Виола Ардоне

Олива Денаро

Перевёл Андрей Манухин

Каролине и Энцо, моим родителям

Об этой книге

На дворе 1960 год. Оливе Денаро пятнадцать. Она живёт в крохотном городке на Сицилии и с раннего детства, благодаря навязчивым напоминаниям матери, знает, что «Женщина — это кувшин: кто разобьёт, тот и купит». Но пока ей нравится учиться, запоминать сложные слова, носиться взапуски, тайком срисовывать в тетрадь фотографии кинозвёзд (даже если на сами фильмы она сходить не может, поскольку «от них один ветер в голове»), вместе с отцом бродить в поисках улиток и пуляться из рогатки в тех, кто донимает её друга Саро. А вот мысли о грядущем «визите маркиза» ей совсем не нравятся, ведь с этого момента придётся забыть о любимых занятиях и только защищаться от мужских домогательств, чтобы сохранить себя до брака.

Когда негласная система угнетения женщин, в которой ей приходится существовать, пытается заставить Оливу смириться с насилием, она восстаёт против несправедливости и отсутствия выбора, уплатив огромную цену за право сказать «нет».

Виола Ардоне, которая великолепно умеет превратить историю в сюжет, рассказывает о парадоксах любви между отцами и дочерьми, между матерями и дочерьми, и о двусмысленности чужого желания, которое одновременно льстит и пугает, особенно если оно навязано силой. Произведение Ардоне исследует жестокость и косность социальных ролей, затрагивающую всех, включая и мужчин. Если Олива Денаро — героиня, которую невозможно забыть, то её молчаливый отец, позволяющий девушке несмотря на всю растерянность и смущение решать свою судьбу самой, — одна из самых трогательных мужских фигур в современной итальянской литературе.

«Не знаю, по душе ли мне свадьбы. Я потому и по улице ношусь что есть духу. Мужчины — те пыхтят, как паровозы, только с руками, которые могут меня коснуться».

После невероятного успеха «Детского поезда» Виола Ардоне возвращается с ярким романом взросления о девушке, которая хочет быть свободной в эпоху, когда даже просто родиться женщиной — приговор.

Чувство вины и желание свободы в произведении пронзительной красоты.

Очаровательная героиня, которую невозможно не полюбить.

Отношения между отцом и дочерью описаны с нежностью и трогательной глубиной.

Об авторе

Виола Ардоне (родилась в Неаполе в 1974 г.) преподаёт латынь и итальянский язык в старшей школе. В 2019 году она выпустила в серии «Свободный стиль» издательства Einaudi роман «Детский поезд», ставший литературным событием года и в настоящее время переведённый на тридцать четыре языка. Вскоре по нему будет снят фильм.

Часть первая

1960

1.

Женщина — это кувшин: кто разобьёт, тот и купит. Так мать говорит.

А я и рада бы родиться мальчишкой, как Козимино, да только когда меня зачали, дела до моего мнения никому не было. В материнской утробе мы были вместе, мы были равны и по сути ничем не отличались, это потом стали разными: я — в розовой распашонке, он — в голубой, я — с тряпичной куклой, он — с деревянным мечом, я — в платьице в цветочек, он — в полосатых шортах. К девяти годам он научился свистеть, с пальцами и без, а я — собирать волосы в хвостики, высокие и низкие. Сейчас, когда нам обоим почти пятнадцать, он на десять сантиметров выше и позволено ему больше: можно гулять по всему городу, когда светло и когда темно, носить шорты, а по праздникам — даже длинные брюки, разговаривать с мужчинами и женщинами любого возраста, выпивать по воскресеньям бокал вина, разбавленного водой, ругаться, плеваться, а в пляжный сезон — бегать на море и купаться в одних плавках. Купаться в море мне по душе.

Из нас двоих мать предпочитает Козимино, потому что он светлокожий и светловолосый, весь в отца, а я, напротив, чернее воронова крыла. И потом, он-то ведь не кувшин, не разобьётся. А если и разобьётся, то сам собой склеится.

В школе я всегда была отличницей, а у Козимино к учёбе сердце не лежало. Но мать расстраиваться не стала, только велела ему засучить рукава да найти хорошую работу, не то, мол, кончит, как отец. Я в тот же день, притаившись за кустами помидоров, поглядела за его работой в огороде: где это он что кончает? Совсем не похоже: наоборот, любит затевать совершенно новое. Например, на деньги, вырученные от продажи улиток, которых мы насобирали после обильного дождя, решил купить кур. Сказал, мне можно самой дать им имена, и я решила назвать по масти: Белянка, Пеструшка, Розочка, Златка, Чернушка… Сперва отец сколотил из досок курятник, а я подавала гвозди; потом кормушку, а я держала ножовку. Когда же всё было готово, я предложила:

— Па, а давай стены жёлтым покрасим?

— Какая птицам разница, чёрным или жёлтым? Что за расточительность? — вмешалась мать.

— Жёлтый — цвет счастья, — объяснила я, — а счастливые куры несутся лучше.

— Вот как? Это они тебе на ухо нашептали? — хмыкнула мать и, повернувшись к нам спиной, ушла в дом, бормоча под нос что-то на своём родном языке, козентийском диалекте калабрийского, не особенно похожем на сицилийский. Она всегда на него переходит, когда на взводе, чтобы мы не поняли, и беспрестанно сетует, что когда-то приехала сюда, на Юг.

Отец взял кисточку, обмакнул в жёлтый, потом вынул, и краска закапала в ведро, как взбитые яйца, когда готовишь омлет: мне даже показалось, что я чувствую запах. Омлет мне по душе.

Мы красили вместе, и с каждым новым проходом краска всё ярче блестела на солнце.

— Сальво Денаро, ты упрям, как осёл, и дочку такую же заделал, — проворчала мать, снова выйдя во двор. Разозлившись, она всегда обращалась к отцу по имени и фамилии, будто учительница в школе. — Хоть бы раз меня послушал! Ну а ты что? Единственную пристойную юбку в огород напялила, не дай Бог перепачкается! Иди переоденься, и впредь чтобы чистоту блюла, — велела она, выхватывая у меня кисть. — А тебе я сына для чего рожала? — бросила она отцу и позвала Козимино. Тот вышел во двор и нехотя принялся за работу, но через десять минут у него заболела рука, и брат потихоньку улизнул. Я же тем временем переоделась в рабочий халат и красила вместе с отцом до самого вечера, пока куры с радостным кудахтаньем не отправились спать в свой жёлтый дом.

Поутру мы нашли одну из них мёртвой: это оказалась Пеструшка. Всё вонь от вашей краски проклятой, вопила мать по-калабрийски. Птичий грипп, шепнул мне отец. Я не знала, кто из них прав. Мать тараторит без умолку, перечисляя всё новые правила, которым необходимо следовать, но их и обойти легче. Отец, с другой стороны, по большей части молчит, и я никак не могу понять, что мне сделать, чтобы заслужить его любовь.

Как бы там ни было, курицу мы закопали за огородом, и отец, сведя вместе указательный палец со средним, начертил в воздухе крест.

— Покойся с миром, — только и сказал он, прежде чем мы вернулись в дом. Похоже, у птиц жизнь тоже не сахар, подумала я.

2.

После того раза мы с отцом больше ничего не красили. Мать говорит, это она виновата, что ко мне до сих пор маркиз Менархе не явился: мол, растила меня, как мальчишку. Маркиз Менархе мне по не душе: видала его только раз и страшно перепугалась. Зашла как-то утром, после завтрака, в ванную и обнаружила в тазу кучу тряпок, все в красных пятнах, и вода вокруг бурого цвета, будто бы там кроликов резали.

— На что глазеешь? — это мать входит. Я от таза отошла, молчу. А она воду слила и принялась тряпки мыльным камнем тереть, пока они снова не побелели: — Это маркиз Менархе, — говорит. — В один прекрасный день и твой черёд настанет.

И я стала молиться, чтобы этот день никогда не наступил.

Правила маркиза Менархе таковы: ходить, не поднимая глаз, слушаться беспрекословно, из дома не выходить. Но пока он не явился, мне можно работать в огороде, ходить с отцом на рынок торговать травами, лягушками и улитками, пуляться из рогатки камнями в мальчишек всякий раз, когда они задирают моего друга Саро, у которого одна нога хромая, бегать по шоссе взапуски с Козимино, а домой потом возвращаться потной и с грязными коленками. Всех моих подруг маркиз уже посетил: с той поры их юбки стали длиннее, на лицах то и дело высыпают прыщики, а под блузками проявилась грудь. У Крочифиссы даже выросли усики, и мальчишки стали дразнить её «разбойником Музолино»[1]. Но она не слушает, а только ходит со страдальческим видом, сложив руки на животе, словно беременная, и без конца задаёт подружкам один и тот же вопрос: «У меня кровь уже идёт, а у тебя?» — будто приз какой выиграла.

А к мальчишкам маркиз не является. Они вообще не такие, как мы: даже взрослыми становятся потихоньку, а не одним махом.

Раньше мои одноклассницы возвращались из школы одни, теперь их всегда поджидает кто-нибудь из родственников. Встречаясь с мужчинами на улице, они опускают взгляд, хотя прекрасно знают, куда те пялятся: прямиком на пуговицы, туго натягивающие ткань. Потому и смотрят в землю, зато плечи расправляют так, что едва швы не лопаются. Чопорные, как отцовские куры.

Моя сестра, что на четыре года меня старше, тоже чопорной была, пока замуж не вышла. Родители назвали её Фортунатой, чтобы счастливой была, да только кончилось её счастье. Светлокожая и светловолосая, в отца, когда она выходила на улицу, все мужчины на неё оборачивались: и чем больше они глазели, тем чопорнее она держалась, а чем чопорнее она держалась, тем больше они глазели. Это я знаю не понаслышке: приглядывала за ней, пока Козимино шлялся Бог знает где. Сегодня поглазеют, завтра поглазеют, ну, и доглазелись до того, что в утробе у неё ребёнок завёлся. Сунул его туда, как выяснилось, племянник мэра, Геро́ Мушакко: это я подслушала, когда Фортуната с отцом и матерью после ужина ушли в кухню посекретничать вполголоса. Хотя какие тут секреты, если вся Марторана знает.

Отец Геро Мушакко не хотел, чтобы сын женился на Фортунате, мы ведь бедняки. Сестра рыдала, мать стучала кулаком по столу и сыпала проклятиями на калабрийском, то и дело причитая: «Не дай Бог ты меня опозоришь!» Отец молчал: молчание мне по душе. «Бери лупару[2] да иди с ней к Мушакко потолковать, с лупарой-то!» — не отставала мать. А он налил себе воды, не спеша выпил, утёр рот салфеткой, встал из-за стола, сказал только: «Пожалуй, нет», — и снова пошёл в огороде копаться. И с того дня месяц ни с кем не разговаривал, кроме разве что моего брата, который был тогда ещё мальчишкой и мало о чём задумывался.

Я винила себя, поскольку однажды, вместо того, чтобы приглядывать за Фортунатой, пошла в гости к Саро поесть пасты с анчоусами, которую его мать, Нардина, готовит специально для меня. Такие лакомства мне по душе. Тогда-то Геро, должно быть, и воспользовался возможностью сунуть ей ребёнка в живот.

Как-то поутру мать вышла из дома в праздничном платье, а вернулась затемно. На следующий день Фортуната проснулась ещё до зари и села вышивать пару вязаных белых пинеток. Отец поглядел-поглядел, как она работает, потом спросил: «Пойдёшь за того синьора?» Сестра кивнула и снова потянула нитку с катушки. Через два месяца сыграли свадьбу, и с этого момента комната была предоставлена в полное моё распоряжение.

Правила свадьбы таковы: надеть белое платье, подойти к алтарю и сказать священнику «да». Во время застолья синьора Шибетта, что живёт в богатом доме, куда мы с матерью ходим каждый год вытрусить матрасы и кое-что заштопать, разболтала всем и каждому: мол, отец Геро Мушакко в конце концов согласился только потому, что получил письмо от кузины, баронессы Карери, с которой связался приходской священник, дон Иньяцио, которого об этом попросила его экономка Неллина, приходившейся Фортунате крёстной, которую, в свою очередь, удалось убедить моей матери в тот самый день, когда она рано ушла из дома.

Новобрачная старательно делала вид, что не слышит пересудов, но тут уж не отвертишься. От былой чопорности не осталось и следа: швы подвенечного платья, казалось, вот-вот лопнут, только вовсе не на груди, а там, где белое кружево распирал крупный спелый арбуз. После свадьбы Фортуната переехала к Мушакко. Я не видела сестру месяца три, пока однажды утром Неллина не обнаружила её в ризнице, уже без живота и с перекошенным от боли лицом. Младенца при ней не было, а на руках и лице синели кровоподтёки: сказала, что упала с лестницы. Экономка немедленно сообщила обо всём баронессе, которая нажаловалась кузену, и тот велел сыну впредь поберечь жену. Фортуната вернулась домой, надела чёрное платье и так до сих пор его и не сняла. Гостей она не принимает и сама никуда не выходит, так что, по крайней мере, не рискует снова упасть. Геро же, напротив, целыми днями развлекается, в одиночку или в компании, словно так и остался холостяком, а проходя на улице, пялится на каждую встречную девушку, будто и в них хочет сунуть ребёнка.

3.

Меня у школы никто не ждёт. Из всех одноклассниц без сопровождения ходит ещё только Лилиана, но это дело другое, поскольку её отец, синьор Кало́, — единственный в городе коммунист. Синьора Фина, его жена, работает, как положено мужчинам, а его совершенно не волнует, что люди шепчутся, будто он не может содержать семью.

Моя мать говорит, хоть Кало носит бороду, очки и вообще выглядит образованным, но на самом деле просто шут гороховый: едва восемь классов окончил. Он просто помешан на общении с людьми и каждый второй четверг месяца устраивает собрания в старом сарае для рыболовных сетей на окраине города, у самого моря, чтобы обсудить проблемы Мартораны, будто это что-нибудь изменит. А только мир как стоял, так и стоит. Сколько языком ни мели, муки не будет. Так мать говорит.

Зато Лилиане от отцовского коммунизма сплошной выигрыш: можно сколько угодно гулять без сопровождающих, носить брюки, как мальчишки, читать фотороманы или журналы с колонками советов и фотографиями звёзд кино. А я вот в жизни ни единого фильма не видела: мать говорит, от кино один ветер в голове. Остаётся мне довольствоваться разглядыванием уличных афиш и срисовыванием фотографий в тетрадку, да и то тайком. Ещё Лилиана запросто болтает с мужчинами наедине, так что мне нельзя с ней общаться, поскольку она девушка легкомысленная. Но из всего класса только у нас с ней нет сопровождающих, и после школы мы проходим часть дороги вместе. Поначалу я не желала с ней даже словом перемолвиться, но потом она показала журнал с фотографией «красавчика Антонио» — того, из фильма[3]. Я спросила, нельзя ли полистать, потому что от вида «красавчика Антонио» у меня мигом становится тепло в животе, а она не заставила себя упрашивать, просто подарила и сказала: мол, хорошими вещами нужно делиться, так учит нас коммунизм. И коммунизм сразу пришёлся мне по душе.

Журнал я сунула под блузку, а вернувшись домой, спрятала за отошедшей доской в изголовье кровати, где хранила тюбик c остатками помады, который однажды нашла в школьной уборной, и тетрадку, куда срисовывала портреты звёзд кино.

У учительницы начальной школы, синьорины Розарии, мы с Лилианой были любимицами: она стала чемпионкой по умножению, зато я побила её в синтаксическом разборе, и нам, как самым старательным, прикололи на белые халатики по звезде. Правила получения звёзд были таковы: читать без запинок, писать без помарок, считать в уме, а не на пальцах. В учёбе мы с Лилианой шли на равных, но она знала кое-какие политические словечки, подслушанные на отцовских собраниях, и, конечно, задирала нос. Я тоже решила подтянуться: учительница как раз принесла из дома несколько книг, поставив их на полку в глубине класса, чтобы мы могли почитать, когда захотим. Страницы в этих книгах были белые и гладкие, почти скользкие на ощупь, с цветными иллюстрациями, на которых животные разговаривали, совсем как люди. Но говорящие животные мне не по душе, поскольку вся их прелесть именно в том, что они молчат. Как мой отец.

А вот словарь мне понравился: в нём было столько неизвестных мне доселе терминов, нужных, чтобы сформулировать то, что человек имеет в виду, но не может объяснить! Как-то, забыв дома тетрадку по математике, я встала и сказала: «Синьорина, простите, я предала тетрадь забвению», — просто чтобы повторить новое выражение. А она, вместо того, чтобы отчитать меня, дала ещё одну звезду. И сказала, что культура спасает нас и уводит к новым берегам. Хотя я-то никуда идти не собиралась, мне просто понравилось, как звучит эта высокопарная фраза.

Когда синьорина Розария в конце четвёртого класса от нас ушла, книжки с картинками сложили в коробку и унесли. Словарь тоже исчез — со всеми новыми терминами внутри. К счастью, я успела переписать некоторую часть в тетрадку и могла щеголять ими, когда хотела. Люди, слышавшие это, поглядывали на меня с некоторой робостью, будто я какая аристократка. Все, кроме матери: когда она спросила, как мне новый учитель, заменивший синьорину Розарию, я ответила:

— Докучливый, — за что немедленно получила пощёчину и нагоняй по-калабрийски:

— Чтобы я больше таких вещей не слышала! Боже мой! Ты же девочка!

4.

Новый учитель был уже стар, звался синьор Шало́, а в школу по утрам приезжал из столицы на автобусе. Он много лет преподавал в Риме, на «большой земле», а теперь, ближе к пенсии, вернулся сюда, на Сицилию. Рассказывал, будто обедал ни больше ни меньше как с самим министром просвещения, а поскольку напоминал он об этом по крайней мере раз в день, мы прозвали его «синьор Минестроне[4]».

Грамматике, как синьорина Розария, Минестроне учить нас даже не пытался. В первый же день он достал из потёртого кожаного портфеля тоненькую книжку с серыми, без картинок страницами:

— Пишите, девочки, — и принялся диктовать детский стишок «Прощальные слова белого халатика». Этот стишок, написанный каким-то его другом, так понравился Минестроне, что он решил задать выучить его наизусть к ежегодному экзамену.

Любовь моя, печальный день сегодня,

ведь ты уходишь от меня!

Должно быть, ты не чувствуешь, как больно

страдающему сердцу моему

остаться одному.

Согнувшись над партами, мы записывали в тетради строчку за строчкой. Стишок был сочинён от лица белого халатика: его печалило расставание с девочкой, которая должна была перейти в среднюю школу и сменить его на другой халатик, чёрный. И вот перед разлукой он решил дать хозяйке несколько советов:

Боюсь я, детка, для тебя

пришла опасная пора!

Советы халатиков мне не по душе: напоминают сказки про говорящих животных. Минестроне откашлялся и продолжил диктовать, периодически переводя взгляд с одной ученицы на другую, словно надеясь вовремя предупредить о нависшей над всеми нами опасности.

Стань добродетели сосудом;

не будь предметом пересудов;

дурных компаний сторонись;

журналы, книги про влюблённость

сожги немедленно дотла:

кому, скажи, нужна учёность,

коль ты невинность не спасла?

— Синьор учитель, «учённость» с двумя «н»? — поинтересовалась с задней парты Розалина, пока мы с Лилианой возмущённо переглядывались через весь класс. — А «невинность»?

— Не беспокойся, Розалина, потерять невинность из-за учёности тебе не грозит, — вырвалось у меня.

Одноклассницы дружно рассмеялись, а Минестроне бросил диктовать и направился к моей парте. Чтобы немного умаслить его, пока не поднялся скандал, я решила воспользоваться привычным трюком:

— Простите за неуместное острословие, синьор учитель.

— Чтобы быть порядочной девушкой, мало знать пару умных слов. Такое повторить может даже дрессированный попугай, если я его натаскаю. Вот они, плоды дурного обучения, — заявил он, кивнув на пустую полку, где раньше стояли книги синьорины Розарии, и снова принялся диктовать:

Серьёзней относись к ученью,

забудь про комиксы, кино,

ищи не танцев, развлечений…

Мой белый халатик после начальной школы пошёл на тряпки, которые мать приготовила для полировки четырёх серебряных столовых приборов, привезённых из Калабрии. Обнаружив его останки у себя в руках во время еженедельной уборки, я будто услышала голос старого учителя: «Стань добродетели сосудом; не будь предметом пересудов…»

Летом мать измерила мне плечи, талию и бёдра и скроила из чёрной ткани новый халатик. Когда он был готов, мать помогла мне его надеть, опустилась на колени и велела покружиться, чтобы проверить, ровно ли подогнут подол, потом поднялась и взяла меня двумя пальцами за подбородок:

— Я сшила его по всем правилам высокого искусства. Так что советую блюсти чистоту.

Халатика мне хватило на целых три года: отчасти потому, что я бережно с ним обращалась, отчасти потому, что мать сшила его немного на вырост.

После экзаменов за третий класс средней школы я спросила, могу ли продолжить учиться, но мать лишь покачала головой.

— Что с ней делать, с этой учёностью? — бросила она отцу. Тот, не ответив, ушёл копаться в огороде. А через неделю показал ей бумагу со своей подписью, большими кривыми буквами: он записал меня в педагогическое училище.

— Если твоя старшая дочь не заклеймена позором, то только благодаря мне! — воскликнула мать.

— Через четыре года Олива, получив свидетельство, сможет работать учительницей и не зависеть… — начал отец.

— От кого это? — перебила она.

— От семьи, от мужа…

— Да как она вообще найдёт себе мужа, если из книжек не вылезает? — отец молча развернулся и пошёл кормить кур, а она бросилась следом, вопя по-калабрийски: — Мужчина, который не может приглядеть за своими женщинами — да какой он вообще мужчина?! Ты не лупара, ты овца! Баран безмозглый!

Вскоре мы узнали, что синьора Шибетта записала в то же училище свою младшую дочь, Мену. Наутро мать подпорола подол халатика, распустила спрятанные в швах припуски и сметала их с подкладкой. Увидев, сколько чёрной ткани скрывалось в этих потайных карманах, я решила, что она, должно быть, с самого начала надеялась на продолжение моей учёбы. А может, просто была женщиной предусмотрительной.

5.

Когда я была ещё совсем маленькой, отец часто уходил один в поля собирать улиток, а когда возвращался, я издалека замечала его светлые, сияющие на солнце волосы: он казался мне огромным и сильным, словно сказочный великан. Как-то утром я проснулась на рассвете, пока остальные ещё спали, и сказала, что хочу пойти с ним. С тех пор я стала его помощницей. Мы ходили, разглядывая листья, и если он видел улиток, то дважды сжимал мою руку, едва-едва, потому что я то и дело нагибалась, чтобы сорвать ромашку. Потом закрывала глаза и беззвучно шевелила губами: любит, не любит, любит, не любит, любит.

А месяц назад, когда мы, надев резиновые галоши и взяв кто корзинку, кто ведро, уже были готовы были выходить, мать уставилась на меня так, будто видела впервые.

— Эта юбка непристойная, зад слишком обтягивает, — буркнула она. — Отдай мне, я подпорю, так ходить нельзя.

Это было неправдой: с моего тощего мальчишеского зада юбка едва не спадала, но мать никак не могла смириться с тем, что время шло, а моё тело не менялось.

— Мы же улиток идём собирать, а не на праздник, — ответила я, натянув руками колючую ткань юбки, чтобы доказать неправоту матери, но в конце концов пошла в уборную и сняла её, а надела старую, бесформенную, зато прикрывавшую мои костлявые колени. Отец уже ждал меня с корзинкой и перочинным ножом в руке. Иногда вместо улиток мы собирали лягушек, а это куда сложнее: баббалучи[5] никуда не бегут, сидят себе в своих раковинах, прилепившись к какому-нибудь камню, а лягушки знай себе прыгают: ясное дело, если у них ветер в голове.

— В твоём возрасте я уже носила бюстгальтер и чулки, — не унималась мать, пока я направлялась к стоящему в дверях отцу. — Вот только в моё время девушки поскромнее были, да и родители нам не позволяли делать всё, что заблагорассудится. И всё-таки парни на меня заглядывались…

Я от изумления даже корзинку выронила: мать всегда представлялась мне баббалучей, а она, оказывается, в молодости была той ещё лягушкой.

— Но только я всегда чистоту блюла, — с нажимом уточнила она, — мне не нужен был охранник, чтобы следить за каждым моим шагом. И потом, у нас же кто лишнего сболтнёт, мог навсегда умолкнуть. Теперь-то, конечно, всё иначе, свобода: радио, кино, танцульки… В моём доме такого и представить себе было невозможно. А народец, видать, ждёт, что языком платье сошьёт: всё тебе о соседях скажут-перескажут, даже то, чего ещё не было. Вот и должны девицы, как в возраст войдут, тише воды ниже травы быть. Это мужчине забава, а женщина-то — кувшин: кто разобьёт, тот и купит.

От нетерпения я принялась переминаться с одной ноги на другую. Чем больше времени уйдёт на разговоры, тем меньше улиток мы сможем собрать: баббалучи-то выбираются из земли спозаранку.

— Вот ты, Козимино, разбитый кувшин купишь? — спросила она моего близнеца, вышедшего на её крики в пижаме, с растрёпанными после сна волосами. Тот ухмыльнулся в ответ, потому что давно усвоил правила брата: следи за сестрой, заставь других её уважать, пригрози тем, кто этого не сделает. А может, попросту стыдился сестры, которая до сих пор носит юбки выше колена и сандалии-«стукалки» на деревянной подошве, да и вообще выглядит переодетым мальчишкой. Дурнушка-дочь Амалии и Сальво Денаро, говорили обо мне люди, тощая и нескладная: глаза — что две маслины, тонкие губы на скуластом смуглом лице, волосы чернее воронова крыла, а ну как сглазит? Ходит всегда одна, простоволосая, растрёпанная, ладит с одним только Саро, колченогим сыном дона Вито Музумечи. Мать новобрачным приданое вышивает, а дочка старой девой останется…

Время от времени, сдавая готовую работу, она водила меня в дома богатых синьор, хвастала тем, как мастерски я научилась вышивать, а они из жалости давали мне печенье или ломоть хлеба с тонким слоем варенья: думали, я всю жизнь проведу за шитьём чужого приданого.

— Да оставь ты её, ма, — ответил Козимино, потирая глаза, — пусть делает что хочет. Кто вообще купит этот кувшин, кому он нужен?

— Кому надо, тот и купит, — проворчала мать. — Главное, чтобы кувшин цел был. А уж потом, после свадьбы, пусть хоть обрыдается.

Не знаю, по душе ли мне свадьбы, но точно не хочу кончить как Фортуната, забеременевшая от Мушакко, пока я уплетала пасту с анчоусами в гостях у Нардины. Я потому и по улице ношусь что есть духу. Мужчины — те пыхтят, как паровозы, только с руками, которые могут меня коснуться. Вот я и бегу, чтобы стать для них невидимкой, бегу изо всех сил своего мальчишеского тела и девчачьего сердца, бегу до изнеможения, — за моих подруг в закрытых туфлях и длинных юбках, ходить в которых можно только медленно, короткими шажками, и за мою сестру, погребённую в собственном доме, будто мёртвая, но ещё живую.

— Смирись, Олива, — сказала наконец мать, потянув меня за руку и заставив сесть. — За лягушками и улитками теперь будет ходить твой брат. Не женское это дело.

— Козимино неопытен, — попытался вмешаться отец, уставившись на носки своих ботинок.

— А у тебя языка нет? Коли даже улиток его наловить не научишь, на что ты тогда вообще годен?

Козимино неохотно собрался, взял мою корзинку и вышел вслед за отцом. Из окна я видела, как с восходом солнца они скрылись из виду где-то в поле, так и не сказав друг другу ни слова.

6.

— Олива! Кончай мух считать! — крикнула мне мать из кухни. Я стояла у окна, ждала отца, чтобы броситься ему навстречу и поскорее пересчитать баббалучей: боялась, что Козимино наберёт больше моего. — Ты воду сменила? — спросила она, оттирая кафельную плитку в углу.

— Ага, — ответила я и, затащив ведро в спальню, нагнулась над ним, чтобы поглядеть на своё отражение в воде.

— Тщеславие — порождение дьявола, — изрекла она. Я тотчас же отвернулась: стыдно стало. Мать, согнувшись в три погибели, что было сил тёрла пол шершавой губкой. — Я в твои годы тоже тщеславной была и даже какое-то время на себя заглядывалась, но теперь это в прошлом, — раздался хриплый кашель: так она смелась. — Ты становишься красавицей, парни на улице смотрят тебе вслед, потом выходишь замуж, рожаешь детей — и всё проходит.

Я отжала тряпку, присела рядом. Мать казалась мне по-прежнему красивой, а вот моё собственное лицо, явившееся в круглом отражении, было цвета воды: серым и тусклым.

— У матери, не считая меня, ещё четверо было, все девчонки, — продолжала она, вылив воду в огороде за домом и утерев пот со лба. — Две старше, две младше. Мальчишек так и не родила. Отец уговаривал, да только она и не знать ничего не хотела. Говорила, нам и так пятерых замуж выдавать, Миммо, пятерых, слышишь, и пальцы у него перед лицом растопыривала. Я-то, конечно, считала себя самой красивой: тщеславие меня и cгубило.

Я принялась тереть сильнее: её откровенность меня смущала. Но мать не унималась:

— Меня посылали прибираться у нотариуса, надеялись замуж выдать — я не говорю, конечно, что за него самого, но, может, хотя бы за одного из тех, кто бывал у него в кабинете: за практиканта, адвоката или кого-то из пришедших оформить наследство… А мне взбрело в голову выскочить за парня с Сицилии, который от наследства отказаться явился: его калабрийский дядюшка умер, не оставив ничего, кроме долгов. Светловолосый, глазами зелёные, молчаливый, манеры, опять же… Мать мне сказала: и что, ради двадцати сантиметров симпатичной мордашки ты готова всю жизнь себе испортить? — она снова рассмеялась тем хриплым смехом, что так легко было принять за кашель. — А я даже слушать не хотела, вот мы и сбежали. Устроили фуитину[6]: уплыли ночью через пролив, хотя море было неспокойное. Хорош медовый месяц! Всю брачную ночь провела, мучаясь тошнотой в корабельном нужнике! — она погладила живот, словно тот до сих пор болел. — А мать, покойница, была права. Ушла, производя на свет последнего ребёнка, мальчика, которого так ждал отец. Вместе и ушли, упокой Господи их души. А ты чтобы мать слушала! Я за тобой всё время слежу, каждый миг на тебя смотрю, даже если ты меня не видишь. Тщеславие — порождение дьявола!

Разговоры о дьяволе мне не по душе. Так что я пошла набрать ещё воды, а когда увидела, как возвращается отец, и за ним Козимино с ведром в руке, не смогла набраться духу пересчитать улиток, чтобы понять, была ли ему нужна.

7.

Лилиана совсем на меня не похожа: она красавица, но, несмотря на это, о замужестве и думать не желает. Говорит, мужчина женщине нужен, как покойнику галоши.

— А как же ты жить собираешься? — спросила я как-то, возвращаясь вместе с ней из школы. — Бродяжничать, милостыню просить? И потом, если женщина не забеременеет, то рассудком тронется. Так мать говорит.

— Работать поеду, на «большую землю», — улыбнулась Лилиана, протягивая мне очередной выпуск журнала, который я немедленно спрятала среди книг.

— И что, всю жизнь будешь полы мыть?

— Мыть полы — не единственная работа для женщин! Стану депутатом парламента, как Нильде Йотти[7].

— Это ещё кто? Приятельница твоего отца?

Лилиана с видом превосходства вскинула брови, как в начальной школе, когда ей давали звезду, а мне — нет. Я почувствовала укол ревности: я ведь не знала, что это за Нильде такая, не знала даже, что есть такое слово — «депутат». В словаре синьорины Розарии у некоторых профессий, вроде министра, мэра, судьи, нотариуса или врача, вообще не было женского рода.

— Отец говорит, перемены должны начаться с нас, женщин Юга, потому что нас веками учили молчать, а теперь мы должны научиться шуметь, — объяснила она мне, как маленькой.

— Шумную женщину никто всерьёз не воспримет, — возразила я, потому что так говорила мать. Лилиана, ничего не ответив, пошла дальше, потом вдруг остановилась, взяла меня за руку и, улыбнувшись, спросила:

— Почему бы тебе как-нибудь не сходить на наши собрания в сарае?

— Ты что, там же коммунисты! — выпалила я не раздумывая и тут же смутилась.

— У нам многие бывают, о некоторых даже и не подумаешь, — заявила она с таинственным видом.

— Что, неужели Шибетта? — у меня аж глаза на лоб полезли.

— Ну, твой отец, например, и не раз.

Я почувствовала, как колотится сердце, и решила, что лучше бы сменить тему: не хотела знать, правда ли это.

— Подумай! А я тебе тогда все журналы отдам, какие у меня дома есть.

В тетрадках, которые я прятала за отошедшей доской в изголовье кровати, карандашные портреты персонажей были разделены по категориям, исходя из сюжета фильма: «несчастные брюнетки», «легкомысленные блондинки», «дерзкие рыжие» (куда, впрочем, попала только Рита Хейворт) и «порождения дьявола» — для женщин; «добрые и смелые», «злые и уродливые», «несчастные влюблённые», «очаровательные и опасные» — для мужчин. Отдельный раздел я посвятила «красавчику Антонио».

Если Лилиана отдаст мне старые журналы, можно будет заполнить ещё пару тетрадок, думалось мне по мере того, как голос матери, звучащий в голове, становился тише.

— Что, и спецвыпуски? — переспросила я на всякий случай.

Лилиана молча опустила голову в знак согласия.

Дойдя до перекрёстка, я свернула на грунтовку и помчалась к дому. Потом остановилась, прокричала ей вслед:

— Тогда приду, — и снова бросилась бежать.

8.

Но не пришла. Зато однажды, после уроков, Лилиана позвала меня в гости помочь с портретами, и я согласилась, надеясь похвастать успехами в рисовании. Думала, там будут холст и краски, а она затолкала меня в какой-то тёмный чулан, поперёк которого оказались натянуты бельевые верёвки.

— Зачем вешать белье здесь, на улице же солнце? — нахмурилась я. Потом подошла поближе и обнаружила, что на прищепках — не стираная одежда, а фотографии.

— Так, встань сюда, — велела она, подведя меня за руку к одному из листков бумаги, который едва успела повесить. — Что видишь?

На белом прямоугольнике ничего не было.

— Не знаю, здесь так темно, — смущённо пробормотала я.

— Не торопись. Одно дело смотреть, другое — видеть. Это навык, которому следует научиться, — заявила она, совсем как в начальной школе, когда рассчитывала стать лучшей ученицей, хотя теперь мы обе были старшеклассницами и склонения синьоре Терлицци лучше меня не мог ответить никто.

Я прищурилась, словно пытаясь вдеть нитку в игольное ушко, и, может, из-за этого усилия мне вдруг показалось, что на белой бумаге медленно проявляются какие-то чёрточки.

Лилиана усмехнулась, потому что уже умела играть в эту игру. От напряжения у меня потекли слёзы, я не могла отличить изображение на бумаге от тени собственных мокрых ресниц. Пришлось зажмуриться и потереть глаза рукой: когда я снова их открыла, передо мной появилась фигура смуглой девчонки с растрёпанными волосами и торчащими мослами. Меня сразу замутило, а из точки чуть ниже живота по всему телу разлилось тепло.

— Ты меня сфотографировала! Тайком! — я отвернулась. Моё лицо, когда я не знаю, что на меня смотрят, мне совсем не понравилось. Да и потом, разве я виновата, что Господь сотворил меня уродиной? Лилиана размотала ещё несколько бурых плёнок, которые тут же завились, как змеи.

— Тебе не нравится?

— Не знаю.

— Что, плохо вышла?

— Вышла хорошо, потому и не нравится.

Этой минуту назад отобравшей мяч у мальчишки, который высмеивал хромающую походку Саро, этой бежавшей без оглядки, только для того, чтобы потом внезапно остановиться, подхватить камень и выстрелить им из рогатки, этой всклокоченной черномазой обезьяной была именно я.

Лилиана едва заметно улыбнулась, но моя досада не проходила.

— Первый раз вижу свой портрет. Хотя вообще-то разглядывать себя нехорошо: пока красивая смотрится в зеркало, некрасивая выходит замуж. Так мать говорит, — я снова подошла ближе и вгляделась в снимок — и своё лицо.

Лилиана выдвинула ящик и, немного порывшись в нём, достала зеркальце на деревянной ручке. С обратной, ничего не отражающей стороны, на нас смотрело лицо тряпичной куклы с косами из бурой шерсти.

— Вот, возьми, — сказала она. Я отвела её протянутую вперёд руку, но она настаивала, и я решила взглянуть.

Пухлые губы, не такие, конечно, как у Лилианы, но уже не детские, глаза, как два узких продолговатых листа с двумя маслинами посередине, не слишком длинный, но прямой, без горбинки, нос, густые брови. Мать солгала: я вовсе не была уродиной.

— Мне нужно идти.

— Это подарок, — непреклонно заявила Лилиана, не отрываясь от плёнки. Украдкой сунув зеркальце за пояс юбки, словно мать и впрямь могла меня видеть, я сделала пару шагов в сторону двери, но потом вернулась и снова уставилась на девчонку, смотревшую на меня с висящего на прищепках портрета. Теперь она уже не казалась мне настолько чужой.

— Зачем ты меня сфотографировала?

Двумя тонкими пальцами, такими непохожими на мои, смуглые и узловатые, как корни магнолии, Лилиана схватила меня за руку:

— Пойдём покажу, — выдохнула она и повела меня в тёмный кабинет без окон. Вдоль стены штабелями стояли большие коробки, набитые другими фотографиями: вот Лилиана играет со белобрысой куклой, вот мясник Джеппино Кьянчер точит ножи у себя в лавке, вот трое замызганных парней целятся из духового ружья в женщину на балконе, вот снимает облачение приходской священник, вот идут, опустив глаза, две девушки, а за ними парень, сложивший губы трубочкой, будто собираясь присвистнуть, вот мы вдвоём возвращаемся домой после школы. Мне показалось, что на одном снимке в кадр попал отец. А может, это был просто какой-то крестьянин, уходящий вдаль, навстречу закату.

— Это всё отец наснимал, — сказал Лилиана. — Он время от времени отправляет их в газеты, где платят за фотографии.

— Но ведь таких лиц тысячи! — удивилась я. — Что в них красивого?

Среди портретов крестьян в дырявых башмаках и женщин в черных платках нам попался снимок лежащего прямо посреди улицы человека, прикрытого белой простыней с тёмным пятном посередине, из-под которой торчали только ботинки. Пятно выглядело совершенно чёрным: на фотографиях ведь нет других цветов, их приходится додумывать. А следом обнаружился другой снимок, с тремя покойниками, лежащих без всяких простыней в луже чёрной крови. Я закрыла глаза руками:

— Фотографировать мёртвых — кощунство!

— Отец фотографирует жизнь, а в жизни бывает всякое. Даже такое, чего и видеть не хочется.

— Теперь мне точно пора, — пробормотала я. В крохотной комнатушке стало слишком жарко. Тщеславие — порождение дьявола, без устали повторял голос у меня в голове.

9.

Когда я вернулась, матери дома не было: ушла сидеть над усопшим, отцом нашего соседа Пьетро Пинны, скончавшимся накануне в возрасте восьмидесяти пяти лет. Правила похорон таковы: одеться в чёрное, выразить соболезнования, плакать настоящими, неподдельными слезами. Её всегда звали помолиться, если кто в городе умирал, поскольку она ухитрялась предаваться искреннему отчаянию даже над покойником, которого до того дня в жизни не видела. И возвращалась потом посвежевшей, словно купалась в этих причитаниях.

Я заперлась в комнате, приподняла доску в изголовье кровати, чтобы спрятать Лилианино зеркальце, и тут мне под руку попался тюбик помады. Сняв колпачок, я покрутила нижнюю часть, пока не показалось несколько миллиметров ярко-красной массы. На всякий случай прижалась ухом к двери, чтобы понять, не идёт ли кто, и, глядя на своё отражение, выпятила губы, чуть втянув при этом щёки, как кинозвёзды в рекламе. Провела разок помадой — губы мигом покраснели, — потом ещё… Помада щекотала кожу, и в животе снова стало тепло. Теперь посреди тёмного овала лица выделялся только рот, словно втянувший в себя все прочие черты. Мой ли он? Моё ли лицо окружено простой деревянной рамкой? Я чуть вздёрнула подбородок, прищурилась и коснулась зеркала губами. По телу пробежал холодок, и я, застыдившись, отдёрнула руку. На стекле осталось яркое, слегка расплывшееся по краям пятно в форме сердца. И тут же низ живота кольнуло острой болью, пронзившей меня до самого хребта: будто кровь вскипела в кишках. Вот они, адские муки, догадалась я. Должно быть, это ребёнок проскользнул мне в утробу, чтобы я забеременела, как Фортуната, и теперь меня придётся в спешном порядке выдать замуж прежде, чем малыш родится.

Я опрометью бросилась в уборную и тёрла губы, пока их не стало жечь.

За ужином мать даже не заикнулась о том, что я не блюла чистоты. Пока она мыла посуду, лицо её было умиротворённым и счастливым: слёзы по усопшему успели обернуться улыбкой. Выходит, ничего она за мной не следит.

10.

В сарае было темно и воняло рыбой. Лилиана сидела в первом ряду с раскрытой тетрадкой на коленях и ручкой в руке. Поскольку собрание уже началось, я пристроилась в глубине, у самой двери, даже садиться не стала. Антонино Кало стоял в центре помещения. Говорил он мало, зато всё время заглядывал людям прямо в глаза, что не слишком-то хорошо с его стороны, особенно в отношении женщин. Так мать говорит. К счастью, я успела укрыться за грудой старых рыболовных сетей, и его глаза с моими не встретились. Из женщин присутствовали лишь несколько вдов, которые после смерти мужей, да упокоит их Господь с миром, могли заниматься чем вздумается. Вдовы мне по душе, потому что принадлежат только сами себе.

Голос у Кало был практически женский, он со всеми говорил ласково и никого ни в чём не винил. Собрание оказалось скучным, и я не понимала, почему мать запрещала мне туда ходить, но в тот момент попросту не могла двинуться, запутавшись в нагромождении сетей. Кало задавал вопросы, много вопросов. Простых: скажем, что такое женщина? А мужчина? Каковы особенности одной и другого? То, о чём знает даже мелюзга в начальной школе: женщины — это женщины, они сидят дома, мужчины — это мужчины, они приносят деньги. Все высказывались по очереди, а Лилиана записывала ответы, как делала, когда конспектировала лекции синьоры Терлицци. Иногда кто-то, не согласившись с соседом, начинал возражать, и тогда Антонино Кало своим тоненьким голоском объяснял, что спорить не нужно: мы все здесь лишь для того, чтобы сравнить ответы и понять, в чём разница. Но какой смысл высказывать мнение, если никто не знает, правильное оно или нет? Например, синьорина Розария, если мы отвечали плохо, всегда нам об этом говорила. Одна расстроится, но по крайней мере другие будут знать. Как-то она продиктовала для синтаксического разбора такую фразу: «Женщина равна мужчине и имеет те же права». Мы, девчонки, склонившись над тетрадями, принялись записывать, проговаривая вполголоса: подлежащее — женщина, имя существительное, нарицательное, одушевлённое, женский род, единственное число. Мне, однако, показалось, что это «женский род, единственное число» звучит несколько странно.

— Синьорина учительница, в упражнении ошибка! — воскликнула я, собравшись с духом. Синьорина пригладила рыжие локоны, которые всегда носила распущенными:

— О чём ты, Олива? Я не понимаю.

— Женщина не может быть в единственном числе!

— Одна женщина, много женщин, — принялась считать синьорина Розария, загибая пальцы. — Единственное число — множественное число.

Но это меня не убедило:

— Женщины в единственном числе не бывает! Если она дома, то сидит с детьми, если выходит на улицу, то идёт вместе с другими в церковь, на рынок или на похороны. А если за ней не приглядывают другие женщины, то всегда должен сопровождать мужчина.

Рука учительницы с тщательно выкрашенными красным лаком ногтями замерла в воздухе. Она наморщила нос, как всегда делала, когда задумывалась.

— Я, во всяком случае, женщины в единственном числе никогда не видела, — уже более робко пробормотала я.

Она, вздохнув, продиктовала нам другое предложение, и мы, согнувшись над партами, принялись выводить буквы. Я решила было, что сказала нечто ужасно глупое, не заслуживающее даже ответа, но после звонка, когда все вышли из класса, она подозвала меня к своему столу. Её волосы оказались теперь совсем рядом и пахли так, что я почувствовала тепло в животе и подумала: должно быть, на улице все мужчины ходят за ней по пятам, просто чтобы почувствовать этот запах.

— Наверное, ты права, Олива, — сказала она. — Но то, как живут люди, иногда можно изменить даже с помощью грамматики.

— И что это значит, синьорина учительница? — расстроилась я, потому что, как мне показалось, ничего не поняла.

— Что только от нас зависит, может ли существовать женщина в единственном числе. И от тебя лично — тоже, — и она погладила меня по щеке. На ощупь пальцы были нежными, как кожица персика. Выйдя из школы, каждая из нас направилась в свою сторону: я, как обычно, бегом, она — прокладывая себе путь через паутину мужских взглядов.

В конце года к нам в класс зашёл директор, объявивший, что синьорина Розария перешла в другую школу, а её место вскоре займёт новый учитель. И пошли молоть злые языки, вечно знающие всё и ничего: что, дескать, был у неё любовник, и даже не один; что состояла она в интимной связи с юношей много её младше; что забеременела и тайно избавилась от ребёнка; что спуталась именно с директором, по каковой причине и вынуждена была покинуть Марторану. Директор, впрочем, своё место сохранил.

Глядишь, она и в этот сарай захаживала, и сидела в самом первом ряду, рядышком с Лилианой, разглагольствуя у всех на виду и время от времени встряхивая надушенными кудрями. И ни капельки не стыдилась.

— А о женщине, которая работает, что скажете? — спросил в какой-то момент Кало. Он говорил не на диалекте, а по-итальянски, старательно проговаривая каждый слог — совсем как Клаудио Вилла, когда поёт «Mamma son tanto felice»[8]. Как и после других вопросов, поначалу никто высказываться не стал. Слышен был только тихий, будто дуновение ветра, шепоток: это собравшиеся почти беззвучно отпускали комментарии. Какой-то парень хихикал, толкая локтем соседа, немногие присутствующие женщины глядели в пол, даже Лилиана, оторвав ручку с бумаги, замерла в ожидании. Потом кто-то решил пошутить, просто чтобы рассмешить остальных.

— Женщина, Кало? И кем же может работать женщина? — начал плотный коротышка, со спины напоминающий галантерейщика, дона Чиччо.

— В берсальеры[9] податься? — предположил верзила в углу, подмигнув соседу.

— Не знаю, — пожал плечами Антонино Кало, не меняя тона. — А вы-то что думаете? Может, есть и более подходящее занятие?

Все молчали, словно впервые осознали то, о чём никогда раньше всерьёз не задумывались.

— Прислугой в чужом доме, — бросил молодой мужчина в синей куртке.

— Точно! Шить, другим женщинам причёски делать, по дому всякое… — закивал другой, сидевший напротив.

— Значит, вы считаете, что женщины могут работать только дома? — переспросил Антонино Кало, не давая понять, что думает сам. Он снова предоставил собравшимся возможность высказаться, но теперь, когда у них зародились сомнения, смешки стихли.

— Есть профессии, которые женщинам не подходят. Ответственные, вроде судьи или адвоката. Можете себе представить адвоката в юбке? — снова спросил тот, что был похож на дона Чиччо.

— Да скорее мир кверху дном перевернётся, — поддакнул его сосед.

— А почему, спрашивается, — вмешалась Лилиана, — нельзя изменить закон, чтобы женщины тоже могли занимать должности в судебной системе?

— Тут не в законе дело, — ответил кудрявый брюнет с цветком жасмина за ухом, которого я раньше не встречала, — а в самой женской природе, которая отлична от мужской. Женщина переменчива, капризна, по нескольку дней в месяц рассеянна. И вдруг именно в эти дни ей придётся выносить приговор? Что она тогда сделает? Отправит на каторгу праведника вместо грешника?

— Но ведь учительницей женщина работать может, — возразила Лилиана. — А раз она может работать учительницей, что тоже очень ответственно, то и с другими профессиями справится.

— Учительницей? Это как та рыжая, которая с каждым встречным-поперечным дружбу водила? — подмигнул кудрявый и, достав из кармана апельсин, принялся подбрасывать и ловить его. Мужчины вокруг рассмеялись, а я почувствовал, что щеки горят, будто меня по ним отхлестали.

— Вот же бесстыдница была! — буркнула женщина рядом со мной.

— Да Вы же просто завидуете! — не сдержавшись, прошипела я сквозь зубы.

— Кому это я завидую? — взвизгнула она.

— Кому-кому… Только и умеете, что языком кружева плести да напраслину возводить на тех, кого даже и не видали! — мой голос дрожал от гнева.

— С каких это пор у нас всяким соплячкам слово дают?

— А с тех же самых, что и старым кошёлкам!

Все обернулись, уставившись на меня. Лилиана что-то зашептала на ухо Кало, который только теперь заметил моё укрытие.

— Пожалуйста, Олива, говори, мы тебя слушаем.

— Да нечего мне сказать… — смущённо пробормотала я.

Но тут Лилиана махнула мне рукой через весь зал: давай, мол.

— Синьорина Розария, учительница… — начала я и запнулась.

— Она была твоей учительницей? — спросил Кало, сделав пару шагов в мою сторону. Я нерешительно кивнула. — Стало быть, ты её хорошо знала?

— Она вела у нас четыре года. Потом ей пришлось… уехать, — я оглядела мужчин, чтобы выяснить, кто из них по-прежнему готов был высмеять каждое слово, кто нет. Антонино Кало не торопил, ждал, пока я продолжу сама. — Синьорина Розария была прекрасным педагогом, а никакой не бесстыдницей. Мы с ней выучили таблицу умножения, спряжение глаголов, синтаксический разбор, и про древних римлян, и столицы провинций…

Все молчали. Кало так и стоял лицом ко мне, ожидая, что я продолжу.

— А ещё она говорила, что женщина и мужчина равны. Что женщины должны пользоваться теми же правами и свободами…

— Вот ведь бесстыдница! — расхохотался тот, кудрявый, снова сунув апельсин в карман. Теперь, когда он на меня уставился, я его узнала: это был сын кондитера. В детстве я как-то зашла в их лавку, а он, бывший чуть старше, улыбнулся мне из-за прилавка, потом воткнул кончик ножа в рикотту, смешанную с сахаром, и дал попробовать. Сладкая масса растаяла у меня на языке, и я почувствовала тепло в животе. С тех пор мы больше не виделись, а из сладостей я больше всего полюбила миндальное печенье.

— Будьте добры говорить по очереди, попросив предварительно слова, — невозмутимо осадил его Кало. — Пожалуйста, Олива, продолжай.

Это придало мне духу:

— Если синьорина Розария и была бесстыдницей, то не из-за того, о чём говорите вы, а лишь потому, что стыдиться ей было нечего: она никогда и никому не причинила вреда. Это вы причинили ей вред.

Тот, с апельсином, улыбнулся мне и сделал вид, будто хлопает. Мужчины снова принялись перешёптываться, старуха рядом со мной закуталась в шаль и вышла. Собрание подошло к концу, но больше никто не расходился: все ждали слов Кало.

— Итак, сегодня, наверное, стоило бы закончить словами Оливы, которая напомнила нам, что стыдиться нужно только тогда, когда мы вредим другим, стыдиться дурного поступка, преступления. И ещё, если я правильно уловил, о том, что трудно судить о людях, которых мы знаем только понаслышке. Так ведь, Олива?

