю. Сколько ужасов переживают беззащитные дети, еще не способные отличить доброе от злого.

Я не знаю, что сказать. Я хочу поддержать моего любимого, хочу, чтобы он знал, что он не один. Не называя имён, я говорю, что знакома с этой ситуацией, и что очень важно адресовать своё прошлое. Возможно, даже встретиться со своим обидчиком лицом к лицу, получить ответы на мучающие вопросы…

— Мой дядя умер. Я не могу закрыть эту дверь, не могу отпустить мое прошлое. Я могу только затолкать его в подсознание, притвориться, что этого не было, что я все ещё цельное существо… Но страшная правда в том, что я сломан… Я не выпускаю эти чувства наружу, потому что иначе они захлестывают меня с головой, и я не смогу выплыть…

Он выпивает очередной бокал, а я говорю, что в этот раз, он не должен бороться с чувствами в одиночку.

***

Живя в одиночестве, да ещё и без действующей руки, иногда приходится просить самых неожиданных людей подстричь тебе ногти.

— Мэй, я вот хотела тебя попросить… Ты не могла бы мне подстричь ноготки? Я хоть и не играю, но на людях все равно неудобно — я же учитель музыки!

— Аааа… Давай попробую.

Я сгораю от стыда, но благодарю бога за Мэй. Итан на ту же просьбу прикрикнул на меня:

— Я сейчас занят!

«Оксана, Итан все время занят! Он уже давно обещал сделать фотографии моей комнаты для страховой компании, — говорит Донна, — а потом он должен распечатать ноты для моего хора…»

Донна продолжает говорить, но я отключаю звук и вижу только, как ее губы безустанно шевелятся. Да, кажется, Итану живётся не просто. Он везде нужен, и мы постоянно соревнуемся с Донной за его внимание. Как так получается, что в мире столько вещей, которые ни Донна, ни я не в состоянии сделать самостоятельно? Неужели это правда, и мир действительно принадлежит мужчинам? Похоже, что Итан лучше меня понимает в компьютерах, знает, как найти нужную музыку в интернете, да и подключить этот самый интернет не вызывает у него никаких проблем. В чем же мои преимущества? Окей, мне кажется, что я мудрее. Гораздо терпеливее, хотя, как об этом можно достоверно судить. Я однозначно начитаннее Итана, но, как я уже говорила, он меня научил не чуть не меньшему, чем я его. Похоже, тесный союз двух индивидуумов в том и состоит, чтобы обогащать и преобразовывать друг в друга в более совершенные версии себя. Итан показал мне мир глазами южного человека, ничего не принимающего близко к сердцу. А правда, что может такого произойти в жарких Филиппинах, что могло бы кардинально повернуть ход истории? Жизнь для них — это череда посиделок с друзьями за едой и растворимым кофе; работа, опять же в тесном общении с окружающими — и время между ними, проведённое, в воздаянии хвалы господу. Потому и близкая подруга Итана, переехав с Филиппин в Калифорнию, не смогла продолжать преподавать фортепьяно, поскольку дело это уж очень уединенное — уроки с учеником ведутся один на один. Она кардинально поменяла профессию и стала медсестрой (как и большинство её собратьев-филиппинцев). Это давало возможность работать с большим количеством людей. Интересно, не правда ли? Сравните этот менталитет с индивидуальностью американцев или одиноким самосознанием русских, постоянно готовых к нападкам окружающих. Список нападающих обширен — начиная с других стран и заканчивая самой судьбой. Мы безусловно имеем философский склад ума и проповеднический характер. Ещё читая пьесы Чехова, я всегда удивлялась, почему его героев хоть хлебом не корми, только дай пофилософствовать! Вот и мой папа — достойный продолжатель этой традиции:

— Помни, что у человека с детства есть три капитала, в которые он делает вклады. Так сказать, три банковских счета…

— Здоровье, образование и…

— …и семья. Поэтому рекомендую тебе с молодости вкладывать во все три капитала, и тогда в старости ты…

— …будешь богатым человеком. — заканчиваю я за него. — Я помню, пап.

— Хорошо ли ты питаешься, солнышко? Не худей очень сильно, пожалуйста, для женщины это некрасиво…

Ах, если ли бы он знал, сколько горя я претерпела от еды, и сколько бессонных ночей провела, сначала уминая все мало-мальски съедобное в радиусе километра, а потом кладя два пальца в рот и беспощадно вырывая эти бесконечные печеньки и чипсы в полутемной уборной, боясь разбудить чутких соседей…

— Пап, ты же знаешь, я придерживаюсь строгой диеты для желудка. Ничего жирного, острого, жареного и сладкого. Ну хорошо, немножко сладкого…

— Смотри, солнышко, надо есть овощи, фрукты, лук, чеснок…

— И все это замечательно, но только не для меня. Ты же знаешь, что мне можно есть только приготовленные овощи; лук и чеснок же будут слишком резки. Представь, что будет, если положить чеснок на ранку… — начинаю я, но тут же сама себя останавливаю. Эти разговоры мы с папой ведём по кругу уже много лет. У каждого свои стойкие убеждения, и каждый не готов услышать, а уж тем более принять взгляды другого. Ну хорошо, попробуем незаметно перевести тему.

— Как ты себя чувствуешь?

Про здоровье мой папа может говорись бесконечно. Боже, как не хочется стареть! Не хочется каждый день замечать, что тот или иной орган, та или иная полосочка на твоем любимом полотне-теле начинают тебя подводить, барахлить, выгорать.

Итан уже давно решил, что в старости ему на этой земле делать ну совершенно нечего…

— Я думаю, уйду лет через двадцать. И на моих похоронах, пожалуйста, поставь пятую симфонию Малера. Четвёртую часть, конечно…

— Есть, ваше величество. Что ещё прикажете?

— И, конечно, побольше мажорный музыки. Ты замечала, как мажорная музыка особенно утешительно звучит на похоронах? Не могу себе представить играть, ну скажем, похоронный марш…

— Нет, Итан, пожалуйста, пообещай мне, что первой уйду я. Я не могу себе представить пережить смерть близких людей…

— А кто тогда включит Малера на моей заупокойной?

— Ради этого мы специально вырастим очень талантливого протеже.

И так мы обсуждаем с этим южным парнем все. Ничего в мире не может быть важнее полуденного отдыха, и никакие известия не могут омрачить веселья большой компании друзей. Вам положить добавки?

— Куя Итан, как ваша личная жизнь? — Ате Кристина, как истинная филиппинка, сразу приступает к делу. Филиппинцам вообще свойственна уважительность, и обращаются они друг к другу исключительно со слов Брат и Сестра — Куя и Ате. Мы пришли послушать филиппинский хор, созданный аж двадцать пять лет назад, когда его основательницы переехали во Флориду.

— Мне тогда был… один годик! — шутит она. — Так что мне сейчас двадцать шесть, Оксана!

— Вы прекрасно выглядите, Ате Кристина! — включаюсь я в игру. На самом деле Кристине далеко за пятьдесят.

Но ведь я же русская, а потому всегда увожу разговор на серьезную тему. — Чем вы занимаетесь, Ате? Вам тут нравится?

— Угадай, что я делаю?

— Вы медсестра?

— Ещё бы! Как и все мы тут!

— Я была на вашей родине четыре раза и действительно полюбила её культуру, — говорю я по-филиппински. Знание всего нескольких иностранных фраз удивительно помогает наладить первичный контакт с представителями самых удаленных уголков мира. Например, любимое развлечение Итана — это аттракцион «русская скороговорка». Он без запинки выпаливает длиннющую скороговорку, а впечатлённые зрители аплодируют и признаются, что даже они так не могут. Этим знание Итаном русского языка ограничивается, но что вам ещё нужно, когда вокруг умиленные слушатели, готовые помочь, показать и принести все, что душе угодно.

— Я сегодня поеду на репетицию хора прямо из церкви, — я звоню Итану уточнить, во сколько мы выходим из дома. — Так что вместе поехать не получится. Делай с этой информацией, что хочешь — хочешь приезжай сама, хочешь…

— …вообще не приезжай, — заканчиваю я его фразу. Ну почему у меня всегда так неумолимо щемит сердце, когда мои надежды на внимание Итана с грохотом валятся в пропасть с воздвигнутого мною пьедестала? И почему я каждый раз в глубине души продолжаю надеяться, планировать и искать с ним встречи? Все, завтра же переезжаю…

Думаю, что единственное лекарство от неразделённой влюбленности, как сказано в старой русской поговорке — с глас долой, из сердца вон. Переезжаю к Дэйву!

***

— Ты меня оставишь… Я знаю, я тебя обязательно разочарую. Но ведь ты меня любишь? — спрашивает он опять.

— Люблю, — я хочу, чтобы он перестал искать причину, по которой все может пойти наперекосяк, и просто наслаждался нашим счастьем. — Я знаю, что все будет хорошо. Ты мне признался, что умеешь видеть энергии и даже можешь их перемещать. Веришь ли ты, что я тоже имею один дар… Вернее сказать, я верю в то, что у меня есть этот дар. Я интуитивно чувствую многие вещи.

— Например?

— Например, страдания людей по всему свету. Я чувствую, что переживают люди, перенёсшие потерю или идущие на казнь. Я ощущаю страх старика перед ускользающей бодростью тела и слышу отчаянный призыв к братству в стране, перевёрнутой гражданской войной… Ты только не смейся!

— Ты разве видишь, что я смеюсь?

— Нет, но разве это не странно?

— Совсем нет. Иначе, как бы ты могла так играть, словно музыка сочится прямо из твоего израненного сердца?

У него с телефона звучит Арво Пярт Da Pacem Domine. Он меня наконец понял. Я счастлива.

— Я знаю, что все будет хорошо. Я просто в это верю. Неужели ты не можешь этого почувствовать вместе со мной? Просто поверить, что все образуется?

— Я верю в тебя… В силу твоей инопланетной души. Ты меня делаешь несказанно лучше и чище. Никогда не думал, что полюблю русскую шпионку!

— Я никогда не думала, что полюблю человека, думающего, что Вторую Мировую выиграли американцы!

— Ну ладно, ладно. Тогда расскажи мне все с самого начала, и поподробней…

Американцы и правда верят в свою миссию мирового лидера. Они так горды своими миротворческими проектами, что даже если это все оказывается гениальным доходным местом, рядовые американцы все равно уверены, что все делается ради большой и прогрессивной идеи. Вот, например, они очень гордятся, что освободили мир от фашистских захватчиков. Они воевали и с Японией, и с немцами, а вот что русские тоже участвовали в войне, они почему-то часто упускают. Вернее, они знают, что русские тоже были замешаны во всей этой, как бы они сказали, передряге, но вот были ли они освободителями или захватчиками — для них остаётся большим темным пятном.

Мои дедушка и бабуля встретились во время войны в блокадном Ленинграде. Бабушка была медсестрой, а дедуля прорывал кольцо немцев, окружавших город. Блокада Ленинграда длилась девятьсот дней и ночей, и мы до сих пор сохранили надпись на главном проспекте города «Во время артиллерийского обстрела, эта сторона улицы наиболее опасна». Поток цветов и любви к этой простой надписи, как олицетворению тех удивительных ленинградцев, со временем не утихает, это впитывается с молоком матери каждым новым поколением. Я знаю, что их любовь течёт в моих венах, а значит, и в венах моих детей. До тех пор, пока я помню историю их жизней, они останутся живы; а память о них поможет нам построить наше будущее более милосердным. Пока я помню, я буду рассказывать всем, кто только готов слушать, что дедуля нашёл бабушку уже после войны, и они поженились. Да что там, я буду рассказывать, рискуя быть не понятой и высмеянной. Буду рассказывать и тем, кто не готов услышать — о целой стране людей, которую мировые историки списали, как неоднозначную. Мои бабуля и дед однозначно существовали, однозначно любили, однозначно боролись за доброе и светлое завтра не только для себя, но и для всего человечества. А потому их жизни — это однозначно подвиг, который не умалить ни политическими интригами, ни избирательной памятью поколений.

— Так вот, Дэйв, жили-были на свете мои бабуля Валюнька и дедушка Серёжа. Правда, тогда они ещё и не знали, что станут бабой и дедом…

***

— Мам, как ты думаешь, стоит ли мне заниматься делом, к которому не лежит душа? Я имею ввиду ставить и режиссировать мюзиклы. Ты знаешь, что я к ним не пылаю особой любовью…

Это правда. Мы обе снисходительно относились к «легкому» жанру мюзикла, чисто по русской снобистской привычке предпочитая глубокую драму и высокую трагедию. Но ведь в нашем случае, это было совершенно искреннее предпочтение! Что же получается, мы жертвы традиции или ее подтверждение?

— Оксанчик, никогда не берись за нелюбимое дело, если это ради денег. В нем ты никогда не достигнешь высот вдохновения.

Мама у меня, вообще-то, самый обыкновенный гений. Я знаю, что пишу о моих родителях довольно критично, но только потому, что я — как на приеме у психолога — выдавливаю из себя на бумагу скопившийся в моих мыслях змеиный яд разочарований. И если говорить по чесноку, родителей я себе выбрала самых что ни на есть гениальных. Отсюда и все проблемы!

