Тюльбашева Светлана

Лес

Тюльбашева Светлана

Лес

Часть 1

* * *

Мы исчезли 24 июля, через пять часов после того, как, стоя на опустевшей парковке придорожной гостиницы, пытались запихнуть вещи в багажник. Дальнобойщики, спавшие ночью в фурах, уже разъехались, на стоянке были только мы. Проезжавшие по трассе машины обдавали нас облаком теплой пыли. Часть сумок, как ни укладывай, оставалась на земле, будто вещи за время поездки размножились. Мало того что теперь чемоданы мы могли закрывать только вдвоем — я вставала сверху коленями, а Лика застегивала молнию, — так еще появилась куча пластиковых пакетов непонятно с чем.

— Может, лучше этот чемодан боком поставить? — предложила Лика.

Лучше было бы, во-первых, не брать столько вещей, а во-вторых, не доставать их из багажника и не перетаскивать в номер, чтобы на следующее утро тащить обратно, но нам предстояло провести вместе еще неделю, поэтому я ответила:

— Давай! — И вернулась в гостиницу.

С номером повезло: окна выходили на лес, шума дороги не было слышно. На двух узких кроватях валялись скомканные простыни с синими штампами, в проходе, прижавшись друг к другу, стояли две тумбочки. Я встряхнула простыни, заглянула в тумбочки и под кровати, смахнула мусор со стола в урну, зашла в ванную. Там под разорванным пакетиком шампуня лежали маникюрные ножницы Лики (вечно она все забывает), и я положила их в карман куртки. Больше наших вещей в номере не было.

Я вышла в коридор, застеленный длинным красным ковром, обернулась, посмотрела на номер в последний раз, и у меня возникло чувство, которое я тогда не поняла, но понимаю сейчас. Смутное ощущение, что нужно бежать — бросить Лику, поймать машину, доехать до Петрозаводска и оттуда первым же поездом в Москву. Я стояла в коридоре, смотрела на номер и вспоминала свою маленькую квартиру с желтыми обоями в цветочек, которые я давно хотела переклеить, но все никак, кухню с красным чайником на плите, расшатанный кухонный диванчик, застеленный полосатым пледом, вид из окна на ряды серых типовых девятиэтажек. В той квартире — и только там — я чувствовала себя в безопасности.

В конце коридора появилась уборщица, лязгающая ведром, морок рассеялся.

— Выезжаете? Чего так поздно-то, все уже выехали, я уже все номера убрала, одни вы остались, мне весь день тут из-за вас убираться?

— Извините, — ответила я и пошла к лестнице.

На первом этаже сидела администраторша с длинными бордовыми ногтями, усыпанными стразами, и каким-то пергидролем на голове. Ночью она заселяла нас с таким видом, будто делает личное одолжение. Работал телевизор. Пятеро людей в студии с желтыми диванами пытались друг друга перекричать, назревала драка.

— Можно заплатить?

Администраторша придвинула ко мне пачку бланков, не отрываясь от телевизора, и ткнула в них длинным ногтем — заполните. Я начала заполнять бланк, в студии началась драка, мужик ударил жену (или сестру, я не поняла) в челюсть и назвал ее тварью, а ее мать (или тетка) с воплем вцепилась ему в волосы. Что она говорила — было запикано, но в целом можно было догадаться. Тетка вырывала клоки волос из головы мужика, тот в ответ бил ее кулаком в живот. Охранники разнимать драку не торопились.

— Что же вы делаете, Василий? Как можно бить женщину? — сказал ведущий в микрофон, не сдвинувшись с места.

Бланк подошел к концу, незаполненной оставалась только дата.

— Какое сегодня число?

Администраторша молча ткнула длинным бордовым ногтем в календарь.

— Двадцать третье? Разве не двадцать четвертое?

Драка закончилась, вмешались охранники. Администраторша оторвалась от телевизора, окатив меня презрительным взглядом, посмотрела на календарь и молча передвинула прозрачную рамку. «Вот дура», — подумала я, вписала дату, отдала бланк, деньги и вышла из гостиницы.

Лика успела переставить «фольксваген» прямо ко входу и ждала меня с очень довольным видом.

— Все влезло! — сказала она.

— Едем, — ответила я.

Мы сели в машину, по диагонали проехали пустую стоянку и выехали на трассу. Про странное предчувствие в коридоре гостиницы я к тому моменту уже забыла и думала только о том, где бы позавтракать.

1

Эта история началась из-за жары в Москве. То лето было невыносимым: температура стабильно держалась выше тридцати градусов. Плавился асфальт, воздух был раскаленной смесью выхлопных газов и пыли, казалось, сделав глубокий вдох, можно сжечь легкие. Люди ехали на работу в шортах и вьетнамках, иначе в метро можно было получить тепловой удар, и затем натягивали колготки и брюки на мокрые потные ноги в офисных туалетах.

Мне повезло: в июне меня уволили с работы, то лето принадлежало только мне, и это было первое по-настоящему беззаботное лето. Искать новую работу я не торопилась: весной умерла бабушка, оставив небольшое наследство, на него можно было спокойно прожить до осени. Я гуляла по улицам, ходила в парки, читала Брэдбери, взятого в районной библиотеке, ела мороженое и смотрела, как дети купаются в фонтане — хоть кто-то радуется жаре. В особенно жаркие дни я оставалась дома, лежала под мокрой простыней, пила чай с кубиками льда и смотрела в окно. В один из таких дней мне позвонила Лика.

Мы не были близкими подругами, мы не были подругами вообще, мы когда-то работали в одной компании и с тех пор иногда общались — встречались раз в полгода, гуляли по парку, ходили в кино, обсуждали, что изменилось на нашей бывшей работе, кто женился, кого уволили и всякое такое. Я удивилась звонку Лики — кто-кто, а она точно должна была отдыхать где-нибудь в Турции со своим очередным парнем. Отец Лики был бизнесмен.

Но Лика сказала, что она в Москве, с парнем рассталась — поняла, что он не ее человек, — а еще отец ей на день рождения подарил машину, и она хочет куда-нибудь поехать, куда-нибудь на север, может в Карелию, где прохладнее и где интеллигентнее люди. Откуда такие мысли? Но ведь на севере люди всегда интеллигентнее, сравнить хотя бы север и юг Италии. И можно поехать на машине через всю Карелию, ночевать на турбазах, собирать ягоды, купаться в озерах, будет здорово, если я поеду с ней, потому что одна она ехать боится.

Я сказала, что подумаю.

Той весной я потратила часть бабушкиного наследства на права, поехать куда-нибудь на машине мне хотелось очень. Тем более в Карелию — моя давняя мечта. Но ехать с Ликой… Однажды Лика побывала в Ульяновске — ездила знакомиться с родителями ее парня — и с тех пор рассказывала, как сильно она была травмирована нищетой и местными реалиями, какие там были странные люди и как она боялась там гулять. С парнем она после той поездки сразу же рассталась — поняла, что парень из Ульяновска ей не пара. Больше за МКАД не выезжала, не считая поездок в Шереметьево. Поехать с Ликой в Карелию означало согласиться, что, если что-то пойдет не так, я буду решать проблемы, пока Лика будет пытаться дозвониться до отца.

В квартире было невыносимо жарко. Мокрая простыня уже порядком нагрелась, я хотела намочить ее заново, но из крана текла только теплая вода. Я подошла к окну и посмотрела на ряды серых девятиэтажек, будто на глазах плавившихся от жары. Тогда я перезвонила Лике и сказала, что поехать в Карелию — отличная идея.

Через три дня я приехала к ней с рюкзаком вещей.

— У тебя всего лишь рюкзак? — удивилась Лика и показала на лежащие на полу три огромных чемодана и четыре сумки.

— У тебя там и вечернее платье, наверное, есть?

— Конечно, — сказала она. — А ты не взяла? А если в ресторан пойдем? В Петрозаводске? Ладно, если что, у меня три платья, наденешь одно из них. Думаю, тебе черное будет отлично. Или есть еще синее с блестками. Короче, примеришь, посмотрим, какое-нибудь да подойдет.

Мы сделали бутерброды в дорогу, заварили чай в большом термосе, в три захода спустились с вещами, уложили все в новенький «фольксваген». Я вспомнила, что мы оставили термос на столе. Лика дала мне ключи от квартиры, а сама продолжила распределять вещи по карманам машины. Я поднялась в квартиру, взяла термос и спустилась.

— Ты в зеркало посмотрела? — спросила Лика. — Ну, примета такая: если возвращаешься в квартиру, нужно в зеркало посмотреть. Иначе не к добру. Блин. Может, поднимемся, посмотрим?

Я молча посмотрела на Лику, и она засмеялась.

— Ладно, я все поняла, не поднимемся, только не бей.

Она завела машину и тронулась, медленно объезжая машины во дворе. Мы выехали на широкий проспект, без пробок промчались по городу, проехали под МКАДом и выехали на шоссе. Вскоре мелькнула табличка с перечеркнутой надписью «Москва».

— Ура! — сказала Лика. — Едем!

2

Наблюдать за Ликой в Карелии было даже интересно: как она фотографируется с коровами, как кокетничает с чумазым, не понимающим, как реагировать, деревенским пастухом, как с красной помадой и в новом наряде (дважды ходить в одном и том же — преступление против женственности) входит в кафе «У Натальи», смотрит на тарелки с подсохшими бутербродами под полукруглым мутным стеклом и спрашивает, могут ли для нее сварить кофе, только не растворимый, а нормальный, в турке, и можно ли перекусить чем-нибудь без мяса, сыра и хлеба. В итоге Лике приходилось питаться йогуртами, ягодами, зеленым чаем и рыбой, которую мы пару раз жарили на углях, но она не унывала, говорила, что в следующий раз просто возьмет чемодан с нормальной едой, кто же знал, что еды в Карелии нет, зато в остальном здесь классно.

Мы катались на лодке по озеру, гладили северного оленя в зоопарке, ездили смотреть на шхеры, поднимались на небольшие горы, заходили в заброшенные кирхи — в одной из них нам даже удалось ударить в колокол. Лика была счастлива, а я напряжена, будто ждала чего-то, будто что-то могло произойти с минуты на минуту — либо поссоримся, либо машина сломается, либо еще черт знает что. Я смогла расслабиться только 23 июля — забавно, что на следующий день все и произошло. Говорят, молодые пилоты редко попадают в авиакатастрофы, потому что они нервничают, не отпускают контроль и действуют строго по инструкции. Опытные же пилоты начинают чувствовать себя бессмертными, расслабляются — и тогда все и происходит. Вот и со мной получилось так.

Лика оказалась приятной попутчицей, раздражали только два момента — ее двухчасовые сборы каждое утро и помешательство на морошке. Со сборами все стало понятно еще в первое утро, когда оказалось, что одна из сумок доверху забита косметикой. Лика попыталась выгрузить ее на полочку в ванной, туда поместилось меньше трети.

— Кто делает такие маленькие полочки? — возмутилась Лика. — Нет, ну ты посмотри, дизайнер этого интерьера просто профнепригоден.

Сомневаюсь, что к оформлению этой гостиницы приложил руку дизайнер интерьеров, сомневаюсь, что владелец гостиницы вообще слышал о такой профессии. Я зашла в ванную, посмотрела на полочку — у меня дома была такая же — и стоящую на полу сумку с косметикой.

— Это тоник, это крем, это сыворотка, это активатор, это для загара… — объясняла Лика.

— Зачем все это?

— Ну это же разные продукты: это тоник, это сыворотка…

По утрам Лика не выходила из номера, пока не нанесет это все на себя, не накрасится и не уложит волосы. Иногда ее не устраивал получившийся макияж, и тогда она умывалась (в три этапа — для каждого свое средство) и шла на второй круг: это тоник, это сыворотка, далее по списку. Я в такие моменты выходила на улицу и старалась дышать. Однажды Лика перекрасилась четыре раза за утро.

Проблема бесконечных сборов была ожидаемой, проблема морошки — нет. В каком-то смысле великую охоту на морошку спровоцировала я. Все началось с того, что Лика выбирала себе новый шарф в палатках у причала в Сортавале, а я рассматривала еду на прилавке.

— Смотри, желтая ежевика, — сказала я.

Промолчала бы — все было бы иначе.

— Это не ежевика, это морошка, — ответила Лика, подойдя к палатке. — Ты что, никогда не ела морошку? Нам это надо, леди, мисс, мы тут, нам вот эту банку, будьте добры! — И купила морошку.

Мы поехали ночевать на турбазу, за рулем сидела Лика и уговаривала немедленно попробовать морошку. Я сказала, что не хватало еще разлить морошку по всей машине — банка была наполнена какой-то жидкостью, — а Лика стала уговаривать. На дороге было столько поворотов, а она отпускала руль и размахивала руками — я решила, что лучше разлить морошку, чем погибнуть в автокатастрофе, достала нож, открыла банку и съела несколько ягод. Это была водянистая горькая дрянь, по сравнению с которой брусника бы показалась нормальной ягодой.

— Ну как? — спросила Лика.

— Вкусно! — ответила я. — Интересно, с кислинкой и легкой горечью. Необычно, никогда такого не пробовала.

— Тебе нравится?

— Да.

— По-моему, тебе не нравится.

— Нравится.

— А мне что-то кажется, что тебе не нравится.

— Мне нравится.

Лика затормозила так резко, что я чуть банку на себя не опрокинула, мужик, ехавший за нами, просигналил и заорал матом. Лика, не обращая на него внимания, съехала на обочину.

— Дай попробовать.

— Не дам, — испугалась я. — Очень вкусно, сама все съем. Давай дальше ехать, скоро темнеть начнет, ты же боишься водить в темноте.

Лика вырвала у меня из рук банку, набрала полную ложку ягод и засунула в рот. Задумчиво пожевала. Открыла окно, высунулась и выплюнула ягоды.

— Это не морошка, — сказала она, — это какая-то водянистая горькая дрянь. К морошке это не имеет никакого отношения. Стыдно должно быть такое продавать. Было бы время, вернулись бы к этой продавщице и заставили бы вернуть деньги, но уже темнеет, черт с ней. Ладно, поехали дальше.

После этого эпизода Лика сдвинулась на морошке. До этого мы проезжали за день около трехсот километров, не торопясь, останавливаясь во всех красивых местах. После истории с морошкой мы чаще стояли, чем ехали.

— Этот лес очень похож на лес, в котором может быть морошка, — говорила Лика, мы останавливались на обочине и шли искать морошку в кустах, которые ни на первый, ни на второй взгляд ничем не отличались от предыдущих сотен кустов, которые мы проверили за сегодня, и морошки в них не было.

— Понимаешь, — говорила Лика, — морошка — это самая вкусная северная ягода. Это северная клубника, северный арбуз, северная черешня. Обидно, что мы уже неделю в Карелии и так и не поели нормальной морошки, зато съели какую-то водянистую дрянь, и ты теперь навсегда запомнишь морошку такой вот гадостью. Мы должны найти нормальную.

— Слушай, — отвечала я, — может, не сезон. Ну посмотри, она нигде не продается, кроме того ларька, в котором мы купили последнюю банку. Продают чернику, бруснику, грибы, морошку не продают, а раз ее не продают, видимо, она либо закончилась, либо еще не началась, и мы ее не найдем. Зато, если продолжим шариться по кустам, найдем медведя или кабана. Я не хочу, чтобы нас из-за морошки задрал медведь, скажу честно — морошка не то, ради чего я готова умереть.

— Вот! — отвечала Лика. — Ты так говоришь, потому что ее не пробовала. Если бы ты ее попробовала, ты бы поняла: морошка, возможно, единственная ягода, ради которой можно и умереть.

3

Поиски морошки начались 20 июля. Спустя четыре дня мы выехали с пустой гостиничной стоянки на трассу, позавтракали в придорожном кафе «Калевала» (я съела яичницу и бутерброд, а Лика — йогурт и стакан черники), погуляли по Петрозаводску и ехали на север, когда Лика сказала:

— В этом лесу точно должна быть морошка.

Я искать морошку не хотела, но очень хотела остановиться, я была за рулем весь чертов день и порядком устала. Идея размяться и поесть черники (в лесах ее была просто тьма) была неплохой.

— Давай. Я поеду помедленнее, посмотрим, где можно свернуть в лес.

Через пару километров мы увидели грунтовку, я съехала на нее. Грунтовка была однополосной и без обочины, я ехала минут пятнадцать, ожидая какого-нибудь кармана, затем дорога закончилась совсем, уперевшись в лес. Там мы остановились.

Лика пересела на заднее сиденье и начала переобуваться в резиновые сапоги; я вышла в кроссовках, взяв из машины только чашки (морошку мы вряд ли найдем, зато соберем чернику), и осмотрелась. Лес уходил от грунтовки во все стороны. Воздух пах хвоей, шумели деревья, перекрикивались птицы. Мы отъехали от трассы так далеко, что ее совсем не было слышно. Казалось, на много километров мы совершенно одни. Я сделала глубокий вдох и походила по дороге, размахивая руками. Лика закончила переобуваться и вышла из машины.

Мы зашли в лес неглубоко — метров на двадцать, так, чтобы продолжать видеть машину. Под ногами был карельский мох, мягкий и влажный, стопы проваливались в него практически целиком. «Может, тоже переобуться в сапоги…» — подумала я, но не стала возвращаться к машине. Морошки, конечно же, не было, но чернику и бруснику можно было собирать ведрами.

Кружка была уже практически полной, когда я услышала резкий и глухой хлопок и поняла, что это хлопнула дверца машины. Я подняла голову — Лика в десятке метров от меня сидела на корточках и собирала бруснику. Дальше все было очень быстро.

Я вскочила на ноги, обернулась и увидела, что на грунтовке нет других машин, перевела взгляд на нашу и поняла, что за рулем кто-то сидит. Окна бликовали на солнце, я не могла рассмотреть, кто внутри, но видела тень, склонившуюся над рулем. Я закричала: «Лика!» — схватила с земли какую-то палку и побежала к машине. Сердце колотилось, казалось, сейчас разорвутся барабанные перепонки, я не слышала ничего, кроме стука в ушах, и не видела ничего, кроме приближающейся машины.

Десять метров, девять, восемь. Я запнулась и упала на землю. Мох будто спружинил и вытолкнул меня обратно на ноги. Я поднялась в ту же секунду и посмотрела на машину. В ней никого не было.

Руки тряслись, сердце стучало, я медленно подошла к машине и заглянула в салон, казалось, сейчас оттуда выскочит кто-то. Машина была пустой, только ворох наших вещей на заднем сиденье. Я обошла машину. Сзади тоже никого не было. Не отрывая взгляда от кустов по ту сторону грунтовки, я протянула руку назад, нащупала дверцу и подергала ручку. Машина была закрыта.

В этот момент до меня добежала красная, испуганная, запыхавшаяся Лика.

— Что… — сказала она. — Да что… Ты чего творишь?

— В машине кто-то был. Дверца хлопнула, ты слышала? Я видела, как кто-то сидел в машине, потом я упала, и, видимо, он вышел из машины.

— Я ничего не слышала. Я видела, как ты закричала, а потом схватила палку и побежала к машине, я вообще не поняла, что происходит! Давай, пожалуйста, больше не будем так делать, у меня чуть сердце не остановилось, я подумала, там медведь, а ты на него бежишь с палкой и…

Я не отрывала взгляда от кустов по ту сторону дороги. Ветки кустов немного покачивались. Кто-то зашел за них, но ушел ли он в лес или спрятался в кустах и продолжает за нами наблюдать?

Руку обожгло болью, я вздрогнула и посмотрела вниз. По ладони стекала капля крови: я сжимала палку так крепко, что сучком пробила кожу. Лика продолжала говорить. В ушах стучало.

— Уезжаем отсюда, — сказала я очень тихо, почти беззвучно. — В машину — и валим, быстро.

Лика растерянно посмотрела на меня.

— Ладно. Как знаешь.

Мы сели в машину, я уже завела двигатель и поставила первую передачу, когда она сказала:

— Блин, я забыла кружку в лесу, бросила на землю, когда побежала за тобой, надо вернуться, я мигом.

Я подавила желание ее ударить и сказала:

— Черт с ней, купим новые, я тоже свою бросила.

— Нет, — сказала Лика, — не купим. Это была кружка моего деда, я ее не брошу, меня отец убьет. Пять секунд, ты пока разворачивай машину.

И, не дожидаясь ответа, она выскочила из машины и хлопнула дверцей. На секунду мне захотелось бросить ее здесь и уехать одной, но все-таки я выругалась, вышла из машины и пошла за ней.

Лика успела отойти метров на пятнадцать. Я шла, оборачиваясь на машину и кусты по ту сторону грунтовки. Из кустов никто не выходил, и они будто перестали шевелиться. Может, и правда померещилось — в чем смысл? Допустим, кто-то сидел в нашей машине, а потом сбежал, увидев меня и не зная, сколько в лесу еще человек. Но сейчас он уже понял, что здесь всего лишь две девчонки. Если он хочет напасть, чего ждет?

Я почти поравнялась с Ликой, она сказала:

— Вон, похоже, кружка.

Что-то блестело недалеко от нас, мы пошли туда, но, когда дошли, оказалось, это консервная банка из-под тушенки. Видимо, у кого-то был пикник. Я осмотрелась и увидела блеск чуть дальше. Мы пошли туда, но то была всего лишь фольга от чипсов.

Меня пробрал озноб, в лесу будто резко похолодало. Что-то изменилось, что-то было не так. Я остановилась и поняла, что перестали перекрикиваться птицы. В лесу была мертвенная тишина.

— Черт с кружкой, Лика, валим отсюда, — сказала я.

Она задумчиво смотрела куда-то мимо меня. Я обернулась и увидела, что ни машины, ни дороги больше нет. Во все стороны от нас был только лес.

4

Когда я увидела, что мы потеряли дорогу, я все поняла. Оно не нападало, пока мы были в машине, потому что хотело, чтобы мы зашли в лес. Лика же поначалу совсем не испугалась: может, потому что не видела тень в машине, может, потому что не заметила, как затихли птицы, а может, потому что, в отличие от меня, никогда раньше не сталкивалась с лесом.

— Пойдем, мы оттуда пришли, — сказала она, махнула рукой, и мы пошли, но ни через пять, ни через десять минут грунтовка не появилась.

— Так, — сказала она, — запутались, блин, в трех соснах заблудились, ладно, давай рассуждать. С одной стороны грунтовка, перпендикулярно ей трасса. Грунтовка была на севере, трасса на востоке. Дело идет к закату, солнце на западе, значит, идем так, чтобы солнце все время было слева, и придем к грунтовке.

И мы пошли по прямой, солнце было по левое плечо, но ни через десять, ни через двадцать минут грунтовка не появилась, хотя иногда казалось, что мы видим в деревьях просвет. Солнце садилось ниже. Я переводила взгляд с дерева на дерево, с куста на куст.

— А неплохо гуляем, — говорила Лика, — свежим воздухом дышим, проводим время на природе. Где бы в Москве так погуляли. Опять же, история, будет что друзьям рассказать. Надо будет сегодня нормально поужинать, что-то я есть уже хочу. Если в гостинице будет грибной суп, съем две тарелки сразу.

По ее лицу невозможно было понять, действительно ли до нее все еще не дошло или она бодрится. Я остановилась.

— Мы мимо этой сосны уже в третий раз идем.

У сосны был дважды изогнут ствол, будто она пыталась закрутиться в спираль. Когда я увидела ее второй раз, подумала, что это просто похожая сосна, но на всякий случай положила в корни несколько ягод черники. Ягоды были на месте. Я показала на них рукой. Лика замолчала.

Мы продолжили идти и шли, пока окончательно не стемнело, и в темноте шли тоже, хотя уже понимали, что потеряли направление. Лес затих. Стало еще холоднее. Лика несколько раз запнулась и один раз упала, порвав куртку сучком сосны и поцарапав плечо, потом мы обе чуть не свалились в овраг и только тогда признали, что лучше остановиться.

— У тебя есть спички? — спросила Лика.

— Спички, компас, нож, фонарик. Все это лежит в пакете в багажнике машины. Я боялась заблудиться в лесу, поэтому взяла с собой все необходимое.

— И положила в багажник?

— И положила в багажник.

Лика засмеялась и похлопала себя по карманам.

— У меня тоже ничего нет, у меня с собой только помада и резинка для волос.

— У меня ключи от машины и твои маникюрные ножницы.

— Сперла мои итальянские ножницы?

— Ты их в гостинице забыла, я подобрала, просто отдать забыла.

— Да я шучу.

В темноте где-то вдалеке раздался протяжный вой, мы вздрогнули.

— Это собаки ведь, да? — спросила Лика. — Значит, деревня где-то недалеко?

Вой усилился. Лика нервно засмеялась.

— Какой-то дурной сон. Волки воют, мы в лесу. Вот это, я понимаю, туризм.

Сзади треснула ветка, я вскрикнула и обернулась. Ничего не разобрать. Я схватила Лику за руку.

— Слушай, ты чего нервная такая? Я сама начинаю бояться уже, — сказала она. — Держи себя в руках, я внушаемая, легко поддаюсь панике.

Вой будто приближался. Лика наклонилась и подняла с земли камень. Я сказала ей:

— Извини. Я читала книжку про животных, в общем, волки нам ничем не угрожают. Они же стайные, охотятся на крупных животных, таких, чтобы вся стая смогла поесть. На человека они не нападут, в человеке нет столько мяса, да и боятся они людей, чувствуют издалека и обходят. Волков можно не бояться, они сами к нам не подойдут.

Мы как могли при свете звезд собрали гору веток, сложили их в подобие матраса и попытались лечь. Ветки кололись, я подумала, что конец моей куртке, с другой стороны, хорошо, что куртка принимает удар на себя. Было очень холодно, мы попробовали накрыться вырванными из земли кусками мха, но это не помогло. Не замерзнуть бы за ночь.

— Красивые звезды, да? — сказала Лика и ответила сама себе: — Красивые.

Я лежала на матрасе и вслушивалась в звуки. Не видно было ничего, за пределами пятачка, освещаемого луной, начиналась непроницаемая тьма. Мы тихо разговаривали о какой-то ерунде. Не знаю, задремала ли я или просто смотрела во тьму, когда меня будто дернуло. Кто-то был рядом. Я повернула голову к Лике: она дремала, отвернувшись в сторону от меня. Холодно, я видела, как из моего рта выходит пар, кожа будто покрылась инеем. В темноте треснула ветка, кто-то сделал шаг по направлению к нам. Я вздрогнула. Треснула еще одна ветка.

— Кто здесь?

Из темноты никто не отвечал. Я села. Ветки оглушительно захрустели. Казалось, Лика должна проснуться, но она только пробормотала что-то во сне. Ничего не было видно. Я подумала, что нужно встать и посмотреть, но моей храбрости не хватило даже просто встать на ноги. Я протянула руку, нащупала на земле палку и подтащила к себе. Тьма молчала. Я сжала палку. Хрустнула ветка. Волки снова завыли.

— Кто здесь?

Черное небо было усыпано звездами, через него тянулся прекрасный и бесконечный Млечный Путь. В кустах кто-то был, но я то ли убеждала себя, то ли знала, что идти выяснять, кто там, — плохая идея. Я быстро прочертила палкой полукруг вокруг нашего матраса и тихо сказала вслух:

— Ты к нам не подойдешь.

Тьма ухмыльнулась. Хруст веток начал удаляться. Лес затих. Мне стало спокойнее то ли от дурацкой черты (чистое самовнушение), то ли от палки в руке (дважды самовнушение: чем могла помочь палка против того, что было в этом лесу), и я все-таки задремала и проспала минут пять или десять, когда из сна меня выдернул отчетливый шепот:

— Зря вы сюда пришли.

Я вздрогнула и очнулась. Шумел ночной лес. От неожиданности и страха я заплакала и плакала час или два, а потом сидела и вглядывалась в темноту. И только когда рассвело, запели птицы и первые лучи солнца коснулись земли, то ли от усталости, то ли от ощущения, что нам теперь ничего не угрожает, я провалилась в сон.

5

С каждой минутой он уходил все глубже в чащу. Что может не найти обратную дорогу — не волновался: во-первых, в любой момент можно вернуться по тем же следам к тропе, а во-вторых, компас есть, не первый день в тайге, чай. Сгинуть в этих местах, конечно, раз плюнуть, каждый год кто-нибудь да пропадает, но то не местные обычно, то туристы-идиоты: приезжают и идут в тайгу как на пикник. Местные тоже, бывает, плохо заканчивают, но обычно по случайности: кто с медведем столкнется, кто заблудится и не выйдет. Из местных бабки обычно погибают, мужики по тайге ходить умеют, а женщины всю жизнь могут прожить рядом с лесом, потом на старости лет пойти за грибами, в километре от деревни заблудиться и замерзнуть.

Воздух посерел, смеркается уже. Что за лось такой живучий. Иван остановился передохнуть. Возвращался с рыбалки, повезло: наткнулся на лося, подстрелил. Одному, конечно, тушу в деревню не дотащить, но главное: найти и добить его. Потом сбегает в деревню, мужиков позовет, помогут донести.

Из размышлений его вырвал детский плач. Не очень громкий, но вполне отчетливый. Иван вздрогнул и повертел головой. Слева. Метрах в ста между деревьями был просвет, плач доносился оттуда. Что за чертовщина, здесь до троп далеко, места глухие, кто с младенцем сюда приперся? Туристы наверняка, кто еще. Иван прислушался. Ни звука, только плач доносится. Непохоже на туристов, они обычно горланят так, что за километр слышно. А тут ничего, обычный шум леса и только детский плач.

Иван быстро прошел сто метров влево, обогнул плотный кустарник и выбрался на поляну, заросшую травой почти по колено. Ребенка видно не было, но плач был уже близко. Он подобрал палку покрепче и пошел на голос, раздвигая траву перед собой: не хватало еще наступить на гадюку. Плач приближался.

Да вот он!

Иван от удивления открыл рот. На притоптанной траве на краю поляны сидел плачущий ребенок, весь в соплях и слезах, со скорчившимся от негодования маленьким красным лицом. Год, может, даже меньше, мальчик или девочка — не понять. Грязный весь, чумазый, в лохмотьях каких-то. Будто от картофельного мешка кусок отрезали, дырку проделали и на голову ребенку надели. Нет, у нас не миллионеры, конечно, живут, но чтобы в мешок ребенка нарядить…

— Ты чей? — сиплым голосом сказал Иван. — Эй, ты откуда взялся?

Он сел на корточки и потыкал ребенка пальцем. Тот заметил мужчину и сразу замолчал, уставился, только по инерции взрыднул один раз напоследок.

— Ты говорить умеешь уже, эй? — Иван потыкал пальцем еще раз.

Вроде на мальчика больше похож. Ребенок внимательно смотрел на мужчину. На грязном лице были розоватые бороздки слез. Взгляд такой осмысленный, но ничего не говорит, видимо, не умеет еще. Откуда он взялся, это что получается, кто-то ребенка в лесу выкинул? Иван потыкал ребенка в плечо. И что с ним делать теперь, не бросать же тут, в деревню отнести надо. Он достал сотовый из куртки, посмотрел на экран. Нет сигнала. Естественно. Зачем доставал. Посмотрел на ребенка.

Вдруг ребенок улыбнулся ему радостно так, по-детски, и что-то залепетал. Иван улыбнулся в ответ, ребенок улыбнулся еще шире. Странный такой, взгляд будто не фокусирует, будто насквозь смотрит. «Он не на меня смотрит, а за меня», — дошло до Ивана, и он начал поворачиваться, но повернуться уже не успел.

Его ударили по голове так, что в глазах потемнело. Чуть не вырвало, поляна качнулась, и верхушки сосен стали будто наискось, блевота к самому горлу подступила. На лохмотья ребенка брызнули капли крови. Еще удар. Ребенок засмеялся. Иван чуть не рухнул на него, но кто-то схватил его за куртку и отбросил вбок с нечеловеческой силой. Теперь ребенок смотрел на него сверху вниз с ухмылкой, напоминающей звериный оскал. Иван из последних сил перевернулся спиной на землю и увидел, кто стоит над ним. Если бы мог, он бы закричал, но из горла вырвался только булькающий звук. Ребенок продолжал смеяться. Через секунду Ивана не стало.

6

Лика умудрилась долго собираться даже в лесу, хотя из вещей у нее были только помада, резинка для волос и маникюрные ножницы.

— Посмотри, нормально?

Я сидела на корточках и ела чернику, пытаясь напиться. Рядом с местом, в котором мы сидели ночью, не было воды, зато черники было сколько угодно. Матрас, на котором мы сидели, ночью казавшийся аккуратным прямоугольником, при свете дня оказался кривым гнездом, собранным из мха, веток, шишек и грязи. Джинсовая куртка была в проколах, зацепках и фиолетовых пятнах. Я отгоняла мошкару рукой, вся шея болела и чесалась. Не сожрали нас за ночь — и на том спасибо.

— Отлично.

Лика потрогала получившийся пучок.

— Ну как отлично, если петухи.

Она развязала пучок и начала укладывать волосы заново. В третий раз.

— Зубы бы почистить, блин, вернемся к машине — почищу прямо из бутылки.

От черники становилось немного легче, но все равно очень хотелось пить. Лика закончила завязывать пучок, потрогала волосы и осталась довольна результатом. На этот раз спрашивать моего мнения она не стала. Я подавила раздражение. Интересно, может ли она накрасить губы без зеркала, и если да, то зачем занимала ванную каждое утро по два часа. Словно в ответ она вытащила из кармана помаду и накрасила губы ярко-красным цветом. Получилось вполне аккуратно. Лика потрогала кожу вокруг губ, убедилась, что помада не размазалась, и повторила вчерашний речитатив про «трасса на востоке, грунтовка на севере, выйдем за полчаса и поедем в гостиницу, классное приключение, будет что рассказать», посмотрела на солнце и махнула рукой — идем туда.

Это место ничем не отличалось от того, где мы собирали чернику накануне: ровная плоскость, рыжие сосны, мягкий мох под ногами, практически нет кустов, лес просматривается далеко. Это же хорошо — значит, мы недалеко ушли вчера.

Лика шла в метрах двадцати от меня зигзагом, двигаясь то правее, то левее, казалось, совсем не нервничала и получала искреннее удовольствие. Иногда она останавливалась и махала мне рукой. Муравейник! Нора! Дупло! Лосиное дерьмо! Кружок «Юный натуралист», удивительные находки.

Гудела спина, плечи, поясница, я на ходу пыталась размять тело рукой, чесала укусы на шее, отгоняла мошкару. Мы шли десять минут, двадцать, час, стараясь ориентироваться по солнцу и идти по прямой. Лес было видно на сотни метров вперед, где-то вдали рыжие сосны сливались воедино, превращаясь в сплошную коричневую стену. Ни намека на дорогу или тропинку.

Один раз нам показалось, что мы увидели сидящего человека, мы начали ему кричать и побежали навстречу, но это оказался всего лишь гигантский валун, заросший мхом.

— Смотри, — показала рукой Лика, — там.

Между соснами метрах в двадцати от нас виднелось что-то темное. Лика пошла туда, я осталась стоять на месте. В рот будто насыпали песка, хотелось воды, кофе, чая, поспать, но больше всего хотелось сидеть в машине, наблюдая, как за окном проносится темный карельский лес. Разболелась и начала опухать правая ладонь, которую я поранила сучком от ветки накануне. На расчесанную до крови шею слеталась мошкара. «А вот если бы появился волшебник и предложил выйти из леса в обмен на мою правую ладонь?» — подумала я.

По ощущениям, был уже полдень. Солнце висело высоко над головой, по небу медленно плыли облака. Сосны, сосны, валуны. Ни дороги, ни тропинки, ни воды. Одно радовало: ни медведя, ни волка, ни кабана. Мошкара только чертова.

Лика замахала рукой, я пошла к ней. Небольшой квадрат между соснами был очищен от мха и камней, в центре кострище — рассыпанные угли и две воткнутые рогатки по бокам. Сбоку валялся пакет с мусором, Лика разворошила его палкой — пара консервных банок, картофельные высохшие очистки и смятая пустая пластиковая бутылка. Я нашла осколок стеклянной бутылки, положила в карман. Подняла с земли консервную банку, покрытую пеплом, — она кишела муравьями — бросила.

— Как-то эти люди сюда пришли. Недавно, в банке тушенка еще осталась, муравьи не доели. Где-то рядом должна быть дорога.

Мы прошли метров триста. Вернулись к кострищу и пошли в другую сторону. Вышли на крошечную полянку. Остановились отдохнуть. Лика собрала горсть черники, устроилась на поваленном дереве и стала есть. Я пыталась разжечь огонь, направляя солнечные лучи через осколок бутылки на небольшую кучку из сухой травы и мха.

— Знаешь, — сказала я, — некоторые люди платят большие деньги за курсы выживания в лесу. Я читала в журнале про одну женщину в Америке, которая живет в лесу в шалаше, ест только то, что нашла или поймала, носит одежду из шкур, вернулась к истокам, типа, в каменный век. Она проводит курсы выживания для всех желающих. Приезжаешь к ней, платишь немаленькие, кстати, деньги и тоже живешь в шалаше, охотишься, ешь то, что сам добыл.

Чертова кучка травы не хотела загораться, я вертела стекло, пытаясь сфокусировать луч.

— Ты это к чему?

— Я к тому, что у нас то же самое, но бесплатно. Сэкономил — считай, заработал, как говорит один мой знакомый.

Лика засмеялась.

— А ты читала, как они там ориентируются в лесу? Может, мы можем что-нибудь применить? Например, может, они знают, как найти выход из леса без карты и компаса?

— Я помню только про этот способ разжечь огонь с помощью стекла.

— В каменном веке, по мнению этой тетки, было стекло? Осталось после того, как древние люди сбили ракетой «земля — воздух» инопланетный корабль?