«Так ведь, Олива?» Эти слова я услышала, уже пробираясь сквозь толпу к выходу. И продолжала обдумывать их, пока бежала домой. Но не понимала, не могла понять, так это или нет. И тем более не могла понять, почему, стараясь быть для взрослых невидимкой, вдруг решилась заговорить, да ещё перед столькими людьми. Зачем я вообще пошла в этот сарай? За журналами Лилианы? Или потому, что отец тоже туда ходил? Или чтобы удостовериться, что мать не может за мной проследить? И теперь, опрометью несясь домой, я тоже почувствовала себя бесстыдницей.

11.

До грунтовки я добралась, окончательно запыхавшись. У дверей дома копошились выбравшиеся на свободу куры: ни дать ни взять нерадивые школьницы, не желающие возвращаться в класс.

— Кыш, кыш! — я захлопала в ладоши, но они не двинулись с места, только поглядывали на меня с самым наглым видом. — И кто вас только выпустил… Козимино, помоги кур загнать!

Но Козимино не оказалось дома: вечно он где-то шляется, и ведь никто ему слова не скажет! Матери тоже не было: брала у синьоры Яннуццо, что прошлой зимой потеряла от воспаления лёгких дочь, мою ровесницу, заказ на штопку, теперь пошла отдавать. «Из уважения к синьоре Яннуццо одна схожу, тебя не возьму», — всегда говорила мать, отправляясь к ней, словно иметь живую дочь было верхом неуважения. Впрочем, я только рада была время от времени побыть одна. Если бы не синьора Яннуццо, не видать бы мне никакого собрания.

— Кыш, кыш! Златка, Белянка, Розочка, Чернушка… — снова закричала я, загоняя кур. Потом пересчитала: к счастью, все были на месте. — Какие же вы умницы, что не сбежали!

Стоило мне закрыть дверь-сетку, они, довольные, засновали внутри, едва ли не вздыхая от облегчения, что побег не удался.

— Умницы, — повторила я, — умницы вы мои бестолковые! Вот уж точно, мозги куриные! Клетку пуще свободы любите!

Куры, косясь на меня, нелепо мотали взад-вперёд головами: что они, родившиеся и выросшие в неволе, вообще могли знать о свободе? Теперь я больше жалела их, чем сердилась. Ведь мы, те, кто с детства привык к независимости, не можем не жалеть тех, кто в неволе. «Так ведь, Златка? Так ведь, Чернушка?»

Да и потом, какой жизнью станет жить курица на воле? Мне снова вспомнилась синьорина Розария. Чем она жила после того, как вынужденно покинула и школу, и город? Что сделала, когда открылась сетка?

«Жила бесстыдницей», — прогремело у меня в голове. Это была не моя мысль, она принадлежала кому-то другому, занявшему моё место. Одному из тех мужчин в сарае, что так развязно смеялись, а раньше, должно быть, свистели вслед синьорине Розарии, когда она шла через площадь, или одной из тех женщин, сплетниц, которым только дай позлословить. Я же не такая, думала я, но при этом все они — внутри меня. Я — Олива Денаро, но и они — тоже: беззубая старуха, сидевшая рядом со мной в сарае, одетые в чёрное кумушки, собравшиеся почитать розарий[10], одноклассницы в длинных юбках, идущие, опустив головы, по улице, Крочифисса, хвастающая своим маркизом… Я — это и моя мать, ведь однажды я стану на неё похожей, даже не успев этого заметить. Куры, все мы — куры, женщины из курятника! А мне курятник не по душе.

— Ну и поделом вам! Поделом! Бежать нужно, пока возможность есть… — крикнула я, снова распахивая дверь-сетку, и принялась гнать несчастных, до смерти перепуганных тварей со двора.

— Эй! Они же куры, а не заключённые! — раздался голос у меня за спиной.

Сердце ушло в пятки. Я обернулась. Возникшая из сгустившихся сумерек Лилиана подошла ближе.

— Что, пришла тайком сделать ещё пару снимков? Я же сказала, что не люблю, когда меня фотографируют! Так не годится!

— Я очень рада, что ты была на собрании, — улыбнулась она, взглянув на меня, совсем как я всего пятью минутами раньше смотрела на кур. — А ещё обещанные журналы принесла, — и протянула мне пачку журналов, поверх которых лежал жёлтый конверт. Я осторожно взяла его двумя пальцами: никто из нашей семьи прежде не получал писем.

— Здесь фотография, которую ты видела, когда ко мне приходила: ты ещё сказала, она тебе понравилась.

— Я сказала, что вышло похоже.

— Ну, а в подарок от подруги можешь её принять? Так годится или не годится?

Не успела я ответить, как увидела, что в конце грунтовки появился тёмный силуэт матери. Она шла, понурив голову, словно ломовая лошадь, для которой каждый шаг — боль. И болью для неё было всё. Луч света, проникающий поутру сквозь полузакрытые ставни, тело отца, храпящего рядом, моя безобразная худоба, работа в огороде, засуха, ребёнок, которого так и не родила сестра, игольное ушко, с возрастом становившееся всё меньше, лень Козимино, молчание, стыд, собственная мать, упокой Господи её душу, которая настрого запретила дочери выходить за белобрысого парня, не имевшего ни кола ни двора, новые времена, старые времена, жизнь, идущая мимо, людские пересуды, холод, зной, кумушки-соседки — все вокруг были виновниками её несчастья.

— Олива! Ты что это во дворе делаешь? С кем болтаешь? А ну быстро в дом! Темень какая, не дай Бог увидит кто!

Сунув конверт под резинку юбки, я попятилась.

— Добрый вечер, синьора Денаро, — поздоровалась Лилиана.

— Спокойной ночи, — буркнула мать, не поднимая глаз, и скрылась за дверью. Лилиана молча стояла на крыльце, протягивая мне журналы. Я повернулась к ней спиной и вошла в дом. Как курица в курятник.

12.

— Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Аминь.

— Аминь.

Синьора Шибетта пригласила нас в первую пятницу месяца почитать с ней розарий. Правила розария таковы: перебирать чётки, хором повторять слова молитвы, терпеть до конца.

Я бы, конечно, предпочла поутру отправиться в школу, но отказаться не могла, потому что май — месяц Богоматери. Да и за визит Лилианы так или иначе нужно было расплачиваться. Конверт с фотографией я спрятала под доской в изголовье кровати, где уже лежали зеркальце, помада и портреты кинозвёзд.

— …и страдавшего, и погребённого, и воскресшего в третий день согласно Писаниям…

Тем вечером мать заявила, что все коммунисты — безбожники, что Лилиана — дурная компания и что, будь её воля, она забрала бы меня из училища, поскольку негоже девушке слишком много знать.

— … и прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим…

«Хочешь нас на посмешище выставить?» — вскинулась она, едва я вошла в дом.

«Да кому какое дело, ма? Я же ещё маленькая», — пыталась защищаться я.

«Был у тебя маркиз или нет, никакого значения не имеет, на тебя же смотрят!»

Жизнь в Марторане — это жизнь под прицелом взглядов, поняла я, смысл которой: знать, что на тебя смотрят, и смотреть самим. А будучи на виду, каждый старается выглядеть лучше, чем он есть.

— … ныне и в час смерти нашей. Аминь.

— Аминь.

Нора и Мена, дочери синьоры Шибетты, одна дородная, другая тощая, обе в чёрном, восседали по сторонам от одетой в серое матери, будто вороньи крылья. Родители уже больше года подыскивали им партию, но пока ничего подходящего на горизонте не появлялось. Почитать розарий пригласили также вдову Рандаццо, успевшую произвести на свет лишь одного сына, прежде чем муж её, если верить моей матери, скончался от сифилиса, дурной болезни, — впрочем сама вдова утверждала, будто он умер от лёгочной инфекции. Сына её звали Эджидио, он был лысым коротышкой, и тем не менее синьора Шибетта, если верить моей матери, прочила за него одну из своих дочерей: должно быть, тощую. Сидя на шоколадного цвета диване, Шибетта с дочерьми выглядели благочестивыми верующими у подножия креста. В другом конце комнаты расположились мы с матерью и Милуццей, моей осиротевшей в раннем детстве одноклассницей, которую синьора Шибетта из милости взяла в дом и держала в качестве компаньонки. Хотя, по правде сказать, та куда чаще составляла компанию кастрюлям на кухне да мётлам в шкафу: Шибетта поставила её судомойкой и, если верить моей матери, желала бы, чтобы Милуцца до самого конца жизни ею и оставалась. Мы втроём сидели на деревянной лавке, жёсткой и бугристой.

— …и ныне и присно и во веки веков. Аминь.

— Аминь.

Дородная дочь время от времени вздыхала, утирая капельку пота, стекавшую со лба по шее в ложбинку между грудей размером с приличную белую дыню каждая. Сама синьора Шибетта, серая, длинная, с мышиной мордочкой, вела чтение, а мы повторяли за ней слова молитвы. Супругу в своё время пришлось жениться на ней после того, как её отец, упокой Господи его душу, однажды застал их беседующими за конюшней. О женитьбе юнец поначалу и слышать не хотел, артачился. Однако отцу синьоры Шибетты, в девичестве Буттафуоко, удалось его убедить — отчасти по-хорошему, отчасти, если верить моей матери, по-плохому. Брак, впрочем, удался: супруг предоставил фамилию, Буттафуоко — деньги, так что каждый нашёл свою выгоду.

— Первая скорбная тайна…

Синьора Шибетта, воздев руки к небу, монотонно начала фрагмент о борении Иисуса в Гефсиманском саду, затем «Отче наш» и десять «Радуйся, Мария». Голоса остальных вступили вразнобой, а после и вовсе совершенно разошлись. Дочери Шибетты воспользовались этой возможностью, чтобы пересказать последние сплетни. Слышно было, как вдова Рандаццо в паузах между двумя «Радуйся, Мария» выспрашивает то у тощей, то у дородной:

— Да как же это случилось?

— Кто? Неужто дочка Чиринны?

Синьора Шибетта сделала вид, что не слышит, и, молитвенно сложив руки, забормотала литанию, но никто не понял ни слова, поэтому запели каждая своё.

— Вторая скорбная тайна…

Голоса разом стихли, и Шибетта перешла к истории о бичевании Иисуса. За ней последовали очередные «Радуйся, Мария», и кумушки снова принялись молоть языками.

— Пять раз ножом мужнину полюбовницу пырнула, — докладывала вдова Рандаццо, растопырив для верности пальцы веером.

— Да разве ж тайна, что Агатинин муж на две семьи живёт, другую в столице держит? Об этом, почитай, каждая собака знает, — отмахнулась Нора.

— Так он, оказывается, и детей одинаково назвал, чтобы не путаться. В Агатину, как ей рассказали, будто бес вселился: села в автобус, нож на груди спрятав, да и порезала ту, другую, прямо середь бела дня, у всех на глазах, — уточнила Рандаццо.

— Боже правый, так её в каталажку бросили? — в ужасе закрыв лицо руками, воскликнула Мена, но под суровым взглядом матери чуть понизила голос. — А с полюбовницей что?

Но вдова, чтобы повысить интерес к истории, решила помучить сестёр ожиданием и вполголоса забормотала молитву.

— Обе живы-здоровы, и полюбовница, и Агатина, — изрекла она наконец. Милуцца, сидевшая чуть поодаль, напряжённо вглядывалась ей лицо, пытаясь прочесть по губам. — Преступление на почве ревности. Закон на её стороне.

Сёстры бросились наперебой обсуждать услышанное, и моей матери, чтобы перекрыть шум, пришлось молиться громче. Одна синьора Шибетта по-прежнему ни на что не обращала внимания: об этом скандале она уже успела прознать, причём во всех подробностях.

— Третья скорбная тайна…

Едва мы снова начали перебирать чётки, дородная Шибетта, взглянув на меня, толкнула тощую локтем.

— А эту видели в сарае у коммунистов, — заявила она во весь голос, чтобы новость донеслась и до ушей моей матери. Та, однако, продолжала молиться.

— Кого, Оливу? — переспросила тощая, стараясь как можно отчётливее выговорить моё имя. В наступившей тишине все взгляды были прикованы ко мне. Даже взгляд матери. Я почувствовала, как горят щеки, как стынет в жилах кровь. Потом снова начались пересуды, но теперь сплетницы обращались исключительно к старшей сестре. А та, набивая себе цену, не проронила ни слова, пока не утёрла капельку пота, катившуюся по правой ноздре.

— Четвёртая скорбная тайна… — затянула синьора Шибетта, воздев руки к небу.

— Мал клоп, да вонюч, — откашлявшись, чтобы привлечь внимание моей матери, бросила вдова Рандаццо.

— Так ведь с собаками ляжешь — с блохами встанешь, — заметила тощая.

— И кстати о блохах… Ладно бы, как раньше, только с колченогим сынком Музумечи якшалась, но теперь-то с коммунистами спуталась!

— Люди слыхали, она ту бесстыдницу защищала!

— Тоже, небось, в политику хочет податься!

— Да куда ей! Молоко на губах не обсохло!

— То раньше было, а нынче сплыло!

Теперь они даже не пытались понижать голос — и следили за нашей реакцией: ведь только ради этого нас и пригласили почитать розарий.

Мать старательно делала вид, что ничего не происходит, но костяшки её пальцев, стиснутых в молитвенном жесте, побелели от напряжения. Казалось, кости вот-вот проткнут кожу, а после рассыплются в мелкое белое крошево.

Милуцца видевшая уже Бог знает сколько таких представлений, опустила глаза, боясь даже вздохнуть. Семейство Шибетта восседало на шоколадном диване, простушки — на вертеле: ни дать ни взять несчастные христиане в Колизее, отправленные на корм львам.

— Пятая скорбная тайна: распятие, смерть и погребение Иисуса Христа, — синьора Шибетта вынуждена была кричать, чтобы перекрыть шум голосов.

На миг все затихли, потом снова начались «Радуйся, Мария», но я не стала складывать руки в молитве, а просто положила их на колени. Слова жгли мне язык. С теми, в сарае, у меня не было ничего общего. Я даже не знала, зачем вообще туда пошла. Я была неправа и больше не собираюсь иметь с ними дела, ни с кем из них, даже с Лилианой. Вот что я хотела сказать, выплюнуть в лицо этим фарисейкам, но челюсти свело, словно верхние зубы вдруг срослись с нижними.

— Христе, помилуй, — без конца причитала Шибетта-мать.

— Христе, помилуй, — вторили ей остальные.

— Господи, помилуй, — не унималась она.

— Господи, помилуй, — подхватывал хор.

Синьоры и синьорины, помилуйте, повторяла я про себя. Я вовсе не бесстыдница! Прошу, не отсылайте меня из Мартораны, как синьорину Розарию! Что я такого сделала? Небось, нанеси я пять ножевых ранений, как Агатина, меня уже оправдали бы — и в суде, и в этой гостиной.

— Святая Мария, молись о нас.

— Святая Богородица, молись о нас.

— Святая Дева над девами, молись о нас.

Моя мать славила Мадонну вместе со всеми, будто призывая её спуститься на Землю, чтобы немедленно всё уладить.

— Матерь пречистая, молись о нас.

— Матерь целомудренная, молись о нас.

— Матерь непорочная, молись о нас.

И вот я тоже присоединилась к хору:

Матерь моя, внемли! Я такая же, как все вы, я Олива, та девчонка, что носится по городу, стуча деревянными подошвами сандалий. Что я вообще знаю о женщинах и мужчинах, о том, кто должен работать, кто нет, кто должен приносить домой деньги, кто должен сидеть взаперти, а кто может выйти наружу?

— Дева премудрая, молись о нас

— Дева досточтимая, молись о нас.

— Дева достославная, молись о нас.

И всякий раз, произнося слово «дева», они выпячивали губы, будто говорили это именно мне.

— Дева всесильная, молись о нас.

— Дева милосердная, молись о нас.

— Дева верная, молись о нас.

Ритм молитвы подстегнул меня. Сидеть на лавке вдруг стало так неудобно, что я не могла больше сдерживаться и вскочила на ноги. Литания на миг споткнулась. Все уставились на меня, даже синьора Шибетта. За мать не скажу, потому что стояла к ней спиной, но я будто наяву увидела её глаза-щёлочки и зеленоватую жилку, бьющуюся на виске, когда она сердится. Тело словно свело судорогой.

— Я — не разбитый кувшин, — выкрикнула я, и больше не смогла сказать ничего: в комнате будто разом кончился воздух. Тогда я обернулась к матери с Милуццей, потом снова к семейству Шибетта, и не смогла различить, кто есть кто. Мне вдруг пришло в голову, что все женщины Мартораны похожи друг на друга: в одинаковой одежде, одинаково причёсанные, они ходят, одинаково прижимаясь к стенам, и глаза их одинаково сощурены от вечного сидения в темноте четырёх домашних стен.

Медленно подойдя к двери, я распахнула её настежь, и солнце ударило мне в лицо. Умоляющие голоса за спиной слились в монотонный гул.

— Царица семей, молись о нас.

— Царица мира, молись о нас.

Молись за нас, повторила я шёпотом, перекрестилась и, захлопнув за собой дверь, побежала. Что было сил.

13.

Мои сандалии выбивали дробь по камням, их стук вплетался в городской шум. Растрёпанные волосы, задравшаяся до колен юбка — всё было как обычно, только на сей раз я бежала не от мальчишек, гнавшихся за мной с рогатками: я бежала от пересудов, от позора, от собственной матери. Моё тело отчаянно не желало становиться телом взрослой женщины, пусть даже для других я уже ею стала. Я больше не была невидимкой: отныне за мной могли проследить — и осудить.

Некоторые слова я раньше если и слышала, то лишь вполголоса, а потому пропускала мимо ушей, как монотонное старушечье бормотание. Теперь же они были произнесены нарочито громко, чтобы больнее ужалить. Много лет они служили фоном моих детских игр, но сегодня обернулись роем разъярённых ос. Синьорина Розария была права: слова — это оружие. И не обязательно сложные: достаточно самых обычных, всегда готовых слететь с уст даже самого последнего невежды.

Синьора Шибетта с дочерьми решили меня опорочить. Потому-то я и сбежала: если стоять, укусы болят сильнее. Так же, должно быть, бежала и синьорина Розария, вот только далеко ли она смогла убежать? Я представила, как бывшая учительница переходит широкую столичную улицу: мимо мчатся сотни машин, троллейбусов, а она идёт, будто кинозвезда, с распущенными, развевающимися волосами до плеч и накрашенным алым ртом. В моём воображении она наконец-то шла одна, и ни один мужчина не остановился, чтобы показать на неё пальцем или присвистнуть вслед. Но кто знает, прошли ли у неё те осиные укусы? Или горят по-прежнему?

Добежав до самого моря, я обнаружила, что пляж пуст, и, испугавшись этой пустоты, снова понеслась по городским улицам, пока не очутилась у дверей дома Саро. Его отец, дон Вито Музумечи, в молодости был первым красавцем Мартораны. Шатен с голубыми глазами — можете представить, как по нему убивались женщины: выбирай любую, только пальцем помани… А он взял Нардину, у которой если что и было красивого, так только он, её муж. Разумеется, поползли слухи, будто дон Вито потому уродливой жене рад, что сам ни рыба ни мясо: порченый, мол, детей не будет. Когда же родился сын, все в городе, если верить моей матери, немедленно сошлись во мнении, что на отца он совсем не похож. Саро и впрямь был рыжеволосым, кареглазым и с родимым пятном во всю левую скулу. Моих одноклассниц это пятно приводило в ужас, а мне до того напоминало спелую клубнику, что хотелось коснуться его губами, попробовать на вкус.

Саро уже ковылял ко мне из отцовской мастерской:

— Что случилось?

— Ничего, а что?

— Раз у тебя такое лицо, что-то явно случилось.

Утерев пот со лба, я опустилась на нашу скамейку. Во дворе этого дома мы выросли, здесь играли с опилками, одним движением руки меняя цвет волос: он выбирал ореховые, чтобы, посыпав ими голову, стать шатеном, как дон Вито, а я — еловые, оборачиваясь блондинкой, как моя сестра; здесь носились взапуски, потом валились на землю и, разведя руки-ноги в стороны, махали ими, делая вид, что летим; здесь любовались на облака.

«Гляди, гляди, овца!» — тянул палец Саро, указывая в небо.

«И вовсе не овца, а собака», — не соглашалась я.

«Да какая ещё собака? — облако, гонимое ветром, тем временем меняло форму. — Это же олень! Смотри, какие рога… — но тут налетал очередной порыв ветра, облако растягивалось в белую ленту, и Саро, осёкшись, поправлялся: — Нет, нет, это змея!»

«И не овца, и не олень, и не змея», — решала наконец я.

«А что?»

«Морлень!» — отвечала я с самым серьёзным видом.

«И что это такое?»

«Ну, морлень», — столь же убеждённо повторяла я.

«Не считается! Не бывает таких морленей, — но, не будучи в этом уверен, поскольку в школу ходил только до пятого класса, он тут же спрашивал, надеясь меня подловить: — Не видишь разве, у него два рога?»

«Ну да, обычный двурогий морлень».

«Что, правда? И как же выглядят эти двурогие морлени?»

«А то ты не видишь! Как то облако!» — хохотала я.

Он сел рядом. Я хотела рассказать ему об осах, о чётках и скорбных тайнах, но не находила слов. Поэтому просто провела рукой по его макушке, чтобы стряхнуть остатки опилок, и ничего не сказала.

— Саро, иди обедать, всё на столе! — крикнула с крыльца Нардина. Потом, увидев меня, попыталась пригладить кудри. — Олива, и ты здесь? Вот повезло-то: я как раз пасту с анчоусами приготовила, твою любимую!

Ей я о том, как мы читали розарий у синьоры Шибетты, тоже говорить не стала, хотя уж кто-кто, а она, наверное, могла бы понять: ей ведь тоже пришлось пережить немало осиных укусов.

14.

После обеда, закрыв по жаре ставни, Нардина с доном Вито прилегли отдохнуть. Саро хотел ещё немного посидеть во дворе, но мне не терпелось вернуться домой, и я ушла. Солнце окрасило город жёлтым, всё вокруг вскипало от зноя. Я шла, прижимаясь к стенам, чтобы заполучить хоть капельку тени, которую те отбрасывали на тротуар. Казалось, мир обезлюдел.

И тут я заметила его — в самом конце улицы, почти у выхода на площадь. Подойдя к фонтану, он сунул голову под струю: вода потекла по лицу, закапала с волос. Наконец, выпрямившись, обеими руками пригладил чёрные кудри и заложил за правое ухо веточку жасмина. Одет он был во всё белое, а заметив меня, отвесил глубокий поклон. Я шла навстречу быстрым шагом, не глядя ему в лицо. Тогда он, порывшись в кармане, достал апельсин и принялся счищать кожуру. Потом, просунув между дольками большие пальцы, разломил пополам, продемонстрировав мне сочное пунцовое нутро.

— Не бойся, бери, сладкий, — предложил он, протянув руку так, словно хотел меня схватить.

Я обернулась, но улица была пуста. Только он и я.

— Хоть губы смочи, а? Вот, гляди, — он поднёс апельсин ко рту, погрузил в мякоть зубы, язык, и принялся высасывать сок, пока под кожицей не остались одни белёсые прожилки. — А это тебе, — и он протянул мне вторую половину. — Вдруг понравится, как в детстве рикотта с сахаром.

Я взяла апельсин, ещё тёплый от его пальцев, липкий от выступившего сока. От терпкого, щиплющего ноздри запаха меня затошнило, и в тот же миг низ живота пронзила острая боль.

Если не разжимать губ, он не сможет прочесть моих мыслей. Помни, улыбнулась — значит согласилась. Так мать говорит. А он взглянул на меня так, словно вместо привычного разреза узких чёрных глаз видел на моём скуластом смуглом лице нечто прекрасное, и мне вдруг стало страшно. Чтобы прогнать это навязчивое чувство, я принялась вспоминать латынь. Первое склонение: rosa, rosae, rosae. Я столько раз повторяла эти слова перед сном, стараясь не ошибиться в произношении, что они превратились в молитву. «Rosa, rosae, rosae, rosam, rosa, rosa, — вертелось в голове, пока он, шагнув вперёд, не оказался насколько близко, что до меня донёсся запах жасмина. — Rosae, rosarum, rosis!», — последние слова я выкрикнула во весь голос, будто ругательство, выставив вперёд руку с апельсином, чтобы не дать ему подойти. Потом вскинула её к плечу, как в детстве, пуляясь из рогатки камнями, и что было силы швырнула. Половинка апельсина угодила ему в бедро, пунцовая мякоть перепачкала белые брюки. Он вынул руки из карманов: я испугалась, что ударит, но он лишь расхохотался и потёр ногу. А я, отшатнувшись, опрометью бросилась через площадь, и дальше, не оглядываясь всю дорогу до дома, и вслед мне эхом летел его смех. Но стоило мне свернуть на грунтовку, как я споткнулась о камень, потеряла равновесие, сандалии слетели с ног, и я рухнула на колени, в самую пыль.

15.

— Ты что это натворила? — заорала мать, стоило мне войти в дом.

— Упала, расшиблась.

Она взглянула на мои ноги, и я вслед за ней: колени расцарапаны, но не до крови. Пришлось, нагнувшись, провести по лодыжкам, потом по бёдрам, пока кровавая нить не привела к резинке трусов. Отдёрнув руку, я увидела, что ладонь покраснела, словно сок давешнего апельсина — густой, тёмный, разве что без запаха. Ну вот, стоило только остановиться поговорить с мужчиной, как сразу же заболела, подумала я и покосилась на мать, пытаясь оценить тяжесть проступка и суровость грядущего наказания. А мать даже ругать не стала: взяла за руку и отвела в уборную.

— Видишь, вот и твоё время пришло, — сказала она совсем другим голосом, больше напоминавшим тот, каким говорила с соседками. Ещё бы: благодаря этой тоненькой струйке крови у неё наконец появилось доказательство, что я тоже женщина, что мы с ней похожи больше, чем могли представить. — Пойдём, объясню, что с этим делать.

Это же я, я сама виновата, думалось мне, и ещё апельсин, и мокрая, поблёскивающая на солнце копна волос, возникшая из-под струй фонтана, и глаза, смотревшие так пристально, что проникли под одежду, и голос, говоривший со мной. Это он, он сделал!

— Придётся тебе теперь чистоту блюсти по несколько раз на дню, — объясняла мать, пока я молча смотрела, как наполняется таз. — Ничего, привыкнешь, — хмыкнула она, протягивая сложенную вчетверо белую тряпицу. Потом, хрипло рассмеявшись и чуть склонив голову набок, стала меня разглядывать, будто давно не видела. И улыбка такая счастливая, какая бывает, только когда она над усопшим посидит. Даже о том, что случилось, пока мы читали розарий, похоже, забыла.

Я провела рукой по груди: пуговицы на месте, ткань не натянута. И юбка по-прежнему едва не спадает, нисколько не облегая бёдер. Выходит, ничего не изменилось, сказала я себе. Да, пошла кровь. Но я-то осталась такой же, какой была.

Помню, перед первым причастием меня повели прокалывать уши. Я шла, держа за руки мать и Фортунату, и чем ближе мы подходили к дому священника, где ждала готовая проделать эту нехитрую операцию Неллина, тем сильнее, казалось мне, становилась их хватка. Поначалу я была рада: все подруги уже прокололи уши и с гордостью демонстрировали воткнутые в ранку золотые булавки, а я так хотела быть на них похожей… Но, подойдя к двери, вдруг почувствовала холодок неуверенности:

«Я передумала, мам, не надо!»

«С какого это перепугу? А Неллине я что скажу?» — рассердилась мать.

Тогда я упёрлась обеими ногами, отказываясь двигаться дальше, и принялась взывать к Фортунате, моля о поддержке. Но та лишь коснулась своих мочек, из которых свисали два позолоченных колечка:

«Все женщины их носят. Или хочешь, чтобы тебя считали мальчиком? — улыбнулась она. — Радуйся, сегодня ты станешь взрослой».

Становиться взрослой мне определённо не по душе, подумала я.

Неллина усадила меня в тёмное кресло с мягкими подлокотниками и попросила запрокинуть голову.

«Что бы ни случилось, не двигайся, — велела она, хотя мать всё равно держала мой лоб рукой. — Не будешь дёргаться — даже ничего не почувствуешь».

Но это оказалось неправдой. Прижав к мочке кубик льда, пока та не онемела, Неллина сунула мне за ухо пробку, чтобы булавка, пройдя насквозь, не задела заодно и шею. Молчание и послушание, сказала я себе, потом закрыла глаза и почувствовала едкий запах дезинфицирующего средства, от которого сразу закружилась голова. Чтобы справиться с болью, пришлось сосредоточиться на чём-то хорошем: я вспомнила, как получила звёздочку по грамматике, а после, по дороге из школы, зашла в кондитерскую, где попробовала рикотты с сахаром. Но стоило кончику иглы проколоть кожу, как я вскрикнула и отчаянно мотнула головой, сбрасывая материну руку. На белую блузку упала пара капель крови.

«Ну вот, ещё и замаралась, — отругала меня мать и, обернувшись к Неллине, робко спросила: — А дальше-то что?»

«Придётся подождать, пока заживёт», — вынесла приговор экономка, осмотрев царапину, оставшуюся на моей правой мочке.

Мать рассыпалась в извинениях, будто чем её обидела.

«Не готова пока девка, — заключила Неллина, протирая ранку ваткой, смоченной в спирте. — Позже приводите, поглядим, можно ли это исправить».

«А иначе?..» — жалобно ахнула мать.

«Что иначе? Дырка останется, или выше, или ниже. Будет помнить, что в жизни не всё по-своему делать можно».

По дороге домой ранка горела, а мочка бешено пульсировала, словно второе сердце, но я шла и не жаловалась. Мать, напротив, всю дорогу ворчала:

«Как же с тобой тяжело… Что другим просто, тебе сложнее сложного».

Тогда я должна была стать взрослой, а осталась такой же. Как и теперь, после маркиза.

Мать продолжала диктовать мне инструкции, как аккуратно складывать тряпицу, чтобы не запачкать юбку, а я, не слушая, всё вспоминала утро первого причастия, когда была единственной девочкой без серёжек. Потом коснулась шрама на правой мочке, нащупала крошечный твёрдый шарик. Я так и не вернулась к Неллине, чтобы закончить операцию — осталась несовершенной женщиной.

Наконец, взяв из материных рук тряпицу, я сняла юбку. Мать потёрла пятна на ткани солью, растворяющей всё что угодно, и, взглянув на меня, заметила:

— А ты становишься красавицей, — словно из всех возможностей не учитывала именно этой.

И я вдруг перестала чувствовать себя неполноценной: если для матери я была красавицей, значит, в самом деле такой стала. Но раз меня видела мать, видел и весь мир. Я переступила порог невидимости. Теперь я — такая же женщина, как она сама.

Пока мать выполаскивала юбку, я решила воспользоваться возникшей между нами близостью и застать её врасплох:

— Ты помнишь, как встретила папу?

Она, нисколько не удивившись, прищурилась, улыбнулась:

— Он заставил меня поверить, что я особенная. Хотя я просто была молода, — и запнулась, будто искала в памяти воспоминание, ставшее теперь слишком далёким. — Всё произошло слишком быстро. Твой отец приехал в Калабрию за наследством, а вернулся со мной. Выгодная сделка, ничего не скажешь! — тут она рассмеялась, но без привычного хриплого кашля. Должно быть, именно так звучал её смех в молодости.

— Он тебе сразу понравился?

Мать, снова ненадолго сунув юбку под проточную воду, принялась разглядывать её на просвет:

— Понравился, не понравился… со временем всё пришло. А тебе бы поостеречься, — и покосилась на меня.

— Чего поостеречься?

— А того… чтобы больше не падать!

Не задавая больше вопросов, я вышла за ней во двор: мне ведь и самой падения не по душе. Юбку мать, расправив сперва руками, старательно распялила на верёвке. Потом, так и не повернувшись ко мне, прямо с прищепками в руках, совсем как Лилиана, когда развешивала фотографии, принялась перечислять правила маркиза, хотя я и без того их знала. По улицам в одиночестве не ходить. Юбки выше колена не носить. С мужчинами наедине не разговаривать.

— Даже с Саро?

— А что, Саро не мужчина? Девчонка он, Саро твой?

— Да мы с пелёнок знакомы!

— Ну, а теперь выросли. Если есть у Саро, что тебе сказать, пусть придёт да отцу твоему скажет. И мне.

Не зная, что на это ответить, я стала разглядывать юбку там, где было пятно, опасаясь, что могли остаться следы.

— А всё прочее — глупые суеверия, — продолжала тем временем мать. — Говорят, когда является маркиз, нельзя прикасаться к мясу — стухнет, нельзя срывать засыхающие цветы, волосы нельзя мыть, кроме тех, что в срамном месте… Только это от лукавого. Делай, что всегда делала: кривыми путями не ходи да чистоту блюди, или будешь, как сестрица твоя, на которой Мушакко если и женился, то лишь моими стараниями.

Мне вспомнилась Фортуната, какой я видела её в последний раз. В дом она меня не пустила — сказала, что помыла полы. Светлые волосы показались мне седыми, а лицо было испещрено мелкими ссадинами — такое трудно не заметить, даже стоя двумя этажами ниже. Это, значит, тоже материными стараниями?

— А бегать можно? — спросила я для очистки совести.

— Подруги твои по улицам носятся? Нет! Вот и тебе не след.

— Но Лилиана…

— Коммунистическое отродье не в счёт, у этих один ветер в голове, — мать, по-прежнему не оборачиваясь, поднялась на цыпочки и снова оглядела сохнущую юбку. — Ни единого пятнышка. И впредь постарайся чистоту блюсти.

16.

Став женщиной, я оказалась заперта в четырёх стенах: словно грозу под крышей пережидаю и выйти не могу, чтобы не дай Бог не промокнуть. Ни в гости к Саро. Ни на рынок. Ни к Лилиане.

Разве что время от времени украдкой достаю из тайника фотографию, и снова вижу свои взмокшие от пота волосы в соляных корках, перепачканные колени — будто из какой-то другой жизни. По утрам Козимино провожает меня до школы, а после уроков забирает. Но совсем скоро, как начнутся летние каникулы, я буду целыми днями просиживать дома, вышивая чужое приданое, и ждать, пока кто-нибудь позовёт меня замуж.

— Придёшь сегодня после обеда на собрание? — спрашивает перед самым звонком Лилиана, хотя прекрасно понимает, что я и на сей раз никуда не пойду. На выходе из класса мы разделяемся: она шагает дальше одна, я спешу навстречу Козимино. По дороге к шоссе, где-то на уровне аптеки, я набираю в лёгкие побольше воздуха и, едва мы сворачиваем за угол, задерживаю дыхание. Потом опускаю глаза и начинаю считать камни на мостовой. Убеждаю себя, что если удастся не дышать до следующего перекрёстка, Козимино ничего не заметит. Пока идёт неплохо: двести сорок два, двести сорок три, двести сорок четыре, двести сорок пять…

А он снова стоит на углу, у галантереи дона Чиччо, как делает каждый день с тех пор, как я испачкала его брюки апельсином, стоит, будь то солнце или дождь, ветер или зной, стоит и смотрит на меня, пока я не сворачиваю на грунтовку, ведущую к дому. И хотя моя юбка тщательно выстирана, когда он на меня смотрит, я чувствую, что пятно по-прежнему там.

Двести сорок пять шагов я прохожу на цыпочках, стараясь стать невидимкой, но под его взглядом всегда возникаю вновь. Моё тело обретает форму, как Лилианины фотографии, постепенно проступающие на глянцевой бумаге, стоит ему только посмотреть в мою сторону. За двести сорок пять шагов успевают проявиться ноги, руки, рот, волосы, даже бёдра под одеждой. Чтобы скрыться от этого взгляда, я горблюсь, будто скручиваясь в узел. Отныне вся моя жизнь — узел.

17.

— Ничего, посвистит и пойдёт себе, — едва слышно утешает мать. Я бросаю доить козу и жду, пока назойливый звук со стороны шоссе чуть отдалится, потом затихнет вовсе, и тишину в загоне станет нарушать только наше с ней дыхание. Тогда я снова берусь за сосцы, но руки ещё трясутся, и когда я тяну слишком сильно, Белянка блеет от боли.

— С девочками, Олива, лаской нужно, — советует подошедший отец, гладя её по спине.

И снова уходит в дом. Голос его тих, словно шелест травы. С кем он вообще говорил, со мной или с козой? Мать, если рот откроет, по крайней мере, всё по полкам разложит. Язык у неё острее жала, но сперва калечит, а после лечит. Окунув руки в ведро, я вынимаю их белыми от молока. Вот бы и с людьми так…

Мать, устроившись на солнышке, склонилась над куском ткани: шьёт мне платье к празднику святого покровителя города. До прошлого года приходской священник выводил меня на сцену с самыми младшими, и я пела первый голос. Мать пришивала мне к плечам пару архангельских крыльев, а все соседки рассыпались в комплиментах. Но в этом году я петь не буду, зато надену белое платье дебютантки, чтобы все вокруг знали: я больше не ребёнок.

— И что, нравятся тебе такие концерты? — ворчит мать, не отрываясь от шитья. — Наобещала чай невесть чего этому синьору, вот он и свистит.

— Он, может, и не мне вовсе…

— Слыхал, Сальво? Меня, выходит, тот юнец кудлатый высвистывает! — зло смеётся она.

Я сажусь рядом, вставляю нитку в иголку, чтобы ей помочь:

— Да мы с ним и словечком не перекинулись!

— А чем перекинулись? Взглядами? Улыбками? Говорила же тебе, улыбнулась — значит согласилась.

Меня всю судорогой сводит, а и она глаз от шитья не поднимет. Ни разу не видела её без работы. Иголка да нитка, швабра да тряпка, половник да сковородка — и руки без остановки ходят, и изо рта правда вперемешку с ядом льётся.

— Да знаешь ли ты, Оли, кто таков Пино Патерно? — хмыкает она и, едва произнеся это имя, втыкает иголку себе в палец. На кончике крошечным шариком набухает капля крови, да так и лежит, не скатывается.

— Нет! — вскрикиваю я, одновременно отвергая имя и тревожась за платье: оно ведь должно быть белоснежным! Белое, как лилия, платье, белая, как лилия, доченька, — так она меня учила. Схватив её руку, подношу к лицу, впиваюсь губами в палец и успеваю высосать каплю как раз вовремя, чтобы она не соскользнула на ткань, чтобы ничего не испортила. Ранка мигом затягивается, даже красноты не остаётся, а рот больше не чувствует горького привкуса крови. Мать, отдёрнув кисть, долго трёт её о грубый фартук.

— Добрый выдался месяц, ничего не скажешь, — что ни божий день, то свист под окном, — ворчит она, но уже смягчившись: может, польщена тем фактом, что я хоть кому-то интересна. — Да только раз руки просить не явился, значит, человек несерьёзный. Будь у него какие намерения, давно зашёл бы переговорить. Свистом суку зовут, а не девушку!

Я-то надеялась, что с окончанием занятий больше с ним не встречусь, что снова стану невидимкой, какой была всегда, но не прошло и нескольких дней, как с дороги раздался свист. И хотя поначалу никто ничего не заметил, я сразу поняла, что это он. Поняла всем телом: при первых же звуках губы, бедра, ноги, рёбра, шея обрели плоть, будто их коснулся его взгляд. Мне даже не нужно было подходить к окну, чтобы увидеть эти чёрные кудри, сквозь которые пробивалось солнце, эти губы, нахально сжимавшиеся, с силой выдувая воздух. Я, затаив дыхание, стояла за закрытыми ставнями, гадая, может ли он разглядеть мой силуэт.

— У отца Патерно всякого добра навалом, а у нас шаром покати, — продолжает мать громче, чтобы слышал отец, присевший у грядки нарвать зелени. — Он ведь с тех самых пор, как в Марторану вернулся, на тебя глаз положил. И как откажешь, если он при такой семейке сколько хочешь красоток себе позволить может…

Я затыкаю уши, чтобы не слышать, и думаю про себя: неужто это моя вина, что Бог создал меня уродиной? А когда опускаю руки, свист становится громче, и мой позор звучит ему в унисон.

— Ну а ты? Так ничего и не скажешь? — шипит она отцу сквозь зубы. — И ничего не сделаешь?

Тот, отряхнув штаны, уже складывает зелень в корзину.

— А что мне ему сказать? Синьору весело, вздумалось посвистеть. Рад за него.

— Ну а соседи? Нужно всё уладить, пока нас, не дай Бог, на весь город не ославили!

Отец, демонстративно насвистывая, уходит в дом. Мать кричит ему вслед что-то по-калабрийски и без сил опускается на стул:

— Никчёмный ты человек, Сальво Денаро! Тараканья кровь у тебя в жилах! — и, заглянув через приоткрытые из-за жары ставни, добавляет: — Права была мама, упокой Господи её душу: кишка у него тонка что стоящее сделать.

Отцовский свист, по-прежнему летящий из кухни, мешается с тем, что доносится с улицы.

— Значит я с ним поговорю, — кричит Козимино, хватая куртку.

— Не горячись, сынок, не твоё это дело. В этом доме сабли на стене висят, а ножны в бой идут, — мать откладывает ткань в корзинку для шитья и снова кричит, обращаясь к отцу: — А тебе, значит, и на сына плевать? Ничего не вижу, ничего не слышу?

Отец продолжает насвистывать, пока тот, другой, не умолкает и с улицы не доносится звук удаляющихся шагов.

Затем, наконец, и он сдаётся, и снова наступает тишина, вот только не знаю, по душе ли она мне теперь.

18.

Площадь украшена разноцветными огнями, заставлена лотками, с которых продают тыквенные семечки, жареный нут, сладкие стручки кэроба, сахарных человечков. На сцену уже поднялись малышки с ангельскими крылышками, только на моем месте в этом году стоит какая-то другая девица, на меня совсем не похожая: волосы у неё светлые, а кожа бледнющая. Когда хор затихает и она вступает одна, мне кажется, что у меня отняли голос.

Я выхожу на площадь в белом платье и новых туфлях, которые мать купила, попросив взаймы у синьоры Шибетты. Закрытые спереди, на небольшом каблучке — это мне-то, всегда ходившей в сандалиях-«стукалках»! — они со всех сторон сдавливают ногу. По сторонам идут мать и Козимино, отец, сунув руки в карманы, но в шляпе, — на шаг позади. Я высматриваю среди продавцов стиггиолы[11] и аранчини[12] Фортунату. Девчонками мы вместе бегали смотреть на циркачей, зачарованно наблюдая, как корчится, словно пронзив себя насквозь, шпагоглотатель, и как потом достаёт изо рта чистый, без единой капли крови, стальной клинок. Но с тех пор, как сестра вышла замуж, она на празднике в честь святого покровителя не появляется. С другой стороны, а что ей праздновать?

Шибетта с дочерьми облачились в новые, сшитые нами с матерью платья, нацепили все драгоценности, что у них были, и теперь издали напоминают статуи троицы святых мучениц, подготовленные для крестного хода. Фортунаты по-прежнему не видно, зато со стороны главной улицы показывается её муж. Одет Геро Мушакко весьма элегантно, усики прилизаны, как у кинозвёзд на афишах. Под руку он ведёт женщину в коротком, до колен, платье с низким вырезом, а заметив нас, едва кивает в знак приветствия — только для того, чтобы потом, отвернувшись, облапать её за бедро и поцеловать у всех на глазах. Мать ворчит что-то по-калабрийски, но улыбается, потому что нельзя давать повода для слухов. Отец с Козимино отходят к лотерейщику поглядеть, какие выпадут номера. Оба купили по билету и надеются выиграть главный приз: роскошный обед из первого и второго блюд, гарнира, десерта и вина. Сунув руку в мешок, лотерейщик высоко вскидывает руку с бочонком, и собравшаяся вокруг толпа всякий раз вопит от радости или разочарования.

Чем дальше мы продвигаемся, тем сильнее мне кажется, что все только на меня и смотрят: хочется вернуться домой и снова влезть в старые сандалии, оставленные у кровати. К счастью, навстречу идёт Лилиана: цветастое платье узкое, обтягивающее бедра, как у певиц по телевизору, волосы зачёсаны назад.

— Пошли танцевать, Олива! — кричит она, хватая меня за руку.

— Моя дочь не танцует, — сухо отвечает мать.

— Да ладно, с подружкой-то можно, это ведь совсем невинно…

— У моей дочери нет подруг, — цедит мать сквозь зубы.

И тут к центру площади, у самой сцены, выскакивают, взявшись за руки, Шибетты-младшие. Их ноги движутся невпопад, но Шибетта-мать с довольным видом принимается хлопать в ладоши, потом, взглянув в нашу сторону, машет рукой: ступайте, мол. Ещё бы, пока других танцоров нет, её дочери, выделывающие коленца в одиночестве, смотрятся парочкой манерных кривляк. С другой стороны, не выйди они танцевать, их попросту никто не заметит, так и будут годами сидеть в девках, пока не окажутся окончательно непригодны для брака.

Увидев их, мать тоже похлопывает меня по плечу:

— Ладно, идите, но только чтобы девушка с девушкой!

Правила танцев таковы: держаться подальше от мужчин, во всю глотку не подпевать, бёдрами, как одержимые, не качать.

Вот только Лилиана определённо их не знает, поскольку делает прямо противоположное тому, чему учила меня мать. Может, подражая Мине[13], вытянуть перед собой руки, прищёлкивая пальцами в такт и вопя при этом: «Никто, клянусь тебе, никто», пока я в своих новых туфлях опасливо, словно канатоходец, переношу вес то на одну ногу, то на другую. Может мотать головой, выгибать спину, качать бёдрами. Она такая красивая, что у меня снова тепло в животе. «Ведь даже судьбе не разлучить нас», — тихонько подпевают и сёстры Шибетта, но бёдрами качать не отваживаются. «Весь мой мир начинается с тебя и кончается тобой», — выкрикивает Лилиана, и к нам присоединяются несколько парней. Я оборачиваюсь на мать, но она, к счастью, увлечена разговором с Нардиной. Дон Вито торчит у стойки бара, где собралась небольшая группка холостяков, любителей обсудить платья присутствующих женщин, но только шёпотом, чтобы не услышали их мужья. Я вижу, как смеётся его очаровательный рот, как щурятся глаза цвета моря, однако радости в лице нет. Похоже, дону Вито тоже приходится притворяться, чтобы не доставлять удовольствия злым языкам, пустившим за его спиной слух про «полумужчину». Выходит, он страдает не меньше нашего: честь мужчин — завоёванные ими женщины, честь женщин — их собственная плоть. Каждый, как может, защищает то, чем обладает. И каждому, совсем как во время крестного хода, своё место.

Мы, девушки, по-прежнему танцуем в центре площади, парни, покуривая, кружат рядом, оценивают. Сёстры Шибетта склоняют друг к другу увешанные бриллиантами головы, выпячивают губы, шепча: «И эта любовь будет вечно сиять», — не в такт притопывают ногами, всеми силами стараясь привлечь внимание к себе, но стоит Лилиане, прищурившись, запрокинуть голову, парни смотрят только на неё.

Здесь и Козимино: они с отцом, сжимающим в руке утешительный приз, новую шляпу, как раз возвращаются после лотереи. Тощая Шибетта так и пожирает глазами моего брата, который, выйдя к нам, делает несколько неуверенных танцевальных па. Возле продавца варёных осьминогов и морских гребешков я замечаю парня с рыжеватыми, зачёсанными бриолином волосами и в длинных брюках. Он не мешается с остальными, и сигареты в руках нет. Поначалу мне кажется, будто мы не знакомы, но стоит ему обернуться, я узнаю Саро. Всего пару месяцев назад мы ещё вовсю болтали у мастерской его отца: он — с опилками в растрёпанной шевелюре, я — сидя скрестив ноги прямо на траве. Он тоже вырос, стал взрослым парнем, и когда наши взгляды встречаются, мы оба смущаемся.

Лилиана хватает меня за обе руки, вскидывает их вверх. Я отпихиваю её: негоже женщине задирать руки выше плеч. Так мать говорит. А музыка меняется, начинается медленная неаполитанская песня о влюблённом, гуляющем ночью под окном замужней женщины. Та подходит к ставням, но не показывается. Её муж спит, ничего не замечая. Влюблённый продолжает стенать под окном, а женщина, вернувшись в постель, более не может уснуть. Узнав эту песню, я инстинктивно прикрываюсь руками: тот же мотив что ни день звучит под окнами моего собственного дома.

Сёстры Шибетта обнимаются, собираясь станцевать медленный танец так, как видели по телевизору.

— Эти неаполитанские песни на меня тоску нагоняют, — говорю я Лилиане и тащу её прочь сквозь толпу. Потом вдруг чувствую пряный запах жасмина, и чья-то рука, схватив за запястье, тянет меня обратно.

— Ты разве не хочешь подарить этот танец возлюбленному? Это же наша песня, помнишь?

Потеряв Лилиану, я пытаюсь вырваться, но он держит крепко.

— Ничего я не помню, а тебя и знать не знаю.

Левой рукой Патерно обнимает меня за талию, правой стискивает мою ладонь. Рука горячая, но не потная. Он прижимается ко мне щекой, и я почувствую резкий, острый запах, смешанный с ароматом жасмина у него за ухом.

— «Роза свежая, благоухающая…» Ты же в школу ходила, неужели этого стихотворения не знаешь?

— Ничего я не знаю! Оставь меня! Что люди скажут?

— Что я решу, то и скажут. Помнишь, как всё заканчивается у тех влюблённых? И железо гнётся, коль кузнец найдётся!

Неаполитанская песня стихает, и оркестр на сцене начинает весёлую мелодию. Я оглядываюсь, пытаясь отыскать среди танцующих пар Лилиану, но Патерно прижимает меня сильнее, и нас затягивает кружащаяся толпа. Мне страшно, что увидит мать, и в то же время я сама ищу её, чтобы молить о помощи, объяснить, что не виновата. Он держит меня очень крепко, а кружит так, что мои ноги едва касаются земли. Туфли слетают, волосы, собранные в изящный узел, падают на плечи, я не чувствую ничего, кроме руки у меня за спиной да смешанного запаха жасмина и кожи. Исходящий от Патерно жар проникает в меня, и тело вдруг становится чужим, повинуясь теперь собственным желаниям, собственной воле. От живота разливается тепло, я начинаю задыхаться.

— Пусти! Не хочу, не хочу, не хочу! — шепчу я, с каждым разом всё повышая голос, пока, наконец, не перехожу на крик.

— А ты молодец, — смеётся он, двумя пальцами поглаживая меня по подбородку. — Приличная девушка не должна сдаваться сразу. Она должна возбуждать желание.

— Вы что, не слышали? Девушка не желает танцевать! — на плечо Патерно ложится рука Саро. У него теперь и голос другой: он тоже изменился с тех пор, как мы не бегаем вместе.

— Это почему же? Может, она тоже колченогая?

Лицо Саро так наливается кровью, что родимого пятна в виде клубники почти не видно. Он бросается на Патерно и, не имея возможности как следует размахнуться, начинает вслепую отвешивать противнику пощёчины, пока наконец не хватает его за волосы и не дёргает что есть силы. Но тот лишь вскидывает руки, даже не пытаясь сопротивляться:

— Я человек благородный, Богом обиженных не трогаю. Особенно малолеток, которые дерутся, как девчонки.

Губы Саро дрожат.

— Паук ты, а не благородный человек, — кричит он, едва не плача. — Вы с отцом, ростовщики поганые, полгорода за горло держите!

Нас окружает всё больше людей, даже оркестр перестаёт играть. Кто-то пытается оттащить Саро, по-прежнему грозящего Патерно кулаком. Я вижу, как сквозь толпу к нам пробирается отец с новой шляпой в руке. Пытаюсь поймать его взгляд, но лицо совершенно непроницаемо. Словно вышел зелени в огороде нарвать.

— Бога ради, Сальво, — кричит мать у меня за спиной, будто хочет остановить, но я-то знаю, что она его только распаляет: Бога ради, Сальво, сделай что-нибудь, хочет сказать она. Хоть раз побудь в глазах соседей мужчиной. Покажи им, Сальво, Бога ради!