Rachel Portman, The Duchess

Мама знает все, что было когда-либо написано, и видела все, что было когда-либо поставлено. Она театральный режиссёр. И не просто режиссёр, а талант самой высокой пробы. Будучи мамой и женой, она пожертвовала серьезной профессиональной карьерой ради семьи и личного счастья. Еще одна традиция нашего общества. К тому же женщина-режиссёр, руководящая целым коллективом индивидуумов — само по себе явление редкое. Точно так же, как в музыкальном мире, дирижёр — профессия сугубо мужская. В чем же дело? Думаю, что не только в тысячелетней традиции патриархального устройства государства. Возможно, только возможно, женщины больше склонны выбирать душевное счастье, не представляя без них гармоничного существования. Может быть, не будучи посвящёнными в таинства материнства, мужчинам проще все подчинить целям государства, карьеры или мирового порядка. Кому-то достаточно посвятить свою жизнь приумножению капитала, как многим современным бизнесменам, а кто-то думает об исторической роли своего рода в масштабах человечества, как, например, семья Медичи. Сериал про них действительно интересный, вчера смотрела до часу ночи. Но что-то я отвлеклась. Элегантно так перейду от семьи Медичи к моей.

Я наблюдаю мамин рабочий процесс в молодежной театральной студии. Она проста, без тени заносчивости или превосходства, но с тем внутренним стержнем и знанием, которое невольно подчиняет себе пытливые умы молодых ребят. Даже самые отчаянные головы и бунтовщики — и те утихают в ее присутствии, готовые впитывать вдохновляющие идеи и греться светом её знаний. Я выросла в театральной среде, с детства играла на сцене и помогала маме в студийных постановках. Боже, какое же это счастье! Быть частью общества увлечённых людей, работающих над созданием произведения, способного преобразить чью-то жизнь. Есть нечто, соединяющее не только всех нас, вовлечённых в процесс, но и каждого зрителя, у которого найдут отклик мысли и чувства героев; совпадут страницы жизни характеров книжных и реальных. Какое же это счастье — разговаривать с величайшими умами прошлого и транслировать этот разговор со сцены, как по громкой связи. А быть интерпретатором этого процесса всегда было пределом моим мечтаний. Быть режиссёром. Как мама. К слову о семейных традициях.

Но она никогда не хотела, чтобы я повторила её путь. Она знала то, чего я в свои восторженные шестнадцать лет знать не могла и не хотела. Слишком много боли от нереализованных фантазий, слишком соленые слезы от несостоявшихся надежд.

Eric Whitacre, The River Cam

Думаю о том, как же всё-таки далеко продвинулось человечество. С детства я привыкла говорить фразы, которые я не понимала, просто повторяя как попугай. Например, «жизнь — не легкая штука», «знания приумножают печаль» и «парням одно только надо». Мне-то самой всегда казалось, что жизнь прекрасна, знания — это ключ к сокровищнице мироздания, а что до парней… Ну раз им одно только надо, то я с этим и не экспериментировала. Только повзрослев и переехав на другую сторону шарика-земли, я открыла для себя полную гамму человеческих страданий. В стремлении преодолеть главное и неотъемлемое свойство бытия — одиночество — я искала утешения в тайниках знаний и в теплоте человеческих взаимоотношений. И что же: оказалось, что знания только ещё больше изолировали меня от окружающих, а друзья разочаровывали несовпадением мировоззрений. Я знаю теперь, что дар прощения — это главная добродетель, о которой только можно просить создателя. Кто виноват, что каждый из нас живет в своей собственной реальности. Даже если иногда мы попадаем в одну реальность, то обязательно опоздаем или придём раньше на день, на год, на столетие. Потому иногда так пронзительно звучат строки какого-нибудь греческого философа, резонируя с моим сегодняшним днём. Оказалось, что мы с ним совпали хотя бы на миг. Но очень скоро наши пути опять разойдутся, и мы двинемся дальше. На мгновение восхитимся проникновенной музыкой Баха, картиной Климта; и так до бесконечности. А в конце жизни мы с отчаянием воскликнем, что никто нас так и не понял. Так зачем же стараться…

И все же. Одной из таких «выученных» фраз было мое убеждение, почерпнутое из книг — человеческая природа не меняется, и мы остаёмся все теми же кровожадными варварами, управляемыми первобытными страстями. Но сегодня мне хочется увидеть, как же все-таки далеко продвинулось человечество. Я глубоко верю в свободу человеческого духа, в возможность выбирать свой собственный путь — будь он устремлён к деньгам, славе, творчеству или служению народу.

Мое главное богатство — это возможность выйти из одной реальности и войти в совершенно иную. Благодаря переезду в другую страну, мне была дана уникальная возможность выйти за пределы парадигмы культуры, философии и исторического мировоззрения, увидеть свою страну извне.

Возможность прочувствовать чуждую систему координат неизбежно приводила к простому выводу — значит, правда не абсолютна, а жизнь многогранна. Все наши укоренённые представления о мире всего лишь верования, а потому даже самые очевидные из них сугубо индивидуальны и субъективны. Совершенно случайно мне была предоставлена роль стороннего наблюдателя.

Как всегда, только мое личное отношение определяло значение выпавшей мне роли. Я знала, что это редкая честь — быть посвящённой в тайное общество наблюдателей, имеющих возможность сравнивать и самостоятельно выбирать суждения о мире. Но, боже, выбрала бы я этот путь самостоятельно, зная какое он принесёт одиночество!

Не принадлежать ни к одной культуре, не поклоняться ничьим богам. Не исцеляться целебной силой братской молитвы. Не ограждать себя от пустоты сакральным ритуалом. Всюду быть непрошеным гостем, неприкаянным блудным сыном. День и ночь тосковать по первоначальному коду родной культуры, прислушиваться к отрывкам родной речи. Восхищаться новыми знаниями, открытыми на новой земле. Но никогда до конца не принадлежать к этой новой реальности, зная, что если первая кодировка была лишь «одной из», то сколько их ещё там, за серой пеленой, там, где кончается дождь…

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ИЛИ КАК БЫТЬ ЛУЧШЕЙ ГЁРЛФРЕНД НА СВЕТЕ

— Доброе утро, самый лучший бойфренд на свете!

Дейв готовит мой любимый тыквенный суп. Конечно, это не самая популярная еда для завтрака, но он давно перестал комментировать мои привычки в еде. К тому же, он сам постоянно сидит на диете. Каких-то пять лет назад он был самым типичным американским толстячком. После переезда в Чикаго ему приходилось работать по двадцать часов в сутки. Ел он один раз в день — по ночам. Зато абсолютно все, что попадалось под руку.

— Ты знаешь, я тоже был почти что булимиком. Я ел все мучное, жаренное и жирное, а потом в ход шли два пальца в рот. Через пару месяцев я понял, что так больше продолжаться не может, и я записался в спортзал. С тех пор это стало неотъемлемой частью моего дня. А то как бы ты сейчас любовалась на стальные мышцы твоего супер бойфренда? — шутит он. Я не особо люблю комментировать чью-то внешность, но надо признать, что Дэйв — благодаря каждодневным тренировкам и кик-боксингу — действительно, добился потрясающихся результатов.

— Вчера ко мне подошёл один паренёк и попросил помочь с тренировками. Нет ничего страннее, когда тебя, ещё недавнего пухлячка, воспринимают как фитнесс-гуру…

В Америке все помешаны на фитнесе. Мы-то воспринимаем их только как эдаких макдональдских «жиртрестов» — в просторных футболках и с одышкой. А они нас — как некий гибрид сумасшедших ученых со шпионами. Ещё мы, каким-то образом, умудряемся пить водку литрами и не замерзать в непрекращающиеся сорокоградусные морозы. Конечно, оба стереотипа встречаются в природе. Но большинство американской молодежи просто помешано на здоровом образе жизни. Они ходят в gym (по-простому, спортзал) буквально каждый день. Вспоминаются древние греки, которые тоже считали атлетизм тела обязательным атрибутом успешного человека. Но, помнится, они говорили о том, что физическое совершенствование ни в коем случае не должно отделяться от совершенствования духовного.

Как бы там ни было, движение — это жизнь, и я на какое-то время становлюсь заправской танцовщицей. Правда, из-за руки пришлось отложить мои поползновения потеснить Волочкову на троне лучшей балерины России. Волочкова вздохнула с облегчением.

— Дейв, что ты решил по поводу работы? — завожу я разговор на тему, которая постоянно сидит у меня в подсознании.

У меня есть несколько друзей, которым удалось создать семью, будучи из разных городов. Но ведь это, как говорят, исключение, подтверждающее правило. С некоторых пор мне очень дороги русские поговорки и присказки.

— Да, я думал об этом очень много… И я хочу согласиться, малышка. Я думаю, это очень перспективная компания. У них может быть большое будущее, а поскольку я с ними с самого начала, то смогу проследить их развитие от рождения до успеха. Такого рода ситуации всегда очень привлекательны, как ты понимаешь. Я могу стать владельцем акций компании до того, как она станет популярной.

— Обязательно станут! У тебя на такие вещи чутьё.

— Ха-ха, посмотрим не подведёт ли меня чутьё. Оно мне говорит, что ты переедешь со мной!

— Дейв!

— Это не я, это мое чутьё.

— Ещё рано об этом говорить… Хотя я всегда знала, что ты решишь в пользу Чикаго Со своей нелюбовью к Флориде.

— Это не просто жара, хотя я не могу здесь даже выйти на улицу. Меня сразу начинает есть мошкара! Знаешь, где мне приходится гулять? В Молле! Там кондиционер, и я хожу мимо всех этих магазинов, наворачивая мои десять тысяч шагов.

— И как люди смотрят на тебя и твои тренировочные штаны?

— А что? Ты будешь удивлена, но таких находчивых там не так мало!

— Да ты что?

— Серьезно, у меня есть мои «постоянщики». Они знают меня в лицо, я знаю их. Мы с чувством тайного превосходства киваем друг другу и продолжаем наматывать круги каждый в своём направлении.

— Гениально.

— А то! Твой бойфренд не просто так Стэнфорд заканчивал!

Я знаю, почему Дейв так и не полюбил Флориду. И дело не только в погоде. Я никогда не думала, что расовый вопрос здесь настолько актуален. Оказывается, несмотря на то, что Америка — это страна эмигрантов, каждый здесь держится своих корней, остро замечая цвет кожи и разрез глаз. Моя бабушка была географом, и на уроках географии нам рассказывали, что люди делятся на народности. Направляясь в Русский Художественный музей, моим обычным делом было в последний момент сменить маршрут и завернуть в любимый с малых лет Этнографический.

Там были представлены разные племена, и я могла, как заворожённая, часами пялиться на костюмы проказливых детей, прятавшихся от наказания суровых родителей за старинной деревянной скамьёй. Рассматривать воспроизведенную во всех деталях избу. А это потрясающее Иглу, в которое каждому можно было зайти! Даже запах застарелых экспонатов не мог умалить чувства восторга перед неизведанными приключениями, таящимися где-то там, за камышом. Я обожала представлять себя то средневековой пряхой, окружённой предметами рукоделия — в белой рубахе и разноцветном переднике, то азиатской красавицей, спящей на татами в простой комнате с иероглифами на стене, то индийским вождем, высматривающим врагов с самодельными луком и стрелами в руках.

***

Ненужное утро. Заснуть опять…

Дороги, которых нет.

Наверно непросто себе признать,

Что больше не видишь свет.

Наверно не просто не слышать снег,

Не чувствовать тишину…

Из тысячи тысяч болотных слег

Я выберу ту, одну.

Я выберу ту, что длиннее всех,

И все же, уйду на дно.

Мечтаю о том, что желать грех,

О большем, чем мне дано.

Мечтаю о большем, и стая сорок

Накликает сорок бед.

Пора выбирать из тех дорог,

Дорог, которых нет.

Дырявый сапог, обломки колчáна,

И стрелы из камыша.

Хотела вернуться, когда не молчала,

А пела моя душа.

Хотела вернуться, туда где тайна.

А жизнь- одни шалаши…

Скажите, не видели вы случайно

Пропавшей моей души?

***

Разные культуры околдовали меня с детства. Огонёк манящих путешествий зиждился во мне и рождал в воображении удивительные картины из переплетения теней и света. Со временем, страсть к путешествиям переродилась в сознательный поиск гармонии, в паломничество к источникам силы. Я покинула дом в двадцать лет и с тех пор, как пилигрим эпохи нового времени, странствую по миру посреди закатов и восходов. Все ищу те удивительные картины, рождённые моим детским воображением.

А ведь есть ещё и другое странствие — путь к духовным открытиям, к тому, что индийская философия называет нирваной. Раньше мне казалось, что я открываю новые культуры, а оказалось — я открывала себя. Все новое и чуждое отзывалось в моей душе неслыханным до того звоном, формируя своды и ландшафты души. Незнакомцев на моем пути я пропускала через сердце, тем самым соединяя их с привычным бытием, оставленным дома. Эти яркие заморские нити вплетались в уклад моего спокойного домашнего узора. Получалась богато расшитая материя!

В вечера снежного царствия пустоты, я укроюсь моим платком воспоминаний и согреюсь его вневременным теплом.

Dan Forrest, Good Night Dear Heart

***

Знаешь, если так случится,

Что весна не наступит в срок,

Ты достань свои старые спицы

И распутай желаний клубок.

Ты свяжи из него мохеровый,

Непростой своей жизни рассказ.

И крестами, и розами белыми

Вышивай, как в последний раз.

Распускай свое кружево савана,

Чтобы дольше тянулись дни…

И начнется с заката талого

Первый радостный день весны.

***

— Понимаешь, Нью-Йорк и Чикаго это такой многонациональный кипящий котёл. Я там не чувствую себя изгоем. — продолжал Дейв. — Идешь по улице и во многомиллионной толпе видишь лица со всех семи континентов. Ты просто не чувствуешь себя одиноким. Точнее, это какой-то особый вид одиночества. Одиночество в толпе — хоть ты с утра до вечера окружён людьми, ни у кого нет времени на то, чтобы выслушать твою историю. Все находятся в погоне за ускользающим временем. Бедные, они не знают, что им его никогда не догнать.

— А во Флориде на тебя обращают особое внимание?