— Вот и я об этом подумала, поэтому про стекло и запомнила. Больше ничего не запомнила. А, еще копья они там делали, из камней, палок и лиан. Черт, ничего не получается, не работает эта хрень. Выйдем из леса — запишемся на курсы выживания, пусть научат.

— А они в лесу проводятся?

— Ага.

— Тогда я пас.

Солнце скрылось за облаками, пытаться разжечь огонь стало бессмысленно. И так-то ничего не получалось. Я вертела осколок в руках. На мутноватом выпуклом стекле была видна полустертая цифра четыре. Откуда-то пришли эти люди — с консервами, котелком, пивом. Наверное, жарили сосиски на костре, пели песни под гитару. Возможно, переночевали. Где-то должна быть тропинка, по которой они пришли. Где-то рядом.

— …Отец сейчас в Турции, на переговоры поехал. Знаю я их переговоры, пьют, наверное, целыми днями…

Тропинка ведет к тропе, тропа ведет к дороге, дорога — к деревне. Выйдем к деревне, попьем воды, поедим что-нибудь. Хотя как мы поедим — у нас денег с собой нет. Наверное, можем что-то попросить у местных, хлеба, может. Молока. Воды хотя бы. Вряд ли откажут. В животе заурчало. Я поняла, что не ела уже сутки.

— …Знать не знает, что мы в лесу ночевали. Представляю, какое у него лицо будет, когда я ему расскажу эту историю. Опять скажет, что все потому, что я не думаю своей головой. Надо думать своей головой, и тогда ты не будешь попадать в неприятности… Ты очень разочаровываешь меня, когда делаешь глупости… Вместо того чтобы думать головой!

Хоть бы дождь не пошел. Я подняла взгляд на Лику и увидела, как за ее спиной, метрах в десяти, между деревьев мелькнула тень. Я отпрянула, потеряла равновесие, упала на влажный мох.

Лика быстро обернулась и снова посмотрела на меня.

— Ты, может, перестанешь меня пугать? Я дорожу своим психическим здоровьем. Я же говорила: я внушаемая, меня нельзя пугать.

В лесу потемнело, стало зябко. Что-то, приходившее ночью, вернулось и наблюдало за нами. Я переводила взгляд с одной сосны на другую — никого. На секунду я представила, как между соснами воздух сгустится и превратится в старуху в белом саване с длинными седыми волосами и желтыми ногтями. Как она ухмыляется и смотрит на нас. Я вздрогнула и отогнала от себя этот образ.

Лика вертела головой. В лесу никого не было, по крайней мере никого, кого можно было бы увидеть. Только ряды рыжих сосен, уходящие в горизонт. И только ощущение чужого недоброго взгляда.

— Пойдем отсюда, а? Надо дорогу искать.

— Пойдем, — легко согласилась Лика и поднялась с бревна. — Нам вон в том направлении, через полчаса выйдем к дороге. Вообще через десять минут выйдем, полчаса я на всякий случай закладываю. Поедем в гостиницу, помоемся, поедим. Я буду грибной суп. Сразу две тарелки.

Мы пошли дальше между рядами сосен, стараясь идти прямо. Лика хоть и хорохорилась и делала вид, что ничего не боится, но стала держаться ко мне поближе, шла всего в паре метров от меня, иногда оборачиваясь — то ли посмотреть, как там я, то ли убедиться, что за нами никто не идет.

— А на что она деньги тратит?

— Кто?

— Та женщина, про которую ты рассказывала. С курсами выживания.

— Ты о чем?

— Ну, она на что-то должна деньги тратить, которые зарабатывает на курсах. А она в лесу живет, еду сама добывает, одежду тоже сама делает. У нее же каменный век. Зачем ей деньги?

— Про это в статье не было написано.

— Может, врет она все? Не живет она в лесу, она живет где-нибудь в Лос-Анджелесе, ездит на «бентли», шкуры покупает на барахолках. Раз в год выезжает в лес и курсы проводит, деньги гребет, такой вот бизнес.

— Может.

— Может, поэтому огонь разжечь не получилось? Потому что все наврали в статье?

— Может.

— Может, и нам таким заняться, как выберемся? Отец даст денег, не вопрос, давно мне предлагает заняться каким-нибудь бизнесом.

— Может.

На идею выйти на грунтовку мы уже забили, она была короткой и тупиковой, ее можно было пройти, не заметив, возможно, это уже произошло предыдущей ночью. Теперь мы пытались двигаться на восток к трассе «Кола», пересекающей всю Карелию. Мимо трассы ночью мы пройти точно не могли, а значит, если идти на восток, она должна появиться. Но она все не появлялась. Солнце начало садиться. Найти воду в тот день так и не удалось. Я снова и снова думала, не попробовать ли пожевать влажный мох, отказывалась от этой идеи (не хватало еще отравиться) и думала об этом снова.

7

На закате мы соорудили что-то вроде шалаша: положили длинную палку одним концом в расщелину осины, другим на землю и с двух сторон прислонили к ней палки покороче, а затем положили поверх траву и мох. Лика предположила, что спать в такой конструкции должно быть теплее, и может, это самовнушение, но мне показалось, что внутри и правда было теплее. Наступали сумерки.

Я пыталась заточить ножницами конец длинной сосновой палки, чтобы получился кол.

— На медведя пойдем? — прокомментировала Лика.

Сама она пробовала выбить искру, чиркая ключом от машины по камню, но это было так же бессмысленно, как мои эксперименты с осколком бутылки.

— Надо уметь огонь разводить без спичек, видимо, — говорила Лика. — Может, камень какой-то специальный нужен. Знала бы, не прогуливала уроки туризма в школе.

— У вас были уроки туризма?

— Ага.

— А чему вы на них учились?

— А я не знаю, я прогуливала, у меня тогда первый парень появился. Такой урод он был. Рассказывала тебе про него? Короче, Леха…

Между деревьев мелькнула тень. Я вскочила на ноги.

— Там кто-то есть.

— Слушай, хватит уже. — Лика подняла голову, посмотрела в лес и перестала улыбаться. — Что это?

В пятидесяти метрах от нас двигалось что-то темное. Были уже сумерки, рассмотреть, что это, было невозможно. Лика встала и подняла с земли камень. Я сжала в руке все еще тупой кол и зачем-то быстро прочертила им полукруг на земле, будто это он помог нам предыдущей ночью.

— Это медведь? — тихо спросила Лика. — Кабан? Твою мать, надо на дерево.

Сосны там, где мы остановились, были высокие, ветки начинались где-то высоко над головой. Залезть на такую сосну было невозможно, и мы обе это понимали. Еще была осина с расщелиной в стволе и ветками в паре метров от земли, но как забраться даже на такую высоту, было непонятно.

— Давай кричать, — шепотом сказала я.

— Зачем?

— Если это медведь, он поймет, что тут люди, и уйдет.

— А если это кабан, он поймет, что тут люди, и придет нас сожрать?

— Кто бы это ни был, он уже нас учуял.

Тень двигалась между деревьями. Лика сделала несколько шагов по направлению к ней, всмотрелась и сказала:

— Да это же лось. Пойдем поближе.

И быстрее, чем я успела что-то сказать, решительно пошла к тени. Я подумала, что в фильмах ужасов убивают обычно поодиночке, по двое убивают редко, и пошла за ней, оглядываясь на темный шалаш и кусты рядом с ним.

— Точно лось! — крикнула мне Лика.

От ее крика тень сорвалась с места и с грохотом помчалась прочь. Лика засмеялась.

— Видела, как испугался? Мох из-под копыт летел. Вот ты боишься чего-то, от каждой тени шарахаешься, а на самом деле это нас тут все боятся. Стаи волков обходят за километр. Медведи в берлогах попрятались. Лоси разбегаются. Птицы перестали орать. А все потому, что человек…

Не успела она договорить, как сзади раздался грохот. Мы вздрогнули и обернулись. Шалаш упал на землю, и на мгновение я увидела, как от него отделилась и растворилась в воздухе тень. Лика схватила меня за руку. От шалаша осталась только груда палок. Когда мы подошли, то увидели, что мой полукруг на земле перечеркнут чьей-то ногой.

В ту ночь мы шли в темноте еще несколько часов, непонятно куда, держась друг за друга, просто стараясь отойти от рухнувшего шалаша как можно дальше.

— Этот полукруг, который ты начертила… — спросила Лика. — Я его и вчера утром увидела. Что это и зачем?

— Не знаю, я просто подумала, что нужно что-то делать, а это единственное, что пришло мне в голову. Ну, будто можно обозначить черту, за которую нечто, что бы это ни было, не может переступить. Как видишь, может оно переступить.

— Ты правда видела кого-то в машине?

— Правда. А ты видела тень, когда шалаш рухнул?

— Я не понимаю, что я видела.

Полная темнота, даже луна скрылась за облаками. Не видно ничего, я выставляла вперед руку, чтобы не напороться на ветки. Второй рукой я держалась за Лику. Больше всего на свете я боялась, что она исчезнет и я останусь в лесу одна.

— Знаешь, я над тобой смеялась, но я на самом деле тоже кое-что видела. В детстве. Однажды что-то хотело утащить меня в болото.

— Лика, давай не будем это обсуждать? Никаких страшных историй, пока мы не выберемся отсюда. Ты вроде психикой своей дорожила.

— Ладно. Как думаешь, нас уже начали искать?

В темноте ухнула сова. Лика вцепилась мне в руку.

— Никто не знает, что я в Карелии, — сказала я. — У меня даже работы сейчас нет. Если я не вернусь в Москву, этого никто не заметит, представляешь. Я могу умереть, и никто этого не заметит. Разве что коммунальщики заметят, что я за квартиру перестала платить. А у тебя? Твой отец начнет нас искать?

— Он ждет, что мы тридцатого июля вернемся. Сегодня двадцать пятое? Думаю, через пять-шесть дней он начнет беспокоиться, но сначала не сильно. Решит, что задержались где-то… Какой же идиотизм, он даже не знает, какой у нас был маршрут. Если мы не вернемся, где он искать-то нас будет — по всей территории от Москвы до Карелии? Как он нас найдет?

— Не придется ему искать, мы сами выберемся. Быстрее, чем он заметит, что мы потерялись.

— Думаешь?

— Уверена. Завтра мы найдем дорогу.

Хотя, конечно, ни в чем уверена я не была. Когда мы выдохлись окончательно, то сели на землю и сидели до самого рассвета. Мы сидели всю ночь на земле, прижавшись друг к другу, и тихо разговаривали, всматриваясь в темноту, вздрагивая от каждого шороха и воя то ли собак, то ли волков. Было очень холодно. Раскалывалась голова. На рассвете мы пошли дальше.

8

Если бы кто-то нанес на карту наш путь, то увидел бы, как мы ходили кругами, как проходили в ста метрах от озера, так и не услышав плеска воды, как шли в километре от деревни, так и не услышав лая собак, как еще пятьдесят метров по прямой — и мы вышли бы на тропинку, которая вывела бы нас к тропе, в конце которой была деревня, но мы не прошли эти пятьдесят метров. Круги расширялись, мы слабели.

Люди начали появляться на пятый день. Первой человека заметила Лика.

Она сильно хромала — резиновые сапоги натерли ей ноги. Мы пробовали поменяться обувью, но мои кроссовки, хоть и растоптанные, все равно были меньше на два размера, влезть в них она не смогла. Ходить босиком было еще хуже.

— Как ты до сих пор идешь? — спросила я, когда утром она обкладывала ноги листьями осины и натягивала поверх окровавленные носки.

— Я с тринадцати лет на каблуках, поверь, это не самая страшная обувь в моей жизни. Слушай, что, если попробовать собрать березовый сок, можно расковырять дерево ключом от машины или ножницами.

Она предлагала это в сотый раз. Ни одной березы за прошедшие дни мы не видели. Получить сок из осины у нас не получилось, думаю, нет в осине никакого сока, осина — бессмысленное депрессивное дерево, на ней разве что вешаться хорошо.

— Крутая идея, — в сотый раз ответила я. — Заметишь березу — скажи.

Но она заметила не березу. Лика шла сзади, и я услышала, как она закричала:

— Там человек!

Я обернулась и увидела ее. По лесу шла старуха, она была довольно далеко, седая и в черной куртке, в руке палка. Она шла по лесу, внимательно рассматривая мох под ногами.

— Эй! — закричала я. — Подождите!

Старушка остановилась и начала что-то выкапывать из земли.

— За грибами пришла, — сказала я Лике. — Господи, наконец-то повезло.

Бежать мы не могли, тяжело было даже просто идти, но я шла так быстро, как могла, а Лика хромала за мной. Старушка была совсем недалеко, я рассмотрела ее куртку с белыми надписями, увидела, как она топорщится на спине.

— Здравствуйте! — крикнула я. — Бабушка, помогите нам, пожалуйста, мы заблудились.

Она даже не обернулась, поднялась и пошла дальше, продолжая вглядываться в землю. «Не слышит, — подумала я, — старая совсем. Может, еще и видит плохо». Я ускорила шаг.

— Подождите!

Старушка зашла за сосну и исчезла. Будто испарилась. Я остановилась и вертела головой, пока не заметила ее снова — метрах в ста от меня, седая старушка в черной куртке с белыми надписями. Она вглядывалась в землю, я услышала, как она напевает песенку себе под нос. Как она смогла так быстро переместиться?

Дохромавшая до меня Лика положила мне руку на плечо. Она хрипло сказала:

— Стой. Это не человек. Не надо за ней ходить.

Старушка снова исчезла. Хотелось пить. Голова болела так, будто вот-вот расколется на части.

Через пару часов мы увидели еще одного человека: мужчину в синих джинсах и кофте, стоявшего к нам спиной. Мы окликнули его, он, не обернувшись, сделал шаг вперед и исчез.

— Не пойдем туда, — сказала я Лике, — опять мерещится.

— Мне кажется, там просвет какой-то. Земля вниз будто уходит — может, это овраг? Может, там вода есть?

Там действительно был просвет. Земля уходила вниз, образовывая небольшой карьер, из его стен торчали огромные корни сосен и валуны. Внизу был непроницаемо зеленый заросший тиной пруд. По его краям распустились красивые белые кувшинки.

— Попробуем воды набрать? — спросила Лика.

Мы стояли на вершине, не хотелось тратить силы на спуск по корням и камням к пруду, а потом на подъем.

— Отравимся и умрем.

— Думаешь, кувшинки могут цвести в совсем плохой воде?

— Не знаю.

— Без воды мы тоже умрем.

— Пока не умираем. Лучше так, чем отравиться и умирать от боли.

— Ты права, ладно, пошли.

Усталость была невыносимой, голова кружилась, болел живот, хотелось пить, но больше всего хотелось остановиться, сесть, прислониться к сосне и заснуть. Лес не кончался, ни намека на просвет, по-прежнему, куда ни посмотри, были одинаковые ряды сосен, одинаковый мох, валуны и сосновые иголки под ногами.

Лика окликнула меня. Она стояла позади, оперевшись рукой о сосну. Лицо у нее было серое в фиолетовых пятнах от черники. И хлопья красной помады на потрескавшихся губах.

— Ты чего?

Больше всего я боялась, что она скажет, что не может больше идти.

— Давай вернемся к пруду, — сказала она. — Мы умрем без воды.

И мы пошли обратно. Она говорила, что нужно все-таки проверить, что там с водой, хотя бы понюхать ее, пусть не пить, если она гнилая или что-то еще, черт с ней, тогда мы уйдем, но хотя бы будем знать наверняка. Мы вернулись, спустились по корням, Лика не удержалась и упала на мох в низине. Я спрыгнула и провалилась в мох по щиколотку.

— Это не пруд, я думаю, это болото, — сказала я. — Смотри, какой мох мягкий вокруг.

— Плевать.

Лика осторожно шла к пруду. Я осмотрелась, пытаясь найти какую-нибудь длинную палку, но рядом не было ничего. Я думала, что будет, если ее начнет засасывать, как я буду ее вытаскивать, и не могла найти ответ. Я обернулась. На краю оврага на секунду показался мужчина в синих джинсах и кофте. Он встретился со мной взглядом и довольно ухмыльнулся, показав желтые зубы. Я хотела крикнуть, но от страха не хватило воздуха, обернулась на Лику, попыталась ее позвать, но изо рта вылетел только хрип, а когда я подняла голову снова, мужчины уже не было.

Лика встала на какую-то кочку, нагнулась и потянулась к воде. Разворошила тину на поверхности, вздрогнула, будто увидев что-то на дне, и выдернула руку. Посмотрела вбок. Еще раз протянула руку вниз, набрала воды и сделала глоток. Выплюнула.

— Нельзя это пить, уходим отсюда, — сказала она, и мы начали медленно подниматься обратно, хватаясь руками за корни деревьев и опираясь о камни, торчащие из стен оврага.

Пока мы поднимались, Лика говорила, что вода на вкус была такая же омерзительная, как на вид и запах, так что она ее выплюнула и надеется, что не успела отравиться, и что я была во всем права. Я все ждала, что из-за края оврага выйдет этот мужик в синей кофте и столкнет нас в последнюю секунду, поэтому смотрела только наверх и неудачно поставила ногу.

Камень под ногой провалился, и я полетела вниз. Падать было совсем не больно, я провалилась в мягкий мох и почувствовала, как промокает куртка. Ладонь стала влажной, я лизнула руку. Опустила ладонь в мох еще раз и начала жадно слизывать капли воды. Кружилась голова, лес качался, стоявшая на краю оврага Лика была размытой, за ее спиной скользили тени. Я лизала воду вперемешку со мхом и грязью.

— Помочь?

Я подняла глаза и посмотрела на размытый силуэт Лики.

— Ударилась?

Со второго раза у меня получилось забраться наверх. Этот подъем стоил нам последних сил, теперь мы выдохлись окончательно. Мы лежали на краю оврага.

— Я маленькая была, — вдруг сказала Лика, — и мы пошли с родителями за морошкой. Родители ругались, как обычно, кричали друг на друга, я не хотела их слушать, отошла от них и увидела пруд. Точно такой же, как этот. На пруду кувшинки росли, красивые такие, с белыми цветами. Точно такие же, как эти. Я решила кувшинку попробовать сорвать и маме подарить, подошла к берегу и зашла в воду. На мне резиновые сапоги были, короткие, детские, розовые такие, я зашла в воду, а нога сразу провалилась в грязь так, что в сапоги залилась вода. Я потянулась к кувшинке…

Лика замолчала, пытаясь отдышаться. Ей было тяжело говорить, я увидела, насколько она ослабела. «Господи, — подумала я, — что будет, если она не сможет больше идти? Я сама еле иду. Как я понесу ее?»

— Там со дна что-то поднималось. Какая-то тень поднималась со дна и двигалась ко мне. Я так испугалась, закричала, попыталась рвануться назад к берегу, но не смогла вытащить сапоги из грязи, они вязнуть начали, и я упала. А меня будто что-то потащило в пруд за ноги. Я под воду ушла, захлебываться начала, подняться не могла.

— Ты все-таки решила рассказать мне страшную историю, хотя я и просила не делать этого?

— Отец меня вытащил, я уже с лицом под воду ушла. Он меня поднял, перевернул, из меня воды столько вышло. Я плакала, он куртку снял, закутал меня в нее и на руках домой понес. И родители в тот вечер не ссорились больше, я даже подумала, что они помирились и все хорошо будет, но они потом все равно разругались и разошлись. А мне это снилось долго — как кто-то утягивает меня под воду, в этот зеленый непроницаемый пруд. Я воды начала бояться, в ванную даже ходить боялась, представляешь. Мама говорила: «Не будешь мыться, кто тебя замуж возьмет?» — а я плакала и отказывалась идти, она тащила меня силком. И замуж хотелось, и мыться было страшно. Меня папа потом убедил, что это просто ил на дне был, я сама воду взбаламутила и увязла в иле. Что не было там никого. А сейчас…

— А сейчас ты решила рассказать мне эту историю, хотя я и просила не рассказывать никаких страшилок, пока не выберемся из леса?

— Я на тебя так разозлилась тогда, когда ты сказала, что видела какую-то тень в машине, потому что если она была, то и в пруду, возможно, кто-то был. А я хотела верить, что там ничего не было. Как думаешь, кто был в том пруду?

— Не знаю и не хочу знать. Давай считать, что там был только ил.

Мы лежали на вершине оврага у того болота до темноты и ночь провели там же. Помню ту ночь смутно. Иногда Лика трясла меня и говорила: «Не спи, ты не проснешься, здесь холодно, не спи». Но я и так не спала.

9

Между деревьев мелькнула тень. Кто-то шел по лесу.

— Помогите! — из последних сил закричала Сергеевна. — Люди добрые! Помогите-е-е-е!

Она засеменила, вскрикивая от боли в ногах, стараясь не шевелить опухшей рукой, похоже сломанной после падения в овраг. Хоть бы рука зажила, хоть бы без руки не остаться. Дура, какая же дура, как можно было так глупо…

Сергеевна пропала два дня назад, когда пошла за грибами. В первый день этого никто не заметил, на второй ее сестра Анна пришла в гости, узнала, что старуха не ночевала дома, а накануне пошла за грибами, и сразу поняла, что произошло. Подняла на уши всех, человек пятьдесят вышли на поиски. Ходили по лесу весь день, кричали, не нашли, не отзывалась, и только под вечер мужики обнаружили ведро брошенное, полное грибов. Вроде ее.

— Это же хорошо, значит, жива она, — сказал Лешка. — Если бы звери напали или сердце прихватило, тело бы нашли. А она сама бросила ведро и ушла куда-то. Найдем завтра, сейчас поздно, смеркается уже. Ты не бойся, найдем, ночи сейчас теплые, ничего с ней не станет.

Как не бояться, когда сестра в лесу где-то одна совсем. Была глубокая ночь, Анна стояла на краю леса и кричала, звала сестру. Собаки отзывались громким лаем, шум стоял на километр вокруг. Впрочем, Сергеевна ничего не слышала, она находилась в 20 километрах от деревни и из последних сил ковыляла к темному силуэту, остановившемуся между деревьев. Лица было не разобрать, но он явно видел и слышал ее, потому и остановился.

— Помогите! — крикнула она. — Я… заблудилась… Помогите.

Силуэт неторопливо пошел навстречу старухе, не произнося ни слова. На дереве каркнула ворона. Сергеевне стало не по себе.

— Помогите, — сказала она тише.

Силуэт продолжал молча идти к ней, ускоряясь с каждым шагом и приближаясь к ней все быстрее.

Она попятилась, ничего не понимая, но чувствуя неладное, запнулась о корень дерева и упала прямо на сломанную руку, скорчившись и взвыв от ужаса и боли. Сергеевна пыталась подняться, оперевшись на здоровую руку, но так и не поднялась. Не следовало ей спотыкаться. Впрочем, даже если бы не споткнулась, разве сумеет больная старуха далеко убежать.

10

Помню, как мы сдались. Начинался закат, воздух уже был оранжевым, привычно похолодало. Мы собирали валежник для сна, у Лики впервые за несколько дней было хорошее настроение. Она говорила, что сегодня мы должны были вернуться в Москву, а значит, завтра-послезавтра ее отец поймет, что что-то случилось, и начнет нас искать. Он поднимет на уши всю республику, заглянет под каждый куст, под каждый камень, он найдет нас, чего бы ему это ни стоило. «Ты просто не представляешь, что за человек мой отец, — говорила она, — это самый крутой мужик на свете».

— Завтра, послезавтра максимум, мы проснемся от шума вертолета, вот сюда упадет веревочная лестница, мы откроем глаза и увидим, как в небе мой отец высовывается из двери вертолета и орет в рупор: «Сколько можно спать, кто рано встает, тот хорошо живет, умывайтесь и поднимайтесь, в темпе, в темпе, я опаздываю на встречу!» Ты его не пугайся, он резкий, разговаривать может грубо, зло даже, но он не злой совсем, он хороший человек, просто общается вот так. Вы похожи, кстати, с ним, думаю, ты бы тоже могла бизнесом заниматься.

— Я резкая и грубая?

Лика всмотрелась вдаль, прищурилась и сказала:

— Там сидит человек.

Я решила, что она просто уходит от ответа, и разозлилась.

— Там никого нет, не переводи тему.

— Там человек. К сосне привалился.

Я обернулась. Лика бросила палку на землю и пошла, прихрамывая на обе ноги, я пошла за ней. Не знаю, на что мы рассчитывали, мы видели издалека, что человек не шевелится, и поэтому даже не звали, просто молча ковыляли, в надежде, я не знаю, на что, может, на то, что он просто спит. Лика дошла до человека и остановилась. Я увидела, как она протянула руку и сразу же отдернула ее, все было очевидно, но все равно зачем-то продолжила идти.

Старуха в красной спортивной куртке сидела, привалившись к валуну, роились мухи. Ее голова лежала на груди, свисали редкие седые волосы. Лица не было видно. Я посмотрела на синеватые руки, на вздувшееся под курткой тело. Наверное, там все кишит личинками. Рядом стояло пустое ведро, на дне налипло несколько листьев.

— Пойдем отсюда, — сказала я.

Мы повернулись и дошли до лагеря, посмотрели на кучу валежника и, не сговариваясь, пошли дальше в лес.

— Она грибы выкинула, — сказала Лика непонятно зачем, все и так было ясно. — Собрала грибы, заблудилась, тяжело нести стало, грибы выкинула, ведро бросить было жалко. Так и шла с ним.

Я не видела ее лица, но мне показалось, что она плачет.

— Мы не выберемся отсюда, да? — сказала она вдруг очень спокойно. — Нас никто не найдет. Как нас искать в этих бескрайних лесах? Мы умрем здесь.

Я остановилась и прислонилась к сосне. Штаны сползали, куртка стала такой огромной. Раньше она сидела вплотную, а теперь в нее можно закутаться. Я чувствовала себя легкой, хрустальной, будто если упаду, то разобьюсь на тысячу осколков. Я закрыла глаза и вспомнила свою маленькую московскую кухню с красным чайником на плите.

11

Ночью я задремала и проснулась от крика.

— Помогите! Помогите! Мы здесь!

Я проснулась мгновенно, будто и не спала вовсе. Лика стояла и кричала в темноту.

— Что там?

— В лесу кто-то есть, я слышала, они зовут кого-то, — ответила она и продолжила кричать: — Помогите! Мы здесь!

Я поднялась и встала рядом. Лика замолчала. Лес тихо шелестел в ответ.

— Ты что-нибудь слышишь? — спросила Лика.

— Нет, — ответила я.

— Перестали сейчас, но они кричали, я точно слышала.

— Давай вместе попробуем.

И мы кричали: «Помогите! Мы здесь! Кто-нибудь!» — потом молчали и вслушивались в темноту, но нам никто не отвечал. Мы кричали снова и снова, пока я не сказала:

— Там никого нет, давай немного поспим.

— Ты спи, я покараулю, — ответила Лика.

В ту ночь я несколько раз просыпалась от треска веток, открывала глаза, и видела, что Лика стоит и вглядывается в темноту. Потом она возвращалась и садилась рядом.

— Ты в порядке? — один раз спросила я.

— Да, спи.

Когда я проснулась, солнце уже вовсю светило. Лика снова пыталась разжечь костер с помощью осколка стекла. Луч вроде бы фокусировался, но кучка травы и мха не загоралась. Ровная плоскость, ряды рыжих тонких сосен, зеленый мох. Этот лес будет мне сниться в кошмарах. Правая ладонь болела, пальцы почти не сгибались. Шея опухла от укусов мошкары. Было больно все: ходить, сидеть, лежать. На нас не осталось живого места. «Повезло, что мы в тот день были в куртках, — снова подумала я. — Повезло, что зашли в лес в куртках, не повезло, что вообще туда зашли». Я думала одни и те же мысли день за днем.

— Ты поспала хоть немного?

— Нет. Ты ничего не слышала ночью?

— Только тебя.

Лика отбросила кусок бутылки.

— Ничего не получается. Зараза. Черт-черт-черт. Я слышала, будто кто-то кричал, звал кого-то. Слушай, я вот что думаю. Та женщина, которую мы видели, она недавно совсем умерла, так?

— Я похожа на судмедэксперта?

— Мне кажется, недавно, мне кажется, она слишком на человека была похожа, и мухи вокруг нее эти. Так вот, если она недавно умерла и она грибница, она из какой-то соседней деревни должна быть, верно?

— Верно.

— И ее должны искать. И возможно, те, кто ее ищет, в лесу сейчас, думают, что она жива, и будут ее звать. А найдут они нас.

— Ты гений!

Мы шли, кричали, делали паузы и прислушивались в ответ. Нам никто не отвечал. Мы снова шли и снова кричали. Лес молчал. Один раз мы видели бредущего человека впереди, но он не отозвался на крик, а у нас было правило: если кто-то не отвечает, мы за ним не идем.

Через пару часов мы вышли на тропинку, первую встреченную тропинку за неделю. Лика от радости разревелась, села на землю и рыдала, я села рядом и смотрела на нее, грязную, изможденную, исцарапанную и искусанную насекомыми, больше похожую на бомжа, чем на ту Лику, которую я знала прежде, но все еще с красной помадой на губах, и мы сидели на тропинке и не могли заставить себя встать и пойти. Не знаю, почему мы не шли: то ли от того, что не было сил, то ли от страха, что тропинка может кончиться тупиком.

— Ладно, пойдем. — Лика поднялась, вытирая слезы рукавом куртки. — Пойдем. У меня помада не размазалась?

— Все отлично у тебя.

— Ну смотри, в деревне зеркало будет, если размазалась, я запомню, что ты мне соврала.

— Пойдем.

Слезы оставили на лице Лики бороздки, и стало видно, насколько же у нее грязное лицо. Наверное, я выглядела еще хуже, она хоть как-то старалась следить за собой, хоть без воды это было и сложно.

Мы пошли по тропинке, наугад выбрав направление. Лес был густым, ветки деревьев опускались низко, я могла пройти, а Лике приходилось идти пригнувшись.

— Отец одно время увлекался разными духовными практиками, — сказала она, — и ездил даже в Индию медитировать и молчать в монастыре. Такая практика: медитируешь и молчишь десять дней. Разговаривать совсем нельзя, нельзя произносить ни звука. Ну и он решил меня тоже отправить, потому что я много говорю всегда, он сказал, что мне может быть полезно некоторое время помолчать. А мне интересно было, и я поехала.

— Так-так?

— Десять дней провела там. По утрам завтракали какой-то кашей на воде, потом три часа медитировали, потом обедали какой-то кашей на воде и овощами какими-то сырыми, после обеда было свободное время — я в основном гуляла вокруг монастыря, — потом медитация, ужин (угадай, что было на ужин) и отбой. И ни слова произнести было нельзя. Я в первый день попробовала, на меня монахи зашипели так злобно. Говорить, значит, нельзя, а шипеть можно.

— Понравилось тебе молчать?

— Ты знаешь, да. Это прикольно. Первые дня три молчать приятно, появляется ощущение спокойствия какого-то внутреннего. Следующие пару дней очень хочется что-нибудь сказать или даже закричать. А потом появляется страх, что, когда все это закончится, ты начнешь говорить, но никто тебе не будет отвечать. Я последний день молчания так боялась, прямо представляла, как все закончилось, я возвращаюсь домой, звоню подруге, а она берет трубку и молчит. Я что-то ей говорю, а она молчит. Приезжаю домой, открываю дверь, а отец молча уходит в другую комнату. И куда бы я ни пошла, что бы я ни сказала, все в ответ будут молчать. И со мной никогда больше никто не заговорит, никто.

— Как жутко.

— Я это к чему. У меня сейчас, знаешь, какой самый большой страх?

— Какой?

— Что в мире не осталось никакой еды, кроме черники и брусники. Мы выйдем из леса, придем в деревню, постучим в дом, откроет бабушка. Спросим, есть ли у нее что-то поесть, а она такая: «Конечно, деточки, есть пирожки с черникой».

— А потом добавит: «И с брусникой»?

— Именно.

Я засмеялась. Ветки стали еще ниже, теперь пригибаться приходилось и мне. Лес сгущался. Я подумала, точно ли эта тропинка ведет к деревне или дороге, или, наоборот, уходит глубже в лес, но решила, что день в любом случае в самом разгаре, так что если мы в течение часа или двух не выйдем к деревне или тропе пошире, то до вечера еще успеем развернуться и пойти в противоположном направлении.

— Представляешь, как местные обалдеют от нашего появления. Выйдем к тихой деревне какой-нибудь, пасторальной такой, стада коров пасутся на лугу, босые дети гоняют палкой велосипедные камеры, ничего не происходило с 1975 года.

— А в 1975 году один мужик у другого украл козу и вся деревня год это обсуждала?

Лес привычно шуршал, птица перелетела с ветки на ветку. Было тихо. Дороги не было слышно. Впереди треснула ветка. Затем еще одна. Затем еще. Кто-то шел по лесу.

— Помогите! — закричала Лика. — Мы здесь! Помогите!

— На помощь!

И мы побежали вперед по тропинке, забыв о том, что решили не бежать навстречу тому, что нам не отвечает. Ветка хлестнула меня по лицу и обожгла нос, затем еще одна, губа стала мокрой, я почувствовала стекающую каплю теплой крови, на секунду остановилась, и Лика успела убежать вперед.

Треск веток усиливался, тропинка начала петлять, Лика то скрывалась из виду, то появлялась снова. Меня кольнуло нехорошее предчувствие.

— Подожди!

Кажется, она меня не услышала. Я слышала, как она бежит впереди и нарастающий треск веток. Я отдышалась и бросилась бежать дальше, первый поворот — ее нет, второй — ее нет, за третьим поворотом я чуть не налетела на нее, она стояла как статуя, не шевелясь, я затормозила в последнюю секунду, споткнулась об корень и упала, задев рукой ее ногу. Она не произнесла ни звука. Я поднялась.

В паре метров от тропинки стоял медведь. Большой коричневый медведь стоял на задних лапах и внимательно смотрел на Лику. Его голова немного покачивалась, он разглядывал нас и не издавал ни звука. «Какой худой и высокий, — мелькнула мысль, — почему он такой, может, болеет? Совсем не похож на плюшевого мишку». Я посмотрела на его руки. Всегда думала, что у медведей лапы — большие мягкие круглые лапы, как у кошек, — но у него были не лапы, а длинные руки, обтянутые мехом, с длинными почти человеческими пальцами, заканчивающимися черными ногтями. Он пошевелил пальцами на правой руке, будто размышляя о чем-то. Затем опустился на четыре лапы, и стало ясно, что он вовсе не худой, он огромный. «Сейчас кинется», — подумала я.

Лика схватила меня за запястье и крепко сжала, ее ладонь была мокрой и сильно тряслась. Я мельком посмотрела на нее, она стояла с закрытыми глазами. Нужно было поднять что-то с земли, какой-то камень или палку, нужно же как-то бороться, нельзя умирать вот так, но я боялась отвести от него взгляд даже на секунду. Медведь, посмотрев на меня в последний раз, повернулся, показал свой гигантский меховой зад и, перекатываясь со стороны на сторону, неторопливо ушел за бурелом. На секунду он скрылся из вида, но затем появился вдали, он все так же шел прочь своей неторопливой походкой.

— Он ушел, — тихо сказала я. — Ушел.

Лика открыла глаза. Мы повернулись и пошли обратно, сначала медленно, а затем все быстрее и быстрее. Я постоянно оборачивалась назад, но медведю, видимо, не было до нас никакого дела.

Вскоре мы вышли к реке. Это была первая нормальная вода, увиденная за неделю, но сил не было даже на то, чтобы нормально обрадоваться.

— Здесь нельзя оставаться, — только сказала я, — сюда звери приходят воды попить. Пойдем вдоль берега. Река в любом случае приведет к деревне.

Прежде чем пойти дальше, мы все-таки подошли к воде, умылись и напились.

12

Мы шли вдоль реки три дня. Она была узкой, с прозрачной водой и валунами на дне. Пляж — мы так называли каменисто-песчаную полоску земли между водой и обрывом — порой прерывался, и приходилось карабкаться по обрыву наверх, цепляясь за корни деревьев, и идти по кромке соснового леса, а когда пляж начинался снова, мы спускались и шли рядом с водой.

Река петляла, течение было быстрым, иногда мы видели небольшие пороги, образованные валунами на дне. Каждый раз, услышав издалека бурление воды, я думала, что сейчас из-за поворота появятся веселые туристы на байдарках, но там не было никого. Во всем мире будто не осталось никого, кроме нас с Ликой.

У нас больше не было проблем с водой, мы стали чувствовать себя лучше, мои головные боли почти прекратились, но появилась, а точнее проявилась, новая проблема: очень хотелось есть. Лика рассказала, что она много раз голодала — чтобы похудеть, конечно, а не как сейчас, — и основной фокус в том, что если не пить, то и есть не хочется. А если ударить топором по ноге, голова перестанет болеть. Думаю, так это работает. Мы часто останавливались и ели горстями чернику и бруснику. Лика хотела есть грибы, я была против: мы не разбирались в грибах, да и знакомыми сырыми грибами можно отравиться, — но она все равно ела их, когда думала, что я не замечаю. Иногда мы ели мягкие иголки лиственницы, один раз я съела червя, это была просто мерзость.

Лике приходилось поддерживать джинсы руками, чтобы они не падали при ходьбе, пока мы не нашли обрывок веревки, заменивший ей ремень. У меня в штанах был ремень, но дырок в нем перестало хватать, и я проделала еще одну маникюрными ножницами, а затем и еще одну, и еще. По ночам снилось, будто я в магазине хватаю с полок продукты и швыряю их за пазуху. Пространство между футболкой и телом было таким огромным, что я кидала туда еще и еще: и курицу, и картошку, и банки консервов, и бутылки масла, — и там все еще оставалось место. В одном из таких снов ко мне подошла продавщица и попыталась отобрать у меня банку горошка, я разозлилась и била ее банкой по лицу, пока оно не превратилось в кровавое месиво. Потом я продолжила хватать продукты.