Для него же эти слова — будто камень в спину. Он устало прикрывает глаза и, протянув руку, касается моих пальцев.

— Неужели синьор отец не хочет оказать мне честь и позволить потанцевать с его очаровательной дочерью? — издевательским тоном спрашивает Патерно.

Отец открывает было рот, но тут же замирает, задумавшись.

— Пожалуй, нет, — бормочет он наконец и уводит меня прочь — босиком, в порванном платье. Прежде чем свернуть в переулок, я оборачиваюсь и вижу Патерно, одиноко стоящего посреди площади. Он улыбается.

— Роза! — доносится до меня его крик, который слышат все вокруг. — Роза свежая, благоухающая…

19.

Дома отец вешает новую шляпу на крючок у двери, натягивает рабочие брюки и скрывается в сарае, откуда вскоре выходит с деревянной полкой и банкой краски, которые ставит на козлы во дворе. Он на несколько секунд зажмуривается, стискивает правой руку левую, словно зажимая рану, потом, достав из кармана платок, утирает лоб. Окунает кисть в тягучую алую жидкость и медленно ведёт — сперва в одном направлении, затем, не меняя ритма, в другом. Мать подходит ближе, тихонько бормоча:

— Отец с сыном спускают те крохи, что нам удалось отложить, на лотерею, а дочь отплясывает у всего города на виду…

Ответом ей служит лишь тихий шорох щетины по оструганному дереву.

— Ты хоть спросить-то удосужился, какие у этого синьора в отношении нашей дочери намерения? Сам эту кашу со школой заварил, сам теперь и думай, как расхлёбывать будешь!

— С девочками лаской нужно, — повторяет отец.

Я в своём углу уже все ногти сгрызла. Обо мне ведь говорят, а будто козью случку обсуждают!

— Одну дочку только моими стараниями и пристроили. Мне скажи спасибо, что Фортуната живёт как синьора, в большом доме да с прислугой.

А я думаю о ввалившихся глаза сестры в последний раз, когда видела её через окно, и хочу только, чтобы и мои глаза исчезли, чтобы никогда больше ни на что не смотрели и чтобы на меня больше никто не смотрел.

— Козимино ещё молод, так что хочешь не хочешь, а придётся тебе о нас подумать. Порядочный человек ведь кто таков? Тот, кто и семью прокормит, и о женщинах своих позаботится. Видал, как этот тип на дочь твою смотрел? Эх, кольни я тебя сейчас булавкой — что покажется? Кровь тараканья, вот что! Тараканья, понял!

Отец мешает краску, проверяет палочкой густоту, после чего доливает в банку немного воды и мешает снова. Потом, вынув кисть, с которой капает красным, протягивает её брату, невозмутимо идёт в дом, надевает ботинки, новую шляпу и направляется к грунтовке:

— Козимино, сынок, ты покрась пока, а то я об одном срочном дельце вспомнил: надо успеть до ужина честь семьи спасти.

Брат так и остаётся стоять с кистью в руке. Под ногами потихоньку собирается красная лужа, но у меня нет сил даже подняться, а мать лишь зачарованно смотрит, как падают на землю тягучие капли.

— Ты не переживай, Амалия, — бросает ей через плечо отец, — это же краска, водой смоется. Вот кровь — ту в жизни не оттереть, сколько не пытайся.

И уходит, оставляя за собой цепочку красных следов.

Я боюсь оставаться в доме, но и бежать вслед по этим багровым отметинам на асфальте страшно. С трудом поднимаюсь, иду в свою комнату, снимаю платье: оно по-прежнему белое, как в ту минуту, когда мы только начинали его шить, но юбка разодрана почти до бедра. Переодевшись в домашнее, я влезаю в сандалии, сую новое платье в старый кожаный ранец, который в детстве носила в школу, и снова выхожу во двор. У стены стоит лопата. Я хватаю её, выкапываю под оливой яму поглубже, потом бросаю туда сумку с платьем, притаптываю, засыпаю землёй да так и остаюсь сидеть, глядя, как фигура отца, удаляясь, становится всё меньше, пока окончательно не растворяется в темноте.

Часть вторая

20.

Его нашли без сознания на съезде с шоссе: шляпа свалилась, рубашка расстёгнута, рука висит. В городе поговаривали, будто он пошёл к Патерно улаживать вопросы чести, даже не взяв с собой оружия. А доктор Провенцано сказал, чудом успели, благодарите Мадонну. Чудеса мне по душе.

Увидев его на больничной койке, мать покачала головой, проворчала:

— Не делай так больше, — и взъерошила ему волосы. Только тогда я, никогда раньше не замечавшая, чтобы она его касалась, поняла, что отец при смерти.

И всё же к середине осени он был ещё жив, хотя с постели не вставал. Говорил привычно мало, а пока мы с Козимино занимались цыплятами, козой или овощами в огороде, беспрестанно глядел в окно. Я ходила собирать улиток, брат охотился на лягушек. Когда он возвращался, мы втроём, мать, Козимино и я, усаживались с ножами в руках вокруг ведра, которое приносили в отцовскую спальню, чтобы составить ему компанию. Козимино начинал с того, что отрезал головы: тяжкое бремя, которое до инфаркта всегда брал на себя отец. Было много крови, которую брат сцеживал в ведро, а тушки передавал мне, чтобы я срезала кончики пальцев — самое простое — и в свою очередь передавала лягушек матери для потрошения. Дело было утомительное, но оно того стоило, поскольку на рынке за потрошёных давали куда больше. Козимино, чтобы нас рассмешить, заводил байку про суд, которую подслушал как-то возле бара. Нас он представлял обвиняемыми на процессе и каждому выносил приговор. Мне — год тюрьмы, я ведь только кончики пальцев срезала. Матери — пятнадцать за тяжкие телесные повреждения. Себе самому — пожизненное заключение, поскольку именно он наносил несчастным тварям смертельный удар. Впрочем, потом судья оправдывал нас в рамках применения закона о самозащите, поскольку, не убей мы лягушек, голод убил бы нас. В итоге, пока отрезанные пальцы и багровые кишки падали в ведро, мы все заливались смехом. Время от времени Козимино косился на отца, надеясь, что и он рассмеётся, но отцовские мысли вечно были заняты чем-то другим: ненадолго остановившись на лягушачьих потрохах, он тут же отводил взгляд и снова глядел в окно — мне чудилось, как раз туда, где я зарыла платье.

На рынок теперь ходил мой брат, однако деньги, вернувшись домой, он всегда оставлял в плетёной корзинке на отцовском прикроватном столике, ведь именно отец был главой семьи.

Доктор Провенцано навещал нас раз в неделю: справлялся о здоровье, выписывал микстуру. Микстуры мне по душе: помню одну, со вкусом черешни, — её в моём детстве принимали от бронхита. Кончилось тем, что как-то ночью я добралась до бутылки и выпила всё до последней капли. Живот крутило — страсть, пришлось даже рвоту вызывать.

Однажды доктор сказал, что отец совершенно излечился, а с постели не встаёт лишь от недостатка воли.

— Это что ещё значит? — подозрительно переспросила мать.

— Наберитесь терпения, после инфаркта может наступать некоторое угнетение духа…

— Да у него отродясь никакой воли не было! Сколько ждать, чтобы он хотя бы прежним стал?

Провенцано, сняв очки, принялся с такой силой тереть костяшками пальцев глаза, будто хотел вовсе от них избавиться.

— Наберитесь терпения, — повторил он и больше не приходил.

21.

Первые несколько недель у наших дверей только что не очередь выстраивалась: едва выйдет один, заходит другой. Дон Иньяцио, Неллина, крестьяне из соседних деревень, а после и местные любители везде сунуть свой нос — все желали разузнать, что произошло. Сердце прихватило, отвечала мать. А они, сочувственно кивая, только головой вертели, на меня поглядывали. Тогда я просила разрешения удалиться, запиралась в комнате и, раскрыв учебник, представляла, что готовлюсь к экзамену по латыни, хотя уроки мои закончились: после случившегося с отцом из училища меня забрали.

«Порядочной девушке никакое свидетельство не нужно», — заявила мать, пряча чёрный халатик.

Ну и пусть, думала я, всё равно он мне тесноват. Потом, читая в учебнике для первокурсников Honesta puella laetitia familiae est, шелестела страницами словаря, чтобы не слышать болтовни в кухне, и, достав тетрадь, старательно выводила: «Порядочная девушка — семье радость». Разве тут поспоришь? Это ведь из-за меня у отца прихватило сердце.

Из всего семейства Шибетта зашла только Мена, тощая. Сказала, мол, мать просит прощения, но они с сестрой недавно подхватили жуткую простуду и теперь, едва оправившись, опасались слечь снова. Без матери и сестры тощая Шибетта казалась не такой уж костлявой. Лишь немногим старше меня, она стараниями матери, вечно причитавшей, что дочь так и останется без мужа, уже превратилась в старуху. Все мы в конечном счёте становимся такими, какими видят нас матери.

— Козимино нет? — спросила она, поправляя шпильку.

— Не бойся, он на рынке, — представив, как робеет Мена, я оправила передник и предложила: — Садись! Хочешь кофе или воды с мятой?

— Спасибо, Олива, не стоит, — ответила она с приязнью, которой раньше не выказывала. — Просто посиди со мной рядом.

Когда нам случалось приходить к ним читать розарий, меня никогда не приглашали на диван, будто мы были разного сорта: мы с матерью и Милуцца — одного, они втроём — другого.

Я подвинула стул ближе. Мена тут же схватила мою руку, положила себе на колени.

— Так что случилось?

Под пальцами шелестела ткань её юбки, которую я сама же в прошлом году и вышивала. Столько работы, но теперь, когда эта вещь больше не была моей, мне было неловко её касаться.

— Сердечный приступ. Козимино нашёл его на шоссе…

— Мне-то могла бы и правду сказать, Олива, — перебила она. — Я ведь тебе почти сестра, а какие между сёстрами тайны?

Я сразу подумала, что ни с кем ещё, даже с Фортунатой, как-никак родной сестрой, не сидела так, рука к руке.

— Не знаю, Мена. О чём ты хочешь услышать?

Её лицо покраснело, заострившись ещё сильнее, глаза заблестели. Похоже, Мена готова была расплакаться, хотя огорчённой не выглядела.

— О поцелуе, — выдохнула она наконец.

— Каком ещё поцелуе? — смутилась я.

— Ну ладно, скажи! Это ведь только между нами.

Я резко отдёрнула руку, снова почувствовав, как скользит под пальцами ткань. Словно в тот день, когда я стежок за стежком её вышивала.

— Да ты просто помолвлена, вот и смотришь теперь на меня сверху вниз. И я, между прочим, с тобой всегда дружить хотела! — Мена принялась заламывать руки, а из-под длинных ресниц полились настоящие, неподдельные слезы.

— Так не было ничего, ни поцелуя, ни помолвки! Я его знать не знаю! Ни я, ни моя семья!

Мена, похоже, была разочарована — и в то же время обрадована, поскольку тотчас приняла обычный заносчивый вид.

— Все говорят, он уехал из города мальчишкой, а вернулся мужчиной, да к тому же красавчиком. Или, может, тебе так не кажется? — поинтересовалась она, отодвинув стул и смерив меня иезуитским взглядом.

Грудь сдавило. Я покосилась на мать, слышит ли, нет, потом, равнодушно сложив руки поверх передника, пожала плечами:

— Как-то не думала. Мы ведь и виделись-то всего пару раз.

— Он же тебя танцевать пригласил…

— За другую принял, — отрезала я.

— Мать говорит, он потому в столицу подался, что там у его дяди дело налаженное, а здешняя сонная жизнь, мол, ему не по нраву.

— Тем лучше для него.

— Да только, похоже, пришлось ему оттуда сбежать в одночасье, — жарко зашептала мне на ухо Мена, снова подсев ближе. — Вопрос чести!

Я вскочила, опрокинув стул. Поднялась и Мена. А тут ещё мать заглянула узнать, что случилось.

— Ничего, донна Амалия, я уже ухожу, — пролепетала Мена, заторопившись к выходу. — Мама ждёт вас в пятницу читать розарий.

— Спасибо, Мена, — ответила она, — но сама видишь: куда я пойду, с больным-то мужем.

У меня вырвался вздох облегчения: в последний раз я покидала тот дом бегом, будто воровка, пойманная на краже. Мне разом вспомнилось всё: палящее солнце, пустая площадь, пунцовый апельсиновый сок, перепачкавший белые брюки, и кровь, текущая по моим ногам.

Мена ушла, попросив кланяться отцу. А мы с матерью, стараясь держаться друг от друга подальше, словно боялись заразиться, остались в кухне готовить ужин.

22.

К мессе я сегодня иду одна: мать понесла отдавать простыни, что мы вышили к свадьбе Неллининой племянницы Тиндары, которая хоть и старше меня всего на год, уже выходит замуж, и весьма удачно. Правила мессы таковы: встать, когда священник говорит «встаньте», сесть, когда говорит «садитесь», приняв причастие, не пытаться языком отрывать липнущую к нёбу гостию.

При входе в церковь я накидываю белый платок и, перекрестившись, прохожу к скамье, где уже сидят остальные. Тиндара в новых туфлях и с высокой причёской в свои шестнадцать выглядит как настоящая синьора. Едва служба заканчивается, мы обступаем невесту, а Крочифисса засыпает её вопросами:

— Ну и какой он из себя, жених твой? На какого актёра похож?

— Не знаю… — мнётся, ломая руки, Тиндара.

— Не знаешь, красивый или нет? — уточняет Крочифисса.

Тиндара молчит, стыдливо опустив голову.

— Я его ещё не видела. Это ведь всё тётя устроила, — признается она наконец.

Мы, девушки, сконфужены: мы-то считали, что браки вслепую остались далеко в прошлом.

— Я подарю ему свою невинность, а он мне — положение, — оправдывается Тиндара, бездумно повторяя слова, которым её, должно быть, научила тётя-экономка. — На этом и строятся счастливые браки.

Мы не знаем, что ответить, и только Крочифисса выкладывает то, что вертится у каждой из нас на языке:

— И ты, выходит, даже не знаешь, толстый он или худой? Может, калека без рук без ног?

— Да как ты могла такое подумать? Он мне портрет прислал, в полный рост, — голос Тиндары дрожит. — Я проверила, всё на месте.

— Стало быть, любовь с первого взгляда по переписке? — смеётся Крочифисса.

— Но он хотя бы обеспеченный? — интересуется Розалина, делая вид, будто пересчитывает купюры.

— Торговый представитель. Серьёзный мужчина, — Тиндара, демонстрируя солидность жениха, с важным видом хлопает тыльной стороной правой руки по ладони левой.

— А если у тебя при встрече чувства к нему не возникнет? — робко спрашиваю я. — Ты ведь уже через неделю будешь жить с ним в одном доме, видеть и днём, и ночью…

— Чья бы корова мычала! Мы, знаешь ли, не тебе чета! — Тиндара мрачнеет, презрительно щурится. Подружки разом умолкают. — Это ты у нас парней на улице подбираешь, чтобы они потом тебе серенады под окном распевали да целовали прямо посреди площади, у всех на виду! А отцу здоровьем расплачиваться! Нет уж, мой будущий супруг — человек порядочный, он повода пересудам давать не стал: лучше, говорит, вообще не встречаться, зато потом моей невинностью и чистотой сплетникам носы утереть!

— Да я совсем не то хотела…

— Зато о тебе весь город судачит! Пино Патерно, слава Богу, каждая собака знает.

При звуках этого имени я вспоминаю его руки на моих бёдрах, запах его кожи, и заливаюсь краской.

Другие девушки окружают нас, как делают парни, когда ставят на бойцовых петухов: обступят и смотрят, как те задираются. Только и разницы, что сейчас посреди площади перед церковью — мы с Тиндарой. Две курицы из курятника.

— Бесстыдницы вы, что ты, что сестра твоя, — бормочет сквозь зубы Тиндара и идёт прочь, с ней уходят и Розалина с Крочифиссой. А я, оставшись одна, будто непарная пуговица, подхватываюсь и что есть духу мчу домой. Плевать на запреты: ноги несут сами по себе, а в голове вертится: Rosa, rosae, rosae… У меня против злых языков только два средства: латынь и быстрый бег.

Добравшись до дома, первым делом заглядываю в спальню, но отца там нет: кровать пуста, идеально заправленные простыни тщательно подоткнуты по углам.

— Па! — кричу я, а потом ещё раз, громче. Обойдя весь дом, возвращаюсь в спальню, сажусь на кровать, уперши́сь локтями в колени. Стоило бы, наверное, поискать во дворе, но я вдруг чувствую чудовищную усталость, словно отцовское безволие перекинулось и на меня. Ложусь на подушку, где несколько месяцев подряд лежала его голова, вдыхаю его запах. Потом, с огромным усилием поднявшись, всё-таки выхожу во двор. У оливы, надвинув шляпу на лоб, какой-то крестьянин поливает побеги водой из колодца. Я бегу ему навстречу, висну на шее, цепляюсь за него, как недозрелая маслина за ветку.

— Увидел в окошко, что пора подвязывать, — непринуждённо заявляет он. — Вот и встал.

23.

Его руки за столько месяцев бездействия снова стали мягкими, как у младенца. Подвязав зелёный стебель к вбитому в землю колышку, отец выпалывает несколько сорняков, осадивших побеги, растирает между пальцами молодой листочек.

— Слишком долго я дома сидел, — говорит он, опустившись на одно колено. — Давай, пошли.

— Куда? — смущённо спрашиваю я.

— Только платье выходное надень.

У меня не хватает духу сказать, что выходное платье лежит всего в паре метрах от нас, в старом школьном ранце, зарытом в землю под корнями оливы. Солнце стоит высоко, словно на дворе не осень, а ранняя весна. Отец уходит в дом и через полчаса появляется в воскресном костюме, выбритый и причёсанный, могучий и сильный, как греческие боги в книгах синьорины Розарии. Поддёрнув брюки на коленях, он садится на стул у двери и ждёт. Я бегу в комнату, достаю из шкафа жёлтую материну юбку, которую мы с ней на меня подогнали, но надеть я ещё не надевала, натягиваю, выхожу на порог. Отец поднимается, берёт меня за руку.

Мы идём по грунтовке к шоссе. Отец шагает с высоко поднятой головой, приветствуя каждого встречного, будто не приступ пережил, а вернулся богатым и счастливым из долгого путешествия. На площади полно народу: женщины, прикрыв головы платками или шалями, выходят из церкви после обедни и сразу отправляются готовить, их мужья собираются небольшими компаниями пропустить по стаканчику вина в баре или перекинуться в карты. Мы не спешим. Я отмалчиваюсь, отец каждому говорит «доброе утро». В ответ слышны приветствия, но стоит нам пройти, за спиной несётся шепоток. Цепляюсь за рукав его пиджака, останавливаюсь, оборачиваюсь:

— Куда мы идём, па?

— Сегодня ведь воскресенье, верно? А по воскресеньям покупают сладости, — отвечает он, не замедлив шага.

Я, опустив глаза, считаю камни на мостовой: может, тут их и бесконечное множество, зато, как в истории синьоры Терлицци об Ахилле и черепахе, не бесконечно количество шагов. В стеклянную дверь кондитерской бьёт луч солнца, внутрь не заглянуть. Я думаю попросить Мадонну, чтобы его не было за прилавком, но вместо молитвы начинаю бормотать склонения. Первое, единственное число: rosa, rosae, rosae, rosam, rosa, rosa. Если дойду до пятого, ни разу не сбившись, его там не будет. Первое, множественное число: rosae, rosarum, rosis, rosas, rosae, rosis. Ноги едва движутся, увеличивая число мелких, почти муравьиных шагов. Второе, единственное число: lupus, lupi, lupo, lupum… Отец берёт меня под руку, словно вобравшую в себя весь мой вес. А я продолжаю: lupum, lupe, lupo. На нас оборачиваются: ещё бы, воскресший из мёртвых отец с опозоренной дочерью идут воскресным утром купить сладостей у того, кто посягнул на её честь! Третье, единственное число: consul, consulis, consuli, consulem, consul, consule… Третье — самое сложное, потому и цена ошибки выше. Если не ошибусь в третьем, за прилавком будет стоять другой продавец, моя рука снова обретёт лёгкость, муравьиные шаги превратятся в жирафьи, как в той игре, в которую мы в детстве играли с Саро возле мастерской его отца, и мы вернёмся домой, чтобы подальше от чужих глаз отпраздновать исцеление и воскресенье. Третье, множественное число: consules, а дальше? Буквы плывут перед глазами: я успела всё позабыть, повторять бесполезно. Синьора Терлицци недовольно поглядывает на меня из-за кафедры, синьорина Розария отбирает звезду, мать наказывает…

Стеклянная дверь открывается, и я слышу голос отца:

— Добрый день.

Уставившись на небесно-голубой кафельный пол, я пытаюсь отыскать в памяти родительный падеж множественного числа, но ничего не нахожу. Мой разум пуст.

— Добрый? — отвечает мужской голос. — Был добрый, пока вы не пришли. Теперь же, когда я вас вижу, — великолепный.

Но его рокочущий смех разбивается об отцовское молчание.

— Чем могу служить? — угодливо спрашивает он.

— Мы пришли купить сладостей, чтобы отпраздновать моё выздоровление.

Я стою так близко, что чувствую, как вибрируют в отцовской груди слова, прежде чем выскочить и раствориться в воздухе.

— Что ж, в таком случае ничем не могу вам помочь, — заявляет он, роняя лопатку для торта и подходя ближе. Я чувствую запах жасмина.

Отец напрягается, но лишь на мгновение, после чего снова расслабляется.

— Дело в том, что я не могу продать вам сладостей, — добавляет тот. — Могу только подарить.

Вскинув глаза, я вижу его лицо и снова, как во время танца, начинаю задыхаться, хотя на сей раз твёрдо стою на ногах.

— Прекрасная кассата[14], которая, конечно, очень понравится синьорине, — и он подмигивает, словно в детстве, когда дал мне попробовать рикотты на кончике ножа.

— Спасибо, пожалуй, нет, — отвечает отец. Его голос звучит спокойно, невозмутимо, как если бы мать спрашивала, хочет ли он ещё порцию пасты с баклажанами. Я вырываю руку и начинаю нервно хрустеть пальцами.

— Вы меня обидите, если откажетесь.

— У моей дочери несколько иные вкусы, — говорит отец. — Правда, Олива? Взгляни: чего ты хочешь?

Я принимаюсь разглядывать разноцветные кремовые пирожные на витрине и узнаю за ней руки, державшие меня за талию на празднике.

— Вы говорите, как человек современный, не следующий традициям, предоставляете дочери свободу выбора. Но, знаете, дочери не рассказывают отцам, что им нравится, а что нет. Может, они чего и хотят, да только из уважения к родителям сказать не могут.

— У нас с дочкой секретов нет, — упорствует отец. — Что она решит, то и ладно.

Патерно снимает с витрины торт: огромный, молочно-белый, как платье, которое я зарыла под оливой, искрящийся цукатами. А я не знаю, хочу его или нет. И есть ли у нас с отцом секреты. Редкие слова из словаря — знаю, как вышивать самые тонкие ткани, не оставляя дыр и затяжек, — знаю, как потрошить лягушек — знаю, даже латынь немного знаю, хотя и путаюсь в третьем склонении. Но больше о себе не знаю ничего.

— Дражайший синьор, — а тот явно не из терпеливых, — неужели мы хотим испортить такой великолепный день? Предложив вашей дочери подарок, а это, поверьте, для вас весьма выгодная сделка, я и слышать не желаю о благодарности. Тем более, что некоторым, к моему глубочайшему сожалению, слова благодарности неведомы. Так что послушайте моего совета: берите что дают и приятного вам воскресенья.

Заворачивая кассату в небесно-голубую бумагу с выписанным золочёными буквами названием кондитерской, отмеряя полметра шпагата, хватая ножницы и отрезая кусок, Патерно всё время косится на меня, поэтому я опускаю глаза. Но в тот момент, когда он достаёт ленту, во мне что-то взрывается. Отец протягивает руку — то ли чтобы принять подарок, то ли чтобы отказаться. А может, просто ждёт моего ответа.

— Олива, доченька, этот синьор считает, что сегодня нам к столу просто необходима кассата. Но я потому и привёл тебя в кондитерскую, чтобы ты выбрала на свой вкус, ни с кем не считаясь, — тут отец, обернувшись, распахивает стеклянную дверь, чтобы слышали и собравшиеся снаружи. Потом осторожно, кончиками пальцев, приподнимает мой подбородок. — В общем, решай, не бойся, потому что, по правде сказать, ты ещё никогда не ошибалась. Нравится тебе или нет?

Я вижу руки Патерно, по-прежнему сжимающие ножницы, будто он собирается меня проткнуть. Его губы растянуты в улыбке, но в глазах плещется ярость. Отец снова стискивает правой руку левую, как в тот вечер, после праздника. Ни внутри кондитерской, ни снаружи, на улице, никто не дышит. Слова вылетают из моих лёгких, поднимаются по горлу, вываливаются в рот, скользят по языку, но упираются в стиснутые зубы, и всё, что я могу, — это мотнуть головой.

— Видите? — спрашивает отец.

Патерно, глядя на меня, скрипит зубами, и я чувствую спазм внизу живота, как перед явлением маркиза. Сильную, ноющую боль, которую часто путают с удовольствием.

— Пойдём, па, — шепчу я, выскальзывая за дверь.

24.

Мы выходим из кондитерской с одним крохотным свёртком, который отец вешает на палец. Внутрь он велел положить миндальных пирожных, а после оставил на прилавке деньги, хотя тот к ним не притронулся.

На обратном пути пересуды слышнее: каждый ведь прекрасно знает, каким тоном нужно сказать, чтобы тебя услышали.

— Глядите-ка! Патерно его унижает, а он у Патерно сладости покупает!

— Покупает, говоришь? Да он их в подарок получил: везде выгоду найдёт!

— Нищенский, выходит, подарок: ты свёрток-то видел?

— Не подарок, а унижение!

— У Сальво Денаро кровь тараканья!

— Да если б кто мою дочку при всём честно́м народе поцеловал, я бы ему два пирога подарил, и размером бы не обидел!

Но отец головы не опускает, глаз под полями шляпы не прячет — напротив, громко приветствует каждого, называя по имени и фамилии. Кто-то отвечает, многие — нет. Я тоже больше не смотрю под ноги: вскидываю голову, даже не пытаясь ускорить шаг. Мы выбрали сладости на свой вкус, заплатили своими деньгами и от чужих людей подарков не принимали.

Козимино с матерью встречают нас у дверей.

— Мы их тут днём с огнём ищем, а они, видите ли, гуляют, что влюблённые на первой свиданке, — бормочет мать. Отец, сняв шляпу, проходит в уборную вымыть руки. Его молчание для матери хуже пощёчины, и она срывается на меня: — А ты чего это мою юбку напялила?

— Так ты мне её отдала!

— Ну да, и сказала, что надеть можешь по особому случаю! Она ведь ещё не дошита! — ворчит мать, задирая подол чуть не до самых бёдер. — Вот же намётка, неужто не видишь? Что люди скажут? Что дочка вышивальщицы в распоротой юбке вышла? Не дай Бог!

Я, как могу, прикрываю руками колени, пытаясь одёрнуть ткань.

— Хотя какое тебе дело до людей! — смеётся она привычным каркающим смехом. — Отец с дочерью развлекаются, а все дела на мне. Когда с Фортунатой заминка была…

— Это я ей велел приодеться, — перебивает отец. Мать настолько поражена звуком его голоса, что замолкает. — Твой муж снова здоров, Амалия, и мы пошли купить сладостей к воскресному столу. Или ты предпочла бы остаться вдовой?

Но мать, прочтя на обёртке название кондитерской, уже оседает на стул, одной рукой, словно веером, обмахивая лицо, другую прижав к груди.

— Вдовой? Скорее ты сам себя в гроб загонишь и меня с собой утянешь! Права была мама: ради пары зелёных глаз всю жизнь коту под хвост пустить! Да знаешь ли ты, сколько у меня, приезжей, времени ушло, чтобы в этом городе уважения добиться? Когда Амалия Анникьярико по улице идёт, никто и пикнуть не смеет! Я даже дочь твою опороченную, и то замуж выдать умудрилась! Но Фортуната, по крайней мере, всегда разумницей была, матери слушалась, — она таращит на нас глаза, пытается встать, опираясь на стол, но ноги подкашиваются, и мать, с помощью Козимино снова опустившись на стул, прижимает ладони к вискам, глядя на меня так, будто я что-то украла. — С чего этот молодой человек тобой увлёкся, я, правду сказать, не знаю и знать не хочу. Вроде не урод, не нищий… Да только не пришёл он к нам, чтобы обговорить всё толком, как Господь велит, и не прислал никого. Говорят, в столице несколько лет прожил, а там сейчас всё иначе. Кто знает, может, намерения у него и серьёзные…

Я стою ни жива ни мертва, но теперь бледнеет и Козимино.

— Патерно деньги в рост дают, — отваживается вставить он. — Саро мне говорил, даже его отца за горло взяли. Нехорошие это люди.

— А ты куда лезешь! Кому твою сестру отдать, это мы с отцом решаем!

Козимино, хлопнув дверью, запирается у себя в комнате: с ним мать ещё ни разу не позволяла себе такого тона. Отец тем временем берёт ножницы, перерезает ленточку.

— Амалия, — невозмутимо спрашивает он, — ты марципановые фрукты любишь?

Мать закатывает глаза, потом бросает недовольный взгляд на ещё не раскрытый свёрток:

— Неужто для тебя сейчас ничего важнее марципана нет, Сальво? Вечно в облаках витаешь…

— Насколько я помню, не по вкусу они тебе? Поправь, если ошибаюсь.

Она сидит напротив, совершенно опустошённая: кажется, гнев — и тот весь вышел.

— Да, Сальво, верно ты говоришь, не по вкусу мне марципановые фрукты.

— А вот дочка наша, Олива, кассаты не любит. О чём и сказала предельно ясно этому молодому человеку из кондитерской. Все слышали, даже на улице.

Мать молча закрывает лицо руками. Отец, подавшись к ней, медленно, одним пальцем разворачивает свёрток, открывая то, что внутри.

— В общем, я поразмыслил и решил: возьму миндальных пирожных. Уж они-то всем нравятся.

Из-под прижатых к материным глазам ладоней катится слеза. Но отец не даёт ей соскользнуть по щеке — смахивает тем же жестом, каким поглаживал едва пробившийся зелёный листок.

— Не отчаивайся, Амалия. Видишь: можно всё и своим умом решить.

25.

Через пару дней после нашего похода в кондитерскую мать достала из сундука две стопки белых простыней с полотенцами и работает теперь вдвое больше прежнего. Днём обшивает богатых синьор, по вечерам допоздна сидит иголкой и ниткой, украшая бельё моими инициалами, а поутру щурится от усталости. Время от времени хватается за мерную ленту: то рост мне измерит, то бёдра. Неужто приданое готовит, чтобы этому меня отдать?

Когда мать собирала приданое Фортунате, я решила было, что мне она не оставит даже салфетки, поскольку к тому времени уже твёрдо знала: сестре суждено замужество, мне — сидеть дома, составлять матери компанию в старости. Да и кто меня возьмёт, такую тощую да чёрную? А она, оказывается, всё и для меня приготовила: теперь вон в спешке примётывает рукава, ушивает ночные рубашки, подкалывает атласные ленты, укорачивает нижние юбки. И всякий раз, подходя обернуть мои бёдра или грудь мерной лентой, выглядит донельзя изумлённой. В городе шепчутся, будто я Патерно приворожила, — всё понять не могут, как это среди стольких красавиц на выданье в душу ему могла запасть именно я. Может, мать тоже боится, что чары, как в старых сказках, вот-вот спадут, и я обернусь той же тыквой, какой была прежде, чем он превратил меня в женщину. Вот и трудится не покладая рук.

Отец снова ходит на рынок, теперь вместе с Козимино: тому за время отцовской болезни удалось подыскать нескольких постоянных покупателей. С ними иногда увязывается и Саро, а потом заходит к нам обедать. После обеда мы с ним, как в детстве, валимся на траву, но тут же является Козимино, потому что негоже мне оставаться наедине с мужчиной, даже если это всего лишь Саро:

— Иди в дом, Олива, мать говорит, со стола убрать надо.

Я встаю — спина мокрая от сырой земли, блузка липнет к лопаткам, — иду к дому. У самой двери оборачиваюсь: Саро провожает меня взглядом, потом, коснувшись пятна в виде клубники на левой скуле, опускает глаза и тянется к лежащей в кармане сигарете. И пусть он смотрит на меня не так, как Патерно, как смотрит на всех женщин, не являющихся Фортунатой, Геро Мушакко, я всё равно чувствую, что это на меня давит: он — мужчина, я — женщина, и облака в небе отныне безымянны.

Я пожимаю плечами, складываю руки на груди, вхожу в дом, начинаю прибираться в кухне. И время от времени слышу, как из открытого окна доносится их смех.

26.

— Породистого жеребца на рынок не гонят, — решительно заявила мать. — Если ты кому нужна, пусть в дом заходит, тут и говорит.

После чего окончательно запретила мне выходить. Если становится скучно, я беру с полки старые учебники и повторяю вслух тему за темой. Иногда, под предлогом починки платья, заходит Лилиана. Пока мать шьёт, мы сидим в комнате, но дверь оставляем открытой, потому что запираться нехорошо, и говорим о всяком разном: она ведь слушает. Но стоит только по радио заиграть знакомой песне, как мать прибавляет громкость и начинает подпевать, а мы — пересказывать друг другу то, что действительно важно. Я, например, спрашиваю Лилиану, помолвлена ли она, а она отвечает, что нет. Тебе же наверняка кто-то нравится, говорю я, а она только смеётся и глаза руками прикрывает. Потом признается, что это сын белошвейки. И ещё брат одной из наших одноклассниц по начальной школе, теперь младший помощник бармена. И даже кузен сестёр Шибетта.

— Тот, у которого лицо прыщавое? — переспрашиваю я: прыщи мне не по душе.

— Зато какие плечи… — возражает Лилиана. Я смущаюсь, потому что никогда не думала о том, какие у парней плечи. Что вообще хорошего может быть в плечах? Понимаю ещё, улыбка, глаза, волосы… Но плечи? Верно мать говорит, у Лилианы один ветер в голове.

— А ты с ним целовалась? — отваживаюсь я спросить уже на последних нотах песни.

— Почти, — отвечает она, закатив глаза.

— Он тебя трогал?..

Но тут знакомая матери песня заканчивается, и она бросает подпевать. Мне, конечно, ужасно любопытно, совсем как тощей Шибетте, но больше я ни о чём не спрашиваю. Лилиана, косясь на дверь, расстёгивает пару пуговиц на блузке, так я вижу её пупок, чуть приоткрытый, будто маленький рот.

— Я тебе журналов про кино принесла, — говорит она и, сунув мне перевязанный ленточкой свёрток, спешит снова застегнуться.

Заслышав шаги, я судорожно вскакиваю и прячу журналы под одеяло.

— Подол готов. Аккуратней надо, а то уж третий раз по шву разошедшееся приносишь, — ворчит мать, протягивая Лилиане юбку. — Коли в семью двое деньги несут, дети балованными растут.

— Спасибо, донна Амалия, — вздыхает та, направляясь к двери. — Сколько я Вам должна?

— Это я матери твоей скажу. Сопливым девчонкам в руки деньги давать — добра не жди.

Лилиана, чмокнув меня в щеку, уходит. Я долго гляжу из окна вслед её одинокой фигурке, удаляющейся в сторону шоссе. Теперь только бы дождаться вечера, когда все лягут спать, чтобы, развязав ленточку, достать журналы с фотографиями и снова начать срисовывать лица любимых актёров, каждого — в свой тайный альбом. Как-то я срисовала и свой портрет, снятый Лилианой, будто тоже была знаменитой актрисой. Поместила его в альбом «Несчастные брюнетки»: ведь в моё сердце любовь постучаться ещё не успела.

— Об этой девчонке каких только гадостей не говорят, — ворчит мать, присаживаясь рядом со мной на кровать, туда, где совсем недавно сидела Лилиана. — А только чихала я на эти пересуды, вольно́ им языками молоть! Неужто она виновата, что папаша-коммунист жену работать отправляет? Бедняжка сама страдает! Бывает, конечно, заносится, тут не отнять, но душа у неё добрая. Думаешь, я не понимаю, что подол не подшитый — только повод тебя навестить? Привязалась, выходит.

Я от неё никогда ещё подобного не слышала: обычно люди вызывают у моей матери либо жалость, либо страх. Она поправляет покрывало, и у меня на мгновение замирает сердце: вдруг заметит небольшую выпуклость там, где лежат журналы? Но ей будто и дела нет, мысли другим заняты:

— Она ж, в сущности, хорошая дочь, подруга-то твоя, — а сама меня к себе прижимает. И долго-долго не отстраняется — кажется, бесконечно.

Я чувствую её запах, такой знакомый и внезапно такой сладкий, и вспоминаю, как в детстве поверяла ей все свои радости и горести. Вижу руку, лежащую у неё на колене и так похожую на мою. Втискиваюсь в ложбинку между плечом и щекой, закрываю глаза. Из одного теста слеплены, приходит мне на ум, и в памяти сразу всплывает, как мы с ней замешиваем муку с водой, и эта смесь соединяет наши руки в единую липкую массу.

— Ты ведь тоже хорошая дочь, — шепчет она.

И я в тот же миг ею становлюсь.

— Знаешь, я тут вот что подумала… — в голосе матери вдруг проскальзывает фальшивая нотка, дыхание меняет ритм, а шею будто сводит судорогой, и мне приходится спешно покинуть уютную норку, которую я в ней отыскала. — Я вот что подумала: может, и на свадьбу твою её пригласим? Что скажешь, Оли?

27.

Она успела меня сговорить. За совершенно незнакомого человека.

— Весьма достойный юноша. И очень симпатичный, кстати, — довольная, будто мы в той праздничной лотерее первый приз выиграли, она приносит из уборной гребешок и, встав за спиной, распускает мне волосы, волной падающие на плечи.

— Да откуда он вообще взялся? Где ты его откопала? — спрашиваю я, представляя, как она перерывает все прилавки на рынке в поисках желаемого.

— Нет-нет, я ни при чём… Это Шибетта, с которой у меня, на твоё счастье, давняя дружба, тебе достойную партию подыскала.

— Хочешь сказать, синьора Шибетта, у которой две дочери на выданье, решила подыскать мне мужа?

Мать, будто не слыша, начинает меня, как кобылу скребницей, вычёсывать:

— Его Франко зовут: красивое имя, правда? В столице живёт, потомственный дворянин…

Вот и тебе маркиз, думаю я с не меньшим изумлением, чем в детстве, обнаружив на месте героя, явившегося забрать меня к лучшей жизни, лишь стопку белёных тряпиц.

— Так ведь я его даже не видела! — я вдруг вспоминаю, как отвернулась возмущённая Тиндара.

— Всему своё время! На той неделе он к нам приедет, с отцом твоим поговорит, все детали обсудит.

Зубцы гребешка ласково бороздят мою голову. Всякий раз, когда они натыкаются на узелок, я чувствую резкую боль, но вскоре она отпускает, и снова начинается ласка. Вот и мать такая: сперва укусит, потом приласкает.

— А если он мне не понравится? — сгорая от смущения, спрашиваю я.

— Понравится, не понравится… Со временем всё придёт, — и, выдернув очередной узелок, добавляет чуть громче: — Весьма милый молодой человек, если верить Шибетте… — тут она ненадолго замирает, словно охваченная внезапным сомнением. — Да только ведь удачный брак не от этого зависит. Я, к примеру, сама видишь… — потом, не закончив фразы, кладёт гребешок на тумбочку и, разделив волосы на три пряди, начинает заплетать косу. — Ты сейчас очень уязвима, доченька. Отказала тому, кто рано или поздно заставит нас за это дорого заплатить, это и дон Иньяцио мне подтвердил. Говорит, Патерно — человек упорный, если чего захочет, возьмёт непременно. Так что придётся нам всё как можно скорее устроить, ради твоего и всеобщего блага.

Но ведь я же ничего не сделала, хочется мне сказать. Не ответила ни да, ни нет. С одной стороны стойки с пирожными моё тело пожирали его глаза, с другой — бесстрастный взгляд отца.

Мать тянет с такой силой, будто вместо волос у меня верёвки, и коса понемногу начинает давить мне на плечи.

— Шибетта говорит, его отец деньги в рост даёт. Прав был Козимино. А вдова Рандаццо подтвердила: не своей волей он сюда, в Марторану, вернулся, а по вине крови своей горячей, чтобы от мести ревнивого мужа спастись. Такому человеку не стоит прилюдно перечить, коли хочешь потом жить спокойно. Удачным браком ты из большой беды себя вытащишь.

Коса наконец заплетена. Мать, удерживая её двумя пальцами, другой рукой роется в кармане халата. Потом достаёт бархатную алую ленточку, завязывает и, перебросив мне через плечо, отходит полюбоваться результатом.

— Вот и готово, — и, взяв меня двумя пальцами за подбородок: — Чтоб чистоту блюла!

Я прижимаюсь к этой руке, чтобы снова ощутить щекой мягкость материной кожи, а не только грубые, как её голос, кончики пальцев, но она отстраняется.

— Пойдём, поможешь салфетки вышить.

— Да, мама, — послушно отвечаю я. И более вопросов не задаю.

28.

— Красота требует жертв, — заявляет мать и идёт ставить в духовку противень с пирогом.

Я снова бросаю взгляд на туфли — те же, что надевала на праздник в день святого покровителя: если это они придают мне очарования, то без них я, выходит, уродина? Красота — в глазах смотрящего. Может, потому люди и влюбляются.

— Едут, — возбуждённо вскрикивает она, поглядев в окно. Потом в последний раз подходит ко мне, поправляет шпильку, одёргивает блузку. Будто девчонка, играющая в куклы. — Беги, позови мужчин!

Отец, как всегда, в огороде, присел на корточки возле помидоров. Обманувшись его затрапезным видом — этими рабочими брюками, платком на шее, — я радуюсь было, что мать всё выдумала, что никакой Франко не приедет и меня за него не выдадут, и можно будет остаться здесь, в родном доме, а по ночам тайком срисовывать в тетрадку лица кинозвёзд.

— Ты что, и костюма не наденешь? — спрашиваю я на всякий случай.

— Пожалуй, нет, — бесхитростно отвечает отец.

Я беру его за руку, чтобы помочь встать, и дважды сжимаю, едва-едва. Каблуки туфель проваливаются в рыхлую почву, с каждым шагом уходя всё глубже: ещё немного — и я тоже стану растением у него на грядке. А может, и остаться здесь? Питаться водой и ветром, сбрасывать один за других пожелтевшие листья, цепляться за узловатую опору, чтобы не горбиться…

— Ну что, пойдём познакомимся с этим синьором? — равнодушно спрашивает он, словно предлагая налить стаканчик воды с мятой.

— Мне страшно, па…

— Не бойся. Что тебе хорошо, то и нам сгодится.

Только вот я не знаю, что мне хорошо. Пока носилась в короткой юбке вместе с Саро и Козимино да молила Мадонну, чтобы она позволила мне никогда не становиться женщиной, казалось, будто я всё знаю, а теперь уже ни в чём не уверена.

Стол накрыт на шестерых. Правила поведения за столом таковы: не говорить с набитым ртом, не выскребать тарелку хлебом, добавки при гостях не просить. Козимино надел длинные брюки, белую рубашку, прилизал бриолином волосы. Глядя на родительскую свадебную фотографию, что висит над буфетом, я узнаю в нём красавчика, каким отец был в молодости. Пытаюсь понять, похожа ли я на мать, но понимаю, что нет: ещё бы, такая тощая и смуглая. Недолго длилась моя красота — всего один танец на празднике в честь святого покровителя.

— Это для Саро? — спрашиваю я, указывая на лишний стул.

— Упаси Господи, — шёпотом отвечает мать. — Для провожатого.

Автомобиль останавливается на грунтовке, и я тоже прижимаюсь лбом к стеклу, гляжу. За рулём — мужчина в годах, уже изрядно седой. Он выходит прочесть номер на доме и убедиться, что прибыл по адресу. Походка у него нервная, рост небольшой, щёки впалые. Мать открывает дверь, машет ему рукой. Он без улыбки кивает и возвращается к автомобилю. Сейчас уедет, надеюсь я. Но он лишь открывает пассажирскую дверь.

Из неё выходит высокий молодой человек в ладно скроенном костюме, накрахмаленной рубашке и тёмных очках, как у кинозвёзд: вылитый «красавчик Антонио». Старик что-то шепчет ему на ухо, предлагает руку, и они вместе проходят несколько метров до нашего дома. Кровь вскипает в жилах: я вдруг ощущаю себя героиней одного из Лилианных журналов, принуждённой к браку с уродливым старым вдовцом, у которого есть очаровательный сын, мой ровесник. Так вот почему Шибетта подкинула его нам! Сердце готово выпрыгнуть из груди, я судорожно вытираю руки о жёлтую юбку.

Старик останавливается на пороге, «красавчик Антонио» на шаг позади. У него светлая кожа и ямочка на подбородке. Я пытаюсь понять, куда направлен взгляд за тёмными стёклами — может, на меня? Втягиваю живот, но тут же, вспомнив чопорность Фортунаты, выдыхаю и, опустив глаза, начинаю увлечённо рассматривать носки туфель.

— Как мы рады вас видеть! — мать, взмахнув пару раз рукой, словно чтобы разогнать спёртый воздух, приглашает их войти. — Проходите, располагайтесь!

Старик останавливается перед отцом, который, сунув указательный и средний пальцы в узел, отчаянно пытается ослабить платок на шее. «Красавчик Антонио», не отпуская руки, встаёт рядом. Тёмных очков он не снимает даже в доме. Вблизи старик, чья взмокшая от пота кожа стала такой же серой, как его провонявший табаком костюм, кажется ещё старше.

— Барон Альтавилла, — объявляет он, не протягивая руки. У меня перехватывает дыхание: и этот не снисходящий до рукопожатия, представляющийся с царственным высокомерием человек собирается прикупить себе в жёны ровесницу сына! Я пытаюсь поймать взгляд Козимино, проследить за его реакцией, но он, стоя в двух шагах позади матери, только вежливо улыбается.

Тем временем старик, приобняв «красавчика Антонио» за плечи, разворачивает его, будто марионетку на ниточках, лицом к отцу, и молодой человек протягивает руку:

— Очень приятно, Франко!

Когда он улыбается, зубы у него белее белого.

29.

— Детская болезнь, — рассказывает старик матери, единственной, с кем он снисходит до разговора.

Отец, устроившись во главе стола, делает вид, будто сейчас обычное воскресенье. Козимино слушает с тем же вниманием, с каким в детстве следил за приключениями Джуфы[15]. Я тайком поглядываю на Франко, сидящего как раз напротив меня: суп он зачерпывает не глядя, а если хочет пить, старик наливает ему воды и подносит к стакану руку. Говорит Франко мало, но голос у него красивый.

— Родители обращались к лучшим врачам, — продолжает старик, — даже на континенте.

— А это не наследственное? — вдруг настораживается мать.

— Больше ни у кого в семье не замечали. Дети будут здоровые.

По спине пробегает холодок: подруги рассказывали, что с женихом придётся спать в одной постели. Я смотрю на его руки, легко управляющиеся со столовыми приборами: они бледнее и куда мягче, чем у отца. Чтобы завести ребёнка, эти руки должны подписать бумаги в церкви, касаться моих пальцев за свадебным столом, пробраться под сшитую матерью ночную рубашку, стиснуть мою плоть.

— Пора бы тебе поднять тост за молодых, Сальво, — хрипло каркает мать, надеясь прервать отцовское молчание. Тот долго жуёт, утирает рот салфеткой, словно собираясь сказать: «Пожалуй, нет», потом наконец поднимает едва ли вполовину налитый бокал красного вина, но, взглянув на меня, бормочет только:

— Наши поздравления!

Старик вскидывает брови, и морщины у него на лбу выстраиваются в три горизонтальные линии.

— Мой племянник — юноша простой и прекраснодушный, — уточняет он так громко, будто Франко глухой, а не слепой. — Родители его, хоть и не смогли приехать, поскольку, как мы уже сообщали, баронесса мучается почечными коликами, шлют вам привет и ждут ответного визита. Господь в милости своей не даровал им другого сына, так что Франко, несмотря на случившееся несчастье, остаётся их единственной радостью. В столице девушки теперь слишком раскрепощённые и не питают, как раньше, уважения к здравым семейным ценностям. Им подавай работу, гулянки с подругами, кино, танцы… Они даже не понимают, что тем самым растрачивают себя, расточают свою чистоту.

— Сколько кругом разбитых кувшинов, — согласно кивает мать. — Однако дочь моя целёхонька.

— Как и Франко, который ещё и женщины-то не познал, — заверяет старик и, обернувшись ко мне, начинает пристально разглядывать, словно хочет удостовериться, правду ли говорит мать.

— Мы нашу Оливу словно цветочек растили, — напирает она, коснувшись моей руки.

— В этом мы уверены, — бросает старик, продолжая меня изучать. — Однако до нас дошли сведения, что девушка уже была с кем-то в отношениях. Кажется, у неё возникла некоторая «симпатия», или как там теперь говорит молодёжь?

— Никакой такой симпатии! — спешит объясниться мать, кончиками пальцев поправляя прядь волос, и без того лежащую на своём месте. — Просто один излишне пылкий юноша положил на мою дочь глаз, хотя она, разумеется, его надежд никоим образом не поощряла. Муж дал молодому человеку понять, что его предложения нас не интересуют, — она умоляюще глядит на отца, потом, опустив глаза, принимается разглядывать вышивку на скатерти, — и всё кончилось мирно. А девушка с тех пор из дома не выходила.

Дядя Франко чешет морщинистый лоб. Мать снова касается моей руки: её пальцы ледяные. Для неё всё — боль. Даже возможность выдать дочь замуж.

Старик бросает на меня последний испытующий взгляд, будто пытаясь вытащить на свет божий какую-то тайну, и, вздохнув, отворачивается к окну.

— Восемь классов девушка закончила? — спрашивает он, даже не назвав меня по имени.

— И два курса педучилища, потом мы её забрали.

— Франко нравится, если ему немного почитают на ночь, — похоже, дядя смирился. Он задумчиво проводит тыльной стороной ладони по щеке, словно проверяя, не отросла ли щетина, теребит двумя пальцами подбородок, наконец кивает. Ни я, ни сидящий напротив Франко не двигаемся. Старик залпом допивает бокал и поднимается из-за стола. Экзамен окончен.

30.

После обеда нас с Франко выставляют прогуляться вокруг дома, так сказать, познакомиться, пока взрослые обговаривают материальные вопросы. Слепец подходит ближе, кладёт пальцы мне на предплечье. Рука у него совсем не такая, как у Патерно: легче. Козимино, не понимая, нужно ли ему с нами, оборачивается к матери в поисках одобрения.

— Пускай идут, — отмахивается она с лукавой улыбкой. — Твоя сестра ведь обручена, а молодёжь нынче имеет право ненадолго уединиться.

Он ошеломлённо отступает, и мы уходим вдвоём. Впрочем, я удивлена не меньше: может, мать потому отпускает нас одних, что Франко ничего не видит и, следовательно, ничего плохого мне сделать не сможет? Мы идём молча, но не от смущения, а так, словно говорить и не нужно. Потом мне вдруг приходит в голову, что он слепой, а не немой. Сердце уходит в пятки: значит, сказать что-нибудь всё-таки придётся, хотя бы из вежливости, вот только на ум ничего не приходит. Я боюсь его обидеть, боюсь всего на свете: гулять с ним вот так, наедине, навсегда уехать из дома, чтобы жить замужем в столице, остаться, как Фортуната, печальной и одинокой, оказаться в руках совершенно чужого человека, самих этих рук, которые должны меня касаться, чтобы сделать мне ребёнка. Боюсь того, что каждый день своей жизни вынуждена буду заботиться о слепце. Боюсь исчезнуть, потому что его глаза никогда меня не увидят. Откуда вообще взяться любви, если нет глаз? «Как сказал древний сицилийский поэт: “Любовь есть страсть, из сердца источенье от преизбытка сладостной истомы, — будто слышу я певучий голос профессора Терлицци. — Она очей сначала излученье, а сердцем после этого питома”[16]».