— Постоянно! Я чувствую к себе особое отношение абсолютно везде. Здесь, в отличие от Калифорнии Чикаго или Нью Йорка, совсем мало азиатов.

— Бедный ты мой, бедный… Может, это твоё внутреннее ощущение? Может, это ты обращаешь на это особое внимание?

— Однозначно. Но также однозначно я чувствую себя гораздо лучше в большом городе. Рестораны собраны со всего света, и всегда есть возможность затеряться в толпе.

— Я тоже дитя большого города…

— …и не только города, но и большой страны! Как ты себя здесь чувствуешь будучи русской? Все тебя принимают за шпионку?

— Мне посчастливилось с моей профессией, — улыбаюсь я. — Музыка соединяет людей на каком-то ином уровне: вне обыденности дня. К тому же, я сразу говорю, что политикой не интересуюсь, а своей миссией считаю проповедовать добро. Через музыку, конечно. Я правда в это верю, малыш. Нет ничего важнее всеприятия.

— Всеприятия? Ты еще и изобретатель? Изобретаешь новые слова?

— Не смейся! Дай объясню… Многие факторы жизни даны нам как данность, и единственную составляющую, которую мы можем изменить, — это наше к ней отношение. Воистину счастлив тот, кто может благодарно принимать все проявления вселенной. Важно научится принимать абсолютно все. Себя — как великое благословение природы, со своими уникальными несовершенствами. Других — как испытание, данное нам для совершенствования терпения. Мир вокруг — как неотъемлемое продолжение нас, наше извне. Мой стук сердца отдаётся размеренным шумом волн, неутомимо бьющих о белую плоть земли. Мое пытливое зрение, стремящееся заглянуть в тайну земли, перекликается со зрением вселенной, жаждущей заглянуть в тайну человека. Моя бескрайняя душа обнимает горы и леса, поля и океаны, простирая свою неисчерпаемую любовь все дальше, все выше. К звёздам, к неизведанным планетам, к холодной пустоте, которую мне так хочется согреть…

— Шпионка моя, а ведь ты поэт… Когда-нибудь, ты выйдешь за меня замуж.

— Ну вот, приехали… А я-то серьёзно говорила.

***

Я скажу тебе только слово,

Только слово одно, подруга.

Через тысячи звездных лет,

Мы услышим стихи друг друга.

Через тысячи комнат душных,

И роскошно ненужных мечт,

Через уединения беруши

Я услышу твою речь.

Через тысячи пройденных стран

И невыплаканный рассвет,

Я увижу знакомый стан,

Я прочту дорогой совет.

Я скажу тебе только слово,

Только слово одно, подруга.

Как же счастлива я была,

Что увидели мы друг друга.

***

Шэри все больше и больше теряет нить происходящего.

— Мы завтра идём на твой концерт?

— Нет, Шэри, завтра мы никуда не идём, но я приезжаю к тебе в пятницу на ночевку! В доме, где я снимаю комнату нашли плесень, мне надо куда-то уехать на время работ. Спасибо тебе ещё раз за постой.

— Ну что ты, для меня твой приезд — это подарок. Ты же не знаешь, мы о тебе все время говорим. С какой грацией и достоинством ты идешь по жизни и озаряешь все на своём пути.

— Ах, ты бы знала, как мне важно сейчас это услышать. Ведь я теперь даже не могу больше играть на скрипке.

— Оксан, ты ошибаешься. Тебе не нужна скрипка, чтобы проявлять свою сущность. Ты — воплощение творчества. Вдохновением светятся и каждое движение руки, и понимающий взгляд. Ты — прекрасная мечта о мире, где доброе слово вылечивает болезни тела, а твой голос способен исцелять заболевания души. Твой главный дар — это возможность любить. Этим озаряется все твоё существо. Ты творишь и без сцены — каждый день. И поверь мне, Бог создал тебя такую — словно дышащую вдохновением — не для того, чтобы ты не могла это вдохновение воплотить. Твои руки божественного происхождения. Они созданы, чтобы дарить людям радость. Помни об этом и знай, что ты уже исцелена.

— Ах, Шэри, я хочу тебе признаться… Как бы я хотела иметь опору в вере, как это делаешь ты. Эта неприкосновенная вера, которая помогает перенести самые темные моменты.

— Почему же ты не можешь?

— У меня очень странная вера… Я не чувствую себя в праве просить у Бога помощи.

— Почему?

— Я верю, что возможно попросить что-то только один раз. Видишь ли, мы бесконечно что-то просим — выигрыш в лотерее, продвижения на работе. Мы размениваем наши отношения с Богом на глупости, растрачиваем наши священные разговоры по мелочам. Я сохраняю свою самую главную просьбу на потом, на тот момент, когда она мне действительно понадобится. Например, когда будет умирать мой самый близкий человек…

— Ой Оксана, не пугай меня.

— Я даже не знаю, откуда у меня взялась эта идея, но я на всякий случай ничего не прошу. Жду.

— Ты думаешь, таким образом тебе удастся сохранить жизнь близкому человеку навечно?

— Я не могу себе представить таких понятий, как навечно. Наша жизнь так коротка. В то же время в моменты отчаяния время останавливается, замороженное в хрустале тоски…

Eric Whitacre, A Boy and a Girl

Ничто в мире не навсегда, но каждое мгновение таит в себе вечность.

***

Вопросы веры и религии занимали меня давно. Ещё в детстве я хотела написать книгу «То, что разъединяет миллионы людей, или чудодейственная сила веры». Мне это название казалось смелым в своей парадоксальности и я им очень гордилась.

— Диана, красавица, я так рада тебя видеть!

Моя высокая, всегда удивительно приветливая подружка идёт ко мне с распростертыми объятиями. Я всегда жду нашей встречи с нетерпением.

— Привет, Оксаночка, молодец что приехала! Извини, что мы так долго не виделись.

Диана только что устроилась на новую работу в церкви, да к тому же начала учиться в воскресной школе. Кроме того, она ещё и преподавала скрипку — откуда только эта девчонка брала энергию!

— Ты знаешь, мне в последнее время было тяжело, — говорит она. — Я сердилась на Бога и не могла понять, что же со мной происходит.

— Почему так, Дианочка?

— Это все началось после нового года. Ты же знаешь нашу традицию подводить итоги уходящего года и писать планы на новый. Так вот, мне уже двадцать семь, и казалось бы, к этому времени я должна была упорядочить свою жизнь: создать семью, иметь любимую работу, добиться определенного успеха…

— Но ты же понимаешь, что ты ничего этого не «должна».

— Понимать — это одно, а принять — другое.

— Я думала ты, будучи воцерковленным человеком, не будешь — как ты говоришь — ругаться на Бога?

— Понимаешь, мне казалось, что с Богом вообще не должно быть никаких проблем по жизни. Он всегда поможет и придёт на помощь…

— Дианочка, но ведь так не бывает…

Бах, Французская сюита

— Пару лет назад я рассталась с человеком, которого очень долго любила… Для меня вся жизнь потеряла смысл. Я не знала, куда идти и что с собой делать. Ходила по разным церквям в поисках облегчения. И вот, когда я пришла в нашу семейную церковь, где я сейчас работаю, помню спросила у одной испанки, что мне собственно нужно делать. Я имела ввиду, конечно, традиции этой конкретной церкви — ну там, допустим, зажечь свечку или поклониться в определенный момент. А она меня обняла и сказала: «Дитя мое, ты не одна».

Я так и заревела. С тех пор я там, и мне стало сразу так ясно и просто. Я теперь с Богом, и мне не так страшно.

***

Помолись за меня не в храме

Среди глаз и людской толчеи.

В нескончаемом суетном гаме

Будь задумчив и молчалив.

Помолись за меня в поле,

Где святая бездонная ширь.

Благодатная это доля-

Чтить берез и болот псалтырь.

И свечу черничного неба

Семиглавой звездой зажечь.

Твои сны под махровым пледом

Псом Палканом буду стеречь.

***

Я завидую Диане. Прекрасно понимаю отчаяние, с которым каждый их нас в определенный момент остаётся один на один. Пустота окружает нас с рождения, но мы настоящие мастера маскировки. Знатоки духовного интерьерного дизайна. Мы понаставили громоздкой мебели ложных ценностей, пытаясь отгородиться от неизвестности. Но время от времени, пустота начинает съедать спасительные заборы, и даже так нами любимая карьера покрываются серой пылью разочарования. Тогда мы окружаем себя бесчисленными друзьями, врагами или просто манекенами, ровным счетом ничего не приносящим в нашу жизнь. Только бы опоясать себя постоянным шумом. Даже жутковатый смех, гулко отдающийся в бескрайнем соборе одиночества, кажется нам предпочтительнее, чем оглушительная тишина.

В новой попытке обустроить этот холодный зал, мы расписываем алтарь вечности картинами. Мы издаём гортанные звуки — поем; даже умудряемся заставить звучать деревянные коробочки — музыкальные инструменты; движемся в странной манере — танцуя: то по одному, то в парах; то по кругу, то врозь. И на время нам кажется, что вот этот алтарь искусства будет жить вечно и останется с нами до конца. Но и тут нас ждёт разочарование — даже эти приношения творчества постепенно исчезают в темноте, которую отбрасывает гигантская туша вселенной.

А что же церковь? Какое удивительное облегчение приносит сознание, что ты не один в этой темноте. Кто-то будет с тобой у той самой линии, где свет начинает играть с нашим воображением, и все вдруг начинает казаться призрачным и неправдоподобным. Неужели никогда больше не придётся просыпаться в ночи, с ужасом осознавая, что все, что было прожито днём, — всего лишь мечта. Только темнота позднего часа проявляет страшную истину. Неужели теперь кто-то будет постоянно жечь свечу у твоей постели, чтобы каждый мог увидеть её свет? Может быть, долгие ночи будут претворяться чтением сказок для бодрствующих полуночников?

Это несказанное облегчение — разделить груз одиночества. Я завидовала Диане. Она принадлежала к чему-то большему, чем она сама; она была в числе людей, вместе идущих к границе тьмы.

Я бы все отдала, чтобы тоже принадлежать чему-то. Чтобы разделить мою ношу знания с испуганными сокамерниками. За маской безразличия мы все таим бьющееся сердце.

Но как не бояться быть откровенной? Я не верила, что мы дойдём до чёрной черты вместе. Рано или поздно, один за другим, они оставят меня, отвлеченные разговорами с соборным смотрителем — временем. Один за другим они растворятся в каждодневных делах прихода, служа всепоглощающим пастору — сожалению. У финальной черты я окажусь одна. После шумной компании, необычайная тишина покажется мне в сто крат страшнее. Не лучше ли сразу идти со знанием неизбежности одиночества? В надежде на то, что мое зрение привыкнет к темноте…

***

Я прошу тебя, в эту ночь

Ты уйми мою глупую боль.

Я покрою скатерти клочь,

И достану хлеба́ и соль.

Я приму тебя, как встречают

Дорого и жданного гостя.

Меня завтра с другим венчают,

На лиловой заре високосной.

Я приму тебя, стану спрашивать.

Ты уснешь в моем диком саду.

А Иуда все так же вынашивать

Свою горькую будет судьбу.

Я прошу тебя, только раз,

Только в эту безвечную ночь…

Я не знаю молитвенных фраз,

Я не верю в святую мощь.

Я прошу тебя, только миг

Посиди, а то как же одной…

Мне не скрыться листами книг

Под расплавленной тишиной.

Я прошу тебя, лишь на вздох,

Мне бы только хватило сил…

И по россыпи хлебных крох

Я узнаю, что ты приходил.

***

Я не могла принадлежать к той церкви, о которой говорила Диана. Ведь если принадлежать, то искренне и без остатка. Прихожане вместе с Дианой пытались мне объяснить, что их бог — истинный. Я же знала, что все боги истинные. Настолько, насколько сам человек в них верит. И я верила, что в мире много богов. Собственно говоря, столько, сколько людей на земле.

— Дианочка, ты такая счастливая. Ты все делаешь правильно, и ты действительно не одна. Не только в божественном, но и в земном. У тебя есть твои друзья, семья. Ты удивительный человек, и мы тебя очень любим.

Дианины родители приехали в Америку тридцать лет назад из Украины. Они были музыкантами и хотели, чтобы Диана пошла по их стопам. А ей всегда казалось, что она не может достичь тех высот в музыке, которых достигли ее родители. Родилось постоянное сомнение, а достаточно ли она хороша.

— Потом я пошла в бизнес школу. Опять-таки по совету родителей.

— Диана, дорогая, все это было не зря. Особенно музыка. Я уверена, что такой доброй и отзывчивой ты стала именно благодаря ей. Как йога помогает быть гибким телу, так музыка помогает подвижности души.

— Спасибо, Оксанчик. Если бы только знать, что все делается не зря…

Разговор между девочками всегда неизбежно заходит о делах любовных. Я чувствую, что должна перед ней извиниться. Дело в том, что недавно мы с Дейвом пошли на «американские» танцы. Это когда все встают в один ряд и зачем-то начинают повторять одни и те же движения. Кстати, движения сами по себе не сложные, но запомнить порядок бывает очень непросто, особенно, когда последовательность становится все длинней и длинней — в зависимости от уровня. На такое развлечение некоторые ходят годами, некоторые только «по праздникам», но в любом случае, это традиционно американский колорит. Мне тоже очень хотелось попробовать.

Goat Rodeo, Yo-Yo Ma

Я очень люблю танцевать. Мне всегда хотелось стать танцовщицей, но для этого я слишком любила поесть.

Так вот, я пригласила Диану к нам присоединиться.