— Отец с ума сходит, — говорила Лика. — Теперь уже все. Теперь он точно понимает, что что-то случилось, он ищет нас. Интересно, нашли ли уже машину, и если да, то прочесывают ли лес. Господи, нужно было что-то в лесу оставлять, стрелки, может, на деревьях выпиливать, знаки какие-то, почему мы такие идиотки.

— Скоро выйдем отсюда. На реке должна быть деревня, не может не быть.

В особенно жаркий день мы постирали белье и футболки и искупались. Река была очень быстрой, было страшно, что может унести течением и ударить об камни, да и сил держаться на воде не было, поэтому мы просто зашли по колено, полили себя ледяной водой, потерли травой и как могли постирали футболки. Потом мы пошли дальше.

Вечером худшие опасения оправдались: река закончилась большим безлюдным озером, окруженным соснами и травой. Начинало темнеть. Вода блестела в закатных лучах и тихо, уютно плескалась о песчаный берег. Противоположный берег было плохо видно, но, насколько мы могли рассмотреть, домов там не было, только темные верхушки бесконечного соснового леса.

— К черту, — сказала Лика, отошла от воды и легла на траву. — Нет здесь никаких деревень. Ничего здесь нет.

Я подошла к воде и умылась. Вгляделась в противоположный берег. Ни домов, ни намека на дым.

— Давай валежник собирать? — сказала я Лике. — Холодает.

— К черту, — повторила Лика.

Я зашла в шумящий, перекрикивающийся разными голосами лес и начала собирать валежник. Были сумерки, время теней, иногда казалось, что кто-то стоит сзади, я спиной ощущала чей-то взгляд, но не обращала внимания — может, мне просто надоело бояться, а может, просто не осталось сил. Я собирала ветки.

Куча веток была уже больше, чем удобно нести, и я вернулась на пляж, бросила ее возле Лики. Села рядом.

— Может, плот сделаем?

— Чего?

— Плот. Найдем пару бревен, скрепим веревкой, ремнем, еще что-нибудь найдем, да хоть из осоки, вон, сплетем. Построим плот и поплывем обратно вниз по течению реки. Если деревни нет здесь, то она должна быть там.

— Отличный план, ни одного слабого места.

— Я пытаюсь тебя подбодрить.

— Извини. Знаешь, о чем я думаю? — сказала Лика. — Тот день, когда мы в лес зашли. Мы собрались, выехали из гостиницы, позавтракали.

— В кафе «Калевала».

— Ага. Потом выехали на трассу. Ты за рулем была. Разогналась, как обычно, ехала агрессивно, всех обгоняла.

— Ну извини.

— Да я не об этом. Мы начали обгонять грузовик, а там машина на встречке была. Она так близко была, я лицо водителя увидела: он бледный был, молодой, в очках. На желтой «Ниве». Я увидела его лицо и поняла, что мы не успеем вернуться на свою полосу. Что некуда возвращаться — справа фура, слева обрыв и озеро, а прямо перед нами эта «Нива».

— Фуру мы уже успели проскочить, наша полоса свободна была.

— Не была она свободна. Я посмотрела в правое стекло, там были задние колеса фуры, а прямо перед нами уже «Нива». Мы не успевали ни вернуться обратно и спрятаться за фуру, ни ее обогнать. Я от страха вдох сделать не могла, вцепилась в сиденье и зажмурилась. Не знаю, какая у нас скорость была, но думаю, больше ста двадцати. Я зажмурилась, а когда открыла глаза, мы уже в своей полосе были, фура далеко позади осталась. И после этого я предложила остановиться морошку поискать, потому что нужно было остановиться, а я боялась просто начать на тебя орать и поссориться, ведь нам же дальше еще ехать. Мы съехали на грунтовку, ушли в лес. И тогда все и началось.

— Ты это к чему?

— Я к тому, что не могли мы успеть проскочить, мы должны были врезаться в эту «Ниву».

— До «Нивы» еще метров тридцать оставалось, а фуру мы уже проехали. Я перестроилась на нашу полосу, и все.

— Не проехали мы фуру, я ее задние колеса в боковом окне видела. И «Нива» была прямо перед нами. Лес этот странный, бесконечный. Как думаешь, что, если мы разбились тогда на трассе? И поэтому можем без воды и еды жить, и поэтому тени видим, и голоса слышим, и звери нас не трогают. Я все истории разные вспоминаю, всю жизнь в голове прокручиваю. А лес не кончается, и мы идем, и идем, и идем.

— Ты что несешь? Думаешь, мы в аду?

— В чистилище.

Я села и посмотрела на Лику. Она лежала с закрытыми глазами, раскинув руки, видимо представляя себя долбаным князем Болконским на Аустерлицком поле. Только не было никакого поля, был небольшой пляж, покрытый травой и засыпанный сосновыми иголками, с узкой песчаной полоской у воды. Футболка и куртка Лики были в серо-коричневых разводах, как и ее лицо. На иссушенных, потрескавшихся губах — красная помада. Наверное, когда помада закончится, она свихнется окончательно.

Пауза затянулась.

— И давно ты об этом думаешь?

Лика не открывала глаза.

— С того дня, как увидела тот зеленый пруд с кувшинками. Это был тот самый пруд из моего детства, не просто похожий — тот самый. Я сразу вспомнила его, тебе только не хотела говорить.

— Слушай, пойдем валежник собирать. Стемнеет сейчас. Холодно.

— Ну пойдем.

Лика открыла глаза, поморщилась. Села и посмотрела по сторонам. Вгляделась куда-то влево.

— Это дом? Ты видишь это? Вон там, почти на том берегу, между соснами что-то большое и темное.

Я поднялась и всмотрелась вдаль.

— Мне кажется, это кусты.

— Это не кусты. Пойдем.

Стремительно темнело, заухали первые проснувшиеся совы. Где-то вдали привычно завыли не то собаки, не то волки. Мы пробирались через лес минут тридцать, и с каждым шагом становилось очевиднее, что в лесу действительно что-то есть.

Наконец мы вышли на небольшую поляну, на которой стоял темный двухэтажный бревенчатый дом с деревянным крыльцом, верандой и широкими ступеньками. За домом стояли два сарая, дальше еще один сарай поменьше, похоже туалет. Непроницаемые зашторенные окна. Сосновый лес с трех сторон и темно-синее озеро с четвертой.

— Эй! Здесь есть кто-нибудь? — крикнула Лика.

13

Катя вышла на кухню, поставила чайник и кастрюлю на плиту, вернулась в комнату, села на кровать, закрыла лицо руками. Вскочила, поправила криво стоящий стул. Подобрала медвежонка, посадила его на кровать. Чайник же на плите. Вернулась на кухню.

В деревне практически никого не было: муж и почти все соседи продолжали искать Оленьку. Катя тоже искала до самой ночи, потом подумала: а вдруг она сама вернулась, а вдруг нашлась, а дома никого, а вдруг она и не уходила в лес, а где-нибудь в деревне спряталась в сарае чьем-нибудь и заснула, — и прибежала обратно домой, но дома Оленьки не было, и у соседей не было, они с мужем обыскали всю деревню, прежде чем пойти на поиски в лес.

И теперь Катя кипятила чайник, подогревала суп — найдут ее, принесут, а дома нет горячей еды — и вглядывалась в темноту за окном. «Права была мама, — отстраненно подумала Катя, — из меня мать никудышная, как можно было ребенка потерять».

Оленька пропала несколько часов назад. Она играла во дворе со щенком, привезенным ей папой накануне из соседней деревни, громко разговаривала с ним, Катя прекрасно слышала ее из дома. Потом забегалась, не заметила, как смолк голос, а когда во двор вышла, там не было ни дочери, ни щенка. «Права была мать, — подумала Катя, — права».

Часы на стене оглушительно тикали, она раньше и не замечала, как громко они тикают. Тик-так, тик-так. «Господи, если ты есть, пусть Оля найдется, пусть найдется». В соседнем дворе оглушительно залаяла собака, будто учуяв кого-то, Катя бросилась на улицу. Нет, никого, кошка, может, мимо прошла. Катя всмотрелась в темноту. Через два дома уже начинался мрачный лес, где-то там соседи ходили с фонарями и звали девочку. Надо к ним, надо с ними искать. Катя чуть не побежала к лесу прямо так, в домашних тапках, но вспомнила про плиту и вернулась. Выключила, сняла чайник. Просто пусть она найдется.

Тик-так, тик-так. Час ночи. Господи. Катя пошла в детскую, села на кровать. Надо фонарь взять и бежать в лес. Чего тут сидеть, нет ее здесь. Соседская собака снова залаяла, ей начали вторить другие собаки. Катя не шелохнулась: опять кошка.

Послышался скрип калитки и голос Вермеевой, жившей в доме на краю леса:

— Хозяйка, открывай, нашлась малая твоя!

Катя рванула в прихожую так, что чуть не упала, распахнула незапертую дверь, схватила дочку из рук Вермеевой, прижала к груди. Оленька была грязной с ног до головы, в листьях и сосновых иголках, с царапиной на щеке. На крыльце стоял и вилял хвостом лопоухий серый щенок.

— Стук в дверь, представляешь, а у меня бессонница, повезло, что я не сплю. Я в окно выглянула, там вроде никого. Ну я подумала — померещилось, хотела уже лечь обратно, как что-то дернуло меня. Будто почувствовала что-то, понимаешь? Халат надела, пошла, открываю дверь, а там малая твоя сидит и щенок ваш рядом. Я ей говорю: «Ты чего тут делаешь, тебя все обыскались…»

— Спасибо, — сказала Катя Вермеевой. — Господи, спасибо.

— Мама, пусти, больно, — сказала Оленька, начала брыкаться и захныкала.

— Надо мужикам позвонить, а то так до утра и будут по лесу ходить, ты позвонишь или мне позвонить? Во дает твоя малая, всех переполошила. Я ее спрашиваю: «Ты где была?» А она мне: «В лесу». — «А что ты там делала?» — «Я к маме хочу». Ну, если бы мои дети такое устроили, я бы им устроила…

— Спасибо, — повторила Катя. — Мы пойдем, я позвоню всем, спасибо вам большое!

Она занесла Оленьку в дом и начала суетиться: помыть дочку (хорошо, что чайник вскипятила), дозвониться до мужа или кого из соседей (не получается), покормить ребенка (хорошо, что еда готова). Катя то плакала — и Оля, посмотрев на нее, начинала плакать тоже, — то благодарила Господа, то ругалась и заклинала: «Никогда больше, никогда больше не уходи со двора, а то посажу тебя на цепь, как собаку», и дочка начинала хныкать и капризничать. Предположения Кати были верными: щенок убежал в лес, и дочка пошла за ним да и заблудилась, испугалась и сидела, спрятавшись в овраге, все это время.

И только глубокой ночью, когда ребенок был сыт, вымыт, одет в пижамку с клоунами и укутан в одеяло, до мужиков удалось дозвониться и они уже возвращались из леса, Катя спросила:

— Оль, а как ты из леса-то смогла сама выйти? Тебя щенок обратно привел?

— Не скажу.

— Почему не скажешь?

Оленька посмотрела по сторонам и, убедившись, что вокруг никого нет, сказала шепотом:

— Если я скажу, ведьма вернется и убьет тебя.

14

Я разбила окно. Мне пришлось спорить с Ликой, кутаясь в куртку, прыгая на месте и дрожа от вечернего холода: она говорила, что разбивать окна в чужом доме нехорошо и лучше переночевать в незапертом сарае, а наутро, может, появятся хозяева. Я объясняла, что, если бы хозяин знал, что с нами случилось, он наверняка не был бы против, если мы залезем внутрь. Когда меня достал этот разговор, я просто взяла камень и швырнула в окно, стекло с грохотом разлетелось, камень всколыхнул темную штору и глухо упал на пол в доме. Я обмотала руку курткой, убрала крупные осколки и залезла внутрь.

В доме было совсем темно, я шарила рукой по стене рядом с дверью и искала выключатель, но потом сообразила, что проводов рядом с домом не было, да и откуда в этом глухом лесу может быть электричество. Тугой замок на двери не поддавался, только минут через пять я смогла его открыть и впустить Лику внутрь. В свете луны угадывались очертания дивана, кухни, лестницы на второй этаж. Мы попытались найти спички, или свечи, или хоть что-то, но было слишком темно, я порезалась ножом, лежавшим в одном из ящиков, после чего мы решили обыскать дом утром. Дом скрипел и недовольно потрескивал, явно не радуясь нашему вторжению, Лика периодически пугалась и оборачивалась в темноту комнат.

Мы поднялись на второй этаж по шаткой — то ли временной, то ли паршиво сделанной — лестнице и на ощупь нашли дверь в комнату. Распахнули шторы, в свете луны стала видна небольшая комната без какой-либо мебели. На двери, к счастью, был замок, я закрыла его, и мы легли на пол, накрывшись нашими куртками и сверху еще куском полиэтилена, найденного на первом этаже. Я подумала, что спать обеим нам нельзя, кто-то должен дежурить на случай внезапного появления хозяина или хозяйки дома, но под полиэтиленом было так тепло, практически как под пуховым одеялом, даже ноги будто начали согреваться впервые за эти недели, и я все-таки заснула.

Когда я проснулась, в доме было уже светло и под полиэтиленом была та еще парилка. Судя по солнцу, была уже середина дня. Лики рядом не было. Я спустилась на первый этаж, осматривая место, в котором мы ночевали: стены из бревен, деревянная, качающаяся лестница без перил, небольшие комнаты практически без мебели, большая белая печь на первом этаже. Полное отсутствие личных вещей, будто в доме и не жил никто никогда, будто кто-то начал его строить и бросил. Вид на лес из всех окон, только из кухни был виден берег озера.

На небольшой кухне стоял круглый стол, на нем рядком лежали газовая горелка, кастрюля с желтоватой водой, видимо, набранной в озере, пачка чая и сахара, несколько коробков спичек, начатая пачка макарон, упаковка длинных восковых свечей, карта, миска, накрытая куском полиэтилена, в ней немного уже сваренных макарон. О боже, чай и еда. Я потрогала кастрюлю — еще горячая, — нашла в ящике кружку с изображением веселого Деда Мороза, скачущего на олене, — «С Новым годом!» — заварила чай с тремя ложками сахара. Стала пить чай маленькими глотками, одновременно запихивая в рот уже остывшие макароны. Выглянула в окно. Лика сидела на берегу озера и кидала камни в воду. Я пошла к ней вместе с кружкой и миской. Камни отскакивали и весело прыгали по блестящей ровной поверхности озера.

— Здесь никого нет, — сказала она. — Похоже, тут не живет никто. И тропы рядом нет. Но я нашла чай, макароны, спички, свечи — хоть что-то. Может, печку затопить? Может, дым из трубы увидят те, кто нас ищет?

15

Мы прожили в этом странном доме около двух недель, днем он был спокойным и уютным, безопасным, а по ночам шумел и потрескивал, будто призраки ходят по его комнатам и скрипят половицами. Мы не смогли нормально растопить печь: дым начал идти в комнату, и мы испугались, что можем угореть, но жгли костер рядом с домом. Один раз над нами пролетел вертолет, мы побежали за ним и прыгали на берегу озера, размахивая руками, пока вертолет не скрылся за деревьями.

— Сейчас вернется, — сказала Лика. — Он не мог нас не увидеть, сейчас развернется и вернется. Надо подать сигнал.

Мы сложили на берегу большие буквы SOS из веток и подожгли их, но вертолет так и не вернулся. Больше над нами никто не пролетал, кроме стай крикливых ворон. Лика нашла в доме фольгу и завернула в нее камушки. Вечерами она выходила на крыльцо и бросала их высоко в небо, вороны пикировали вниз, пытаясь подхватить блестевшие камушки, а она веселилась и хохотала. Мы жарили грибы все в той же кастрюльке и ели их с макаронами, растянув единственную пачку почти на неделю, а потом просто ели грибы без ничего. Варили компот из ягод черники. Шли дни, иногда я думала: а что, если началась война, что, если России больше нет, и поэтому нас никто не ищет, и поэтому вертолеты не обращают на нас внимания. Может, и нет никаких Москвы и Петербурга, может, уже все превратилось в пепел, может, и во всем мире так. Может, на Земле не осталось никого, кроме нас в лесу. Что, если этот лес — все, что у нас осталось.

Однажды вечером, когда мы ложились спать, я сказала Лике:

— Знаешь, человек, построивший этот странный дом, в каком-то смысле исполнил мою мечту.

— Жить в лесу?

— Не совсем, скорее в крепости. Я, когда маленькая была, мечтала, что вырасту, построю себе крепость, поставлю часовых по периметру, буду там сидеть, а они будут меня охранять и никто не сможет меня оттуда достать, а если кто-то приблизится к крепости, часовые начнут стрелять. Не сразу, конечно, сначала они крикнут: «Стой, кто идет?!» — и только потом откроют огонь, а я буду спать в темной маленькой комнате на вершине башни, читать книжки, смотреть на бескрайние поля вокруг и знать, что мне не нужно оттуда выходить никуда. Этот дом… это, конечно, не крепость, но вокруг тайга, к нему даже тропинки нет. Может, человек, строивший его, думал о чем-то похожем.

Лика села на кровати, в темноте было не разобрать ее выражение лица, но голос прозвучал удивленно:

— Что у тебя было за детство, что ты мечтала быть запертой в башне?

— Давай спать, — я уже пожалела, что брякнула это ей, — ненавижу трепаться о своем детстве.

16

Макароны закончились, закончился газовый баллон для горелки, топить печь мы так и не научились. Нас никто не смог найти, а может, даже и не пытался. Оставаться в доме — хотя в нем и было определенно безопаснее, чем в лесу, — мы не видели смысла. К тому же становилось все холоднее, все чаще шли дожди, приближалась осень, и мы понимали, что скоро наступят настоящие холода и мы уже не сможем выйти из леса.

От найденной в доме карты особо не было толку: мы понятия не имели, где находимся. Может, мы вообще уже в Финляндии и, когда выйдем из леса, увидим не разбитый асфальт и бабушку, продающую пирожки у обочины, а гладкую аккуратную дорогу и фермера Йоханнеса.

Мы видели на карте, что похожих безлюдных озер в Карелии были десятки, определить, какое из них наше, было невозможно, но в любом случае выглядело так, что правильнее двигаться на юг: там больше деревень. Мы собрали вещи: закутали спички в полиэтилен, из него же сделали что-то похожее на куртки, взяли остатки чая, сахара, кастрюлю — и двинулись на юг.

Погода портилась. Ночевать в лесу без костра стало невозможно, однажды ночью выпал снег, но, слава богу, у нас теперь были спички, и вечерами мы разводили огонь и следили за ним по очереди. Идти стало тяжелее, казалось, передышка в доме не принесла новых сил, а отняла последние. Мы выпиливали зарубки на деревьях, чтобы, если что, вернуться обратно к дому. У меня снова начались головные боли.

— А почему ты после развода с отцом осталась? — спросила я однажды Лику.

Последние дни мы почти не разговаривали, молча шли по лесу друг за другом, стараясь двигаться точно по прямой.

— Да это как-то не обсуждалось, — сказала она. — Отец просто сказал, что я остаюсь с ним, и все. И забрал меня. Мама с ним боялась спорить.

— Круто. Обычно отцам плевать на своих детей, а он тебя забрал.

— Мой отец — сложный человек. Я в детстве его очень боялась, хотя он не бил меня, ничего такого. Но я все равно его боялась. Я хотела остаться с мамой, но меня никто не спрашивал, как ты понимаешь. Сейчас я лучше отца понимаю, он хороший человек и любит меня очень, но в детстве мне он казался настоящим монстром. Я только недавно поняла, что мне с ним на самом деле очень повезло.

Мы остановились. Я выпиливала черточку на сосне, Лика, воспользовавшись моментом, села на землю и обхватила ноги. Небо заволокло низкими серыми облаками. Снова начинался дождь.

17

Дождь лил три дня практически без остановки. Полиэтилен больше не спасал, мы промокли и продрогли. Развести костер не удавалось; мы пытались сделать небольшой домик из веток и развести огонь внутри него, но ничего не получалось. Мы больше не спали: было понятно, что если заснем, то уже не проснемся. Стало слишком холодно.

Я продолжала идти и пыталась подбадривать Лику, но на самом деле уже сдалась. Я понимала, что нам не выжить. Мы делали остановки часто, слишком часто, было ясно, что после очередной остановки мы не сможем идти дальше. Так и произошло.

В тот день мы присели отдохнуть на минуту, Лика привалилась к сосне. По полиэтиленовому капюшону стучал дождь. Болели глаза, уши, в голове шумело. Ноги, руки, живот — все было мокрым, я будто была наполнена водой изнутри, еще немного, и я впитаюсь в мох, уйду под землю, стану ее частью. Пока снег не накроет мое тело… Стук дождя по капюшону. Резкий запах хвои и мха.

— Знаешь, сказать хотела. Ты про болото и водяного или еще какую-то чертовщину рассказывала, нужно было тебе в ответ рассказать, но я не хотела еще больше нас накручивать. Я тоже видела кое-что в детстве. Я из дома тогда убежала в лес, думала, там лучше будет. И заблудилась. Ходила по лесу, кричала, ночь наступила. Из-за деревьев стали тени выходить, они подходили ко мне, трогали, тормошили, шептали мне на ухо всякое. Я под дерево какое-то забилась, уши закрыла и кричала, звала, но никто не пришел на помощь. А потом утро наступило и тени исчезли. И я смогла найти дорогу каким-то чудом. Боялась, что родители на этот раз точно меня убьют, но они спали еще и не заметили, что меня ночью дома не было. Я через окно залезла в свою комнату, одежду грязную спрятала под кровать. Потом соврала, что не знаю, где она. Надо было постирать и высушить самой, я глупая была еще, маленькая. Но я не об этом хотела сказать. Тени в этом лесу — они такие же, как в моем детстве, и точно так же ничего не делают, только пугают. Может, это призраки умерших тут людей, как думаешь? И они не могут на нас напасть, могут только пугать. Или, может, нет здесь ничего и их вызывают головная боль и усталость.

Лика не отвечала. Я повернула голову — она лежала, привалившись к сосне, ее голова была повернута от меня.

— Лика?

Она не отвечала. Нужно было встать и подойти к ней, черт возьми, тащить ее, что ли, придется. Я попыталась встать, но не хватило сил, я сразу упала обратно, ударившись позвоночником и ребрами о шершавый ствол сосны. Тела будто не осталось, одни кости. Жаль, что было слишком холодно, чтобы раздеться и посмотреть на себя, наверное, меня впечатлила бы эта картина.

— Лика, вставай, идем.

Она не шевелилась, я видела часть ее щеки и упавшие на лицо грязные запутанные волосы.

Многие думают, что они почувствуют что-то особенное перед тем, как что-то с ними случится, будет какой-то знак, дурной сон, каркнет ворона, я не знаю. Что жизнь подаст им сигнал и сделает предупреждение.

Как человек, с которым однажды что-то случилось, могу сказать, что все выглядит не так. В жизни никто никого ни о чем не предупреждает, самое страшное всегда происходит внезапно. В то утро мы были уставшими, промокшими и замерзшими, в общем, как и все последние дни. Вороны каркали не громче обычного. Лес шумел не страшнее обычного. По лесу шли тени, пугающие, но ничего не делающие. Мы планировали продолжать идти, ведь лес большой, но не бесконечный, из него нельзя не выйти, если двигаться все время по прямой, это просто невозможно. Я чувствовала, что нам не выйти из этого леса, но я не ожидала, что все закончится именно в этот день и именно так.

Дождь бил по плечам слабее, видимо, начинал заканчиваться. Я сидела, прислонившись острым, будто голым позвоночником к дереву, и смотрела на небо. С серых туч, таких низких, что казалось, они задевают верхушки деревьев, падали крупные капли. Я подумала, что нужно встать и пойти к Лике, растормошить ее, но сначала надо немного отдохнуть. На секунду я закрыла глаза и вдруг оказалась на своей маленькой кухне с желтыми обоями в цветочек. В квартире было тепло и уютно. В окне виднелись ряды серых типовых девятиэтажек. На полочке в углу стояли бабушкины иконы, которые я так и не решилась выкинуть. Я прислонилась к спинке кухонного диванчика и прикрыла глаза. Наступила темнота.

Часть 2

* * *

Старая Анна исчезла в день, когда Гриша прыгал с тарзанки в озеро. Это был один из лучших дней того странного лета, и мальчик хорошо его запомнил. Утром он сидел на кухне и быстро доедал кашу — ребята уже ждали его на бревне у дома № 5. Накануне он нашел в сарае моток крепкой веревки, оставалось найти какую-нибудь классную толстую палку, и можно будет сделать тарзанку.

В соседней комнате работал телевизор, шла одна из таких передач, в которых все на всех орут. Голоса говорили громче, похоже, назревала драка. Гриша схватился руками за стол, наклонился назад, балансируя на стуле, и заглянул в комнату через дверной проем. В студии с желтыми диванами голосили люди.

— Я раньше тоже пила по-черному! — кричала черноволосая тетка с густо накрашенными губами. — Но, когда у меня ребенок появился, бросила вмиг! Потому что для матери ребенок…

— Вы меня не смейте винить, вы моего мужа не знаете! — кричала в ответ тетка с красным лицом. — Вы с ним поживите с мое, вы сначала поживите…

— Спасибо, но ваш муж нам не нужен, — сказала бабушка и щелкнула пультом. Телевизор утих. — Гриша, не смотри всякую дрянь, от нее мозги разжижаются, сколько раз объяснять. Чернику будешь?

Бабушка подошла к холодильнику и задумчиво посмотрела на дверцу, будто вспоминая, зачем к нему подошла. Передвинула красный пластиковый квадрат на календаре. Июль, виды Карелии, сосновый лес на берегу безлюдного озера. Гриша молниеносным движением размазал остатки каши по тарелке, засунул ее в раковину и открыл воду.

— А я уже доел.

Бабушка бросила взгляд на тарелку, затопленную водой. По ее выражению лица было непонятно, что она думает.

— К обеду не опаздывать. И череп себе не проломи, будь добр.

— Не вопрос!

Мальчик обрадовался, засунул ноги в растоптанные кроссовки, не развязывая шнурков, в два прыжка пересек короткую дорожку, выложенную кирпичом, и побежал по широкой, пыльной, залитой солнцем, пахнущей цветами, летом и навозом улице к дому № 5.

Он хорошо запомнил то утро и тот день с прыжками с тарзанки в ледяную воду, брызгами, в которых появлялась радуга, ярким теплым солнцем, назойливыми кусачими слепнями и разговорами с ребятами о всякой ерунде. Он хорошо запомнил тот вечер с приездом отца и дяди. Много лет спустя он будет вспоминать этот день как один из самых счастливых и беззаботных дней детства, когда ничего еще не случилось, когда все еще было хорошо.

Но, несмотря на убежденность Гриши, что помнил он тот день минута в минуту, было кое-что, чего он все же не запомнил, потому что просто этого не видел. Когда он выскочил из дома и побежал к ребятам, сидевшим на бревне, за его спиной из дома напротив на улицу вышла старая Анна и решительно пошла через дорогу. Гриша бежал к ребятам, подбрасывая вверх толстый моток веревки, добытый для тарзанки, и, к сожалению или к счастью, так ни разу и не обернулся и не увидел старуху, открывшую калитку его двора и зашедшую внутрь. И этот факт изменил в то лето решительно все.

1

Машина подпрыгнула на кочке, Гриша ударился головой о стекло, открыл глаза и спросонья не сразу понял, где находится и почему движется. Твердая поверхность давно закончилась, они ехали по разбитой грунтовке, проложенной посреди карельского леса, уходившего по обе стороны до самого горизонта. Была глубокая ночь, фары высвечивали узкую полосу перед машиной и краешки соснового леса, в темноте казавшегося сплошной стеной. Отец ехал медленно, внимательно глядя на поверхность дороги: встретить другую машину ночью здесь было практически невозможно, но не было ничего проще, чем пробить колесо.

— Я пить хочу, — сказал Гриша.

Бабушка обернулась и протянула бутылку. Мальчик сделал глоток. Машина дернулась снова — отец не заметил яму, — Гриша пролил воду на штаны, тихо сказав: «Да блин». Танечка, спавшая рядом, захныкала. Гриша протянул руку и хотел погладить сестренку по голове, но бабушка шепотом сказала:

— Не трогай, разбудишь окончательно.

Гриша убрал руку, выпил еще воды, приоткрыл окно, впустив прохладный ночной воздух в машину, и сразу взбодрился. Ему страшно нравилось происходящее. Через заднее стекло мальчик попытался рассмотреть, что происходит во второй машине, ехавшей метрах в двадцати за ними. Там были тетя, дядя и волк, но из-за светящихся фар, похожих на два огромных, широко расставленных глаза, крадущихся по дороге, их было не видно. Больше всего мальчику хотелось увидеть, как там волк. С одной стороны, Гриша был счастлив, что бабушка разрешила его взять с собой («Он член семьи, конечно, он едет с нами», — сказала она, и это был первый раз, когда она признала, что волк тоже их семья), а с другой стороны, расстроен, что волку не разрешили ехать в одной машине с ним.

Бабушка сказала, что не позволит зубастой псине ехать рядом с ребенком, не хватало еще заразить младенца блохами, покусать и обоссать. Под ребенком она подразумевала Танечку, Гриша перестал считаться ребенком сразу после рождения сестры.

— Но это его первая поездка! Вдруг он будет нервничать! Вдруг его укачает и стошнит! — сказал мальчик.

— Тем более, — отрезала бабушка.

— Тогда я поеду с тетей, дядей и волком.

— А кто будет следить, чтобы Танечка не упала с сиденья? — сказала бабушка тоном, предполагающим, что правильный ответ всего один, и волк поехал во второй машине.

Гриша открыл окно полностью и высунул голову, прищурившись и прикрываясь рукой от света фары. Из второй машины высунулся силуэт волчьей головы. Выражения морды было не разобрать, но, по крайней мере, силуэт не тошнило. Гриша обрадовался, высунулся из окна по пояс и стал размахивать руками. Волк не реагировал, он никогда не реагировал ни на какие проявления любви, видимо, из каких-то принципиальных волчьих соображений, но Гриша знал, что в глубине души волку приятно.

— Ты чего творишь, эй, сейчас вывалишься, — возмутилась бабушка, перегнулась через сиденье и схватила мальчика за край штанов. — Совсем малец ошалел. Не устал? Тебя подменить?

Гриша сначала подумал, что она обращается к нему и тоже хочет высунуться из окна и махать волку руками, но бабушка обращалась к отцу.

— Почти приехали.

Вскоре они свернули с дороги и въехали в деревню. Фары осветили широкую улицу с деревянными одноэтажными домами. Некоторые из них выглядели заброшенными и таинственными, с разбитыми окнами и упавшими заборами. Один дом был даже двухэтажный, весь перекошенный, с рухнувшей крышей и зарослями почти до второго этажа — может, в таком доме даже водятся настоящие привидения, призраки его предыдущих хозяев, так и не нашедшие покой.

Некоторые дома были ухоженные, рядом с одним из них стояло что-то вроде беседки. Во дворе залаяла большая собака. «Интересно, найдет ли волк себе здесь друзей? — подумал Гриша. — А я, интересно, найду?» Насколько он видел в темноте, дома стояли в два ряда — по правой и левой сторонам улицы, за домами были какие-то сараи, а дальше уже начинался лес. Машины быстро доехали до конца улицы и остановились у небольшого одноэтажного дома, обнесенного кривоватым забором.

— Этот? — спросила бабушка.

— Вроде, — ответил отец.

— Приехали? — спросил Гриша и, получив утвердительный ответ, открыл дверцу и выскочил из машины.

Из второй машины вышла тетя, как всегда, улыбающаяся, сияющая и жизнерадостная, будто совсем не уставшая после долгих сборов и долгой дороги. Пройдя мимо мальчика, она взъерошила ему волосы, спросила, как дела, и, не дожидаясь ответа, пошла дальше к бабушке с отцом, а мальчик бросился к волку, мягко выпрыгнувшему из машины с невозмутимым видом. Волк потянулся и стал ходить кругами, с интересом принюхиваясь к земле. Гриша попытался его обнять, тот дежурно огрызнулся: мол, мы с тобой друзья, но не перегибай.

Взрослые пошли к дому. Гриша побежал к ним, позвав волка за собой. Тот пошел, сделав паузу в секунд пять, чтобы никто не подумал, что он идет, потому что его позвали.

— …Не открыть, — говорил дядя Саша, когда мальчик вошел во двор, — нужен топор.

Минут пять взрослые спорили, где лежит топор, бегали к машинам, открывали багажники, светили фонариками и суетились, Гриша осматривал двор: метра три в ширину, метров десять в длину, есть грядки, но, судя по всему, пустые, забор невысокий, кривой, но крепкий — такой вот, значит, будет первый его собственный забор в жизни. Какое же классное приключение! Вернулись отец и дядя с топором, бабушка и тетя с Танечкой на руках. Немного жаль, что сестра пока совсем глупая и ничего не соображает, ей, наверное, что в одном доме спать, что в другом — она даже не заметит, как все изменилось.

Отец включил фонарик. Дядя подошел к двери и ударил топором по замку. По деревне раскатился звон. Танечка проснулась и заплакала, в темноте залаяли собак десять разом, волк, успевший лечь поперек грядок, вскочил на ноги и практически беззвучно, но очень страшно зарычал, приподняв верхнюю губу. Даже Гриша побаивался, когда волк так рычал, а деревенские собаки должны были описаться от страха, но они не умолкали. Тетя укачивала плачущую Танечку. Дядя ударил еще раз. В доме через дорогу загорелся свет, бабушка обернулась и посмотрела на горящее окно и женский силуэт в нем, но из дома никто не вышел. Отец повернулся, фонарик высветил глаза бабушки и ее напряженный, нехороший взгляд, чем-то похожий на волчий, от яркого света она поморщилась.

— Куда светишь, на дверь свети, — возмутился дядя Саша.

В доме подальше тоже загорелся свет, а затем и в следующем, и в следующем, собаки надрывались, деревня просыпалась дом за домом. Бабушка переводила нехороший взгляд с одного дома на другой.

— У меня фейерверк есть, с Нового года остался, — внезапно сказала тетя. — Хочешь, запустим? Раз все проснулись и смотрят, пусть им хоть будет на что посмотреть.

Бабушка посмотрела на тетю и неожиданно расхохоталась. Танечка от удивления замолчала. Дядя нанес еще удар, замок развалился на части.

— Заходим, — скомандовал он.

Дверь распахнулась, и один за другим они зашли в темноту дома, кроме волка, на которого бабушка цыкнула — и он послушно улегся на грядки. Дядя Саша зашел последним и плотно закрыл дверь. До исчезновения старой Анны, продолжавшей стоять у окна и внимательно наблюдать за домом напротив, оставалось две недели.

2

Соседи начали приходить с самого утра. Гриша выходил из дома, стоял рядом со взрослыми на крыльце и смотрел. Местные были странные — толстые, краснолицые, неуклюжие, старые. Особенно плохо выглядел один скособоченный дед, у которого не шевелилась половина лица, но и остальные были не симпатичнее. Они задавали одни и те же вопросы: кто такие, откуда приехали, — родители отвечали. Если дверь открывал отец или дядя, разговор завершался за пару минут. Если дверь открывала тетя, разговор длился минут двадцать.

Бабушке открывать дверь запретили, после того как одна из соседок стала задавать слишком много вопросов и бабушке это не понравилось. Тете пришлось выбегать во двор и спасать ситуацию, после чего она сказала, что будет лучше, если бабушка не будет открывать дверь и разговаривать с соседями.

— Ой, да пожалуйста, — ответила бабушка.

Гриша хотел пойти погулять по деревне, сходить в лес, к реке, к озеру, но бабушка сказала, что никаких прогулок, пока они не приведут дом в порядок. На это ушел почти весь день.

Дом начинался с прихожей, заваленной куртками, сапогами и коробками, дальше был короткий коридор с еще одной дверью и кухня с квадратным столом и кучей коричневых шкафчиков, висевших и сверху, и снизу. Гриша открыл одну из дверец нижнего шкафчика, она тут же отвалилась и упала ему на ногу, он вскрикнул и запрыгал на одной ноге. Тетя осмотрела ногу и сказала, что это просто синяк, кости целы, а бабушка сказала больше не трогать никакие дверцы и ящики: черт его знает, что тут еще отваливается. Когда боль в ноге прошла, а бабушка была в другой комнате, Гриша все-таки не удержался и открыл высокий желтый холодильник. Его одежда, волосы и кухня провоняли мгновенно. Больше дверцы он не открывал.

Одна из дверей на кухне вела в крохотную ванную с треснувшим низким унитазом, небольшой стиральной машинкой, раковиной и квадратным душевым поддоном, прикрытым голубой занавеской. Другая — в четыре спальные комнаты, располагавшиеся квадратом вокруг большой белой печи. По комнатам можно было бегать по кругу: дверь из первой вела во вторую, из второй в третью, из третьей в четвертую, а из четвертой снова в первую.

В первой комнате был вход в погреб — деревянный люк с чугунным кольцом, закрывавший черную дыру, пахнущую сыростью и землей. Еще в первой комнате была кровать и длинный шкаф, состоявший из большой прозрачной секции с какими-то статуэтками и фотографиями за стеклом. Гриша хотел посмотреть, что в ящиках шкафа, но после истории с холодильником не рискнул.

Работа кипела. Дядя Саша ходил по дому с отверткой, молотком и плоскогубцами, открывал дверцы шкафов, раскачивал кровати и что-то прикручивал. Отец возился с инструментами на заднем дворе, иногда крича дяде Саше: «А кинь в меня скотчем!» — и дядя кидал скотч прямо в открытое окно. Гриша хотел помогать дяде или отцу, но тетя выдала ему ведро, тряпку и сказала отмыть все окна до блеска.