Слепец вцепился в мою руку, но на самом деле ведёт нас именно он, а я, сама того не сознавая, подстраиваюсь под его шаг. И всё ещё отчаянно пытаюсь что-нибудь сказать, но в голове вертится лишь это стихотворение. Я оборачиваюсь к своему спутнику, быстро заглядываю в лицо и тотчас же привычно опускаю глаза. Потом думаю: нет, раз он меня не видит, то и мне в землю смотреть не обязательно.

Франко вдруг останавливается — прямо за сараем Пьетро Пинны, в единственном месте, откуда не видно нашего дома.

— Так ты что, не слепой? — подозрительно спрашиваю я. Он кривится, а мне теперь хоть со стыда сгорай: столько молчать, чтобы вот так ляпнуть невпопад!

А он уже снимает свои тёмные очки. Я в ужасе отдёргиваю руку, машу ею перед его лицом, но глаза, светлые, почти белые, как две перегоревшие лампочки, остаются неподвижными.

— Cделай для меня кое-что, — говорит он и снова начинает искать мои руки.

Я отступаю: хоть мы теперь и помолвлены, мне вовсе не хочется быть испорченной раньше времени.

— Боишься?

— Нет, — вру я, хотя сердце едва не выпрыгивает из груди.

— Для тебя это пустяки, а для меня очень важно, — он берёт мои руки в свои, гладит, потом кончиком указательного пальца касается ладони. Там меня ещё никто и никогда не трогал. Я чувствую, как под рёбрами зарождается нечто вроде щекотки. Слепой поднимается от ладони вверх, к кончикам пальцев, пока не обводит один за другим контуры каждого ногтя, потом опускает руки и делает шаг вперёд, ко мне. — Постой, не уходи, — просит он. Я застываю, задерживаю дыхание. «Любовь есть страсть, из сердца источенье», — по-прежнему вертится в голове. — Теперь закрой глаза, — предлагает он. — Так мы будем на равных.

Не самая здравая мысль, будто слышу я ворчание матери, и всё-таки исполняю его просьбу. Стою перед ним с закрытыми глазами и чувствую себя совершенно раздетой. Потом, поняв, что он меня не видит, выдыхаю. Жду, когда его губы коснутся моих, — видела такое в журналах, которые прячет под блузкой Лилиана, — и по животу, чуть ниже пупка, разливается тепло. Но ничего не происходит. Только ветер, который так часто поднимается в эту пору, шелестит в отцовских посадках, а теперь ещё и задирает мою жёлтую юбку от щиколоток до самых колен. Я тянусь было её опустить, но останавливаюсь на полпути: всё равно никто не увидит.

— Не двигайся, — просит слепец. Я подчиняюсь, и через пару секунд чувствую, как кончики его пальцев касаются моего лба. Они начинают с центра, куда отец в детстве целовал меня на ночь, спускаются к вискам, ерошат брови, пробегают по опущенным векам у самых ресниц. Потом большие пальцы обрисовывают ноздри, а ладони сползают вниз по щекам, пока не соединяются под нижней челюстью и не обхватывают моё лицо целиком. Мизинцы чуть приподнимают мочки ушей, а кончики указательных — наконец-то — добираются до губ. Я инстинктивно втягиваю их между зубами, и пальцы замирают. Я резко выдыхаю, выталкивая их. Франко убирает руки от моего лица, остаётся лишь правый указательный палец, который, очень медленно обогнув мой рот, затем тоже исчезает.

Так мы и стоим, я и слепец, пока солнце, должно быть, не начинает клониться к закату. Закаты мне по душе.

— А ты красивая, — говорит он. Только тогда я открываю глаза, и мы идём к дому.

31.

— Помолвлена со слепым? — на лице Лилианы то же недоверие, с каким я сама расспрашивала о замужестве Тиндары. Книг на столе в её комнате стало даже больше — это мои теперь пылятся на полке. Впрочем, полутёмный чулан для печати фотографий нисколько не изменился, и Лилиана неизменным стальным пинцетом опускает белые листки неизменный таз.

— Будешь моей свидетельницей? — спрашиваю я, пока мы ждём появления изображения.

— А мать твоя что скажет?

— Она тоже этого хочет.

На шероховатой бумаге проступает одетая в чёрное женщина с запавшими глазами и пухлым ртом, глядящая меж полузакрытых ставень, будто из готовой вот-вот поглотить её пасти.

— Фортуната! — вскрикиваю я. — Когда ты успела?

— Разве не её тебе нужно просить быть рядом в церкви?

— Она всё равно не пойдёт.

— И ты даже не спросишь почему?

— Мушакко ревнив. Но Франко — он совсем другой, — добавляю я, убеждая скорее себя, чем её.

— Да ты его только один разок и видела! — подхватив листок пинцетом, она пускает его плавать в кисло пахнущую жидкость.

— Вот и неправда! Он потом ещё приезжал, и мы вышли прогуляться, показаться вместе в городе. И вообще, с тех пор, как я обручена, мать мне куда больше позволяет. Сегодня, к примеру, разрешила к тебе в гости зайти.

— Ага, на этом вся свобода и кончается! Тебя просто переводят из одной тюрьмы в другую!

— Франко добрый! Если бы не он…

— Ты так говоришь, будто он одолжение тебе делает! — она вынимает листок из таза и закрепляет на верёвке прищепкой, как белье для просушки.

— Он меня, между прочим, из очень неприятной ситуации вытащил!

Лилиана продолжает возиться с инструментами.

— А помнишь синьорину Розарию, учительницу? — спрашивает она наконец.

— Синьорина Розария была… — начинаю я и осекаюсь. Это ведь неправда, что она была бесстыдницей. — …была несчастна.

Потом думаю, что и моя старшая сестра тоже несчастна. И Нардина, мать Саро, и обе Шибетты, тощая и дородная, и Милуцца, которая навсегда останется старой девой, и Агатина, что пять раз пырнула мужнину полюбовницу ножом, и Тиндара, принуждённая родителями к любви с первого взгляда по переписке. Родиться женщиной — вообще сплошное несчастье.

— Синьорина Розария учила нас головой думать!

— Франко хороший, — уверенно заявляю я. — Не такой, как другие мужчины. Чуткий.

Мы обе вглядываемся в снимок Фортунаты. Она светленькая, я чернявая, у неё глаза большие, зелёные, у меня — пара сморщенных маслин, она — высокая, статная, я — мелкая, костлявая. Сравнивая черты сестры со своими, я даже в сходстве пытаюсь найти различия, как если бы это помогло разделить и наши судьбы.

— Приходи сегодня вечером на собрание, — вдруг говорит Лилиана. Это не просьба — приказ.

— Не могу, я занята, — отвечаю я, мигом вспомнив о матери.

— Значит, врала, что с тех пор, как обручилась, стала свободнее!

— Я просто не хочу встречаться… ну, с тем, — мне кажется, будто ноздри щиплет запах жасмина.

— С Патерно? Так ведь он уехал.

— Куда? — сердце уходит в пятки.

— В столицу вернулся, к дяде.

Я оседаю на стул, бессильно роняя голову на столешницу. Мне скоро замуж, я больше никогда его не увижу, а потому чувствую облегчение — и всё же сожалею о том, что было только моим. Лилиана протягивает мне фотографию Фортунаты, но я отказываюсь: хочу запомнить сестру такой, какой она была, пока у неё было лицо. А то сейчас она больше похожа на тень.

Выйдя из комнаты, я натыкаюсь в гостиной на синьора Антонино. Он сидит в кресле и читает газету под названием «Унита»[17], от которой отрывается, чтобы внимательно меня оглядеть.

— Ты — дочка Сальво Денаро.

Я молча опускаю голову, как бы говоря «да».

— И, если годы окончательно не притупили мою память, бывала на наших собраниях по четвергам.

— Только один раз, — едва слышно бормочу я.

— Что ж, если проявишь любезность посетить нас снова, сочтём за честь, — он вежливо улыбается и снова прячется за плотно набранными страницами.

— Это тебе, — Лилиана уже несёт мне из комнаты стопку журналов и коралловые бусы.

— А бусы зачем?

— На свадьбу. Коралл — талисман на счастье, у меня такие же серьги. Хорошо, когда у невесты со свидетельницей есть что-то общее.

Я принимаю из её рук бусы и думаю, понравятся ли они Франко. Потом вдруг вспоминаю, что он всё равно ничего не увидит: ни бус, ни платья, ни туфель, ни цветов, ни даже меня.

32.

— Настоящему мужчине нужны крепкие руки, чтобы работать, острый ум, чтобы рассуждать здраво, наконец, открытые глаза, чтобы бдить. И чтобы жену с дочками не пускать куда не надо, — излагает свою мысль галантерейщик, дон Чиччо, не переставая мять в руке кепку.

Мы с Лилианой сидим впереди, рядом с Кало. На сей раз я не считаю нужным прятаться за нагромождением сетей: мне в следующем месяце шестнадцать, я помолвлена по всем людским законам и совсем скоро выхожу замуж.

— А что нужно женщине? — тонким голосом спрашивает Кало. Лилиана записывает всё происходящее в тетрадь.

— Женщина должна уметь себя блюсти и опираться на мужа, что виноградная лоза на решётку, — отвечает дон Чиччо. Многие из собравшихся согласно кивают. А галантерейщик добавляет: — Вот ежли жена станет мужнину шляпу носить, тогда-то конец света и настанет, — и хохочет.

Я гляжу на Кало, пытаясь понять, согласен он или нет, но его лицо непроницаемо. Он только слушает да изредка вопросы задаёт.

— Итак, если я правильно понял, жена должна сидеть дома и подчиняться воле мужа? Вы все согласны? Присутствующие дамы тоже так думают?

— А я считаю, несправедливо это, — вмешивается женщина средних лет. Многие оборачиваются, чтобы понять, кто говорит. — Несправедливо — и всё-таки необходимо, — поправляется она. — Не должны девушки ходить по улицам без провожатых, не то от них вообще отбою не будет, станут себе шляться туда-сюда, а люди скажут: верно, от безделья маются. Мужчины — охотники, такова их природа. А ты, коли ведёшь себя, аки агнец, то и жди, что волк тебя слопает.

Лилиана, бросив писать, поднимает руку, как на уроках профессора Терлицци.

— Вдова Грассо права, — говорит она, — хотя, как видите, вина здесь лежит отчасти на самих женщинах. Они ведь учат дочерей тому же, чему их самих учили матери. Но если бы матери прививали сыновьям уважение к женщинам, к равенству полов, если бы давали девочкам жить свободно и без ограничений, если бы отправляли учиться, готовили к работе… Так чей же образ мыслей тому виной? Только мужчины — или также и женщины? Я думаю, начинаться всё должно именно с нас!

Немногие присутствующие женщины умильно кивают ей, будто малышке, громко и выразительно прочитавшей стихи.

— Господь Бог мне только одну дочь даровал, — отвечает вдова Грассо, — разве могла я ей свободу до помолвки оставить? А что там после свадьбы — то мужнины заботы.

— Я считаю, Лилиана права, — доносится мужской голос. — Девушки нынешнего поколения должны первыми восстать против старых правил, а нам, мужчинам, нужно их поддержать. Будем едины — вместе станем лучше. В противном случае мир изменится, и мы навсегда останемся в прошлом.

Я привстаю со стула взглянуть, кто говорит, а это, оказывается, Саро: я и не видела, как он пришёл.

— Он в последние несколько месяцев ни одного собрания не пропускает, — шепчет мне на ухо Лилиана. — А то заходит время от времени к нам домой поговорить.

— Неужели коммунистом стал? — спрашиваю я.

— Говорит, нет, монархист, как и его отец, но хочет учиться и до сути вещей докапываться любит.

— Может, это он к тебе приходит, — шепчу я, наблюдая за её реакцией, но она только головой качает. Саро, глядя на нас из глубины зала, кивает в знак приветствия. Мы не виделись с тех пор, как я промочила блузку, а он смотрел мне вслед.

— Случается, к примеру, — втолковывает он вдове, — что мальчик и девочка растут вместе, вскормленные одним молоком, всё делят пополам, а в итоге оказываются разделёнными, словно по разные стороны фронта. И больше за всю жизнь даже словом не перемолвятся, жив ли, мёртв — и то от посторонних людей узнают…

Кажется, словно он говорит для всех, но смотрит при этом только на меня.

— Ох уж эта близость между мужчиной и женщиной… — подмигивает Дон Чиччо. — Опасное ведь дело! Языками почешут вначале, а кончат на сеновале!

Слышится смех.

— Выходит, — невозмутимо подводит итог Кало, — друзьями мужчина и женщина быть не могут?

— Друзьями? — отвечает галантерейщик. — Уж коли мужчина решил задружиться с женщиной, значит, у него и кое-какой другой интерес имеется. Так ведь, Саро?

Саро умолкает и до конца собрания не открывает рта. Время от времени я отыскиваю его в толпе, пытаясь понять, не переглядывается ли он с Лилианой. А когда мы выходим, его уже нет: ушёл, дожидаться не стал. И мы снова идём по шоссе, навстречу закату, вдвоём.

— Ты так ничего и не сказала, — замечает Лилиана.

— А что я должна была сказать?

— Тоже считаешь, что женщина должна подчиняться мужчине, сидеть дома, не работать?

— Мир как стоял, так стоит. Что ему до моего мнения?

— Ладно, но ведь после свадьбы ты чем-то планируешь заниматься? Думаешь, Франко тебе позволит…

— Франко — человек щедрый, он обо мне позаботится, — перебиваю я.

— Щедрый, скупой — мы разве об этом? Я, к примеру, только после училища решу, работать мне учительницей или заняться фотографией. Или, может, вообще уехать в большой город и стать там депутатом, как Нильде Йотти…

На пустынном шоссе слышны только наши шаги, да ещё ползёт в нескольких метрах позади автомобиль с выключенными фарами.

— Тем лучше для тебя, — я беру её под руку. — И для синьора Йотти, если он не возражает…

— Синьор Йотти? Это кто ещё?

— Ну, муж этой самой Нильды, которую ты вечно поминаешь.

— Нет никакого синьора Йотти, она не замужем, — смеясь, объясняет Лилиана.

— У кого нет мужа, у того нет дома, — отвечаю я словами матери.

Лилиана качает головой, хмурится, потом останавливается, глядя на меня с таким недоумением, будто я осла посреди кухни не заметила:

— Ты же в школе умнее всех была! Неужели хочешь кончить домохозяйкой, как все прочие девчонки из Мартораны?

Правила для женщин таковы: выйти замуж, завести детей, приглядывать за домом — мысленно повторяю я. Правила для мужчин таковы… За спиной вдруг раздаётся рычание. Я вздрагиваю, оборачиваюсь, но это всего лишь ползущий за нами автомобиль сворачивает на боковую улицу.

— Это не ветер в голове, ты не думай, — поспешно говорю я.

У поворота наши дороги расходятся: Лилиана живёт на другом конце города, у самого моря, где теперь начинают копать котлованы под новые дома. Вдалеке снова взрыкивает автомобиль, и я чувствую, как по спине бегут мурашки.

— Живот прихватило. Ты не могла бы ещё немножко со мной пройти?

Мы торопливо сворачиваем на грунтовку, а возле отцовского участка уже почти бежим. В доме горит свет, но сам он стоит у курятника — на коленях, обхватив голову руками, молча разглядывая пустую клетку. Рядом с ним Златка, Розочка и две другие курицы, все бездыханные.

— Что случилось? — спрашиваю я, опускаясь коленями в мягкую траву. Он только головой качает. Тогда я протягиваю руку: — Пойдём в дом, па!

— Пожалуй, нет, — отвечает он, оглядев сперва пустой курятник, потом лежащих на земле кур. На сей раз даже мать не станет ворчать на нас по-калабрийски: вокруг нет и следа жёлтой краски.

Мы встаём в круг, как на поминках.

— Это я виновата, — шепчу я подруге на ухо, но отец слышит.

— Птичий грипп, — морщится он и уходит в дом.

Вскоре выходит Козимино, берёт Лилиану за руку:

— Я тебя провожу.

И Лилиана не возражает, послушно принимая его защиту. Она тоже знает, что мы, мужчины и женщины, вовсе не одинаковы.

33.

— Один, два, три, четыре и… пять! — отсчитывает синьора Шибетта. Мать выкладывает засахаренный миндаль горкой на вышитой салфетке, добавляет картонку с витиеватыми буквами: «Олива Денаро и Франко Колонна». Затем передаёт салфетку Милуцце: та стягивает края ткани белой ленточкой, которую обрезает острыми ножницами. Мне нравится видеть наши имена рядом: эта колонна словно становится мне опорой.

Мы с Шибеттами-младшими продолжаем вышивать. Сегодня меня вместо деревянной лавки усадили на диван, между ними двумя.

— Передавай привет сватье, Амалия, — цедит развалившаяся в кресле синьора, отсчитывая следующую порцию миндаля. — Как увидитесь, разумеется.

Мать поджимает губы: с родителями Франко мы ещё не встречались.

— На ваше счастье, живя в столице, они могли пропустить мимо ушей некоторые… гм… подробности, — продолжает свои колкости Шибетта-старшая.

— Как говорится, глаза не видят — сердце не болит, — вставляет дородная дочка.

Её тощая сестра, бросив шитьё, зажимает обеими руками рот, но смех всё равно слышен.

— Впрочем, в замужестве за слепым есть и свои преимущества, — продолжает дородная. — Он о стольком не узнает…

— Ладно тебе, он же слепой, а не глухой, — возражает Мена.

Одна Милуцца поглядывает на меня сочувственно.

— А верно говорят, Олива, будто он на киноактёра похож? — спрашивает она, чтобы хоть как-то сменить тему.

— На «красавчика Антонио», — подсказывает Мена.

— Мои дочки в кино не ходят, дурное это занятие, — подчёркнуто строго бросает мать. — Разве что афиши на площади видели.

— Конечно-конечно, — сразу идёт на попятный дородная, — я и сама сюжет только по слухам знаю…

— Остаётся надеяться, что темперамент у твоего супруга не такой вялый, — вставляет тощая, на сей раз даже не пытаясь скрыть смех.

— А даже коли и так, Олива, велика ли важность? Он тебя берёт практически без приданого, ты же, напротив, становишься баронессой, — добавляет синьора. — Учитывая историю, в которую ты впуталась, стоит поблагодарить святую Риту…

— Святая Рита помогает отчаявшимся, — заявляю я, не отрываясь от салфетки. — Мы с Франко женимся по любви, а вовсе не от отчаяния.

Сёстры умолкают. Слышен только материн кашель, так похожий на смех.

— Любовь! — раздражённо бросает синьора Шибетта. — Какая нынче молодёжь романтичная пошла, верно, Амалия? Родителей надо слушаться, вот что! Небось Патерно и слова отцу поперёк не сказал, когда тот его из города вышвырнул! До чего же всё-таки эти нувориши самонадеянны! Поди пойми, кого он за сына прочил, — может, принцессу? А как узнал, что тот глаз на бесприданницу положил, даже наследства лишить грозился. С другой стороны, от этого юнца у него одни несчастья, от крови его горячей. Да только ежели такое дело, уже ничего не попишешь: знай дочерей запирай.

— Нос из дому показала — считай, пропала, — кивает дородная.

— Сегодня перед ним красуешься, завтра — конечно, у парня слюнки потекут, — добавляет тощая. — Сперва голову вскружила, а после от ворот поворот, вот он злость-то и вымещает. Нужно уметь себя в руках держать.

— На моей дочери греха нет, — вмешивается мать, прервав наконец молчание. — Олива только в том и виновата, что у неё достоинств многовато… и поклонников тоже, — добавляет она, с ехидной улыбкой поглядывая на Мену и Нору.

На этом разговор обрывается. В гостиной слышно лишь, как один за другим выскальзывают из материных пальцев засахаренные орешки, с глухим стуком падая на салфетку. Когда мы уходим, нас больше не приглашают читать розарий и не поручают шитья. Мать годами молча сидела на деревянной лавке, а сегодня всего из-за одной фразы потеряла свою лучшую клиентку. Это её подарок мне на свадьбу.

Мы под ручку идём к дому, а когда сворачиваем на грунтовку, видим, что навстречу, размахивая руками, бежит Козимино.

— Нам огород засолили! Мы с папой с рынка вернулись, глядь — всё водой залито.

— Боже милосердный! — отшатывается мать. — Что же это делается? Как?

— Мешок соли бросили в колодец, а после залили огород! — он опускает покрасневшие глаза, вытирает руки о штаны. — И ведь никто ничего не видел! В беде нас бросили!

34.

— В каком это смысле «отложить»? — вопит мать.

— Успокойся, Амалия, — пытается урезонить её Неллина, понижая голос.

— И узнать об этом я, конечно, должна вот так, прямо посреди рынка, за две недели до свадьбы?

— Но ведь новости совсем свежие, — оправдывается та. — Я сама только утром узнала. Колонна сообщили, что состояние баронессы ухудшилось. Стоит ли совмещать свадьбу с соборованием? Я как раз шла к вам домой, чтобы всё рассказать, но увидев тебя на улице…

Мать трёт глаза рукой, не в силах даже выругаться по-калабрийски: нехорошо, на людях-то.

— Он должен был сообщить нам лично. Как в наш дом на помолвку приезжал, так и сейчас должен был сам обо всём рассказать.

— Единственный сын, Амалия! Да он от материнской постели не отходит! — объясняет Неллина, уводя нас на пустынную улицу, подальше от толпы. Я тащу мать за руку, будто капризную девчонку.

— Он что, передумал? — спрашиваю. — Уже не хочет на мне жениться, да? Скажи мне правду, Нелла…

— Что ж ты говоришь такое, доченька! Несчастье у него, нам до́лжно сочувствие проявить…

— Никак им про наш огород кто донёс? — вмешивается мать.

— Какой ещё огород? Не понимаю… — экономка недоумённо переводит взгляд с неё на меня и обратно.

— Да всё Сальво! Вечно в облаках витает! Пару недель назад по ошибке рассыпал соль вместо удобрений, ну, и загубил кое-что на корню. А люди-то у нас такие, сама знаешь: шьют-вышивают, из рассказа целый роман нашивают.

А я вспоминаю лицо отца, когда он бродил среди погибших растений. Только и осталось, что четыре хворостины да дохлые куры, сказала мать, едва мы вошли в дом. Плюс несколько лир, которые дала Шибетта: плата за желчный ответ после стольких лет глотания яда. Может, она решила, что отныне заботиться о нас станет Франко? Но теперь и эта колонна дала трещину.

— Ты что же, Амалия, считаешь, будто такую знатную семью может расстроить пара сгнивших помидоров на клочке земли размером с носовой платок? Бояться тут нечего, люди серьёзные. Да и Франко не из тех, кто из-за пары угроз от своего слова отказывается.

— Угроз? — мать закрывает лицо руками. — Что ты такое говоришь, Неллина? Кто ему угрожал?

— Не ври! Ничего я тебе такого не говорила! — визжит перепуганная экономка, вытаращив глаза. Потом, завидев в конце улицы священника, всплёскивает руками: — Прости, Амалия, мне бежать пора, дону Иньяцио обед готовить. Всё будет хорошо, ты только не волнуйся. И ты, Олива, тоже не переживай: свадьба не за горами, нужно просто немного потерпеть. Ты ещё так молода! Сколько тебе?

— Второго июля шестнадцать стукнет…

— Ровно через месяц? Умница какая! Дон Иньяцио, дон Иньяцио! — машет она священнику, делая знаки остановиться. Тот, ничего не подозревая, шагает ей навстречу, но увидев рядом нас с матерью, опускает глаза, и Неллина, успевшая перехватить его на полпути, поспешно уводит дона Иньяцио прочь.

Мы остаёмся одни.

— И ведь даже домой к нам не зашла, до того боится, — шепчет мать, качая головой, словно самой себе что-то доказывая. — Бедная моя доченька, — повторяет она, пока мы не уходим, — бедная доченька!

35.

Забравшись с ногами на кровать, я слышу, как барабанит в окна дождь, как рокочет где-то вдалеке гром, но в доме душно, и я задыхаюсь даже под одной простынёй. Сперва Оливу хотели все, теперь — никто. А что, если меня так никогда и не полюбят? Не любить же себя в одиночку! Я закрываю лицо руками и думаю: вот родилась бы мальчишкой, как Козимино, могла бы жить бобылём, до конца дней своих не принадлежа никакому мужчине. А мне от рождения достался женский род, у которого единственного числа не существует, даже если синьорина Розария в это не верила.

На рассвете к двери подходит отец.

— Что стряслось? — спрашиваю я. Снаружи ещё темно, тут глаза бы продрать, а он уже побрился и причесался. — Ты за улитками в выходном костюме пойдёшь?

— Собирайся скорее, поедем баббалучей из норы выкуривать, — и он возвращается в кухню.

Мать с Козимино ещё спят. Земля влажная, туфли тонут в грязи. Когда мы подходим к автобусной остановке, сквозь облака пробиваются первые лучи солнца. Дверь бара на ночь забрана железной решёткой. Мы шагаем через пустую площадь: должно быть, какая-нибудь старуха, заслышав шаги в тишине, подсматривает сейчас за нами сквозь закрытые ставни. Я дважды сжимаю отцовскую руку, едва-едва. Мы садимся в последнем ряду, справа: я — у окна, он — возле прохода. Не считая нас, салон пуст. Водитель трогает с места, и у меня слабеют ноги: я ведь ещё никогда не ездила в автобусе. Поначалу мы едва ползём, я даже успеваю заметить, как потихоньку пробуждается городская жизнь: женщины в чёрных платках идут к заутрене, мужчины, по трудам своим, в поля или к морю, копошатся у рыночных прилавков торговцы. Кондитерская пока закрыта. Потом шоссе кончается, автобус набирает скорость, и мы выезжаем на магистраль. За последними домами виден дорожный знак, на котором название моего родного города перечёркнуто крестом, будто он мёртв. И я, впервые выбравшись из Мартораны, тоже в некотором роде чувствую себя мёртвой.

— Какой-то час, и мы на месте, — невозмутимо заявляет отец, будто мы с ним на прогулку в Пасхальный понедельник собрались.

Воздух после ночного дождя пронизан лучами восходящего солнца. Отец, щурясь от яркого света, отражённого спокойной гладью моря, глядит на расстилающийся за окном пейзаж. Море отцу не нравится, ему по душе земля. В море учителей нет, то и дело повторяет он с сожалением.

Через некоторое время автобус останавливается.

— Уже приехали? — спрашиваю я, не в силах унять колотящееся сердце.

Но водитель выкрикивает совсем другое название.

— Ещё немного, — утешает меня отец.

Автобус мчится дальше, следуя извилистой линии берега, и я чувствую, как у меня начинает крутить живот.

— Я-то, понимаешь, хотел поутру пойти улиток набрать, — рассказывает между тем отец. — Первый дождь после такой засухи, они сотнями лезть должны. Рабочие штаны надел, резиновые сапоги, куртку, в которой в огороде работаю, а шляпы не нашёл.

Он умолкает, словно на этом история окончена, но я не понимаю, какой в ней смысл. Ведь из любой сказки, даже про говорящих животных, должен следовать какой-то урок. И точно: отец продолжает.

— Ищу — нету. А я страсть как не люблю из дома без шляпы выходить.

Я оглядываюсь на него и только теперь замечаю, что голова не покрыта, а в светлых волосах проглядывают белёсые пряди, которых раньше не было.

— И знаешь, почему я её не нашёл? — спрашивает он, почёсывая затылок.

Я мотаю головой.

— Да потому что она так и осталась в воде гнить. Вместе с помидорами, зеленью и всем прочим, что у меня в огороде росло, — отец ненадолго замолкает, прежде чем продолжить. При этом выражение его лица нисколько не меняется, словно он рассказывает, что ел на завтрак. — Ну, я и пошёл без шляпы. Но мне стало досадно. И вот ведь странная штука, чем дальше я уходил, тем сильнее досадовал, только поводы были разные: то волдырь на левой ноге, то колченогий стул в кухне, то разболтавшееся колесо у тачки, то вот свадьба твоя отложенная. Ну, я и решил всё исправить — от чистого сердца же. Обработал ногу, починил стул, поправил колесо и пошёл одеваться.

Автобус тормозит, но водитель снова объявляет другую остановку.

— Если что где не работает, — продолжает отец, едва мы трогаемся, — значит, надо постараться это исправить.

Я в жизни не слышала, чтобы он столько говорил. Похоже, вечное молчание тоже стало ему досаждать. Или, может, язык у него развязывается только в автобусе, когда слова от тряски сами сыплются с языка.

— Знаешь, человека, который хозяйство моё погубил, мне даже поблагодарить стоит. Не будь я так раздосадован, не сказал бы себе: Сальво, этот брак либо будет заключён прямо сейчас, либо не будет вовсе, и тогда твоя дочь попадёт в переделку, — тут он отрывается от мелькающих за стеклом пейзажей и переводит взгляд на меня. — Ты ведь ещё хочешь за Франко?

Я молча разглядываю свои руки в поисках ответа.

Потом автобус останавливается, и водитель выкрикивает название столичной автостанции.

36.

Клумбы перед входом в церковь просто усыпаны ромашками. Я слышу окрик матери, успевшей уйти чуть вперёд, но всё же успеваю сорвать цветок и принимаюсь гадать: любит, не любит, любит, не любит, любит, больше не любит. Наконец отрываю последний: соврал, он всё ещё меня любит!

Франко, как и обещал его серолицый дядя, жил напротив оперного театра. Отец взял меня под руку, и мы вошли в вестибюль. Так вот, значит, что должно было стать мне домом, думала я, поднимаясь по лестнице. Дверь нам открыла девушка, моя ровесница: бледная, хрупкая, светловолосая, она вполне могла сойти за дочь моего отца. У меня от зависти даже ком подкатил к горлу.

«Синьоры сегодня не принимают, — поспешила сообщить она. — Зайдите на следующей неделе».

«Спасибо, но, пожалуй, нет», — ответил отец, не двинувшись с места.

— Итак, чего ты хочешь? — спрашивает мать. — Обычно заказывают флёрдоранж, но ты можешь на свой вкус выбрать.

Я изучаю прилавок, не в силах определиться: не привыкла знать, чего хочу.

— У нас есть розы, пионы, каллы, жасмин… — подсказывает цветочник.

— Только не жасмин, Бьяджо, — говорю я, сразу вспомнив сладковатый запах заложенной за ухо веточки, белые брюки, перепачканные апельсиновой мякотью, свист с улицы, глаза, следившие за мной, руки, прижимавшие на празднике, и голос в кондитерской, заставивший меня вздрогнуть. — Мне бы хотелось ромашки.

— Ромашки? Да ведь это полевые цветы, разве ж они для свадьбы? Что скажете, Бьяджо?

Кажется, мы с отцом ждали за дверью целую вечность.

«Мне стыдно, па», — заскулила я наконец.

«Мне тоже поначалу было стыдно. Из-за шляпы, — пожал плечами отец, приглаживая волосы. — А потом я сказал себе: Сальво, не по своей воле входишь ты в дом этих синьоров с непокрытой головой. Так чего же тебе стыдиться? Стыдно должно быть тому, кто испортил твою шляпу. И этим вот синьорам, которые боятся, как бы их вещички тоже кто-нибудь не испортил».

Последние слова он произнёс, нарочито медленно и громко, чтобы их услышали, как раз в тот момент, когда горничная-блондинка объявила: «Можете войти».

Пройдя через прихожую, мы оказались в большой зале, где нас уже встречала весьма элегантная дама, за которой скрывался мужчина, низенький и лысый.

— Флёрдоранж подойдёт, — уверенно заявляет мать цветочнику. — А ромашками украсим причёску. Ты счастлива, Оли?

Счастлива ли я? Сегодня мне шестнадцать, и на следующей неделе я выхожу замуж. Через год Лилиана станет учительницей, а городская газета уже купила несколько её фотографий. Я не сомневаюсь, что счастлива. Похоже, это вообще единственный способ быть счастливой.

— На сегодня тоже нужны цветы. У неё же день рождения, — мать двумя пальцами приподнимает мой подбородок, словно демонстрируя нечто ценное. Похоже, ценность женщины зависит от мужчины, который просит её руки.

— Что до цветка на день рождения синьорины, пусть это будет мой подарок… Если, конечно, позволите, — и Бьяджо, протянув мне алую розу на длинном стебле, разводит руками: — У нас без обману.

«Приятно видеть, что синьора снова в добром здравии», — проговорил отец обычным невозмутимым голосом. И в этих словах не было ни гнева, ни иронии.

«Милостью Господа нашего», — молитвенно сложив руки, скривилась мать Франко, отчего заметнее стали морщинки возле глаз.

«Что ж, я этому только рад, — продолжал отец. — Смею надеяться найти Вас столь же крепкой и в день свадьбы, о котором было условлено».

Синьора поджала губы, словно не желая выпускать наружу слова, теснившиеся на языке.

«Здоровье моё, — пробормотала она наконец, — подорвано тревогами и печалями, что меня терзают, и особую боль мне причиняет зародившаяся в последнее время дружба между нашими детьми. Для меня очевидно, что ввиду разницы в происхождении взаимопонимание между двумя семьями затруднено. И если вы уже пообещали свою дочь другим, несправедливо, что расплачиваться за это должны мы. Я не имею обыкновения выпроваживать посетителей, и всё же должна со всей любезностью попросить вас покинуть мой дом», — тут она на миг возвела глаза к небу, после чего смерила отца недовольным взглядом, словно подчёркивая его ничтожность. Лысый муж помалкивал — вероятно, по привычке.

— Осторожнее с шипами, — предупреждает мать. Мы идём через площадь, приковывая к себе взгляды, но на сей раз за спиной никто не шушукается: в этих взглядах восхищение, и мне впервые в жизни кажется, будто мать мною гордится.

«Я, со своей стороны, имею обыкновение держать данное слово, — ответил синьоре отец. — Франко обещал жениться на моей дочери. Если он передумал, то должен сказать это сам».

Франко вошёл в гостиную бледный, взъерошенный, в домашней светло-коричневой куртке и мягких кожаных туфлях. Теперь он вовсе не напоминал «красавчика Антонио» — скорее кого-то из кинозвёзд категории «несчастных влюблённых».

Меня подвели к нему.

«Франко…», — я закрыла глаза, ожидая, что его пальцы, как в тот, первый день за сараем Пьетро Пинны, коснутся моего лица. Но он, сунув руки в карманы куртки, молчал, даже не двигался.

Неужели это и есть та колонна, что должна была стать мне опорой? Те руки, что должны были удержать?

«Пойдём, па», — пробормотала я, направляясь к двери.

«Олива, подожди, — за спиной послышалось шарканье туфель. — Моя мать, как видите, выздоровела, — дрогнувшим голосом прошептал Франко. — Других препятствий нет».

Больше он ничего не добавил. Слова любви, вздохи, взгляды существовали только в Лилианиных журналах. Права была мать, не желая держать их в доме.

Возвращаясь тем же автобусом, мы всю дорогу молчали: на сей раз отец не позволил тряске развязать свой язык. Он поглядывал в окно и время от времени дремал, склонив голову мне на плечо. Досадовать было не на что: жених вернулся. Теперь не хватало только шляпы.

— Оли, я вот что вспомнила: нужно зайти к синьоре Шибетте, она снова за мной послала, говорит, работа срочная, — мать, остановившись на полдороге, поправляет мне выбившуюся из косы прядь и разворачивается. — Прибавь-ка шагу, мигом обернёмся.

— Брось, ма, — отвечаю я, — ступай лучше к Шибетте сама. А я домой.

— Одна? В такой час?

— А что, украдут меня?

— Слухи пойдут, Оли, ты ведь такая красавица стала, — мать чуть отступает, словно желая лучше меня разглядеть, потом, откашлявшись, сбрасывает кружевную шаль. — Вот, возьми, вечером сыро, роса падает. И чтобы прямо домой! Да смотри не уколись, — добавляет она, протягивая мне розу.

Накинув шаль на плечи, я словно оказываюсь в её объятиях. Иду, держа розу двумя пальцами.

— Олива, Оли! — кричит она вдруг через всю улицу. — Будь осторожна!

37.

В детстве мы с Козимино всегда праздновали день рождения вместе, каждое второе июля становясь на год старше: пять лет, шесть, семь, восемь… А мать отмечала наш рост на дверном косяке, подписывая карандашом имена и дату. Потом мы принялись расти вразнобой, и метки наши совпадать перестали: он с каждым днём рождения прибавлял несколько сантиметров, я — несколько лет. Так что сегодня, когда нам обоим по шестнадцать, он на десять сантиметров меня выше, а я — на десять лет его старше: выхожу замуж, скоро стану хозяйкой в доме, потом матерью. Он же по-прежнему мальчишка, ошивающийся с приятелями возле бара. Время для меня шло быстрее — и быстрее истекло.

Улицы в эту пору безлюдны. Я крепче стискиваю розу, стараясь не уколоться о шипы, запахиваю шаль. С ромашками проще: они лишь дают ответы на вопросы влюблённых, а боли не приносят. Чем дальше от площади, тем пустыннее, и я жмусь к стенам домов, чтобы по крайней мере слышать голоса, доносящиеся из открытых окон.

Из переулка выходит человек, пристраивается следом. Услышав шарканье подошв по асфальту, я не оборачиваюсь — только ускоряю шаг и кошусь по сторонам, высматривая хотя бы одно знакомое лицо. Rosa, rosae, rosae, вертится в голове, rosam, rosa, rosa. Шарканье приближается. Rosae, rosarum… Вдали показывается автомобиль, он тормозит как раз на пересечении с грунтовкой, которая приведёт меня домой. Внутри моложавый мужчина и светловолосая женщина, должно быть, муж и жена. Они озираются, потом смотрят на карту. Я тоже останавливаюсь, переводя дыхание. Идущий следом мужчина, поравнявшись со мной, кивает и поспешно скрывается за углом. Я узнаю его: это дон Сантино, отец Тиндары, тесть по переписке. Хлопает дверца. Вышедшая из автомобиля женщина, знаком подозвав меня, спрашивает:

— В столицу нам как попасть, красавица? Верно мы едем?

Вблизи она кажется много старше. Волосы редкие, видны отросшие тёмные корни, по углам рта две заметные морщинки, как будто ей долго приходилось улыбаться через силу.

— В столицу? — переспрашиваю я. — Не знаю. Но из города нужно выехать, — и, протянув руку в сторону, противоположную дому, для пущей убедительности разворачиваюсь туда всем телом.

Женщина вцепляется мне в запястье, а её муж, выскочив из-за спины, так крепко стискивает талию, что у меня перехватывает дыхание. Не в силах кричать, я озираюсь по сторонам в поисках подмоги, но шоссе безлюдно.

— Пустите! — только и удаётся выдавить, но я сама едва слышу собственный голос. Пытаюсь вырваться из захвата, отчаянно машу руками и ногами, но напавший вскидывает моё тело над землёй, и туфли бессильно молотят по воздуху. Потом женщина распахивает дверцу, и мужчина вталкивает меня на заднее сиденье. — Пустите, меня дома ждут! Сегодня мой день рождения!

— Поздравляю, красотка! Что ж, будет тебе вечером подарочек, — без тени веселья усмехается старуха, затыкая мне рот скомканным платком. Автомобиль трогается с места, и грунтовка тотчас скрывается из виду. У грубой ткани мерзкий вкус, она липнет к гортани, я едва не задыхаюсь. За окнами проносится незнакомый пейзаж, а родной дом кажется теперь бесконечно далёким. Мои руки по-прежнему стиснуты в кулаки, между пальцами зажат стебель розы. Алые лепестки лежат теперь на дороге, мне же достались шипы. Шипы мне не по душе. Раскрытая ладонь покраснела от крови. А отстирать пятна крови непросто. Так мать говорит.

38.

Блондинка затягивается очередной сигаретой. Она курит не переставая всю дорогу, и от вонючего дыма у меня першит в горле. Не знаю, сколько прошло времени. Когда автомобиль останавливается, я чувствую запах моря, хоть и не могу его разглядеть. Старуха хватает меня за запястье, тащит к дому, стоящему чуть поодаль, и только тогда замечает окровавленную руку.

— А я ведь и пальцем тебя не тронула! Когда он придёт, скажешь, сама поранилась! — это приказ, но она, похоже, встревожена.

— Сюда веди! — командует мужчина. Старуха открывает дверь ключом и снова закрывает у меня за спиной. Внутри темно, тянет приторным, как от старых духов. Она тащит меня по коридору, заталкивает в комнату, оглядывает с ног до головы, должно быть, пытаясь понять, чем это я могла заинтересовать мужчину, потом молча пожимает плечами и, хлопнув дверью, запирает её на задвижку.

Я жду, пока глаза привыкнут к сумраку. Окна забраны ставнями, только через щель под крышей проникает тонкий лучик света. Одна стена прячется за шкафом, у другой притулилось трюмо, на третьей — портрет женщины с ниспадающими на обнажённую грудь длинными волосами, посреди комнаты — кровать.

В детстве единственным праздником, на который мы с братом получали подарки, был канун дня поминовения усопших. «Идите уже спать, — ворчала мать, опустив ставни и погасив в доме свет, — коли застанут вас покойники спящими, принесут новые башмаки и пупателли[18], а не то утащат за ноги прямо в могилу, даже духу вашего не останется».

В углу кровати, на домотканом покрывале аккуратно сложено бельё: пара полотенец, белая ночная рубашка. Будто я в комнате невесты, а это — моё приданое. Ложусь на кровать и жду.

Это покойники живым подарки несут, все покойники, сколько их есть в семье, говорила мать. Являются посреди ночи, пробираясь сквозь замочные скважины, сквозь щели, и оставляют тебе гостинцы. Я лежала под одеялом не дыша, чтобы услышать, когда придут покойники. А если Козимино приходило в голову поболтать, шикала: «Молчание и послушание! Не то тебя покойники утащат!» Он в ужасе замолкал, а я, зарывшись лицом в подушку, принималась повторять таблицу умножения, которой нас учила синьорина Розария. Начиная с семёрки, самой сложной.

Кончиком пальца касаюсь вышивки на рубашке и тотчас отдёргиваю руку. Всё в этой комнате — не для меня: и приданое это не моё, и невеста здесь — не я. Бросаюсь к двери, отчаянно дёргаю ручку, будто надеюсь выломать замок. Потом возвращаюсь к кровати, хватаю покрывало за край, сдёргиваю на пол, за ним летят простыни, подушки, полотенца, ночная рубашка… Сгребаю всё это в кучу, запихиваю под кровать.

Покойники время от времени возвращаются с гостинцами, это каждый ребёнок знает. Так чего их бояться? Я ложусь на холодный каменный пол, закутавшись в материну шаль, и задерживаю дыхание.

Молчание и послушание. Если покойники застанут тебя неспящей, утащат за ноги прямо в могилу. Но я покойников не боюсь. Я боюсь живых.

39.

В соседней комнате включают радио: значит, старуха вернулась. Вскоре слышится звук отодвигаемого засова, и она возникает в дверях, так и не переодевшись с тех пор, как меня похитила. «Не красней же, когда я на тебя смотрю, — доносятся слова песни, — уйми дрожь сердца, что томится по мне…» Старуха, вздохнув, с недовольным видом оглядывает перевёрнутую вверх дном комнату.

— Вы, молодёжь, сами неприятностей на свою голову ищете, а потом все кругом виноваты, — ворчит она, кивая на растерзанную постель. Потом склоняется надо мной, хватает за плечи, пытается поднять. Руки у неё сильные, как у мужчины, и я, чтобы вырваться из её хватки, сжимаюсь в комочек. — Вставай, вставай, красотка, — хмыкает она уже более добродушно, — неужто хочешь, чтобы он тебя в таком виде нашёл?

— Кто нашёл? — взвизгиваю я, прикрываясь руками. — Я Вас не знаю! Чего Вам от меня надо?

Она убирает руки, садится на край незастеленной кровати. на мгновение прикрывает глаза, качая головой в так льющейся мелодии.

— «И пожалуйста не бойся подарить поцелуй…» Думаешь, ты первая, кому я замуж выйти помогла? Два юных сердечка полюбили друг друга, а на свадьбу нет денег или семья против? Но вот они приходят сюда — и готово дельце! Не ради денег стараюсь, токмо ради счастия малых сих, я же в душе́-то до сих пор девчонка романтичная, — и старуха, ухмыльнувшись, начинает фальшиво подпевать радио: — «Нет, не сомневайся, не откладывай на завтра…» Тут раньше дом свиданий был, — она озирается по сторонам, словно в поисках подтверждения, пока наконец не кивает на портрет обнажённой женщины, — а теперь — дом бракосочетаний! Токмо ради любви, токмо ради любви я всё и делаю!

Она с хохотом сползает на пол. Я натягиваю на голову шаль, но она подсаживается ближе и силой заставляет меня открыть лицо.

— Что не ясно-то, красотка? Зачем ты здесь, спрашиваешь? Так ведь затем, что он тебе в любви признаться хочет! Как с королевой обращаться велел… нет, погоди-ка… как с розой, вот! Так и сказал. Счастливица ты.

Ну да, счастливица. В точности как сестра. Недаром её Фортунатой назвали.

— Кто любит, не станет тобой помыкать, запугивать не станет, силой брать, — всхлипываю я, а по щекам текут слёзы, как у ребёнка, который, проснувшись, не обнаружил в корзинке для подарков даже завалящего цуката.

Старуха снова подсаживается ко мне. Глаза у неё тёмно-синие, дыхание пахнет табаком. Наверное, когда-то она была красива. «Не красней же, когда я на тебя смотрю», — подвывает радио.

— Я тебе так скажу: слезами дела не поправишь, только все глаза выплачешь, — говорит она, протягивая мне платок. — И вот ещё что… — тут её тон вдруг становится угрожающим. — Мой тебе совет: скажи ему, мол, я к тебе добра была.

Вместо ответа я, сбросив шаль, принимаюсь барабанить кулаками по полу:

— Домой хочу! Меня мать с отцом заждались, и свадьба через неделю, жених приедет… — голос срывается от слёз, а перед глазами встают сшитое матерью белое платье, Лилианины коралловые бусы, флёрдоранж и ромашки, присланные цветочником.

— Да какая там свадьба? Какой жених? — едва слышно бормочет старуха, пока, встав на четвереньки, достаёт из-под кровати бельё и покрывала. — Выйдешь отсюда — только одному мужчине станешь принадлежать. Кто ещё тебя возьмёт, порченную?

Женщина — это кувшин. Так мать говорит.

— Но тебе грех жаловаться. Парень — красавчик, при деньгах, любую мог бы иметь… — старуха, взмахнув простынёй, наклоняется подоткнуть края под матрас: сперва с одной стороны, потом, обойдя кровать, с другой. — Давай-ка, красотка, прихорашивайся, — а на меня и не глядит, будто сама с собой разговаривает. — Ты-то чьих будешь? Чем отец твой богат?

— Нету ничего у отца, — всхлипываю. — Всё отняли.

— Смотри, какая любовь… Выходит, не приданого твоего — тебя саму он заполучить желает. Да другие девчонки, небось, любые бумаги готовы подписать, лишь бы сейчас на твоём месте очутиться.

Я резко вскакиваю, бросаюсь к двери, вцепляюсь в ручку, с силой толкаю, потом, поняв тщетность усилий, опускаюсь перед старухой на колени.

— Отпусти, а? Ну пожалуйста! Ты ведь женщина, как и я, значит, можешь меня понять!

Она тем временем раскладывает по кровати подушки, совсем так же, как делала мать. Подбирает с пола ночную рубашку, расстилает на покрывале, задумчиво поглаживает вышивку.

— Я-то? Я, знаешь ли, всё прекрасно понимаю, это ты никак понять не хочешь. Я ведь сама такой же была. Или, думаешь, блондинкой родилась? — она, горько усмехнувшись, проводит рукой по волосам, потом принимается собирать полотенца, складывая их вчетверо. — И жених у меня был. Он меня любил, я его любила. Только он всё не верил, доказательств просил. Я тогда наивной была, думала, коли пробы снять не дам, бросит он меня, к другой уйдёт, к страстной.

«Разве может быть плохо, если чиста любовь?» — надрывается радио. Я, как ни стараюсь, не могу представить её молодой, с другим цветом волос: должно быть, слишком много воды с тех пор утекло.

— Ну, я уступила, один разок всего. И на следующий день он меня бросил, — признаётся она самым доверительным тоном. — Проверить хотел, куплюсь или нет: мол, я на лесть падкая, не устою. А я ведь просто угодить ему хотела, он мне даже не нравился, скорее наоборот. Вот и осталась, опороченная да одинокая, безотцовщиной же росла, откуда денег взять… Женщина — она только одним и ценна, а после гроша ломаного не стоит, — старуха достаёт из кармана юбки пачку сигарет, закуривает. — Это много лет спустя я поняла, что хотеть-то меня все хотят. Правда, на одну ночку только, — и, затянувшись, печально усмехается. А глаза вдруг делаются такими глубокими, что кажутся угольно-чёрными. — Но у тебя-то случай другой, — слышится наконец её вкрадчивый голос, — ты, красотка, не пропадёшь, уж будь уверена.

Я стою, вжавшись лопатками в дверь, словно надеюсь просочиться через неё, если хорошенько толкнусь.

— Взяв тебя силой, он просто обязан будет жениться, вину свою, значит, загладить. Не то прямая дорога ему за решётку.

— Но я так не хочу! — что есть мо́чи ору я, снова принимаясь молотить по двери кулаками.

— То есть как это — не хочешь? Женщина без мужа — как ножниц половинка: ни на что не годна, — кажется, будто я слышу голос матери.

Старуха берёт меня за руку, подводит к зеркалу. Я, совершенно обессилев, покорно, словно маленький ребёнок, бреду за ней. На столике у трюмо покоятся останки розы, которую я сжимала в руках. А по моему узкому смуглому лицу с высокими скулами и большим ртом, отражённому в трёх зеркалах, катятся слёзы.

— Не плачь, деточка, слезами дела не поправишь, — её лицо возникает в зеркале рядом с моим, и на мгновение мне кажется, будто я знаю, как она выглядела, когда была молодой. — Слезами дела не поправишь, — повторяет старуха, затушив сигарету в пепельнице. «Уйми дрожь сердца, что томится по мне», — звучат последние слова песни, и снова наступает тишина. — Этот, другой, тысяча других — разницы нет, — изрекает она. — Сперва больно, конечно, а потом… потом уже ничего не чувствуешь.

40.

Всю ночь я боролась со сном, опасаясь, как бы тот человек не застал меня беззащитной. Совсем как в детстве, ожидая прихода покойников. «Молчание и послушание», — говорила мать, а я лишь таращила глаза, вглядываясь в темноту.

Наконец, уже ближе к рассвету, — шум мотора, хлопанье дверец и голос:

— Женщина, как роза, принадлежит тому, кто сумеет её сорвать.

Он останавливается в дверях, и я, скорчившись посреди кровати, подтягиваю колени к груди, будто в раковину прячусь. Он делает шаг к трюмо, хватает за стебель цветок, почти лишившийся лепестков, лихо вскидывает вверх.

— Ты красива, как роза: свежая, благоухающая — помнишь? Даже ещё красивее: эта за день увянет, а ты так и останешься нераскрытым бутоном. Первой красавицей в городе, — запнувшись, добавляет он, и я вдруг вспоминаю слова, что сказала мне перед расставанием мать.

Красавица или нет, я не знаю, потому и предпочла бы родиться мальчишкой, как Козимино. Ему-то не станут рассказывать, каков он: мой брат и сам прекрасно это знает. Но женское тело — бремя.

— Я для тебя материны простыни велел постелить, — шепчет он, коснувшись ткани кончиками пальцев.

А я так и лежу, уткнувшись головой в плечи. Не двигаюсь, не говорю, не дышу. Как баббалучи.