Это был первый раз, когда я заметила, что Дейв не хочет общаться с моими друзьями. Ну, совсем. Такое его поведение стало повторяться с тревожной регулярностью. Он практически не разговаривал, когда по тем или иным причинам оказывался в компании.

— Оксана, ты обо мне не переживай, но знаешь, это как-то странно. Он с такой неохотой говорит о себе. Тебе никогда не казалось, что он… как бы это сказать… Что-то скрывает?

Прямо в точку. Дейв часто спрашивает меня, люблю ли я его, словно о чем-то тревожась. Вчера, придя к нему домой, я нашла его лежащим на кровати, тоскливо уставившись в потолок.

— О чем грустит мой республиканец?

Дейв ненавидит, когда я его так называю. Меня это очень забавляет, и я не могу себе отказать в удовольствии. Это же правда, так пускай гордо несёт знамя своей партии. Вместе с Дональдом Трампом.

У меня половина друзей демократов, а половина — республиканцев. Слава богу, выбирать сторону меня не просят. Хотя, будучи небогатой иммигранткой, вполне понятно, к какой партии я тяготела. Республиканцы бы меня и не приняли.

— Мне грустно от того, как сильно я люблю, когда ты здесь, со мной…

— Ха-ха, я уж испугалась, что что-то серьезное.

— И как я люблю, как ты смеёшься…

— Дейв, ну перестань, не за упокой же читаешь!

— Я боюсь, чем больше ты обо мне узнаешь, тем меньше будешь меня любить.

— Ты что-то от меня скрываешь? Расскажи мне. Я обещаю, что выслушаю с понимание… Надеюсь, ты никого не убил? — спрашиваю я шутливо.

— Хм, вот какого ты обо мне, оказывается, мнения.

— Все, тогда я спокойна. Раз не убил, то все остальное я переживу.

Ах, если бы я тогда знала, что он имел ввиду…

— Малыш, мне надо ехать домой. Ты хочешь завтра погулять по пляжу?

У Дейва боязнь воды. Однажды он чуть не утонул, путешествуя по Коста-Рике. Подводное течение подхватило его и унесло бы с собой, если бы не местные рыбаки. Он хотел побороть этот страх, и мы решили начать с простых прогулок по берегу.

— Отлично! После твоей работы? Шесть вечера, как обычно?

— Гениально, мистер республиканец.

— Оксана!

— Шучу-шучу, — говорю я и целую его на прощанье.

Ах, если бы можно было продлить этот миг… Это был наш последний счастливый день.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

ИЛИ КАК ВСЕ ПЕРЕЖИТЬ

Arvo Part, Pari Intervallo

Следующие несколько дней помню, как во сне. Я подхожу к дому, а он сидит на пороге, и разговаривает по телефону. Уже издалека я вижу, что что-то не так. Его лицо. Он смотрит перед собой немигающим взглядом. Его лицо. Он говорит по телефону, но речь его не четкая, он запинается. Я знаю это лицо. Это лицо моего двоюродного брата, когда тот возвращался домой пьяный и смотрел на меня онемевшими от дурмана глазами. Это застывшее выражение глаз. Я прохожу мимо, сажусь на шезлонг у бассейна и притворяюсь, что ничего не произошло. Притворяюсь перед самой собой, потому что в глубине души я знаю, что это значит. Я видела это слишком много раз. У меня перед глазами — будто это было только вчера — невеста моего брата. Ее терпеливое и оправдывающее лицо. Я вспоминаю свою маму, старающуюся оградить меня от ночного буйства Даниила. И словно и не было этих лет. Я снова маленькая девочка, боявшаяся спать по ночам. Я вспоминаю, как однажды не выдержала и вышла из своей комнаты — своего укрытия — и призвала брата покаяться.

Не знаю, как мы с мамой пережили ту ночь, а наутро я ушла из дома. Все это пронеслось у меня в голове за те минуты, что я просидела у бассейна, а потом нетвердой походкой пришёл Дэйв. Я встала с шезлонга, и, как марионетка на подвесных нитях, прошла в квартиру. Мне не нужно было его объяснений, но я все же спросила:

— Ты пьян?

— Нет, — зачем-то соврал он.

— Что случилось? — опять спросила я.

Он знал, что у нас назначено свидание. Он знал, что я его увижу. Таким. Он, наконец, решился открыть мне свой последний секрет. Хотя, сколько у него их ещё? Теперь мне кажется, что все было враньем. Или прекрасной мечтой?

Жгучий стыд. Какая же я дура! Как легко оказалось меня обмануть!

— Ты со мной не останешься? — смотрит он на меня умоляющим взглядом.

— И что мы будем делать?

— Это все из-за тебя, — вдруг сердится он. — Ты меня в себя влюбила. Ты выпустила на свободу мое прошлое. А теперь, когда я не могу с ним справиться, ты отказываешься мне помочь?

— Ах, Дейв… Ты знал обо мне все. Ты знал о моем прошлом. Ты знал, что я бы все могла пережить, но это… Я физически не могу сейчас с тобой находиться. Меня всю трясёт.

— Я знал, что ты так отреагируешь, поэтому и не мог признаться. Видишь, я был прав, когда сказал, что ты меня покинешь…

— Я не могу сейчас с тобой разговаривать, ты в неадекватном состоянии… Проспись, и позвони мне, когда будешь себя лучше чувствовать.

Я выхожу на улицу, задыхаясь от алкогольного дурмана его квартиры. Как бы я себя не обманывала, я все же не могу притвориться, что между нами все будет хорошо. Я его люблю, и моя любовь не умалится от его зависимости. Но я не так сильна, чтобы взвалить на себя ношу этой болезни, которая мне так мучительно знакома…

***

Мне тяжело говорить об этом с мамой. Её беспокойное отношение к жизни выматывает меня, и я все неохотнее делюсь с ней своими переживаниями. Она далеко, и все равно не сможет мне помочь. Хотя я знаю, что она единственный человек на земле, который придёт мне на помощь, несмотря ни на что. Как жить, когда мамы не станет?

Поэтому я делюсь своими переживаниями с теми, кто поможет мне взглянуть на мое расставание через призму американской жизнерадостности. Вот она — невыносимая лёгкость бытия.

— Шэри, мы вчера встретились с Дейвом.

— Ну, что он сказал?

— Рассказал, что лечился от алкогольной зависимости в реабилитационных центрах уже не раз. Сейчас он опять обратился к ним за помощью. Он хотел дать им мое имя в числе родственников, чтобы они могли держать меня в курсе.

— Что ты ответила?

— Я не знала, что сказать. Думаю, он расценил мое молчание как отказ.

— Это правильно, Оксана. Ты только будешь травить своё бедное сердце.

— В России мы говорим «с глаз долой, из сердца вон».

— А мы говорим «с глаз долой, и вон из головы».

— Мы в России больше чувствуем сердцем, а вы думаете головой.

Делаю глоток. Чай, которым меня угощает Шэри, давно остыл.

— Он сказал, что долго работал с психологом. Его мучает его прошлое, — уклончиво говорю я, — Никто из моих друзей даже не догадывается, что пережил Дейв.

— Дорогая моя девочка, ты же понимаешь, что если он уже не один раз лечился, то значит ему это не помогло.

— Я знаю, Шэри… От этого не легче.

— Это проклятие висело бы над тобой всю жизнь. Хорошо, представь, что он на какое-то время чувствует себя лучше, и все идёт хорошо. Вдруг, когда у вас уже появились дети и вы привязаны друг к другу, он начинает пить. Этот страх дамокловым мечом будет висеть над тобой и омрачать каждое счастливое мгновение.

— Я знаю, Шэри. Самое6 худшее, что я больше не могу ему доверять. Я все время думаю, где он… Правда ли он задерживается на работе или просто где-то напивается.

— Мне интересно, как ему удавалось так долго это скрывать?

— Он полтора года не пил. Но потом начал понемногу, после того, как рассказал мне о своём прошлом… И уже не смог остановится.

— Как он себя чувствует?

— Он сказал, что в этот раз все будет по-другому

А. Петровская, На тебе сошёлся клином белый свет

Я вспоминаю нашу последнюю встречу. Захожу в пустое кафе, где он одиноко сидит за дальним столиком. На мне то же платье, что было в день первого свидания. По радио звучит «Я тебя всегда буду любить» моей любимой Уитни Хьюстон. Специально он, что ли, подобрал это место?

— В этот раз все будет по-другому, — говорит он. — Ты мне показала совершенно новую жизнь. Ты окружена людьми, и хоть ненадолго, я окунулся в мир любви и дружбы. Столько поддержки я никогда не видел. Ты создала целое общество людей, которые любят тебя и твою музыку. Ты такая счастливая, малышка.

— Я всей душой надеюсь, что ты найдёшь поддержку у семьи и друзей…

— Да, так и будет. Я уже позвонил маме, и она знает, что происходит.

— Я рада.

— Ты мне ничего сейчас не говори. Просто скажи, что ты меня прощаешь. После того, как ты мне рассказала про своего кузена, я знал, что мне надо признаться в своей слабости. Но я не мог. Я боялся тебя потерять. Так и получилось…

— Мне тоже безумно жалко, что все получилось именно так…

— Я понимаю, что из-за своего прошлого ты не можешь быть моим настоящим. Но, пожалуйста, оставь мне эту прекрасную мечту о будущем…

— Что ты имеешь в виду? — я не готова давать никаких обещаний. Я уже насмотрелась ютюба с советами о том, как следует расставаться. Если верить многоумному youtube, то рвать надо раз и навсегда. Выходит, что так милосерднее по отношению к нам обоим.

— Помнишь, мы должны были лететь в Сан-Франциско знакомиться с моей семьей?

— Я думаю, тебе стоит слетать и побыть с ними.

— Выслушай меня, пожалуйста. Я хочу обменять билеты на другую дату…

— Дейв, я не полечу…

— Ровно через год. Я тебе даю обещание, что я вылечусь, начну работать в новой компании, в новом месте. Я сделаю все, чтобы начать новую жизнь. И ровно через год, если все это правда, если я смогу тебе доказать серьезность моих намерений, тогда…

— Ах, Дейв…

— Тогда ты решишь, хочешь ли ты лететь со мной в Калифорнию. Оксана, пожалуйста, подари мне эту мечту… Она поможет мне в борьбе с моей зависимостью.

Я не знала, что сказать. По радио, как назло играли «Baby don’t hurt me», и я опять подумала, что он срежиссировал сцену нашего расставания.

— Прямо как в кино!

— Оксана, пожалуйста, сделай для меня эту малость.

— Хорошо, я ничего не обещаю, но ты волен делать все, что хочешь…

— Ровно через год, Оксана. Вот увидишь.

Я слушаю историю его жизни. Теперь, кажется, правдивую. Слишком много было в ней боли, несбывшихся ожиданий и одиночества, чтобы быть выдумкой.

— Помнишь, я тебе говорил, что работал по двадцать часов в день? Это все правда, только помимо еды, я начал заглушать своё одиночество алкоголем. Я напивался до беспамятства, а на следующий день шёл на работу, и все начиналось с начала. Я не знаю, как долго это могло продолжаться. Иногда в выходные я пил не останавливаясь, иногда переставал пить по целым месяцам. Это никогда не мешало моей работе — в этом я был неукоснительно принципиален. Мне это никогда не казалось помехой. До тех пор, пока я не переехал во Флориду. Те немногие друзья, что были у меня в Чикаго, остались там, и здесь я по-настоящему почувствовал себя абсолютно одиноким. Я не принадлежал ни к кому и ни к чему. Работа стала разочаровывать меня, потому что я видел, что они не собираются делать меня партнером. Свои обещанные миллионы я почему-то так и не заработал. Я зарабатывал огромные деньги и также легко тратил их на невероятные комфортабельные апартаменты; на все, что только мог пожелать. Отец был мной разочарован, и, как я уже говорил, у меня не было с ним понимания. Я до сих пор не простил его за ту ночь, когда он оставил меня у дяди. Мои родители мне не поверили. Я всю жизнь живу с этим невыносимым чувством вины. Почему вины?

Я не знаю, что я должен был сделать, чтобы все повернулось по-другому. Но, думаю, все произошедшее изменило мои отношения и с родителями, и с миром. Я закрыл своё сердце для внешнего мира, чтобы опять не быть обвинённым во лжи.

— Мне очень-очень жаль…

— Я знаю, малышка. Я только хочу, чтобы ты продолжала верить в нас, в наше будущее…

Мне тяжело на него смотреть. Я знаю, что пора уходить, но почему-то не могу сдвинуться с места.

Моя первая любовь, мой первый мужчина и мое первое расставание. Вот оно и случилось — то, чего я больше всего боялась… Но, кажется, сердце продолжало биться, а воздух сам собой находил путь в мои лёгкие. Я могу это пережить — сказала я себе — и наконец поднялась со стула.

— Каждый раз, загадывая желание, я буду желать тебе счастья… — шепчу ему я.

— Я все-таки заполучу этот прощальный поцелуй…

Он и вправду целует меня, и мои ноги подкашиваются под его напором, как и в первый раз. Я выхожу из кафе не оглянувшись, наперекор всем кино.

Прокофьев, Концерт для ф-но с оркестром N2

Я опять становлюсь булимиком. Да, все-таки как ни оправдывай рассудком, что расставание только к лучшему, — сердце все равно не слушает. Вот и я, вроде расставшись по собственному желанию, за едой по вечерам не могу остановиться. Съедаю сначала нормальную такую порцию здоровой пищи: овощи с курицей или что-то подобное. Потом в ход идёт хлеб и бутерброды, потом яблочный соус и мюсли, ну, а когда дело приближается к полуночи, я беззастенчиво открываю пачку чипсов и меня уже ничем не остановить. Помирать, так с музыкой!

В попытке остановиться, а по Достоевскому «окститься», прибегаю к последнему резерву. Звоню маме.