— Когда окна грязные, кажется, что в доме грязно; если они станут прозрачными, дом сразу начнет выглядеть чище.

Все было ровно наоборот: если бы окна были чистыми, грязь в доме стала бы еще заметнее. Пыль и паутина были повсюду; если провести пальцем по кухонному столу, он становился черным. Тетя, увидев это с утра, разволновалась.

— Лучше бы ужинали вчера в машинах, там хоть дизентерию не подхватишь.

Мальчик мыл окна. Сначала он убирал из углов паутину, если там был паук, ловил его и выпускал во двор, протирал стекла и откосы с обеих сторон мыльной водой, смывал чистой и повторял. Когда стекла становились прозрачными, он спускался с подоконника и мыл его. Это занятие Грише не нравилось, зато, пока он мыл окна в первой и второй комнатах, он видел все, что происходит на улице.

— Снова идут! — кричал он, увидев, что к дому приближаются люди, и кто-то из взрослых шел открывать дверь.

Тетя с бабушкой тем временем открывали шкафы, заглядывали под кровати, доставали оттуда вещи и часть из них складывали в ветхие картонные коробки. Когда коробки наполнялись, они просили дядю отвлечься и отнести их на помойку.

— А можно мне тоже на помойку? — спросил Гриша, и ему разрешили сходить с дядей и отнести самую легкую коробку.

Это был один из лучших моментов дня, жаль, помойка располагалась близко: нужно было обойти дом, пройти по тропинке к сараям, а прямо за ними начиналось поле, на котором была большая свалка. Гриша перевернул коробку над свалкой, и из нее высыпались бумаги, фотографии, тряпки и несколько статуэток.

К трем часам с уборкой было покончено — дом сверкал чистотой. Он стал пустым, но вполне уютным. Тетя заставила Гришу помыться, и теперь он ходил босыми мокрыми ногами по теплому деревянному полу и не чувствовал на нем ни соринки. Паутины больше не было нигде, отмыты были даже верхушки шкафов: дядя Саша вставал на табуретку, чтобы протереть на шкафах пыль, хотя кто бы ее там увидел. Окна были распахнуты, чистые прозрачные занавески, принесенные из машины, колыхались от теплого летнего ветра. На половицы падали солнечные лучи, в квадрате света пыталась научиться вставать Танечка, она хваталась за перила кроватки, приподнималась и почти сразу падала обратно, но ни капли от этого не расстраивалась, только смешно бурчала.

Отец закончил колдовать во дворе, и дома появилось электричество, Гриша некоторое время развлекался, включая и выключая его. Трогать в доме стало разрешено любые предметы. Холодильник взрослые вытащили на улицу, помыли хлоркой и оставили проветриваться. Семья пообедала, и началась вторая часть — перенести все вещи из машины.

Солнце было уже низко, когда семья закончила с переездом. Гриша валялся на кровати и рассматривал картинки в найденной в доме энциклопедии, когда в его новую комнату зашла тетя и спросила, хочет ли он прогуляться: есть дело. Он, конечно, согласился, и они пошли вдвоем по улице, разглядывая и обсуждая дома и дворы. Деревня пахла летом, трещали цикады. По дороге брели коровы, Гриша обрадовался, подошел к одной из них и стал гладить ее по горячему шершавому животу. Мужчина, сопровождавший корову, засмеялся и подсадил его, Гриша оперся на корову одной рукой и погладил ее по голове и загривку.

Они минут за десять дошли до конца пыльной улицы, хотя она была вовсе не длинной, из десяти минут целых семь заняло общение с коровой. В конце улицы направо уходила грунтовка, по которой они приехали накануне. Впереди блестела узкая река, а за рекой начинался лес. Деревня закончилась.

— А вот сюда-то мы и шли, — сказала тетя. — Общалась сегодня с соседками, они рассказали про это здание, возможно, подойдет мне для работы.

Они стояли у единственного в деревне каменного здания с двумя окнами. Наверху было написано синей краской: «Больница». У здания не было забора, но было что-то вроде палисадника, заросшего травой. Мальчик с тетей пробрались через высокую траву. Тетя походила по бетонной дорожке вдоль дома, заглянула в темные окна, вернулась к двери и подергала замок.

— Хочешь, за топором сбегаю? — предложил Гриша.

— Да не нужно, сейчас разберемся.

Она достала из высокого пучка волос тонкую длинную шпильку и начала ковырять замок. Секунд через десять он щелкнул и открылся. Тетя вынула замок из петель, они зашли внутрь. В больнице было так же пыльно, как и в их новом доме, она состояла из двух комнат и небольшой ванной с маленьким пластиковым умывальником. В первой комнате был стол и пара стульев с когда-то красной, но давно потускневшей обивкой, во второй — белая, порванная шторка-гармошка, кушетка и прозрачный шкаф, в котором стояло несколько пузырьков с коричневой жидкостью. Один из пузырьков был опрокинут, жидкость из него растеклась и застыла лужицей на стеклянной полке.

— Классное место, — сказала тетя, — к дороге близко, окна целы. Комнаты даже две. Уберемся здесь завтра, в порядок все приведем. Ладно, пойдем ужинать.

Уже стемнело, семья зажгла свет на крыльце и доедала на улице остатки обеденного капустного пирога. На лампочку слетелись мошки. Вода в чайнике закончилась, и дядя Саша пошел вскипятить новую порцию, когда к калитке подошла высокая сухонькая старушка со строгим лицом.

— Добрый вечер! — сказала тетя. — Заходите! Мы ваши новые соседи! Как вас зовут? Пирог будете?

— Я Анна, — ответила старушка без малейшей симпатии в голосе, — живу в доме напротив. Вы по какому праву дом Таньки захватили? А если я в полицию позвоню, скажу, что вы сюда приехали, замок выломали, дом чужой заняли?

— Ой, да мы не захватили, — ответила тетя, — мы купили этот дом, приехали вчера, такая долгая дорога была, так устали, дети у нас еще, а замок заклинило, представляете. Мы его ключом пытались открыть, пытались, он не открывался, ну не ночевать же с детьми на улице, у нас тут не юга, сами понимаете, на улице холодно даже летом, вот мы замок и выломали, извините, что так шумно было, всех разбудили.

— Купили, значит? — сказала старушка. — Документ, что вы купили, покажите!

— Что вам еще показать? — холодно спросила бабушка.

Постороннему человеку показалось бы, что бабушка совершенно спокойна, но Гриша хорошо различал оттенки ее интонаций и понял, что старушке лучше уйти. Тетя бросила быстрый взгляд на бабушку, вскочила со ступенек, подошла к старой Анне, положила ей руку на плечо и начала тараторить, предлагая чая, пирога, конфет, рассказывая, что она днем заметила флоксы в старушкином дворе, и это красота неописуемая, какая старушка молодец, что выращивает такую прелесть, и не даст ли она тете семян, потому что тетя тоже хочет что-нибудь вырастить, у нее, конечно, нет такого таланта к садоводству, но если старушка ее проконсультирует…

Если бы тетя была супергероем, ее суперсилой было бы умение заговорить противника до смерти. Старушка пыталась вставить хоть слово, но тетя не давала ей произнести ни звука. По глазам старушки уже было видно, что она передумала что-либо выяснять и хочет просто уйти, когда на крыльцо вышел дядя Саша с чайником.

— О, а вот и чай, налить вам чая? У нас еще пирог есть, чаю с пирогом хотите? — спросила тетя.

Старая Анна перевела взгляд на дядю, остановившегося на крыльце, и вдруг сказала:

— Вы кто? Я вас где-то видела.

— Меня? — удивилась бабушка.

— Да не вас, его. — Старушка показала на дядю.

Тот ответил:

— Ну, я вас не знаю.

— А я вас знаю, у меня память на лица фотографическая, один раз увижу — никогда не забуду. Вас зовут как?

— Александр, — ответил дядя.

— Вы откуда?

— Из Пенинга, — сказала тетя, — это поселок в Муезерском районе, у нас там дом был маленький совсем, ну просто страх, а у нас детей двое, Гриша вот, его вы видите, отличный пацан, а в доме еще Танюша спит, она кроха совсем, такая милашка, самая очаровательная девочка на свете и спокойная, главное, вот Гришаня наш, когда был маленьким, давал жару, все время орал, мы думали, умом все двинемся, а Таня спокойная, улыбчивая, дружелюбная, моя маленькая копия, я вас потом познакомлю, она вам понравится, она всем нравится, очаровательный ребенок, так вот, о чем это я, дом в Пенинге был маленький, у нас было всего три комнаты. А тут так повезло, что соседи решили расшириться, и они нам, значит, и говорят…

Старушка выпалила:

— У меня на плите молоко! — И пошла к калитке, не обращая внимания на продолжающую тараторить тетю. Но напоследок она обернулась, внимательно посмотрела на дядю Сашу и сказала: — Я вас точно где-то видела. Такое лицо у вас…

Он молча пожал плечами. Когда старушка скрылась в темноте, тетя мгновенно замолчала. Стало слышно, как мошки бьются об лампочку на крыльце. Бабушка посмотрела на тетю, дядю, отца и тихо сказала:

— Кто-нибудь ее раньше видел? Что еще за нахрен?

Но Анну никто не узнал.

3

Больницу тетя с Гришей привели в порядок вдвоем, точнее втроем с волком, но последний не помогал, а только спал под старой яблоней во дворе, иногда засовывая внутрь голову прямо через окно и спрашивая, есть ли что поесть. Тетя пыталась заставить Гришу и тут помыть окна, но он устроил скандал — бабушки-то рядом не было — и сказал, что мыть окна два дня подряд он не будет, это издевательство и он не позволит с собой так обращаться. Тогда тетя поручила ему вынести хлам, вытереть пыль и самое приятное — сделать табличку на дверь.

Тетя мыла окна, рассказывала про дальние страны, людей с других концов света и океан, который она однажды видела, который как самое большое и бескрайнее озеро на свете, и волны на нем такие высокие, что если встать на берегу у кромки воды, то через минуту, максимум две, придет большая волна и накроет тебя с головой.

— А зимой волна из льда будет и ударит по голове?

— Нет, океан не замерзает на зиму. По крайней мере тот, который я видела.

— Как не замерзает?

Больше всего на свете он любил рассказы тети о том, как она странствовала давным-давно, еще до того, как он появился на свет. К сожалению, рассказы тети все время прерывали местные, приходившие поглазеть на происходящее теперь сюда.

— Гришань, а мы суперзвезды, — смеялась тетя.

Деревенские жители выглядели, конечно, странно, но были добрые: одна бабушка проговорила полчаса с тетей, потом ушла, вернулась с целой тарелкой пирожков и проторчала в больнице еще час. Грише казалось, местные не столько хотят что-то выяснить, сколько просто поговорить. Не понравился ему только скособоченный дед, у которого не шевелилась половина лица, он пришел к больнице и устроил скандал:

— Это волк? Вы долбанулись, что ли?

Вчера волк спал на заднем дворе, поэтому заметил его дед только сейчас.

— Ой, да какой это волк, — начала говорить тетя, — это польская овчарка, специальная порода такая, выведенная для съемок в кино. Ну, когда надо показать волка, киношники берут польскую овчарку и…

— За идиотов людей держите? Считаете, что здесь никто никогда волков не видел?

Тетя тут же атаковала деда потоком слов, и он предпочел уйти, но по глазам было видно, что в легенду о польской овчарке он не поверил ни на секунду. Напоследок он пробормотал что-то про «пристрелить тварь к чертовой матери».

— Самого бы его пристрелить, — прокомментировал Гриша.

— Не надо так говорить, — резко ответила тетя. — Нельзя так.

К вечеру они закончили. Больница преобразилась, в ней стало чисто и просторно. Окна они завесили плотными непроницаемыми шторами, стулья укутали черной тканью, а на дверь повесили деревянную табличку с выжженной мальчиком надписью:

Ванда

Ясновидящая

А дома их ждала потрясающая новость: дяде с отцом удалось подключить телевизор, и они ужинали, а потом и просто сидели в комнате перед экраном и смотрели все передачи подряд. Гриша заснул перед телевизором, когда пошла совсем скучная передача — даже взрослые ее не слушали, а просто сидели и разговаривали о своем, — на секунду проснулся, когда отец взял его на руки и отнес в кровать, но сразу же заснул снова. Последнее, что он запомнил из того дня, — это как тетя говорила, что ей надо сотворить какое-нибудь чудо, чтобы поползли слухи, что у нее есть магические способности, и вот тогда бизнес попрет. «Какое еще чудо?» — подумал Гриша и окончательно заснул.

4

Отец и дядя уехали в город — у них начался новый ремонт, и они планировали вернуться не раньше, чем через месяц. Всегда грустно было, когда отец с дядей уезжали. Гриша хотел пойти погулять и осмотреть деревню, но третий день не мог оторваться от телевизора и смотрел передачу про обитателей Амазонки, когда в дверь заколотили. Во дворе громко разговаривали люди.

— Овчарка эта ваша породистая, вы говорили, умная она? След взять сможет?.. Мужики в лесу ищут, кричат, не отзывается она…

Какая-то женщина громко рыдала, другая так же громко ее утешала. Гриша выглянул в окно, во дворе стояли несколько человек, на крыльце — тетя. Люди говорили наперебой, мальчик уловил суть: родители пошли за грибами в лес с маленькой дочкой, отвернулись на секунду, а ее нет.

— Помочь? — крикнул он.

— Я разберусь, последи за Танечкой! — крикнула в ответ тетя и ушла с соседями вниз по улице, а Гриша перенес сестру в комнату с телевизором, положил на ковер и продолжил смотреть передачу.

Все-таки карельские реки были бы гораздо интереснее, если бы в них водились крокодилы и пираньи, а лесам не хватало анаконд и обезьян. С другой стороны, амазонские кабаны были ни о чем, мелкие какие-то, суетливые, куда им до наших, карельских, видимо, идеального леса все же не существует. Крокодил подкрадывался к анаконде, отдыхающей на камне, — Гриша затаил дыхание — когда вернулась тетя и возмутилась, что Танечка жует тапок.

— Девочку нашли? — спросил Гриша.

— Да, нашли, маленькая совсем, потерялась в лесу, так перепугалась, в овраг забралась, спряталась, плакала, бедная. Родители хороши, конечно, такого маленького ребенка зачем за грибами тащить.

— Меня вы таскали.

— А ты у нас не терялся. Ты весь день будешь телевизор смотреть или, может, пойдешь погуляешь? Там настоящее лето, между прочим, теплынь такая.

— Досмотрю и пойду. А ты когда-нибудь видела Амазонку?

— Не-а.

— А крокодилов?

— В зоопарке только.

— А почему я в зоопарке не видел?

— Мы были в зоопарке, в котором нет крокодилов.

— А…

— А когда-нибудь сходим в зоопарк, в котором крокодилы есть.

Передача закончилась, и Гриша пошел гулять. Чтобы попасть в лес, нужно было дойти до конца улицы и пересечь речку Шеелу по самодельному мосту из трех толстых бревен, обмотанных веревкой. Река была такой узкой, что больше напоминала ручей. Подумав, Гриша разбежался и прыгнул, немного не рассчитав силу толчка и скользнув ногой на другом берегу, но все-таки удержался на ногах.

Послышались аплодисменты. Он обернулся: метрах в двадцати от моста на камнях сидели девочка и три мальчика. Девочка закончила аплодировать и помахала рукой. Он поднял руку в ответ и пошел в лес.

От моста уходила широкая тропа, сначала он шел по ней, но минут через десять свернул и пошел в чащу по мягкому мху. Запаха деревни сюда уже не доносилось, лес привычно пах хвоей и смолой. Может, они с отцом и тут построят шалаш. Когда он был маленький, они с отцом построили простой треугольный шалаш, собранный из плотных обточенных кольев, обитый снаружи высушенным мхом и корой. В полный рост там стоять было неудобно даже мальчику, но сидеть внутри могли одновременно хоть трое, правда, Гриша обычно сидел один, только иногда к нему присоединялась тетя или мама. Волк отказывался заходить внутрь — не любил замкнутые пространства — и лежал снаружи, поперек входа в вигвам, периодически засовывая огромную голову внутрь и вопросительно глядя на Гришу: мол, осталось ли у тебя что поесть, сойдет и твое дурацкое печенье. В шалаше на полу лежал полиэтилен, а поверх него старое одеяло и несколько подушек.

Мальчик шел по лесу, вслушиваясь в шелест веток и переклички певчих птиц. Он был достаточно взрослым, чтобы построить новый шалаш в одиночку, но все-таки с отцом веселее. Если бы отец вернулся хоть на неделю, они бы вместе построили шалаш. Гриша вздохнул и пошел обратно.

Он уже подходил к тропе, когда услышал хруст веток в двадцати метрах слева от него. Спиной к нему стояла и растерянно озиралась девочка. Гриша сделал несколько шагов по направлению к ней, намеренно наступив на сухую ветку, девочка вздрогнула, вскрикнула, обернулась.

— Вот ты где, ты чего по лесу ходишь один, а чего к нам не подошел, я же тебе махала?

Гриша пожал плечами.

— Ты с тропы, что ли, сошел и в лес один пошел? Ты что, заблудишься, это же лес, здесь заблудиться можно в момент, а потом попробуй выйти обратно. Слышал, как сегодня девочку здесь искали?

Она размахивала руками и тараторила прямо как тетя. Танечка говорить пока не умела, но уже любила издавать звуки и махать руками. «Может, все девчонки такие? — задумался Гриша. — Хотя бабушка совсем не такая, она, наоборот, не любит говорить, особенно с незнакомыми. С другой стороны, она уже старая, может, когда она была девчонкой, она тоже такой была».

— Все думают, что не заблудятся, — продолжала девочка, будто он с ней спорил, хотя он молчал, — потом сворачивают с тропинки и исчезают, ищи-свищи, знаешь, сколько таких случаев, каждый год кто-то пропадает. Всей деревней можно человека искать и не найти или найти уже мертвого. В прошлом году две бабки из соседней деревни в лес ушли, и все: потом одну нашли, но мертвую, на части разорванную, вторую вообще не нашли. А в позапрошлом году дед с бабкой потерялись, бабка вышла, а дед так и остался где-то в лесу. Так ты чего к нам не подошел, я же махала?

— Зачем?

— Познакомиться!

— А ты зачем за мной пошла?

— Хотела сказать, чтобы ты не ходил в лес один.

Ребята пошли к деревне. Девочку звали Анкой, не Аней, это разные имена: Анка — персидское имя, Аня — русское. Она была из Москвы, в деревне жила ее бабушка. Каждое лето мама привозила Анку к бабушке в гости, иногда на два месяца, иногда на все лето. Девочка уже сбилась со счета, сколько раз она была в деревне, знала здесь все: и глубокое холодное озеро в километре от деревни, в котором можно было купаться, и заброшенную деревню Шижню в паре километров, и город в часе езды с торговым центром и кинотеатром, конечно, не таким большим, как в Москве, но тоже большим. В Москве девочка ходила в школу, в этом году она закончила третий класс и в сентябре пойдет уже в корпус с большими ребятами. В деревне у Анки были трое друзей: Кир, он был постарше и жил в доме напротив Гриши с бабушкой и родителями, и братья Назаровы — они жили в пяти домах вниз по улице от дома Гриши.

Ни о чем из этого Гриша не спрашивал, девочка рассказала все сама. Мальчик рассказал, откуда они с семьей приехали, повторив, как взрослые говорили соседям, что в той деревне было все так же как и в этой, ничего особенного: улица, река, лес, дома, магазин, озеро. Ошибся он только один раз — когда Анка спросила, что у него за большая собака.

— Это волк, — брякнул Гриша, тут же об этом пожалел и добавил: — То есть овчарка, похожая на волка. Специальная порода такая. В кино снимается.

— В кино? В каком?

— Ну, конкретно мой волк, то есть овчарка, ни в каком, но вообще такие овчарки в кино снимаются.

— А как его зовут?

— Волк. Потому что похож очень.

— А он не кусается?

— Ну, он не любит, когда его трогают, зарычать может, огрызнуться, но не укусит никогда. Когда маленький был, очень больно кусался, у меня даже шрам остался, вот, и еще на ноге есть шрам, а потом вырос и перестал.

Кир и братья Назаровы все еще сидели на камнях недалеко от моста. Гриша с Анкой пошли к ним.

5

А в двух километрах от поселка стояла сожженная колдуньей деревня Шижня.

Когда-то давным-давно это была цветущая деревня, и люди жили в ней богато и счастливо, пока однажды, темной зимней ночью, в деревню не пришла колдунья. Она постучалась в дверь первого дома и попросила пустить ее погреться, но хозяйка побоялась впускать колдунью. Тогда она постучалась в дверь второго дома, но и там ей ответили отказом. Она обошла все дома, но никто не впустил ее, и она уже уходила из деревни, когда вслед ей крикнули: «Костер разведи и согрейся, не пустим колдунью в наши дома!»

Колдунья обернулась, расхохоталась, и от ее смеха стая воронов взлетела в небо и закружилась над деревней, и волки завыли в лесу, и медведи проснулись, вылезли из берлог и взревели, и все жители деревни почувствовали леденящий душу ужас. Колдунья подняла руки к небу, хлопнула в ладоши — и на дверях домов появились железные замки, хлопнула в ладоши еще раз — и замки защелкнулись. И когда колдунья хлопнула третий раз — дома загорелись. Люди ломились в двери и кричали: «Пощади хотя бы детей!» — но колдунья только хохотала, и стаи ворон кружили над деревней, и волки выли в лесу. Никого не пощадила колдунья, и люди сгорели заживо в собственных домах вместе со своими детьми, а тех, кто смог выбраться и убежать, в лесу растерзали звери. Так погибла деревня Шижня. И до сих пор, если прийти в нее темной зимней ночью, поднять руки и хлопнуть в ладоши три раза, можно услышать смех, доносящийся из леса, и увидеть, как…

Гриша завороженно смотрел на Анку, рассказывающую историю.

— Бред это все полный, — сказал Кир. — Детские страшилки. Для кретинов и малолеток.

Ребята сидели на пыльном чердаке заброшенного двухэтажного дома. На улице было уже темно, крыша дома с одной стороны провалилась, и через дыру было видно черное небо и звезды. Фонарики были выключены, Кир передавал по кругу сигарету. Гриша один раз затянулся, но сразу закашлялся, дым был едкий и мерзкий, хуже, чем от костра, зато можно было представить, что чувствовали люди в загоревшихся домах, это делало историю нагляднее. Тем не менее он продолжал затягиваться, ему хотелось стать своим для этих ребят, особенно для взрослого и крутого Кира.

— Бабка моя из Шижни, — продолжил Кир, — не было там никакой мистики, в доме алкашей местных пожар начался, огонь перекинулся на соседние дома. Три дома сгорели. Восемь человек погибли. Бабка моя до сих пор по пьяни эту историю вспоминает.

— А почему пожар начался? — спросила Анка.

— Да не знает никто, бабка бред какой-то несет, каждый раз разный. Как напьется, давай вспоминать, как Шижня сгорела, и каждый раз у нее новая версия.

Была колдунья или нет, но Гриша решил попробовать прийти в Шижню зимней ночью и хлопнуть в ладоши три раза. Главное, взять с собой волка и поводок ему, что ли, сделать, чтобы не убежал, если колдунья действительно начнет хохотать.

— А давайте в Шижню завтра сходим? — предложил Гриша.

— Призрак колдуньи хочешь увидеть? Я же сказал: никакого призрака там нет. Что там делать, один мусор и хлам остался. И потом, ты же на велосипеде ездить не умеешь, дурачок, нам четыре километра пешком переться или мне тебя везти? — резко ответил Кир.

У Гриши было ощущение, что Кир его терпеть не может, он даже пожаловался на это тете и бабушке. Тетя посоветовала поддерживать Кира, когда он разговаривает с Гришей хорошо, и игнорировать, когда плохо, в прямой конфликт ни в коем случае не вступать и на оскорбления оскорблениями не отвечать. Гриша не понял, как следовать этому совету, потому что Кир с ним хорошо в принципе не разговаривал. А бабушка сказала, что она бы на его месте не дружила с этим придурком и что бабка у него чокнутая (бабкой Кира была та самая старая Анна, которая разозлила бабушку вопросами про документы на дом), а яблоко от яблони обычно далеко не укатывается. Этот совет тоже не подходил, потому что дружить с Назаровыми и Анкой без Кира было невозможно, а дружить с ними очень хотелось. В итоге мальчик просто делал вид, что нападок Кира не замечает. Скорее бы вернулся отец, он-то наверняка знает, что делать в таких ситуациях.

— А я бы сходила, — поддержала Анка мальчика. — Мне там нравится. Жутковатое место такое, красивое. Как в кино.

Назаровы тоже сказали, что было бы прикольно сходить, и они договорились пойти в Шижню послезавтра, а завтра сделать тарзанку и искупаться в озере. Кир остался недоволен, но деваться ему было некуда, и он тоже согласился пойти.

6

Гришу разбудил стук в дверь, он открыл глаза и сразу зажмурился: солнечные лучи били прямо на подушку. Потянулся, достал из-под легкого одеяла одну ногу, услышал, как бабушка открывает дверь.

— А Гриша выйдет? — раздался голос Анки.

— Григорий еще спит, — ответила бабушка.

— Я не сплю! — крикнул Гриша, прыжком вскочил с кровати и помчался к двери.

На пороге стояли Анка, Кир и Назаровы.

— Привет! Две минуты, я оденусь — и погнали! — сказал им Гриша.

— Куда погнали, никаких «погнали» без завтрака, — встряла бабушка. — Мойте руки и садитесь завтракать. Кашу будете? А вам, Григорий, еще зубы почистить не помешает.

Ребята посмотрели на чан с кашей, хором сказали, что они лучше подождут на улице, на бревне у дома № 5, и ушли, а Гриша сел за стол и стал быстро заглатывать кашу.

— Чернику будешь?

Бабушка подошла к холодильнику, задумчиво посмотрела на дверцу, будто вспоминая, зачем к нему подошла. Передвинула красный пластиковый квадрат на календаре. Июль, виды Карелии, сосновый лес на берегу безлюдного озера.

Гриша размазал остатки каши по тарелке, затопил ее водой и побежал к дому № 5, забросив на плечо моток веревки. По дороге они прошли мимо больницы, у которой стояла очередь из машин: клиентов у тети за прошедшие дни стало очень много.

— А твоя тетя правда ясновидящая? — спросила Анка.

— Конечно!

Кир покрутил пальцем у виска.

— Она такая красивая, — сказала Анка, — хоть и старая, но очень красивая, как из сказки. Мама вчера сказала, что ей больше бы пошло быть волшебницей, чем ясновидящей, при слове «ясновидящая» сразу слепую старую бабку представляешь, а тетя у тебя просто волшебная.

Тарзанку сделали быстро: Гриша залез на дерево, уселся на толстую ветку и намотал на нее веревку, а Назаровы примотали к другому концу палку.

— Ветка не сломается? — задумчиво сказала Анка и подергала за тарзанку.

— Меня же выдержала, — пожал плечами Гриша. — Не сломается.

Он схватился за палку, разбежался по берегу, взмыл вверх и на самом пике, когда был высоко над рекой, отпустил руки и упал в ледяную воду. Отпускать руки было страшно, Гриша еле удержался от того, чтобы не взвизгнуть, но после короткого падения, когда Гриша ушел с головой под воду, на него накатила расслабленность, а когда он коснулся дна, оттолкнулся и вынырнул, понял, что больше всего на свете хочет прыгнуть еще раз. Следом прыгнули Кир и Назаровы.

— Будешь прыгать? — спросил Гриша Анку.

— Давай! — ответила она и сразу схватилась за палку, разбежалась и прыгнула, подняв кучу холодных брызг. — Класс! — сказала она сразу же после того, как вынырнула. — Хочу еще!

И они прыгали по очереди следующий час или даже два, а когда совсем замерзли, стали сидеть под деревом и разговаривать обо всем подряд. В обед ребята разошлись по домам. Гриша хотел посмотреть передачу про животных, которая шла по будням в 14:00 по Пятому каналу, но бабушка с порога рявкнула:

— Стой, полы мокрые, натопчешь!

Пол и правда был залит водой. Бабушка стояла на коленях с тряпкой, большое железное ведро было наполнено мутной коричневой жидкостью.

— Можно я быстро зайду и телевизор посмотрю?

В глубине дома заплакала Танечка, бабушка посмотрела в сторону комнаты и неожиданно злобно взглянула на Гришу.

— Сказала же — полы мокрые. Выйди и подожди на крыльце, я сейчас приду.

Бабушка практически шипела и смотрела очень зло, Гриша чуть не заплакал от неожиданности. Он вышел на улицу и сел на крыльцо. Бабушка вышла минут через десять, заперла дверь и сказала уже спокойно:

— Извини, день дурацкий. Не надо в доме торчать, пойдем к тете сходим.

У больницы стояли две машины, у одной курила женщина с бордовыми губами и серым лицом, у другой стояла толстая тетенька в платке и с маленькой девочкой, пьющей через трубочку сок из картонной коробочки.

На двери под табличкой «Ванда. Ясновидящая» добавился лист в пластиковом файле с уточнением от руки: «Предсказания, гадания, снятие венца безбрачия, заговор от пьянства, диагностика заболеваний. Порчу не навожу, злой магией не занимаюсь. Возможна запись по телефону».

— Тут вообще-то очередь, — вскинулась женщина с губами, увидев, как бабушка уверенно подходит к двери.

— А нам только спросить! — рявкнула бабушка и без стука зашла внутрь.

Окна были плотно зашторены, в комнате был полумрак. Пахло благовониями и свечным воском. На столе, застеленном черной тканью, стоял хрустальный шар, тетя держала над ним руки и пристально вглядывалась в мутную поверхность. Пожилая женщина с заплаканным лицом, сидевшая напротив на стуле, также укутанном черной тканью, напряженно ждала ее ответа. Тетя вздрогнула и обернулась на бабушку и Гришу.

— Предчувствовала ваше появление. Вести у вас какие-то?

— Извините, — сказала бабушка, — можно вас прервать на пять минут? С глазу на глаз.

— Я сейчас вернусь, простите. Гриш, ты подожди тут, — бросила тетя, встала из-за стола — тот качнулся так, что хрустальный шар проехался по черной ткани, — и вышла с бабушкой во двор.

Гриша сел на пол у стены. Больница, конечно, волшебно преобразилась: из пыльного разрушенного здания она стала по-настоящему впечатляющим мрачным местом. Здорово было бы, если бы тетя была настоящей колдуньей, тогда она могла бы заколдовать кого угодно. Например, Кира, чтобы он превратился в лягушку и только Гриша мог его расколдовать, но без всяких поцелуев.

Пожилая заплаканная женщина посмотрела на мальчика.

— Ты сын ее?

— Кого?

— Ванды.

— Племянник.

Женщина скомкала платок в руках. Расправила, вытерла слезы, скомкала еще раз.

— А у тебя тоже дар есть?

— Нет, дар у тети по материнской линии. От бабушки, и от ее бабушки, и от ее бабушки. Она потомственная ясновидящая в пятидесятом поколении. Или в пятом… Я забыл, в каком-то далеком поколении, вы лучше сами спросите у нее в каком.

Тетя вернулась в больницу, еще раз извинилась перед женщиной, взяла мальчика за плечо и отвела его во вторую комнату больницы.

— Что-то случилось? — спросил Гриша.

— Ой, да как обычно: у бабушки мигрень, банку компота разбила, теперь полы липкие по всему дому, она их моет, а пирожки тем временем сгорели, короче, она не в духе и просила пару часов в доме не мельтешить, не надо ей под руку сейчас попадаться, ну, ты знаешь ее. Вот тебе пакет с конфетами и вот телефон, поиграй во что-нибудь.

Тетя погладила мальчика по голове и ушла в первую комнату, продолжать смотреть в хрустальный шар, а Гриша ел конфеты и играл в шарики на телефоне. Иногда он прислушивался, как тетя общается с клиентами. Заплаканной женщине она сказала, что духи сказали, что скоро все наладится, — не так коротко, конечно, тетя высказалась гораздо подробнее и красивее; женщине с красными губами продала отвар трав, которые нужно пить в каждое полнолуние ровно в полночь, пока та не встретит своего суженого; а женщине с дочкой объяснила, как отучить мужа от пьянства за девять шагов.

Вечером, когда тетя с Гришей вернулись домой, бабушка разговаривала уже нормально. Дом блестел от чистоты, они уселись ужинать, а ночью произошел невероятный сюрприз: домой вернулись отец с дядей, причем отец привез ему настоящий велосипед, мальчик страшно обрадовался, прыгал вокруг отца и хотел с ним пообщаться, и рассказать про Кира, и научиться кататься на велосипеде прямо сейчас, но его заставили идти спать, сказав, что все завтра, а когда Гриша проснулся, отец уже уехал.

7

В Шижню они пошли вдвоем с Анкой: сначала зашли за Киром, но дверь открыл его злой и какой-то дерганый отец, сказал, что тот никуда не пойдет, и захлопнул дверь.

— Видимо, ему попало за что-то, — вздохнула Анка. — Может, узнал, что Кир сигареты его таскает, как думаешь?

Братьев Назаровых они не нашли, зато за ними увязался волк. И они втроем пошли по грунтовке вдоль леса, потом поля, потом снова леса, а в центре второго поля свернули на тропу, когда-то бывшую такой же грунтовкой, но давно заросшую травой. Над полем жужжали шмели, летали стрекозы, а трава была такой высокой, что, если бы инопланетяне, о которых рассказывала Анка, решили оставить на ней таинственные круги, получилось бы не хуже, чем на кукурузном поле. «Почему у иностранцев все интереснее? — думал Гриша. — И анаконды, и крокодилы, и инопланетяне тоже у них, а у нас поле и поле, лес и лес, одни кабаны у нас круче».

Перед входом в деревню стояла покосившаяся ржавая табличка с надписью «Шижня», и сразу за ней начинались дома.

— Как-то слабовата была колдунья, да? — сказал Гриша. — Осилила сжечь только три дома.

Было похоже на то, что Кир прав и история про колдунью — бред (очевидно, что колдунья сожгла бы все дома, а не только три), но Шижня все равно выглядела впечатляюще. Она начиналась с обугленных скелетов домов, через которые прорастали деревья, следом шли уцелевшие деревянные дома, которые издалека казались живыми, будто их хозяева все еще могут быть там, но, если подойти поближе, было видно, что заборы покосились, а кое-где и вовсе опрокинулись, дворы заросли травой по пояс, краска со стен отваливалась крупными хлопьями.

Волк убежал в кусты и зашуршал, Анка, переставшая его бояться и безуспешно пытавшаяся начать с ним дружить, пошла посмотреть, что он там нашел, а Гриша зашел в первый дом. На кухне на плите стоял брошенный казан, на стуле висели поблекшие полотенца с красноватым узором. В доме пахло гнилью и старостью. Из кухни была дверь в комнату, а в комнате еще одна дверь, но она была заперта. На стенах висели фотографии, много блеклых фотографий с женщинами и мужчинами, они сидели на стульях или стояли вокруг. На самом большом портрете был мужчина в военной форме.

Гриша сел на кровать — железную, с несколькими матрасами, — кровать смешно прогнулась под его весом, он несколько раз подпрыгнул на ней, при каждом прыжке над матрасом поднималось облако пыли. Потом он заметил, что из-под кровати что-то торчит, слез, нагнулся и в этот момент услышал за спиной скрип половиц. Он обернулся и понял, почувствовал, что в соседней комнате, за запертой дверью, кто-то есть.

Мальчик попятился назад в кухню, не отводя взгляда от запертой двери. На секунду ему показалось, что ручка поворачивается. Он моргнул — ручка не шевелилась, — сделал пару шагов назад. Половица скрипнула на кухне, и мальчик, не выдержав, вскрикнул и обернулся, но это был всего лишь волк. Он с интересом принюхивался к запертой двери.

— Гриш, ты где? — крикнула во дворе Анка.

Волк продолжал пристально смотреть на дверь, его янтарные глаза будто немного расширились. Он не рычал и не фыркал, только смотрел, будто пытаясь понять, что он почуял и что с этим делать. Мальчик не выдержал и выбежал во двор. Он подумал, рассказать Анке или нет, но решил не пугать, в конце концов, она всего лишь девчонка, и просто сказал:

— Пойдем отсюда, а?

В Шижне стало неуютно.

— Пойдем! — отозвалась Анка. — Вон в тот дом?

— А нам не пора возвращаться?

— Гриш, ты чего, мы же только пришли.

Мальчик обернулся на темные окна дома, на секунду ему показалось, что в окне качнулась занавеска. Хотелось убежать из мертвой деревни, но мальчик не понимал, как это сделать, не объясняя Анке, что в доме, похоже, водится призрак. Анка тем временем обошла следующий дом, продравшись через заросли травы, нашла сзади разбитое окно и, подтянувшись, пролезла через него.

— Залезай, — прозвучал изнутри ее голос, — тут прикольно.

Оставаться одному посреди Шижни было неприятнее, чем лезть в дом, а волк, как назло, куда-то убежал, так что Гриша вздохнул и тоже продрался через траву, подтянулся и залез внутрь. Такие же шкафы, кровати, кухня, пыль и гниль. В одной из спален на полу валялись детские игрушки.

— Не хочешь сестре взять? — сказала Анка, подняв с пола одноглазую куклу.

— Ну нет, — сказал Гриша, — это, как говорит бабушка, японский стыд.

Анка рассматривала фотографии в серванте, а Гриша смотрел в окно, ожидая появления то ли призрака, то ли еще кого. Куда же волк запропастился? Мальчику стало зябко.

— Интересно, — сказала Анка, — вот эта фотография довольно современная, смотри, и женщина тут молодая, может, она жива еще. А если жива, то почему не забрала фотографии отсюда?

Гриша взглянул на фотографию. Женщина смотрела в кадр и улыбалась. От этой улыбки Грише стало еще жутче.