— Это тебе, — он, усевшись на кровать, кладёт на подушку картонную коробку. — Давай, открывай. Ну же! — теперь в его голосе нетерпение, но я лежу не шелохнувшись, так что крышку ему приходится снять самому.

Вот и они, подарки покойников, думаю я.

— Чистый шёлк, в столице такое самые модные дамы носят. Тонкая работа. После наденешь, как выходить станем, вместо шали своей драной.

После. Для меня за этой дверью есть только до и после. Она — граница, которую я не хочу пересекать, потому что граница эта — внутри меня, она — тоже я.

Он дотягивается до моей ступни. Рука пробегает по подошве, вползает между пальцами, как давным-давно делала мать, вычищая песчинки. Я чувствую кожей тепло его губ, нежных, как хлебный мякиш.

— Ноги твои я целую, моя королева. Роза, роза свежая…

Губы медленно взбираются выше, к лодыжке, он тянет меня к себе. Я вцепляюсь в бортик кровати, внезапно обнаружив, насколько устала, обессилела.

— Разве могла подобная красавица достаться тому, кто её даже не видит? Едва я узнал, что ты помолвлена со слепцом, тут же решил тебя спасти, — его руки добираются до подола юбки, касаются моих колен. — Принцесса среди свинопасов, — бормочет он, снова бросаясь целовать лодыжки, икры. Потом, схватив меня за бёдра, тянет, рвёт что есть силы. Пальцы разжимаются сами собой, и я скольжу к нему, как баббалуча, лишённая раковины. Его лицо так близко, что я чувствую сладковатый запах жасмина.

— Если отпустишь, я никому ничего не скажу, — шепчу я. — Просто вернусь домой, тихо-тихо.

— Выйдя отсюда, ты будешь моей женой. К счастью для тебя… и для меня, — усмехается он.

Я лежу навзничь на кровати, по-прежнему закутанная в материну шаль, и не двигаюсь. Сквозь щель под крышей острой иглой проникает холодное рассветное солнце, освещая его потное лицо, расстёгнутую на груди белую рубашку, зачёсанные назад кудри, полуприкрытые глаза. Прижав мои руки к матрасу, он тянется ко мне, но едва в нос бьёт запах его кожи, я отворачиваюсь.

Если покойники застанут тебя неспящей, утащат за ноги прямо в могилу, говорила мать, и всё же я лежала под простыней, открыв глаза и навострив уши, чтобы услышать даже самый тихий звук. Говорила, мол, не боюсь покойников. Хочу их лица увидеть. И ничего плохого они мне не сделают.

Отпустив наконец запястья, он обеими руками обхватывает мою голову, разворачивая к себе. Я закрываю глаза и жду, не двигаясь, словно он по-прежнему меня держит. А он, склонившись ко мне, прижимается губами ко лбу, как делал отец, желая доброй ночи, потом целует глаза — сперва один, затем второй, касается уха, щеки. Тёплый мякиш спускается к правому уголку моего рта и там замирает. Подбородок упирается в ключицу, волосы щекочут скулу. Какое-то мгновение мы даже дышим в такт. Потом он что-то бормочет, но слишком тихо, что услышать.

— Я. Хочу. Домой, — шепчу я ему на ухо.

Он кривится, будто осой ужаленный, отшатывается, в бешенстве вскакивает на ноги и, схватив меня за уши, орёт:

— Да что за блажь тебе в голову взбрела? — потом, осёкшись, продолжает тем же мягким тоном, что и раньше, разве что голос дрожит от ярости: — Как ты не поймёшь? Тебе на роду написано со мной быть! Я это с тех самых пор знаю, как ты девчонкой кончик ножа, в рикотте с сахаром перепачканного, облизывала. А ты? Только и знаешь, что подзуживать! Я от этого твоего личика недотроги-оборванки совсем уже голову потерял! — он снова вскакивает и принимается вышагивать взад-вперёд по комнате. — То на коммунистическое собрание приходишь, то поболтать со мной на площади останавливаешься, то из моих рук апельсин берёшь, то танцуешь со мной на празднике, то шляешься одна по темноте… Видишь? Сама ведь хотела, чтобы я тебя заполучил! — он хватает розу, вертит её в руках. — Домой я тебя, понятно, не повезу, даже думать забудь, но только ради твоего же блага. Чем это обернётся, подумала? Хочешь кончить, как Анджолина, та старуха с пергидрольными волосами, которая мужчин видела больше, чем дней в календаре? И вообще, кем ты себя возомнила? Спасибо мне ещё сказать должна, — и повторяет, повысив голос: — Спасибо сказать должна!

А потом бросает в меня розу.

Я закрываю глаза, и шаги удаляются.

— Но мне терпения не занимать, — оборачивается он уже в дверях. — Ты меня ещё позовёшь. Какая-то пара дней — и умолять будешь. Спелое яблоко само с дерева падает.

Хлопает дверь, щёлкает задвижка, и в комнате снова воцаряется тишина.

41.

В последний раз Анджолина оставила мне кувшин с водой да пару ломтей чёрствого хлеба, и больше не возвращалась. Живот сводит от голода. Может, никто и не придёт. Как в детстве, когда мы играли в прятки. Пока Саро считал, я скорее бежала в мастерскую дона Вито и стояла там, не шелохнувшись, затаив дыхание — только сердце колотилось. Не знаю, чего я тогда боялась больше: что меня найдут — или что не найдут уже никогда.

Пытаюсь молиться. Святая Мария, матерь пречистая, матерь целомудренная, матерь непорочная… Ты, что не познала мужчины, не познала силы рук его, тепла губ его, непреклонности голоса… До сих пор я читала розарий только в гостиной синьоры Шибетты, под суровым взглядом матери, в хоре других голосов, одинаково легко сливавшихся в молитве и сплетне, остерегавших меня от опасностей, что таятся в большом внешнем мире. Но теперь я одна. Женский род, единственное число. Выходит, женщину надо запереть, чтобы этого добиться?

Встаю с постели. Как долго я здесь: день, два, неделю? Шёлковый платок валяется, позабытый, в углу. Наклоняюсь его поднять, касаюсь пальцами неправдоподобно гладкой ткани, повязываю на шею, гляжусь в зеркало. И в подобном виде я должна выйти из этого дома? В платке Патерно вместо материной шали? Со всей злости вцепляюсь в проклятую тряпку, надеясь разодрать её в лоскуты, но она не поддаётся, и я ничком падаю на кровать. Шепчу:

— Вернись, пожалуйста, — и вздрагиваю, услышав собственный голос после столь долгого молчания. Ковыляю к двери, собрав немногие оставшиеся силы, снова принимаюсь стучать. — Вернись, выпусти меня… Я так не могу… Я сама, сама во всём виновата… Я на всё готова, что хочешь для тебя сделаю, только открой… Я есть хочу, пить, мне страшно… Не бросай меня больше…

Каждый удар возвращается слабым, еле слышным отзвуком. Должно быть, кроме меня, в доме попросту никого нет. Все ушли. Даже он меня больше не хочет. Как в детстве, играя в прятки: иду искать, иду искать, а в итоге оставили меня здесь одну.

Я опускаюсь на колени перед дверью, прижимаюсь ухом к холодному дереву. Тишина мёртвая. Немного погодя, сначала вдалеке, потом всё ближе, слышится шум, хриплый голос — и снова ничего. Проходит час, может, два: времени для меня больше не существует.

В какой-то момент я, кажется, засыпаю, и во сне стискиваю в руках букетик флёрдоранжа. Церковь холодная и такая длинная, что с порога я едва могу различить в крохотном пятнышке в глубине, у алтаря, ожидающую меня тёмную фигуру. Отец предлагает мне руку, и мы начинаем путь.

«Ты чего в шляпе, па? Снимай скорее, это же дом Господа нашего», — шепчу я.

«Пожалуй, нет», — отмахивается он. Мы проходим мимо рассевшихся по скамьям гостей, которые оборачиваются, чтобы взглянуть на нас. Однако жених с каждым шагом словно бы отдаляется, и я по-прежнему не могу разобрать его черт.

«Кто это? — спрашиваю я отца. — Ты за кого меня выдаёшь?»

«Кому, как не тебе, это знать», — невозмутимо отвечает он.

«Так ведь к алтарю меня ведёшь ты! — не в силах понять, бормочу я сквозь слёзы. — Скажи, за кого я должна выйти?»

Но тут казавшийся бесконечным неф вдруг сокращается, и я оказываюсь лицом к лицу с человеком в тёмном костюме. Это Франко, такой же красивый и элегантный, как в тот день, когда я впервые его увидела, это его руки с длинными тонкими пальцами, теми самыми, что касались моего лица в тени за старым сараем. Правой, поднеся её к виску, он снимает очки, но небесно-голубые глаза теперь не блуждают потерянно в сумраке — напротив, зрачки расширяются, фокусируясь на моём лице.

«Франко! — вскрикиваю я. — Ты что же, можешь меня видеть?»

«Вы все считали меня слепцом, — отвечает он укоризненным тоном. — Но я знаю, что ты натворила, знаю, что звала другого, умоляя войти в эту комнату!»

Его слова достигают самых дальних скамей, и я не знаю, что на них ответить. Гости начинают перешёптываться, даже моя мать, сидящая в первом ряду, неодобрительно качает головой.

«Все видели тебя насквозь, Олива, — добавляет Франко. — Все, кроме меня».

В этот момент дон Иньяцио с грохотом захлопывает требник, и по церкви разносится гулкое эхо.

42.

Войдя в комнату, он находит меня скорчившейся в углу: костяшки пальцев разбиты о дверь, ногти обломаны. Молча, не глядя в мою сторону, даже не улыбнувшись, подхватывает меня на руки и проносит пару шагов до постели, будто мы молодожёны. Глаза слипаются, усталость растекается от живота по ногам, рукам, достигает ступней, ладоней, кончиков волос. Каждая мельчайшая частичка меня тонет в мягкой податливости матраса. Я не двигаюсь, просто жду, как в тот день перед первым причастием, когда мать с Фортунатой водили меня прокалывать уши. «Не хочу», — сказала я тогда, и меня повели силой.

Навалившись всем телом, он роется во мне так усердно, будто намеревается устроить нору. Я прикрываю веки, задерживаю дыхание и беззвучно повторяю то, что говорила мать, удерживая мою голову в ожидании иглы: ты даже ничего не почувствуешь. Но и тогда, и теперь это вовсе не так. Давняя боль мешается с болью нынешней: тепло его ног, раздвигающих мои, и онемевшее ото льда правое ухо, резкий запах спирта и пота, пробка под мочкой и подушка, которую он подсовывает мне под поясницу, чтобы сильнее выгнуть спину, руки, сжимающие меня так же крепко, как руки матери, Неллинина игла, проткнувшая плоть… Но на сей раз я не могу закричать, дёрнуться, убежать: я себе не хозяйка — а может, никогда ею и не была. Правила обращения с телом таковы: не размахивать руками, не открывать рта, когда смеёшься, не торчать у окна. Я вызубрила их с раннего детства и всегда им следовала, но тела своего так и не узнала, оно для меня чужое. Вот он — он прекрасно понимает, что и как надо делать, поэтому и исследует меня, сантиметр за сантиметром, чтобы получить наивысшее удовольствие. А я — я своё тело теряю. Навсегда. Молчание и послушание, говорю я себе, молчание и послушание. Секундная боль — и всё пройдёт. Но игла проникает глубже, она таранит, кромсает всё на своём пути. Боль, бесконечно долгая, острая, разрывает меня в клочья, и я, не понимая, как с ней справиться, как не превратиться в груду битых черепков, из последних сил вцепляюсь в него, потому что он жив, а я умираю. По коже бёдер тонкой струйкой стекает на белые простыни кровь, потом чувства, одно за другим, гаснут, и дальше я ничего не помню.

Когда я снова открываю глаза, всё кончено. Патерно тяжело дышит, его лицо взмокло от пота, кудри взлохмачены. Он чуть приподнимается на локтях, но на меня не глядит, просто поворачивается на бок, прижимается ко мне, словно удовлетворённый муж, и через пару минут погружается в сон. Это тело, которое недавно ещё было ужасом, тяжестью, яростью мышц, силой превосходящих мои, плотью, всаженной в мою плоть, теперь безмолвно и безразлично. Оно нисколько не изменилось, даже новых царапин нет. Патерно спит спокойно, не боясь меня, не боясь того, что я, воспользовавшись этим беспамятством, могу причинить ему вред. Ноги чуть раздвинуты, грудь, вздымающаяся и опускающаяся с влажными хрипами, покрыта редкой тёмной порослью, ступни маленькие, почти женские, причём второй палец длиннее большого, руки мускулистые, ногти обкусанные, на левой ключице родинка размером с фасолину.

Он безмятежно развалился рядом со мной в постели, гордый своими правами на меня, ведь отныне я принадлежу ему, как сам он до конца своих дней будет принадлежать мне, хочу я того или нет.

Спокойный ритм дыхания вдруг прерывается. Патерно просыпается, встаёт и, не бросив на меня даже взгляда, некоторое время ищет по комнате брюки, потом быстро одевается. «Всё случилось, как должно было», — говорит он полушёпотом, будто сам себе, и наконец выходит, на сей раз оставив дверь открытой.

Я лежу, глядя в потолок, теряясь в арабесках его трещин, лежу без движения, словно из тела через рану вытекла сама жизнь. Живота осмеливаюсь коснуться нескоро, да и то кончиками пальцев, хотя больше не ощущаю их своими: меня по-прежнему трогают чужие руки. Ощупываю каждый клочок кожи, забираюсь в каждый уголок, надеясь найти то, что изменилось, найти и залечить, как тот шрам на мочке. Но между до и после разницы нет, всё кажется таким же, как раньше: трещина внутри. Я — разбитый кувшин.

Острая боль, прежде незаметная, становится тем временем сильнее. Из желудка поднимается горячая волна, мгновенно оборачивающаяся тошнотой. Я едва успеваю сесть, прежде чем извергнуть на пол едкую жидкость, освобождая тем самым тело. Но тяжесть внутри остаётся.

В детстве, когда я болела, одного присутствия матери было достаточно, чтобы унять любую боль. Но здесь её нет, и излечиться я не могу. Поспи, повторяла она, поспи, и всё пройдёт. Но сон — лекарство невинных, ко мне он не приходит. Тогда я встаю, иду в уборную, набираю таз воды и, взяв кусок грубого мыла, принимаюсь скрести кожу: один, два, три, десять раз. Рвотная вонь уходит, но его запах успел впитаться в плоть и теперь останется со мной навсегда.

Школьные подружки говорили, потом пятно остаётся. Какое ещё пятно, спрашиваю, а они только руками всплеснули — и давай хохотать. Я поспешно застилаю кровать покрывалом, чтобы скрыть следы пребывания своего поруганного тела.

Выхожу в коридор, щурюсь от режущего глаза света, хотя небо затянуто серыми тучами, а где-то совсем рядом, заставляя меня вздрогнуть, слышатся раскаты грома. И тотчас же, будто отцовские куры, вдруг обнаружившие клетку открытой, опять возвращаюсь в комнату — ждать, пока кто-нибудь придёт. Подхожу к трюмо, беру в руки розу, и последние лепестки алыми каплями опадают на пол с окончательно раскрывшегося венчика.

43.

В котором часу он вернулся, я не знаю: пролежала всё это время в оцепенении на кровати, совсем как отец после приступа, не имея ни сил, ни желания шевелиться. Но стоит ему залезть под простыню в надежде снова взять меня, как вдалеке слышится какой-то шум. Патерно приоткрывает ставни и, выглянув в окно, сперва бросает мне:

— Поднимайся! — потом силком выволакивает из постели, крича: — Пора убираться отсюда!

Не по своей воле я пришла в этот дом, не по своей воле его покидаю. Едва материну шаль успеваю накинуть. Выскочив через заднюю дверь, в темноту, мы бросаемся наутёк. Он тащит меня за руку по каким-то кустам, где я на каждом шагу спотыкаюсь в своих сандалиях-«стукалках», потом вдруг резко останавливается, озирается по сторонам — ни дать ни взять бандит с большой дороги, — закидывает меня на плечо и снова срывается с места.

— Стой! Стрелять буду! — доносятся до нас голоса карабинеров. В свете факелов видны их силуэты: один высокий, широкоплечий, другой совсем тщедушный.

— Погоди, не так быстро, — умоляю я: колючие кусты ранят мне руки.

— Заткнись! — в бешенстве рычит он.

Здоровяк, наставив пистолет, ещё раз выкрикивает:

— Стоять!

Следом гремит выстрел.

Я стискиваю ладонями уши, погружая себя в тишину. Тёмные силуэты карабинеров движутся к нам. Жму сильнее и словно бы глохну: на миг мне даже кажется, что я уже никогда ничего не услышу. Но в этот момент раздаётся второй выстрел, на сей раз гораздо ближе. Патерно замирает, и только тогда я разжимаю руки, снова позволяя миру звучать.

— Хватит, — кричу, — от них не скрыться!

Высокий карабинер, опустив оружие, подходит ближе. Волосы у него светлые — должно быть, нездешний, может, и законов наших не знает. Кто меня разбил, тот и купил. Так мать учила.

Моё тело выскальзывает из хватки Патерно, он срывается с места и вскоре исчезает за деревьями. Оставшись одна, я падаю на колени, кутаюсь в шаль и, зажмурившись, жду, пока до меня доберутся карабинеры. А когда снова открываю глаза, за их спинами маячит другая фигура: человек без шляпы, едва передвигающий ноги.

Отец подходит ко мне, садится рядом, прямо на сырую от росы землю, снимает пиджак, накидывает мне на плечи. Потом помогает встать, берет за руку и сжимает, едва-едва.

Часть третья

44.

Когда мне было девять, я подхватила скарлатину и три недели просидела запертой в комнате. Мать говорила, мол, Козимино у нас мальчик хилый, и даже еду с лекарствами мне носила в марлевой повязке, закрывающей нос и рот. Время казалось сложенным из кубиков, которые иногда обрушивались, порождая едва заметные лавины. О жизни снаружи я могла только догадываться: днём в окно заглядывало и снова уходило солнце, ночью отцовский огород освещала луна. Синьорина Розария велела принести мне книг, и вскоре на полу у кровати выросла целая башня из тех, что я потихоньку дочитывала. Через три недели я встала совершенно здоровой: стопка книг к тому времени поднялась выше комода. Из отражения в оконном стекле на меня смотрела незнакомка: бесплотное тело, торчащие кости, ввалившиеся, обведённые двумя тёмными кругами и оттого ещё более чёрные глаза. Впервые выйдя на улицу, я едва передвигала ноги, зато голова моя была полна разных историй, как ночи — лунного света.

Но сейчас в комнате темно: даже луна отвернулась, скрыв из виду отцовские посадки. Я забиваюсь в свой угол, будто снова заболела, а едва заслышав шаги или голоса, то и дело бурными водоворотами вскипающие за дверью, срываюсь с кровати и наощупь, словно обратившись во Франко, прокладываю себе путь в полной темноте. Поднимаю ставни, но не вижу ни единого лучика, даже самого слабого. В новолуние, объясняла нам синьорина Розария, луна прячет лицо, потому что в этот момент соединяется с солнцем, а солнце, как любой ревнивец, хочет, чтобы она была только с ним одним. Вот и я сейчас, совсем как луна: мрачная и отстранённая.

Замираю перед полкой с книгами, провожу пальцем по корешкам, тому, другому, но ни одно из этих названий мне больше ни о чём не говорит. Учителя, все они, только и делали, что лгали: таблица умножения — чушь, прошедшее время — враньё, действительный, страдательный и возвратный залоги, акуты и грависы, косвенное дополнение, мартовские иды, пифагоровы штаны, «я очутился в сумрачном лесу»: всё — ложь, и мне приходится брести вслепую, совершенно одной. Вскоре даже сама темнота становится невыносимой, давящей, как будто мне завязали глаза. Нашарив выключатель, я снова подхожу к полкам, хватаю книгу, открываю, но, сколько ни силюсь, не могу понять, что в ней написано: выстроившиеся рядами, друг над другом, строчки чёрными гусеницами ползут по листу, предложения более не связаны друг с другом, а из слов, как из дырявой кастрюли, мигом вытекает весь смысл. Культура нас спасёт? Неправда Ваша, синьорина: я ведь училась, и училась прилежно, лучше многих других, но разве мне это помогло? Снова погрузив мир во тьму, я в бешенстве сметаю на пол всё, что попадает под руку: ручки и тетради со стола, книги и безделушки с полок. А после топчу некогда столь дорогие мне вещи.

Книги валяются у моих ног грудой мёртвых тел с переломанными конечностями. Картонные обложки оторвались от корешков и страниц, обнажая ложь, которую те не устают пересказывать: Маленькие женщины так и не выросли, Дороти никогда не бывала в Стране Оз, Поллианна утратила секрет счастья, Алиса не нашла уменьшительной микстуры, а Лючию Монделлу, как и меня, не спас обет Пресвятой Деве.

Я падаю на колени, потом вытягиваюсь на этом бумажном ложе во весь рост, но спать не хочу, как, впрочем, и есть. Моё тело ни на что больше не годно: ни для свадьбы, ни розарий почитать в обществе приличных женщин. Даже вышивать — и то нехорошо: кому нужно приданое, запятнанное позором?

И всё же мне не лежится. Присев на корточки возле кровати, я снимаю отошедшую доску, лезу обеими руками в свой тайник и достаю скрытые внутри тайны: тетрадки с рисунками углём и сангиной, зеркальце, тюбик с остатками помады и фотографию, сделанную Лилианой. Швыряю всё это в кучу на выброс, задерживаюсь только на своём портрете. Долго смотрю на него, обвожу указательным пальцем черты лица, заглядываю в глаза, ещё не знающие стыда. А после рву пополам, и ещё пополам, и ещё, и ещё, пока глянцевая бумага не обращается в мелкое крошево. Потом сгребаю всё это, собираю в горсть и, распахнув окно, рассеиваю по отцовскому огороду.

45.

Всякий раз, когда в комнату входит мать, в её глазах плещется мрак. И всякий раз она открывает рот, но не издаёт ни звука: будто снова надела маску, чтобы не заразиться. Взгляни на меня, мама, хочется мне сказать, я всё тот же кувшин: те же руки, бёдра, губы. Чем я заслужила участь вдребезги разбитой? Я исполняла каждое предписанное тобой правило: не глазела на мужчин, не выпячивала грудь, не красила губы, нигде, кроме как в церкви, не замедляла шага, чтобы легче было догнать, не бегала тайком в кино. Я готова была выйти за любого, кого вы с отцом выбрали бы мне в мужья. Я ни разу не ослушалась, всегда со всем соглашалась. Я — твоя дочь: незнакомка, так на тебя похожая, хотя, может, тебе и не нравлюсь.

Стоит зашелестеть листве, она бросается к окну посмотреть, кто там идёт, ждёт, считает дни. Но никто не приходит — ни в первый день, ни во второй, третий или четвёртый. Крашеная блондинка по имени Анджолина сказала, дело так или иначе должно кончиться браком, и теперь я тоже жду — жду шагов тюремщика, который явится меня освободить. Не знаю, правда, что лучше: иметь хоть что-нибудь — или не иметь ничего.

Целыми днями я теперь старательно избавляю комнату от всего лишнего, потом тряпкой, смоченной в уксусе, протираю пол, мебель, дверные и оконные ручки. Что ж, чистоту соблюла, пора переходить к стопке книг на полу.

— Я же велела их отдать! Одна пыль да грязь от них! — кричу я матери через закрытую дверь, но время уже позднее, все спят, и только мне сон — враг. Ничего не остаётся, кроме как улечься в постель и полистать немного «Энн из Зелёных крыш»: «Утром ещё не знаешь, что произойдёт за день, и у тебя есть простор для воображения»[19]. А вот у меня никакого простора для воображения больше нет. Захлопнув книгу, я сую её под подушку, и всепобеждающая усталость разливается наконец по моему телу, усыпляя мысли.

В комнату, где меня держали пленницей, входит Анджолина. Она поднимает ставни, заливая дощатый пол потоками лунного света, потом тушит сигарету, накидывает мне на плечи шаль и хрипло, совсем как мать, смеётся.

«Ты что здесь делаешь? — спрашивает. — Ступай домой!»

«Не могу», — отвечаю я, кивая на дверь.

«Так ведь она открыта! И всегда открыта была. Ты сама решила остаться, никто тебя не заставлял. А могла просто ручку повернуть».

Я вскакиваю, отталкиваю её, и Анджолина, не переставая мерзко хохотать, мешком валится на пол. Вылетев на улицу, бегу, как была: босиком, волосы растрёпаны, по шее течёт пот, юбка путается в ногах, руки беспорядочно молотят воздух. Несусь, что есть духу, пока не обнаруживаю себя на дороге в город, и останавливаюсь только на площади, очутившись перед кондитерской. А потом вдруг вижу в витрине своё отражение: тощая лохматая девчонка с глазами-маслинами, жадно пожирающая глазами сладости.

46.

Просыпаюсь я от внезапного голода, какого не чувствовала со дня похищения. Не вставая с постели, провожу рукой по животу: торчащие, заострившиеся, как два шила, тазовые кости, кажется, готовы вот-вот пропороть кожу. Из глубины желудка поднимается изжога, кружится голова: моё тело, оказывается, ещё живо и заявляет, будто оно голодно. Как же я сейчас завидую спящим! Бросаюсь на кухню. В окна смотрит тьма: луна пока так и не вышла. Тихо-тихо, чтобы не щёлкнул замок, не скрипнула половица, я проникаю в кладовку, распахиваю дверцы серванта и навесных шкафчиков, хватая всё, что нахожу. Набиваю рот остатками пасты, к которой в обед даже не притронулась, надкусываю оставленные на ужин яйца вкрутую, раздираю нёбо вчерашним хлебом. Выкладываю на язык кусочек сыра и тут же вгрызаюсь в подвявшее яблоко. Еда, скользнув в горло, комом встаёт в пищеводе. Скручиваю крышку с банки каперсов, сую пальцы внутрь: крупинки соли царапают кожу; достаю оливки, катаю в руке: они маленькие, но твёрдые — совсем как я. Чтобы снова почувствовать тело, его нужно наполнить. На верхней полке замечаю вазочку с апельсиновым вареньем к воскресному завтраку. Забравшись на стул, лезу в неё, а когда липкий сироп начинает течь на руки, задираю ночную рубашку и размазываю его до самой паховой складки. Потом облизываю пальцы и снова начинаю глотать, до тошноты. Но тут стул качается, опрокидывается и падает на пол.

Немедленно слышатся шаги. В кухне появляется мать, в её глазах жалость и боль.

— Олива… — она оседает на пол, не замечая, что объедки пачкают ночную рубашку, и тихо, будто сама себе, повторяет: — Оли…

Потом на четвереньках подползает ближе, поднимает руку, и я закрываю глаза: жду пощёчины. Но вместо этого её руки вдруг начинают лихорадочно гладить меня к лицу, спускаются вниз по шее, плечам, обнимают за талию и держат, крепко-крепко.

Так мы и лежим на полу, обнявшись и прижавшись друг к другу щеками, липкими от апельсинового варенья.

А когда поднимаемся, в доме по-прежнему тихо. Мать отводит меня в ванную, наполняет таз для белья, в котором, когда мы с Козимино были маленькими, оставляла нас поиграть и отмокнуть. Пробует локтем, не горячо ли, стягивает с меня перепачканную едой ночную рубашку, а я стою перед ней голая и совсем не чувствую стыда. Она усаживает меня таз, хорошенько потерев в руках кусок мыла, намыливает всё моё тело, потом споласкивает, вынимает затычку, и мы заворожённо наблюдаем, как вода жемчужной спиралью уносится в слив. Протянув руку, чтобы помочь подняться, мать берёт с табурета чистое полотенце, вытирает мои мокрые волосы, промокает капельки воды с каждого сантиметра кожи, а добравшись до ступней, тщательно проводит махровой тканью между пальцами.

— Ну вот, — бормочет она, застёгивая мне пуговицы кофточке, — теперь ты чистенькая.

47.

Незадолго до обеда в дверь стучат. Мать, переглянувшись с отцом, идёт открывать. Я слышу, как Неллина желает нам доброго дня, после чего взрослые запираются в кухне поговорить и голоса стихают, доносится только скрип отодвигаемых стульев. За моей спиной выходит из коридора Козимино: после нашего дня рождения он перестал бриться, и вид у него совершенно разбойничий. Чтобы хоть что-то услышать, мы с ним одновременно прижимаемся к деревянному косяку, оказавшись вдруг так же близко, как давным-давно, в материнской утробе. Мои волосы трепещут от его дыхания, и я узнаю этот запах, нисколько не поменявшийся с тех пор, как мы были детьми и я приглядывала за ним, если случалось остаться одним. Теперь, когда мы выросли, он нависает у меня над головой, а я прижимаюсь спиной к его груди, но он не отступает, и я потихоньку начинаю опираться на него всем телом.

— Значит, завтра? — интересуется мать.

— До обеда, — подтверждает Неллина. — В кондитерской.

— Пожалуй, нет, — отцовский голос звучит куда тише. — Я этого не хочу.

— Хочешь, не хочешь, а выбора нет: воду варить — вода и будет!

— Неужели нам собственными руками придётся её этому проходимцу отдать? — пытается возразить он.

— Долго ты ещё в облаках витать собираешься? Может, пора на грешную землю спуститься? — вопит мать, и деревянная столешница стонет под ударом кулака. — Мир как стоял, так и стоит…

— Договориться вам нужно, Сальво, — поддакивает экономка. — Вот и дон Иньяцио говорит…

— А напомни-ка мне, Неллина, — перебивает отец, — сколько у дона Иньяцио дочек?

Неллина не отвечает, зато мать обрушивается на него громче прежнего:

— На мою беду, видать, на позорище ты на белый свет родился!

— Помолчи, Амалия, — невозмутимо отвечает он. — Я ведь это к тому, что не знаешь сам — так и в спор не лезь.

— А с тобой спорить — только время тратить: что ночку потеряешь, что дочку! Мы ведь, кроме Неллины, ни от кого за все эти годы помощи не дождались, и ты за её добро такими словами платишь?

— Пойми, Сальво, — снова звучит голос Неллины, — будь какой другой способ… да только всё, что можно было сделать, уже сделано. Мать Франко после случившегося своё согласие отозвала, и кто, скажи, станет её винить? Но теперь, ради блага твоей семьи, и твоего блага тоже… Ты ведь не станешь добиваться справедливости в одиночку, особенно после того, что с тобой в прошлом году стряслось? Или, может, хочешь опять пластом лечь?

Козимино вздрагивает: должно быть, ему тоже вспоминается вечер, когда отец, как мы думали, пошёл угостить обидчика парой выстрелов из лупары, но приступ едва не отправил его в мир иной.

— Справедливости? — едва слышно переспрашивает отец. — Справедливость — это дело другое.

С этого момента никто больше не кричит, так что до нашего уха доносятся только отдельные слова: свадьба, платье, дом… Мы с Козимино отходим от двери, и брат, схватив меня за руку, заглядывает мне в глаза.

— Давай я сам к нему схожу, объясню, как мир устроен, — говорит он взрослым, мужским баском, прорезавшимся у него всего пару месяцев назад.

— Нет, Козимино, — отвечаю я, мотая головой из стороны в сторону. — Ни ты, ни папа. Это моё дело, женское.

Спать мы ложимся, так ничего и не узнав. И только проснувшись, когда ночь ещё глубока, я, кажется, вижу в дверном проёме силуэт матери: она стоит, прислонясь к косяку, и глядит на меня. Но веки тотчас же наливаются тяжестью, и смутный образ исчезает.

48.

На улице темно, но отец уже в кухне, на нём резиновые сапоги и шляпа.

— Ты где её нашёл? — спрашиваю.

— Купил новую.

— Лучше бы дочь новую купил.

Отец, присев на край табурета, стягивает шляпу и принимается крутить её в руках, оглядывая со всех сторон.

— На сегодня встреча назначена, — говорит он лениво, словно о безделице какой. — Хотят нас задобрить, миром дело решить.

Права была Анджолина: раз он меня взял, то жениться должен. Не то быть мне старой девой. Или крашеной блондинкой, вроде неё самой.

Я гляжу на отца: не похоже, чтобы он был в гневе.

— Каким ещё миром? — спрашиваю. А сама в халат кутаюсь.

— Это тебе лучше знать.

— А ты, значит, хочешь меня этому отдать?

Его руки дрожат, новая шляпа падает на пол. Я подхожу ближе, поднимаю, кладу ему на колени. Отец сидит сгорбившись, понурив голову, будто мешок на плечи взвалил.

— Я, Оли, лупары-то и в руках не держал. Это ж пачкаться, а я люблю, когда у меня руки чистые. Кровь за кровь — цепочка без конца тянуться будет.

Говорит отец редко, всё больше загадками. Зато и правил, как мать, не устанавливает.

— Знаешь, я ведь шестнадцати лет осиротел: дед твой как-то поутру вышел на лодке в море и не вернулся, а бабушка сердцем слаба была: году не прошло, Богу душу отдала, — продолжает он. — Мы с меньшим братишкой одни выросли. Нитто совсем ещё юным семью завёл, самую красивую девушку в городе в жёны взял. Да только через пару месяцев нашептали ему: невеста, мол, чести не соблюла. Раз сболтнули, другой, кровь закипела, повздорили, он ей лицо и попортил. А она в родительский дом вернулась и на следующий день брата прислала. Нож на нож, и вот Нитто в луже собственной крови лежит. Отца у нас не было, пришлось вопрос чести в свои руки брать, вот я и пошёл искать, кто братишку убил.

На какой-то миг отец снова, как в детстве, кажется греческим богом, который идёт, расцелованный солнцем, мне навстречу через поля.

— Только по дороге перехватил меня друг детства, Пиппо Витале, что в карабинеры подался. И оружие отобрал, и самого запер на две ночи, проспаться на холодке. А как выпускать пришёл, сунул мне опять двустволку в руки и говорит: «Это твоя. Нужна ещё?» — «Пожалуй, нет», — отвечаю. Я ведь шёл её брата убить, потом их отец убил бы меня, и так далее, и так далее, и никогда бы это не кончилось. В общем, если я нынче и могу надеть на голову шляпу, то лишь благодаря Пиппо Витале, поскольку, находясь в паре метров под землёй, это непросто, — заключает он и чуть раздвигает губы, изображая улыбку.

Я, отвернувшись к окну, гляжу на пока ещё безлюдную улицу. Значит, решим всё миром, я выйду за него замуж, со мной опять начнут здороваться на улице. Но что же мне делать потом? Как ни в чём ни бывало срисовывать в тетрадки портреты кинозвёзд? И облака снова станут принимать форму морленей? И я смогу радостно обрывать лепестки у ромашек?

— А где теперь твой друг карабинер?

— На посту, как всегда.

Он просто обязан будет на тебе жениться, сказала Анджолина, не то прямая дорога ему за решётку.

— Может, пойдём пособираем баббалучей, пока не рассвело? — предлагает отец.

— Мама не велит. Говорит, я уже не ребёнок.

— Для меня ты всегда будешь ребёнком.

Я наскоро собираюсь, он надевает шляпу, и с первым лучом солнца мы уже выходим из дому.

49.

С поля мы возвращаемся с полными вёдрами. Козимино успел сбрить бороду, оставив, как теперь принято у парней, только усики. Мама, увидев, что мы идём, разводит под кастрюлей огонь. Волосы у неё накручены на лоскутки, чтобы получились кудряшки.

— Как насчёт скромного завтрака? — спрашивает она. Мы садимся за стол. Отец первым делом отламывает корочку и, отделив мякиш, макает её в плошку с молоком, замешанным с кофе, а сверху ещё сахаром посыпает. Я повторяю за ним и, поднеся ложку ко рту, чувствую, как на зубах хрустят сладкие крупинки. Мы едим молча, затем расходимся по комнатам, чтобы переодеться в выходное. Наши ритмичные движения будто подчиняются некой тайной гармонии: всё получается само собой.

Я обнаруживаю, что жёлтая юбка и блузка в цветочек уже разложены на кровати, друг над другом, словно образуя невидимую девушку, мой призрак. Прикидываю к талии юбку, оглядываю себя, потом, понурив голову, открываю шкаф и вешаю её обратно: это для праздника — так ведь мама говорила. На железной вешалке по-прежнему сиротливо висит чёрный школьный халатик. Провожу рукой по грубой ткани и вдруг вспоминаю, как синьор Шало своим ровным, бесстрастным голосом диктовал нам стихотворение: «Покорной, кроткой будь: // и лишь тогда // тебя соседи уважать начнут». Решено: захлопнув створки шкафа, я остаюсь в рабочей одежде. Не хочу казаться красивее, чем есть, не хочу больше следовать ничьим советам, не желаю никому подчиняться. Какой ценой далось мне это послушание? Лучше бы вместо таблицы умножения и неправильных глаголов научили отвечать «нет», ведь «да» женщины и так заучивают с самого рождения.

Когда я снова спускаюсь в кухню, мама, бросив на меня короткий взгляд, только головой качает.

— Туфли, — бурчит она. Я скидываю сандалии и надеваю те, на небольшом каблуке. Отец с Козимино уже в выходных костюмах. Если не считать этих усиков, они выглядят близнецами, а то и вовсе на денёк одним и тем же человеком стали. Мы слоняемся по дому, будто чужие, перекидываясь лишь редкими учтивыми фразами. И всё же мне кажется, что более сплочённой наша семья ещё не была.

— Ну, пошли? — говорит отец.

Мы выходим из дома, идём по грунтовке. Ночные облака растаяли, и жгучее солнце обрушивается на шею, словно удар топора. Отцовские кудри торчат в стороны чёрной смоляной короной, жёсткий воротник рубашки промок от льющего ручьём пота. У перекрёстка, где меня в тот день поджидал автомобиль, я беру Козимино под руку, и мы сворачиваем на шоссе. К площади поднимаемся, и вовсе держась все вместе за руки: мы с братом посередине, отец с мамой по сторонам — ни дать ни взять марионетки, пляшущие на ниточках под любопытными взглядами зевак. Кто-то глядит с балкона, кто-то отпускает вслед шуточки. Выглянувший из церкви дон Иньяцио, завидев нас, чуть склоняет голову.

Из чуть приоткрытой ставни на втором этаже одного из роскошных зданий возникает рука, за ней лицо и, наконец, тело до самой талии. Два запавших глаза глядят мне вслед из тёмного квадрата окна. Потом Фортуната, махнув рукой, снова скрывается за ставнями. И мне суждено кончить так же, поглощённой четырьмя стенами. Но правила послушания таковы: шагать вперёд, всем своим видом изображая покорность, и не забывать кивать.

Я и шагаю, поглядывая по сторонам, как вдруг земля уходит у меня из-под ног, колени подгибаются, и я падаю на мостовую. Только это не внезапная слабость — это туфли: сломался каблук. Пока я, ухватившись за отцовскую руку, пытаюсь подняться, мама отряхивает моё платье. Подбираю обломившийся каблук и хромаю дальше, одна нога короче другой, той же походкой, что и Саро. Я даже задираю голову, но причудливых облаков в небе не видно. Мы минуем участок карабинеров, оставив его слева. Туфля без каблука ужасно неудобная, другая по-прежнему жмёт. Кондитерская в глубине площади, ещё немного — и меня доставят, сдадут с рук на руки, но ковылять всё труднее. А он уже стоит у окна, ждёт — белый костюм, веточка жасмина за ухом: я сразу вспоминаю сладковатый запах, запертую на ключ комнату, неубранную постель, пергидрольные, провонявшие дымом волосы Анджолины… Либо он на тебе женится, либо ждёт его долгая дорога в компании карабинеров, смеялась старуха. Он делает шаг вперёд, вскидывает руку, приглаживает волосы: наконец-то дело сделано. Я оборачиваюсь к отцу, но ответа по лицу прочесть не могу и, совсем выбившись из сил, останавливаюсь.

— Всё, дальше не могу, — и сбрасываю туфли. От стопы по всему телу прокатывается волна облегчения. Я ловлю взгляд Патерно, потом разворачиваюсь и как была, босиком, шагаю в обратную сторону.

50.

— Старшина Витале занят, придётся немного обождать, — предупреждает молодой карабинер с усиками, как у моего брата.

В коридоре темно, пахнет сыростью. Козимино остался на площади приглядывать за кондитерской, мы же втроём сидим на деревянной лавке. Мама то и дело оборачивается к отцу или ко мне, спрашивает, что происходит, но мы молчим. В воскресном платье, завитая, она куда больше похожа на наречённую невесту, чем я, словно постаревшая на целый век. Вот только что ковыляла ему навстречу, а в следующий момент у всех на глазах вхожу в участок. Солнце ли виновато, тепловой удар или, может, сломанный каблук — не знаю, но больше я бы даже шагу по этой дороге не ступила. Потому и не пошла дальше.

Отец встаёт, вполголоса говорит пару фраз капралу и удаляется куда-то в конец коридора.

— Ты как, Оли, готова идти? Отдохнула? — шепчет мать, поглядывая на мои босые ноги. За упрёком в её голосе слышится нежность, будто она считает, что я капризничаю, как маленькая.

Помню, однажды она повела нас, меня и Фортунату, к заутрене. Вытащила из постели и, натягивая толстый свитер, всё бормотала: «В честь святой Риты, которая тебя от скарлатины спасла». А Козимино досыпать оставила — он же у нас хилый. Из дома вышли затемно, мы с Фортунатой крепко держались за руки, чтобы ветром не унесло. «Есть хочу», — заныла я, надеясь оттянуть момент ухода. «По дороге дам вам пирога», — пообещала она. И стоило мне только начать упрямиться, давала ещё кусочек, чтобы я шла дальше. «Умница, — говорила. — Хорошая моя девочка». И так до самой церкви.

Чопорно примостившись на самом краю лавки, мама касается моей руки. Я инстинктивно сжимаю кулак.

— А дальше, Оли? Дальше-то что делать будешь? Ты об этом подумала?

Ещё кусочек пирога, и ещё, до самой церкви, ну же, будь умницей, — и я шла вперёд. По проходу гулял сквозняк, от старух-богомолок несло нафталином, клонило в сон, но я слушалась матери, и наградой мне была её любовь.

— Что дальше? — шепчу я ей на ухо. — Останусь разбитым кувшином, мам. Лекарства-то ведь нет.

Потом разжимаю пальцы и показываю ей шрамы, оставшиеся на ладони с того дня, как меня похитили. Она проводит по ним пальцем и опускает глаза, чтобы не видеть.

— Можете войти, — улыбается нам тот, с усиками. Отец уже с ним рядом, рукой машет. Идём за молодым карабинером по коридору, поднимаемся по лестнице на второй этаж, он стучит в дверь.

— Войдите, — отвечает чей-то голос.

Старшина Витале привстаёт из-за стола, чуть склоняет голову — вот и всё приветствие. Мы с мамой садимся, отец остаётся стоять у меня за спиной.

— Итак, насколько я знаю, некий излишне дерзкий юноша позволил себе проявить к вам неуважение, — и старшина снова утыкается носом в набитую документами папку: даёт нам понять, что моё дело далеко не так важно, как это его досье.

— Пиппо, — начинает отец, положив руку мне на плечо, но тут же поправляется: — Старшина Витале, речь идёт о похищении…

— Похищении с целью женитьбы. Кроме того, как мне сообщили, этот господин выразил готовность… скажем так, загладить свою вину.

Я нащупываю шрамы на ладони и качаю головой. Отцовская рука сжимает плечо всё сильнее, мы оба молчим.

— Синьорина совершеннолетняя? — спрашивает Витале, продолжая изучать лежащие перед ним бумаги.

— Несколько дней назад шестнадцать исполнилось, — вступает мать, но стоит ей вспомнить тот вечер, как слова встают поперёк горла.

— Что ж, тогда поговорим в присутствии родителей, — объявляет старшина, с шумом захлопнув папку, и простодушно, будто речь идёт о размолвке влюблённых, интересуется: — Значит, замуж за него ты больше не хочешь?

— Послушайте, старшина, — кашлянув, перебивает отец, — моя дочь Олива не имела ни малейшего намерения выходить за этого человека. Не было ни соглашения между семьями, ни даже должного предложения с его стороны. Он просто целыми днями торчал у нас под окнами, а обнаружив ответную холодность, решил применить силу, причинив ущерб сперва моему имуществу, а затем и дочери.

— И что ты теперь думаешь делать, Сальво? — Витале снимает очки, утирает пот со лба, и я будто вижу в нём того молодого парня, что, по рассказам, запросто мог отобрать у отца двустволку и засадить в кутузку.

— Пожалуй… — начинает отец, вертя шляпу в руках, но запинается на полуслове.

Витале, поднявшись, принимается медленно расхаживать по комнате. В очередной раз пройдя мимо стола, он берёт пачку сигарет.

— Моя дочь пришла сюда за справедливостью, — снова начинает отец. Он так и не присел: стоит, как вкопанный, у меня за спиной.

Старшина достаёт из кармана зажигалку, подбрасывает одной рукой.

— Скользкое, знаешь ли, слово — справедливость, — говорит он, затянувшись. Пламя дрожит, хотя вентилятор едва разгоняет спёртый воздух. — Бывает справедливость по закону, бывает по-человечески, и они вовсе не равнозначны. Это твой родной город, Сальво, твоя семья, твоя дочь, тебе о ней и заботиться. Выйдя отсюда, это она, проходя по улице, услышит шепоток за спиной…

— Я вам не бесстыдница какая! — я, по-прежнему сжимая в кулаке сломанный каблук, подаюсь вперёд, и отцовская рука соскальзывает с плеча. Старшина, нахмурив брови, снова затягивается. Кажется, я кричу эти слова ему прямо в лицо, а он будто и не слышит.

— Девушка ещё так молода… Может, она просто запуталась в своих желаниях? — продолжает Витале, даже не взглянув на меня. — В таком возрасте она сама не знает, чего хочет: одного, другого… И кому, как не отцу, направить её на путь истинный? У тебя красивая дочь, Сальво, неужели ты хочешь до конца жизни обречь её на несчастья?

— Уже обрёк, — коротко отвечает отец.

Сигарета постепенно становится столбиком пепла, покачивающимся на цилиндрике фильтра. Витале кладёт её на край стола и, присев на корточки, с интересом наблюдает, словно заключил сам с собой пари, которое непременно хочет выиграть.

— От семейства Патерно запросто не отмахнёшься, связи у них солидные. Как разбили, так и склеят. Миром дело решайте, о чём тут спорить?

— Но ведь закон… — начинаю я, уперши́сь обеими руками в столешницу. Столбик пепла осыпается на край тумбочки.

— Закон? Законы писаны для тех, у кого деньги есть, — перебивает старшина и, собрав пепел в ладонь, выбрасывает в урну. — Хотите написать заявление? Прекрасно, давайте тогда позовём капрала, и пусть запишет: Сальво и Амалия Денаро подают гражданский иск против Джузеппе Патерно, обвиняя его в изнасиловании с целью удовлетворения похоти.

Мать корчится на стуле, будто её пнули в бок.

— Будет суд, — продолжает Витале, — потребуется адвокат, вам придётся доказывать вину подсудимого не только на словах, но и на деле, уликами, — он садится напротив нас и впервые поднимает на меня глаза. — Синьорина должна будет подтвердить, что утратила имевшуюся ранее телесную целостность и что не давала, как в этих местах заведено, согласия на фуитину. Её когда-нибудь заставали за разговором с Патерно? Может, она танцевала с ним на площади, у всех на виду? Принимала подарки? Слушала серенады? Когда её похитили, она шла домой одна или с кем-то ещё? Утром это было или в сумерках?

Я закрываю глаза, внутри всё клокочет от ярости. Суд, как я понимаю, будет не над ним, а надо мной.

Витале морщит нос, раздражённо прищуривается, словно ему на лицо села муха, и подводит черту:

— Была бы она моей дочерью, Сальво, знаешь, что бы я сделал? Ровным счётом ничего.

Сломанный каблук, выскользнув у меня из руки, падает на пол.

— Обида пройдёт, дело устроится, — с нажимом произносит Витале, потом берёт с конторки пухлый том в синем кожаном переплёте и, пролистав, кладёт перед отцом. — Уголовный кодекс, статья 544, — чтобы прочесть, ему приходится перегнуться через стол. — «В случае совершения преступления, предусмотренного частью первой и статьёй 530 данного Кодекса, брак, заключённый совершившим преступление с потерпевшей стороной, полностью погашает вину; вышеуказанное верно также и в отношении соучастников преступления; в случае вынесения обвинительного приговора его исполнение и уголовное преследование перечисленных лиц прекращаются».

— И что это всё значит? Ты по-простому скажи, Пиппо! — не выдерживает отец.

— Значит это вот что: после заключения брака вина преступника по закону считается погашенной, а честь девушки — восстановленной, — и Витале захлопывает книгу куда резче, чем это кажется необходимым.

— И это, значит, справедливость? — спрашивает отец, как если бы ему в самом деле было любопытно. Мать сжимает его запястье: за нашу семью всегда говорила она, и сидеть молча ей неуютно.

— Это закон, — сухо отвечает Витале.

— Закон, спасающий подлецов и до конца жизни обрекающий добродетельных девушек на несчастья? Что ж, если это так, придётся его поменять.

— Прямо с утречка и поменяем, а, Сальво? Ты ведь ради этого пораньше встал? — старшина позволяет себе улыбку, но тотчас же снова хмурится и стучит пальцем по книге. — Хочешь суда над Патерно — придётся всё устроить согласно Уголовному кодексу.

Отец, поглядывая на синюю обложку, чешет затылок, словно столкнулся с чем-то, недоступным его пониманию.

— И, кстати, законы эти, если приглядишься, — продолжает Витале, прикурив очередную сигарету, — как раз для того и придуманы, чтобы честных девушек защитить, брак им обеспечить. Чтобы привязать к ним тех, кто только попользоваться хочет, а после бросить с пустыми руками. С другой стороны, ты ведь лучше меня знаешь, как это бывает: молодёжь, что самодурам-родителям подчиняться не желает, именно по фуитине и женится.

Мать, отвернувшись к окну, хватается за горло: должно быть, вспоминает, как её тошнило, пока они с отцом плыли через пролив.

— Ещё случается, что ни у той, ни у другой семьи попросту денег на церемонию и застолье нет, вот они и устраивают фиктивное похищение. Но что, если жених, получив желаемое, передумает? Что будет тогда с… как ты там сказал?.. с добродетельной девушкой? Останется одна, обесчещенная, без мужской заботы, без малейшей возможности жизнь свою устроить? А закон как раз и обязывает мужчину брать ответственность на себя, хранить, значит, верность взятым обязательствам.

— Но Пиппо, я же объяснил: не было здесь никакого сговора! — возражает отец.

Витале пару минут молчит. Слышно только тяжёлое материно дыхание, будто она запыхалась от быстрого бега.

— Я тебе верю, Сальво. Больше скажу: я совершенно убеждён, что так всё и было. Но у меня тоже есть дочь, пускай и несколькими годами младше, и я скажу тебе то, что сказал бы ей. Это слова отца семейства и друга, а не человека в погонах: между нами, сам знаешь, иначе не бывало. Я просто пытаюсь представить себя на твоём месте. Можно? — отец, вздохнув, скребёт подбородок. Витале затягивается. — Допустим, даже с разорённым огородом и птичником ты всё-таки сможешь наскрести на адвоката. Снесёшь пересуды: мы ведь оба знаем, что честь — главным образом желание не опозориться перед соседями. Запрёшь дочь в доме до самого дня суда, а это может занять и целый год. После чего вы явитесь в суд, и девушке придётся прилюдно, во всех подробностях, рассказывать, что именно произошло. Адвокат противной стороны намекнёт судье, чтобы на самом деле она дала согласие и даже встречалась с обвиняемым наедине: мол, поймите, это был акт не насилия, а величайшей любви. И знаешь, чем история закончится? Тем, что лодку присудят тому, кто в ней сидит, — старшина, скривившись, яростно тушит сигарету в пепельнице, так и не сумев на сей раз добиться аккуратного столбика пепла: слишком много размахивал руками. Потом поднимается, идёт к двери, но, вдруг остановившись на полпути, оборачивается ко мне: — Твой отец, будучи всего на пару лет старше, чем ты сейчас, едва не совершил самую большую ошибку в жизни. Я ему тогда вот что сказал: не спеши, Сальво, дай воде отстояться. И тебе я хочу дать ровно такой же совет: ступай домой, остынь. У вас ведь, молодых, в голове столько всякого: любовь, волнение, романтика… Но знаешь ли ты, что такое брак? Это контракт, взаимная выгода. Он тебя содержит, ты хранишь ему верность, ведёшь домашнее хозяйство и окружаешь заботой его самого и его детей. В остальном после свадебных конфетти у каждого из вас своя жизнь. Повезёт, если хотя бы за обедом и ужином видеться будете. Жена — это женщина, которая смогла занять своё место в обществе и в итоге получила чуть больше свободы, чем раньше. Вот если Всевышний сподобит до срока остаться вдовой, тогда, глядишь, она и сможет собой распоряжаться, как ей заблагорассудится. Только разве создана женщина жить в одиночестве, без мужских объятий? Мясо огонь любит — это не я, это природа говорит. Законы могут приниматься и отменяться, а природу не изменишь!