— Мамулик, приезжай! Я тебе все расскажу…

И правда, когда мама со мной, я как будто под неустанным контролем. Но зато я знаю, что живу правильно. Ах, если бы точно знать, как это — жить правильно!

***

Я даю уроки скрипки своей давней знакомой — маме моей ученицы. Она индийская красавица, очень успешная карьеристка. Разведена.

— Оксана, ты тут одна, или твоя семья тоже здесь? — спрашивает она. Мы с ней дружим, и мои уроки из положенного часа иной раз переходят в целые вечера.

— Шанди, я тут совершенно одна. Семья осталась в Петербурге. Кстати, мама приезжает на следующей неделе.

— Как здорово! Вы наверно невероятно друг по другу скучаете?

— Не то слово! Да ты и сама это прекрасно знаешь — Сарика ведь уехала учиться в колледж всего полгода назад? Как ты справляешься с неожиданным одиночеством?

— Да, это не просто. Я потому и стала брать уроки скрипки. — улыбается она. — Вся моя жизнь была построена вокруг дочери — забрать ее из школы, отвезти на тренировку…

— Угу… — я вспоминаю, как они меня просили подвозить Сарику на футбольные тренировки после наших занятий. Два в одном — шофёр и учитель скрипки. Я даже боюсь спросить, что для них было важнее. Думаю, что тактичней будет об этом промолчать. — Как она поживает?

— О, ей очень нравится! Ты же её помнишь. Она всегда любила математику, конструирование роботов, чего только не делала! Сейчас она в лучшем техническом колледже страны.

— Молодец! А ты-то как?

— Ну, так вот, я прихожу домой по вечерам, а дом какой-то пустой и неуютный… Особенно, если дождь. Ты не поверишь, столько всяких странных звуков, скрипов, лязганий — словно кто-то идёт по крыше. А что, дом же то оседает, то расширяется, то ещё что… В общем, дом тоже живой.

— Ха-ха, страшновато!

— Нет, по-хорошему живой. Хотя да, бывает и страшновато. Ну вот я и подумываю о том, чтобы начать ходить на свиданки…

— Шанди, великолепная идея! Онлайн?

— Ты знаешь, страннейшая история, но меня тут нашёл мой первый возлюбленный…

— Да ты что!

— Ага, представляешь?!

— Как же он тебя нашёл? Расскажи все по порядку.

— Ой, это было так давно… Я сказала своей лучшей подруге, что если я умру раньше неё, она должна разыскать мою первую любовь — его зовут Радж — и сказать ему, что он мне всегда нравился… Мы тогда все вместе учились.

— Шанди, ну пожалуйста, расскажи все по порядку!

Римский-Корсаков Шехерезада

— Хорошо, хорошо… Где-то лет с четырнадцати и на протяжении нескольких лет Радж каждое утро встречал меня на велосипеде у моего дома, и мы вместе ехали на уроки по математике. Причём, брала уроки только я. Встречал он меня не просто так, а в пять утра. И так на протяжении трёх лет. Ехали мы молча. То есть он, конечно, мне все про свою любовь рассказывал, а я не знала, что ответить. Боялась, конечно. Индия, строгие нравы, и мне было-то четырнадцать лет всего!

— Я тебя прекрасно понимаю, Шанди.

— Как я уже сказала, так он меня преследовал три года.

— И что же случилось?

— Он решил поговорить с моей лучшей подругой. Попросил её хотя бы на час устроить нам встречу, чтобы мы могли спокойно поговорить. Без родителей, без свидетелей, которые нас постоянно окружали.

— И как она это организовала?

— Никак. Она ему сказала, что он для меня как брат.

— Но ведь это не правда?

— Абсолютно! Он мне тоже очень нравился. Я просто боялась его, Оксана, боялась себя. Я не знала тогда ничего! Он был такой настойчивый. Он говорил, что любит меня, и что сделает для меня все.

— Как красиво! И что же произошло?

— Однажды, на автобусной остановке он меня спросил, правда ли, что завтра мой день рождения. Ты понимаешь, он никогда не боялся толпы наблюдателей, он ничего не стеснялся. Надо отдать ему должное. Ведь он был необычайно популярным у наших сверстников, эдакий мачо, только почему-то по уши влюблён в странную худенькую девочку, помешанную на математике.

— Это ты? — смеюсь я.

— Как ты догадалась! Ха-ха, да я была очень стеснительной и абсолютно погруженной в учебу.

— Так что ты ему ответила тогда на остановке?

— Я постеснялась людей вокруг, которые всё слышали и наверняка недоумевали, что этот красавчик во мне нашёл. Ну, я и отрезала, что мой день рождения давно прошёл, и вообще, отстань от меня, Радж Кумар. С тех пор он и отстал.

— Вот правду говорят — бойтесь своих желаний. Они могут сбыться.

— Это точно. Я попереживала, конечно, но что было делать? Я сама велела ему отстать.

— Так ты к нему действительно относилась, как к брату?

— Нет, я же говорю — он мне очень нравился.

— А почему твоя подруга тогда так сказала?

— Я её недавно об спросила. Она говорит, что, возможно, она просто завидовала. Я все время хотела обсудить с ней Радж Кумара, спросить совета, а она меня обрывала на полуслове и переводила тему.

— Да, очень похоже, что ей было неуютно это с тобой обсуждать. Возможно, ей казалось, что ты уделяла ему больше внимания, чем ей…

— Поди теперь разберись. Хотя мы до сих пор с ней лучшие подруги. А вот Радж Кумар её просто терпеть не может!

— Погоди, а откуда ты это знаешь?

— Так ты же не знаешь, что произошло буквально месяц назад!

— Ну, не томи, рассказывай!

— У нас с сокурсниками образовалась группа онлайн: и я, и он там были. Мы переговаривались, хотя некоторые его ремарки меня настораживали. Но сейчас не об этом. Слово за слово, и мы стали переписываться с ним все чаще и чаще. Наконец, я призналась, что всегда испытывала к нему сильную симпатию. Ты просто не представляешь, что произошло! Он стал писать мне днями и ночами. В конце концов, я сдалась и дала ему свой номер телефона. Оксана, мы с тех пор разговариваем по три-четыре часа чуть ли не каждый день!

— Да ты что! — я думаю о том, сколько же длится их перерыв на обед, но деликатно молчу. Сейчас не время быть дотошной. Очень уж хотелось дослушать эту голливудскую историю. Пардон, болливудскую.

— Оказывается, — продолжала Шанди, — он был женат. У него была замечательная дочурка, но с женой они не жили вместе уже восемь лет. Дело в том, что в Индии не признают развода. Последние восемь лет он работал в США.

Ты знаешь, мой брак был устроен моими родителями. Я тогда спрашивала отца: почему именно этот человек, почему именно сейчас? Он мне объяснял, что так было заведено испокон веков, и что их брак с мамой тоже был, в свою очередь, запланирован. «Шанди, посмотри на нас с мамой. Ты же видишь, что мы любим друг друга? И ты полюбишь своего мужа — он хороший человек. Со временем, любовь придёт сама собой. Только дай ей шанс.»

Вот так я и вышла замуж за отца Сарики. Он, действительно, оказался хорошим человеком, тут ничего не могу сказать. Но мы с ним не совпали. Понимаешь, о чем я? Нас в жизни воодушевляли разные вещи.

Теперь я тут с Сарикой, а он остался в Индии. Он хороший отец, дочка обязательно проводит с ним пару месяцев летом. Она очень любит бывать в Индии.

Йо Йо Ма, Quartet Chicken Dark

— И что, вы с ним уже встретились?

— С кем?

— С твоей первой любовью.

— Нет, он сейчас в Индии. Пытается разобраться с разводом. Сказать по правде, меня очень смущает, что он ещё женат. Я не хочу вмешиваться в их жизнь.

— Да, но ведь ты сказала, что в Индии не признают развод, и он жил последние восемь лет отдельно?

— Да, но как бы то ни было… Теперь он мне говорит, что всегда меня любил. Просто он потерял веру, когда я его отшивала на протяжении трёх лет. Он говорит, что сделает все, как я скажу. Говорит, что я босс!

— Как красиво, Шанди! Кажется, что вам суждено было быть вместе!

— Ха-ха, это все только выглядит красиво, Оксана. На самом-то деле, я его совсем не знаю! Он очень романтичный и, как и раньше, совершенно не боится рисковать. Он мне говорит такие вещи… Но ведь все это только слова.

— Мне кажется, что жизнь подчиняется тем, кто бесстрашен и умеет просить то, что действительно хочет.

— Наверно, ты права… Я не могу сказать, что мы с ним на сто процентов совпадаем. Он простой такой… Не философ, если ты понимаешь, о чем я.

— Хаха, но он же сам сказал, что ты босс! Так что ты ему можешь посоветовать, какие книги прочитать, какую музыку послушать…

— Он мне так и говорит: «Только скажи, что я должен сделать, и я сделаю. Ты мое вдохновение. Ты делаешь меня лучше, чем я когда-либо был. Ты мне так много даёшь.»

Я и пошутила: «Похоже, я тебе столько всего даю, а что ты мне можешь предложить взамен? А он говорит: «Я тебе могу предложить только мою жизнь — она твоя.» Я так и размякла.

— О боже, Шанди, как романтично! Ты вся светишься просто. Как я за тебя рада!

— Оксан, я все-таки не уверена… Мы с ним друг друга, по сути дела, совершенно не знаем. Все, что нас связывает, — это воспоминание тех лет, когда мы были детьми, и он ходил за мной хвостиком. Но ведь столько воды с тех пор утекло!

— Ну, семнадцать лет — не такие уж и дети… Шанди, на самом деле, жизнь не имеет ни прошлого, ни настоящего. Все, что у нас есть — это вот этот сегодняшний момент. Ты выглядишь такой счастливой, просто говоря о нем… Почему-то люди всегда должны знать очень конкретно, что они делают. Какая у них конечная цель. А если я тебе скажу, что нет никакой конечной цели. Есть только сегодняшний день — по большому счету бессмысленный и бесцельный. Если ты счастлива — так и наслаждайся! В конце концов, ты не обязана за него сразу замуж выходить. Или в Индии обязана?

— Ха-ха, нет, конечно. Я не в Индии, и к тому же, мы просто друзья.

— Вот именно! Узнавайте друг друга, разговаривайте, смейтесь, — в общем, дружите. Ты не должна ни перед кем отчитываться. Но и не делай того, что тебе не хочется. Мне кажется, это тебя отвлечёт от грустных мыслей после отъезда дочки.

— Да, ты права, это помогает. Я больше себя не чувствую одинокой с тех пор, как мы стали разговаривать с Раджем. Он говорит, что и раньше бы меня нашел, если бы знал, что я к нему не равнодушна.

— А я думаю, всему своё время. Раз он тебя нашёл сейчас, значит именно сейчас вы оба готовы. Возможно, раньше вы оба должны были через что-то пройти, чему-то научиться.

— Я об этом даже не думала! А ведь верно. Тогда, в детстве, я ещё не была готова к его смелой настойчивости, к его убежденной устремлённости. Не знаю, готова ли сейчас…

— Не решай ничего наперед. Просто продолжай общаться. Кстати, почему он теперь ненавидит твою подругу?

— А, так я ему рассказала, что он мне всегда нравился, и что Лалита об этом прекрасно знала. Он считает, что мы давно могли бы быть вместе.

— Все было не зря, Шанди. А даже если и было, то это жизнь! Мы все постоянно подводим друг друга. Самый полезный дар — научиться прощать. Только так можно сохранить живое сердце.

— Я на неё не сержусь. Мы до сих пор лучшие подруги. А в тот период, когда она не хотела обсуждать моего ухажера, я сблизилась с сестрой. Своими переживаниями я стала делиться с ней. Так что не бывает худа без добра.

— Так вы собираетесь встретится с Радж Кумаром? Или пока нет таких планов?

— Он очень хочет, а я не представляю — когда, где. Но если суждено, то как-то все образуется, правда? Он говорит, что готов ждать ещё тридцать лет. Даже если нам по семьдесят лет, а я беззубая и седая — он меня и тогда будет любить. Он такие вещи говорит, Оксана! Ой, это он звонит… Можно я отвечу?

— Давай отвечай, а я пойду. До следующего урока, дорогая.

Шанди, помахав мне рукой, бежит к телефону. Она такая счастливая! Я за неё рада и только немного сетую, что половину наших уроков мы обсуждаем Радж Кумара. Но что поделать — давно уже вместе с музыкой я по совместительству работаю штатным философом. Я лицензированный и высококвалифицированный советчик. Только не спрашивайте номер лицензии, хоть убей не помню.

***

Я тебя ещё не встретила.

Говорят — пока.

Между нами не столетия:

Хорошо — века!

Я тебя еще не видела,

Говорят — слепа.

До тебя еще не вывела

Крестная тропа.

Я живу, как в ожидании,

И строчу в тиши —

Запрещённую в писании

Летопись души.

***

Gustav Holst, Jupiter

Мы с Итаном начинаем работать в новой церкви. Он католик, и то, что церковь «Святого Духа» именно католическая, считает «возвращением домой».

— Мы опять начинаем все с начала? Новые люди, новый хор?

— Да, похоже на то. Но я думаю, это здорово. У нас есть возможность создать что-то с нуля, взрастить новую жизнь. А хор, как ты знаешь, тот ещё организм. Со своими болезнями и переходным возрастом.

— Будем надеяться, нас это обойдёт стороной.