— Пойдем отсюда, — сказал он.

— Испугался?

— Нет, просто бабушка будет ругаться, если к обеду опоздаю.

Они провели в Шижне еще полчаса — очень неприятные полчаса, — залезли еще в два дома и наконец пошли домой в поселок. Пока они шли по полю, мальчик все время оборачивался, ему казалось, что кто-то или что-то смотрит им вслед. Волк бежал впереди, поняв, что они возвращаются домой. На грунтовке остановилась машина, из окон высунулись какие-то туристы и стали фотографировать бегущего волка. Впрочем, увидев идущих следом детей, они решили, что это всего лишь собака, и поехали дальше.

8

Полицейские приехали на машине с красно-синими мигалками, у Гриши в детстве была такая же, но маленькая. Мальчик прижался к стеклу и наблюдал за происходящим: машина остановилась у дома Кира, полицейские зашли внутрь. Гриша торчал у окна и жалел, что у него нет специального аппарата, как в фильме, чтобы направить его на дом Кира и послушать, что там происходит. Неужели отец вызвал полицию из-за того, что Кир таскал сигареты? А вдруг они арестуют Кира? Гриша на секунду обрадовался этой мысли, подумав, что без Кира деревня стала бы только лучше, но ему тут же стало стыдно, тетя бы очень ругалась, если бы узнала, что он так думает.

Через пятнадцать минут полицейские вышли из дома — к сожалению, без Кира, — отец вышел следом за ними, но остановился у калитки, а полицейские пошли дальше, через улицу, глядя прямо на окна Гришиного дома. «Неужели к нам идут?» — удивился мальчик. Они зашли во двор, и он бросился открывать.

— Пацан, позови кого-нибудь из взрослых, — сказал полицейский.

Он был старый, гораздо старше отца Гриши, возможно ровесник его бабушки, и толстый — необъятное пузо, по форме напоминающее бочку с квасом, возвышалось над ремнем, застегнутым на последнюю дырку. Полицейский тяжело дышал, будто прогулка через улицу далась ему нелегко, на красном лбу выступили капельки пота. Второй полицейский был молодой, худой, усатый и нервный.

— Бабушка! К нам полиция пришла! — крикнул Гриша, и с заднего двора пришла бабушка, на ходу вытирая руки полотенцем и удивленно глядя на полицейских.

— Добрый день. Чем могу помочь? — улыбнулась она.

— Майор Ефремов, добрый день, можем зайти в дом?

— Конечно, прошу.

Полицейские вместе с бабушкой зашли на кухню, Гриша увязался за ними и планировал послушать, но бабушка выгнала его в комнату и сказала следить за Танечкой. Он прижался ухом к двери. Полицейский сказал, что ими было принято заявление на розыск их соседки («Это какой соседки?» — удивился мальчик), и попросил бабушку предъявить документы. Слышно было плохо, потому что Танечка не переставала что-то лепетать, никогда еще она его так не раздражала.

Бабушка что-то тихо сказала, а старый полицейский сказал усатому покурить на улице и что тут он разберется сам, усатый вышел из дома. Бабушка зашла в комнату, бросив быстрый взгляд на Гришу, подошла к серванту и достала оттуда конверт. Ушла обратно на кухню. Танечка громко лепетала, Гриша шикал на нее, но она все не успокаивалась.

— …Не любят вас соседи, — услышал он майора Ефремова. — Что же вы так, с соседями отношения портите. Нехорошо. С соседями дружить надо.

Послышались шаги, хлопнула дверь, мальчик посмотрел в окно: толстый полицейский тоже вышел из дома. Гриша выбежал на кухню, там на стуле сидела о чем-то задумавшаяся бабушка.

— Чего они хотели? — выпалил Гриша.

— Документы посмотреть, не переживай.

— А что это?

— Бумажки такие, в которых написано, кто мы.

— А мне можно посмотреть?

— Гриш, не делай мне мозг, я думаю.

Мальчик промолчал минуту, длившуюся бесконечно, и не выдержал:

— А кого они ищут?

— Соседка Анна, эта старая дура из дома напротив, в лесу заблудилась, похоже, — ответила бабушка.

С улицы доносились голоса. Мальчик понял, что от бабушки ничего интересного не добиться, и выскочил на крыльцо. У дома напротив стояли отец и мать Кира, и соседка из левого дома — Гриша знал, что ее зовут бабка Маша. Молодой полицейский стоял рядом с машиной с мигалками и курил, а толстый говорил с отцом Кира — низким худощавым мужиком с каким-то раздраженно-скорбным выражением лица. Гриша подошел к забору, чтобы было лучше слышно, к счастью, Ефремов говорил громко:

— Я вам еще раз говорю, ваша мать просто в лес ушла, за ягодами там или грибами, и заблудилась, как мы ее там искать будем, у нас людей нет. Куда она еще могла деться? Сами ищите, вас тут целая деревня, договоритесь с соседями, вон у вас какие активные соседи.

«Как можно заблудиться в лесу?» — подумал Гриша.

— Не уходила она в лес, — говорил отец Кира высоким, почти срывающимся на крик голосом. — Она одна никогда в лес не ходила. Она боялась заблудиться, не пошла бы она одна туда. Она зашла в дом к этим людям, которые непонятно кто вообще такие и откуда взялись, которые дом чужой захватили, я поспорить готов, что они его не покупали, просто выломали замок. Маша вот, — соседка активно закивала, — видела, как она туда заходила, и слышала шум какой-то в том доме, но не видела, чтобы мама оттуда выходила.

— Анюта зашла в дом к этим людям! — визгливо раскричалась Маша. — Я в окно видела, как она заходит к ним, а потом она долго не выходила, я еще подумала: что они там, чай пьют, что ли, все знают, что они с этой бабкой терпеть не могут друг друга, стали бы они чаи распивать. А потом Венька сказал, что Анны дома все нет, ушла куда-то и не возвращается. Вы этих людей проверьте, они странные, не местные, приехали непонятно откуда, непонятно, на каком основании в доме этом живут!

«Сама ты странная, — подумал Гриша, — себя проверь. Что она говорит-то такое».

Толстый полицейский раздраженно посмотрел на соседку и рявкнул:

— Я не с вами разговариваю, женщина! — Затем он повернулся к отцу Кира. — Еще раз повторяю: у нас нет людей искать вашу мать, в доме следов преступления нет, тела тоже нет, оснований подозревать, что ваша мать пропала в результате преступных действий, нет. Я полагаю, что она пошла в лес и заблудилась, в каждой деревне таких случаев по пять в год. Мы ее там как искать будем, нам вдвоем в лес переться, кричать «ау»?

— Вы вообще слышите, что вам говорят? Она зашла в тот дом и не вышла, она никогда бы не пошла в лес одна, она не собиралась в тот день идти в лес! — закричал отец Кира и показал рукой на дом Гриши. — С теми людьми что-то не так, они ей странными казались, она все время говорила, что что-то с этой семейкой нечисто, а потом просто зашла в их дом и не вышла!

«В смысле? — подумал Гриша. — Это он на что намекает, что моя семья какая-то не такая? Вот в кого Кир такой мерзкий, в отца своего, правильно все бабушка говорила про яблоко и яблоню».

— Ты как разговариваешь? Ты вообще понимаешь, с кем разговариваешь, урод? — зашипел полицейский. — Я тебя задержу сейчас на трое суток за оскорбление представителя власти, ты у меня довыпендриваешься, пожалеешь, что на свет родился.

Полицейский подходил все ближе к отцу Кира и практически нависал над ним. Грише не нравилось, как он себя ведет. С другой стороны, он и правда несколько раз повторил, что старуха Анна заблудилась в лесу, а на него продолжают голосить и аргументы не слушают, тут любой бы разозлился. Майор Ефремов сплюнул на землю и пошел к машине.

— Заводи, — бросил он молодому.

Отец Кира кинулся к машине.

— Простите, скажите хоть, кто люди эти, соседи наши, вы документы у них проверили? Кто они такие?

— Ты меня еще поучи работу делать! — взревел Ефремов. — Трогай!

Молодой полицейский что-то тихо сказал отцу Кира и развел руками. Толстый полицейский резко ударил его кулаком по плечу. Машина тронулась. Отец Кира посмотрел ей вслед и пошел к дому. На крыльцо вышел сам Кир, до него было далеко, но Гриша почувствовал, что он смотрит прямо на него и взгляд его не обещает ничего хорошего. Мальчик отвел взгляд и посмотрел на свой дом, там качнулась занавеска. Он понял, что бабушка наблюдала за происходящим из окна. На улице было больше смотреть не на что, и он пошел домой.

— А к нам правда старая Анна приходила, а после этого пропала? — спросил Гриша, вбежав на кухню.

— После не значит вследствие, — задумчиво ответила бабушка. — Да, заходила она на пять минут, опять скандалила, достала меня страшно, теперь волк твой ей не нравится, видите ли. Потом ушла. И наверное, после этого в лес за грибами и пошла.

— А ты сказала это полиции?

— Конечно.

— И отцу Кира и этой бабке Маше?

— Да.

— А почему бабка Маша сказала полиции, что старуха Анна из нашего дома не вышла?

Бабушка повернулась и посмотрела с таким удивлением, будто он сказал страшную глупость.

— Эта бабка Маша была у себя дома, видела, как Анна ко мне зашла. Вряд ли она не отрываясь у окна стояла. Видимо, отошла куда-то и не увидела, как Анна через пять минут вышла. Вот и получилось — зашла, но не вышла. Теперь ходит сплетничает, заняться ей больше нечем.

— Но почему они про нас плохо говорят?

— Да потому что мы не местные. Гришань, они живут десятилетиями в этой сраной деревне, все друг друга знают, а тут мы — новые люди, еще и с деньгами, с их точки зрения, конечно. Вообще, денег у нас нет, но с их точки зрения, если люди не живут по уши в дерьме, значит, они богачи, миллиардеры, олигархи, а значит — преступники. Мы им не нравимся. Здесь каждое лето пропадают люди, то в одной деревне, то в другой, и каждый раз причина одна: человек зашел в лес и заблудился, но местным хочется какого-то развлечения, драмы, а тут такие кандидаты на роль злодеев — мы, вот они ментов и вызвали, вместо того чтобы бабку свою в лесу поискать. Не любят они нас.

— Мне не кажется, что они нас не любят.

Гриша вспомнил дядьку, поднявшего его на руки, чтобы он смог погладить корову по голове, бабушку, угостившую его пирожками. И как другая бабушка дала ему ведро яблок и сказала отнести родителям.

— Ты маленький еще, не понимаешь. Не замечаешь многого.

— А как бабушка Кира могла в лесу потеряться?

— Да запросто.

— Как?

— Тебе сложно это представить, ты маленький еще, но лес — страшное место для тех, кто не умеет по нему ходить. Лес умеет пугать, водить кругами, запутывать. Он может разговаривать чужими голосами, кричать как человек, звать по имени, показывать видения и уводить все глубже в чащу, чтобы столкнуть с обрыва, утопить в болоте, уморить голодом и холодом. Лес очень опасен, особенно если не воспринимать его всерьез, а деревенские не воспринимают его всерьез. Деревенские думают, что если они выросли рядом с лесом, то умеют по нему ходить. Они берут ведро и идут за грибами. И рано или поздно не возвращаются.

— Но я никогда не видел ничего страшного в лесу, — сказал мальчик.

— Так то ты. Не сравнивай нас с этими деревенскими алкашами.

Мальчик хотел спросить, почему они алкаши, но тут в дом вбежала запыхавшаяся тетя и стала тараторить, что услышала о приезде полиции и хотела сразу прийти, но тут приехала клиентка и нужно было с ней поговорить, и вот она как только закончила, то сразу побежала. Бабушка ей начала пересказывать, как общалась с полицейскими. До самого вечера разговоры в доме были только о полиции и исчезновении Анны.

9

Гриша проснулся от стука в окно и крика Анки.

— А Гриша выйдет?

— Еще спит! — крикнула в ответ бабушка.

— Там волонтеры приехали!

— Кто? — удивилась бабушка.

Гриша побежал к двери. На крыльце стояла растрепанная, но страшно довольная Анка.

— Волонтеры! В лесу искать бабку Кира будут! Зовут всех желающих помочь с поиском, я их знаю, они в прошлом году тоже приезжали, пойдем им помогать?

Грише удалось уговорить бабушку отпустить его без завтрака, и ребята побежали к лесу. Анка на ходу объясняла, что приехала местная организация «Северная сова», они ищут заблудившихся людей и выводят их из леса, это они в прошлом году нашли тело местной старухи, а в позапрошлом тоже приезжали на поиски, но никого не нашли, а вот теперь приехали искать Анну, их, наверное, позвал отец Кира.

Уже с середины улицы было видно, что на краю деревни стоят машины и какие-то люди в оранжевых ярких жилетах, как у дорожных рабочих. Вблизи было еще интереснее. Машин было много, все разные, они стояли на грунтовке друг за другом, хвост уходил за поворот, к нему присоединялись подъезжавшие новые машины. Людей было больше, чем во всей деревне, кто-то был в жилете, кто-то без, у некоторых были черные рации на поясе. Люди ходили, курили, разговаривали наперебой. Анку кто-то окликнул, и она остановилась, а Гриша пошел вдоль машин, пытаясь их пересчитать.

— Есть лишние жилеты у кого?

— У Таньки вроде были, спроси у нее! — крикнул в ответ высокий бородатый мужик, сидевший в машине с распахнутыми дверцами и переобувавшийся в высокие ботинки на шнуровке.

К двери его машины была привязана на короткий поводок небольшая рыжая собака, Гриша хотел погладить и сделал шаг в ее направлении, собака залилась лаем и начала клацать зубами.

— Аккуратно, кусается, — предупредил его бородач. — Лучше руки не тянуть. Зато нюх отличный, в лесу кого угодно найдет.

— А у меня тоже есть собака, — похвастался Гриша, — только она сейчас снова в лес убежала. У нее тоже нюх крутой, кого угодно найти может. Но она не кусается, только рычит и огрызается иногда.

— Какой породы?

— Польская овчарка.

— Не слышал о такой.

Над толпой раскатился громкий механический голос:

— Ребят, через полчаса в лес выходим, пока ждем опаздывающих.

Гриша дошел до хвоста машин и вернулся в начало к толпе людей. Мальчик подпрыгнул и увидел на капоте разложенную карту. Вокруг капота столпилось человек десять, мальчик заметил в толпе худого сгорбленного отца Кира, и скособоченного деда, и еще пару местных женщин. Высокий мужчина с седыми волосами и рупором на груди рисовал что-то на карте маркером и спорил с женщиной, стоявшей рядом, люди вокруг гудели и что-то обсуждали. У машины рядом был открыт багажник, к ней периодически подходили люди и клали туда пакеты с едой, две женщины в косынках рассматривали пакеты и обсуждали, что хлеба на такую толпу не хватит, нужно будет ехать в ближайший магазин.

— Ближайший в десяти километрах, — сказала местная женщина, — но мы принесем хлеба, вы что, не надо никуда ехать.

Гриша хотел пролезть поближе к капоту, на котором лежала карта, но увидел, как из больницы вышла и пошла к толпе тетя в длинной серой юбке и пиджаке, и побежал к ней.

— Представляешь, тут двадцать машин разом, а людей человек пятьдесят, больше даже, — делился впечатлениями мальчик, когда тетю заметили местные.

— А вы чего пришли? — сказал отец Кира. — Это она, смотрите, она из той семьи странной. Ясновидящей себя называет. Она, может, на мать мою и напала.

— У вас совесть-то есть, вы зачем сюда пришли? — крикнула местная женщина в платке, которую Гриша не знал.

Люди замолчали и с интересом посмотрели на тетю — красивую женщину в длинной серой юбке с темными волосами, убранными в высокий пучок. Гриша тоже посмотрел на тетю. Она выглядела очень спокойной.

— Я не нападала на вашу мать. Никто не нападал, — коротко сказала тетя, немного покраснев от того, сколько людей на нее смотрят. — Мне не нравятся слухи, которые ходят про мою семью, и в моих интересах найти Анну, чтобы вы уже перестали про нас плохо думать и говорить. И я не называю себя ясновидящей, я и есть ясновидящая. Я знаю, что ваша мать заблудилась в лесу, сегодня во сне я видела ее. Ей страшно, она очень устала и не может больше идти. Я хочу ее найти, так же как и вы. Она там, ждет помощи. — Тетя показала рукой на лес, и люди невольно обернулись посмотреть на блестевшую реку, деревянный мостик из бревен и тропинку, уходящую в темные, непроницаемые ряды сосен. — Давайте не будем терять время и спасем ее.

Отец Кира с неприязнью посмотрел на тетю, но сказал уже мягче:

— Ладно, чем больше людей, тем лучше, наверное. Но одна вы в лес не пойдете.

— В лес один никто не пойдет, — вмешался высокий седой мужчина в жилете и с рупором на груди, — не хватало нам новых пропавших. Нас шестьдесят два человека, разделимся на четверки, ищем в две смены. Собираемся, подходим на инструктаж! — сказал он в рупор, и люди стали подходить к нему поближе.

— А я не поняла, — сказала молодая женщина, нашедшая все-таки лишний оранжевый жилет, — мы ищем живую старушку или ее тело?

Отец Кира вздрогнул и побледнел. «Жалко его все-таки, — подумал Гриша, — хоть он на нас и бочку катил, и человек вообще неприятный».

— Пока исходим из того, что Анна жива, — ответил мужчина. — Всего четвертый день, тепло на улице, она может быть жива. Работаем на отклик, прочесываем лес. Подходим ближе, оперативнее давайте, чего плетемся-то, бодрее, веселее, — повторил он в рупор. — Паш, ты в кроссовках опять? Сколько можно повторять, в кроссовках в лес не пущу, подожди тогда, пока кто-то вернется, ботинки попросишь.

— Он у них, видимо, главный, да? — шепнул Гриша подошедшей Анке.

Та кивнула.

— В прошлом году тоже он командовал.

Инструктаж был коротким, мужчина объяснил, что на сегодня задача — проверить квадраты с первого по тридцатый. Людей разделили на четверки, в каждой был старшина с рацией. Первые десять четверок, включая тетю и отца Кира, зашли в лес, оставшиеся разошлись кто куда, кто-то ушел гулять по деревне, кто-то лег на берегу реки.

Гриша хотел попасть в четверку с бородатым мужиком и его злобной рыжей собакой, решил, что с собакой найти Анну шансов больше, но командир сказал, что дети в лес не пойдут.

— Я отлично по лесу ходить умею, — возмущался Гриша, — лучше всех хожу, даже лучше бабушки, тетя, скажи! — Он обернулся, но тетина четверка уже перешла мост и приближалась ко входу в лес, мальчика тетя не услышала.

— Исключено, малец, — говорил командир, — не хватало нам еще тебя потом искать. Хочешь помочь — помоги Таньке, вон, бутерброды сделать. Через два часа люди возвращаться будут, надо будет их кормить.

Гриша расстроился, Анка шепнула ему, мол, она же говорила, что их в лес не пустят, но помогать они все равно смогут, видимо, хотела так утешить, но от этого он расстроился еще больше. «Можно одному ночью сходить поискать, — подумал он. — Вылезти через окно. Вот круто будет, если они ее не найдут, а я найду и приведу домой».

Четверки уже начали возвращаться из леса, Анка помогала женщинам делать бутерброды, а Гриша сидел на капоте рядом с седым командиром, принимавшим сообщения по рации, и слушал доклады о результатах: «Квадрат проверен, никого». — «Возвращайтесь». — «Проверено, никого». — «Возвращайтесь». «Вырасту — тоже буду командовать волонтерами», — думал Гриша. Он за время, проведенное с настоящим командиром, выяснил кучу всего интересного: почему в лес нельзя в кроссовках (потому что в кроссовках легко можно подвернуть и сломать ногу; это, конечно, было сомнительно: вся семья мальчика ходила в кроссовках, но ноги никто не ломал), сколько людей «Северная сова» нашла в лесу за все время работы (сто двадцать), и сколько из них нашли живыми (пятьдесят). Командир объяснял Грише, как правильно искать взрослых, а как детей, и в чем разница, когда со стороны грунтовки к ним подошла женщина с черными волосами. Женщина была очень старой, возможно даже старше бабушки Гриши, но не была седой и, в отличие от бабушки, была густо накрашена, так ярко не красилась даже тетя.

— Здрасте, я Тамара, все уже на поисках, да? Я приехала, как только смогла, из Москвы, через Петрозаводск.

— Вы из Москвы к нам на поиски приехали? — удивился командир.

— Да, я подруга Анны, сама из Туезерска, в Москве на съемках была, Анна до меня дозвониться пыталась, я не могла ответить, снимали как раз, столько пропущенных было, я заволновалась, что что-то случилось, перезвонила, а она трубку не берет. Потом ей домой звоню, а ее нет, на следующий день снова звоню, и тут сын ее говорит, что пропала она…

Из леса вышла тетина четверка, мальчик побежал навстречу. Тетя приветственно махнула ему рукой. Она выглядела бодрой, хотя остальные в ее четверке были уставшие, все-таки в его семье все очень сильные, не то что местные.

Гриша подбежал к тете, и они пошли вместе к машине с едой, по дороге она рассказывала, как они проверяли квадрат и что ничего там не было, кроме белых грибов, которых в лесу сейчас, конечно, невероятное количество, надо будет сходить собрать, что-то они после переезда ни разу в лес даже нормально не сходили за грибами и ягодами.

У машины с едой тетя стала помогать разливать чай и общаться.

— Да что вы говорите, на съемках? — услышала она Тамару. — Боже мой, как интересно, а я всю жизнь мечтала стать актрисой.

— А я вот никогда не хотела, жизнь заставила, — воодушевленно рассказывала Тамара. — Я сама отсюда, местная…

— Да вы что, вот меня бы жизнь заставила в телевизор попасть! А как так получилось? — заинтересовалась тетя.

Грише тоже было интересно, как может жизнь заставить оказаться в телевизоре, но командир стал рисовать на карте новый план, и он решил, что учиться у командира важнее, а про тетку и телевизор за ужином все равно расскажет тетя, и он побежал обратно к первой машине.

Поиск продолжался весь день и всю ночь, но что было ночью, Гриша уже не увидел, тетя сказала ему, что никаких ночных дежурств, они идут домой спать. Мальчик планировал сбегать ночью в лес поискать Анну самому, но его так переполнили впечатления за день, что он прилег на минуточку и сразу заснул.

10

Волонтеры уехали через неделю — замечательную очень длинную неделю, когда Гриша сидел на капоте рядом с командиром и учился искать людей, пока в теории. Жаль только, волонтеры уехали ни с чем, так и не найдя ни Анну, ни ее следы. Командир сказал, что, к сожалению, так часто бывает: лес слишком огромен, а взрослый человек может за день пройти по лесу и тридцать километров, то есть, возможно, старушка пьет чай с Дедом Морозом где-нибудь в Финляндии и рассказывает местным про свои невероятные приключения.

Волонтеры уехали, и необычайно жаркое лето продолжилось: прыжки с тарзанки, прогулки по лесу, поездки в заброшенную Шижню, вот только Назаровы и Кир с Гришей больше не дружили. Один раз Гриша пробовал зайти к Киру, но тот сказал ему, чтобы он убирался и больше не попадался ему на глаза, а то он его убьет. Рядом был волк, и Гриша не испугался, но все равно обиделся. Зато Анка не перестала с ним дружить.

— К нам вчера соседка приходила. Говорила моей маме, чтобы она запретила мне с тобой общаться.

Ребята закончили прыгать с тарзанки и теперь сидели на берегу.

— Что за бред? — спросил Гриша.

— Они на кухне сидели разговаривали, я подслушала. Соседка сказала, что все считают, что твоя бабушка убила Анну и спрятала где-то ее тело, а потом еще пропала эта Тамара после дружбы с твоей тетей, и что все знают, что семья у тебя странная и лучше с ней не связываться.

— Куда Тамара пропала? — удивился Гриша. — Я видел, как она с чемоданом из дома Кира вышла, села с его отцом в машину, и они уехали. Видимо, он отвез ее домой.

— Он ее до остановки автобусной подвез, а потом она домой должна была ехать на автобусе, но так и не доехала. Это не я, это соседка так сказала. Он домой ей звонил, сестра сказала, не приезжала она, и на мобильный она не отвечает.

— И? — сказал Гриша, получилось почти с бабушкиной интонацией.

— Я думаю, что Назаровы и Кир поэтому с нами больше не общаются. С тобой — потому что соседке поверили, а со мной — потому что я с тобой общаюсь. Мама моя соседке сказала, что она не верит, что твоя бабушка могла бы убить человека и избавиться от тела, она бы и поднять его не смогла, и полиция приезжала, опять же, и ничего не нашла, никаких следов преступления. А что Тамара тоже куда-то пропала, пообщавшись с твоей тетей, — это просто бред. Если бы все люди пропадали после дружбы с твоей тетей, в деревне бы людей уже не осталось. И что тетя твоя человек отличный, и мама моя не поверит в жизни, что она замешана в каком-то преступлении.

— Молодец твоя мама.

— Ну да, но бабушка моя спорила с ней потом. Говорила, что все знают, что бабушка твоя с бабкой Кира все время ссорилась, и соседка ваша говорит, что Анна заходила к вам в дом и не вышла, и что люди вас не просто так не любят, а у них основания на это есть. И что Анна не пошла бы в лес одна, никогда не ходила, она боялась леса с детства.

— Ты что сказать хочешь? — холодно спросил Гриша, и получилось снова с бабушкиной интонацией.

— Я спросить хотела. Ты ничего необычного в доме не заметил в день, когда бабка Кира исчезла? Может, следов крови каких-то?

— Ты дура совсем?

— Извини. Извини, пожалуйста, я не хотела тебя обидеть.

— Да пошла ты.

— Извини.

— Дура.

Прав был Кир: все девчонки дуры и дружить с ними нельзя. Гриша поднял велосипед и, не попрощавшись с Анкой, уехал.

Дома тоже было невесело, бабушка сразу же припахала Гришу к делам. Он яростно подмел полы, так резко, что пыль отрывалась на метр от пола («Поаккуратнее, эй», — сказала бабушка). Повозил по полам грязной мокрой тряпкой и оттер духовку до блеска. На сорняках его злость иссякла, и он выдергивал их довольно медленно, когда бабушка позвала его обедать. Пока работал во дворе, он заметил, что из дома напротив на крыльцо вышел Кир и смотрит на него. Волк, до этого дрыхнувший в тени забора, проснулся и стал в ответ так же пристально смотреть на Кира. Тот ушел в дом.

После обеда бабушка учила его арифметике, которую Гриша ненавидел и понять которую было совершенно невозможно.

— А теперь что делаем?

— Вычи… вычитаем?

— Молодец! — сказала бабушка, но посмотрела на него с таким неодобрением, что было очевидно: она вовсе не думает, что он молодец, она думает, что он мог бы соображать и побыстрее.

Через час напряжения на пределе возможностей Гриша успешно закончил все три упражнения, и бабушка немного повеселела, даже погладила его по голове и предложила сделать какао. Он с радостью согласился. Они пошли на кухню, бабушка налила в железный ковш молоко и поставила на плиту. Гриша сидел на стуле.

— А можно спросить? — сказал мальчик.

— Жги, — ответила бабушка.

— Почему все говорят, что мы что-то сделали с бабушкой Кира?

Бабушка обернулась и внимательно посмотрела на Гришу.

— Я же объясняла тебе про местных. Делать им нечего, вот и говорят. Анна эта пошла в лес и заблудилась. Может, на нее зверь напал, может, еще что.

— Но, — спросил Гриша, — почему она в лес одна пошла? Говорят, она никогда одна в лес не ходила. И почему волонтеры ее не нашли?

— Гриша, — сказала бабушка, — я понятия не имею, зачем она пошла в лес, почему никого не предупредила и что с ней там случилось. Это следовало бы спросить у нее самой, но, к сожалению, это невозможно. Можешь у тети вон спросить, она в хрустальный шар посмотрит и расскажет, ей раз плюнуть. Тебя это почему вообще волнует?

— Ребятам дружить со мной запретили, Киру и Назаровым, только Анка теперь со мной общается.

Бабушка задумалась и села на стул.

— Эти деревенские ребята… — сказала она, — тебе не друзья. Тебе только кажется, что вы дружите, но это временно. Пока что-то не произойдет. У нас есть только мы, наша семья. Другие люди нам друзьями быть не могут. По-настоящему ты можешь дружить только с нами и ты можешь доверять только нам. А от этой шпаны тебе стоит держаться подальше. В конце концов, у тебя есть волк, можешь дружить с ним. Понимаешь? Тебе на самом деле очень повезло в жизни. У тебя есть семья, у многих нет даже этого. Вырастешь — поймешь.

Гриша ни черта не понял, но все равно кивнул, сделав вид, что все он понял. Бабушка ушла готовить тесто для пирожков. Сегодня они были с черникой.

В окно заглядывала круглая луна. Семья спала, была глубокая ночь, деревенские собаки давно отлаяли свое. Гриша не мог заснуть. Он злился на Анку, думал о бабушке, тете, отце Кира, переживал, будет ли Анка еще с ним общаться после того, как он назвал ее дурой, или начнет дружить с Назаровыми и Киром, снова злился (не будет — и к черту ее) и снова переживал: а что, если то, что говорят в деревне, правда.

Вот то, о чем он раньше совсем не думал. Что, если старушка Анна поссорилась с бабушкой и та ее и правда убила. Но как бы бабушка это сделала, она же добрая на самом деле и только угрожает, вон, Грише сколько раз угрожала оторвать голову, но и пальцем ни разу не тронула. Ей посмотреть достаточно, ее и так все боятся, кто будет с ней спорить и доведет до такого, чтобы она действительно голову оторвала. И потом, она слабая, никогда не таскала ведра с водой сама, просила отца, как она могла прикончить старушку и куда бы дела тело?

Гриша услышал стук в окно, вздрогнул, вскочил с кровати и посмотрел: ничего, просто ветка. «А что, если, — подумал Гриша, — бабушка на самом деле монстр?» Как в том фильме ужасов, который они смотрели недавно с Анкой. Он вспомнил, как она вяжет носки в своем большом кресле перед телевизором и от очков отражается синий свет. Как она быстро и тихо, почти бесшумно, ходит по дому, появляется внезапно за спиной, когда ее не ждешь. И как отец — такой большой и сильный — иногда смотрит так, будто ее боится. И дядя на нее иногда так смотрит. А тетя вообще прямо говорит: «Я иногда тебя боюсь». «Если она монстр, — подумал мальчик, — то понятно, как она убила старушку и зачем и как спрятала ее тело. Сожрала. Монстры могут все». Мальчик представил разорванное на части тело Анны и бабушку, сидящую рядом на корточках и ухмыляющуюся. Рот бабушки был перепачкан кровью. Он видел такую сцену в одном фильме, смотрел на экран, боясь моргнуть, отвернуться не мог, но и смотреть на это было невыносимо, а потом сзади неожиданно и, как всегда, тихо возникла бабушка, сказала: «Что за дрянь ты смотришь?» — и щелкнула пультом.

«Вот я дурак, — подумал Гриша. — Если бабушка убила старую Анну, то единственное место, куда она могла спрятать тело, — это погреб». Во все остальные комнаты в доме Гриша постоянно заходит, а в погреб давно не заглядывал. Что, если старая Анна там? Мальчик представил окровавленное тело Анны, лежащее у них в погребе, и от страха под одеялом сама дернулась нога. «Надо быть смелым, — подумал Гриша. — Вот пойду и проверю, отец бы на моем месте точно проверил». Бабушка громко храпела в соседней комнате. Гриша тихонько встал с кровати и аккуратно, на цыпочках, стараясь не дышать, по шагу за раз пошел в гостиную. Путь занял вечность. Один раз на улице гавкнул чей-то пес, мальчик замер и стоял без движения пару минут.

Погреб был в первой комнате, в ней обычно спал отец, но отец с дядей сейчас были на работе. Мальчик зашел в комнату и сел на корточки. Отдернул край ковра, под ним была крышка погреба, замаскированная под половицы, на ней большое железное кольцо. На крышке следов крови не было, это обнадеживало. Гриша взялся за кольцо и потянул, оно не поддавалось. Он встал, твердо уперся двумя ногами, наклонился и изо всех сил потащил кольцо на себя. Крышка приподнялась, и в этот момент мальчик подумал: «А вдруг из погреба вылезут руки Анны и утащат меня туда, вниз, в темноту?» От испуга он выпустил кольцо, и крышка с громким стуком упала обратно.

Гриша пулей бросился к себе в комнату, уже не пытаясь двигаться тихо, прыжком упал на кровать, завернулся в одеяло с головой, отвернулся к стенке и попытался дышать тише. Кровать в комнате бабушки скрипнула, послышались тихие шаги. «Идет сюда», — понял Гриша и задрожал от ужаса. Он услышал, как она ногой забросила ковер обратно на крышку погреба и тихо пошла дальше. Дверь в его комнату открылась. Шаги продолжились. Гриша боялся обернуться, но знал, чувствовал кожей, что она стоит рядом с его кроватью. Он зажмурился и постарался не дышать.

Бабушка наклонилась над ним так низко, что он почувствовал ее дыхание, и шепотом сказала на ухо:

— А давай, малец, ты будешь спокойно спать и не будешь больше меня будить.

Она хлопнула рукой по его волосам, торчащим из-под одеяла, вышла из комнаты и тихонько закрыла за собой дверь.

11

— Гриша, иди завтракать.

Впервые за неделю он проснулся не от прихода Анки. Ну и к черту ее, раз она такая дура. Из окна в комнату падали раздражающе яркие лучи света, лучше бы дождь пошел. Он сел на кровати, подтянул колени к себе, привалился спиной к ковру и мрачно сидел, пока в комнату не зашла бабушка.

— Иди завтракать.

— Нет.

— А это был не вопрос.

Гриша лег лицом к ковру и натянул одеяло на голову. Бабушка схватила одеяло за край и сдернула его, Гриша вцепился руками в кровать.

— Вставай, умывайся, быстро.

Он вцепился в кровать еще сильнее, но бабушка не стала пытаться его поднять, она просто вышла из комнаты, будто не сомневаясь в том, что он послушается. Гриша разозлился еще сильнее. Он продолжал лежать еще минут пять и думать, что делать дальше: сбежать и жить одному в лесу, найти колдунью, подружиться с ней и натравить ее на Анку и ребят, уговорить их сглазить, чтобы у них прыщи на заднице выскочили. Дальше лежать ему надоело, к тому же был риск, что бабушке придется повторять трижды, а она и дважды повторять не любила, и Гриша пошел завтракать, но с бабушкой демонстративно не разговаривал и даже не смотрел на нее.

Еще и волк куда-то запропастился. Волк не появлялся третий день, он и раньше уходил в лес, но обычно возвращался на следующее утро, максимум на второй день. С ним не могло ничего случиться, скорее, случиться могло с теми, кто встретит волка, но Грише было грустно без него, он хотел рассказать последние новости и погулять вдвоем. К тому же он не хотел встречаться с Киром без волка, не нравилось ему, как тот на него смотрел, не то чтобы он боялся, но все-таки.

Мальчик доел кашу, помыл тарелку и ложку, с грохотом положил их на сушилку, чтобы бабушка поняла наверняка, что он недоволен, и ушел. Деревня привычно пахла навозом, солнце грело даже слишком сильно. Чем заняться, было непонятно. Круто было бы искупаться в озере, но он боялся встретить там ребят. Точнее, не боялся, а не хотел. Он быстрым шагом дошел до конца улицы, у больницы не было машин, и он зашел внутрь — и чуть не задохнулся от тяжелого запаха духов, запаха тети. Посетителей не было, тетя сидела за столом и рассматривала пузырьки с лаками для ногтей.

— Чего такое, зайчик?

— Гулять иду.

— Ну давай, в лес идешь? Глубоко не заходи, в болота не лезь. А чего один, где Анка, где волчара твой, не вернулся еще?

— Не вернулся.

— Красный или коричневый? — спросила тетя, показав на шеренгу пузырьков. — Или мятный? Лето же, черт возьми, пусть будет мятный. Или нет, как-то несерьезно будет, если я буду с мятными ногтями, клиенты не поймут. Лучше коричневый.

Гриша сидел на стуле напротив и раскачивал ногой.

— Ты о чем-то поговорить хотел? — внимательно посмотрела на него тетя.

— Нет.

— А чего пришел?

— Просто.

Он и правда не понимал, зачем пришел.

— Ну ладно, — пожала плечами тетя. — Но, если захочешь поговорить, я всегда тебе рада, имей в виду.

— Я пойду, — ответил Гриша, встал, стул с грохотом опрокинулся. Что за день.

Он поднял стул, поставил его на место и вышел из больницы. После полумрака показалось, что на улице стало еще ярче, он поморщился.

— Погоди секунду! — крикнула вслед тетя и через минуту вернулась с пакетом, в котором лежало три овсяных печенья и пять конфет. — Возьми. И если захочешь поговорить, приходи.

Гриша пошел к лесу, на ходу разгрызая первое печенье. Он решил съесть два печенья, третье оставить для волка, а конфеты съесть, пока волк будет есть печенье. Волк не очень любил овсяное печенье, но очень любил, когда его чем-то угощали, всегда ел предложенное до последней крошки, а после вежливо облизывался. К тому же он, наверное, три дня питался одними зайцами и соскучился по нормальной еде.