Когда мы выходим из участка, солнце обрушивает на нас удар ещё тяжелее прежнего. Козимино давно исчез, и мы втроём больше не держимся за руки: каждый идёт сам по себе, наедине со своими мыслями. Всё потому, что я родилась девочкой, думаю я. Двадцать лет назад старшина Витале посоветовал отцу нарушить традицию и вместо того, чтобы пристрелить убийцу брата, подать на него в суд. Мне же он велел вернуться домой и выйти за человека, который меня оскорбил.

Отец снова погружается в молчание. Мать бредёт, опустив голову, я слышу только, как она без конца бормочет: мир как стоял, так и стоит. И она права.

51.

Голову всё-таки напекло, и сумрачный дом становится для меня просто оазисом свежести. Я сразу ложусь в постель, а мама, усевшись в соседнее кресло, принимается замачивать тряпки для компрессов мне на лоб, пока всё растущий жар не погружает меня в сладкое забытьё.

В дверь стучат.

— Не открывай никому, Сальво! Ишь, комедия им тут! — вопит мать. Я слышу, как она кружит по комнате, словно волчица у норы с детёнышами, как, прогоняя полуденный зной, хлопает оконными створками. — Священник, карабинер, сваха… все своё гнут, — и, уже отцу: — Прав ты, что попусту рта не раскрываешь!

Может быть, это лихорадочный бред, но такие слова я слышу от неё впервые.

— Столько усилий, чтобы вырастить дочерей в чистоте, и что в итоге? Одна заперта в четырёх стенах каким-то проходимцем, другой воспользовался негодяй, наполовину преступник! — сняв двумя руками тряпичный компресс, она полощет его в стоящем возле кровати тазике, отжимает и снова прикладывает ко лбу. — Мы всё потеряли: землю, птичник, достоинство! Так что же нам осталось?

Я чувствую, как телом овладевает слабость. Голос матери доносится теперь издалека, словно сквозь сон.

— Много лет назад, приехав в этот город, я была здесь чужой. Чего только не делала, лишь бы приняли, да без толку: всё равно что собакам ноги выпрямлять. Прочь! Бежать отсюда надо и никогда больше не возвращаться!

Рядом со мной на край кровати садится отец. Но веки онемели, мне едва удаётся их приоткрыть.

— Амалия, — говорит он, поглаживая мать по щеке. — Бежать — это для тех, кто творит зло, а не для тех, кто от него страдает.

— Но ты же сам слышал, что сказал старшина…

— Пиппо Витале сказал лишь то, что мы и так знаем! Да, Олива ещё молода, но раз мы отдали дочь учиться, должны и её голос услышать.

Вот только голоса у меня нет, а глаза щиплет, я даже слов не различаю! Слышу шаги по комнате — и больше ничего, совсем как в детстве, когда мы с Козимино ещё спали в одной большой кровати и я перед сном представляла себя на сцене во время праздника святого покровителя, непременно с привязанными сзади белыми крылышками. «Пой, Оли, пой», — кричит мне мать из толпы. Я, раздувая ноздри, делаю глубокий вдох, отчаянно стискиваю грудь, пропихивая дыхание через горло, но изо рта не вылетает ни звука. Все взгляды прикованы ко мне. Девчонки-хористки довольно ухмыляются: места солистки я явно не заслужила. Снова начинается музыка, я отсчитываю такты вступления, что есть силы выжимаю из себя воздух — и ничего. А они стоят прямо передо мной: отец, Козимино, даже Фортуната, очаровательная, грудь вперёд, светлые волосы зачёсаны наверх, как у Мины, когда она играет кончиками пальцев на губе в песне «Le Mille Bolle Blu»[20]. И мать кричит: «Пой, Олива!»

Но я не могу выдавить из себя даже сипения. Синьора Шибетта с дочерьми не в такт хлопают в ладоши, Саро смотрит разочарованно: я думал, ты лучшая, а ты — просто избалованная девчонка, говорит он и идёт прочь. Потом на сцену поднимается женщина в платье с глубоким вырезом и волной ниспадающих на плечи волос. Это ведь синьорина Розария, учительница, думаю я поначалу, но стоит ей обернуться, оказывается, что это Лилиана. Улыбнувшись мне, она подходит к микрофону. Площадь замолкает, и теперь слышен только её голос, и этот голос зовёт меня.

52.

«Олива, Олива, Оли!»

— Ты как себя чувствуешь, Оли? — коснувшись губами моего лба, Лилиана устраивается в кресле возле кровати, где раньше сидела мать. — Ну, хотя бы жар спал: ты ведь тепловой удар схватила, — откинувшись на спинку, она закидывает ногу на ногу, и платье открывает её колени.

— А ты у нас теперь врач? — ворчу я, не сводя глаз с её коленной чашечки, точёной и ослепительно-белой.

Она, улыбнувшись в ответ, откидывает назад то и дело спадающие на лицо волосы. Я приподнимаюсь на локтях, сажусь, Лилиана протягивает мне стакан воды с тумбочки. Когда она поднимает руку, в пройме рукава мелькает незагорелая кожа на груди, и у меня вырывается:

— Как ты только так ходишь? Поостереглась бы!

— А чего мне бояться? — снова улыбается она.

— Я вон с ног до головы застёгнутая шла, ещё и в мамину шаль куталась, и всё равно случилось то, что случилось. А ты будто сама неприятностей ищешь!

Лилиана, задумчиво оглядев платье, принимается ковырять ногтем розовый цветочек на подоле, словно это пятно, которое нужно немедленно оттереть.

— Так значит, если меня кто на улице обидит, я сама и виновата?

Я будто слышу в её словах голос отца, те вопросы, которые он так хочет, но боится мне задать, и потому отвечаю, хотя ещё слишком слаба и вообще не желаю об этом говорить:

— Если просто обидят, считай, повезло. От моей-то жизни и всего, что в ней было, одни клочки остались. А я ведь ничего дурного не сделала…

— Выходит, это со мной должно было случиться, а не с тобой? Я, по-твоему, что дурное сделала? — бросив ковырять цветок на платье, Лилиана удивлённо рассматривает ноготь, словно ожидала, что тот спрячется под кожу.

— Вы с отцом мастера вкладывать в уста других людей слова, о которых те даже не задумываются, — мне не хочется доставлять ей удовольствие видеть мои слёзы, и я сдерживаюсь, пока щеки не краснеют настолько, что кажется, будто снова вернулся жар, а после могу выдавить только: — Я этого точно не заслужила…

— Нет, Олива, ты не права…

Всхлип, самым наглым образом вырвавшийся у меня из груди, переходит в протяжный стон.

— Ты не права, — повторяет она, утирая мне лицо носовым платком, который мать оставила на тумбочке. — Никто этого не заслуживает: ни порядочные, ни бесстыдницы, ни богобоязненные, ни коммунистки. Вина на тех, кто совершает зло, а не на тех, кто от него страдает.

— Тебе не понять! — сквозь слёзы бормочу я. — Мужчины — самцы, им чувства не ведомы! Синьорина Розария ошибалась: они вовсе не такие, как мы! Для них любовь — всего лишь болезненное содрогание плоти, которое ищет способа вырваться наружу. И женщина должна этому сопротивляться, не то станет сообщницей!

— А ты сама-то минуту назад мне что говорила? Платье, мол, короткое, вырез вели́к… — Лилиана снова оглядывает себя, словно хочет проверить, так ли это, и качает головой. — Видишь? Мы сами начинаем: слишком коротко, слишком длинно, слишком узко, слишком возбуждающе… Повторяем те же слова, что и мужчины, хотя могли бы попытаться что-нибудь изменить! То, что с тобой случилось, с любовью не имеет ничего общего; любовь не навязывают, ею отвечают на…

Но я, не дав закончить фразы, бросаю ей в лицо очередной упрёк:

— Ты вот и в школу ходишь, и учительницей в следующем году станешь, кучу самых разных вещей знаешь… А в этом, к твоему же счастью, ничегошеньки не понимаешь!

Из-за всего, что я наговорила про платье и волосы, мне стыдно даже взглянуть ей в лицо: приходится отвернуться к стене. Лилиана гладит меня по руке.

— А ты молодец, что пошла в участок, — немного помолчав, заявляет она. — Своей болью другим помогаешь: сколько вокруг несчастных браков, сколько домашнего насилия, сколько несчастий! — таким же тоном синьорина Розария хвалила меня, когда я первой заканчивала синтаксический разбор.

— Вот и нет! Нога разболелась, я потому и посидела немного, — хмыкаю я, указывая на туфлю с отломанным каблуком, так и валяющуюся в углу, в куче вещей, которые давно пора выбросить. — И старшина Витале, представь себе, нас с распростёртыми объятьями не встретил: только что не выгнал. Говорит, нужны деньги на адвоката, а потом суд, интимный досмотр, вопросы какие-то унизительные… Причём оправдываться должна я: он-то в своём праве, и закон на его стороне, а если я за него не выйду, мне же хуже!

— Это ему хуже, он ведь в тюрьму сядет! — возражает она, вскидывая вверх руку, за которую так крепко меня держит, будто я соревнования выиграла.

— В какую ещё тюрьму? У кого деньги, тот невинен как младенец. Знаешь, какие у его отца связи? — я, с трудом высвободившись из её хватки, прикрываю рукой глаза. — И старшина прав: мне тогда лестно было, я себя первой красавицей на всём белом свете чувствовала. Тщеславие — порождение…

— Значит, он на тебя смотрел, и ты чувствовала себя красавицей? А сейчас?

— Мерзко.

— И почему же?

— Всё, хватит, — я зажимаю уши. — Хватит! Не хотела я того, что он сделал!

— Так в том-то и дело, Олива: ты этого не хотела! Одно дело — глядеть, и совсем другое — брать кого-то силой. Ты ведь девушка, а не курица в загоне! Помнишь тот вечер, когда я принесла фотографии? Ты ещё кур прочь гнала, кричала им: «Кыш, кыш», — а они только молча пятились, чтобы в клетку вернуться! Хочешь их примеру последовать?

— Нет больше тех фотографий, и девчонки той нет, поймёшь ты наконец? — кричу я ей в лицо, вспомнив свой разорённый тайник. — Может, я и курица, но ты… ты ослицу переупрямишь!

— Кто, я? Я? — Лилиана, надувшись, скрещивает на груди руки, потом, уперши́сь в подлокотники, встаёт с кресла. Если она выйдет из комнаты, я останусь совсем одна.

— И-а! — реву я, скорчив рожу. Лилиана растерянно замирает. — Иа-иа! — повторяю я, встав посреди кровати на четвереньки. Она в замешательстве снова опускается в кресло. — Иа-иа-иа! — взревев ещё раз, я ковыляю к ней, по-ослиному мотая головой, и вижу в её взгляде неуверенность. Потом она резко отшатывается, будто я могу укусить. Тогда — иа-иа-иа-иа! — я вскакиваю с кровати и, натянув простыню на голову, принимаюсь скакать по комнате.

Лилиана, ухмыльнувшись, тоже вскакивает на ноги, хватает другую простыню, стаскивает с матраса и накидывает себе на плечи.

— Если я ослица, то ты трусливая овца: бе-е-е-е-е-е-е!

— А ты… А ты только и умеешь, что как лягушка квакать: ква-ква, ква-ква, ква-ква!

— Мууууу, — хохоча, гонится за мной Лилиана.

— Кулдык-кулдык, — отвечаю я, нахлобучив ей на голову подушку.

Мы носимся друг за другом по комнате, перебирая голоса всех зверей мира. Потом Лилиана вдруг вскидывает вверх кулак и провозглашает:

— Свобода, свобода: рано или поздно её добьётся каждое животное!

И мы, размахивая руками и скандируя этот лозунг, начинаем маршировать по комнате, пока, утомившись, не прыгаем с разбега на кровать и не валимся на голый матрас.

Слышны торопливые шаги, дверь распахивается, и мать обнаруживает нас запутавшимися в простынях.

— Это что же здесь происходит? Неужто зоосад открыли? — она всплёскивает руками, смотрит на меня и, довольно кивнув, понижает голос: — Выглядишь получше, Оли. А теперь давай-ка успокаивайся, там кое-кто хочет с тобой словечком перемолвиться.

53.

В нашей кухне Кало кажется ещё тщедушнее, чем на собрании в сарае для рыболовных сетей: будто у него разом все кости усохли. Меланхолично стянув очки, он протирает их платком, который достаёт из кармана брюк. Через стол на него глядят мои родители, но Козимино с ними нет.

— Рад видеть тебя в добром здравии, — говорит Кало своим тоненьким голоском. — Лилиана каждый день к тебе заходила узнать, не спал ли жар.

— Простите, что заставила беспокоиться, — отвечаю я, косясь на подругу, поддёргивающую повыше края выреза.

— Ты должна знать, что не одинока. Нас, Олива, может, и немного, но, если нужно, мы приходим друг другу на помощь.

Я сразу вспоминаю взгляды, провожавшие нас, когда мы шли через залитую солнцем площадь, и прикусываю нижнюю губу.

— Я как раз говорил твоим родителям, что, будучи в последний раз в Неаполе на партийном съезде, имел счастье познакомиться с товарищем, которая курирует женские вопросы…

— Для этого у Оливы мама есть, — грубо перебивает мать.

— О, разумеется, в этом и сомнений быть не может, — мягко отвечает он. — Я лишь прошу вас оказать мне любезность пару минут меня послушать, а потом сможете высказать все свои самые отчаянные соображения.

Она заламывает руки и, отвернувшись, глядит в окно на заросший огород.

— Итак, прежде чем нанести вам визит, я взял на себя смелость связаться с этой женщиной, товарищем Маддаленой Крискуоло, так её зовут, и объяснить ей суть вашего дела. Она, в свою очередь, заверила меня, что поможет вам найти адвоката, специализирующегося в нужной области.

— Послушай, Антонино, — вмешивается отец. — Спасибо, что проявил заинтересованность, но, сам видишь, сию минуту денег у нас на это нет.

— Об этом не беспокойся, Сальво, — отвечает Кало и, убедившись наконец, что линзы чистые, столь же меланхолично водружает очки на нос. — Платить ничего не придётся.

— Так значит, этот синьор чего другого от нас захочет, — подозрительно замечает мать. — Иначе зачем бы ему утруждаться, стараясь забесплатно?

— Да потому что он за правду стоит.

— На голой правде далеко не уедешь, — вздыхая, возражает мать.

Только Кало и глазом не ведёт: совсем как на собраниях, когда, почёсывая редкую поросль на подбородке, молча выслушивал мнение каждого.

— Девушек, у которых хватает смелости заявить о пережитом насилии, крайне мало, и знаете, что тому виной? Страх, стыд, невежество! Многие считают, что нужно любой ценой избежать скандала, и вместо того, чтобы осудить насильника, обрекают собственную дочь до самой смерти терпеть брак со собственным мучителем. Другие и вовсе подстерегут похитителя, понаделают ему при помощи ружья дырок в голове, после чего их ненадолго отправят за решётку, а затем снова выпустят на свободу, поскольку мотивом преступления, видите ли, была попранная честь их дочери! Эти законы — порождение прежнего образа мыслей, они годились для наших бабушек и дедушек, но никак не для наших дочерей. Правду говорят: от одного ореха в мешке шуму не будет, но если орехов много… Иначе ситуацию не изменить.

— Синьор Кало! — перебивает мать, окончательно потеряв терпение. — Давайте начистоту: я и шума-то никакого устраивать не хочу, не то что собственную дочь отправлять сражаться за всяких там других прочих. Да и потом, старшина Витале яснее ясного нам объяснил, что закон…

— Как, скажи мне, Амалия, нынче семьи живут? Детишек, будто хлеб, заделывают: вода, дрожжи да мука. Когда слепятся, тогда слепятся. А если кто не может себе детей позволить, тогда что? Аборт придётся женщине делать. Но Церковь говорит, мол, это грех, закон говорит — преступление, вот она и бежит тайком к повитухе, и сколько уж раз бывало, что домой больше не возвращается — помирает от инфекции или кровотечения. Ну, а если у мужа с женой отношения не ладятся? Только и остаётся, что под одной крышей жить, в скорби смертной, в обмане и увёртках. Я сам немало прекрасных отцов знаю, кто по две-три семьи содержит. Вот и с убийствами из соображений чести, и с браком «в качестве компенсации» всё точно так же: Уголовный кодекс не против, но как по-твоему, справедлив такой закон?

— И нам, значит, эти несправедливые законы исправлять? Так, Кало? — переспрашивает мать. — След бы политиков занять, да у них, как говорится, головы любятся, а хвосты лаются. К нам с их горних высей ещё никогда ничего хорошего не долетало. Или, может, я, невежественная женщина, чего не знаю?

— Но свою-то дочь вы знаете! — Лилиана подходит ближе, садится рядом со мной на лавку. — Времена уже не те, что раньше, и мы, молодёжь, не такие, как вы: мы не хотим мириться с тем, что, как нам говорят, испокон веков заведено. В одиночку никому из нас даже своей жизни не исправить, зато вместе мы можем изменить целый мир!

Мать не отвечает, только глядит на неё, как на девчонку несмышлёную: буквы в книжке читает, а слов не понимает. Кажется, все на миг замирают, не зная, что ещё сказать, но тут повисшее молчание нарушает отцовский голос:

— Важные слова говоришь, Антонино. С другой стороны, ты ведь и в политике не первый день, и дочь твоя учительницей будет, а я едва имя своё написать умею. Но одно могу сказать твёрдо: если моей дочке помощь нужна, я отступать не стану, — он выкладывает раскрытые ладони на стол и смотрит на мать.

Та вздыхает, прикрывает глаза и кладёт сверху свои, за ней Лилиана и Кало. Вылитые рыцари круглого стола, как сказала бы профессор Терлицци.

— Решать тебе, Олива, — говорит отец. — Говори, не бойся: хочешь выйти за Пино Патерно, чтобы он возместил ущерб, который тебе причинил?

Я достаю руки из-под стола, разжимаю кулаки и медленно кладу ладони сверху. Слова поднимаются откуда-то из желудка, словно тошнота, мучившая меня с тех пор, как всё случилось, но изо рта они вылетают громко и чётко:

— Нет, не хочу.

И, произнеся их, я вдруг понимаю, что это если в чём и уверена, то в этом.

54.

Козимино возвращается, когда уже стемнело и мы давно поужинали. Вид у него всклокоченный, под глазом фингал. С тех пор, как мы расстались на площади возле участка, он целых пять дней не появлялся дома, даже спать не приходил. Мать, увидев его в окно, хватается за сердце, потом бросается к плите. Она даже ничего не говорит — просто хочет, чтобы сыночек поел: уселся за стол, набил полный рот того, что она для него приготовила и что будет готовить, пока её место на кухне не займёт женщина, которую мой брат назовёт женой.

— Я не голоден, мам, — отмахивается он и сразу проходит в комнату. Отсутствие аппетита, разбитая физиономия, ночи, проведённые неизвестно где, — тем, кто плывёт против течения, за всё приходится расплачиваться.

А я ещё битый час ворочаюсь в постели, не в силах уснуть.

«Расскажешь мне сказку на ночь?» — спрашивал Козимино, когда нам было лет по девять.

«Какую ещё сказку? Спи, поздно уже», — отвечала я, набивая себе цену.

«Ну, про Джуфу!» — не отставал он.

«Да я ни одной не помню», — врала я.

«Про Джуфу и бурдюк!»

«Так я же вчера её рассказывала».

«Тогда про Джуфу и украденный горшок!»

«А эту — позавчера, — я замолкала, и только потом, когда он уже готов был сдаться, спохватывалась: — О, вспомнила новую, как раз сегодня утром у синьорины Розарии в книжке прочитала», — и рассказывала до тех пор, пока его сбивчивое дыхание не становилось спокойным, размеренным.

В коридоре слышно шлёпанье босых ног.

— Спишь? — спрашивает он из-за двери.

— Ни в одном глазу, заходи, — отвечаю я, накидывая халат.

Козимино так и не переоделся. Ложись рядышком, хочется мне сказать, вот сюда, расскажу тебе чудесную сказку про Джуфу и разбойников. Но я молчу, и брат остаётся стоять, привалившись к косяку.

— Я эти дни у Саро пересидел, — говорит он, не дожидаясь моего вопроса. — Нардина тебе привет передаёт. Говорит, заходила бы повидаться.

— И ей привет, если увидишь.

Сколько же лет прошло с тех пор, как он, боясь темноты, просил меня рассказывать на ночь сказки?

— Нардина говорит, так и надо, — слова текут у него изо рта длинными тягучими нитями, как оливковое масло из пресса: видно, что каждый слог стоит моему брату огромных усилий, словно Козимино и в самом деле их из себя выдавливает. — Говорит, и думать не стоит, что там люди болтают, своим путём идти надо. Мол, ты же не виновата, что с тобой беда приключилась.

Усики, белый костюм, зализанный косой пробор: каждая деталь кричит о том, что он взрослый мужчина, но слова, выжимаемые с таким усилием, снова превращают его в ребёнка. Выходит, мужчиной тоже быть непросто, не только женщиной.

— Ладно, я поняла. Ступай, спокойной ночи.

Но он не уходит: должно быть, как и в девять лет, по-прежнему боится темноты. Стоит себе, где стоял, привалившись к косяку.

— Саро тоже говорит: мол, ты права, что замуж не идёшь.

Саро говорит, Нардина говорит — это всё хорошо, а сам-то ты как считаешь, хочется мне спросить, но я молчу: может, потому что вовсе и не хочу сейчас слышать его мнение, а что там думают другие, меня в самом деле больше не волнует.

— Саро говорит, под венец силком не затащишь, — Козимино делает шаг вперёд, будто собираясь присесть на край кровати, но тут же, замерев, отшатывается. — И ещё сказал, что женщины — те же облака: следи, говорит, какую они форму примут, а под свой трафарет подгонять даже не думай.

Мне сразу вспоминаются двурогие морлени, и уголки губ непроизвольно ползут вверх.

— Ну а ты ему что ответил?

— Я-то? — на его щеках проступают два красных пятна. — Я его спросил… женится ли он на такой… — Козимино осекается и, опустив глаза, пытается загладить неловкость: — На той, кого вот так… ну, оскорбили…

Женщина — это кувшин. Так мать говорит.

Брат наконец поднимает голову, ловит мой взгляд:

— И знаешь, что он мне ответил?

Я качаю головой, потому что и правда не знаю.

— «Я бы и секунды не промедлил, сразу к её ногам припал», вот что.

55.

Выходного платья к воскресной мессе я не надеваю, обхожусь будничным: праздновать мне больше нечего. Когда подходит время причастия, дон Иньяцио смущённо косится на меня, и я, чтобы ему не было неловко, даже не пытаюсь встать со скамьи. А матери шепчу:

— Ты иди, иди…

Она, оглянувшись на других женщин, делает было пару шагов к алтарю, но тут же возвращается, и мы остаёмся сидеть вдвоём.

У выхода вьются мои одноклассницы, кто-то из них всё время следит за мной через плечо. Потом от стайки отделяется Тиндара и, подойдя ко мне, целует в щеку:

— В будущую среду у меня день рождения, помнишь?

— Что ж, в таком случае поздравляю.

— Я только самых близких подруг пригласила, хочу пару миндальных кексов приготовить и оранжад. Ты не против?

— Прости, у меня дела, — коротко отвечаю я: только скабрёзностей в чужом доме мне и не хватало.

Тиндара кажется расстроенной.

— Это свадебные хлопоты тебя так выматывает? — с сочувствующим видом щебечет она. — До моей ещё месяц, а я ног под собой не чую… Не знаю даже, как в таком виде мужу покажусь, — и хихикает, прикрывая рот рукой.

Я цепенею. Какая свадьба, какой муж? Что она несёт?

— Ты этих кумушек не слушай, наплевать и забыть, — Тиндара, подхватив меня под руку, кивает на шушукающихся подружек. — Это же просто зависть: мы уже в невестах ходим, а их не берёт никто. Только ведь и знают, что языком молоть, скажи? То всё про мою помолвку судачили, мол, без любви, а как наскучило, на новые сплетни кинулись. Будто кошки на требуху, право слово! Ты ещё и кость им на радость бросила. Но теперь-то мы с тобой можем друг другу на ушко шепнуть: какие же вы наивные, дурёхи! Я ведь им всегда говорила, что не зря ты его распаляешь: хотел, видите ли, бегом бежать, а теперь улиткой плестись приходится. Может, раскошелится и на что поболе, чем в контракте записано, благо, денег куры не клюют: чай, не одной кондитерской семейка владеет, в самой столице дела ведёт!

Я отдёргиваю руку. Значит, они, все до единой, уверены, что я отказываюсь решать дело миром только ради того, чтобы цену себе набить, ставки поднять? Предпочитают видеть меня товаром, а не позорищем? Выходит, лучше быть алчной стервой, чем обесчещенной, да ещё и замуж не выскочившей?

— Ты чего это? — удивляется Тиндара. — Я же на твоей стороне: если мне с тобой не дружить, то с кем тогда?

— В общем, поздравляю. С днём рождения и всем прочим, — бросаю я и спешу догнать мать, уже идущую в сторону шоссе. Едва Тиндара возвращается к подружкам, они снова начинают щебетать, так что я ухожу, не попрощавшись. Их кругу я больше не принадлежу. И вообще никому не принадлежу.

56.

Дверь нам открывает Лилиана.

— Проходите, она уже здесь, — моя подруга встречает нас так радушно, будто на чашечку кофе пригласила. Отец, сняв шляпу, переступает порог, я вхожу следом. В гостиной за столом сидит Кало, рядом с ним женщина с короткими тёмно-каштановыми волосами. Стоит мне появиться в комнате, она встаёт навстречу, и я обнаруживаю, что на ней брюки, как у мужчин.

— Ну, вот наконец и ты, — незнакомка раскидывает руки, словно сто лет меня не видела и ужасно соскучилась, обнимает за плечи, притягивает к себе. Почувствовав, как холодеют ноги, я задерживаю дыхание: с некоторых пор мне совсем не нравится, когда меня зажимают. Мышцы деревенеют, но женщина сразу понимает это и ослабляет хватку, потом чуть отступает назад и, оглядев меня с ног до головы, треплет по щеке. — Антонино рассказывал о тебе с таким участием, что, кажется, я давным-давно с тобой знакома, — говорит она, как будто просит прощения, и улыбается, обнажив крупные белые зубы. — А вот ты, наверное, ничего обо мне не знаешь. Меня зовут Маддалена Крискуоло, я состою в Союзе итальянских женщин.

Ну и что я говорила синьорине Розарии? Женщины в единственном числе просто не существует, они так или иначе всегда должны держаться вместе!

— Вы адвокат? — спрашиваю я испуганно.

— Я? Нет, — Маддалена снова улыбается и косится на Кало: должно быть, считала меня умнее. — Я боец.

Я смущаюсь:

— И что это значит? Вы в армии служите?

— Боец — это тот, кто активно участвует в улучшении жизни каждого человека, — объясняет она мне, как ребёнку. — А впереди у нас ещё много битв, — и, обернувшись к моему отцу, который задумчиво водит пальцем по столешнице, добавляет: — За закон о разводе, об абортах, против насилия над женщинами…

При словах «развод» и «аборт» отец, нахмурившись, скрещивает руки на груди.

— Насколько я понимаю, мы должны были поговорить с адвокатом, — вставляю я.

— Сабелла вот-вот подъедет, — заверяет нас Маддалена. Отец, нервно мотнув головой, принимается постукивать по столу костяшками пальцев. — Мне просто хотелось иметь в запасе несколько минут, чтобы познакомиться и перекинуться с тобой, Олива, парой слов, как женщина с женщиной.

Что она хочет знать? О чём нам вообще говорить? Я вдруг чувствую невероятную усталость: устали ноги, спина, плечи, даже мысли. Под тяжестью услышанного с тех пор, как всё случилось, плоть словно скручивается, облепив скелет. Похоже, каждый встречный знает больше моего, и у каждого в кармане готов ответ: нет чтобы хоть раз спросить, каково мне после всего этого! Я хватаюсь за спинку отцовского стула, но он уже снова водит пальцем по столешнице.

— Ступайте наверх, — предлагает Лилиана. — там вас никто не побеспокоит.

Мы с Маддаленой поднимаемся следом за ней в комнату. Книг на столе стало ещё больше, как, впрочем, и фотографий. На полке лежит открытая папка-скоросшиватель с Лилианиными снимками.

— Кало говорил, его дочь тоже прекрасный фотограф, — нарушает молчание Маддалена, оглядываясь по сторонам. Я не отвечаю. — А ты чем занимаешься? В школу ходишь?

— Отучилась два года в училище, потом бросила.

Она начинает перелистывать страницы, и я одного за другим узнаю земляков.

— Не нравилось учиться?

Вот Нардина у галантерейной лавки дона Чиччо, дородная Шибетта, выходящая из церкви под вуалью цвета слоновой кости, которую вышила моя мать, Неллина у дверей ризницы… Какой смысл разглядывать эти кривляющиеся с глянцевой бумаги лица, если на них и без того натыкаешься всякий раз, как выходишь из дома? Предложи мне кто никогда больше с ними не встречаться, я бы ещё и приплатила.

— Нет, нравилось. Только негоже девушке слишком много знать. Так мать говорит. А потом, после случившегося…

— Снова пойти учиться не хочешь?

— Да поздно уже, теперь это всё в прошлом, — бормочу я и сразу вспоминаю, как учила с синьорой Терлицци латинские времена, когда ещё верила, что rosa, rosae, rosae — это волшебная формула, способная отвести беду.

— Сдать экзамены экстерном и после работать учительницей не думала?

— Отцу это уже приступа стоило. Клочок земли, что у нас был, полдюжины кур — всё потравили. А с вышивкой я справляюсь, мать хвалит, говорит, я молодчина.

— Слушай, Олива, я вот почему с тобой с глазу на глаз поговорить хотела, — вздыхает наконец она. — Адвокат станет спрашивать и о том, чего тебе, возможно, вспоминать не хочется, но ты должна знать: он это делает только потому, что хочет помочь. Чем больше ты ему объяснишь, тем будет лучше.

— И что тогда ждёт… ну, этого? — спрашиваю я, не сводя глаз с Лилианиных фотографий.

— Ему предъявят обвинения в похищении и сексуальном насилии.

— Старшина сказал, что мне никто не поверит и что судья ничего делать не станет.

— Что ж, возможно и такое, — отвечает она. — Сабелла, конечно, хорош, но результата я обещать не могу. Если решишь продолжать, то только ради себя самой, ради того, чтобы людям правду сказать.

У меня сводит живот: я пока не знаю, будет ли мне это по душе. Правда ведь и в том, что моё сердце всякий раз начинало биться сильнее, если я видела, как он стоит на той стороне улицы, ожидая, пока я пройду мимо. И в том, что я расстраивалась, когда та сторона улицы оказывалась пуста и никто не провожал меня взглядом до самой грунтовки, ведущей к дому.

Маддалена продолжает перелистывать страницы, и на одной из них вдруг возникает материно лицо в обрамлении шали, которую она отдала мне в день похищения.

— Мне нравилось ходить в школу, ведь тогда я знала ответы на любой вопрос, а теперь уже ничего не знаю. Соседи ждут, что я пойду к алтарю, и ей, — я указываю на фотографию, — наверное, это бы тоже понравилось. Брат, похоже, хочет, чтобы я вышла замуж за Саро, нашего с ним друга детства, но тот женился бы на мне только из жалости, а я не хочу принести ему несчастье. Не говоря уже о том, что тем самым подвергну опасности всю его семью, и им в конечном итоге придётся расплачиваться за мой грех. И потом, есть ещё отец: если я отступлюсь, он будет разочарован. Слишком много унижений принесла ему эта история, слишком много пересудов, косых взглядов: вон, и сердце не выдержало…

Колени дрожат, мне так стыдно, что я даже в глаза ей взглянуть не могу.

— Я стольких людей растревожила из-за глупой ошибки, в которой сама виновата не меньше, чем тот человек. Но правда в том, что я трусиха. Какой из меня пример?

Маддалена берёт мою руку и кладёт на материну фотографию.

— Смелость подобна растению, — говорит она, — ей нужна забота, хорошая почва, вода, солнечный свет… Представь, что двое стали свидетелями преступления и узнали убийцу: вот только он принадлежит к весьма влиятельной семье. Что они сделают? Заявят на него или промолчат? Если знают, что им отомстят, то, конечно, молча пойдут домой. Героями в одиночку не становятся. И мы с адвокатом Сабеллой сюда приехали вовсе не для того, чтобы уговорить тебя что-то сделать, а для того, чтобы ты знала: если захочешь — сможешь.

Какое-то время мы обе молчим. В открытое окно доносится радио: «Ренато-Ренато-Ренато…», — поёт Мина. А ведь подобные песенки, в которых свободные, лишённые предрассудков девушки обвиняют парней в том, что те ещё ни разу не целовались, — тоже вранье: в реальной жизни нам лишний раз вздохнуть — и то смертный грех. «Ренато-Ренато-Ренато…» — всё повторяется навязчивая строчка, пока музыка не умолкает и не наступает тишина.

— И как ты после всего этого? — спрашивает вдруг Маддалена: единственный вопрос, которого мне до сих пор никто не задал, наконец прозвучал.

— Не знаю, — говорю я, глядя на материну фотографию, словно признаюсь в этом именно ей. — Я ведь даже не помню, какой была раньше.

Магдалина молчит, не отвечает, а моя рука гладит материно лицо: каждую её морщинку, каждую боль. Так нас и застаёт заглянувшая в комнату Лилиана.

— Адвокат Сабелла приехал, — объявляет она.

57.

Адвокат, устроившись во главе стола, первым делом достаёт из чёрного кожаного портфеля несколько листов бумаги, кладёт их перед собой.

— Итак, для начала мне хотелось бы попытаться восстановить хронологию событий, — говорит он, когда я сажусь рядом с отцом, и сразу, без дальнейших предисловий, переходит к сути: — Что именно произошло вечером 2 июля этого года?

— Положа руку на сердце, синьор адвокат, тут и рассказывать-то нечего, — начинает отец. — Оливу силой, против её желания, взял известный всему городу подонок: каждый знает, что у этого юнца совесть нечиста…

— Это не важно, — тотчас же перебивает его адвокат, не отрываясь от своих записей. Почерк у него мелкий и такой же аккуратный, как внешний вид.

— То есть как — не важно? — разочарованно переспрашивает отец и глядит на Кало так, будто тот его надул.

— Синьор Денаро, позвольте мне объяснить, — Сабелла, надев очки, приглаживает волосы, — для судьи имеет значение не то, кем является обвиняемый, а то, что именно он совершил, если, конечно, совершил.

— Это такие, значит, у нас теперь законы? — схватившись за голову, восклицает отец. — Праведник перед грешником себя обелять должен?

— Для закона нет грешников, есть только виновные или невиновные, пока не доказано обратное, — поясняет Сабелла. Отец понуро умолкает, отчего Кало с Лилианой, кажется, смущаются, а мне на какое-то мгновение даже становится его жаль, поскольку адвоката он, как ни старается, понять не может. Вот бы выскочить сейчас из этой гостиной и бежать что есть духу, как после памятного чтения розария у синьоры Шибетты! Но тут я вспоминаю, о чём мы с Маддаленой говорили в Лилианиной комнате, и, косясь на неё, робко спрашиваю:

— Синьор адвокат, а можно я скажу?

Все оборачиваются ко мне — все, кроме Сабеллы, который кладёт перед собой чистый лист и снова берётся за авторучку.

— Слушаю, — отвечает он и, по-прежнему не поднимая на меня глаз, готовится записывать.

Сердце колотится так сильно, что я боюсь, как бы по комнате не пошло гулять эхо. Слова всегда были моими друзьями, но сейчас я, сколько ни ищу, не могу найти подходящих: разбежались, попрятались. Защищать Саро или синьорину Розарию — одно дело, но теперь-то мне приходится говорить за себя! Сколько я ни пытаюсь начать, фразы растворяются, не успев слететь с языка, ведь рассказать об случившемся — значит пережить это снова, на сей раз прилюдно, не имея возможности скрыть правду. Рука сама собой тянется к груди, теребит пуговицу на блузке, как привыкла делать в школе, отвечая урок, с её товаркой на чёрном халатике. Закрываю глаза — и вот я снова за партой на уроке синьоры Терлицци, в окружении одноклассниц. Домашнее задание сделано, ответ я знаю в мельчайших подробностях и, как обычно, получу отличную оценку. А значит, можно снова начать дышать, и слова уже слетают с языка легко, одно за другим, словно речь идёт о ком-то другом. Словно это уже не я.

— Дело было так: в день моего шестнадцатилетия я возвращалась домой уже в сумерках, совершенно одна…

Rosa, rosae, rosae: заклинание снова действует. Сабелла смотрит внимательно, то и дело записывая что-то на лежащем перед ним листе бумаги. Время от времени он вскидывает бровь, но я не могу понять, сочувствие это или упрёк. Лилиана бледнеет: этой истории я ей до сих пор не рассказывала.

— Через несколько дней, не знаю, сколько именно, я доползла до двери и из последних сил принялась стучать, умоляя его вернуться. Как он и обещал.

Я никак не могу заставить себя взглянуть, что там отец, и потому не свожу глаз с Сабеллы, который продолжает скрипеть своей чёрной авторучкой. Маддалена уставилась в одну точку: должно быть, она разочарована, потому что сама, конечно, никогда бы не сдалась на милость похитителя: скорее умерла бы, мучимая голодом, жаждой и страхом, чем произнесла его имя, умоляя вернуться. Голос, вдруг сорвавшись, начинает меня подводить, но всё-таки позволяет дотянуть до конца: до окриков карабинеров, погони, выстрелов и приближающегося сквозь заросли отцовского силуэта.

Когда я умолкаю, в комнате не слышно ни звука, даже скрипучая адвокатская ручка — и та немеет. Потом из кухни, разрушая чары, доносится звяканье тарелок: это синьора Фина встаёт готовить обед. И жизнь для собравшихся в гостиной снова, как ни в чём не бывало, трогается с места. А ведь раньше и для меня всё тоже было просто! Звон посуды, мысли, что как приходят, так и уходят, неторопливое течение скучных дней, сменившихся теперь страхом, который охватывает с самого утра, стоит только открыть глаза, и не оставляет подчас даже ночью.

— Кто-нибудь видел, как Вы шли домой в вечер похищения? — спрашивает Сабелла, отрывая ручку от бумаги.

Нет, улица была совершенно пуста, ведь близилось время ужина: даже торговцы уже позакрывали свои лавки. И вдруг я вспоминаю, как услышала шаги за спиной, как забилось сердце и как отец Тиндары, едва кивнув, обогнал меня и скрылся за углом.

— Мимо как раз проходил Сантино Кризафулли. Может, он что-нибудь и слышал.

Маддалена, покачав головой, скрещивает пальцы.

— Простите… — добавляю я, поскольку остальные молчат. — Мне очень жаль, что я доставляю вам столько хлопот. Вот уж не думала, что из-за одного взгляда, одного слова всё может зайти так далеко…

— Синьорина, — строго заявляет Сабелла, сняв очки, — Вам не стоит извиняться и не стоит сожалеть, Вы ведь не сделали ничего дурного. Если бы Вы что и пообещали этому… — он осекается, — молодому человеку… — я отчаянно мотаю головой, и адвокат продолжает свою мысль. — …если бы сами, как говорится, поощряли его, если бы тоже были в него влюблены, даже если бы, так сказать, были помолвлены… — я выкручиваю себе пальцы, пока боль не заглушает бушующий в груди пожар. — Единственный вопрос, который сейчас имеет значение, звучит следующим образом: давали ли Вы согласие на консумацию связи с Патерно? Были ли в состоянии выбирать, согласиться или не согласиться на его попытки ухаживания, или Вас вынудили к этому усталость, голод, угрозы, насилие и унижения?

— Я этого не хотела, но…

— Насилие бывает разным, — вмешивается наконец Маддалена, — как физическим, так и психологическим: тебе пришлось вынести и то, и другое. Разве ты сама решила с ним уехать? Нет, тебя увезли против твоей воли! Значит, это никакая не любовь, а принуждение.

Донна Фина приносит с кофе и, проходя мимо, обнимает меня за плечи. Сабелла, подув на густую чёрную жидкость, выпивает её одним глотком и ставит чашку на стол. Потом аккуратно собирает исписанные листы в стопку, вкладывает в серую папку, убирает в портфель. И вот он уже на ногах.

— Меня всё ясно, Олива, но решение за Вами — конечно, по согласованию с родителями, учитывая то, что Вы несовершеннолетняя. Если надумаете идти до конца и подавать против Патерно гражданский иск, я готов занять место Вашего адвоката — естественно, без каких бы то ни было обременений.

Я кошусь на Маддалену, но она беседует с Лилианой, и мне приходится провожать адвоката самой. Дождавшись, пока он направится к двери, я обречённо склоняю голову и упираюсь лбом в стену. Однако именно в этот момент Сабелла оборачивается.

— Вы ни в чём не виноваты, Олива, — говорит он. — Вы ведь всего лишь юная девушка.

58.

Старшина Витале, почти не задавая вопросов, заполнил все необходимые документы, а когда мы собрались уходить, сочувственно похлопал отца по плечу. Обратно нам пришлось возвращаться переулками, после чего меня заперли в доме, чтобы я на улицу и носу не казала, — как Фортунату, если не хуже.

Желая отправить своего обидчика в тюрьму, я в итоге оказалась там сама. Отныне каждый день начинается и заканчивается одинаково. Родители боятся оставить меня одну, а сами если и выходят, то лишь по неотложной надобности. На рынок, продавать лягушек и улиток, ходит теперь Пьетро Пинна, поскольку, узнав, что мы подали иск, былые покупатели совсем разуверились в отце. А Козимино меняет одно место работы за другим и зачастую тоже просиживает с нами с утра до вечера.

Дни стоят солнечные, дождь накрапывает лишь изредка, а если бывает ветрено, я, притаившись у оконного стекла, слежу, как листья выписывают в воздухе головокружительные пируэты. И только ночью набираюсь храбрости выйти ненадолго за порог, туда, где в крохотном, чудом избежавшем уничтожения уголке стараниями отца снова возник небольшой огородик.

Когда раздаётся стук в дверь, мать, схватившись за голову, невольно отшатывается: проведать нас больше никто не заходит. А вдруг, покончив с курами и огородом, недоброжелатели не остановятся?

— Там синьора в штанах, стриженая под мальчика, — шепчет она, заглянув в глазок.

Маддалена, войдя, обнимает нас обеих:

— Я так хотела с вами познакомиться, дорогая Амалия!

Мать отстраняется, но всё-таки проводит её в кухню.

— На-ка, держи, — гостья протягивает мне тяжёлую сумку. Мать, заглянув внутрь, ворчит по-калабрийски:

— Вот только книжек нам и не хватало, — а пока мы поднимаемся в комнату, добавляет ещё: — Мы ж их на обед заместо хлеба едим…

Маддалена садится за мой стол, и комната вдруг кажется больше, будто само её присутствие раздвигает стены.

— Читать, значит, любишь, — кивает она, заметив стопку книг в углу.

— Мне учительница подарила, в начальной школе… Я некоторые по четыре, а то и по пять раз перечитывала.

— Ну, это не романы, — и она выкладывает на стол стопку пухлых томов. Читаю надписи на обложках, тщательно обёрнутых цветной бумагой: итальянский, математика, история, география, латынь…

— Я же сказала, со школой покончено!

— Ты могла бы учиться дальше сама, навёрстывать пропущенное дома. Лилиана ушла далеко вперёд, она тебе поможет подтянуться, она и книги дала. А после сдашь экзамен экстерном, получишь учительское свидетельство и уже сможешь работать, не зависеть больше от семьи или… — она на миг задумывается, — или от кого-либо ещё.

Я касаюсь кончиками пальцев корешков: мне ведь так нравилось носить чёрный халатик, ходить с Лилианой в школу, слушать учителей, потом возвращаться домой и, устроившись за столом, в абсолютной тишине делать уроки… Может, возьмись я за учёбу, дни опять разделились бы на часы, а недели — на дни? Тогда, глядишь, и моё заточение кончилось бы раньше.

— Не знаю, справлюсь ли, — честно признаюсь я.

— Так ведь и я не знала, справлюсь ли с тем, за что бралась, — улыбается она, обнажая ровные белые зубы. — Когда мне было двадцать, нам с группой товарищей взбрело в голову организовать специальные поезда, чтобы отправить голодающих детей Юга в семьи на Севере. Знаешь, что тогда говорили люди? Мол, мы, коммунисты, детей едим! А мы несмотря ни на что гнули своё, и очень многие женщины в конце концов доверились нам, отдав своих детей.

— Не хотите миндального молока с мятой, доктор[21]? — заглядывает в дверь мать.

— Спасибо, Амалия, с удовольствием, — Маддалена встаёт, и мы возвращаемся в кухню. — Только я не доктор.

— Но я же видела книги…

— В университет я не пошла, — объясняет она. — Закончила училище и теперь работаю с детьми

— А я думала, политикой занимаетесь, — удивляется мать.

— Все мы так или иначе занимаемся политикой. Политика повсюду: она в том, какой выбор мы делаем, на что готовы или не готовы ради себя и ради других…

Мама выставляет на стол три стакана, наливает из бутылки непрозрачной жидкости, разводит водой.

— Для других, понятно, легче стараться, коли в большом городе живёшь да работа хорошая, чтоб не гадать по утрам, чем обедать-ужинать будешь, — ворчит мать, громко звеня ложкой, и прикрывает глаза, словно пытаясь вспомнить какой-то давний образ. — Я ведь тоже в большом городе родилась, там и выросла. Когда Сальво встретила, лишь немногим старше Оливы была, и вмиг голову потеряла, решилась ехать с ним в это его захолустье, — она оглядывается вокруг и продолжает: — Мы втихую сбежали, родители-то мои о свадьбе и слышать не хотели. Двадцать лет назад у парней да девчонок выбора не было: фуитина — и вся недолга. Не то, что сейчас… — мать, коротко смерив меня взглядом, ставит под каждый стакан блюдце. — Законы, что для тех времён хороши были, нынче ничего уж значат: такие дела творятся, что святым за убийц расплачиваться приходится, — сорвав пару листочков с кустика на подоконнике, она споласкивает их под краном, и по кухне разносится запах мяты. — Я-то замуж по любви вышла, без приданого, без выкупа, и сразу дети пошли: сперва Фортуната, а через четыре года и Олива с Козимино. Как тут о других хлопотать, ежели у тебя своих детей трое? На них-то едва-едва сил хватает. Вы правильно сделали, что замуж не пошли, свободной остались, — она снова звенит ложкой и смотрит, как тонут в молочной белизне листья мяты.

Маддалена подносит питьё к губам, делает глоток.

— Вообще-то у меня есть дочь, чуть постарше Оливы, — отвечает она и снова ставит стакан на блюдце. Мать переводит взгляд на её руку в поисках кольца, но Маддалена, заметив это, сжимает пальцы в кулак. — Я забеременела в восемнадцать, будущий отец сказал, что знать ничего не знает, что ребёнок не от него.

Мать убирает бутылку миндального молока обратно в шкаф и подсаживается ближе.

— А я подумала: так даже лучше, сама воспитаю. На время беременности уехала к тётке в деревню, поскольку мой отец не хотел, чтобы всё открылось. Я чувствовала, как она растёт меня внутри, и представляла какой будет её жизнь.

— И что потом? — спрашивает мать, протягивая руку к стакану.

— У меня отняли её сразу после рождения, увезли и отдали на усыновление в семью, которая давно хотела завести ребёнка, но всё не могла.

Повисшую в кухне тишину нарушает звук разбитого стекла. Мать, видя, как растекается по скатерти белая лужа, хватается за сердце,

— Вот ведь кляча косорукая! — вскрикивает она и со слезами на глазах бежит за тряпкой.

Мы с Маддаленой, тоже поднявшись из-за стола, помогаем собрать осколки.

— Простите, мне так жаль, — повторяет мать, заламывая руки, потом начинает отмахиваться: мол, садитесь, сама справлюсь. Но Маддалена, будто не слыша, снова и снова вытаскивает из тягучей жидкости битое стекло.

— В женском кругу принято помогать друг другу, — уверяет она. — У каждой свои бедки.

Мы в шесть рук шарим по скатерти, и через пару минут осколков как ни бывало.

— В общем, когда Антонино Кало рассказал мне твою историю, — продолжает Маддалена, снова усевшись за стол, — мне захотелось встретиться с тобой хотя бы ради того, чтобы сказать: не нужно бояться. История любой женщины — это история каждой из нас. После того, как у меня забрали дочь, я ещё больше года прожила с тёткой в деревне: никого не хотела видеть, думала, что виновата во всём сама, что отныне моя жизнь кончена…

— И что же, Вам удалось её вернуть? — спрашивает мать, чьё лицо по-прежнему багровеет от стыда.

— После долгих поисков мне удалось обнаружить семью, которая приняла мою девочку. Хорошие люди, дали ей образование: она сейчас изучает математику в университете. Однажды я дождалась её у входа на факультет. Дочь вышла в окружении друзей и подруг, и мне вдруг на какое-то мгновение удалось поймать её взгляд. Она тут же бросила своих спутников, направилась ко мне, и я почувствовала себя совершенно так же, как двадцать лет назад, когда моя малышка впервые пошевелилась у меня в животе. Мы спешили навстречу друг другу, но в последний момент она пронеслась мимо, бросившись в объятия своего жениха, который приехал её забрать и, как оказалось, шёл прямо за мной.

— И Вы ничего ей не сказали? — спрашиваю я, растирая похолодевшие пальцы.

— Нет, зато она без единого слова рассказала мне всё, что я хотела знать: что она красива, здорова, счастлива, что у неё есть множество друзей и крепкие руки, всегда готовые её поддержать. Именно этого я для неё хотела, и так ли важно, кто ей это дал? Чего ещё мы можем просить для наших детей, как не возможности в один прекрасный день промчаться мимо нас, даже не заметив, и идти своим путём? — вздыхает Маддалена, явно обращаясь к матери. Но та в ответ лишь качает головой и, закатив глаза, зажимает рот рукой, словно пытаясь удержать слова, которые рвутся наружу.

59.

Через несколько дней Маддалена уехала и теперь каждую неделю пишет, а я, чтобы поскорее ответить, то и дело гоняю Козимино на почту. По письму раз в семь дней: это ведь тоже в некотором роде способ отследить течение времени.

Все приходящие письма я храню в ящике стола, перевязав шёлковой розовой лентой, оставшейся от платья, которое мать сшила для тощей Шибетты. Только одно порвала и выбросила: правда, оно было не от Маддалены, а от Франко. Когда почтальон принёс его и я прочла имя отправителя на конверте, даже поначалу решила вовсе не открывать. Но потом вспомнила этот профиль, столь похожий на «красавчика Антонио», и то, как поверила, стоя с закрытыми глазами за сараем, что томление внизу живота и есть любовь, поэтому вскрыла конверт, обнаружив внутри единственный листок бумаги. Там было сказано, что это письмо Франко попросил написать за него дядю и остался весьма доволен результатом. Что он каждый божий день сожалеет о своей неспособности противостоять матери и надеется, по крайней мере, что я буду рада выйти за человека, чьего мужества ему самому так недостаёт. Что желает мне счастья и всего наилучшего. И что никогда меня не забудет.