Я все-таки совсем не американка. Эту часть работы — знакомство с новыми людьми — я не люблю. Американцы же мастера «small talk» — «маленького разговора». Хотя по длине он может растягиваться на целые вечера. Вот придёшь в незнакомое место и целый вечер лавируешь между разными групками людей. Кто ты, откуда, какая погода сейчас в Петербурге и есть ли у нас в России бананы — все это обычные темы для сочинения по-американски, которые идут по кругу и повторяются изо дня в день. Раньше я с вызовом говорила, что родом из России. Попробуйте, дескать, сказать что-то не лестное. Но со временем поуспокоилась и поняла, что главное быть открытой, а все остальное придёт само собой.

Но, конечно, чувство «принадлежности» очень помогает. Когда ты «свой», знаешь все правила и ритуалы, то рождается уверенность в правильности всего происходящего. Может, мне теперь перейти в католичество? Хотя нет, не стоит. Вдруг Итан перейдёт в протестантскую церковь — что я тогда буду делать?

Я серьезно подготовилась. Посмотрела записи месс на ютюбе, распечатала слова молитв. А то неудобно было шевелить губами, бормоча «Я пришел к тебе с приветом…»

Первые службы прошли хорошо, хотя я от волнения все слепила в одну молитву, не дожидаясь ответа прихожан. Они, конечно, заметили, но мне ничего не сказали. Многие в церкви плакали, когда я пела «AveMaria».

Джулио Каччини, Аве Мария

Эта ария, приписываемая итальянцу шестнадцатого века, на самом деле была сочинена нашим русским композитором Вавиловым. Он по каким-то причинам не подписал своё произведение, и эта удивительная ария начала самостоятельную жизнь в истории мировой музыки. Я обычно рассказываю эту историю на наших концертах, потому что музыкальная мистификация всегда вызывает живой интерес. Музыка же настолько красивая, что зрители часто признаются мне в невольно льющихся слезах.

— Обожаю зал, полный слез! Сегодня наш улов весь первый ряд, и пару человек в третьем! — совершенно серьезно говорит Итан.

Люди подходили уже после службы, благодаря за проникновенные минуты. А вот уже через несколько дней кто-то кому-то заявил, что уйдёт из церкви, если она будет превращаться в «оперу». Очевидно, слово «опера» должно была нести в себе оскорбительный и даже несколько непристойный характер. Итан подумал-подумал, да и рассказал мне об этом инциденте.

Такое часто бывает в мире музыки. Критика — это неотъемлемый элемент нашей профессии. Как иначе отличить одного исполнителя от другого, как научить подрастающих музыкантов?

В России критика тяжелым одеялом легла на все музыкантское сообщество. Я нашла гораздо больше поддержки здесь, в Америке. И хотя нас специально учили давать «оценку» другим исполнителям, все же многие из нас находили слова участия. Пабло Казальс, легендарный виолончелист, сказал (в моем ужасающем пересказе), что «слушать надо не с желанием распознать ошибку, а с желанием найти что-то хорошее». С красивым испанским акцентом сказал. Молодец Казальс — знает, о чем говорит.

Я понимаю, что всем не угодишь, и обязательно найдётся кто-то недовольный. Но организм живет по своим законам, и волей-неволей появляется нервное вибрато в голосе. От этого выступление получается неуверенное и сдержанное. А ведь в искусстве нет ничего хуже сдержанности. Уж если идти, то на всех парах и с полной отдачей. Невозможно «погрузиться» в произведение наполовину. Если плыть, так придётся и окунуться.

В общем, со всей этой критикой настроение еще больше испортилось. Все валилось из рук, в прямом смысле слова. Знаете, бывает такое время, когда непременно нужно взять отпуск. Тут-то я и решила съездить к Кевину.

Кевин давно был в меня влюблён. Такой симпатичный, невысокий паренёк. Он был неуклюжий в общении и, по большей части, сторонился людей. Зато в колонке его плюсов значились глубокая порядочность и безупречное воспитание. Согласитесь, не так уж мало. Было видно, что ему тяжело заводить друзей, а потому он очень ценил меня и Итана за доброе к нему отношение. Мы вместе с ним поступали, вместе и выпускались, проучившись бок о бок в консерватории шесть лет. Сейчас ему пришло в голову переехать в Голливуд. Благо он был композитором, а как известно, если ты хочешь писать музыку для кино, то лучшего места просто не придумаешь. Меня в нем смущала не только его социальная неуклюжесть, но и то, что в начале нашей дружбы он был так же безнадежно влюблён в мою лучшую подругу. Ту самую, что переехала к мужу в Сиетл. После безуспешных попыток добиться её благосклонности, Кевин переключился на меня. С тех пор так и страдаю.

«Плюс» Кевина был безусловно в его семье. Я, пожалуй, больше любила проводить время с его родителями, нежели с ним. Да к тому же, быть с ним наедине было просто небезопасно — в любой момент он мог начать спрашивать, не надумала ли я быть его «гёрлфренд». Он все повторял, что готов ждать столько, сколько потребуется. В книжках такие признания выглядят романтично, вызывают умильные возгласы, а голова сама собой клонится к плечу. На поверку оказалось, что нет ничего мучительнее, чем объяснять кому-то, что ты не видишь его своим «бойфрендом». Да и вообще, даже не задумываешься об отношениях.

Тогда это была чистая правда. Скрипка занимала меня с утра до вечера, будь то репетиции или концерты. Немногие свободные часы мне хотелось проводить с Итаном.

Так вот, с недавних пор, я стала задумываться о правильности моего выбора. Теперь, когда скрипка перестала меня спасать от одуряющего количества часов, которые надо было как-то заполнять, в жизни образовалась пустота. Слушая старших, я решила, что, возможно, пора начать поиски спутника жизни, с которым можно было бы вместе спасаться от этой пустоты. Вспоминая истории, где героиня никак не могла увидеть свою судьбу в неприметном, но верном друге (а все искала приключений с красавцем, который непременно разбивал ей сердце), я начала пристальнее приглядываться к Кевину. С одной стороны, за исключением того времени, когда я была конфидентом его неразделенной любви к моей подруге, он всегда был мне предан. Все вокруг считали нас парой и постоянно спрашивали, как он поживает. Естественно, я раздраженно отвечала, что не имею понятия. Но надо признать, что он был тем особенным человеком в моей здешней жизни, который всегда был готов прийти на помощь. Согласитесь, это бесценно. Особенно, если вы вырваны из родной среды и окружения.

Тут надо бы ещё рассказать про популярнейший способ получения американского гражданства. Догадались? Конечно, замужество!

Attaboy, Yo Yo Ma

Здесь это настоящий бум. Особенно среди азиатских сообществ, помогающих друг другу с переселением на материк мечты. Те, кому уже посчастливилось ассимилироваться и стать полноправным гражданином, — женятся на вновь прибывших. Таким образом, сообщество постоянно пополняется. Бывает, что такой брак совершается исключительно бескорыстно, как знак взаимопомощи. Но популярен и другой вид контракта, когда нуждающаяся сторона просто платит определенную сумму денег. Я слышала о ценах в десять тысяч долларов, но похоже, что цены эти порядочно устарели.

Было очень смешно, когда на сайте знакомств я получила сообщение следующего содержания:

«Ты мне очень приглянулась — и скрипачка, и певица, и просто красавица! Я заинтересован в женитьбе. А ты?»

Я для приличия ответила (а то вдруг я не поняла человека, и он просто расчувствовался и готов жениться исключительно из любви). Оказалось, нет — молодой человек четко хотел получить гражданство. Получалось, этот бизнес настолько распространённый, что он не стесняясь писал всем мало-мальски подходящим кандидаткам. Впрочем, и не подходящим тоже. Если включить во внимание, что я — гражданка России. Чем ему российское гражданство не приглянулось?

Так вот, думая о своём будущем, я волей-неволей стала присматриваться к окружающим меня мужчинам. Кевин всегда был моим верным другом. Что, если я сделала ошибку и просмотрела своё счастье?

***

Самолёт шёл на посадку, и я нервно сдавливала ручки кресла. Я не боюсь летать. Считаю, что если суждено погибнуть в авиакатастрофе, то этого не миновать. Так зачем же омрачать себе удовольствие ненужными страхами? К тому же, у меня есть странное предчувствие, что я умру от удара кинжалом. Или банального ножа, на худой конец. Но кинжал все же романтичнее. Не будем особо на этом останавливаться. Скажу только, что в приметы верю только как в игру, предложенную в детстве. Так что не знаю, откуда во мне это предчувствие, но было оно со мной сколько себя помню. Вот будет конфуз, если все же мой самолёт упадёт. Перед людьми неудобно.

Но нет, сели без малейшей помарочки. А нервничала я, потому что не представляла, как пройдёт моя встреча с Кевином. Мы хоть дружили уже давно, а все-таки останавливалась я у него первый раз. Надеюсь, он понимает, что мой визит чисто дружеский. Хотя признаюсь, я хотела попробовать посмотреть на него другими глазами. Дабы не уподобляться глупеньким героиням романов, вечно выбирающим не тех.

— Привет, Оксана! Как долетела?

— Все отлично, Кевин! Спасибо, что встретил!

Он ничуть не изменился за эти месяцы — такой же франт, одевается изысканно. Элегантный костюм с металлическим отливом, кремовая рубашка и непременно бабочка. В общем, мой папа одобрил бы. Он немного ниже меня, а может, мне это только кажется из-за его привычки смотреть на меня исподлобья.

Мне неожиданно остро хочется остаться одной. Такое со мной случается, когда я оказываюсь заложницей ситуации и должна быть на людях помимо своей воли. Но тут винить некого — сама напросилась.

— Ну что, сначала домой — закинем твой чемодан?

— Я забыла тебе сказать, что я остановилась в отеле… — импровизирую я на ходу.

Почему мне так важно иметь своё собственное пространство, где я могу в любой момент спрятаться? Хоть убей не знаю. Но с детства я терпеть не могла детские лагеря.

Otono Porteno, Astor Piazzolla

Помню, мама пыталась отправить меня в летний лагерь где-то под Питером. В комнате нас было по семь-восемь человек. Почему-то, я чувствовала себя не такой, как все, и очень этим мучилась. То ли мои занятия на скрипке (да, да — я привезла с собой скрипку и занималась во время тихого часа), то ли мое нежелание играть какую-то роль, уготованную мне коллективом, но что-то явно не давало мне быть «своей». Мне приходилось выживать в одиночку. Я честно пыталась влиться в компанию первые три-четыре дня. Но к тому времени, когда меня приехала навестить подруга, я уже вынашивала план побега.

На следующий день, постучавшись в кабинет директора, мы заявили, что совершенно забыли о назначенном на завтрашний день концерте нашего школьного оркестра. Мы ужасно извинялись, но твёрдо настаивали на том, что должны быть в Петербурге не позднее вечера. Нам повезло, что местный водитель по какой-то причине действительно должен был ехать в город. Но, естественно, просто так поверить на слово двум десятилетним девочкам директор не могла. А потому в тот день ничего не подозревающая мама получила от меня звонок следующего содержания (все это происходило в офисе у заведующей, прямо у неё на глазах):

— Мамочка, как же мы с тобой могли забыть о завтрашнем концерте! Ну как, помнишь, наш школьный оркестр должен был играть на мероприятии? Ну как, на том важном мероприятии, про которое мы забыли?

Надо отдать маме должное. Вот что значит актерская закалка! Она участливо поспрашивала, не ударилась ли я, случайно, головой о второй ярус кровати, но когда я отдала трубку руководителю, она меня не выдала и дала разрешение отвезти нас до ближайшей станции метро. Я так и не знаю, догадалась ли заведующая, что все это был, как говорят в Америке, «bullshit», что деликатно можно перевести как «враки».

***

Кевин посмотрел на меня недоумевающе.

— Ты не говорила, что останавливаешься в отеле…

— Ой да? Значит забыла. Мне надо заглянуть в дамскую комнату на минутку. Подожди меня, пожалуйста.

Я в панике убегаю в туалет. Мне реально негде ночевать ближайшие три ночи.

— Вы стоите в очереди? — спрашивает меня мама с маленькой девочкой, вошедшая после меня.

— Нет, мне просто нужно сделать звонок…

Мамочка смотрит на меня с удивлением и подталкивает дочку вперёд.

У меня кредитная карточка определенной сети отелей, и я пытаюсь заказать номер именно у них, чтобы заработать баллы на последующие поездки. Кстати, всем рекомендую. Я так уже бесплатно съездила в Бельгию и Вашингтон. Но поскольку простой мне нужен сегодня, то все отели или безумно дорогие или просто нет мест.

— А вы попробуйте «Bed and Breakfast» — они и дешевле, и возможностей больше, — советует мне мамаша, слыша мои бесполезные попытки найти ночлег.

— А как это?

Я раньше слышала про эту систему, когда люди сдают комнату или квартиру с оплатой за каждый день, как в отеле. Качество комнат варьируется от простой койки до вполне впечатляющей виллы. Цены варьируются соответственно. Подвох в том, что люди, живущие в этих домах, чаще всего так и продолжают там жить. А значит, вам неизбежно придётся встречаться и разговаривать с хозяевами. А может и нет? Вполне возможно, мне повезёт, и попадутся глухонемая пара?

Поблагодарив разговорчивую мамашу и разузнав все тонкости бронирования, я оказалась счастливым гостем просторного горного поместья в получасе езды от Лос-Анджелеса. Хотя, в час пик эти пол часа могли растянуться на неопределенное время. Но что поделать, пробки — это такое же неотъемлемое явление Лос-Анджелеса, как Голливудские холмы или аллея звезд. Перед Кевином пришлось слезно извиниться и пообещать совместный ужин и поездку в Голливуд на экскурсию. Пока же мне предстояло взять на прокат машину и отправиться на встречу с моими хозяевами.