Рядом с рекой, на скамейке в двадцати метрах от моста, сидели Кир и Назаровы. То есть они не на озере. Заметив Гришу, они встали со скамейки и пошли к мосту. Гриша замедлил шаг. Пацаны молчали. «Я не боюсь», — сказал себе Гриша, поднял голову и пошел к мосту, стараясь выглядеть так, будто он и правда не боится, но, приблизившись к пацанам, все-таки вздрогнул и на всякий случай свистнул и крикнул «Ко мне!», будто обращаясь к волку, который где-то здесь недалеко. Назаровы стали озираться по сторонам, а Кир только ухмыльнулся своей мерзкой ухмылочкой. Гриша вступил на мост и пошел, насвистывая и помахивая пакетом с печеньем, стараясь не ускоряться, но на середине моста не выдержал и все-таки пошел быстрее. Он не оборачивался, но спиной чувствовал взгляд Кира и его ухмылку.

Зайдя в лес, он дошел до поворота тропинки и теперь, когда его точно не было видно от моста, не выдержал и побежал. Он добежал до изогнутой березы, свернул с тропинки и некоторое время быстро бежал по мху, веткам и листьям. Его никто не преследовал. «Построю шалаш, — думал мальчик, — построю шалаш и буду жить в нем». К черту эту деревню, этих людей, Анку эту глупую, бабушку, всех. Может, уговорить отца, когда тот приедет, чтобы он забрал его с собой в город на работу? Они будут втроем с отцом и дядей Сашей строить дома, сидеть на раскачивающихся лесах высоко в небе и есть бутерброды с белым хлебом и колбасой, запивая их чаем из термоса, а чертову кашу и компот есть не будут больше никогда, потому что кашу на леса не затащишь — она разольется. С другой стороны, где будет волк, в небо он точно не полезет, да и города не любит.

Мальчик лежал на влажном мху, утопая в нем как в перине, и смотрел на раскачивающиеся на ветру кроны высоких сосен. Вдали запел тетерев. Волк все не появлялся. Вообще, он уже должен был почуять мальчика и прибежать. Гришу кольнуло нехорошее предчувствие, но он отогнал от себя плохие мысли. Видимо, волк просто ушел дальше обычного, отдыхая от деревенской жизни, и не может почуять его на таком расстоянии.

Гриша вздохнул, убедил себя, что ребята давно ушли, а если не ушли, то он просто от них убежит — в конце концов, на краю поселка в больнице сидит тетя, и бежать до нее от моста совсем недалеко, — и пошел обратно. На тропинке ребят не было, на мосту тоже, он быстро дошел до больницы, остановился, посмотрел на солнце — до обеда была еще масса времени — и решил взять велосипед, на котором дурацкая Анка чуть-чуть научила его ездить, и поехать кататься.

Он ехал по проселочной дороге на велосипеде — слева лес, справа лес, сзади, уже в паре километров от него, поселок. Равновесие он уже почти научился держать. Воздух пах хвоей, пылью и мокрой травой, пели цикады. Гриша крутил педали. Настроение его улучшилось, жаль только, что волк не бежит сейчас рядом. Один раз цепь с велосипеда соскочила, он завилял, Гриша спрыгнул и натянул цепь обратно, измазал руку в черном масле, вытер о футболку и поехал дальше. Из-за поворота выехал дед Ваня на старенькой красной «Ладе» и проехал, задымив из выхлопной трубы всю дорогу. Увидев машину, Гриша вспомнил, что отец с дядей должны скоро вернуться, и обрадовался. Может, они привезут что-нибудь интересное из города. Как-то они привезли ему деревянного клоуна, который распахивал челюсть, говорил «привет» и смеялся, если ударить его по голове.

— Какая жесть, — сказала бабушка, — у мальчика кошмары будут. Да что у мальчика — у меня. Вы где это нашли, вы зачем ребенку это притащили?

— Перестань, мам, — ответил отец, — Грише вот нравится.

— Привет! — сказал клоун и захохотал.

— Когда-нибудь я сбегу из этого дурдома, — сказала бабушка и ушла на кухню.

Танечке привезли тогда большой разноцветный леденец, она разрешила Грише пару раз его лизнуть, а он разрешил ей ударить клоуна по голове. Классный был клоун, жаль, они при переезде не взяли его с собой.

До поселка оставалось меньше километра, когда он увидел пацанов, идущих по дороге. Они заметили его издалека, остановились и слезли с велосипедов. Анки с ними не было, их было трое, Кир стоял чуть впереди. Гриша затормозил, первой мыслью было развернуться и поехать в обратном направлении, но как — он ездит на велосипеде гораздо хуже них. Вот убежать по лесу он бы точно смог. Гриша подумал, что можно бросить велосипед и побежать в лес, но вдруг они сломают или спрячут велосипед, как он без велосипеда потом… Отец расстроится.

Гриша решил прорваться. Он начал крутить педали все интенсивнее, вставал на них с сиденья, нажимал всем весом, разгонялся все сильнее. Но, когда он приблизился, Кир бросился к нему и ногой ударил по колесу. Гриша перелетел через руль кубарем, проехался животом и коленями по пыльной дороге, мгновенно стерев руки и ноги до крови.

Он попытался вскочить и броситься в лес, но Кир повалил его обратно на землю пинком под колено и начал бить ногами по животу, груди и лицу. Назаровы подскочили и тоже пару раз ударили его ногами, но Кир бил гораздо яростнее. Гриша пытался отбиваться, ему удалось перевернуться на спину и один раз ударить его в ответ, но встать все не получалось.

— Это тебе за бабку, тварь, — сказал Кир, это было единственное, что он произнес.

«Только бы не заплакать, — думал Гриша, — только бы не заплакать». Кир ударил ногой в лицо, нос пронзило острой невыносимой болью, он не хотел этого, но на глазах сами собой выступили слезы. Он услышал, как Борька кричит: «Кир!» — увидел мелькнувшую темную тень и потерял сознание.

Он не понял, долго ли был без сознания. Когда очнулся, его лицо вылизывал волк, обычно таких нежностей себе не позволявший. Вокруг никого не было. Из пасти и от шерсти волка неприятно несло сладким и тухлым, морда была в крови. Гриша сел, обнял волка за шею, прижался к грязной жесткой шерсти и разрыдался. Волк рычал, фыркал, тряс головой и очень злился, но все-таки терпеливо ждал, пока мальчик закончит плакать.

Гриша обнимал волка и плакал долго, может быть десять минут, может полчаса, потом встал — все тело сводило спазмами от боли, к носу нельзя было даже просто прикоснуться, — поднял велосипед, валявшийся на обочине, и похромал в поселок, держа велосипед за руль. Волк шел рядом. Гриша попытался держать велосипед только правой рукой, чтобы левой погладить волка по голове, но чуть не уронил велик на себя, поэтому схватился за руль снова обеими руками. Волк все понял и оставшуюся часть пути шел совсем близко, иногда поглаживая головой мальчика.

Домой в таком виде идти было нельзя. Гриша пришел в больницу, закатил велосипед внутрь двора и бросил на дорожку. Тот упал, некрасиво смяв высокую траву. «Тетя будет ругаться», — отстраненно подумал он, но поднимать велосипед не было сил. Он подошел к двери, хотел открыть, но услышал внутри голоса, решил подождать и сел на крыльцо. Волк стоял у забора соседнего дома и смотрел на бегающих внутри раскудахтавшихся кур.

В больнице послышались шаги, Гриша встал с крыльца и сделал пару шагов в сторону, дверь распахнулась, на пороге появилась тетя, говорившая соседке:

— …На рассвете, запомнили? Главное, не оборачивайтесь, даже если услышите голос, особенно если услышите голос…

— Мать честная, — сказала соседка, — что с ребенком?

— Гриша! — вскрикнула тетя.

— Ваш волчара там что, на курей моих охотится? — переключила внимание соседка.

Тетя громко свистнула. Волк обернулся и посмотрел на нее. Тетя мотнула головой и строго посмотрела ему в глаза. Волк оторвался от забора и потрусил к больнице. Гришу он никогда так не слушался.

— Гриша, малыш, пойдем, — сказала тетя, схватила мальчика за локоть и увлекла внутрь больницы. — Извините, мы пойдем, — бросила она соседке, — если что, приходите, запомнили, да? — И, не дожидаясь ответа, захлопнула дверь.

Тетя повела Гришу во вторую комнату, посадила на кушетку и вытащила из шкафчика бинты, вату, пузырьки с какими-то жидкостями. Она взяла полотенце, облила его какой-то жидкостью и стала протирать лицо, тело, ноги и руки мальчика. Жидкость жглась, Гриша вскрикивал и дергал ногой, стараясь не заплакать.

— Что случилось, — спрашивала тетя, — что случилось-то?

— Ничего, — ответил Гриша.

— Да уж, вот это ничего, — сказала тетя. — Давай рассказывай.

— Я упал с велосипеда.

— С велосипеда?

— Ага.

— Ну ясно. Волк никого не съел? Там, где ты с велосипеда упал.

— Не знаю, я не видел.

Тетя вздохнула и кинула полотенце в урну. Гриша был уже почти чистый, порезы и ссадины были хорошо видны. Тетя начала покрывать ссадины зеленкой. Жглось уже меньше, но все равно жглось. Затем она открыла пачку с бинтами и стала ловкими быстрыми движениями перевязывать колено. Гриша сопел.

— Гриш, — сказала тетя, не прекращая бинтовать колено, — я хочу, чтобы ты понял. Ты ни в чем не виноват, понимаешь. Они нас не любят, а не тебя, они на тебя просто проецируют свою злость и страх. Это несправедливо, ты ничего не сделал.

— А вы что сделали? — вдруг спросил Гриша.

— Ничего, — ответила тетя после небольшой паузы. — Мы ничего не сделали. Мы просто другие, вот и все, за это нас не любят. Люди боятся чужаков, это у них в крови.

Гриша посмотрел на тетю. Она была расстроенной и сосредоточенной на работе, вот и все.

— Они все думают, что бабушка что-то сделала с этой старухой.

— Анной. Ничего она не сделала.

— А почему они так думают?

— Потому что у бабушки твоей дурной характер и она вечно портит со всеми отношения, вместо того чтобы научиться общаться с людьми.

— Но она не убивала Анну?

— Не убивала.

— А еще Тамара эта, говорят, пропала.

— Неправда, ее отец Кира отвез на автобусную остановку, и она уехала, я сама видела.

Тетя перевязала колени и закончила покрывать Гришу зеленкой, теперь он был похож на зеленого инопланетянина, которого видел в мультике. Потом тетя помогла ему спуститься с кушетки и проводила до двери больницы. Он удивился, когда она вышла с ним на улицу и закрыла дверь. Они вместе пошли домой.

— А бабушка — плохой человек? — спросил Гриша, когда они уже подходили к дому.

— Плохой, хороший — это относительное понятие, — серьезно ответила тетя. — Мы все можем быть плохими с точки зрения одних людей и хорошими с точки зрения других. Ты, главное, знай, что бабушка тебя очень любит.

Бабушка посмотрела на Гришу, ее брови поползли вверх и на секунду застыли. По ее выражению лица невозможно было понять, о чем она думает.

— Гриша упал с велосипеда, — быстро сказала тетя.

Бабушка мрачно посмотрела в глаза тете, тетя поежилась. Затем перевела взгляд на волка, скользнула взглядом по бурым пятнам на шерсти и снова посмотрела на Гришу.

— А там, где ты упал с велосипеда, волк кого-нибудь сожрал?

— Не знаю.

— Как себя чувствуешь? Сильно болит?

— Хорошо, — ответил Гриша. — Вообще не болит.

— Тогда идите руки мойте и ешьте, суп на плите. И к слову, терпеть не могу, когда мне врут. — Бабушка развернулась, ушла в гостиную, села в кресло и задумалась о чем-то своем.

Танечка спала в кроватке. Гриша с тетей быстро ели суп и молча переглядывались. Казалось, с каждой минутой молчания температура воздуха опускается на градус. Гриша бы не удивился, если бы от холода цветы на подоконнике замерзли и рассыпались на кучу маленьких льдинок. Волка бабушка в дом не пустила, но суп ему налила и вынесла на крыльцо. Тот ел его так громко, что было слышно даже в доме.

После обеда тетя ушла обратно в больницу, а бабушка тоном, не терпящим возражений, сказала, что они с Гришей будут лепить вареники. Гриша и не думал возражать, больше всего на свете ему хотелось сейчас быть дома и желательно рядом с бабушкой. Сначала они вынимали косточки из вишни — бабушка справлялась гораздо быстрее Гриши, — а когда очищенной вишни набралось две полные миски, бабушка посыпала мукой стол, раскатала тесто, стаканом поделила его на кружочки, и они стали класть вишню на кружки теста и защипывать края. Грише больше всего нравилась эта часть, доставать из вишни косточки он не любил.

Кружочков теста осталось совсем мало, когда во дворе послышалось:

— Уберите зверя!

Гриша вздрогнул. Бабушка пристально посмотрела на него, вышла во двор и плотно закрыла за собой дверь. Гриша не двинулся с места. Он боялся выглянуть в окно, но изо всех сил прислушивался к разговору во дворе.

— …Собаку на детей! — послышался истеричный голос соседки.

Бабушка ответила что-то тихо и неразборчиво. Соседка сказала что-то в ответ голосом потише, Гриша привстал на стуле, ничего не было слышно. Со двора доносился то один голос, то второй, но невозможно было разобрать, что они говорят.

— …Полицию! — снова послышался голос соседки.

Разговор длился уже минут пять, о чем они говорят, не было слышно. Гриша съежился, ему хотелось провалиться сквозь землю. «Если меня выгонят из дома, — подумал он, — я заберу волка, и мы уйдем в лес. Будем там жить вдвоем и никогда сюда не вернемся, и никто нас не посмеет обидеть, никто». — Но тут он услышал, как дверь в дом приоткрылась и раздался четкий жесткий голос бабушки.

— Все было не совсем так, — сказала бабушка. — А как все было, я вам сейчас объясню. Эти дети втроем напали на мальчика и избили его. Хорошее дело — втроем на одного, не хотите заняться их воспитанием? Не перебивайте. Пес это увидел и разогнал их, убить или покалечить он никого не хотел, у него есть мозги и честь, в отличие от ваших малолетних подонков. Не перебивайте, я сказала. Мальчики остались живы, руки-ноги на месте? Значит, пес не хотел никого калечить. Захотел бы — покалечил, даже не сомневайтесь, и если они полезут к нему еще раз, то и покалечит. Я вам крайне рекомендую объяснить вашим пацанам, чтобы они к Грише больше не подходили. А ментам можете позвонить, конечно, но вы же понимаете…

Дверь снова захлопнулась, что бабушка сказала дальше, Гриша не разобрал. Через минуту бабушка зашла в дом, посмотрела на Гришу, стоявшего посреди кухни. Перевела взгляд на кружочки теста на столе.

— Тесто же сохнет, Гриш. Заворачивай быстрее.

Гриша все-таки разревелся. Второй раз за день, как какая-нибудь девчонка. Бабушка подошла к нему, обняла и гладила по голове и спине, пока в соседней комнате не заплакала Танечка и бабушка со вздохом не пошла к ней. Затем она вернулась с Танечкой на руках и стала ее кормить пюре из банки: «Открывай ротик, летит самолетик». Танечка махала руками и метко сбивала пюре с ложки.

Вечером Гриша лежал и слушал через открытое окно, как на крыльце разговаривают тетя и бабушка.

— Уезжать нужно, — говорила бабушка. — Уезжать, пока чего похуже не произошло.

— Может… Не хочу я никуда уезжать, только бизнес пошел, нормально жить стали, я зарабатываю уже больше, чем Сашка с Лешей, а дальше еще больше будет. Не хочу я все бросать, как я клиентов перетащу? И детям тут хорошо. У Гриши первые друзья появились.

Бабушка промолчала, и Гриша понял, что она сейчас выразительно смотрит на тетю.

— Ну допустим, Кир и его дружки — действительно какие-то малолетние отморозки, — продолжила тетя, — но Анка вот отличная девчонка, хорошо, что они дружат. Да и вообще, пацан на велосипеде стал гонять, с людьми общаться, ну подрался, это нормальное детство для пацана вообще-то, никакой трагедии, заживет.

Бабушка вздохнула.

— Ты понимаешь, что про нас в деревне говорят? Насколько все серьезно?

— Да ничего страшного не говорят, просто сплетничают. Есть люди, которые считают, что Анна пропала не без нашей помощи. Есть те, кто считает, что она просто ушла в лес и заблудилась. Я бы не сказала, что прям все нас подозревают. Про Тамару еще пара человек вопросы задавали, но в целом на нее всем плевать, она-то не местная.

— Мне Венька угрожал, — сказала бабушка. — Пьяный был, пришел сюда, в дверь ломился. Я его выставила.

— Ты что, а чего говорил?

— Что дом нам спалит за то, что мать его убили. Что всех убьет.

«Венька — это отец Кира, — понял Гриша. — И он угрожал поджечь дом, вот же гад. Вот в кого Кир такой урод, ну точно». Мальчик сел на кровати, тело отозвалось болью, он подавил стон.

— Серьезно он это говорил, думаешь?

— Да говорю же, пьяный был. Хрен его разбери. Я бы свалила отсюда от греха подальше.

— Плохо, — сказала тетя. — Плохо-плохо.

«Почему все так?» — думал Гриша. Почему? Почему они должны уезжать, когда они только приехали? Почему тетя должна все бросать? Почему на него напали? Как несправедливо. Мальчик лежал до глубокой ночи, глядя на кусочек звездного неба и ветки яблони в окне. Плохо, плохо. Он на минуту заснул и сразу же проснулся от озарившей его мысли: нужно всего лишь доказать, что старая Анна потерялась в лесу сама. И вот тогда все станет хорошо. Ночью мальчик придумывал план поисков Анны, вспоминая, как рассуждал командир волонтеров.

12

В обед Гриша с Анкой составляли план оперативно-розыскных мероприятий на бревне у дома № 5. Помирились они еще с утра — Анка пришла и сказала, что знает, что Кир с ребятами на него напали, и ей очень жаль, а Гриша сначала ответил, что напали и напали, зато он с волком здорово отделал этих придурков, а потом все-таки извинился за «дуру» и «пошла ты», и они помирились. Гриша рассказал Анке свой план: провести расследование и доказать, что его семья не имеет никакого отношения к исчезновению старой Анны, она его горячо поддержала.

И вот они сидели на бревне. Волк лежал на траве рядом, высунув язык, и с удовольствием разглядывал гавкающую, но не вылезающую из своего двора большую черную дворнягу.

Как искать Анну, мнения разделились: Гриша предлагал добыть какой-нибудь предмет ее одежды и уговорить волка найти ее в лесу, желательно живой, но это как получится. Сложность была только в том, чтобы убедить волка участвовать в поисках. Анка предлагала опросить соседей и найти свидетелей, которые видели, как она уходила в лес одна. Ребята спорили, когда из дома напротив вышла тетка, с раздражением посмотрела на ребят, хотела что-то сказать, но, увидев волка, передумала. Тетка закрыла калитку и пошла вверх по улице, Гриша задумчиво смотрел ей вслед.

— Это та самая тетка, которая приходила к вам с мамой и говорила, что тебе не стоит со мной дружить? — спросил он Анку.

— Ага.

— Может, ее расспросить поподробнее о том дне, когда бабка Кира пропала? Может, она знает что-то?

— Не будет она с нами разговаривать. — Анка вздохнула. — Она тогда пришла и маме сказала, что разговор не для детских ушей и что при мне она ничего рассказывать не будет, и мама меня сразу отправила в мою комнату.

— Жаль, — сказал Гриша.

— Знаешь, — сказала Анка, — она упоминала Стефанию. Это бабка Кира.

— Бабка же Анна?

— Вторая бабка, дурень. Мама мамы Кира.

— Сама дурень. А что за Стефания, из какого она дома?

— Вон из того, синего, с заброшенным палисадником. Она старая совсем, из дома почти не выходит. Я один раз только ее видела, она на крыльце сидела. И несколько раз видела, как мать Кира к ней заходит с сумками, видимо, продукты ей носит.

— Ого, — сказал Гриша, — я думал, там не живет никто, хотел в тот дом как-нибудь залезть.

— Может, попробуем с ней поговорить? Вдруг она что-то знает?

— А что мы ей скажем?

— Что-нибудь!

Анка спрыгнула с бревен. Волк встал и посмотрел на ребят, поняв, что сейчас они куда-то пойдут. Гриша спустился, погладил волка по загривку, тот рыкнул, но отходить не стал.

В дверь пришлось стучать долго, Гриша с Анкой уже решили, что в доме никого нет, и направились по заросшей одуванчиками тропинке обратно к калитке, когда послышались шаркающие шаги и дверь распахнулась. На пороге стояла старуха в махровом халате, на вид которому лет было не меньше, чем ей самой. Седые жидкие волосы женщины висели сосульками, рука, держащаяся за дверную ручку, немного тряслась. Старуха щурилась, глядя на ребят.

— Это кто здесь? Кир, ты, что ли? Навещаешь бабку, вот обрадовал.

— Э-э-э, — сказал Гриша.

— Да! — выпалила Анка. — А я его подруга, вот решили вас навестить.

— Ой, здорово, ну заходите, заходите быстрее, сквозняк с улицы, холодно.

На улице светило солнце, но в доме действительно было холодно. Хуже холода был только запах, Гриша никогда раньше не чувствовал ничего подобного, даже в заброшенных домах в Шижне пахло приятнее. Волк тоже попытался зайти внутрь, но старуха оттолкнула его ногой, и он, нисколько не удивившись, фыркнул и остался лежать поперек перекошенного крыльца.

— Какая здоровая псина, — сказала старуха. — Это тебе мамка подарила?

— Нет, я его сам нашел. Он маленький еще был, потом вырос.

Он хотел добавить, что это польская овчарка и обычно такие собаки снимаются в кино, но Анка ткнула его в бок, и он промолчал.

Первой комнатой была кухня с многочисленными шкафчиками, плитой и небольшим столом у стены, покрытым клеенкой в цветочек. Сбоку стоял большой новенький сверкающий холодильник, который на этой кухне выглядел инопланетной тарелкой, по ошибке приземлившейся посреди деревни. Старуха предложила ребятам молока и достала из холодильника трехлитровую банку, руки у нее тряслись так, что она чуть ее не уронила, Анка вскочила со стула и перехватила банку.

— Хорошая девочка, — сказала старуха. — Налей молока нам. Стаканы там возьми, рядом с раковиной.

Она опустилась на стул и, прищурившись, уставилась на Гришу. Теперь у нее тряслись не только руки, но и все тело, было видно, что попытка налить молоко отняла у нее все силы. Нужно было что-то сказать. Гриша редко общался с незнакомыми людьми, а Анка, как назло, все возилась рядом с раковиной, перебирая стаканы. «Что бы я сказал, — подумал Гриша, — если бы я был не я, а моя тетя?» Слова пришли сами собой:

— Как вы себя чувствуете?

— Да как, — сказала старуха, — живу помаленьку. Мать твоя заходила вчера, молоко принесла, посидела пять минут и убежала, дела у нее. Совсем меня не навещает, раньше как было: родители — это святое, вот я за своей матерью до последнего вздоха ее ухаживала, полы за ней мыла, а мамашка твоя…

Анка все возилась со стаканами, а старуха все говорила. Гриша думал, как повернуть разговор в нужную сторону. Анка вернулась, открыла холодильник, поставила туда банку молока и села за стол. Стаканы она не принесла.

— …Врач приезжал, сказал, что все у меня с давлением в порядке, да как в порядке, если я еле дышу, голова болит все время, а как на улице плохая погода — вот как сегодня — с кровати встать не могу. Врач молодой, он не понимает, куда ему понять, вчера институт закончил и давай работать, что он в наших стариковских болезнях понимает…

— Может, вам другого врача позвать? — встряла Анка. — В больнице отличная женщина работает, ясновидящая, бабушке моей очень помогла.

— Не надо к этой женщине ходить, ты что, — сказала старуха и схватила Анку за руку. — Вы с ума, что ли, все сошли, передай своей бабке, чтобы не обращалась к ней. Врет она все. Передай бабке, чтобы близко к ней не подходила.

— Ой, да все понимают, что никакая она не ясновидящая, что про это она врет, — сказала Анка, — но людям она и правда помогает, бабушку мою вылечила.

— Врет она не про то, что ясновидящая. Врет она про то, что она человек, — сказала старуха. — Вы слепые все будто, ничего не замечаете.

Руки у нее тряслись, стол ходил ходуном, тарелки дребезжали.

— В смысле, не человек, а кто? — удивился Гриша.

— Я думаю, — старуха стала говорить тише, — что лешачиха она. Вся семья у них лешие. Нелюди они.

— Чего? — громко сказал Гриша, Анка пнула его под столом. Он посмотрел на нее ошарашенно и сразу переключился на старуху. — Что вы несе… — Анка ударила его снова, и он замолчал.

— Послушай, сынок, умоляю тебя, — говорила старуха. — Держись подальше от них и от пацана их. И к лесу не приближайся больше, нельзя в лес теперь заходить: они глаза отведут, ты к деревне обратно не выйдешь. В деревне-то они слабые; в полную силу входят, когда в лесу окажутся, и вот там ты от них уже не спрячешься. Ты не видел такое раньше, не понимаешь, что они такое, для тебя это бабкины сказки, но это не сказки, я слышала о таком, я сразу поняла, кто они. Я и бабке Анне твоей говорила не связываться, я заклинала ее, она приходила, я говорила: берите пацана и бегите куда угодно, если это снова они — бежать надо, а она отмахнулась — и вот где она теперь, исчезла.

— Нет никаких леших, — сказал Гриша.

— А разве бывают лешие-женщины? — с искренним интересом уточнила Анка.

— Бывают, — ответила старуха, — и женщины-лешие бывают, и дети у леших бывают. Это сказки все, что лешие по одному в лесу живут. Бывают и одиночки, но часто они живут большими семьями, как обычные люди: муж, жена, дети. Своих детей они иметь не могут, поэтому воруют младенцев из окрестных деревень, а если не захотят местные отдавать им своих детей или еще как разозлят, то могут и деревню поджечь, никого не пощадят. Жалости в них нет, людей они ненавидят. Боюсь, здесь скоро как в Шижне будет, знаете же, что с Шижней случилось, тебе бабка-то сто раз, наверное, рассказывала?

— Колдунья там была? — спросил Гриша.

— Какая колдунья, нет никаких колдуний, про колдуний как раз сказки. В Шижню лешие пришли, хотели детей забрать, местные сопротивляться стали, вот они дома им и спалили. А детей лешие все равно забрали. Бабка Анна твоя все видела, она молодой была, глупой, чудом спаслась и отца твоего спасла, один он из детей той деревни с родителями остался, остальных лешие забрали. Она не рассказывала тебе ни разу, что ли?

«Точно, старая Анна же была из Шижни», — вспомнил Гриша слова Кира.

— А зачем лешим дети? — спросила Анка.

— Чтобы их тоже в леших превратить, им же нужно род свой продолжать, а детей своих они иметь не могут. Они ребенка заберут, в лесу его вырастят, воспитают, и он тоже в лешего превратится.

Анка посмотрела на Гришу и улыбнулась, мол, вот это бред, но Гриша вспомнил несколько историй из своего детства, и ему стало страшно. Возможно, старуха говорила не такой уж и бред.

— А почему вы думаете, что моя… эти люди лешие? — спросил Гриша.

— Я сначала сомневалась. Рассказали мне про них — я подумала: ну заняли чужой дом, значит, живут, работают, черт с ними, пусть занимают, все равно же пустовал, они дом хоть в порядок привели, ухаживают. Потом мне сказали, что собака у них странная, очень на волка похожа, огромная, с янтарными глазами, тут я уже заподозрила. Ни один нормальный человек волка держать не будет и к детям не подпустит, да и разве волк будет обычным людям прислуживать.

— Да какой там «прислуживать», вы бы его видели, — хихикнула Анка.

Гриша недовольно посмотрел на нее и махнул рукой: не мешай.

— Но потом про сына их мне рассказали, — продолжила старуха. — Что чудной мальчик он, будто с луны свалился, фильмов не знает, телефона нет, что такое интернет — не знает, уже любая старуха слышала про интернет, а он слова даже такого не знал, удивился, спросил, что это. Про телевизор всем рассказывал, будто только что его впервые увидел. В лес ходит один, родители на это внимания не обращают, хотя не пьяницы вроде, приличные люди, одеты нормально, мужики крепкие, работящие. Какие приличные люди отпустят маленького сына в лесу одного играть, все знают, что в этом лесу заблудиться и сгинуть проще простого. Значит, знают, что не потеряется он. Я тогда уже начала говорить, что лучше от этих людей подальше держаться и детей своих к ним не подпускать, что странные они. А потом эта тетка их, якобы ясновидящая, Кристинку нашла, и тогда все совсем понятно стало.

— Какую еще Кристинку? — спросил Гриша.

С каждым словом старухи ему становилось все хуже. Правду она говорила, правду: он давно понимал, что отличается от местных ребят, но думал, дело только в том, что у него телевизор только сейчас появился.

— Девчонка Макаровых, Кристинка, в лесу от родителей отошла и заблудилась. Они побежали к лешим этим, хотели попросить с собакой девчонку поискать, тетка их врала, что собака обученная, дрессированная. Но тетка без собаки пошла девчонку искать и нашла.

— Как? — нетерпеливо спросила Анка. По ее лицу Гриша видел, что даже она стала относиться к сумасшедшей истории старухи будто бы всерьез.

— Она стала притворяться, будто видит в воздухе нить золотую и та ведет ее через лес прямо к девочке, но Макаров сказал, что видно было — врет. Она изображала, будто видит нить, а сама на землю посматривала и по следам будто шла. Только Макаров сам охотник и никаких следов на земле не видел. Невозможно там было следы увидеть, какие следы от девчонки трехлетней, она же весит как пух. Но она точно что-то видела, потому что они напрямик к девочке вышли. Человек на такое не способен. После этого слухи поползли, что она и правда ясновидящая или, по крайней мере, способности какие-то имеет, и к ней потянулись люди. Идиоты, не понимают, с кем связываются. Ты передай своей бабке, чтобы не подходила к ней. — Старуха схватила Анку за руку. — Передай. Лешие людей ненавидят, помогать в жизни не будут. Не понимает никто пока, зачем она людям помогает и что потом потребует взамен.

— Да она же зарабатывает на этом, — сказала Анка. — Мама моя посчитала, сколько к ней приходят и сколько примерно платят, сказала, что она в Москве таких денег не зарабатывает, хоть тоже в ведьмы подавайся.

— Не нужны лешим деньги, ты глупая, что ли, совсем, они дарами леса кормятся. Деньги им неинтересны. Что-то другое им нужно, только не говорят они пока что. Бежать вам надо отсюда, пока не вышло как в Шижне. Детей они попросят, а если откажутся люди отдавать им своих детей по-хорошему — спалят всю деревню. Противостоять им невозможно. Нелюди это, ни жалости, ни совести у них нет, одна лишь ненависть и презрение к людям. Это только в сказках леший помочь может, в сказках только…

Анка аккуратно отобрала у старухи свою руку и посмотрела на Гришу. Он разглядывал тусклые цветочки на клеенке на столе. «Я монстр, — думал он. — Мы монстры. Моя семья — нечисть, нелюди. И мама моя монстром была». На Анку он боялся даже поднять глаза.

Гриша издалека заметил машину отца и дяди. Еще пару часов назад он бы страшно обрадовался, но сейчас ему было плевать. Дядя Саша с бабушкой сидели на крыльце и о чем-то тихо говорили, Гриша проскользнул между ними в дом, стараясь не смотреть, но все равно зацепился взглядом за длинный белый шрам на руке дяди.

— Малой, — окликнул его дядя Саша, — на охоту на выходных идем, ты с нами?

— Нет, — ответил Гриша и зашел в дом.

Он услышал, как дядя сказал бабушке: «Что это с ним?» — а бабушка пробурчала в ответ что-то неразборчивое. Танечка возилась с плюшевым кроликом в своем огороженном загончике в большой комнате. Увидев Гришу, она заулыбалась, заугукала и поползла к прутьям загончика. Гриша посмотрел на нее, и ему стало тошно, он прошел в свою комнату, лег на кровать и закутался в одеяло. Мысли скакали, наслаивались, бились одна о другую, пока он не провалился в сон.

Проснулся Гриша от того, что его лицо трогали. Он открыл глаза, увидел чудовище с коричневой шерстью и клыками, тянущее лапу с черными длинными когтями к его лицу, закричал и дернулся, оперся спиной о ковер и лягнул чудовище ногой, но то скрутило его и наклонилось так близко, что он зажмурился от ужаса и закричал.

— Да у тебя жар, — сказало чудовище голосом бабушки. — Тихо ты, чего вопишь. Грипп, что ли, подхватил? Ох, ну не было печали.

Следующие пять дней Гриша запомнил урывками. В его комнате попеременно появлялись тетя, бабушка, отец, мать, дядя и чудовища. Они трогали его, щипали, тыкали палкой. Тетя заставляла его сесть и, держа рукой за шею, вливала в него зеленую горькую жидкость — яд. Гриша бил рукой по стакану с ядом, стакан опрокидывался, и зеленый яд разливался по всей кровати. Гриша плакал. Чудовище принимало форму то тети, то бабушки, то матери. Один раз чудовище стало Гришей, он видел себя как в зеркале, но глаза его были очень злые. Гриша швырнул в Гришу подушкой.

— …Болеет, — слышал он голос бабушки сквозь сон. — Не стоит к нему заходить, заразишься еще.

«Анка, — думал Гриша. — Не заходи сюда, не заходи, они убьют тебя. Убьют и съедят. Не заходи». Он открыл глаза, голоса Анки больше не было, на кровати сидела тетя, в руках у нее была миска.

— Поешь, легче станет, — сказала тетя и протянула вкусно пахнущую ложку, Гриша одним глотком проглотил содержимое. — Нравится? Сварила супчик из твоей Анки. Зря девчонка стала совать нос в наши дела.

Тетя наклонила миску, Гриша увидел, что в ней плавают куски мяса. Тетя захохотала, зачерпнула ложку и поднесла к его лицу: «Открывай ротик, летит самолетик». Гриша закричал.

Он проснулся ночью, в поселке было тихо. Скинул с одной ноги мокрое одеяло. Стало прохладнее, жар больше так не давил. Дверь была приоткрыта, и мальчик услышал, как в большой комнате разговаривают люди.

— Встретили, сказали, что знаем, зачем она приехала, и предложили отвезти к дочери. Она и села сразу, вопросов даже не задавала, — говорил голос отца. — Все как ты сказала, в девять ровно стояла там. А чего она на крышу остановки-то смотрела?

— Я ей сказала, что в девять голубка на крышу остановки сядет и укажет путь, — говорил голос тети.

— Вас видел кто? — спросил голос бабушки.

— Нет, не было там никого.

Гриша провалился в сон.

13

Комнату заливало солнечным светом, за окном лаяли собаки, с улицы доносились голоса. Простыни были мокрые, лежать неприятно, и очень хотелось пить. Гриша встал и пошел на кухню. Бабушка мешала что-то на сковородке, второй рукой прижимая к себе Танечку.

— «Бабушка», — говорила она, — скажи: «Ба-буш-ка».

— А!

— Ба-буш-ка!

— Ба!

— Правильно! Боже мой, ну ты просто гений, а не ребенок, — восхитилась бабушка и поцеловала Танечку в лобик. — Никогда не видела такого классного младенца. Какая же ты у нас сладкая.

— Гу! — обрадовалась Танечка, заметив Гришу.

Бабушка обернулась.

— О, еще один классный младенец к нам пришел. С кровати встал, я уже думала, ты забыл, как это делается. Гриш, как себя чувствуешь?

— Хорошо, — сказал он.

В лучах солнечного света бабушка была совсем не похожа на чудовище. Она подошла, потрогала лоб мальчика, погладила его по мокрой спине и прижала к себе. Танечка дотянулась ножкой до его головы и засмеялась.

— Жара нет, — сказала бабушка, — слава богу, ты нас так напугал, мы уже думали везти тебя в город, класть в больницу. Есть хочешь? Давай я тебе кашу сварю, а ты пока сходи в душ и переоденься во что-нибудь сухое и чистое.

— Можно спросить, — сказал Гриша, — а мы — лешие? Только скажи честно.

Бабушка снова потрогала его лоб.

— Странно, жара вроде нет, — сказала она.

— Скажи серьезно, — настаивал мальчик, — ну пожалуйста. Только честно.

— Если только честно, то я — лешачиха, тетка — колдунья, отец — водяной, а дядька — вампир. Он сейчас в хлеву кровь у соседской коровы пьет, хочешь — сходи, посмотри.

Гриша засмеялся. Он чувствовал себя хорошо, но бабушка все равно не разрешила ему выйти погулять, и он провел день в обществе Танечки и бабушки, а вечером вернулись с охоты отец и дядя Саша, пришла из больницы тетя, и все так радовались Грише и уделяли ему столько внимания, будто сто лет не видели. «Ну какие они чудовища, — думал Гриша, когда они с отцом сидели вечером на крыльце и смотрели на звезды, — никакие они не чудовища».

14

— Не думаю, что мы лешие, — сказал Гриша.

День был очень жаркий, ребята хотели пойти купаться, но бабушка Гришу не отпустила, и они сидели на крыльце его дома.

— Конечно, — ответила Анка, — я в это ни на секунду и не поверила. Ты запах в доме этой старухи чувствовал? Она же сумасшедшая совершенно. Я в шоке, что ты ей поверил. Это же бред какой-то: лешие, похищения детей. Деревенские сказки.

— Ага, — сказал Гриша. — Как сказала моя бабушка, какой дурак похитит чужих детей, тут от своих не знаешь, куда деться.

То, что ему мерещилось во время болезни, он решил не рассказывать. Особенно решил не рассказывать про суп из Анки, но еле сдерживался, чтобы не рассказать. Бабушка выглянула из-за двери и спросила, налить ли компота, ребята согласились.

— Кир с матерью уехали, кстати, — сказала Анка. — К родственникам каким-то. Маме соседка рассказала.

Гриша обрадовался: без Кира в деревне однозначно лучше. Он, конечно, его не боялся, да и волк теперь от него не отходил, но все-таки.