Скомкав листок, я разорвала его в мелкие клочья. Не от злости, а только лишь от боли.

Каждый день после школы Лилиана забегает сверить ответы в домашнем задании: сперва она делает это в классе, потом повторяет вместе со мной дома. Нужно наверстать программу прошлого года и не отстать от текущей, но я надеюсь, что в июле мы с ней пойдём сдавать экзамены вместе. Мать поначалу не хотела, чтобы я появлялась в городе, но в итоге передумала и даже взялась шить мне выпускное платье.

По утрам, до зари, мы с отцом теперь снова ходим собирать лягушек-улиток и помолчать вдвоём.

— Пап, а пап? — спрашиваю я сумрачным утром, уже по дороге домой. — Как считаешь, я вообще правильным путём иду?

Он открывает дверь, снимает шляпу, ставит ведра на лавку в прихожей, но, как водится, ни слова не отвечает.

— Ты мне отец или кто? Никогда ничего не скажешь, ничего не сделаешь! Чем ты вообще занят? — и я, окончательно потеряв терпение, швыряю мокрую куртку на пол. Он неторопливо наклоняется, подбирает её, вешает на вешалку. Потом, улыбнувшись, приседает на корточки, чтобы рассортировать улиток: какие побольше, какие поменьше.

— Ну так, а что делать-то? В поля ты всегда ходить любила, да и работа тебя, в отличие от брата и сестры, с самого детства не пугала, — его руки погружаются в груду раковин, тихо постукивающих, ударяясь друг о друга. Интересно, о чём это он. Верно мать говорила: что ни слово, то невпопад. — Как-то раз — не знаю, помнишь ли: тебе было тогда, наверное, лет пять или шесть, — дождь лил без остановки два дня кряду, а мы ещё пошли незнакомой дорогой, и на обратном пути ты, поскользнувшись, упала в заброшенный артезианский колодец. Даже пикнуть не успела, я заметил только, как косички взлетели.

Я вдруг, словно наяву, вспоминаю тот день: холод пробирает до костей, ноги бултыхаются, не в силах достать до дна, в рту землистый вкус воды, едкий запах заполняет ноздри.

— Мне казалось, я сейчас утону, — отчётливо вспоминаю я, растирая руки, чтобы прогнать мурашки. Потом, закрыв глаза, вижу, как его возникшие из ниоткуда сильные руки хватают меня, вытаскивают из липкой грязи, снова ставят на землю, и шепчу: — Ты меня спас.

Крупных улиток, за которых на рынке можно выручить больше, отец высыпает в таз, чтобы стекали, мелких оставляет в ведре: этих съедим мы, — а пустые раковины откладывает на удобрения для уцелевшего клочка огорода.

— Когда не знаешь дороги, лучше идти вдвоём, — говорит он, закончив сортировку. — Вот ты давеча спросила, чем я таким занят. А вот чем: иду с тобой рядом и, если вдруг споткнёшься, подхвачу.

60.

Затем, уже в канун Рождества, с первыми лучами солнца, у нашего крыльца снова возникает Неллина.

— Уж прости, кума, — говорит ей отец, едва приоткрыв дверь, — сегодня мы гостей не принимаем.

— Это почему же? — недовольно интересуется она.

— Горюем, понимаешь, по нашей кошечке, что ушла погулять, да так и не вернулась.

— Так ведь… — изумлённо осекается она. — Так ведь не было у вас никакой кошки!

— Видать, потому она и не вернулась.

— Тебе, Сальво, всё шуточки, а я по важному делу пришла!

— В такой-то час? — поднимает брови отец, продолжая держать её на пороге.

— Это насчёт Оливы…

— Она здорова, спасибо. Кланяйся дону Иньяцио!

Но тут вмешивается мать, и вскоре экономка уже в кухне.

— Меня просили передать, — начинает Неллина, — что, если вы снимете обвинения, семья… точнее, он сам… в общем, сделает Оливе подарок. Весьма существенный подарок! — и она, выразительно глядя на родителей, потирает пальцы.

Мы с Козимино подслушиваем их разговор из соседней комнаты.

— Купить тебя хотят, деньгами отделаться, — морщится брат, приглаживая свои усики. — Можно подумать, сунув руку в бумажник, такие вещи исправить можно! И сколько же, по-вашему, женская честь стоит? Нет таких денег, и закона такого нет! Судьи, прокуроры… цирк один! Будь моя воля, я б его не в суд…

Я прижимаю палец к губам, давая ему знак молчать. Какое-то время говорящие перебивают друг друга, потом отчётливо слышится голос отца:

— Ты, Неллина, должно быть, на рынок собиралась с утра пораньше, да заплутала. А в этом доме купить нечего.

Но Неллина, хоть и притворяется обиженной, продолжает гнуть своё:

— Это ты сейчас так говоришь: рана-то, почитай, совсем свежая. Про завтра, про послезавтра, про годы, что впереди, подумай! Оливе эти денежки ой как пригодятся, да и вам тоже — чай в золоте не купаетесь.

— Да мы и слушать не будем! — взвивается мать, со скрипом отодвигая стул. — Побойся Бога, Неллина! Тебя одно только и оправдывает, что ты сама радости материнства не испытала! А Олива сейчас к экзамену готовится, учительницей будет, — она повышает голос, наверное, чтобы я тоже слышала, и добавляет по-калабрийски: — Ей чужие подачки не нужны! Хорошего тебе дня!

Мы с Козимино ошеломлённо переглядываемся: и это мать, которая до сих пор ни с одной живой душой грубого слова себе не позволяла — ни с Неллиной, ни с кем бы то ни было в городе! Которая всю свою жизнь лишь кивала и соглашалась, чтобы жить тихо, размеренно, никого не задевая! Но теперь, похоже, и она научилась говорить «нет».

Прощаясь, экономка ещё раз советует принять правильное решение, поскольку для нас же будет лучше договариваться по-хорошему, чем по-плохому, а то ведь с подобными людьми шутки плохи и, что поделать, иногда приходится смирить гордыню, которая, между прочим, входит в число смертных грехов… Когда она наконец уходит, мы с матерью, и словом не обмолвившись о неприятном визите, принимаемся за рождественский ужин, невозмутимо повторяя привычные действия: замешиваем тесто, разливаем масло, нарезаем чеснок, чистим помидоры, зажигаем конфорки, моем кастрюли, начищаем приборы. Так продолжается до самого вечера, и она ни разу не пытается мной командовать, а если я где-то ошибаюсь, молча даёт сделать по-своему, будто разом забыла о правилах. И время от времени, подняв глаза от плиты, робко мне улыбается.

Но едва мы собираемся сесть за стол, как снова слышим стук в дверь. Сразу вспомнив слова экономки о «по-хорошему» и «по-плохому», я каменею. Стук повторяется, на сей раз сильнее. Мать подходит к глазку, но уже слишком темно, чтобы что-то разглядеть, и отец шёпотом велит нам молчать, как будто дома никого нет. С третьим стуком из-за двери раздаётся голос:

— Откройте, это я! — и мы переглядываемся: неужели не сон?

На пороге стоит Фортуната: шаль мокрая, с волос течёт, зубы стучат как заведённые. Поначалу она ничего не говорит, только дрожит — похоже, не только от холода, — да глядит на нас побитой собакой, не знающей, можно ли доверять протянутой руке, прячется ли в ней ласка или палка. И синяки у неё под глазами темнее ночи. Мать предлагает ей переодеться, в своё, конечно, зато сухое, и посылает Козимино за ещё одним стулом. Мы ни о чём не спрашиваем, ждём, пока она поест и напьётся, и она в конце концов начинает рассказывать сама.

— Четыре года я эти адские муки терпела… Попрёки, побои, оскорбления… Ребёнок, которого я из-за него потеряла, — Мушакко говорил, не от него: мол, я всех обманула и, как потаскуха последняя, от другого забеременела, лишь бы его на себе женить. Силком, значит, замуж хотела затащить? Ну так он мне покажет, каково это — замужем быть! Четыре года я из дому носа не казала, живой души не видела, с родными словом единым не перемолвилась. Но молчала. Сама ведь виновата, что в угол себя загнала. Твердила себе: держись, не отступай, сильная женщина всё снесёт. Молчание, терпение, нежность — такие вещи мужчина ведь только со временем ценить начинает… Четыре года он свою похоть тешил, а я взаперти гнила! Не упрямься, не прекословь, будь послушной — вот что я себе повторяла! Пока ветер дует — деревья гнутся: как ты учил, папа, так я и делала. Но это последняя капля, чаша переполнилась…

Я не слышала её голоса с того самого дня, как сестра вышла замуж: тогда Мушакко лишь деланно улыбался при виде обтягивающего живот платья. И всё это время Фортуната мучилась от боли, словно быть похороненной в четырёх стенах для новобрачной — дело совершенно обычное.

— Как он под ручку с тем мерзавцем домой заявился, тут-то моё терпение и лопнуло. «Ставь, жена, ещё один прибор, гость у нас к ужину: зятёк твой с отцом разругался, вот и решил нам честь оказать, сочельник в нашем доме провести». Только я этого подонка увидала, аж нехорошо стало. «Зять? — кричу. — Сестра небось его в суд, а не к алтарю тащит!» А Мушакко мне пощёчину: «В вашей семейке, — говорит, — все бабы одним миром мазаны: за ломаный грош ноги тебе лизать будут. С другой стороны, чего ещё ждать, с такой-то фамилией[22]?». Тут уж я не стерпела: собрала со стола тарелки из фамильного сервиза да всю стопку об пол грохнула, ещё и плюнула сверху. Он от неожиданности дар речи потерял: привык, что я до тех пор покорней овцы была. Ну, я сразу в комнату побежала, вещи, что под руку попали, в сумку бросила, выскочила за дверь и по лестнице очертя голову слетела.

А мы сидим, язык за зубами держим. Неужели не понимали, что происходит? Но даже если не понимали, разве могли не догадываться? И тем не менее даже пальцем не пошевелили — значит, и сами в том, что на люди не выносят, замешаны. Соучастники.

— Прости, папа, мне так жаль, — продолжает Фортуната, — но если нельзя в этом доме остаться, я лучше в монашки пойду, чем туда вернусь.

Отец, помолчав немного, подходит к дочери, целует её в лоб. Когда он склоняет к ней голову, видно, что их волосы одного цвета — не различить.

— Вот и освятили сочельник, — вздыхает мать, потом вдруг улыбается с какой-то новой, незнакомой нежностью. — Давайте-ка спать, поздно уже. Я ей в твоей комнате постелю, — и, качая головой, уходит по коридору. Мы с Фортунатой идём следом.

Мужчины остаются в кухне, до нас время от времени доносятся их голоса.

— Ты должен её вернуть, — настаивает Козимино, — не то мы кругом виноватыми выйдем. Жена должна с мужем жить, под одной крышей! И лучше бы ей своими ногами пойти, не то Мушакко сам сюда явится и силой заберёт! Или ты поножовщины хочешь? Мало нам позора…

Какое-то время ничего не слышно, и мать снова начинает расстилать простыни. Но тут же Фортуната, схватив её за руку, подносит палец к губам: снова говорит Козимино, хотя слов мы, как ни пытаемся, разобрать не можем.

— Пожалуй, нет, — в конце концов отвечает отец, и голос его далеко не так спокоен, как обычно. — Завтра схожу туда, поговорю. Вот увидишь, я всё исправлю. Иди уже спать, я покараулю.

Слышен грохот отодвигаемых стула и табуретки, потом ни звука, и мы ложимся спать. А наутро обнаруживаем, что они так и спят в кухне, прямо в одежде, полные решимости защищать свой дом и своих женщин.

Мать на цыпочках проходит к окну, открывает ставни и, глядя на нас при свете дня, кривится. Обе должны были выйти замуж, обе остались в отчем доме. Лучше бы родились мальчишками, как Козимино… Но мы женщины, и теперь наша жизнь вконец запуталась.

61.

С тех пор, как вернулась Фортуната, время явно пошло быстрее, хотя сама жизнь изменилась не сильно. Мы прибираемся в доме, готовим еду, а после обеда, закончив с делами в кухне, я поднимаюсь к себе заниматься. Пару раз она тоже просилась послушать, что я там учу, но уже через пять минут начинала зевать и засыпала с книгой в руках. К счастью, вскоре приходила Лилиана и мы садились готовиться вместе.

Как-то утром нас навещает тощая Шибетта. Мать проводит её в кухню, но стул предлагает самый неудобный, а к нему — стакан воды с мятой, никакого миндального молока. Мена сразу выкладывает нам, по пунктам и в мельчайших подробностях, что в городе новенького. На Тиндариной свадьбе, говорит, гуляла вся Марторана, но еды было мало, вино разбавленное, и многие, расходясь, ворчали, что придётся на обратном пути остановиться у лотошника и перекусить панино с селезёнкой. Дон Иньяцио из-за воспаления связок две недели кряду не мог служить мессу, и Неллина так рвалась его подменить, что пришлось вмешаться епископу, который доходчиво объяснил ей: день, когда женщина станет читать проповеди, наступит разве только после второго пришествия. Саро, работающий теперь с отцом в мастерской, то и дело ездит в столицу, где завёл важного клиента, который доверил ему всю обстановку в доме, но, поскольку сам Саро уже не раз уезжал с вечера, а возвращался лишь поутру, кто-то слух пустил: мол, где работу найдёшь, там и гнездышко совьёшь…

Я жду не дождусь, когда она уйдёт: единственный плюс нескольких месяцев взаперти состоит именно в том, чтобы ничего ни о ком не знать, приглушив непрерывное жужжание и болтовню, как приглушают звук радио. Но непрошенная гостья всё не уходит.

— А что, Козимино нет? — спрашивает она, косясь в сторону комнат.

— В столицу поехал на автобусе, работу искать, — отвечает мать.

Мена, вздохнув, снова подхватывает нить истории. Розалина, узнав об этом, немедленно приревновала Саро, поскольку, кажется, где-то в глубине души лелеяла кое-какие мыслишки, и от расстройства похудела на целых пять килограммов: пришлось матери вести её к доктору Провенцано, который сказал, что от любви пока никто не умирал, а ей бы по-хорошему ещё пяток сбросить — для здоровья полезнее. Что касается Мушакко… Фортуната вздрагивает, поднос со свежим хлебом и пластовым мармеладом из горьких апельсинов падает у неё из рук, но Мена, словно не заметив, продолжает трещать. Так вот, Мушакко утверждает, что сам прогнал супругу, которая ранее обманом вынудила его на себе жениться. Услышав такое, Фортуната грохает судок на стол и запирается в комнате.

Тощая Шибетта бросается было следом, но мы с матерью её удерживаем.

— Я вовсе и не думала никого огорчить, — жалуется она, утирая покрасневшие глаза. — Просто хотела заверить, что мести со стороны Мушакко вам опасаться нечего. А значит, Фортуната наконец-то свободна! После всего, через что она прошла, ей радоваться надо!

Я молча смеряю гостью взглядом, не зная, верить ли в её искренность, но потом меня прорывает:

— Что же это за свобода, а? Свобода считаться потаскухой, обманом заполучившей хорошую фамилию? Той, от кого даже собственный муж отрёкся? Это ты свободой называешь, Мена?

— А какой у нас выбор, Оли? — она поднимает на меня глаза и так стискивает зубы, что костлявые скулы выпирают ещё сильнее. — Остаться старой девой, как я? Это, что ли, свобода? Думаешь, я свободна? Небось ещё и счастлива? Может, мне, как тебе, Фортунате, Тиндаре или Розалине, носом не тычут, что делать? Каждая женщина свой грех носит. Сестрице твоей по крайней мере не мучиться больше. Может уехать куда-нибудь, заново жизнь начать. А что: брак распался, детей, на её счастье, нет… — и вдруг, оборвав фразу на полуслове, медленно оседает на неудобный стул: должно быть, вспомнила выпирающий Фортунатин живот, едва прикрытый свадебным платьем, и теперь сожалеет о том, что сказала. Бедняжка Мена, с неожиданной нежностью думаю я, она ведь, в отличие от многих в этом городе, хотя бы не всякий раз уверена, что знает ответ. И вовсе она не плохая — уж точно не хуже меня. Просто каждая из нас и права, и неправа одновременно.

62.

Приход весны с каждым днём всё заметнее. Эта пора с самого детства была для меня праздником, ведь именно весной посадки в отцовском огороде потихонечку начинали доказывать, что не зря мы давали им семена, воду, удобрения, свет и тепло, не напрасно подрезали и обрабатывали от вредителей. Но в нынешнем году наш участок не может похвастать яркими красками и запахом свежести, а без этого ни растениям, ни даже мне уже и весна не весна.

За рукоделием мы теперь включаем радиоприёмник — единственное, что Фортуната забрала из дома Мушакко: я горланю песни, а сестра учит меня танцевать, как близняшки Кесслер[23], которых видела по телевизору. Мы, столь непохожие близнецы, — она, такая же высокая и светловолосая, что и Эллен с Алисой, я мелкая, чернее воронова крыла, — становимся рядышком посреди кухни, напротив зеркала, и, взявшись за руки, затягиваем: дадаумпа, дадаумпа, дадаумпа. Потом, щёлкнув в унисон пальцами, повторяем: дадаумпа, дадаумпа, ум-па. Мать ворчит, что в нас всё детство играет, мол, вырасти выросли, а ума не вынесли, но, случается, и сама, уперев руку в бок и чуть отставив ногу в сторону, присоединяется к танцу, подпевая вместе с нами: дадаумпа, ум-па.

Но однажды утром, когда мы, мурлыкая «Quando, quando, quando»[24], варим апельсиновое варенье, в дверь стучат: это пристав с повесткой на первое заседание суда. Впустив его, мы выключаем радио и больше уже не включаем.

Погода снова портится: кажется даже, что вернулась зима. Учиться совершенно не хочется, мои книжки пылятся стопкой на столе. С головой погрузившись в вязание, я едва заставляю себя прочесть вслух очередное письмо Маддалены. Она пишет, что Фортуната, уйдя от мужа, проявила невероятную смелость и что теперь нужно обязательно подать карабинерам заявление о перенесённом насилии. И ещё добавляет, что, пока у нас не появится закона о разводе, живущим порознь супругам непросто будет начать новую жизнь. Но вскоре всё изменится, и именно благодаря нам, женщинам Юга, которые пострадали больше других и теперь куда сильнее жаждут освобождения. Освобождение мне по душе. В конце письма Маддалена предлагает Фортунате пожить немного в столице, у её подруги, которая поможет моей сестре найти работу.

— Да я ведь ничего сама не умею, даже улицу перейти! Как же мне отсюда уехать? Чем заниматься? Ты хотя бы в школу ходила, а я из отчего дома сразу к Мушакко перебралась, ничего о жизни не знаю… — чуть не плачет Фортуната, не отрывая глаз от мотка пряжи у себя на коленях. Её руки мечутся в безумном танце, отматывая нить. — Прости, Оли, — виновато шепчет она, — не пойду я к старшине Витале, не смогу просто. Это ты у нас сильная, а я… я не такая, — и зажатые под мышкой спицы падают на пол.

— Я тоже раньше такой не была, — я ловлю упавшее вязание, спасаю убежавшие петли, протягиваю ей. — Вот, держи. Всё в порядке, и не заметно совсем.

Неделей позже Фортуната в материном воскресном пальто и с её же потёртым холщовым саквояжем, товарищем по памятному свадебному путешествию через пролив, садится в автобус, чтобы ехать в столицу к Маддалениной подруге. Шляпка, чуть тронутые помадой губы — она снова стала красавицей, как в детстве, когда мне приходилось тащиться следом, стоило ей только выйти из дома. Но на сей раз она вышла одна и, торопливо зашагав в сторону шоссе, почти сразу скрылась из виду. Только меня обняла перед уходом, шепнув:

— Видишь? Стоило нам, как близняшкам Кесслер, сплясать вместе это дадаумпа, — и всё, я уже такая, как ты.

63.

В ночь похолодало. Фортунатина кровать на другом конце комнаты пуста, а моя будто давит со всех сторон. Правила сна таковы: лечь на спину, закрыть глаза, дышать глубоко и размеренно. Но стоит мне смежить веки, в голове только мысли о завтрашнем дне. Сон приходит и снова улетучивается, череда смутных образов раз за разом гонит его прочь: пунцовое пятно, расползающееся по белизне брюк, свист, доносящийся с улицы, глаза, следящие за каждым моим шагом, руки, стискивающие моё тело, рвущееся в клочья нутро, сочащиеся кровью простыни, Лилианины книги в потёртых обложках из цветной бумаги, Фортуната, которая барабанит в нашу дверь сбитыми на костяшках пальцами, а с волос у неё потоком льёт вода, веточка жасмина, роза, ромашки, облака в форме двурогих морленей, Алиса, заплутавшая в погоне за кроликом, который увлекает её в тёмную комнату и протягивает шёлковый платок, но Алиса сбегает посреди ночи под грохот выстрелов приближающихся карабинеров, и адвокат Сабелла застёгивает свой чёрный портфель, а Червонная королева приказывает: «Отрубить ей голову!»

Снова открыв глаза, я утираю взмокшее лицо. Пот течёт по спине, стиснутые челюсти болят. Дойдя до уборной, сую руки под холодную воду, плещу на шею. В доме всё тихо. Я хватаю лампу, с которой мы ходим собирать улиток и, распахнув дверь, выхожу во двор. Чуть ли не силой заставляю себя дойти до того места, где росла, пока не погибла, олива, где когда-то ощупывал моё лицо Франко, и, встав на колени, голыми руками принимаюсь копать. В густом ночном мраке, согнувшись в три погибели, чувствуя, как тяжко падает на плечи ночная роса, я рою, пока наконец не касаюсь грубой дублёной кожи, а после, ломая ногти, рою снова, извлекая на свет старый, заплесневевший кожаный ранец. Потом гашу лампу и в полной темноте возвращаюсь в дом, неся с собой нужную мне вещь.

Расстегнув почти съеденные ржавчиной пряжки, я разворачиваю мокрый, весь в тёмных пятнах, пакет, и внутри, куда не добрались дождь и грязь, нахожу платье с праздника святого покровителя. Раскладываю его на кровати: вышивка цела, как, впрочем, и сама ткань. Прошедшие месяцы потрепали меня, но его не тронули. Я достаю из шкатулки для шитья иголку, сажусь на край постели и, склонившись над тусклым ночником, продеваю нитку в ушко, закрепив на другом конце узелком. Стянув края, мелкими, незаметными стежками, как учила мать, зашиваю прореху. Прохожу по всей длине разодранной ткани, которая под моими руками будто бы снова становится целой, даже если на самом деле это вовсе не так, и, закончив, обрезаю нитку ножницами.

Потом, сбросив пижаму, воображаю, что сейчас ночь перед свадьбой, последняя ночь, которую я провожу один на один со своим пока ещё нетронутым телом, прежде чем оно, став собственностью мужчины, будет предоставлено любой его прихоти. Провожу ладонями по груди, животу, бокам, касаюсь бёдер, коленей, лодыжек, ступней, каждого пальца по очереди. Со дня того танца я чуть подросла, но фигура осталась прежней: может, даже похудела немного. Расстёгиваю одну за другой пуговицы, надеваю платье. Достаю из тайника под кроватью коралловые бусы, что дала мне Лилиана, щёлкаю, собрав волосы на макушке, замочком на шее и плавно, в такт звучащему в голове свадебному маршу, выступаю по комнате, словно направляясь к алтарю.

Готова ли ты, Олива Денаро, остаться навек одинокой, до конца дней своих не выходя замуж, в горе и в радости, в богатстве и в бедности, в болезни и в здравии, пока смерть не разлучит тебя с этой Землёй? Готова?

Готова ли я?

Проснувшись наутро, я обнаруживаю, что белое платье с первого бала всё ещё на мне.

64.

Они ждут за столом в кухне.

— Я готова, — говорю, — пойдёмте, на автобус опоздаем.

Страхи прошедшей ночи покинули меня, излившись из тела, как уходит вода из ванны, унося всю грязь в сточную трубу. Платье вернулось в старый ранец и вновь похоронено под корнями оливы, остался лишь мой позор.

— Торопиться некуда, — отвечает отец. — Кало отвезёт нас на автомобиле, они с Лилианой ждут у начала грунтовки ровно десять.

Я сажусь рядом с ними, ломаю чёрствый хлеб, макаю его в молоко, замешанное с кофе, чуть присыпаю сахаром: обычный ведь день, не хуже любого другого.

— Мне тогда стоит остаться, с мамой побуду, — говорит Козимино, приглаживая усы, — мы же вшестером не поместимся. А потом, как вернёшься, ты мне всё расскажешь. На ухо, как сказки про Джуфу, — и брат кладёт руку мне на плечо. Высоченный, с длинным тощим телом, он похож зонтик, под которым можно укрыться от непогоды или палящего солнца.

Я ещё дожёвываю последний кусок, а мать, склонившись над столом, уже собирает приборы и посуду, чтобы поставить их в раковину.

— Я тебе юбку новую приготовила, — говорит она, будто на прощанье перед тем, как меня в школу отправить.

— Не беспокойся, мам, соблюду в чистоте.

Она открывает кран, принимается споласкивать плошки, потом вдруг замирает, прикручивает воду:

— Нет нужды: ты у меня и без того сама чистота, — и, вытерев руки о фартук, правой, ещё чуть влажной, гладит меня по щеке. — Главное, помни: у кого язык ладно подвешен, тот и за море дойдёт, и за морем не пропадёт. Судье всю правду, не стыдясь, выложить нужно, как адвокату выложила. Ты ж через пару месяцев с Божьей помощью свидетельство своё учительское получишь, по-латыни больше слов знаешь, чем тот негодяй, что тебя обидел, по-итальянски! Так покажи, что не зря учёбой голову себе забивала!

Отец и Кало садятся вперёд, мы с Лилианой устраиваемся сзади. Всю дорогу до столицы, длинную, извилистую, подруга, стиснув мою руку, болтает о темах из учебника, которые нам с ней нужно успеть пройти, о предстоящем в начале лета экзамене. Я делаю вид, что слушаю, время от времени даже односложно бурчу что-то в ответ на её вопросы. Чем дальше мы от города, тем сильнее стынет кровь, будто ночные кошмары вот-вот сбудутся среди бела дня.

Автомобиль останавливается на площади размером, должно быть, со всю Марторану. Перед нами возносится к небу дворец: оба крыла изрезаны окнами, центральная часть опирается на высоченные, как в древнегреческом храме, колонны. Так и представляю, что там, внутри, живёт какое-нибудь божество. Направляясь к широкой лестнице, я задираю голову и читаю огромные буквы: СПРАВЕДЛИВОСТЬ. Что ж, будем надеяться, говорю я себе и шагаю вперёд.

— Нет, до справедливости ещё далеко, — шепчет Лилиана, словно читая мои мысли, когда мы открываем дверь главного входа. И добавляет, куда громче, отчего её голос эхом разносится под аркой: — А этот закон, оправдывающий насильников, я когда-нибудь изменю. Обещаю.

— Когда-нибудь… — повторяю я. — Однажды… Но я-то здесь уже сегодня!

Больше ничего сказать не успеваю: отец уже тянет за руку, и мы с Кало и Лилианой, он с одной стороны, она с другой, входим в огромный зал.

— Не бойся, Олива: это всё равно, что баббалучей собирать, — говорит отец. — Нужны только ум и терпение, потому что даже у моллюсков, как, впрочем, и у отдельных позвоночных, есть особый талант: прятаться так, чтобы не попадаться. Вот только талант этот подлый.

Кало, подойдя к приставу, обменивается с ним парой слов. Тот заглядывает в гроссбух и величественно простирает правую руку в сторону коридора. Перестук Лилианиных каблуков по мрамору гулко отражается от высоких сводов. Я в своих белых мокасинах пытаюсь идти на цыпочках, но тут же вспоминаю, как застыла посреди площади, под палящим солнцем, с обломившимся каблуком в руке. Что ж, теперь я не могла бы вернуться, даже если бы захотела.

Войдя в лифт, Кало жмёт на белый цилиндрик с цифрой три. Едва мы трогаемся, у меня начинает крутить живот, как тогда, в автобусе.

— Двенадцатый зал, — говорит Кало и шагает вперёд, показывая дорогу. У дверей увлечённо болтают две женщины. Одна — в мужском пиджаке и брюках, при виде меня её полные, чувственные губы расходятся, обнажая зубы. У другой волосы собраны в конский хвост, глаза едва заметно подведены карандашом.

— А тебе идёт, — говорю я Фортунате. Та, улыбнувшись, проводит рукой по виску: поправляет выбившуюся прядь.

— Адвокат уже там, — торопит Маддалена. — Пойдёмте.

Мы с отцом входим в зал под руку, словно в церковь: два ряда деревянных скамеек по сторонам, распятие в глубине. Когда мужчина в чёрной тоге занимает место на возвышении, все встают.

Сабелла, пожав мне руку, достаёт из чёрного портфеля папку с документами. Он выглядит усталым, будто тоже до утра мучился бессонницей. Я же, напротив, внезапно ощущаю прилив сил: дыхание успокаивается, руки перестают потеть, глаза больше не смотрят в пол. Рядом отец, Кало, Лилиана, Маддалена, но я здесь не ради них, а ради самой себя. На другой стороне — защита: трое в тёмных костюмах и один, в центре, в белом, с набриолиненными волосами, хотя на сей раз без веточки жасмина за правым ухом. И впрямь красавчик: правы были мои одноклассницы. Скоро год, а он ни капли не изменился. Я давно ушла вперёд, а он всё топчется на месте. Вот почему нашим путям больше не суждено пересечься.

При виде меня дерзкая улыбка сползает с его лица, он пялится на меня в упор, но этому давящему взгляду уже не под силу сделать меня ни красавицей, ни невидимкой. Отныне и до скончания веков ничто не сможет причинить мне боль, ведь всё, что для меня было важно: носиться взапуски, стуча деревянными сандалиями, придумывать имена облакам, спрягать в уме латинские глаголы, срисовывать углём портреты кинозвёзд, гадать на ромашке о любви — я утратила, и утратила навсегда.

Часть четвёртая

1981

65.

Как бы ты ни хотел уехать из родного города, он навсегда с тобой. Сажать деревья — одно, взращивать сад — совсем другое. Собраться можно в один миг, а возвращаться потом приходится очень долго.

Дорога вьётся вдоль самого моря, что всегда вызывало у меня страх, но твой брат любит погонять, как будто, успей мы первыми, нам вручат приз, понимаешь? И жена его нисколько не ворчит, не то что твоя мать: уж та никогда за словом в карман не лезла.

— Нравится тебе новая машина, па? — спросил меня перед выездом Козимино. Я покивал немного, чтобы сделать ему приятное. — Может, повести хочешь? — и даже дверцу открыл.

— Пожалуй, нет, — отвечаю, а он сразу за руль сел и, почитай, за всю дорогу ни разу из левого ряда не выехал. Я ему: — Ретивый осёл долго не живёт, — а он и не слышит: только на жену взглянул да закурил сигарету — считая эту, их от Раписарды уже добрых полсотни набралось.

Амалия-то всё за ручку под крышей цепляется, будто в автобусе едет, и знай себе улыбается сидящей между нами Лие. «Какой ты красавицей растёшь», — говорит она внучке, отводя чёлку с глаз. А Лия головой мотает, и волосы снова ей на лицо падают. Амалия вздохнув, подносит ко лбу платок, утирает пот: ей тоже нелегко возвращаться. Мы пересадили себя, как пересаживают обломанные ветки, я даже огород разбил из тех черенков, что срезал на старом месте. Свежие побеги прижились быстро, но человеку ведь одних воды и тепла мало. Как считаешь, могут новые корни зарыться так же глубоко, что и старые? Кто на земле живёт, о своём до конца жизни горюет, даже если оно к тому времени чужим становится.

После твоего процесса в городе мнения надвое разделились: правильно ты поступила, нет ли. Стоило на улицу выйти, тут же за спиной шепоток поднимался. А ты — ты молчала. Проснувшись поутру, садилась за уроки, спать вечером ложилась, повторив, что выучила. Лилиана придёт, запрёшься с ней и молчок: муха пролетит — и то слышно. Дичилась всех — как после скарлатины, помнишь? Тебе девять было, ты за ночь красной сыпью с булавочную головку покрылась, мы ещё супчик носили, чтобы ты проглотить могла, и свежей рикотты от Шибетты, прямо в комнату, чтобы Козимино не заразить: он же у нас хилый. Жар у тебя был, всё тело чесалось, и мать тогда чудотворному образу Мадонны обет дала, что, ежели ты поправишься, каждый день к заутрене ходить станет. А через три недели ты встала, и ни единого пятнышка: кожа да кости, конечно, чёрные круги под глазами, но держалась прямо. Все дети, опасаясь заразы, по домам сидели, ты одна гулять пошла.

Вот и после суда у тебя такое же лицо было. Шла молча, ни слова не говоря, а кто подходил, не давала себя коснуться, будто заразить не хотела. Как у них у всех лица-то вытянулись! Почём им было знать, что под овечьей шкурой лев таится? Ты отвечала твёрдо, ясно, будто на уроке. Нет, синьор, мы ни о чём не сговаривались. Нет, синьор, помолвки не было. Нет, синьор, я не принимала его ухаживаний. Нет, синьор, я не хочу за него замуж. А судья всё поверить не мог, что ты этот брак и в грош не ставишь.

Сказать «да» каждый осёл может, а вот «нет» усилий стоит, зато, раз начав, уже не разучишься. Это единственное, чему я смог тебя научить, и с тех пор «нет» слышал каждый. «Нет» твоей матери, пытавшейся найти тебе другую партию, «нет» старым подругам, зашедшим тебя проведать, «нет» Шибетте, пригласившей к себе почитать розарий. Ты стала дерзкой, скупой на слова. В первый день экзаменов спозаранку, никого не предупредив, ушла по шоссе, а после обеда спать легла. Всё хорошо, сказала, всё хорошо. На следующее утро ушла с латинским словарём под мышкой, вернувшись, немного поела и заперлась в комнате. Как-то Лилиана, зайдя за тобой перед устным экзаменом, спросила, не волнуешься ли ты, а ты с горькой улыбкой ответила: «После всего, что я наслушалась в суде, меня уже ни один приговор не испугает».

Когда ты получила свидетельство с отличием, мать приготовила пасту с сардинами, мы все уселись за стол нарядными, но ты, войдя в кухню, мрачно оглядела нас и сказала:

«Нет аппетита»

«Так ведь день какой у тебя чудесный, нужно отпраздновать», — и мать, одёрнув чуть сбившуюся блузку, принялась накладывать тебе в тарелку.

«Чудесные дни для меня все в прошлом», — бросила ты и ушла.

Козимино обгоняет кого-то на повороте — уже триста двадцать седьмой раз. Амалия, по-прежнему, как плющ, цепляющаяся за ручку, тычет пальцем в спидометр.

— Давай-ка помедленнее, — кричу я с заднего сиденья. Козимино вместо ответа сигналит впередиидущей машине. Ну вот и скажи мне, как отцу в такой ситуации своих детей защищать?

Потом Амалия вдруг хлопает себя по лбу:

— Что же это мы, Сальво, к столу ничего не взяли? — сетует она. — Даже пирожных!

— Так ведь она по телефону сказала, что о сладостях сама позаботится, — утешаю её я. — Зато я цветов собрал, которые тебе так нравятся.

66.

Нужно сходить за цветами.

Купить хлеба, проветрить комнаты, разложить стол, отщёлкнув задвижки на раме, одолжить у синьорины Панебьянко ещё стульев. В кондитерскую, наконец.

Много лет мне не хотелось, чтобы в доме снова были цветы. Растениями всегда занимались твои, папа, руки: с чернотой под ногтями, с подушечками пальцев в глубоких, тонких порезах, — лучший учебник того, как добыть из земли новую жизнь, как посадить семя и дождаться, пока оно прорастёт. Я ведь и с собой так же поступила: зарыла поглубже, не зная, придёт ли когда-нибудь пора выпустить бутоны. Иссохший, бесформенный комок глины, бесплодный, как твой убитый солёной водой огород, — вот чем я была, и моё вырванное с корнем тело не обещало ни цветов, ни побегов. В день выпускного, войдя в дом и обнаружив вас одетыми, как на праздник, я вдруг поняла, насколько мне всех нас жалко. Вы выглядели такими счастливыми, а я расстроилась, ведь для меня этот день стал лучшим в жизни: другого-то такого уже не будет. Справедливости на мою долю не досталось, а значит, не стоит ждать ни кружева белой фаты, щекочущей шею, ни кольца, надетого на палец, ни ласк влюблённого мужчины, ни спокойной полноты живота, растянутого на пике беременности, ни крохотной сморщенной ручонки, лежащей в моей ладони.

Уехать из Мартораны — всё равно что пытаться избавиться от собственной тени: ведь ни стыд, ни чувство несправедливости происходящего не исчезнут просто потому, что ты ходишь теперь другими улицами. Им нужно время, нужны другие голоса, которые сольются с твоим, нужны отъезд — и возвращение. Поскольку, как ты мне не раз говорил, ни штиль, ни ураган не длятся вечно.

Вот почему сегодня я встала пораньше. Накрашу губы новой помадой, надену белое поплиновое платье, бирюзовые сандалии, образцово накрою на стол, приготовлю пасту с сардинами и отпраздную, спустя почти двадцать лет, своё свидетельство с отличием. Заодно отметим вживание в роль, наше долгое молчание и слишком краткие телефонные звонки, дни рождения каждого из нас и — скопом — прочие положенные праздники, семейные годовщины, развод, несколько свадеб и, наконец, упрямое желание снова жить здесь, в родном городе, при всём при этом и несмотря ни на что.

Сколько ещё дел! Спустившись по лестнице, я открываю дверь и замираю: от густого солёного жара мигом пересыхает в горле.

67.

Приоткрыть бы окошко, да только вместе с солёным морским воздухом в машину ворвётся жара: на небе-то ни облачка, ни капли дождя! Помню, в детстве ты всё ждала грозы, чтобы пойти собирать баббалучей, а её так долго не было, что ты совсем отчаялась. А я ведь предупреждал: кто над котелком стоит, у того вода не кипит. И после суда тебе то же самое сказал: да, радости мало, но семя ты заронила доброе, что-нибудь да взойдёт.

Пока зачитывали приговор, тот человек смеялся — куда там комедии с Франко и Чиччо[25]. Минимальный срок: да разве такое возможно? Какая-то женщина с волосами цвета пакли, по имени, умирать буду — вспомню, Анджелина Верро, свидетельствовала, что не слышала из соседней комнаты ни плача, ни звуков борьбы. Может, я чего не понимаю, но давно ли глубина ужаса и отвращения измеряется в этом мире громкостью криков и брани? В общем, по обвинению в «насильственном сношении» — как выразился судья — он был полностью оправдан за отсутствием доказательств. А какие, спрашивается, им нужны доказательства? Неужто сло́ва честной девушки теперь мало? Неужто мало смелости рассказать при всём народе о его делишках? Кто-то нашептал судье, что видел, как ты с ним танцевала, как сама его распаляла. Мол, хотела за него выйти, а я на пути встал, другому тебя пообещал. Вот и пришлось силой взять: только ради любви, однако же, поскольку, судью послушать, так украсть девушку прямо с улицы — дело полюбовное, а вовсе не разбойное, тем более такому приличному молодому человеку. Посмотрел бы я, что он скажет, когда за его малышкой так станут увиваться! Ещё и лжесвидетели — а на них не поскупились — в один голос запели, что ты не раз с ним говорила, что он тебе даже апельсин предлагал, и ты согласилась. Но даже будь это правдой, скажи, с каких это пор принять плод означает возжелать всё дерево?

— Долго ещё, Сальво? Меня мутит, — жалуется Амалия. Она уже сняла туфли и теперь принимается растирать ноги. Меня так и тянет ответить: «Сигарет двадцать, да ещё сто пятьдесят шесть выходов на обгон под трубные звуки клаксона — это если без происшествий», — но я лишь молча кладу руку ей на затылок, куда, как мне прекрасно известно, и сходятся пульсирующие ниточки боли. Совсем как в тот день. Адвокат защиты, Кришоне, сыпал скабрёзными вопросами, требовал запросить у доктора Провенцано медицинское заключение о твоём интимном состоянии, но ты отказалась. Можно подумать, это тебя судят! Мы с Амалией ещё переглянулись: уж не спим ли? Никогда не забуду ответа Сабеллы тому судье: я здесь представляю обвинение, а не защиту, сказал он. И моя клиентка явилась сюда не для того, чтобы доказать свою чистоту и порядочность, а для того, чтобы заявить о насилии, которому подверглась.

К счастью, для дачи показаний специально приехал дон Сантино, отец Тиндары, и лишь поэтому твоего обидчика в итоге всё-таки осудили. Выходит, не весь город стал нашим врагом: даже в самой тёмной ночи есть хоть одна звезда. Когда судья закончил читать приговор, шум поднялся хуже, чем на рынке: кто свистит, кто хлопает, кто вопит что есть мочи. А тот человек всё кривляется: «Гора родила мышь! — кричит. — За что боролись? Много шума из ничего!» — и рукой трясёт, пока его уводят, будто милостыню просит.

Клубок сцепившихся корней — нервы на затылке твоей матери — потихоньку распускается под моими пальцами.

— Совсем капельку, потерпи, — говорю я, чтобы её приободрить, хотя путь ещё неблизкий и это, скажу тебе честно, меня скорее радует. Те, кто возвращается издалека, должны проникаться родными местами постепенно, с каждым камнем, каждой травинкой, каждым клочком земли, иссушенным ветром до ломкой корки. Твоя мать, достав из сумки шитье, тотчас же суёт его обратно и глядит на меня, будто сказать что хочет. Потом, передумав, отворачивается к окну. Козимино крутит ручку приёмника, надеясь поймать выпуск новостей, но жена хватает его за руку:

— Оставь эту, мне нравится! — и принимается подпевать: — «Донателлы нет дома, она куда-то ушла, она исчезла, сбежала, умерла для меня…»

Выходит немного фальшиво, но он улыбается и не меняет станцию, пока не кончается песня. Дочь же, напротив, немедленно достаёт из рюкзачка крохотный кассетный плеер и втыкает наушники.

— Лия, вечно у тебя эти штуки в ушах! — взвизгивает Мена. А девчонка не отвечает: уже вся в своей музыке.

68.

Я подхожу к окну, стучу костяшками пальцев. Синьорина Панебьянко появляется не сразу — сперва приглушает радио: «Не понимаю, почему все так настойчиво зовут меня просто Донателлой…»

— Мы договаривались на сегодня…

— Так ведь всё готово, красавица моя: складные стулья я тебе собрала. Попросить Розарио отнести?

— Да, спасибо, я чуть попозже заскочу… — и я замираю, уставившись на розовые занавески.

— Может, тебе ещё что нужно, Оли? Я такую чу́дную кростату[26] со свежими фруктами испекла! Если хочешь…

— Спасибо, донна Кармелина, о сладком я сама позабочусь.

— Уверена? — в её голосе я слышу тревожную нотку — ту же, что пронизывала вчера твоё молчание в телефонной трубке, папа. Тревогу ведь можно передать и на расстоянии, не сказав ни слова.

— Как раз туда и иду, — отвечаю я и, простившись, направляюсь в сторону старой части города, ровно на противоположный конец от того места, где живу сейчас.

Мой дом теперь на берегу моря, что тебе, должно быть, не понравится, но ты всё равно его одобришь: ты ведь всегда предоставлял мне полную свободу поступать по-своему — и сомневаться потом, не совершила ли ошибки. Участка рядом нет, этого, конечно, не проглядишь, но, с другой стороны, от щепотки соли у тебя после стольких лет возни с землёй разве что аппетит разыграется. Оставив набережную слева, я начинаю взбираться к историческому центру. Вскоре потихоньку дают о себе знать ноги: ещё никогда подъём не казался мне таким долгим. Rosa, rosae, rosae, повторяла я про себя в детстве, поднимаясь от моря к дому, чтобы не чувствовать усталости, поскольку тогда ещё верила, что красивые слова способны одолеть любую несправедливость, любую боль… Сейчас бы мне те годы, скинула бы сандалии да пошлёпала босиком по шершавой, щекочущей пятки мостовой. Но время летит быстро, и далеко не всегда впустую: теперь между мной и той растрёпанной босоногой девчонкой такая пропасть, что, повстречайся мы сегодня, я бы даже поболтать с ней не смогла — как, наверное, и с собственной дочерью. В общем, вместо латыни я напеваю про себя засевшую в голове песенку: «Таких, как наша Донателла, не ищи на земле, она, как яркая комета, парит в вышине…» Перегибаюсь через парапет, бросаю напоследок взгляд на белые волны и окончательно углубляюсь в недра старого города, постукивая в такт музыке по тротуару каблуками бирюзовых сандалий. Их я купила весной, семь лет назад, когда была с Маддаленой в Сорренто.

Приехав в Неаполь по Чиркумвезувиане[27], мы отправились блуждать узкими улочками, благоухающими лимонами и жасмином, и Маддалене вздумалось задержаться у лавки башмачника, стены которой были увешаны обрезками дублёной кожи самых разных форм и цветов.

«Как тебе эти, бирюзовые?» — спросила она, ткнув в модель с ремешками, перекрещёнными на щиколотке.

«Слишком кричащие, скорее уж Лилиане подойдут, чем мне», — ответила я, уже собираясь двинуться дальше.

«А что, мысль неплохая: возьмём их, пожалуй, да отправим в Рим. Кстати, когда мы с ней в последний раз говорили, твою подругу очень заботил исход референдума о разводе…»

«Сочувствую ей, — перебила я, — но заботы у каждого свои. И потом, нужны ей наши сандалии… У неё ведь и так есть всё, что душе угодно: вон, даже в парламент прошла вместе с Нильде Йотти, как ещё девчонкой мечтала».

«Ты это сейчас к чему? — с Маддалениного лица вмиг слетела улыбка. — Тебе вообще-то тоже грех жаловаться: получила свидетельство, работаешь учительницей, самостоятельна, независима… Справедливости, правда, не добилась, так ведь справедливость — это дело другое, она ни от тебя, ни от меня не зависит. Но, видишь ли, пока нет в мире справедливости, и свободы настоящей не будет. Лилиана борется за права всех женщин…»

«Ах, всех женщин! И почему, спрашивается, женщинам, чтобы на них хотя бы обратили внимание, непременно нужно заявлять о себе во множественном числе? Мужчина может чего-то стоить и в одиночку, достаточно имени и фамилии. Нам же приходится собираться толпой, словно мы какой-то отдельный вид! А я, представь себе, Маддалена, не хочу быть солдатом какой-то там армии, и ни под каким флагом выступать не хочу: все эти ассоциации, партии, группы активистов меня вот нисколечко не интересуют. Я не такая, как вы с Лилианой, меня в политику не тянет! И то, что случилось, когда мне было всего шестнадцать, я оплакиваю в одиночку. То, что сделал со мной Патерно…»

Так я впервые упомянула его имя. Позволить этим трём слогам сорваться с языка значило облечь призрак в плоть, придать узнаваемые черты. Ветер вдруг стих, а вся мощь солнца будто обрушилась в одну точку — на мою шею. Я пошатнулась, словно разом лишившись хребта: пришлось даже прислониться к стене, но и она меня не удержала. Я медленно сползла вниз, очутившись на тротуаре, где и осталась сидеть, скрестив ноги, как индеец на привале, и наслаждаясь спокойной прохладой камня.

«Объясни, Маддалена, почему нам всё даётся таким трудом? — чтобы не брызнули слёзы, я даже зажмурилась. — Почему достаётся только через борьбу, петиции, демонстрации? Почему для этого приходится сжигать лифчики, выставлять напоказ трусы, валяться в ногах, умоляя поверить, ограничивать длину юбки, цвет помады, ширину улыбки, остроту желаний? Разве я виновата, что родилась девочкой?»

Маддалена, тяжело опустившись рядом, на пару минут застыла.

«Я тут, представляешь, на дочкиной свадьбе побывала, — сказала наконец она. Глаза распахнулись сами собой, я даже подумать ничего не успела. — На прошлой неделе. Она меня с мужем познакомила, со всеми родственниками. Так и сказала: это, мол, моя мать. И знаешь, что они ответили? — я покачала головой. — Глаза выпучили и наперебой: что, ещё одна?»

«А мне даже не заикнулась…» — обиделась я.

«Понимаешь, я ведь как-то раз, много лет назад, но уже после твоего процесса, набралась смелости перехватить её на выходе из университета и поговорить».

«И как она отреагировала?»

«Ну, а как она должна была отреагировать? Разозлилась: кричала, что слышать обо мне не желает. И с тех пор довольно долго не давала о себе знать. Я всё думала, что совершила ужасную ошибку, вот никому и не рассказывала».

Выходит, даже ей, которая никого и ничего не боится, случалось сгорать от стыда так же, как и всем прочим без вины виноватым, подумала я.

«А пару недель назад дочка сама ко мне пришла, — продолжала Маддалена. — Я десять лет её не видела, но, конечно, сразу узнала. Принесла фотоальбом, где она совсем малышка, потом девчонка, подросток… Вглядываясь в эти снимки, я мысленно крала их, прятала в памяти, как хищница в нору: оказалось, что на страницах этого пухлого тома запечатлена целая жизнь, которой я была лишена. Дочка ведь и меня отыскать решилась, только когда заметила, что на нескольких фотографиях моей улыбкой улыбается. Сказала, как родится ребёнок, непременно расскажет ему всю нашу историю».

«Так ты скоро станешь бабушкой?»

«Третьей бабушкой, если быть совсем точной».

Я встала и протянула ей руку, чтобы помочь подняться. Из лавки по соседству слышался стук: это башмачник приколачивал крошечными гвоздиками подмётку. Маддалена заглянула внутрь, потом обернулась ко мне.

«Может, и нам по паре таких же заказать?» — спросила она.

А через полчаса, гуляя в тени лимонных деревьев, я вдруг решилась:

«Вернусь в Марторану, в школу, где сама читать-писать училась. Там буду детей учить».

«Так я и знала, — усмехнулась Маддалена. — А говоришь, не тянет в политику!»

И вот, одолев наконец подъём, я сворачиваю на шоссе, ведущее к площади. Уверена, сегодня Маддалена в честь нашей победы тоже наденет бирюзовые сандалии.

Ты был прав, папа: всё приходит к тому, кто умеет ждать.

69.

— Всё приходит к тому, кто умеет ждать, — повторяю я твоей матери, когда она снова и снова интересуется, долго ли ещё, скоро ли приедем, просит открыть или закрыть окно. Разве только, сунув два пальца под мокрый от пота воротник рубашки, чуть ослабляю галстук. А она каждый раз губы поджимает, будто ждёт ответа, которого у меня нет. Но неужели мужчина, отец семейства, должен всё на свете знать лишь потому, что, как некогда говорили, единственный в доме носит штаны? Я простой крестьянин, умею посадить семя и помочь ему вырасти, невзирая на засуху, внезапный ливень или налетевший ураган. Я ставлю подпорки, если растение слишком слабо, отгоняю паразитов, чтобы те не потравили стебель и листья. А дальше уж как пойдёт, пускай растёт само.

Когда ты решила уехать в Неаполь, работать там в школе, что мне было делать? Мы проводили тебя до парома, а Лилиана прямо перед трапом ещё дёрнула за рукав, шепнула, обняв: помни, что я обещала! Ты поднялась по металлическим ступенькам на корму и скрылась из виду. Спроси меня, конечно, я хотел бы оставить тебя цвести на моей маленькой клумбе — а кто бы не хотел? Но раз ты решила уплыть одна, значит, достаточно окрепла. Кто всю жизнь провёл, копаясь в земле, тот знает.