В Америке (за исключением больших городов Нью Йорка, Бостона и Вашингтона) все передвигаются на машинах. Даже мне, завсегдатаю Петербургского метро, пришлось сесть за руль.

Сдавала на права три раза. Первый раз машина была непривычно большой и неповоротливой. Дело в том, что на экзамен нужно приезжать на своих колёсах. А мой испанский дедуля, который помогал мне стать счастливым обладателем американских прав, владелец внушительного Кадиллака. В общем, с непривычки я перенервничала и плохо припарковалась. Второй раз, хотя машина была небольшая, но навыков-то еще меньше, и я от нервов проехала на призывный знак STOP. Кстати, дорожные знаки в Америке созданы специально для меня. Они настолько очевидные, что перепутать их нелегко. Но я, конечно, очень стараюсь.

В третий раз, я входила в зал ожидания ветераном экзаменовки, и все, слава Богу, прошло как по маслу. Следует признать, что сдавать экзамен на вождение во Флориде гораздо легче, чем в России. Здесь все очень объективно. Но поскольку ездить надо и за продуктами, и к доктору, и на работу, то заваливать вас никто не будет. Если вы способны водить машину — права непременно получите.

***

Мне же самостоятельно брать машину напрокат было все еще страшновато. Но в компании я это делала не раз, и даже была остановлена гаишников штата Индиана за превышение скорости на каких-то там пять миль. И очень этим горжусь!

Ничего не поделаешь. Лос Анжелес — город автомобильный, и уже через каких-то два час (очереди в аэропортах просто сумасшедшие!), я стала обладателем маленького форда. Пусть даже и всего на несколько дней.

Когда я подъезжала к указанному адресу, мне казалось, что я кручу в каком-то горном водовороте, и никогда не закончится этот бесконечный лабиринт поворотов и подъёмов. Но горные духи, наконец, сжалились надо мной, и о чудо: мне открылся удивительный домик с ещё более удивительно уютным садом.

Вид с этой высоты захватывал дух: в вечернем воздухе подрагивали огни близлежащего города. Нажав на звонок, я завороженно смотрела на мерцающих сверчков далёких домов. Я бы могла бесконечно смотреть на эту рукотворную благодать, но послышались шаги, и я замерла в ожидании. Дверь открыли двое удивительно благообразных старичков.

— Приветствуем! Ты, должно быть, Оксана!

— Да, рада познакомиться! Вы живете в волшебном месте.

— О, ха-ха-ха, спасибо на добром слове! Ты проходи, мы тебе все покажем.

Оказалось, что моих старичков звали Эндрю и Майла, а поскольку они оказались с Филиппин (какое совпадение!), я стала их звать Тито Эндрю и Тита Майла, по-нашему дядя и тетя. Мы разговорились, потому что мои хозяева — под стать домику — оказались удивительно уютными и дружелюбными. Ну вот, прощайте мечты об уединении!

— Мы приехали сюда давным-давно. Я начинал простым продавцом в известной сети супермаркетов, — говорит Эндрю. — Потом, мало-помалу, стал продвигаться по службе, и проработал менеджером, а потом и начальником в нашей сети больше тридцати лет. Выработал хорошую пенсию, копил на этот дом всю жизнь. Вот, наконец, десять лет назад мы его купили. Это Ричард, — показывает он на фотографию на стене, — наш сын. Он тогда был начинающим артистом и пробовался во все шоу в Голливуде. Но тут такое количество актеров, что карьеру сделать очень сложно. Он устроился работать в Дисней Лэнд и очень любил эту работу.

— Ааа, — говорю я, смотря на другую фотографию. С неё смеющимися глазками на меня смотрит забавный полненький человечек в ярких клоунских одеждах. — Это, должно быть, тоже Ричард?

— Да, это он в костюме пирата. У него было своё шоу в «Пиратской Шхуне». Это такой бар недалеко отсюда, — поясняет Эндрю, видя мой удивлённый взгляд.

— Как здорово!

— А это он в костюме Джедая. Ричард большой поклонник звездных воинов!

— Правда? У меня тоже есть пара друзей, которые просто с ума по ним сходят.

Я перевожу взгляд с фотографии на фотографию, и со всех них улыбается все то же лукавое лицо, переодетое и перекрашенное в немыслимые цвета. Вот он капитан корабля, гроза морей, с живым попугаем на плече; а вот он изображает Элвиса, в длинных расклешенных штанах и внушительным чубом. Как здорово прожить свою жизнь, будто играя: не принимая ничего всерьёз и не задумываясь о будущем! Но эту мысль я выражаю немножко другим образом — поделикатнее.

— Какое счастье зарабатывать на жизнь любимым делом! Я рада, что у него это получается.

— Ну, по правде сказать, заработки у Риччи небольшие. Он же сам себе хозяин. Есть халтура — хорошо, нет — приходится сидеть на диете. Мы ему, конечно, помогали, хотя он очень не любил брать у нас деньги. И это, кстати, была его идея — открыть у нас дома маленький домашний отельчик, и подзаработать таким образом. Но сейчас мы это больше делаем для компании. Приятно, знаешь ли, знакомится с интересными людьми. Как ты, например!

Как всегда, мы сходимся благодаря музыке. Оказывается, Эндрю и Майла всю жизнь пели в хоре. Это у них, филиппинцев, в крови. Там поют все. А ещё больше, чем пение, любят проводить время вместе. Так что хор, как явление социальное, идеальный жанр для «отвода филиппинской души».

Когда я слушала хоры филиппинцев, больше всего меня поражала их отдача и полное погружение в музыку. Когда музыка того требовала, они кричали как звери, шумели как дождь, и даже танцевали. Все это они делали с такой убеждённостью, что будь на моем месте Станиславский, и тот бы прикусил язык.

— Ты нам, конечно, сыграешь? — просит Тита Майла. Люди часто просят меня сыграть, особенно на вечеринках. Я обычно шучу, что стою слишком дорого. Ну, не совсем шучу — просто намекаю, что я здесь такой же гость, как и они, а музыка — это моя работа. Как подсчитывать расходы компаний или лечить людей. В общем, намёк понят.

Но эти люди мне инстинктивно нравятся, и я рассказываю им про свою травму, про мои ночные кошмары, связанные с больной рукой, про то, как люблю выступать. Что отдала бы левую руку за возможность им что-нибудь сыграть… Хотя, без левой руки я бы им много тоже не наиграла.

— Бедная ты моя девочка… — совсем по-матерински говорит Майла. — Тебе должно быть так тяжело… Ричард любил музыку до невозможности. Потому-то он здесь в костюме Элвиса, — Тита показывает на фотографию. — Он участвовал в конкурсе двойников. И победил!

Неужели Ричард разлюбил музыку, думаю я. Хочу спросить, но Эндрю переводит тему.

— А через месяц мы едем в круиз! Мы так долго копили и во всем себе отказывали. Хотели оставить Риччи хорошее наследство… — голос его прерывается. — Но теперь уже все равно. Мы хотим отметить нашу годовщину. Пятьдесят лет вместе! Мы едем в круиз!

Он говорит это таким торжественным голосом, что я задумываюсь, а путешествовали ли они раньше. Возможно, только под конец жизни они, наконец, решили позволить себе это удовольствие.

— Риччи едет с вами? — спрашиваю я, и тут же понимаю, что чем-то их обидела. На глазах у Титы наворачиваются слезы, а Эндрю сердито поджимает губы.

— Да, Риччи будет с нами, — наконец выдавливает из себя Тита Майла. — Он умер почти год назад, но он обязательно будет с нами. Он так хотел поехать в этот круиз.

***

Мы с моими старичками стали настоящими друзьями. Они называют меня внучкой и приглашают вернуться. Конечно, совершенно бесплатно. Были у нас и вечера, когда я пела. Тита Майла сидела, задумчиво глядя перед собой, а Эндрю смотрел на фотографию своего сына и о чем-то тихо с ним разговаривал. Были и длинные разговоры за завтраком, когда мои хозяева заботливо готовили мне с собой разнообразные фрукты и ягоды.

— Тита, я никогда не любила папайю! Помню, попробовала раз и выплюнула. А с вами так пристрастилась — чувствую, теперь буду и во Флориде продолжать эту традицию.

— Ха-ха, да, фрукты — это наша основная еда. Но ты же наверно помнишь, что на Филиппинах фруктов много, и самые сладкие в мире…

— Манго! Конечно, помню. Слаще, чем в Тайланде! А мои друзья в своём саду во Флориде выращивают манго какого-то особого сорта. И очень этим гордятся. Ни в какое сравнение с филиппинскими!

Кевин, на правах друга (да к тому же и музыканта!), тоже становится здесь желанным гостем. А один раз, мои старички даже устраивают нам рыбный ужин. Рыба поймана прямо из залива и приготовлена по всем филиппинским правилам.

— Кевин, тебе положить добавки?

— Спасибо большое, Майла, я сам, с вашего разрешения.

Я исподтишка поглядываю на него. Пресная разваренная уха должно быть слишком экзотична для этого избалованного американца. А моя мама, дочка рыбака, наверняка бы оценила!

Мы все рассказываем о себе. Прелесть Америки в том, что за одним столом обязательно сойдутся люди с разных концов света и, увлечённые беседой, не заметят, как их различия растворятся в ночных сумерках.

— Ты помнишь, как мой отец упомянул, что я болел в детстве? — спрашивает Кевин.

— Да, я тогда не поняла, что он имел ввиду.

— У меня была лейкемия. Я несколько лет боролся за жизнь. С тех пор, я не могу писать руками — я только печатаю. Ты, наверно, заметила, что я все время хожу с планшетом.

— Боже, Кевин, я понятия не имела!

— Да, я знаю. Я не очень люблю об этом говорить. Обычно, люди начинают меня жалеть, а я это ненавижу. Начинается такая вечеринка за упокой…

— Ты большой молодец, Кевин. Расскажи, было страшно?

— Ты знаешь, я был ребёнком, так что многое стерлось из памяти. Но что я очень хорошо помню, так это как брали на анализ образец спинного мозга. Такую боль я не испытывал никогда в жизни.

— Кевин, ты даже не представляешь, какой ты для меня пример мужества. Я просто рада, что ты здесь.

— Оксана, а ты не представляешь, что для меня значат твои слова. Ты моё вдохновение.

— Дружище, а как ты стал композитором?

Тито Эндрю смотрит на Кевина вопрошающим взглядом. Я чувствую, что музыканты для него почти что святые люди.

— После того, как я оправился от болезни, мне захотелось сделать что-то стоящее. Оставить своё имя в истории. А кого она помнит?

— Композиторов?

— И изобретателей, и первооткрывателей. Но я выбрал самый приятный путь, и стал брать уроки сольфеджио. Правда, я сольфеджирую просто криминально!

— Ха-ха, ты же преподаёшь в консерватории!

— Да, грешен. Но зато моя последняя композиция

победила на конкурсе. И твой оркестр, Оксана, будет её исполнять!

Мои друзья продвигаются по карьерной лестнице. Я очень рада за них. А что же тогда тебе грустно, Оксаночка?

После ужина я звоню маме.

— Скажи, родная, почему всегда к радости примешается какая-нибудь противная мысль? Или какой-нибудь «доброжелатель» тебе её «примешает»?

— Никогда не сравнивай себя с другими. Их жизнь со стороны, как в трехминутном клипе, может выглядеть сказочно. Но ты же знаешь, как много во время съёмок остаётся за кадром.

Точно так же можно сказать и обо мне. Я знаю, со стороны кажется, что жизнь в Америке — настоящая мечта. Да ещё и мои посты в контакте с очередных концертов. А на самом деле, я даже не могу сказать Кевину, что я не смогу исполнить его новое произведение… Рука…

***

Мне бы скрипку поднять,

И сыграть, как прежде

Да не велено.

Поворачивай вспять,

Извозчик-невежда,

Жестко стелено.

Мне бы выпить воды,

Из колодца лесного,

Моих прадедов.

Только той борозды,

Молодца крепостного-

Уж не найдено.

До чего же ты Русь,

Холодна и сурова,

К полюбовникам.

Даже если влюблюсь,

Неизменно готова

Быть раскольником.

ГЛАВА ПОСЛЕДНЯЯ

В КОТОРОЙ НЕТ НИЧЕГО ФИНАЛЬНОГО

В день концерта я проснулась еще до рассвета. Как можно тише выскользнула из комнаты (чтобы не разбудить Итана, спавшего на соседней кровати). С огромным удовольствием заварила чашку крепкого колумбийского кофе с ароматом любимого американцами «арахисового масла». Когда-то знакомая предложила мне заняться в России бизнесом по поставке американских продуктов, которые мы не знаем. В список финалистов попали яблочный соус и то самое арахисовое масло. Жалко, что о ведении бизнеса я ровным счетом ничего не знаю. А так быть бы мне миллионершей!

Запах кофе наполнил кухню, и я, не вкушавшая сей божественный напиток уже около года, в торжественном предвкушении направилась на террасу.

Занимался рассвет. Сидения были грязноватенькие и пачкать любимую ночнушку не хотелось. Я принялась делать зарядку, поставив кофе на роскошный кованный столик. Получалось прекрасно: запах кофе и просыпающейся природы, краски калифорнийского рассветного неба, привычные с детства движения утренней зарядки, призванной пробудить тело и дисциплинировать дух.

Скрипка дала мне в жизни так много. Привычка к дисциплине давала опору, на которую я могла положиться в любой стране, в любую погоду.

Просыпались высокие кипарисы, над которыми уже заискрило неизменное солнце. Вместе с ними просыпалась и я. Вот так, изо дня в день, золотое светило совершает свой мерный ход от рождения и до смерти-заката. Все это, чтобы на другой день снова «восстать из мертвых».