— Нам версии нужны, чтобы Анну найти, — продолжила Анка. — В фильмах, когда детектив расследует загадочное исчезновение, у него всегда есть разные версии. Минимум три, иногда больше.

— Первая версия — Анна сама ушла в лес, так? — подхватил Гриша. — А вторая какая?

— Ее похитили ради выкупа.

— Это как?

— Ну, похитили, чтобы денег потребовать за ее возвращение, но это вряд ли, похититель бы уже связался с отцом Кира.

— О, у меня еще одна версия есть. Ее убил тот дед, у которого половина лица не шевелится.

— Кого убил тот дед? — Бабушка вышла на крыльцо со стаканами компота в руках.

— Это мы фильм обсуждаем, — нашелся Гриша.

— Что за фильм? — Бабушка внимательно посмотрела на Гришу, он растерялся и запаниковал, но тут в доме заплакала Танечка, бабушка показала Грише указательный палец, в том смысле, что подожди секунду, и скрылась в доме.

— Сматываемся, — шепнул Гриша, — компот пей быстрее давай.

Ребята влили в себя компот с такой скоростью, что чудом не захлебнулись, поставили пустые стаканы на крыльцо и помчались к бревну у дома № 5, оборачиваясь, не гонится ли за ними бабушка. Она не гналась. Совещание продолжилось.

— Почему ты думаешь, что дед ее убил? — отдышавшись, спросила Анка.

— Страшный очень, — ответил Гриша. — Ты его видела вообще? Вылитый убийца.

— Хорошо, тогда версии: либо Анна сама ушла в лес, либо ее убил страшный дед, либо он же и похитил, но это вряд ли. А как мы ее в лесу искать будем?

— Чтобы в лесу ее найти, нужен какой-нибудь предмет одежды, мы его волку дадим, и он попробует найти, — сказал Гриша.

— Но волонтеры весь лес прочесали и ничего не нашли.

— У волонтеров не было волка, только рыжая собака мелкая, и та глупая и злобная.

— А мы сможем волка уговорить искать ее?

— Да, наверное. Не знаю.

— Ладно, а откуда предмет одежды ее возьмем?

— Может, из дома их украдем? Ты покараулишь, а я в дом залезу и возьму что-нибудь.

— С ума сошел, нельзя в чужие дома залезать. А если тебя там застанет кто?

— Вот поэтому ты и будешь караулить.

Анка, конечно, временами очень раздражала. Ребята спорили минут пятнадцать, пока не договорились, что сначала попробуют просто попросить предмет одежды у отца Кира, а если он откажет, то тогда уже Гриша залезет в окно и возьмет сам. Они перебежками добрались до дома Кира и сидели на корточках рядом с забором, посматривая на дом Гриши, но бабушка вроде не выходила. Видимо, возилась с Танечкой.

— А Кир точно уехал? — спросил Гриша.

— Точно. Боишься?

— Я никого не боюсь, это он меня пусть боится. Я его, знаешь, как пнул, могу и повторить.

— Окей, — хихикнула Анка.

Ребята пробежали по дорожке к дому и остановились на крыльце. В доме что-то бухнулось на пол. Ребята переглянулись.

— Ты стучи, — сказал Гриша.

— Ладно. — Анка занесла руку, чтобы постучать, но дверь распахнулась сама.

На пороге стоял отец Кира. Глаза у него были красные, как у вампира, а лицо бледное и в розовых длинных царапинах, волосы будто покрыты слоем чего-то жирного и торчали во все стороны. Отвратительно пахло — видимо, от футболки с размазанной овсяной кашей на груди, хотя запах был не похож на запах каши. Он немного покачивался и смотрел на ребят так, будто их не узнает. Гриша отшатнулся и подумал, не лучше ли убежать и все-таки подождать, пока отец Кира уйдет, а потом залезть в дом, но Анка уже выпалила:

— А можно нам взять одежду вашей мамы?

— Че-го? — Отец Кира покачивался и смотрел будто бы сквозь девочку.

— Одежду, мы ее в лесу поищем.

— Ты… Это ты, — уставился отец на Гришу. — А ну заходите. — Он схватил мальчика за плечо и резким движением швырнул его внутрь дома, Гриша от испуга не догадался даже закричать и еле удержался на ногах, а отец уже втянул внутрь Анку и захлопнул дверь. — Заходите, — повторил он, хотя ребята были уже внутри. — Поговорим.

«Мне нравятся приключения, — подумал Гриша, — но не такие». Он пятился внутрь дома и махал рукой Анке, чтобы она подошла поближе, но та замерла в прихожей, посреди разбросанной обуви и курток, валяющихся на полу, и смотрела огромными глазами на покачивающегося отца Кира. «Кухня, — заметил Гриша, — я пришел на кухню».

Кухня была очень грязной, даже грязнее их кухни, когда они только переехали. Раковина и ящики рядом с ней были завалены тарелками с прилипшими к ним коричневыми остатками еды. Над тарелками роились мухи. Стол, покрытый голубой клеенкой со множеством следов от ножа, был усыпан крошками и пеплом, стоял прозрачный стакан с остатками воды на дне. Пепельница была забита окурками, а поверх них лежала еще горящая сигарета, с нее свисал накренившийся хобот пепла, готовый упасть на стол в любую секунду. Гриша к чему-то прилип и, оторвав ногу, заметил, что на полу разлита все та же каша. Поперек стола лежало длинное охотничье ружье. Он замахал рукой Анке, по-прежнему стоявшей в конце коридора. Отец Кира, пошатываясь, дошел до кухни, с неприязнью посмотрел на Гришу, взял стакан и допил остатки воды.

— Сядь, — сказал он.

Гриша сел на стул, не понимая, чего ожидать. Анка подошла поближе и остановилась в дверях кухни. Вид у нее был очень испуганный.

— Вы мать убили? — спросил отец Кира. — За что? Что она вам сделала?

— Мы никого не убивали, — попробовал Гриша ответить уверенно, но получился какой-то писк.

— Вы убили, — сказал отец Кира. — Точно вы. Я только не понимаю за что. Мать, Тамару, скоро за мной придете. Только передай своим, что меня не так просто убить, как двух несчастных старух. Пусть попробуют сунуться. Перестреляю их и сяду.

Он вцепился в приклад, будто хотел поднять ружье или, может, даже выстрелить, рука дернулась, ствол ударил по столу, хобот пепла сорвался и упал на стол. Сигарета продолжала тлеть. Отец Кира отпустил ружье, повернулся и открыл дверцу холодильника. «Может, перехватить ружье и застрелить его? — подумал Гриша. — Дядя Саша на моем месте так бы и сделал, если бы при нем угрожали нашей семье». Гриша вспомнил, будто уже видел что-то похожее, но воспоминание сразу же ускользнуло. Анка по-прежнему стояла у двери, замерев и не произнося ни слова.

— Мы никого не убивали, — сказал Гриша, набравшись храбрости. — Почему вы всем говорите, что мы убили вашу мать? Она в лесу потерялась, чего вы привязались к моей семье?

Отец Кира все-таки нашел в холодильнике небольшую стеклянную бутылку, откупорил ее трясущимися руками и плеснул в стакан еще воды. Запахло чем-то резким.

— В лесу, — засмеялся он, все так же покачиваясь и глядя сквозь Гришу. — В лесу. Так часто про лес повторяли, что я сам чуть не поверил. Уроды. В лесу. А Тамарка тоже в лесу потерялась, да? Я звонил ей, она до дома не доехала.

— Семья Гриши-то тут при чем? — наконец заговорила Анка.

Она держалась рукой за косяк двери, Гриша заметил, что у нее трясутся колени. «Испугалась, что ли?» — подумал он и перестал бояться сам.

— Тамарку я позвал, хотел спросить… спросить. Мама моя все говорила, что мужика из этой твоей семейки где-то видела. Что будто из сна он, что-то не так с ним. А в день, когда… В тот день она Киру сказала, что вспомнила — в Шижне она его видела. В Шижне он был. Нервничала, по дому из угла в угол ходила. Меня дома не было, а Кир тупой совсем, придурок малолетний, на бабку ему плевать, не спросил ничего, сказал, некогда ему, и гулять ушел. На озеро ушел купаться, развлекаться. Вернулся, а бабка уже исчезла.

— А мы-то тут при чем? — практически закричал Гриша. — Хватит семью мою обижать! Я вас сам застрелю, если будете на мою семью наговаривать!

Отец Кира зашелся неприятным булькающим смехом и на секунду даже смог сконцентрироваться на Грише. «Какой же омерзительный от него запах, — подумал Гриша, — а еще на семью мою наговаривает». Анка махала Грише рукой: пойдем отсюда скорее.

— Ты такой же тупой, как мой сынок, да? — отсмеявшись, сказал отец Кира. — Мать мою убили, потому что она что-то знала про твоего дядьку. В Шижне он что-то натворил, а она его узнала, вот они и убили ее. Я только не понимаю за что, что она знать-то могла. Я, когда мы в Шижне жили, маленький был, не помню ничего, а Тамарка-то мамки моей ровесница и тоже из Шижни, я ее попросил приехать. Может, посмотрит на этого мужика и поймет, в чем тут дело. Она приехала, а его не было здесь, мы ждали, пока он приедет, но он так и не приехал. А она, дура старая, все твердила про эту ясновидящую, что сколько по гадалкам ездила, а настоящий дар впервые увидела. Что та все про нее знала. Дура. Я ей говорил: с кем дружишь, идиотка, может, она маму и убила. А она продолжала на кон-суль-тации к той ходить, нет бы головой думать. Так потом эта ведьма ей наплела, где дочь искать, она собралась и уехала, конца поисков матери не стала дожидаться, сука, зачем приезжала — сразу забыла. Я звонил ей потом, хотел сказать, что мужик этот опять в деревне, может, я его сфотографирую и ей пришлю, пусть посмотрит на фото хоть. А ее нет. Сестра сказала, она не вернулась домой. Отсюда уехала, а до дома не доехала, тю-тю, пропала, испарилась, как мать моя. Видимо, тоже в лесу пропала, да? Зашла в лес поссать по дороге, да и пропала? Сволочи. — Отец Кира покачивался все сильнее, держась рукой за стол. Окурки в пепельнице начали загораться. — Сначала многие еще сомневались, были предатели, которые говорили, что мать моя, может, просто потерялась. Но как Тамарка исчезла, все од-но-знач-но стало понятно, теперь-то все понимают. Не жить тебе тут, гаденыш, уезжали бы вы по-хорошему. Полиция ничего не делает, так я сделаю.

— Почему мы должны уезжать, мы ничего не сделали!

Гриша так злился, что ему было совсем не страшно. Желание схватить ружье и выстрелить нарастало. Выстрелить в эту омерзительную воняющую рожу.

— А откуда вообще эта Тамара? — вдруг вмешалась Анка.

— Из Шижни.

— Нет, куда она вернуться домой была должна? Вы сказали, что она из Туе… как там?

— Из Туезерска.

Гриша понял, что с отцом Кира разговаривать бесполезно. Он резко вскочил и подошел к Анке, она, поняв намек, оторвалась от косяка и побежала к двери. Отец Кира что-то крикнул им вслед, но не погнался.

— До Туезерска всего одна ладонь, — сказал Гриша, положив руку на бумажную карту Карелии, которую притащил из дома.

Они сидели у Анки в комнате и уже решили, что нужно поехать за Тамарой, убедиться, что она жива, и притащить ее в деревню: если все увидят, что она жива и здорова и никуда не исчезала, то поймут, что и Анна никуда не исчезала, точнее, конечно, исчезала, но она сама ушла в лес, никто ее не убивал. И тогда все отстанут.

— Это по прямой всего одна ладонь, через лес и озеро, — сказала Анка. — Как мы озеро переплывем? А по дороге нужно ехать сначала в город, потом по другой дороге в Туезерск.

— Все равно близко. На велосипедах доедем.

— Ну не знаю, — сказала Анка, — по-моему, длинное расстояние все-таки получается.

— Боишься ехать, так и скажи, — ответил Гриша. — Один поеду.

Анка замолчала и молчала долго, Гриша уже собирался разозлиться и отправиться к тете в больницу, чтобы запастись печеньем в поездку в Туезерск, когда она сказала:

— Мама поедет завтра в гости к подруге в город. Я могу уговорить ее взять нас с собой и отвезти в кино. Фильм сколько обычно идет, часа три? Она с нами смотреть его не будет, пойдет с подругой пить коктейли и есть всякое вкусное, как обычно. А мы из кино сбежим, доберемся до автостанции, на автобусе быстренько доедем до Туезерска, вернемся обратно… и сядем в кино, будто мы все время тут были.

— Вот это класс! Ты гений! — сказал Гриша.

План чуть не разрушила бабушка, сказавшая, что не пойми с кем Гришу в город не отпустит и, вообще, лучше бы ему дома сидеть. Гриша ныл, канючил, скандалил, а бабушка отвечала:

— Эта мамаша нам никто, я с ней вообще не знакома, я ей внука не доверю.

— Это тебе никто, — ныл Гриша. — Анка — мой единственный друг, почему ты такая злая?

— Молодой человек, — говорила бабушка, — следите за языком, а то заставлю помыть его с мылом.

Угроза была реальной, Гриша перестал скандалить и ушел из дома, громко хлопнув дверью. Он направился в больницу к тете и попросил ее повлиять на бабушку, но тетя сказала, что если бабушка сказала нет — значит нет. Тогда он поругался и с тетей тоже и пошел в сарай к отцу и дяде Саше, мастерившим там новый стол. Они сказали, что если бабушка сказала нет — значит нет, и не нужно ему никуда ехать непонятно с кем, а в кино они отвезут Гришу сами, если он будет хорошо себя вести. С ними он ругаться не стал, но ушел злым.

Мальчик сидел рядом с волком на ступеньках крыльца, когда пришла Анка и сказала, что мама согласилась взять их завтра в кино, выезжать нужно будет утром. Гриша хотел ей сказать, что его не отпускают, но в последний момент подумал. Что сделал бы супергерой на его месте? Вряд ли он стал бы слушаться родителей. И Гриша зачем-то сказал: «Отлично, завтра я к вам приду утром, бабушка не против, она согласилась».

Ранним утром Гриша вылез в окно, перемахнул через забор и побежал к Анкиному дому. Через полчаса они сели в машину. Проезжая мимо больницы, он на всякий случай пригнулся на заднем сиденье, но окна были зашторены, да и вряд ли тетя уже была в больнице.

Часть 3

* * *

Порой мне снится, будто я сижу на кухне на диванчике, застеленном полосатым пледом, — одну ножку подпирает том старой советской книжки — и пью чай из кружки с оленем. У нее давно облетела золотистая каемка и на боку трещина. Я смотрю на красный чайник со свистком, на бабушкину икону, одиноко стоящую в углу. Ее давно пора выкинуть, но не поднимается рука. За входной дверью какие-то шорохи, я поворачиваю голову и вижу, как дверь падает на пол и в квартиру врываются люди, очень много людей. Кружка с оленем падает на пол и разлетается на части. И я просыпаюсь.

1

Я очнулась резко, будто от удара по лицу. Ног и рук я почти не чувствовала, по спине текла ледяная вода. Паутина черных уродливых веток на небе. Рядом со мной на коленях стоял мужчина, я увидела его оплывшее красное лицо, черную куртку и попыталась сфокусироваться.

— Живая, что ли?

Пахнуло алкоголем. Я протянула руку и попробовала дотронуться до мужчины, но пальцы ничего не чувствовали. Я закрыла глаза, и наступила темнота.

Меня снова рывком выбросило в серый мокрый лес. Мужчина стоял в паре метров от меня, в руке сигарета. Я повернула голову, шею пронзило острой болью. Лика лежала, привалившись спиной к дереву. Я не видела ее лица, только край голубоватой щеки и грязные мокрые волосы.

— Очнулась? — сказал мужчина. — Я уж думал, окочурилась. Во прикол, мужикам расскажу — не поверят. Вы кто такие?

Он подошел ближе, сел на корточки и постучал пальцами по моей щеке. Я почувствовала тепло. «А вдруг это не галлюцинация? — подумала я. — Вдруг он настоящий?»

— Помогите, — сказала я, — помогите.

— Вы как сюда попали? — спросил мужик.

— Помогите нам.

— Во прикол. Пошел за ветками, а тут вы. Вы что тут делаете, не могли другое место найти, чтобы поспать?

Мужик загоготал. Я попыталась встать, оперевшись на мокрую ледяную землю, но рука подвернулась, и я упала обратно. Мужчина подал мне руку, я, вцепившись в нее, все-таки смогла встать, но сразу повисла на нем. Он определенно не был галлюцинацией.

— Пьяные, что ли?

— Помогите. За-за-заблудились, не пьяные. Помогите.

— Как вы заблудились, — сказал мужик, — в пяти метрах от дороги. Ну, пойдем в машину, погреешься, там все расскажешь.

— Лика! — позвала я. — Лика!

— Да мертвая она, походу, — сказал мужик, — я ее потряс, не просыпается. И лицо у нее жесть, у живых такого лица не бывает.

— Она не мертвая, она говорила недавно, она не…

Я попыталась пойти к Лике, но потеряла равновесие, упала на колени, ударившись локтем о камень. Мужик снова засмеялся, подошел к Лике и потряс за плечи. Она не шевелилась.

— Мертвее не бывает, — сказал он. — Жаль, красивая была, походу, девка.

— Нет! — сказала я. — Не м-м-мертвая. В больницу. Пожалуйста, отвезите в больницу.

Мужик потрогал шею Лики.

— Вроде дышит, — сказал он. — Живая, что ли. Во прикол. А выглядит как мертвая.

— Живая, — сказала я. — Разговаривала недавно, ей плохо, нужно в больницу.

Машина и правда оказалась недалеко, за деревьями была желтая размокшая дорога. Господи, дорога. На ней стояла старенькая бордовая «Нива» с провалившимися глубоко в грязь передними колесами.

Я дошла до машины, держась за плечо мужчины, часть пути он практически тащил меня. Все оборачивалась на дерево, у которого лежала Лика, рискуя потерять равновесие. Мужик орал, чтобы не вертелась. В машине я рухнула на заднее сиденье и лежала там, пока мужик ходил за Ликой. Его не было долго, я подумала: «Вдруг не вернется, вдруг этот лес не отпустит его, как не отпускал нас?» — но он вернулся. Лику он тащил на руках, она по-прежнему была без сознания. Я села, привалившись к левой двери, а Лика уместилась на заднем сиденье практически целиком. Ее голова была у меня на коленях, ноги свисали с сиденья. Мужик сел за руль, завел машину и включил печку.

— Блин, забыл. Застрял я, — сказал мужик. — В яму провалился, забыл, что тут яма. Палку какую-нибудь пошел найти, чтобы машину вытащить, а тут вы. Забыл, что застрял. Поможешь найти доску какую-нибудь потолще? А, ладно, сиди, я сам.

Мужик вернулся из леса с большой толстой веткой. Из багажника он достал веревку и начал что-то крепить у переднего колеса. Сил не было совсем. Время шло медленно, очень медленно, от острого запаха бензина меня начало подташнивать. Наконец мужик сел на переднее сиденье, нажал на газ, и машина медленно со скрипом начала вылезать из грязи. Мы проехали пару метров, мужик остановился.

— Мы застряли? — спросила я.

— Да не, сейчас вернусь, веревку сниму.

Он вышел из машины, довольно быстро вернулся, и мы медленно поехали.

— Я думала, чтобы машину из ямы вытащить, нужна вторая машина.

— У нас дороги такие, — ответил он, — всему научишься. Я Олег.

— Вика, — ответила я, — а это Лика.

— Вика и Лика, — засмеялся мужик, — ну и имена. Сестры, что ли? Вы что в лесу делали в такую погоду?

Я немного отогрелась и могла говорить. По дороге я рассказывала, как мы путешествовали, зашли в лес и заблудились, как нашли дом у озера, как пытались выбраться из леса, но спички размокли, пошли дожди и мы замерзли.

— Да уж, — сказал мужик. — Мамка моя рассказывала про леших, я не верил никогда в чушь эту, но тебя послушать — чисто леший вас водил. Это же надо, в трех соснах заблудиться.

— Нас ищут, наверное, — сказала я. — Вы слышали что-нибудь?

— Да не, не искали вроде. Я не слышал, чтобы искали. У нас тут милиция не почешется, если связей нет, можно не соваться даже, если бы московских дур начали искать непонятно где, это вообще прикол был бы. Извиняй насчет дур, без обид.

Мы свернули с дороги и поехали через широкое поле. В лобовом стекле был виден только лес. На секунду я подумала, что он решил отвезти нас обратно в лес и выкинуть там, нужно открыть дверь и выпрыгнуть из машины, бежать, но как: Лика без сознания.

Через пару минут я увидела табличку «Шижня», и начались дома.

— Это город? — спросила я. — Там больница? В лесу?

— Поселок, какой город еще. В больницу сегодня не повезу, поздно уже, дороги размокли, я, пока из города ехал, дважды застрял. Да не боись, переночуете у меня, а завтра я вас отвезу.

Мы остановились у деревянного дома с покосившимся забором.

— Приехали, — сказал мужик. — Добро пожаловать в Шижню, так сказать.

В доме было еще теплее, чем в машине. Я зашла в дом, увидела маленькую комнату с белой печью, прислонилась к стене и закрыла глаза. Нужно было вернуться за Ликой. Разговор по дороге отнял последние силы, кружилась голова, казалось, что я с минуты на минуты потеряю сознание. Мужик зашел в дом с Ликой на руках и отнес ее в дальнюю комнату. Я пошла следом, опираясь рукой о стены. В маленькой пыльной комнате стоял сервант и железная кровать с ватным матрасом. На ней лежала подушка без наволочки, из уголка высовывались белые перья.

— Можете тут поспать, — сказал мужик. — Постельное белье я вам не дам, уж извините, грязные вы, кто это за вами потом стирать будет. Кровати еще одной все равно нет, так что можете на этой вместе спать. Ты есть будешь?

— Нет, — ответила я, подавив тошноту. — Нужно вызвать врача, у вас есть телефон?

— Какой еще телефон, — засмеялся мужик, — нет тут телефонов. Да и не поедет врач сюда. Я же сказал — завтра в больницу вас отвезу, сегодня тут переночуйте.

— Лике нужно к врачу.

— К какому еще врачу, я же сказал тебе, дороги размокли, я дважды застрял, пока сюда ехал.

«Ладно, — подумала я, — ладно. Посижу немного, голова перестанет кружиться, и найду кого-нибудь из соседей. Кто-нибудь нас отвезет. Кто-нибудь поможет». Я села на кровать рядом с Ликой, затем прилегла на грязную подушку, свесив ноги с кровати. «Сейчас встану и пойду». Наступила темнота.

2

Мама Анки была классной. На ее руках блестели и переливались браслеты и кольца, в салоне пахло духами. Чем-то она напоминала тетю. А когда она сказала, что в дверях задних сидений лежит печенье и его можно есть, сколько хочется, сходство с тетей стало совсем очевидным и Гриша полюбил ее окончательно. Жаль только, что она слишком аккуратно и плавно вела машину, тормозя перед каждым поворотом и никого не обгоняя, поэтому двигались они медленно. Впрочем, и этим она напоминала тетю. Бабушка водила машину не так.

— А где вы раньше жили, Гриш? — спрашивала она.

— В лесу. В смысле, в деревне. Но у нас дом был такой — вокруг лес, до соседей идти долго, — сказал Гриша, доедая вторую печеньку.

— Тебе там нравилось?

Гриша задумался.

— Когда маленький был, очень нравилось. Потом вырос, и захотелось чего-то нового. Подружиться с кем-то. Путешествовать. Тетя рассказывала мне про путешествия, и я хотел тоже путешествовать, но мы только в город ездили.

Мама Анки внимательно посмотрела на него в зеркало заднего вида.

— Слушай, можно спросить, я вот не понимаю. Вы же с Анкой ровесники вроде бы? Но в школу ты не ходишь. Или ходишь в какую-то местную?

— Со мной бабушка занимается. Я не хочу в школу, мне не нравится математика, и писать я не люблю, но бабушка угрожает, что, если я буду плохо заниматься, она меня в следующем году в школу отдаст.

— О, то есть ты на домашнем обучении. Знаешь, в Москве сейчас очень модно домашнее обучение, у меня есть знакомые, которые детей из школы забирают и учат сами. Но я бы не смогла с Анкой сама заниматься, мы бы все время ругались.

— А мы с бабушкой и ругаемся.

Грунтовка закончилась, они выехали на шоссе. Дорога стала твердой, и можно было ехать быстрее, но они все равно двигались слишком медленно. Вот когда тетя так ездит, бабушка на нее ругается: «Чего опять тормозишь, мы так до вечера не доедем», но на чужую маму Гриша постеснялся ругаться. Интересно, обнаружили ли уже его отсутствие. Наверняка обнаружили. Наверное, дома разнос будет. С другой стороны, если он докажет, что Тамара жива и здорова, а может, и старая Анна жива и здорова, родители, наоборот, обрадуются и не будут ругаться. Может, отец даже скажет: «Ну ты даешь!» — со своей интонацией, когда он чем-то очень доволен. Иногда он говорит «ну ты даешь» в другом смысле, но и интонация тогда другая.

— Отец твой с дядей в городе работают, да? Не скучаешь?

— Немного скучаю. Раньше они меньше работали, клево было. Мы на охоту вместе ходили, а в этом году ни разу еще не охотились.

— На охоту? Ты тоже ходил?

— Конечно!

Мама Анки смотрела на Гришу в зеркало заднего вида со странным выражением лица.

— С ума сойти. Я вот мясо не ем, даже представить не могу, как это — убить живое существо.

— В лесу без мяса не прожить, — сказал Гриша. — Рыба еще есть, но одной рыбой тоже не проживешь. Еще ягоды, грибы. Мы летом ягоды и грибы собирали и в погребе хранили. Но без мяса все равно плохо будет. И мы иногда ездили в деревню, продавали мясо и покупали картошку, морковку, молоко и еще что нужно. На рыбу и ягоды мы бы все это не смогли покупать. А тетя однажды выменяла кусок кабанятины на духи, бабушка так ругалась.

— С ума сойти, — повторила женщина.

Гриша понял, что ей нравится рассказ, и продолжил:

— Я однажды сам оленя застрелил. Жалко его было, конечно, но папа сказал, что мне нужно учиться стрелять. Я ружье не мог удержать, маленький еще был, он придерживал ружье, а я целился и стрелял. Точно в голову ему попал, олень сразу умер, не мучился. А сейчас я еще лучше стреляю и ружье могу сам держать.

— Как жалко оленя, — расстроилась Анка, — бедный олень.

— Жалко. Ну что поделать, — сказал Гриша, — жить как-то надо.

Машин становилось все больше. На горизонте появились трубы, в небо из них поднимались клубы пара — очертания города. Лес прерывался на огромные незасеянные поля с низкой травой с проплешинами, на пыльных обочинах стояли придорожные кафе, автомойки, шиномонтажки, шашлычные, парковки с гигантскими фурами. Гриша прилип к окну.

— Слушай, я не знаю, корректно ли об этом спрашивать, но мне давно интересно: а где твоя мама?

Настроение сразу же испортилось.

— Умерла, — коротко ответил Гриша.

— Извини, — сказала женщина, напомнив интонацией Анку. — Не знала. Могла бы и догадаться, конечно, вот я дура. Не хотела тебя расстроить.

Гриша вздохнул.

— Мама все хотела в город переехать. Говорила даже, что меня заберет и уедет, что ей надоело так жить, но бабушка говорила, что нельзя уезжать, что в городах грязь и толпы, и вообще опасно. Они ругались все время. А потом мама Танечку родила и заболела.

— Серьезно заболела?

— Да, очень. Ей так больно было, она плакала все время и мучилась. Тетя — врач отличный, лучше любого городского врача, но даже она сказала, что помочь не может, что срочно в больницу надо. Отец с дядей сделали носилки и понесли ее, но потом вернулись с носилками и сказали, что она по дороге умерла. Я подошел, а она лежала и не шевелилась, не говорила ничего уже.

— Господи, — сказала мама Анки, — какой ужас. Мне так жаль.

Гриша посмотрел в окно, они проезжали мост над бурлящей водой. Внизу в оранжевых надутых жилетах на байдарке люди проходили порог. С берега их фотографировали другие люди, уже без жилетов. Защипало в глазах.

— А почему вы скорую не вызвали? Извини, что я спрашиваю.

— Не проехала бы скорая. Как она проедет в лес? Там до машины идти нужно было долго, вот ее отец с дядей и несли. А потом тетя сказала, что она умерла, мы ее похоронили. Бабушка тогда очень грустной стала, целыми днями смотрела в одну точку и молчала. Иногда вообще с кровати не вставала. Проснется и лежит, смотрит в стену. Я боялся, вдруг она тоже заболела и умрет. А потом бабушка сказала, что согласна переехать. Мы до лета еще в том доме прожили и переехали.

За окном мелькнула табличка. Машин стало совсем много, появились светофоры, высокие дома, по тротуарам шли люди. Они приехали.

Самым классным местом в городе был торговый центр. Там были разноцветные витрины, ярко одетые люди, киоски с едой, лотки с мороженым и особый запах, который Гриша называл запахом города. Он был в полном восторге, как всегда по приезде в город, но старался по сторонам особо не глазеть — Анка-то, наверное, у себя в Москве каждый день бывает в таких местах.

— Два билета на «Мой сосед — инопланетянин — 3», — сказала мама Анки и мгновенно заплатила.

Гриша вдруг понял, что у него совсем нет денег и что весь план может разрушиться, когда они не смогут заплатить за билеты на автобус, но мама дала Анке немного денег и сказала, что это на всякий случай.

Фильм начинался через пятнадцать минут, мама купила им большое ведро попкорна, проводила их ко входу в зал, поцеловала дочь и сказала, что пробежится по магазинам и встретит их через полтора часа у того же входа.

— Врет, не пойдет она в магазины, она пойдет в ресторан пьянствовать, как обычно, — сказала Анка шепотом, провожая маму взглядом.

Гриша ел попкорн горстями. Он раньше его не пробовал, оказалось, это невероятно вкусная, сладкая, хрустящая штука.

— Ясное дело, — сказал он, набирая еще горсть попкорна.

— Вы заходите? — спросил билетер. — Давайте билеты.

Хотелось заглянуть в зал хотя бы на минуту — посмотреть, как там все выглядит, но Анка взяла его за руку и уверенно сказала билетеру:

— Мы в туалет, сейчас вернемся.

Они быстро пошли к выходу из кинотеатра.

— Туалет дальше по коридору, эй, вы куда? — крикнул вслед билетер, но ребята сделали вид, что его не услышали.

Они ехали вниз на эскалаторе, озираясь, нет ли поблизости Анкиной мамы. Ее нигде не было, видимо, она и впрямь пошла в ресторан пьянствовать. Ребята спустились на первый этаж и побежали по длинному коридору торгового центра мимо разноцветных витрин. Попкорн рассыпался, к концу пробежки его осталась от силы половина, Гриша сказал себе не расстраиваться, ведь главное, что им удалось сбежать из торгового центра, но все равно немного расстроился.

На улице Анка смело подошла к ближайшей тетушке, стоявшей на остановке автобусов с кучей пакетов в руках, и спросила, как добраться до автобусной станции. Тетка многословно объяснила, что до станции можно дойти пешком вверх по улице, и ребята пошли, на ходу зачерпывая попкорн из полупустого ведерка и отправляя его в рот. Это была лучшая еда в мире, Гриша снова расстроился, что половина ведерка рассыпалась.

Станция была близко — небольшое каменное здание, вдоль которого стояли автобусы. На переднем стекле каждого автобуса была табличка с кучей слов, Анка объяснила, что это названия мест, в которые идет автобус. Гриша не успел прочитать табличку первого автобуса, когда Анка уже сказала: «В Туезерск не идет» — и перешла ко второму. Третий автобус шел в нужном направлении.

— Нам сюда, — сказала Анка и зашла внутрь, Гриша зашел следом.

— Ребят, вы одни едете? Где ваши родители? — спросил водитель.

— Вон наша мама, а в Туезерске нас встретит бабушка, — сказала Анка и помахала рукой какой-то женщине на улице. Женщина удивленно на них посмотрела.

— Тогда с вас сто рублей, — сказал водитель.

Гриша поразился, как дорого, оказывается, ездить на автобусе. Ребята прошли в конец автобуса и сели на задние места.

— Получилось! — сказала Анка.

— Ура!

3

Совсем рядом орали голоса, за окном лаяла собака. Была ночь. Я не сразу поняла, где нахожусь, поняла только, что лежу на чем-то мягком и мокром. Левая нога свешивалась с кровати, упираясь в железный холодный край. Во рту пересохло, очень хотелось пить, болела голова. В спину упиралась Лика, практически выдавив меня с кровати. Я потрясла ее за плечо. Она не шевелилась, дыхание было еле слышным.

Дом, Олег, «Нива», застрявшая в грязи… Я села на край кровати и сразу же сползла на пол. Голоса орали, я попыталась сконцентрироваться, напряжение отдавалось болью. В доме кто-то есть. В комнате было совсем темно, внизу двери горела узкая полоска света. Почти на ощупь я пошла на полоску и открыла дверь. Электрический свет ударил в глаза, я посмотрела на лампочку без плафона, висевшую на потолке, и рой черных мух вокруг нее. В небольшой комнате стояла узкая кровать с желтоватой простыней, рядом коричневая тумбочка, под ее ножкой лежала свернутая в несколько раз серая бумажка.

Голоса приблизились, я услышала женский смех. Я по стенке дошла до следующей двери и открыла ее. В маленькой темной комнате при свете настольной лампы разглядывал журнал мальчик лет пяти на вид; увидев меня, он подскочил, сделал резкий громкий вдох, сел и забился в угол кровати, настороженно глядя на меня большими глазами.

— Извини, — сказала я, голос был неожиданно хриплым.

Мальчик продолжал смотреть своими огромными глазами, не произнося ни слова. К груди он зачем-то прижимал журнал, будто я могла его отнять.

— Дверью ошиблась.

Я вышла из комнаты слишком быстро и чуть не потеряла равновесие, в последний момент ухватившись за дверь. Она покачнулась, я чуть не упала. Прислонилась к стене и подышала. Пошла ко второй двери. За ней оказалась кухня. Воздух на кухне был настолько задымленным, будто в доме пожар, я сделала вдох горького мутного воздуха и чуть не задохнулась.

За столом сидели трое: краснолицый Олег, бородатый мужик в тельняшке и толстая тетка бомжатского вида, возраст которой было понять сложно. На тарелке остались крошки какой-то закуски, стояла наполовину полная бутылка водки. Олег курил, тетка уже слегка качалась, было видно, что она вдрызг пьяна. Мужик в тельняшке смотрел перед собой.

— О, какие люди, — расплылся в улыбке Олег.

Так и он пьян.

— Проходи, садись, мы тут отмечаем ваше спасение. Рассказал мужикам…

— И даме! — вклинилась тетка.

— И даме, как я вам сегодня жизнь спас. Не поверили, пришлось идти вас показывать, свет включать, все равно не поверили, думают, сами вы ко мне пришли, видимо, не верят, так? Так? — Олег ударил рукой по столу, водка подскочила и проехалась.

Мужик в тельняшке остановил бутылку прежде, чем она успела свалиться.

— Тихо ты, не ори. Верим мы тебе, верим.

Собака за окном все надрывалась, голова раскалывалась.

— А есть вода? — хрипло спросила я.

— Водка есть, — заулыбался Олег.

Я подошла к раковине, в которой валялась гора грязной посуды. Открыла кран, вода не полилась. Нашла чайник, потрогала рукой — холодный. Стакана рядом не было, по крайней мере чистого, и я прижалась губами к носику чайника и влила в себя остатки воды. Господи, вот это притон. Нужно как-то продержаться ночь, завтра утром найду кого-нибудь с машиной и попрошу нас отвезти в больницу. В город.

К лающей собаке за окном присоединился какой-то ребенок и начал громко кричать. Голова заболела еще сильнее, перед глазами плыли красные пятна.

Нужно выйти на улицу подышать свежим воздухом немного и пойти спать. А утром все будет уже хорошо. Главное, что мы больше не в лесу, мы спасены, теперь все будет хорошо. Я попыталась обрадоваться, но сил не было совсем. Может, не осталось больше никакой радости, одна только головная боль. Я представила свою кухню с желтыми обоями в цветочек, диван с пледом на нем. Чайник со свистком на плите. Что, если я окажусь там и пойму, что даже там больше не испытываю радости? Что, если ничего уже не будет хорошо, никогда?

— Ты чего там торчишь, водку будешь? — зычно сказал Олег.

Я обернулась, он налил всем еще по одной.

— Нет, спасибо, я пас, — улыбнулась я.

— В смысле? Я те жизнь спас, а ты выпить со мной отказываешься?

— У меня голова болит очень, извините. Может, завтра.

Олег стал еще краснее, и его лицо стало еще омерзительнее.

— Ты с хозяином дома выпить отказываешься? Послушай меня, не знаю, как у вас в Москве, а у нас такое называется хамством. Хамка ты, обнаглела, я ей жизнь спас, а она со мной выпить отказывается, прикиньте. — Олег обернулся, ища сочувствия у товарищей.

— Сразу видно: московская краля, — поддержала его тетка. — Грязная вся, воняет, а все равно себя за королеву считает, на нас смотри как смотрит. Из Ма-а-асквы ведь она, куда нам, деревенским, до ее высот. Не понимает, как с такими, как мы, на одной кухне оказалась.

— Короче, я тебе наливаю, — подытожил Олег. — Садись давай.

Он выдвинул табуретку, под столом что-то звякнуло. Я посмотрела вниз и увидела упавшие пустые бутылки, все маленькие, по пол-литра, наверное, если не меньше. Я села и взяла стопку. Ребенок в соседнем доме надрывался все громче.