Козимино давит на клаксон, и мы оставляем позади ещё одну машину, может, уже сто пятьдесят седьмую. Твоя мать, вцепившись в ручку под крышей, мысленно читает розарий.

— Сальво! — слышу я между молитвами. Если она зовёт меня по имени, то либо сердится, либо до смерти напугана. — Закрой окно, я до костей продрогла!

Кручу ручку, но последний порыв раскалённого ветра успевает лизнуть меня в щеку.

— Не стоит так волноваться, мы ведь домой возвращаемся, — говорю я ей, погладив ледяные пальцы.

— Нет у меня в Марторане никакого дома!

— Ну, что ты такое говоришь, Амалия? Дом — он ведь там, где дети…

Дом — это место, куда надеешься однажды вернуться, думаю я про себя, даже если тебя в нём считали чужаком. Дом — это место, откуда хочется сбежать, даже если именно там ты научился ходить и говорить. Когда тот человек вышел на свободу, и года не проведя в тюрьме, люди стекались его приветствовать, будто он с дорогого курорта вернулся. Хорошо, тебя в городе уже не было! Он всё хвост распускал, талдычил каждому встречному-поперечному, что Кришоне на суде сказал, умирать буду — не забуду: девушки, мол, хотят, чтобы их уговорили, но эту их природную скованность сломить легко — просто надави посильнее, влюблённый мужчина — он в своём праве! А у меня из головы другие слова адвоката не выходят: молодая женщина, говорил он, не слишком красивая и уж точно не богатая, второго шанса удачно выскочить замуж могло и не подвернуться. Свойственное возрасту кокетство, улыбочки, заигрывания подарили ей внимание одного из самых заметных холостяков во всём городе. Женским хитростям ведь определённо в семье учатся: вон, сестра её старшая, даже забеременев, за племянника мэра выскочить сумела, да и мать в молодости из родительского дома сбежала, а замуж вышла, только когда дельце сделано было. Так что фуитина у них, почитай, семейная традиция.

Так и говорил, слово в слово. Не адвокат, а кумушка-сплетница, хуже наших городских.

Твоя мать тянет меня за рукав, и я, повернувшись к окну, узнаю характерный облик и цвет домов. Хотя дорога впереди свободна, Козимино всё равно сбавляет, словно ему по-прежнему мерещатся пробки.

— Вот и вернулись, — бросает он, но никто не отвечает.

Когда Кришоне закончил, ты сидела с ледяным выражением, с тех пор надолго застывшим на твоём лице. Именно здесь ты поняла, что не сможешь добиться справедливости, пока находишься по другую сторону закона. Закона, где чёрным по белому написано, что мужчина, взявший женщину силой, останется на свободе, если предложит ей взамен выйти за него замуж. И этой дорогой, ведущей в тупик, я прошёл вместе с тобой.

70.

Как-то в воскресенье, когда солнце стояло в зените, ты уже вёл меня этой дорогой, па. А после, стоя перед прилавком со сладостями, спросил, чего я хочу, но я не знала и попыталась угадать, чего хочешь ты. Сегодня утром всё повторяется, шаг за шагом, но на этот раз я иду одна: не будет даже твоего молчания, смущающего порой куда сильнее, чем тысячи противоречивых советов. В детстве, глядя на девушек, которых отцы вели к алтарю, чтобы затем отдать другому мужчине, я хотела только одного: чтобы ты оставил меня себе, навсегда.

— Добрый день, Олива, — приветствует меня старик за прилавком.

— И Вам доброго дня, Бьяджо, — улыбаюсь я.

Всякий раз, как я прохожу мимо его лавки, он, здороваясь, опускает глаза — должно быть, из-за той шипастой розы, которую подарил мне много лет назад. Но стоит остановиться и взглянуть на витрину, Бьяджо тут как тут.

— Чем могу помочь?

— Сегодня у меня годовщина… Хотелось бы поставить на стол что-нибудь красивое.

Бьяджо оглядывается: вокруг множество самых разных цветов.

— Хоть намекни, что мне тебе предложить, Оли! Гладиолусы, георгины, бегонии… может, розы?

— Я больше полевые люблю. Есть у вас ромашки?

Он, едва заметно кивнув, набирает мне огромный букет, и дальше я иду под нескончаемый шорох — это на каждом шагу трётся об ткань брюк жёлтая гофрированная бумага. Семь лет назад, вернувшись, я чувствовала себя чужой и никому ничем не обязанной: Фортуната по-прежнему жила в столице, вы с матерью, когда тот человек вышел на свободу, переехали в Раписарду, забрав с собой и Козимино. Здесь, в городе, не осталось ничего, кроме воспоминаний о растрёпанной девчонке в сандалиях на деревянной подошве, тайком срисовывавшей в тетрадку портреты кинозвёзд. Я и дом этот, у моря, в новой части города, сняла, чтобы ни с кем не встречаться, да так и просидела взаперти до самого начала занятий, спрашивая себя, зачем вернулась, — явно ведь не ради того, чтобы поиграть в прятки с дурными воспоминаниями. Потом понемногу стала выходить: если кто меня и узнавал, поглядывал косо, не в силах сдержать изумления. И только поняв, что я и есть новая учительница, начали робко здороваться. Доброе утро, синьорина Денаро, смущённо бормотали они, опасаясь, что я обижусь на «синьорину», потому что так и не вышла замуж. Доброе утро, отвечала я беззаботно, нисколько не стесняясь, что ношу твою фамилию.

Даже Шибетта прислала мне как-то приглашение на воскресный обед: «Олива, дорогая, почему же ты не дала нам знать, что вернулась? Ты ведь теперь член семьи, не стоит подкидывать соседям лишний повод для пересудов!» Её гостиная нисколько не изменилась, только вместо лавки меня усадили в кресло, зато чёрствое печенье предложили то же, знакомое с детства. Милуцца подала его на подносе, который я помнила ещё с тех пор, когда только начинала задумываться о будущем, а вот она уже знала, что всю жизнь проведёт рядом с этой женщиной, за чью милостыню вынуждена будет расплачиваться собственной свободой.

«Нора, Нора!» — позвала синьора Шибетта. Дородная фигура дочери едва втиснулась в дверной проём, а в её улыбке не было и тени приязни: в конце концов, из них двоих именно ей выпало навсегда остаться с матерью, в то время как фотография Мены, выходящей из церкви, красовалась на самом видном месте, на полке буфета. Я тоже подошла взглянуть на снимок, где, окружив молодожёнов, стояли вы все. Помню, Маддалена одолжила мне для церемонии модную блузку, но я в итоге решила не ездить: достаточно и того, что сам этот брак случился исключительно по моей вине. Работы для тебя и Козимино больше не подворачивалось, Антонино Кало пришлось задействовать партийные ресурсы, речь даже зашла о переезде на «большую землю», но тебя мучила боль в сердце, а моего брата — ностальгия по дому. Тут-то, посчитав, что лучшего времени не найти, и объявилась Шибетта. Она предложила Козимино любую из дочерей на выбор, в придачу к изрядному куску её фамильных земель, находившихся аж на другом конце провинции. Два дня и две ночи он без устали прикидывал все за и против, пока, наконец, не заявил Шибетте: «Возьму Мену». Невеста была на свадьбе в платье, которое я не так давно сама и вышила, жених — в костюме новоявленного тестя, правда, изрядно подвёрнутом, а дон Иньяцио, благословляя их, произнёс: «Пока смерть не разлучит вас». Он ещё не знал, что совсем скоро, после принятия закона о разводе, достаточно будет адвоката и судьи, чтобы разделить то, что соединил Бог. А через пару лет родилась Лия.

Козимино — вот кто на самом деле спас нашу честь. Выбрав золотые обручальные кольца, а не дробовик, он пожертвовал собой ради семьи, и ты позволил ему это сделать, как раньше позволил Фортунате. И только для меня потребовал свободы, только меня вёл меня под руку через весь город, чтобы бросить вызов неписаным законам чести и бесчестия. Что за особую любовь ты ко мне питал, чего особого ожидал, каким испытаниям хотел подвергнуть?

Неужели всё дело в баббалучах, в умении говорить, не сказав ни слова, в тайных рукопожатиях, едва-едва, или в жёлтой краске, капавшей с кистей в тот день, когда мы, сговорившись, покрасили курятник?

71.

Вот уж не думал, что от той краски куры сдохнут. Бывает, на вид вроде симпатично, а внутри таится яд. Как в тот раз, когда я отвёл тебя в кондитерскую, к нему.

Машина ползёт не быстрее пешехода. Добравшись до города, Козимино разом растерял всю свою браваду и теперь лишь озирается по сторонам, будто снова стал тем хилым, тощим парнишкой, каким когда-то был. А площадь ничуть не изменилась, двадцать лет — как один день: церковь, участок карабинеров, два бара с выставленными наружу столиками да витрина кондитерской.

Мы останавливаемся прямо перед ней, и то мгновение сразу всплывает у меня в памяти. Я ведь тебя зачем к нему отвести хотел? Чтобы все сомнения развеять. А вдруг именно такому, как он, и под силу сделать тебя счастливой? Ну, это я так полагал, хотя признаюсь честно: пожалуй, на всем белом свете, не сыскать мужчины, которого я мог бы рядом с тобой представить. И ведь нет чтобы свободу выбора дать — сам за тебя решать полез. Даже под руку взял не поддержки ради, а чтобы отвести туда, куда я велел, услышать из твоих уст слова, которые я хотел услышать. Хуже тех отцов, что с лупарами шастают, себя повёл, хуже тех, кто требовал, чтобы им руки целовали. Не хотел тебя, как Фортунату, мужу-тирану отдать, а всё равно потерял, хоть и иначе. Видать, такова наша родительская доля — детей терять. И самое лучшее, что только может сделать отец, — просто отойти в сторону, не удерживать.

После суда ты уехала в Неаполь, и в городе меня уже ничего не держало: ни земля, ни птица, ни дочери. Фортуната, спасаясь от пересудов, уже успела к тому времени перебраться в столицу и почти сразу, благодаря Маддалениной подруге, устроилась на завод, банки с консервированными помидорами закатывать. У нас с твоей матерью аж глаза на лоб полезли, когда она нам сообщила. Скажите пожалуйста: и эта девица, такая вся из себя утончённая, теперь что ни утро надевает рабочий комбинезон да карточку пробивает!

Ну, а как молодые в Раписарду уехали, в женины владения, мы с ними подались: что одним-то оставаться? Козимино, конечно, за эти годы молодцом себя показал: Шибеттины земли, считай, заброшены были, а он их снова в оборот взял. Веришь ли, апельсины даже на континент экспортирует!

И знаешь, что в итоге, Оли? Тот сытно живёт, кто свой хлеб жуёт. Фортунатин новый муж на этом же заводе профсоюз возглавляет, и руки, в отличие от прежнего, распускает, только чтобы лишний раз женушку приобнять. Мена с Козимино нас каждое второе воскресенье на обед приглашают, и сдаётся мне, всё у них сладилось: эти двое сроднились, хотя ни жестом, ни словом друг другу не навязываются.

Знаешь, дети — как семена, что ветер к тебе на участок забросит, а они возьми и всходы дай: поначалу, пока не подрастут, даже и не поймёшь, что за плод принесут. Я думал, у меня три чахлых стебелька, а они, гляжу, могучими деревьями обернулись, вон, все плодами усыпаны. Выходит, и засоленная земля в свой срок родит.

72.

И засоленная земля в свой срок родит: этому меня научил ты, па, твои руки: копавшие, сеявшие, подрезавшие, поливавшие. Аккуратно, чтобы не помять лепестки, укладываю букет ромашек в сумку и, ускорив шаг, направляюсь к последнему пункту маршрута.

В классе я первым делом завела книжную полку и несколько горшков с цветами. И теперь в конце каждого дня кто-нибудь из детей читает вслух, а остальные занимаются растениями. Синьорине Розарии наверняка бы понравилось: кто знает, может, я и в школу вернулась только ради того, чтобы принести с собой память о ней.

Со временем среди учеников начали появляться и дети моих одноклассниц: две девчонки-погодки Крочифиссы, обе, в мать, смуглые, с глазами-угольками; старший сын Розалины — другой у неё ещё в детском саду, а третьего носит в животе; малышка Тиндары, светловолосая, зеленоглазая — эту я сразу узнала: как две капли воды похожа на человека с фотографии, которую её мать показывала мне возле церкви.

«А ведь ты была права, — откровенничает Тиндара, отловив меня после школы, когда заходит за дочерью, — это на мордашку его смазливую я купилась. Но как рот откроет, у меня аж свербит. Он мне — белое, я ему — чёрное, он мне — восход, я ему — закат. И потом, — она, оглянувшись, понижает голос, — я тебе вот что скажу: снаружи красота, а внутри-то пустота. Мои всё спрашивают, когда мы ей, — Тиндара кивает на малышку, — сестрёнку или братишку подарим. Так откуда сестрёнкам-братишкам взяться, если образ святой, считай, один только разок туда-сюда пронесли, а с тех пор я монашкой живу? Мужики — что арбузы: не попробовав, домой не тащи, а, Оли?»

Когда в классе появилась Марина, мне даже не понадобилось заглядывать в журнал. В первый же день она рассказала, что переехала из столицы, поскольку отцу после смерти деда пришлось подхватить семейное дело здесь, в городе; что скучает по прежним друзьям, но зато может после обеда зайти в кондитерскую, и папа даст ей попробовать крема на кончике ножа. Худенькая, подвижная, глаза чёрные-чёрные. Возле школы её ждёт мать: невысокая, молчаливая, «серая мышка». Случайно встретившись взглядами, мы едва заметно киваем, приветствуя друг друга. Этой женщиной могла быть я.

А вот дети Мушакко ко мне не придут. Через год после того, как их брак с Фортунатой был аннулирован, он уже снова стоял перед доном Иньяцио: чуть полысевший, чуть погрузневший, невеста чуть помоложе. Но произвести на свет долгожданного наследника так и не удалось. Похоже, ребёнок, которого он лишил мою сестру, довлеет на ним куда сильнее, чем так и не обрушившееся проклятье.

73.

Вон он, дом Мушакко, в глубине улицы, нисколько не изменился. Но каким крохотным он теперь кажется! Сегодня здания в пять раз больше возводят в пять раз быстрее: ветхой роскоши пришла пора уступить место роскоши новой, как считаешь?

Я ходил туда на следующий день после Фортунатиного побега. Не знаю, чего пытался добиться: наверное, просто хотел понять, может, помирить — мне ведь тогда ещё казалось, что, приведя разумные доводы, можно добиться понимания. Как говорится, только гора с горой не сходится… Ну, и в очередной раз ошибся.

Пока по лестнице поднялся, чуть сердце не выскочило. А Геро меня ещё в прихожей полчаса продержал, только потом войти пригласил. Сам сидит на диване, сигару курит, винцо попивает. Мне не предложил, да я бы и не согласился.

«Придётся Вам кое-что мне объяснить, — говорю, а голос от ярости дрожит. Злюсь, правда, больше не на него, а на самого себя — не смог, не увидел, что за этими стенами творится. А он отвечает, что, получив Фортунату из моих рук, холил её и лелеял, как драгоценную жемчужину: так и сказал, веришь ли? Она же отплатила чёрной неблагодарностью и, вслед за сестрой, на полное безумие решилась — из дома сбежала. И он, конечно же, не сможет принять обратно женщину, которая целую ночь провела Бог знает где.

«Это вопрос чести», — говорит, и окурок в пепельнице тушит.

«Но Фортуната всю ночь была под моей крышей!»

«И Вы поступили дурно, приняв её! Нужно было тем же вечером вернуть мне жену! Я — человек благородный, аристократ, а не марионетка в руках вашей дочери! Впрочем, можете и дальше держать её у себя: теперь весь город узнает, что она покинула семейный кров и я больше не желаю с ней жить! Скажите спасибо, что в участок не иду! Этот брак с самого начала был фальшивкой, и я добьюсь, чтобы Священная Рота[28] его аннулировала!»

Ноздри мне щипал сигарный дым. Оставаться в этом доме бессмысленно, всё равно что с мулом болтать: только зря слова и время тратить. Уж лучше пусть моя дочь живёт обесчещенной, но дома, чем в лапах этого типа, подумал я, когда, спустившись по лестнице с такой болью в груди, что зашлось дыхание, остановился у двери передохнуть и утереть капли пота. И тут мне навстречу, насвистывая, выскочил Патерно:

«А Вы что здесь делаете? — удивился он. — Мне что, уже и дорогого друга навестить нельзя, не нарвавшись в коридоре на засаду?», — и, подчёркнуто отвернувшись, начал подниматься по лестнице.

Я открыл было рот, но левую руку свело, а вместо голоса наружу вырвалось какое-то сипение.

«Я здесь не по Вашему поводу, и дела мои Вас не касаются», — вот и всё, что мне удалось выдавить.

Патерно остановился, обернулся.

«Неужели дату свадьбы назначили?» — поинтересовался он надменно и принялся с рассеянным видом разглядывать собственные ногти.

«Моя дочь за Вас не пойдёт, зарубите это себе на носу! Но если Вы…»

«Что ж, тогда говорить больше не о чем», — перебил он и продолжил подниматься, на сей раз куда быстрее.

«Постойте! Если Вы публично извинитесь перед ней и выразите сожаление, что силой лишили её невинности, мы снимем обвинения и суда не будет», — пробормотал я, а сердце под рубашкой колотилось как бешеное.

Патерно, косясь на меня с высоты первой площадки, аж скрючился от смеха. Ещё и носовой платок из кармана вытащил, притворившись, что слёзы утирает. Будто я анекдот рассказал, представляешь?

«Да что Вы говорите? Это шутка или всерьёз? О каких-таких сожалениях речь? Я в своём праве, и закон на моей стороне: я ведь на Вашей бесстыднице-дочери жениться хотел, шанс ей давал. Даже медовый месяц предлагал испробовать, чтобы она поняла, сколько упускает из-за своего упорства! Но нет, она решила повиноваться отцу, а не сердцу! Хотите по правде? Вы всё пытаетесь строить из себя современного родителя, а на самом деле даже хуже прочих городских стариков-лягушатников, ещё и дочь под свою дудку плясать заставили! Пускай лучше старой девой живёт, чем выйдет за того, кто Вам не нравится, так что ли? Это из-за вашей гордости Олива несчастна, а не из-за моей страсти! Это Вы ей жизнь сломали!»

И помчался вверх по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки. Шаги отдавались гулким эхом, мешаясь с ударами моего смятенного сердца. Потом я услышал, как он, перегнувшись через перила, уже парой этажей выше, крикнул:

«Извиняться? За что? Это Вы передо мной должны на коленях ползать, прощения просить, что осмелились моё имя в участке назвать! Вот увидите, чем всё кончится: только рога обломаете! У меня связи, так что приговор, считайте, уже выписан! Только рога обломаете!» — и, снова начав насвистывать, забарабанил в дверь.

Я опустился на нижнюю ступеньку и стал дожидаться, пока утихнет звон в ушах. Но не мог же я бросить дочерей и умереть в самый ответственный момент! Иногда в жизни только и остаётся, что просто выжить. Я напялил шляпу, чтобы скрыть холодный пот, капающий со лба, и медленно, мелкими шажками поковылял домой.

Амалия показывает Лие городские улицы, но та лишь кивает головой, продолжая слушать вопли своих горлопанов. Я машинально стискиваю правой рукой левую, хотя она давно уже не болит, поскольку Козимино оплатил мне коронарное шунтирование у лучшего во всём регионе специалиста. Да, одни боли со временем проходят, а вот другим и хирургической сталью не поможешь.

Не стану скрывать, Оли, я знал, чем закончился тот суд. Но что мне оставалось? Ты-то ведь была полна решимости двигаться дальше. Я словно в сети попал, и чем больше дёргался, тем сильнее запутывался. Как говорится, и на старуху бывает проруха.

74.

И на старуху бывает проруха. В детстве у меня перед глазами всегда будто горел огонёк, указывавший, каким путём идти, чтобы не ошибиться: как в делении двузначных чисел, даже тех, что с запятой. С возрастом этот огонёк потихоньку угас, и, раз обжёгшись на молоке, я стала дуть на воду. Сразу пожалела, что вернулась в Марторану, а после визита к Шибетте вообще перестала подниматься в старый город, ходила только вдоль моря, среди новых домов. И лишь однажды, набравшись смелости, заставила себя ступить на грунтовку, которую тысячи раз, в дождь и под палящим солнцем, топтала деревянными подошвами «стукалок». Столько усилий, и всё впустую: наш домик давно снесли, а твой огород разрыли, чтобы заложить фундамент новой панельной многоэтажки. Я пошла искать то, чего больше не существовало, и, разумеется, вернулась с пустыми руками. Потом ещё долго корила себя за то, что вернулась, а не уехала с вами поднимать Шибеттинины земли. Ты меня об этом не просил, ты вообще никогда ничего не просишь, но я-то знала, что тебе этого хочется: не зря ведь упоминал в телефонном разговоре, что дом большой, нашего прошлого никто не знает, а люди на улице не отворачиваются, в глаза смотрят. Вот я в конце концов и решила к вам перебраться.

А однажды услышала шаги за дверью — и сразу узнала их по сбивчивому ритму, спутнику всех моих детских игр.

«Открыто», — крикнула я из кухни, но с места не двинулась.

«Я ждал тебя, Оли», — сказал Саро, когда мы уселись по разные стороны обеденного стола.

Волосы он отпустил чуть длиннее прежнего, родимое пятно на левой скуле скрыла рыжеватая борода.

«Меня? И что тебе от меня надо?»

«Всё сразу, — Саро даже не улыбнулся: на его лице читалось упорство, свойственное тому, кто с самого рождения привык бороться сперва с собственным телом, а уж потом со всем остальным. — Что я могу предложить, ты и так прекрасно знаешь: отцовскую мастерскую, опилки в волосах, крохотный участок земли и огромную, полную любви страну, рвущуюся из моей груди ещё с тех пор, как мы давали имена облакам. Ну, и мамин секретный рецепт пасты с анчоусами, конечно».

Лучшие воспоминания детства! Нардина и дон Вито Музумечи, убежище от летнего зноя в тени огромного дерева у порога столярной мастерской, запах пилёной древесины — кедра, ореха, вишни, каждый раз новый, голос Нардины, зовущий обедать, а после — прикрытые по жаре ставни в спальне…

Неужели всё это может снова достаться мне, подумала я. Неужели Саро до сих пор способен, взглянув в небо, увидеть там облако в форме морленя? И ответила:

«Нет, Саро. Не сейчас. Ещё не время».

Саро молча коснулся моей руки и ушёл. Через пару дней я написала заявление на перевод, запечатала в конверт и даже положила в сумку, но шли недели, а до почты я так и не дошла. Зато через месяц заскочила в мастерскую и попросила Саро зайти снять мерки для встроенного шкафа. Несколько дней я следила за тем, как работает, — молча, ни о чём не спрашивая. Время для нас двоих летело быстро, редкие фразы тонули в тишине, а я, глядя на точные, скупые движения его рук, подгонявших доски, думала, что с легкостью доверю ему свои кости, хрящи, кожу и даже поры на ней. А он станет обращаться с ними так же бережно.

Когда работа была закончена и он спросил, какой цвет я предпочитаю, я лишь пожала плечами, как в тот раз, когда ты, папа, повёл меня в кондитерскую за сладостями. Я ведь так и не привыкла высказывать свои желания.

Саро почесал щеку, и мне вдруг снова ужасно захотелось узнать, правда ли его родимое пятно на вкус напоминает клубнику.

«Ну, а если бы это был твой дом, какой цвет ты бы выбрал?»

«Мне нравится так, как есть, — ответил он. — Разве что маслом пройтись, чтобы фактура заиграла», — и принялся рыться в горе банок с краской, стоящих на полке.

«Тогда пусть будет такой, как есть», — улыбнулась я, хватая кисть. Счастливая, как та девчонка, что красила вместе с тобой курятник.

75.

Твоя мать никак не могла взять в толк, с чего бы это её дочь тянет к мужским занятиям. Но, как говорится, каждому своё, а судить один Господь вправе. Возьми хоть Мену: как только та ни настаивала, чтобы Лия занималась балетом! А в девчонке вдруг проснулась страсть к теннису. И что тут возразишь?

Вот и сейчас, гляди: проезжаем мимо церкви, где тебя крестили и причащали, а мать твоя глаза опускает и будто ищет что-то в сумке, а руки впустую шарят. Что же, я её с полужеста не пойму, после стольких-то лет?

«Не люблю торжества», — сообщила ты по телефону, уже постфактум. О церемонии нам рассказала Мена, узнав от матери. В шесть утра, когда церковь ещё пуста, в присутствии всего пары свидетелей — Норы и Нардины. После благословения дона Иньяцио вы разошлись по домам: Саро — в мастерскую, ты — собираться в школу. Цветы из букета раздала своим ученицам, поиграла со ними в «любит не любит». Тут уж твоя мать смириться не могла: да как же это так, тайком, даже без исповеди, без причастия из рук Господа нашего! А платье, а приданое?

Амалия вздыхает и снова смотрит в окно. На память о церемонии не осталось ничего, даже фотографии. Не было ни рыдающей от избытка чувств матери на первой скамье, ни братьев-сестёр в качестве свидетелей, ни школьных подруг, ни Лилианы, несущей шлейф, ни родственников жениха, засыпающих новобрачных рисом на ступенях церкви, ни органа, ни хора, ни запаха ладана, ни служек, путающихся в слишком длинных облачениях.

И я не вёл тебя под руку к алтарю, чтобы вручить жениху. Ты вручила себя сама. Вернее, вы вверили себя друг другу. К добру ли, нет: разве отцовское дело судить? Похоже, набраться смелости отдать себя мужчине ты смогла только вдали от чужих глаз. Включая мои.

75.

К дону Иньяцио мы шли под руку, как будто уже успели стать мужем и женой и решили нанести ему визит только ради того, чтобы сообщить эту новость. Нора расплакалась — главным образом, кажется, потому, что рассчитывала на мою поддержку, а теперь осталась последней старой девой в городе. Нардина накануне вечером сходила в парикмахерскую, сделала завивку и даже накрасила ногти, хотя на рассвете в пустой церкви её усилий всё равно бы никто не оценил. Думаю, прожив столько лет общепризнанной уродиной, она решила, что прихорашиваться можно и для себя самой. А вот очарование дона Вито Музумечи с годами поблекло, будто выцвело. Время, проведённое вместе, сблизило их: как хлебный мякиш размывает чёткие карандашные линии, так старость смягчила её недостатки, а его красоту словно подёрнула дымкой. На церковной скамье они сидели рядышком, держась за руки, и в кои-то веки не обращали внимания на мнение соседей.

Саро побрился, я воспользовалась румянами, чтобы скрыть усталость.

Ночью мне не спалось. Было жарко, и уже незадолго до рассвета я вышла на балкон подышать тянущей с моря прохладой. Но тут другой звук вмешался в мерный рокот волн, бьющихся о скалы, звук резкий, ритмичный. Выглянув на улицу, я заметила возле крыльца тёмную фигуру: это синьорина Панебьянко, вооружившись метлой, подметала дорожку перед домом.

«Донна Кармела, — окликнула я её, — что это Вы делаете в такое время?»

Она подняла голову, и седая коса, обвивавшая голову, блеснула в тусклом свете луны.

«Прости, красавица моя, если разбудила».

«Да ради бога, я уже встала, никак не могла уснуть. А Вы?»

«Вот, видишь, улицу подметаю, — проворчала она. — Невеста же пойдёт! Платье должно быть белее белого!» А после поднялась, чтобы уложить мне волосы.

У дверей церкви Саро шепнул мне:

«Если выходишь за меня из сострадания вот к этому, — он кивнул на свою правую ногу, — лучше скажи сразу. Нет, я не против, но хотелось бы знать».

«Ну а ты?» — спросила я в ответ. Он молча взял меня за руку, и мы двинулись к алтарю: колченогий и бесстыдница.

В нашу первую брачную ночь мы с ним просто лежали рядом в постели, держась за руки. Мне нужно было узнать это тело, приручить его, как дикого зверя. Я наблюдала за ним, пока он спал, принимал душ, одевался, а когда поутру брился, не могла оторвать взгляд от спелой клубники на скуле, которую с самого детства хотела попробовать на вкус. И с каждым днём мне всё сильнее казалось, что как в Саро-ребёнке всегда угадывался Саро-взрослый, так и в Саро-взрослом то и дело проглядывали мальчишеские черты, особенно если смотреть против света. А однажды ночью я сама пришла к нему, словно вдруг обнаружила широкую улицу там, где ожидала увидеть запертую дверь.

Так ведь оно и бывает со страхами: дверь существует лишь до тех пор, пока нам не хватает духу войти.

И всё-таки, па, перейдя на другую сторону площади и оказавшись, всего лишь второй раз за очень много лет, у той же двери, я по-прежнему чувствую холодок страха. «Кондитерская Патерно», гласит вывеска, ничуть не изменившаяся за эти годы. Подхожу к стойке: продавца нет, но из подсобки доносится какой-то шум. Я озираюсь по сторонам, как заблудившаяся курица, прикидывая, есть ли ещё время уйти. Но тут слышатся шаги, и из-за витрины с миндальным печеньем возникает знакомая фигура.

От неожиданности он пару секунд неуверенно моргает, словно никак не может сфокусироваться. В последний раз, когда мы виделись, почти двадцать лет назад, его лицо светилось гордостью победителя: он оказался сильнее, влиятельнее и может рассчитывать на закон, который встанет на его сторону, даже когда он оступится.

Взгляд Патерно, мазнув по мне, останавливается на пирожных. Я ждала этого момента с тех самых пор, как ему после смерти отца пришлось вернуться в Марторану. Но нужно было время, нужны были усилия многих женщин, куда более воинственных, чем я, и множество других «нет», выкрикнутых куда громче моего и слившихся с моим в общем хоре. Нужны были годы, сложенные из дней, дни, сложенные из часов, часы, сложенные из минут, минуты, сложенные из секунд ожидания.

77.

Чтобы мы снова проделали весь путь до города, улица за улицей, дом за домом, подъём за подъёмом, нужны были твой звонок, твоё приглашение на обед и твоё непробиваемое упрямство. Площадь, несмотря на новые магазины, выглядит всё так же, а вот на шоссе, там, где от него отходит грунтовка, которая вела к нашему дому, положили свежий асфальт. Развязка, съезд на дорогу, что идёт вдоль берега, к новостройкам у самого моря, так меня всегда пугавшего: в море ведь корней не пустишь.

Козимино паркует машину, и мы выходим, разминая затёкшие ноги. Амалия оправляет платье, оглядывается. Это твой дом, где ты живёшь совершенно неведомой нам жизнью, современное здание, построенное лет десять назад в новой части Мартораны. Вместо аромата сырой земли — вонь солёной воды, и всё же именно здесь ты решила снова выпустить бутоны.

— Четвёртый этаж, — отвечает голос из домофона, — там лифт есть.

— Я и пешком поднимусь, — говорю я, направляясь к лестнице. Лия идёт за мной, мурлыча себе под нос песню на незнакомом языке.

Саро чуточку смущённо, словно снова став мальчишкой, каким когда-то был, показывает дом, впуская нас в эту вашу тайную жизнь: парные чашки, висящие рядышком халаты, одинаковые подушки.

— Да вы и впрямь неплохо устроились, — заявляет Козимино. Мена согласно кивает. Но, веришь ли, я знаю, о чём он сейчас думает: что, последуй вы за нами, не ютились бы сейчас в паре комнатушек с крохотной кухонькой. А Саро мог бы бросить мастерскую и работать с ним вместе. Но вы остались там, где хотели: два дерева, согнувшиеся под порывом ветра, которые ждут, пока наступит время снова поднять голову.

78.

Как ты там всегда говорил, па? Пока ветер дует — деревья гнутся. И вот моё время пришло.

— Добрый день, — говорю я, не опуская глаз.

Он ошеломлённо хватает щипцы для сладостей, но рука предательски дрожит. Постарел, чёрные кудри на висках подёрнулись сединой, а линия роста волос предательски устремилась вверх. Я позволяю себе не спеша рассмотреть опустившиеся уголки губ, мешки под глазами, три прорезавшие лоб морщины, успевшие со времён нашего знакомства стать куда глубже. И, кстати, никакого запаха жасмина: привычку щеголять цветами он, словно иссохшее дерево, давно утратил. Ветви — те ещё держатся: из-под закатанных рукавов торчат мускулистые руки, — зато выпирающий живот опасно натягивает рабочий халат. Когда Патерно наконец поднимает глаза, я узнаю и взгляд: он почти не изменился, разве, может, смягчился немного. Прислушиваюсь к своему сердцу, но оно, в первый миг, на эмоциях, замерев, снова бьётся ровно. Тебя рядом нет, и я, сама взяв себя за руку, дважды её пожимаю — всё не одна.

Он ещё красив, хотя и не так, как в двадцать, когда на его летящую фигуру заглядывались, по-моему, даже святые праведницы, а как человек, познавший горький вкус незаслуженной и, главное, бесплодной победы.

— Я бы хотела купить праздничный торт: что у вас есть готового?

Патерно, отложив щипцы, вздыхает, пятернёй приглаживает волосы. Торты выставлены слева, в углу, он указывает на них, словно приглашая. Я направляюсь туда, вяло шаркая подошвами сандалий по мраморному полу. Не сломайся каблук, мы стояли бы сегодня по одну сторону прилавка. При виде яркой, разноцветной глазури рот, как в детстве, наполняется слюной.

— Кассату, чтобы на всю семью хватило, — говорю я, указывая на самую большую.

Молча выйдя из-за прилавка, Патерно останавливается, но я и шага назад не делаю. Он смотрит на витрину, на меня, подходит ближе и, протянув обе руки, в считанные секунды достаёт кассату из-под стекла. Потом, резко развернувшись, возвращается за прилавок, и я вдруг узнаю запах его кожи. Ноги слабеют, подгибаются, как после долгого бега. Чувствуя дрожь в перенапряжённых коленях, я слежу, как он неторопливо, словно в замедленной съёмке, берёт картонную коробку, ставит посередине прилавка, кладёт в неё торт, тщательно накрывает крышкой, хватает рулон бумаги со своей фамилией, оборачивает, отматывает с катушки золотую ленточку, отрезает ножницами кусок, перевязывает получившийся свёрток и завивает лезвием концы. Безразличные действия, в которых нет ничего скабрёзного, и сами руки движутся без лишней резкости, так же, как, наверное, по вечерам подтыкают дочери одеяло. Куда подевалась былая ярость, где презрение, высокомерие? А боль, которую он мне причинил, — неужели и она прошла, не оставив в нём следа? Заготовленные слова комом встают у меня в горле: выходит, человек, с которым я так долго сражалась, существовал только в ночных кошмарах? Ведь тот, что передо мной, даже не заслуживает чести быть моим противником.

Сидя на табурете возле кассы, я наконец-то вижу его таким, какой он есть: усталым, сильно постаревшим и, похоже, с возрастом, как и все прочие, разочаровавшимся в жизни. Он тоже проиграл, он тоже жертва: жертва невежества, давно отжившего своё образа мыслей, мужественности, которую любой ценой приходится всем и каждому доказывать, законов, списанных в утиль временем и самой историей, но ещё действующих — по крайней мере, до вчерашнего дня. Маддалена была права, па: в женской природе хрупкости нет, хрупки только те, кто испытал несправедливость.

Сверившись с биркой на витрине, я выкладываю деньги на блюдечко возле кассы, подхватываю свёрток — хоть и не раньше, чем он уберёт руки, — и уже почти выхожу, когда до меня доносится голос:

— А в тот раз ты кассаты не захотела… Или соврала?

Слова проникают под кожу, как шипы морского ежа, и на какое-то мгновение в нём снова проявляется тот, другой, от одного взгляда которого меня переполняет стыд. И всё-таки я знаю, что он не сможет причинить мне боль, ведь я больше не его жертва. Да, тон, как и прежде, насмешливый, но вопрос-то прямой: Патерно хочет узнать, узнать именно от меня, виновен он или нет. Приговора ему недостаточно, он требует судить его снова — сейчас, двадцать лет спустя, здесь, в кондитерской, доставшейся в наследство от отца.

Я возвращаюсь. Он, расправив плечи, глядит на меня через прилавок, но теперь сила не на его стороне.

— Я в своих желаниях никому отчёта не даю, — отвечаю я, не отступив ни на шаг. Правила искупления — самые сложные: их узнаешь, только когда его добьёшься.

— А зачем тогда пришла? — не унимается он, понемногу повышая голос, который, впрочем, тревожно дрожит, словно его обладатель опасается справедливой кары. — Сообщить, насколько права была, отказавшись от всего, что я предлагал? Может, даже выгадала что-нибудь?

Его крики меня не пугают: он больше не мой обидчик, а всего лишь обычный человек, ещё не до конца осознавший глубину своей вины. И я отвечаю спокойно, отчётливо, как у доски на уроке профессора Терлицци, проговаривая каждое слово, поскольку выучила этот предмет назубок:

— Я пришла купить на честно заработанные деньги то, что ты однажды, много лет назад, пытался всучить мне силой. Что я выгадала, спрашиваешь? Свободу выбора.

Он молча вскидывает брови: похоже, искренне удивлён, словно никогда раньше не задумывался, что однажды может быть вынужден мириться с отказом.

От двери раздаются торопливые шаркающие шаги.

— Доброе утро, синьора учительница, — слышен робкий голос за спиной. Мы оба вздрагиваем.

— Привет, Марина, — улыбаюсь я. — Доброго тебе воскресенья.

Потом, нагнувшись, глажу её по голове и выхожу на улицу. Пока я со свёртком в руках иду через площадь, со мной несколько раз здороваются другие мои ученицы и их матери, а одна пожилая пара даже замирает на полпути, поражённая тем, что я вышла из кондитерской Патерно. Порыв ветра колышет знойное марево, и я, прибавив ходу, уже почти бегу по шоссе, а свернув к морю, и вовсе несусь что есть духу вниз по склону. Правила этой гонки всегда одни и те же, с годами они не меняются, и я всё бегу, судорожно хватая ртом воздух, не жалея рук, ног, сердца, — щёки горят, волосы треплет ветер, шея взмокла от пота, — пока вдалеке не показываются новостройки и припаркованная у самого моего дома машина Козимино. В окно выглядывает сияющая донна Кармелина:

— Все уже наверху!

Я тороплюсь к двери, но она кричит вслед:

— Ой, погоди минутку, Оли: тут тебе почтальон кое-что принёс, — и протягивает конверт без обратного адреса. Сунув его в сумку, я взлетаю по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки, жму кнопку звонка… Дверь открывается, и за ней — ты.

79.

Я открываю дверь, и за ней ты, а в руках — свёрток с вензелями кондитерской. Какая муха тебя укусила? Неужели этот человек тоже будет сегодня с нами? Ничего не забывается, даже то, что причиняло нам боль, — поэтому, да? Я прав? Саро выходит тебя встретить и, забирая из твоих рук свёрток, беззвучно, одними глазами, о чём-то спрашивает, ты в ответ, хлопнув ресницами, чуть склоняешь голову набок. Он, улыбнувшись, касается губами твоих волос и идёт в кухню. Ты достаёшь из сумки слегка потрёпанный букет ромашек: их я уношу в гостиную, чтобы поставить в вазу вместе с теми, что набрал сам.

Твоя мать виснет у тебя на шее, ты даже позволяешь ей себя обнять, а когда она наконец отстраняется, здороваешься с Меной и Козимино.

— А где Лия? Вы её не привезли?

Мена кивает в сторону балкона, и только тогда ты видишь, что твоя племянница, перевесившись через перила, увлечённо разглядывает море.

— Маленькие детки — маленькие бедки, а большие детки — большие и бедки, — жалуется Мена. — Веришь ли, Оли, она за последнее время так выросла, что я совсем её не узнаю. Ещё год назад, ну, ты помнишь, послушной девочкой была, а сейчас говорю с ней, а она даже ответить не удосужится. Штуковину эту проклятую на день рождения выпросила, музыку слушать: бешеных денег стоит, но отцу же, как всегда, лишь бы доченька довольна была. А доченька целыми днями в своей комнате торчит с этой ерундой в ушах. Мы вот в своё время музыку вместе слушали, танцевали, болтали… Помнишь, когда нам по пятнадцать было, а, Оли?

Ты, вздохнув, уходишь к племяннице на балкон: тебе ли не помнишь, каково оно было в пятнадцать? Лия оборачивается, но не целует тебя, как целовала малышкой. Ты кладёшь руку ей на плечо и стоишь так, пока не зовёт мать: пришли новые гости.

Нарядная Фортуната сияет: имя, которое мы придумали, наконец-то ей подходит. У них с мужем в одной руке по ребёнку, плюс третий в коляске, в другой — полная сумка консервов с завода: варенья, жестянки с оливковым маслом, томатная паста. Это у меня в цеху закатывают, едва не лопаясь от гордости, заявляет твоя сестра.

Трескотня становится всё оживлённее, а я в этом не силён. Те слова, что мне хотелось бы тебе сказать, ты из моих уст ни разу не слышала, хотя не исключаю, что они всё-таки до тебя дошли. Стоя на балконе, рядом с внучкой, я смотрю на море, на его вечное, безостановочное движение. Нам с Лией слова не нужны: у неё есть музыка, у меня — моё молчание. Из всей семьи эта девчонка больше прочих на меня похожа — думаю, ты и сама это увидишь. Когда Саро говорит, что обед готов, мы бросаем последний взгляд туда, где лазурные волны гонят белую пену, и идём в столовую, где ты рассаживаешь всех так, как заранее придумала: Лию — между родителями, сама — рядом с мужем, а меня — напротив, во главе стола. И, оглядев нас, одного за другим, сидящих вместе за твоим столом, улыбаешься.

80.

Я оглядываю вас, одного за другим, сидящих вместе за моим столом: сегодня день моего выпускного, моей помолвки, первой зарплаты, моё свадебное застолье — не «в качестве компенсации», а долгожданное присутствие после множества отсутствий. Первое слово после блужданий в тишине, первое ровное дыхание после долгого бега без оглядки. За столом тесно, хотя многих всё-таки не хватает: Маддалены, Лилианы, Кало, того же Сабеллы, девушек, которые жгли на улицах свои лифчики, женщин, заседающих сейчас в парламенте, готовящих дома ужин, сгорающих от стыда, получив пощёчину, выходящих замуж по расчёту, тех, кого за глаза называют бесстыдницами, тех, кто долго и упорно учился — и тех, кто до сих пор ничего не знает. И ещё донны Кармелины, полночи подметавшей улицу, чтобы моё платье в церкви было белее белого.

Фортунатины сыновья носятся по дому, их отец, Армандо, гоняется за ними, обещая как следует наказать, но и пусть их: я ведь не знаю, будут ли по этим комнатам бегать другие дети. Козимино и Саро болтают, как те двое мальчишек, что играли когда-то вместе. Армандо всё пытается разговорить тебя, папа, бросая вызов твоему молчанию: что-то втолковывает про завод, про смены, про зарплаты, а ты киваешь и терпеливо ждёшь, пока он закончит. Мама с Фортунатой и Меной пересказывают друг другу свежие сплетни.

Лия снова спряталась на балконе, в том же углу, где частенько сижу я, и, сунув ноготь в окошко аудиокассеты, крутит её на указательном пальце.

— Чтобы батарейки не сажать, — сообщает она, хотя я не спрашиваю. Сажусь рядом с ней, пытаюсь завязать разговор:

— Когда ты была маленькой…

Но она перебивает:

— Вот только не надо со мной, как мама! Она до сих пор меня за ребёнка считает, сплошные правила! Вот ты — ты всегда всё делала по-своему, и плевать тебе было на чужое мнение! Ты была не такая, как другие! Не представляешь, как мне иногда тоже хочется от всего этого сбежать: из дома, из города, вообще с Сицилии… Как ты!

С моря тянет лёгким ветерком, и по спине вдруг бежит холодок.

— А вот и ошибаешься, Лия. Я больше всего в жизни хотела быть такой же, как мои одноклассницы. Что угодно бы отдала, лишь бы от них не отличаться!

Лия бросает мотать кассету и, отведя чёлку с глаз, с изумлением смотрит на меня. Она не похожа ни на родителей, ни на кого-либо из нас: у неё особенная, своя собственная красота.

— Но ведь ты всегда была для меня примером… — разочарованно признаётся она. — Ты была бунтаркой!

Я отбираю у неё аудиокассету и принимаюсь крутить сама.

— Знаешь, сколько раз мне хотелось сделать то же самое и со своей жизнью? Перемотать плёнку, чтобы всё началось сначала, только совсем по-другому?

— Хочешь сказать, ты об этом жалеешь? — бормочет Лия, терзая спрятавшийся под чёлкой прыщик.

— «Нет» бывают разные: одни не стоят тебе ничего, другие, напротив, обходятся слишком дорого. Мне пришлось заплатить по полной, и моя семья заплатила вместе со мной. Я долгое время чувствовала себя одинокой, осуждённой, даже виноватой, но сегодня знаю, что была права и всё случилось так, как должно было. Но то я, а истории у каждого свои — почти как музыка, — я, улыбнувшись, отдаю ей кассету. — Вот ты, к примеру, какую музыку слушаешь?

Лия, прикусив ноготь, молчит, словно думает о чём-то совсем другом, потом её губы чуть расходятся, позволяя мельком заметить металлические скобки на зубах.

— Вот, один мой друг для меня записал, — она вставляет кассету в плеер и, нажав красную кнопку, протягивает мне наушники.

— Что ещё за друг такой? Нравится он тебе? — спрашиваю я, услышав романтическую мелодию на английском.

Лия разводит руками:

— Пока даже не знаю, — и, вскинув бровь, добавляет: — Так сразу ведь не поймёшь, время нужно…

— Да ладно, ты покраснела! Это твой парень! — ехидничаю я.

— Ну тётечка, что ты такое говоришь! Мне всего пятнадцать!

Когда закрывается дверь, а голоса и смех на лестнице стихают, уже совсем поздно.

— Давай спать, — предлагает Саро, — а завтра, никуда не торопясь, приберёмся.

Квартира вверх дном, но один разок даже такой разгром можно потерпеть.

— Сейчас приду, — киваю я и слышу, как его шаги удаляются в направлении спальни. Собрав со стола тарелки, составляю их стопкой, уношу на кухню, потом перехожу к бокалам и приборам. Наконец стягиваю скатерть, скручиваю узлом. Не оставляй на столе ни крошки, не то покойники придут, говорила мама. Да уж лучше покойники, чем живые, отвечал на это ты, па.

Когда каждая вещь занимает положенное ей место, я выхожу на балкон, сажусь там, где всего пару часов назад сидела Лия, открываю газету, купленную с утра в киоске, и читаю: «Отменены статьи 544 и 587 Уголовного кодекса, Италия прощается с браком в качестве компенсации и убийством из соображений чести». Короткий абзац, всего в несколько строк, в котором выделяются слова: варварство, кодекс Рокко[29], модернизация, убийство, Юг, свадьба. И ниже, среди фамилий депутатов, поддержавших законопроект: Лилиана Кало, Коммунистическая партия.

Перегнувшись через перила, я смотрю, не горит ли у донны Кармелины свет, и только теперь вспоминаю про конверт, который впопыхах сунула в сумку. Возвращаюсь в дом, оставив балконную дверь нараспашку: пусть комнаты протянет ветерком с моря. Саро уже спит. Я выключаю свет и возвращаюсь в столовую.

На конверте — только моё имя и адрес, написанные знакомым почерком. Схватив с письменного стола канцелярский нож, я вспарываю бумагу и обнаруживаю внутри карточку в четверть листа: пустые поля, чёрно-белое изображение посередине. В сумраке мне нужна пара секунд, чтобы вглядеться, и вот она перед мной: смуглая девчушка с глазами-маслинами, растрёпанными волосами, разодранными коленками и сердитым выражением лица. Переворачиваю и вижу надпись: «Я сдержала данное ей обещание. Лилиана».

Я смотрю на фотографию, словно гляжусь в зеркало, где я — всё ещё девчонка, которая носится взапуски, знает тайные формы облаков и ищет ответа в лепестках ромашки.

Любит, не любит.

Любит, не любит.

Любит.

Примечания автора

Стихотворные строки в главе 18 взяты из песни Nessuno (Никто), стихи Антониетты де Симоне, музыка Эдилио Капотости и Витторио Маскерони. © 1959, Sugarmusic S.p.a.

Стихотворные строки в главе 39 взяты из песни Non arrossire (Не красней), стихи Марии Монти и Джулио Рапетти Могола, музыка Джорджо Габершика и Давиде Пеннати. © 1960, Universal Music Publishing Ricordi S.r.l.

Слова «Незнакомка, так на тебя похожая» в главе 45 взяты из стихотворения Lettera a una madre (Письмо к матери) Альбы де Чеспедес из сборника Le ragazze di maggio (Майские девушки), издательство Mondadori, Милан, 1970, © 2015, Mondadori Libri S.p.A., Milano.

Цитата в главе 45 взята из книги Люси Мод Монтгомери «Энн из Зелёных крыш».

В главе 56 цитируется песня Renato (Ренато) Альберто Тесты и Альберто Кортеса.

Стихотворные строки в главах 67 и 68 взяты из песни Donatella (Донателла), стихи Донателлы Ретторе, музыка Клаудио Рего. © 1981, Universal Music Publishing Ricordi S.r.l. / One Way S.n.c.

Примечания переводчика

1

Прозвище несправедливо осуждённого сицилийского лесоруба Джузеппе Музолино, о жизни которого в 1950 г. был снят популярный художественный фильм.

2

Обрез охотничьего ружья, распространённый на Сицилии (от итал. lupo — волк).

3

Фильм 1960 г. с Марчелло Мастроянни в главной роли.

4

Итальянский овощной суп.

5

Сицилийское название виноградных улиток и блюда из них.

6

Распространённая ранее на юге Италии практика «похищения» девушки с её согласия в случаях, если на свадьбу не хватало денег или родители были против.

7

Депутат (1946–1999 гг.) и первая женщина — председатель (1979–1992 гг.) нижней палаты Итальянского парламента, член Коммунистической партии Италии, многолетняя соратница и спутница жизни П. Тольятти.

8

«Мама, я так счастлив» (итал.)

9

Горнострелковые полки в итальянской армии.

10

Свод католических молитв, читаемый при помощи особых чёток.

11

Традиционное сицилийское блюдо из обжаренных на гриле бараньих кишок с зеленью.

12

Обжаренные в панировке рисовые шарики с начинкой.

13

Итальянская певица, актриса и телеведущая, главная звезда 1960-х.

14

Сицилийский бисквитный торт с рикоттой, цукатами и марципаном.

15

Южноитальянский фольклорный персонаж, аналог Иванушки-дурачка.

16

Из стихотворения Джакомо да Лентини, пер. с итал. Ш. Крола.

17

Итальянская газета, в 1924–1991 гг. официальный орган Коммунистической партии.

18

Сухарики с миндалём, напоминающие тосканские кантуччини.

19

Пер. с англ. Р. Бобровой.

20

«Тысячи синих воздушных шаров» (итал.)

21

В Италии, особенно на Юге, доктором (dottore) называют любого выпускника университета.

22

Denaro — деньги (ит.).

23

Танцевальный, вокальный и актёрский дуэт, особенно популярный в Германии и Италии.

24

«Когда, когда, когда» (ит.) — песня Тони Рениса, лауреат фестиваля в Сан-Ремо.

25

Комический дуэт Франко Франки и Чиччо Инграссия, снявшийся более чем в 100 фильмах.

26

Открытый пирог из песочного теста.

27

Железнодорожная сеть, обслуживающая Неаполитанское побережье.

28

Высший суд Римско-католической церкви, ведающий также вопросами аннулирования церковных браков.

29

Уголовный кодекс Италии 1930 года, названный по имени министра юстиции Альфредо Рокко.

Content

Виола Ардоне
Олива Денаро

Об этой книге

Об авторе

Часть первая 1960

Часть вторая

Часть третья

Часть четвёртая 1981

Примечания автора