Точно также, времена года чередуются между собой. Неизменно наступает Зима, чтобы в свою очередь уступить место чуду Весны. А вдруг, точно также и мы выдыхаем последний вздох этой жизни для того, чтобы вдохнуть новый в следующей.

Любоваться вечной красотой и мудростью мироздания было удивительно кстати (будто таково было естественное расписание дня, утверждённое сверху). Словно и нет никакого концерта через пару часов, и не должна я в первый раз за последние годы выйти на сцену. Смогу ли я играть, как раньше? Почему-то в этот момент меня это не волновало. Волнения вообще не было — его здесь просто не существовало. Восход солнца безапелляционно утверждал преемственную природу вселенной, а потому, хотя моя игра и не была совершенна, она следовала естественному закону развития. Придя к своей низшей точке, она непременно возродится новым витком вдохновения. Возможно, мой талант будет совсем не таков, каким я его себе представляла в начале, но ведь я уже была далеко не в начале пути, а значит, и того представления уже быть не могло. Я была готова принять с благодарностью любое открытие, уготованное мне сегодня. Я готова, отец.

Сделав над собой усилие, я вернулась в гостиную. Нет, все-таки жить на берегу океана это здорово, но в горах куда лучше! Надо будет обязательно сюда переселиться. Не забыть только сказать Итану о смене планов.

Через час мы уже ехали по пустынным улицам калифорнийского городка. Благо в раннее воскресное утро не так много машин. Дорога была не трудной, но разговаривать все равно не хотелось. Я старалась не расплескать чашу рассветной благости.

Бах, Гольдберг Вариации

Подъезжая к концертному залу, мы увидели абсолютно пустынную парковку. В голове мелькнула мысль, что, возможно, мы сделали ошибку, играя наш первый после долгого затишья концерт здесь, в Калифорнии, где нас мало кто знает. Придёт ли кто-то нас поддержать? Неужели придётся выступать перед пустым залом? Помнится в Вене, в далекие студенческие годы, пришлось играть часовой концентр для пяти слушателей. Настоятель церкви, где мы должны были выступать, был в отъезде, а временный заместитель инициативы не проявил и афиш не развесил. К тому же, в этот день не переставая лил дождь, и наши попытки зазвать бегущих прохожих на концерт особым результатом не увенчались. А ведь это был один из лучших наших концертов.

Какая ирония, неужели и сегодня наш триумф над бренностью бытия нам придётся разделить с пятью верными друзьями? Ну, что же, это не так уж мало. Пять окрылённых сердец — это достойная цель прожитой жизни. В искусстве время течёт, не подчиняясь земным законам. По количеству прочувствованных эмоций мы с Итаном прожили не одну, а целое множество жизней.

Припарковавшись, мы отправились на второй этаж — разыгрываться на концертной площадке. Итану это было важно, поскольку фортепьяно ему было совершенно незнакомо. Каждый раз на новой сцене он бросался в чёрно-белый омут клавиш. По прихоти немилосердного бога сцены, они могли его и осчастливить, и обескуражить. Для меня же, главное заключалось в акустике зала, и я должна была определить тонкие грани баланса между двумя исполнителями. Руки были холодными, и на сцене сердце начинало стучать все чаще уже при первом шаге. Мы честно пытались быть продуктивными, попробовать все произведения. Но ощутимо было сознание ненужности всего происходящего, неизбежности нашего поражения перед лицом времени. Немного обескураженные, мы ушли за кулисы.

Вот она — Жизнь. Мы куда-то стремимся, живем предвкушением различных целей, а когда наконец до них добираемся, оказывается, что ровным счетом ничего не поменялось. От выпускного до первой работы; от повышения и до женитьбы; от рождения первого ребёнка и до последнего вздоха — мы живем от черты до черты, а Жизнь проходит где-то между ними, не замеченная нами.

Перед выходом на сцену я медитирую. Я в наушниках — мне хочется скрыться от всех и вся, забраться под одеяло с книжкой про Гарри Поттера и погрузиться в мир детства, где не надо держать ни перед кем отчет о проделанной за последние годы работе. Никакого тебе давления ответственности, никакой оценки обществом! Хотя, конечно, бедному Поттеру ответственности было не занимать. Так что мне жаловаться не приходиться.

В наушниках играет тихая медитативная музыка, и я представляю себя великим музыкантом, не имеющим пределов технических возможностей. Я настоящий абориген, говорящий на единственном доступном ему языке звуков. Все условности цивилизованного мира мне чужды. Я не имею ни малейшего представления о системе ценностей. Мне чуждо зазубренное до автоматизма желание человека навесить ярлыки, обозначить, запихнуть в коробочку. Я не лучше и не хуже: я просто самобытна. Я невоспроизводима другими устройствами, невоплотима другими личностями. Через пять минут, выйдя на сцену, я изложу переживания сердца единственным возможным способом, открытым мне моими учителями. Но я давно ушла от той первоначальной двери, открытой мне в далёкие годы ученичества. Я забрела в джунгли, сокрытые от взоров сторонних наблюдателей. Что поделать, мы не выбираем свой путь, а просто следуем открывающемуся перед глазами пейзажу. И кто знал, что моими учителями станут островитянин Итан, океанами отдалённый от всех условностей цивилизации, жадная до драматических жестов и яркой мимики американская культура, артистическая среда моей семьи, и в особенности моего отца. Мне просто хочется выразить свои мысли, своё смущение и робость перед тайнами великого разума природы — перед её неизменной мудростью и всепрощающей силой мировой души.

Я снимаю наушники. Итан уже на сцене с приветственной речью. В зале тишина — ничего, кроме голоса Итана, не слышно. А что я ожидала? В зале, наверно, всего лишь пару родственников. Ладно, сколько бы их ни было, а каждый зритель потратил своё время, силы и деньги, чтобы услышать сегодня что-то вдохновляющее. Каждый поход в театр или на концерт — это попытка примирить разочарование прошлого с надеждами на будущее. И это — моя работа или, как я скромно называю, мое призвание — давать надежду.

Но вот я слышу Итан говорит мое имя, и я, распрямив спину и растянув губы в улыбке, выхожу на сцену.

В первую секунду свет слепит мне глаза. Мне отчего-то кажется, что зал полон разноцветных пятен, сотканных из колышущегося воздуха и бликов света. Должно быть, просто рябит в глазах, и я зажмуриваюсь и снова с силой разлепляю веки. Итан, улыбаясь, смотрит на меня, а потом переводит взгляд в зал. Посмотри вон, оцени сама. Я начинаю различать лица — много, много лиц, и чем больше я всматриваюсь, тем больше лиц удается распознать в темноте. Вот Тита Майла и Тито Эндрю по-родственному махнули рукой в знак поддержки — какой наивный, и в то же время, трогательный жест. Вот Кевин, с огромным букетом моих любимых разноцветных тюльпанов смущенно улыбается. Чем я заслужила такую верность! Надо будет его сердечно поблагодарить и пообещать найти ему первоклассную девушку. Чтобы чего не думал!

Рядом с ним сидят родственники Итана, а я перевожу взгляд дальше, на второй ряд. Я не могу поверить, что это они, но и не узнать лица моих друзей из Флориды нет никакой возможности. Да, это моя Шэри, каким-то чудом прилетевшая на концерт! Надо будет узнать, кто и как её доставил, думаю я. Но тут загадка разрешается, потому что из Боки, оказывается, прилетела и Надежда Павловна. Она держит Шэри под руку, и я понимаю, что прилетели они вместе. Я так и не узнаю, кто и как решил удивить меня массовым приездом, но это был целый сговор. Рядом с Надеждой Павловной сидит Настя и лукаво мне подмигивает. На руках у неё сынок — красавец богатырь — а по правую руку муж, довольно обнимающий своё счастливое семейство. Тут же я различаю Присси с шумными Лоренцо и Майклом. Они оживлённо разговаривают с моей русской подружкой Анной (той самой, что рекламировала меня на сайтах знакомств, как «безумно талантливую»). Донна тоже здесь, немного грустная, но такая же импозантная. Даже со сцены слышно, как она говорит соседям, что я жила у неё много лет. Поодаль я различаю красивое раскосое лицо Мэй с симпатичным компаньоном. Она утвердительно мне кивает, словно говоря, что верит в меня. Ах, родная, до чего же я рада тебя видеть! Мне так не хватало твоих мудрых советов и твоего спокойного отношения к действительности. Сердце останавливается, и я выдыхаю, когда понимаю, кто этот её азиатский друг. Дэйв не мигающим взглядом смотрит на меня. Я не знаю, как умудряюсь вдохнуть и отвезти взгляд. Я знаю, что мы обязательно поговорим позже, у нас ещё будет время.

На последнем ряду, с блестками слез, застывшими в глазах, сидит мама. Хорошая моя, единственная, такая же прекрасная, как и всегда, только с серебристым отсветом волос и похудевшая от тяжелой жизни. Как же я тебя люблю, моя кровинушка. Папа, в строгом костюме и при бабочке, но заговорщецки улыбаясь, сидит рядом с ней. Я знала, что ему стоило здесь оказаться. Папа никогда меня не навещал, никогда не путешествовал так далеко. То, что он смог ненадолго оставить свою семью и приехать сюда, на другой конец света, чтобы быть со мной в этот день моего второго рождения, — все это значило для меня невыразимо много. Даниил тоже был здесь. С улыбкой Чеширского кота, он отчаянно мне жестикулирует. Они все были здесь: все мои далекие и близкие, друзья и семья. Я ощутила неимоверный поток положительно заряженной энергии, для которой не было преград и расстояний. Мы все были связаны этой тонкой, но удивительно прочной нитью музыки, любви, сострадания. Мы все, даже не зная имён, были друзьями; все удивительно восприимчивыми друг к другу и всему происходящему. Казалось, вместе мы могли преодолеть то, что было не под силу мне одной.

Я подняла скрипку. Положа её на плечо, занесла над струнами смычок. Я хотела рассказать им, как много для меня значила их любовь и поддержка. Я хотела поделиться тем, что я пережила за эти годы разлуки, бездействия, ожидания. Не имея цели, семьи и опоры, заново воссоздавая костяк мироздания, я, как герой Данте, очутилась в сумрачном лесу после, казалось бы, уверенного жизненного старта. Искусство предало меня, канонической семьи, воспетой обществом, создать не удавалось, друзья разочаровывали, и я опять оставалась одна. Мощные колонны веры не могли поддержать своды моего мировоззрения — от разнообразия строительных материалов рябило глаза. Но, как и во всем в жизни, главным оказалось восприятие. Воспринять, что искусство не всегда будет отвечать моему самолюбию, было не легко. Но как только пришло понимание, оказалось возможно двигаться дальше.

Углубиться в мир познания, открывать новые таланты, писать книгу, на худой конец! Напитываться мудростью природы — в мире столько красивых троп, что горевать по поводу бурелома на одной из них казалось кощунственным. Принять законы искусства, не желающего подчиняться твоим личным мотивам. Принять друзей, оказавшихся на параллельной (в прямом и переносном смысле) тебе тропе. Принять жизнь, с её неумолимыми законами, в своей методичности похожей на вселенского сторожа, охраняющего сокровищницу тайн от неумелых пальцев и губительного влияния внешней среды. Мы люди — дети земли; так же, как красочные яблочки — дети яблони. Все, что нас окружает — такая же неотъемлемая часть нас, как и наши внутренние органы. Внешнее неразрывно связано с внутренним. Оставалось только принять внешнее, чтобы нравственно примирить его с внутренним.

Мои дорогие друзья, моё продолжение во вне. Вы дали мне силу играть, как никогда раньше, и все условности физики и гравитации были преодолены физикой духовной.

Мы с Итаном играли, полностью отдаваясь захлестнувшей нас силе природы. Не было ни дня, ни ночи, ни понятия о времени — был только этот прекрасный миг единения мировой души.

Eric Whitacre, ALLELUIA

К счастью, мне не дано знать будущего. Единственный смысл, который мне удалось найти, заключён в слове «сейчас». Я не знаю, как долго мне будет дано играть на скрипке, быть на сцене, любить и страдать. Но я знаю, что все это было кому-то нужно, а теперь главное — успеть насладиться. Самой. Пока играет музыка.

Content

Как переехать в Америку, или Путешествие из Петербурга во Флориду
Ярослава Полетаева

ГЛАВА ПЕРВАЯ

В КОТОРОЙ ПРИНИМАЕТСЯ ПОВОРОТНОЕ РЕШЕНИЕ

ГЛАВА ВТОРАЯ

В КОТОРОЙ СЛУЧАЙНЫЕ ЗНАКОМЫЕ РЕШАЮТ МОЮ СУДЬБУ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

В КОТОРОЙ СЛИШКОМ МНОГО СКРИПКИ

ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ

ИЛИ КАК Я БЫЛА БУДДИСТКОЙ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ИЛИ ЛЮБОВЬ ПО-АМЕРИКАНСКИ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ИЛИ КАК Я СТАЛА ФИЛОСОФОМ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ИЛИ КАК Я ИЗУЧАЛА ИНДИЮ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ИЛИ НАКОНЕЦ-ТО

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

В КОТОРОЙ Я УЗНАЮ ЕГО ИСТОРИЮ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

В КОТОРОЙ МЕНЯ НИКТО НЕ КОРМИЛ ХЛЕБОМ, А ПОТОМУ ПРИШЛОСЬ ФИЛОСОФСТВОВАТЬ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ИЛИ КАК БЫТЬ ЛУЧШЕЙ ГЁРЛФРЕНД НА СВЕТЕ

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

ИЛИ КАК ВСЕ ПЕРЕЖИТЬ

ГЛАВА ПОСЛЕДНЯЯ

В КОТОРОЙ НЕТ НИЧЕГО ФИНАЛЬНОГО