— Да какие там в Москве высоты, — очнулся мужик в тельняшке. — Че там, в этой Москве. У меня брат там в ФСБ работает, грязь да пыль, в метро набьются и ездят, как селедки в бочке, по три часа в один конец на работу ездят! — Мужик наставительно поднял палец вверх. — Ради денег глотки друг другу рвут. Меня брат звал, говорит, приезжай, со мной работать будешь, устрою тебя, да я ни за какие деньги в эту Москву не перееду.

— И то правда, — выпила тетка и покачнулась.

Я опрокинула в себя стопку. Рот обожгло огнем, голова болела так, что, казалось, сейчас взорвется. Красных пятен в воздухе становилось все больше. Мужик в тельняшке плеснул мне еще.

— Тебя зовут-то как?

— Вика.

— Ну че, Вика, рассказывай, как тебя угораздило?

— Я их в лесу спас, — вспомнил Олег и обрадовался, — а вы не верили.

— Мы вам очень благодарны. Жизнь нам спасли. Мы думали, не выйдем из этого леса. Лика сознание потеряла, я тоже идти уже не могла и думала, это конец. Что умираем мы.

— И умерли бы, если бы не я. — Олег довольно улыбался, я подумала, что он похож на ребенка. На большого краснолицего ребенка.

— Молодец ты, — кивнула тетка.

— А вы жена Олега?

Мужики загоготали.

— Жена. Какая она жена, это Тамарка. Жена моя скончалась пару лет назад. Жаль, нормальная баба была. Готовила хорошо. Помянем?

Они опрокинули стопки, не чокаясь, я попробовала не пить, но Олег злобно уставился на меня, и я выпила тоже. Мужик в тельняшке плеснул еще. Собака затихла, а ребенок все не успокаивался.

— Где там его мать, спит, что ли? — не выдержала я. — Сколько он уже плачет?

— Поплачет и успокоится, — сказала Тамарка. — Если по каждому писку подходить, никакой жизни не останется.

«Ну и бабища», — подумала я.

— Так рассказывай, как вас угораздило-то? И подружка твоя че, не присоединится?

И я второй раз за день рассказывала нашу историю: как мы зашли в лес и не могли выйти, как слышали голоса и видели людей, как ели чернику и не могли найти воду, как вышли к дому у озера, а потом пошли дальше.

— Дом москвича тоже, вашего, — кивнул тельняшечный. — Я слышал, как ему дом строили, только не знал, где он находится. Слышал-слышал. Короче, мужик свихнулся, что ли, думал, апокалипсис грядет и надо будет прятаться, зомби, что ли, восстанут. Вот он дом и построил. Чтобы, пока апокалипсиса нет, ездить в него рыбачить и охотиться, а когда зомби придут — перебраться в него насовсем.

— Ты че, серьезно, что ли? Во прикол. И где этот дом? — заржал Олег.

— Да я без понятия, пяжненские строили, говорили мне. Километрах в тридцати отсюда на север, рядом с озером каким-то, я точное место не спрашивал.

— Бывает же, что москвичам деньги девать некуда.

— А я о чем, я по поводу мужика этого брату звонил, говорил, проверь, откуда бабло-то дома строить, может, бандит какой. Нам еще московских бандитов тут не хватало, своих навалом.

— И че брат?

— Да ниче, проверил вроде, чист мужик. Но черт их знает, как они там проверили, откуда деньги-то у него — не сказал. Вот если бы я в ФСБ пошел работать, я бы проверил как надо, но я в эту Москву ни за какие деньги…

— И как этот мужик, приезжает в дом-то? — вклинилась я.

— Я те справочная служба? Я без понятия.

Я продолжила рассказ.

4

Они двигались невероятно медленно, все время останавливаясь в каких-то селах, деревнях и просто посреди дороги. Солнце заливало автобус, коричневые сиденья были раскаленные, дышать было нечем, несмотря на открытые окна.

— Зачем он останавливается? — бесилась Анка. — Видно же, что на остановке никого.

Через пару секунд автобус со вздохом закрывал двери и, покачиваясь, будто нехотя двигался дальше. Время шло. Гриша смотрел на солнце. Анка не умела определять время по солнцу, но Гриша понимал: прошло уже больше часа, вернуться вовремя они не успеют.

— А мы успеем вернуться к концу фильма? — спросила Анка, будто прочитав мысли.

— Может, немного опоздаем, — сказал Гриша. — Ну придумаем что-нибудь. Скажем, что фильм закончился раньше и мы пошли искать твою маму.

— Идея норм, — сказала Анка. — Мама будет ругаться, но быстро простит, она у меня отходчивая. Главное, чтобы мы не сильно опоздали.

За прошедший час они обсудили все: Анка рассказала про школу, маму, про то, как ее бабушка в последнее время стала плохо слышать и приходится на нее орать — не зло орать, а просто чтобы она расслышала, — и про бабушкиного кота, который на старости лет снова полюбил играть с бантиком, прямо как маленький. И что в Москве она тоже хотела завести кота и даже подобрала одного на улице, притащила домой, но мама не разрешила его оставить.

— И заставила обратно на улицу отнести? — спросил Гриша.

— Нет, мама нашла ему новую хозяйку — старушку этажом выше, — ответила Анка. — Я иногда к ней хожу в гости навестить кота. Она старая такая, я все жду, когда она умрет и можно будет кота себе забрать, второй раз мама уже не отвертится, это я раньше была маленькой и шла у нее на поводу.

Гриша начал рассказывать, как нашел волка, Анка слушала эту историю уже в третий раз, но ей все равно она нравилась. Волк был еще волчонком и лежал в кустах один, совсем маленький, голодный, еле дышал. Гриша его подобрал и принес домой. Волк даже не пытался кусаться, просто положил голову на плечо мальчику и заснул. Дома Гриша накормил его молоком, положил к себе на кровать и укрыл одеялом, а потом пришла бабушка, увидела волка и сказала, что никаких блохастых тварей в ее доме не будет, он что, обалдел, и вообще, не хватало еще, чтобы за волчонком явилась его большая волчья семья. Гриша ответил, что подобрал его далеко, никто за ним не придет, а бабушка сказала, что волки чувствуют запахи на два-три километра вокруг и, если захотят, найдут в момент. Гриша восхитился и сказал, что тогда волка точно надо оставить, он вырастет и будет помогать им охотиться.

— Когда он вырастет, — сказала бабушка, — он скорее нас сожрет, чем будет помогать нам охотиться. Это дикое животное. Оно не поддается дрессировке.

— Он нас не сожрет, — ответил Гриша, — он добрый и не кусается.

— Это он пока не кусается, — мрачно сказала бабушка, — зато уже воняет, простыни твои описал, стирать будешь сам. Я запахи псины и ссанины в доме терпеть не буду, и так дышать нечем. — И посмотрела на тетю, которая заканчивала выливать на себя флакон духов, выменянный в деревне на кусок кабанятины. Тетя сделала вид, что ничего не слышала. — Отнеси щенка туда, где подобрал, быстро.

Гриша понял, что спорить бесполезно, и унес волчонка, но не туда, где подобрал, а в старый заброшенный сарай, которым они не пользовались, и сделал там лежанку из опилок. В чем-то бабушка была права: окрепнув, волк и правда начал кусаться. Но мальчик видел, что он это не со зла, просто играет.

Он прятал его от бабушки в сарае целый месяц, сначала о нем знал только Гриша, затем узнала мама, потом тетя, отец, дядя, и в конце все уже знали, кроме бабушки, и тайно ходили в сарай, чтобы поиграть с волчонком и покормить его ломтиками мяса. А потом бабушка заподозрила, что происходит что-то странное, проследила за тетей и узнала, что в сарае живет щенок, но он уже был членом семьи, и бабушка не смогла всех переспорить и убедить, что от него нужно избавиться, плюнула и сказала, что волк может остаться, но если она увидит, что он на кого-нибудь рычит или хотя бы думает о том, чтобы на кого-нибудь зарычать, то пристрелит к чертовой матери в тот же день.

— А сейчас бабушка волка любит? — спросила Анка.

— Мне кажется, да, — сказал Гриша. — Хотя она не признается, ругается на него постоянно, обзывает блоховозом. И он ее тоже любит. Даже не рычит, когда она его гладит. Мне кажется, ему нравится, когда она его трогает. А на меня он всегда рычит, если я пытаюсь его обнять. И еще он ее слушается, даже без команд понимает. Меня он никогда не слушается, остальных иногда, а бабушку всегда. Ему, кажется, в голову не приходит, что можно ее ослушаться, он сразу делает, что она говорит.

— Знает, что у нее есть ружье, — хихикнула Анка.

— Наверное, — сказал Гриша. — А еще она его охотиться научила. Сказала, что мы его не прокормим, самим есть нечего, и он должен сам себе еду добывать. По лесу с ним бегала, показывала, как ловить зверушек всяких. Так что он сам умеет еду находить, но мы тоже его иногда кормим, особенно зимой.

Автобус со свистом закрыл двери, покачнулся и поехал дальше.

5

Лика спала на кровати, заняв ее почти целиком, я свисала одним плечом с края.

— Эй. — Я потрясла ее за плечо.

Она не просыпалась.

Было уже светло, я увидела комнату, в которой мы спали. Не больше восьми метров, к стене придвинута кровать с ватным матрасом без простыни. Коричневый лакированный шкаф с проплешинами краски. На ручке елочная игрушка, подвешенная за нитку, — стеклянный заяц с отбитым ухом. Рядом со шкафом ватная куртка, швабра и еще какой-то хлам.

Я посмотрела в окно: в него заглядывало дерево с уже потемневшей зеленой листвой — скоро осень, или она уже наступила, какое сегодня число, вспомнить бы, — в углу паутина, на ней небольшой серый паук. Больше с кровати ничего не было видно.

В голове вата. Я тупо уставилась на ноги с дырявыми грязными носками. Надо постирать их. Впрочем, они выглядели так, будто их нужно не стирать, а сжечь. И джинсы не лучше. Хорошо бы сжечь всю одежду и найти новую.

На кухне звякнула посуда. Этот звук был такой домашний, что я подумала, если выйти на кухню, там будет моя бабушка.

Я встала, половицы скрипнули. На кухне стало тихо. За дверью была еще одна маленькая грязная комната, с печью и столом, там на кровати спал Олег, от него несло перегаром. Дальше кухня. Я открыла дверь и вышла на кухню. Мальчик, стоявший на табуретке у плиты, замер при моем появлении и испуганно посмотрел на меня. Он был совсем маленький, но настолько похожий на Олега, что было сразу понятно: сын.

— Привет, — сказала я хриплым голосом.

— Здрасте.

— Я Вика.

Мальчик молчал.

— Тебя как зовут?

— Саня.

— Саня, здорово. Рада познакомиться.

Мальчик не двигался с места и не отрываясь смотрел на меня. Никогда не умела общаться с детьми, проснулась бы Лика — быстро нашла бы с ним общий язык.

— Нас твой папа вчера нашел в лесу. Он нам, можно сказать, жизнь спас. Даже без «можно сказать», просто спас. Привез нас к вам домой. Мы недолго у вас пробудем, сегодня твой папа отвезет нас в город.

Мальчик молчал.

— Слушай, а есть что-нибудь попить? Чай, может? Вода? И еда если есть, совсем здорово будет.

— Есть яйца, — наконец заговорил мальчик. — Я хотел сделать яичницу.

— Яичницу? Вот здорово! Давай я тебе помогу.

По крыше крыльца замолотили капли. Опять дождь. Мальчик достал банку с маслом и налил на сковородку. Затем открыл холодильник, взял три яйца и ловко разбил их в сковородку. Помощь ему, похоже, была не нужна. Я взяла из кухонного шкафчика чашку и налила в нее воду из чайника. Постепенно становилось лучше, мысли приходили в порядок. Мальчик стоял рядом со сковородкой и не шевелился. Я села на стул рядом со столом.

— Представляешь, мы заблудились в лесу. Месяц почти ходили по лесу, не могли выбраться. Уже думала, не выберемся, нас чудом твой папа спас. Так что ты один в лес не ходи, заблудиться можно легко, а выйти из леса сложно.

Дождь за окном усиливался, темная кухня стала еще темнее. Мальчик подошел к стене, залез на стул и щелкнул выключателем, на потолке загорелась тусклая лампочка. Я достала бутылки из-под стола и сложила их в какой-то пакет, надеюсь, мусорный. Протерла стол грязной тряпкой. Вышла в прихожую и открыла дверь.

Деревня была такой маленькой, что вся просматривалась с крыльца, несмотря на дождь. Семь или восемь серых одноэтажных деревянных домов в два ряда. Желтая сельская дорога с пузырящимися от ударов капель лужами. Лес вокруг. Крыльцо нашего дома прогнило, одна из досок провалилась внутрь и торчала краем наружу. Я постояла на крыльце и вернулась на прокуренную кухню.

Мальчик уже дожарил яичницу и поставил сковородку на стол, подложив под нее какую-то деревяшку. На сковородку он положил две вилки.

— Тарелки доставать не будем?

— Мыть же потом, — пожал плечами мальчик.

— И то верно.

Я поставила на плиту железный чайник. Мальчик уже ел. Я села на второй стул и тоже стала есть яичницу из сковородки. Начало подташнивать, вряд ли это проблема яичницы, скорее, не стоило так сразу есть жирную еду. Я похвалила яичницу, но мальчик промолчал в ответ.

Мы поели, я налила себе чай — мальчик отказался и ушел в свою комнату. Сказала, что помою посуду, раз он готовил. Водопровода в доме не было, мыть сковородку пришлось, наливая воду из ведра с водой, стоявшего в углу, намыливая губку хозяйственным мылом. Нашла тряпку и протерла все поверхности на кухне, в комнате с печкой и в нашей комнате. Сильно чище они от этого не стали. Несколько раз я заходила к Лике и пыталась ее трясти, она не просыпалась, но ее лицо будто порозовело.

Дождь утихал, капли стучали тише. Я погладила Лику по голове, прошла мимо храпящего Олега и вышла на улицу, натянув ватник, найденный в прихожей. Людей видно не было, спят они все, что ли. Вышла на середину улицы и остановилась, оглядывая низкие заборы, траву, верхушки сосен, серое небо и дома. Машина стояла только рядом с нашим домом. В соседнем доме на крыльцо вышла высокая худая женщина в платке, длинной юбке и в куртке, я обрадовалась, замахала рукой и пошла к ней.

Женщина настороженно смотрела на меня.

— Добрый день!

— Здравствуйте! — ответила женщина.

— Я Вика. Мы с подругой заблудились в лесу, представляете, нас вчера ваш сосед из леса вывел.

— Ясно.

У нее были практически аристократические черты лица, совсем не похожие на лица людей, которых я видела накануне. Что такая красивая женщина здесь делает? Она смотрела на меня без малейшего одобрения, рассматривая, будто зверушку.

— А вас как зовут?

— Анна.

На крыльцо вышел маленький мальчик, державший палец во рту. Второй рукой он схватился за мамину юбку. Женщина ударила его по руке, выдернула палец изо рта.

— Вы что-то хотели?

— Простите, а у вас нет телефона?

— Телефона? Нет, здесь телефонной связи нет.

— А врач в деревне есть? Моей подруге нехорошо, я ищу врача для нее.

— Нет здесь врачей. Это вам в город нужно ехать.

— А далеко до города?

— Часа полтора, если не застрянете.

Мальчик снова засунул палец в рот, женщина снова ударила его по руке. Схватила за руку и потрясла.

— Веня, прекрати так делать, прекрати. У меня много дел, извините, — сказала она мне и уже собиралась зайти внутрь.

— Простите, что отвлекаю, один вопрос: не знаете, у кого-нибудь здесь есть машина?

— У Олега вашего и у мужа моего, но он в городе сейчас. Извините, мне пора.

Анна зашла внутрь и захлопнула дверь. Тут же щелкнул замок, и от неожиданности я засмеялась: думает, что я ограблю ее, что ли? Жалко, что Лика спит, представляю, как бы мы посмеялись вместе над таким прибытием в деревню. Дождь усиливался. В соседнем доме снова заплакал младенец.

6

— Туезерск, — сказал водитель, когда ребята уже начали думать, что никогда не доедут.

Они выпрыгнули из автобуса на улицу, по обе стороны которой стояли дома. Эта деревня выглядела богаче поселка, в котором они жили: дома были крепкие, некоторые даже двухэтажные, дорога изгибалась и уходила вниз к блестящему и переливающемуся на солнце озеру. Ребята пошли вдоль улицы. Они успели обсудить все на свете, кроме одного — как они собираются искать Тамару.

— Мы уже страшно опоздали, — сказала Анка. — Часа полтора, наверное, прошло.

— Быстро пробежимся по улице, посмотрим, обратно поедем, — сказал Гриша.

Он понимал, что прошло не полтора часа, а все три, но говорить это не стал. Они пошли вниз и вскоре у большого дома увидели бабушку, возившуюся во дворе.

— Извините! — крикнула Анка. — Добрый день!

— Добрый! А вы откуда, красавцы такие?

— Мы в гости приехали! Вы не знаете, где живет Тамара?

— Кто?

— Тамара!

— Такая черноволосая с сильно накрашенным лицом, — вклинился Гриша. — На съемках снимается, ее по телевизору показывают.

— А-а-а, Тамарка, звезда наша. Так, смотрите. — Бабушка неторопливо вытерла руки от грязи, с важным видом вышла за калитку и остановилась рядом с ребятами. Показала рукой вдаль. — Видите вон тот желтый дом с красной крышей? Двухэтажный такой.

— Видим.

— Вот через два дома от него будет одноэтажный, синенький такой, с петушком на крыше, там Тамарка и живет. Только не знаю даже, что-то давно ее видно не было, может, снова в Москву уехала.

«Давно не было видно — это плохо, — подумал Гриша. — Если она на съемках и мы ее не найдем, дома точно попадет за то, что сбежал».

— Спасибо, мы побежали! — сказала Анка и, схватив его за руку, потащила вниз по улице.

7

На обед я приготовила капустный пирог из яиц, муки, воды и капусты, пожарила прямо на сковороде. Саня стоял рядом и с интересом наблюдал за процессом. Из разговора с ним я выяснила, что Олег иногда уезжает и работает на стройке, маму он плохо помнит, друзей у него нет, единственный мальчик в деревне — Венька в доме напротив, сын Анны, но он еще маленький и с ним неинтересно. Саня отвечал по-прежнему односложно, разговаривать было тяжело. Мы сидели за столом и ели — по такому поводу я даже достала тарелки и положила по большому куску пирога мальчику и мне, когда в соседней комнате скрипнули половицы и на кухню тяжелой походкой ввалился опухший Олег.

— Олег, добрый день, — сказала я и улыбнулась, краем глаза заметив, как мальчик скукожился на табуретке и вжал голову в плечи.

— Опохмелиться есть чем? — Олег прошел к холодильнику, открыл его и с недовольством уставился внутрь.

— Вроде бы нет, но есть пирог, извините, я тут похозяйничала без спроса. Будете пирог?

— Ну.

Он подошел к столу и положил руку на плечо мальчика. Тот съежился еще сильнее. Олег сел на табуретку рядом, взял опустевшую тарелку мальчика и положил себе здоровый кусок.

— Саш, ты будешь добавку? — спросила я. — Если будешь, тащи еще тарелку.

Мальчик помотал головой, вскочил и выскользнул из кухни, мы с Олегом остались вдвоем. Я рассматривала его красное оплывшее лицо в рытвинах, щетину на щеках, руки с грязными ногтями и старалась не морщиться от запаха перегара и пота. Какой омерзительный мужик, больше похож на животное, чем на человека.

— Неплохо, — сказал он про пирог, — но жена моя лучше готовила. А уж как готовила мать…

— Какие мои годы, — улыбнулась я. — Олег, вы отвезете нас в город? Лика не просыпается, я переживаю за нее.

— Отвезу, сказал же.

— А когда?

— Ты чего придолбалась, голова и без тебя болит. Завтра отвезу.

— Я так переживаю за Лику. Может, я возьму вашу машину и сама ее отвезу в больницу? Потом вернусь к вам, отдам машину, а завтра вы меня отвезете.

Олег вылупился так, будто я предложила сжечь его машину, а не одолжить.

— С ума, что ли, сошла? Я тебе машину не отдам, еще чего захотела.

— Я вам ее сегодня же верну, полтора часа туда, полтора часа обра…

— Сдурела? Сказал же — завтра отвезу. Делай после этого добро людям, не дают поесть спокойно. Я тебе жизнь спас — тебе мало, машину еще захотела?

— Я переживаю за подругу.

— Я тебе в пятый раз говорю: в порядке твоя подруга! — взревел Олег. — Ты глухая, что ли?

— Извините, — ответила я. — Не подумала.

Он продолжил есть. В соседнем доме снова заплакал младенец. Что, если Лика не переживет еще одну ночь? Сколько она уже спит — второй день. Я пошла в комнату. Она по-прежнему не просыпалась, я потрясла ее за плечи — голова дернулась, показалось, что она сейчас откроет глаза, но она не открыла. Я подумала, что, даже если она проснется, вряд ли в таком состоянии сможет куда-то идти. Вдруг, когда она проснется, ей станет хуже? Лучше бы она очнулась, когда рядом будут врачи.

Когда я вернулась на кухню, Олег ел третий кусок пирога, запивая его чаем из грязной кружки в коричневых кольцах. Кусочки капусты и крошки валялись на столе, пластиковая скатерть перекосилась и была готова сползти на пол.

— Я пойду прогуляюсь. Можно я куртку вашу возьму?

8

Ребята бежали мимо ухоженных домов с ровными заборами. На заборе двухэтажного дома с красной крышей сидел рыжий толстый кот. Гриша хотел его погладить, но решил, что времени мало и нельзя отвлекаться. Где-то вдали замычала корова, озеро внизу переливалось синим и зеленым.

— Какая классная деревня, — сказала Анка. — Совсем не как наша.

Синий дом с петушком на крыше они нашли сразу, он был небольшим по сравнению с другими домами Туезерска, но все равно круче любого дома в их поселке. На крыльце поднимал и опускал лестницу пожарной машины маленький мальчик, старше Танечки, но гораздо младше Гриши. Запыхавшиеся ребята остановились у забора.

— Пацан, привет! — сказала Анка.

— Ну, — ответил мальчик, не прекращая играть с машинкой.

— Мама дома? — спросил Гриша.

— Нет.

— А бабушка? — уточнила Анка.

— Ба-а-а.

Послышались тяжелые шаги, дверь распахнулась, на пороге стояла пожилая женщина в коричневых штанах и майке, очень похожая на Тамару. Гриша замер: она или не она?

— Ребята, вы что-то хотели? — Женщина доброжелательно рассматривала их и улыбалась.

Не она.

— А Тамара дома?

— Нет, она уехала. А что вы хотели? Вы откуда ее знаете?

Гриша напрягся и уже приготовился убегать — как отвечать-то, — и тут Анка выпалила:

— Я готовлю в школе презентацию про исчезнувшие деревни России, хотела про Шижню сделать, Тамару расспросить, как там было все и почему деревня сгорела.

Брови женщины поползли вверх.

— Ты не маленькая еще презентации делать?

— Я второй класс закончила, в третий перешла, — гордо сказала Анка. — Мы презентации постоянно делаем.

Женщина засмеялась.

— Ну, если третий класс. В общем, Тамары сейчас нет, но я тоже из Шижни, если хотите, можем чаю попить, я вам расскажу, как там все было и что случилось. Я Софья, сестра Тамары.

Ребята обрадовались, забежали на крыльцо и зашли в дом, аккуратно обойдя пацана, продолжавшего задумчиво поднимать и опускать лестницу пожарной машинки.

9

Моросил дождь. Я быстро дошла до таблички «Шижня» и вышла в поле. Дорога сильно размокла, кроссовки проваливались в грязь, минут через пять в них залилась вода, а через десять я поняла, что подошва, похоже, отклеивается, но от свежего влажного воздуха, простора и движения все равно становилось легче. Ватник Олега, взятый в прихожей, пока держался, футболка оставалась сухой.

Поле оказалось больше, чем мне запомнилось вчера, оно уходило во все стороны далеко и упиралось в лес, который издали казался невысоким. Дороги с поля не было видно, но я знала, что она там есть. Один раз вдоль леса проехала машина, и настроение улучшилось.

Интересно, куда делась наша машина. Она весь этот месяц так и стоит под дождем в тупике и мокнет или ее кто-то забрал? Если ее забрали, где она сейчас? Может, стоит на какой-нибудь стоянке для потерянных машин — такие вообще бывают? Или, может, ее угнали. Выкинули все наши вещи на какую-нибудь помойку, перекрасили, подделали документы и продали. Или вернули отцу Лики. Тогда, если машину нашли, нас должны были искать в том лесу вокруг машины. Но почему нас не искали? Может, искали, а Олег и его пьяные товарищи просто не в курсе?

Кроссовка провалилась в жидкую грязь практически целиком. Я выдернула ногу и почувствовала, что ступне не только мокро, но и вязко. Противно булькнула вода. Идти стало тяжелее. Ладно, недолго осталось.

Скоро и правда показалась дорога — такая же размытая и грязная, как тропа на поле, но все-таки дорога. На коричнево-грязной поверхности была колея с отпечатками шин. Тут ездили люди, и, судя по размеру колеи, машины у них были немаленькие. На Ликином злосчастном «фольксвагене» мы бы по такой дороге точно не проехали. Я постояла под деревом, укрывшись от дождя. Засунула руки в карманы, чтобы согреться, это было ошибкой: карманы мгновенно стали мокрыми, а следом и внутренняя поверхность куртки. Сняла кроссовку и попыталась вылить воду, но там было больше грязи, чем воды, ничего не получилось, я подняла мокрую палку и как могла отковыряла грязь. Машин не было. Направо идти или налево, налево или направо, впрочем, какая разница — куда бы я ни пошла, рано или поздно покажется машина, которую можно остановить и попросить подвезти меня куда-нибудь, где есть больница и телефон. Пусть будет направо.

Я шла по обочине дороги полчаса. Идти было легче, чем по полю, хотя все равно приходилось обходить ямы и смотреть под ноги. Машины не проезжали. «В такую погоду нормальные люди дома сидят» — вспомнилось мне. Рукава уже промокли, спина и живот пока еще были сухими. Стало холодно, я шла, изображая зарядку на ходу. Без Лики было одиноко. Как она там, видит ли сны, хорошие или плохие? О чем она думает и думает ли вообще? Слышит ли она что-то? Я не заметила, чтобы у нее менялось выражение лица, когда я звала ее, — может, ничего и не слышит. Вряд ли Лика спала, никто не может спать два дня подряд, не просыпаясь и не шевелясь, и я понимала это, но было страшно думать, что это, если не сон, и я повторяла себе, что она просто спит, замерзла и устала, теперь отогревается и отдыхает, скоро проснется, не сегодня, так завтра.

Может, к лучшему, что она спит, не видит эту отвратительную Шижню, этих алкашей и равнодушных баб, ничего не боится и никого не боится. Она проснется в больнице, рядом будет ее отец, для нее это будет чудом и волшебным спасением. Интересно, какой будет ее первая фраза? Решит ли Лика, что она в раю, пойдет ли она еще когда-нибудь в лес? Я не пойду больше никогда, но от нее всякого можно ожидать. Она гораздо сильнее и смелее меня. Мне без нее одиноко.

Из-за поворота навстречу вынырнула машина, я на секунду замерла, но, опомнившись, прыжком бросилась на середину дороги и замахала руками. Машина начала тормозить, я продолжала махать руками, хотя меня уже явно заметили. Машина остановилась в паре метров. За рулем старенькой иномарки был немолодой мужчина, рядом сидела женщина. На задних сиденьях лежали какие-то коробки, упиравшиеся практически в потолок. Водитель покрутил пальцем у виска. Я подошла к нему и постучала по боковому стеклу, он приоткрыл окно немного, но полностью опускать не стал.

— В чем дело? — напряженным голосом сказал он. — Вы чего творите, жить надоело?

— Простите… Я… Мне нужна помощь. Мы с подругой попали в беду, она без сознания, ей нужен врач. Вы не могли бы нам…

— А где подруга? — спросила женщина, вытянула шею и посмотрела на обочину.

— Она в деревне, в Шижне, это здесь недалеко.

— Да мы знаем.

— Вы не могли бы меня подбросить до города или до какой-нибудь деревни, где есть больница?

— Больница в городе, — сказала женщина, — а мы едем в деревню, там больницы нет. Вы правильно идете, вам нужно поймать машину в том направлении.

— Простите, — повторила я, — мне очень неловко. Но я иду уже долго и не встретила машин, кроме вашей. Я боюсь за подругу. Мне нужно как можно быстрее попасть в город. Вы не могли бы меня подбросить хоть сколько-нибудь? Может, рядом есть более оживленная дорога?

— Дорога здесь одна, — сказал мужчина. — Вы нас тоже извините, но, как видите, у нас нет места в машине. — Он показал рукой на коробки на заднем сиденье. — К тому же мы в другом направлении едем, нас дома дети ждут. Вы обязательно кого-нибудь еще встретите, а мы вам помочь не можем.

Они уехали, я продолжила идти. Больше машин я не встретила. Начало становиться темнее — то ли от дождя, то ли просто наступал вечер. Я сильно замерзла, прыжки на месте больше не помогали. На дороге не было никого. Я продолжала идти. Через час, а может через два, стало совсем темно, и я поняла, что нужно либо готовиться ночевать в лесу, рискуя заснуть и не проснуться, как это случилось с Ликой, либо возвращаться в Шижню. Я развернулась и уже в темноте пришла обратно в Шижню.

От дома доносился ор — снова пьют, боже мой, — заходить не хотелось, но было так холодно и мокро, а внутри была Лика. Я поднялась по треснувшим гнилым ступенькам и толкнула дверь. Было не заперто. На задымленной, пропахнувшей гарью кухне за столом сидели Олег, мужик в тельняшке и Тамара.

— Явилась, — поприветствовал меня Олег. — А я-то думал, приделала ноги моей куртке.

— Лика не просыпалась?

— Дрыхнет все, а говорят, в Москве люди много работают. Когда же вы работаете, если спите целыми днями?

Тамара загоготала.

— Думаю, ей не очень хорошо. Я посмотрю, как она там.

Лика лежала на кровати, отвернувшись лицом к стене. В той же позе она была, когда я уходила, или все-таки сдвинулась? Я потрогала ее. Теплая или это я слишком холодная? Села на пол и стянула мокрые носки. Достать бы где-нибудь шерстяные носки. Одеяло. И машину. Не хотелось идти на кухню, но было слишком холодно, налить бы чаю. Я с трудом поднялась и пошла, оставляя на линолеуме мокрые следы.

— Чаю себе налью, не возражаете?

Олег посмотрел на меня мутным взглядом, с трудом сфокусировался и кивнул. Тамара выла какую-то бессвязную песню на одной ноте.

— Давай к нам, красавица, — сказал мужик в тельняшке.

— Какая она красавица? — прервалась Тамара. — Страшная как черт, я и то красавишна по сравнению с ней.

Я промолчала, сделав вид, что не расслышала. Чайник грелся. Налью кружку чая, уйду, попью рядом с Ликой и засну. А утром придумаю что-нибудь еще. Может, я просто поздно сегодня шла, может, если выйти пораньше, то получится найти машину.

— Так давай к нам, чего ты там мнешься, — не унимался мужик.

— Я не буду, извините, у меня после вчерашнего голова болит, — сказала я. — Нельзя же каждый день пить. — И осеклась, поняв, что сказала что-то не то.

— Это смотря какая жизнь, — ответил Олег. — Если как у вас в Москве, то можно и не пить. В деньгах там катаетесь как сыр в масле.

— Я довольно скромно живу.

— Твое скромно — как у нас олигарх. Выпьем?

Они выпили. В соседнем доме заплакал младенец, сначала тихо, а затем все громче и громче. Тамара повернула голову к окну, вздохнула и выпила еще стопку.

10

Дом внутри был очень красивым, с большими окнами и бревенчатыми стенами. На полу лежал длинный узорчатый палас. «Настоящий турецкий, в Стамбуле купила», — прокомментировала Софья. Ребята сидели в гостиной за столом с белой кружевной скатертью, женщина налила им чай с молоком, поставила на стол вазочку с сушками и конфетами.

— Я старшая сестра Тамары, — начала рассказ Софья, — мы с ней выросли в Шижне. Пожар там произошел в девяностых, почти тридцать лет назад…

— Когда Шижня была богатой и цветущей деревней? — вспомнила легенду о злой колдунье Анка.

— Не была она никогда богатой, — поморщилась женщина, — и цветущей не была. Но при Советах люди пили меньше, что бы вам сейчас ни говорили. Правда, отец наш все равно запил.

Они с сестрой выросли в Шижне, еще во времена СССР, сто лет назад. Отец с матерью вели свое хозяйство, а что такое свое хозяйство — тяжелый труд от зари до зари. Сестры, когда были маленькие, встречали коров, возвращающихся с поля, и вели их в хлев, а остальное время играли в лесу, купались в речке, мастерили кукол из сена и ниток. Потом они подросли, и к обязанностям прибавилось готовить еду для животных, перемешивать ее в большом ведре, тащить вдвоем в хлев, схватившись за обе ручки, насыпать корм в длинный узкий желоб. Убирать дом, помогать заготавливать сено на зиму, пропалывать сорняки на грядках, да все подряд делали, все так жили.

Отец запил, когда Софье было двенадцать, а Тамаре восемь, совсем крохой была, смешной такой, с большими голубыми глазами и веснушками. Никто не знает, почему запил отец, может, от дурной жизни, а может, потому что запил его сосед и лучший друг, но итог один — отец начал пить. Сначала он просто пил. Тамару это пугало, а Софье даже нравилось, суровый отец становился смешным и веселым, но однажды он по пьяни избил мать. Тамара испугалась, закричала, забилась под кровать и лежала там, а Софья бросилась защищать и пытаться оттащить отца от мамы, но он только обернулся и ударил ее ногой в живот, она пролетела через всю комнату и ударилась спиной об печь, синяк остался на всю спину. Мать стонала от боли в соседней комнате, а Софья плакала всю ночь, закутавшись в одеяло, рядом сидела Тамара и гладила ее по голове, повторяла все: «Не плачь, не плачь».

Потом запила и мать и стала поколачивать обеих сестер. Отец быстро умер, допился, и Софья думала, что теперь-то все хорошо будет, теперь у матери нет причин пить, но та все равно продолжала. Пила, а как напьется — била. Это теперь все умные пошли, к психологам ходят, проблемы свои психологические прорабатывают, раньше все было не так, раньше и слов таких люди не знали.

— А почему она пила? — спросила Анка.

— Я когда-то об этом думала. Пыталась ответ найти, а потом мне просто плевать стало. Какая, по большому счету, разница.

До пятнадцати лет Софья мечтала только об одном — уехать в город вместе с сестренкой. Работать, парикмахером, может, стать, комнату или угол снять и жить спокойно вдвоем, так, чтобы никто не мог их ударить.

Денег не было на то, чтобы уехать, все упиралось в деньги. Софья пыталась поступить в техникум, в котором общежитие давали, в ближайшем городе он всего один был такой, но в первый год не поступила, потом год занималась, приходилось в хлеву прятаться и учебники читать, мать найдет — изобьет, не любит она бездельников: если нашел время читать — значит мог найти и поработать. Но она пряталась, читала и на второй год поступила, и уехала учиться и жить в страшном общежитии с клопами, мышами и пятью соседками в комнате, работать в подсобке магазина, чтобы себя прокормить, но все лучше, чем дома. Три года училась, навещала сестру, подарки ей привозила, каждые выходные приезжала, говорила: учись, поступишь — и будем вместе в городе жить.

А на третий год приехала беременная Тамара, такая глупая, с пацаном местным в лесу переспала. И тогда она поняла, что не светит сестре никакой колледж, а светит рожать и в поле работать, как их матери, а до этого ее матери, как всем. Как она ругалась на сестру и на мать — та ее чуть не убила, это беременную-то, но что делать.

Повезло: не смогла сестра ребенка выносить, выкидыш был. Может, потому что мать опять побила, может, напилась, а может, еще почему, кто знает. Софья обрадовалась.

— Грех большой так думать, — сказала женщина. — Ребенок — это дар божий. Но честно скажу, я так рада была, когда узнала, что не будет ребенка, что есть еще у Тамарки шанс выбраться оттуда.

После выкидыша Тамара начала пить вместе с матерью, Софья отвлеклась тогда, парня отличного встретила, влюбилась и домой долго не приезжала. Месяца два ее дома не было. А потом приехала и увидела, что сестра теперь тоже пьет.

11

— Ваш ребенок? — До меня вдруг дошло.

Младенец кричал так, что казалось, сейчас окна вылетят.

— Мой, — покачнулась Тамара, — девочка.

— Как зовут?

— Марта.

— Может, пойти посмотреть, что с ней? Так громко кричит — заболела, может быть, или описалась.

Тамара потрясла рукой и уставилась на меня.

— Ты мать-то не учи с детьми обращаться. У самой дети есть?

— Нет.

— Вот, а туда же, детей нет, а давай советы раздавать, жизни мать учить. Я таких советчиков знаешь че? Я мать, я лучше знаю.

Больше всего на свете хотелось взять ее за голову, за эти жидкие темные волосы с проплешиной на затылке и ударить лицом об стол, но все-таки я сказала:

— Конечно, вы лучше знаете. Вы же мать.

Тамара со свистом выпустила воздух и что-то пробормотала угрожающе. Попыталась встать, но сразу же осела обратно на стул и привалилась к холодильнику. Как она до дома-то доходит?

— Вы же ма-а-ать, — передразнил Олег. — Знаешь, за что вас, москвичей, не любят?

— За что?

Я злилась все сильнее: то ли водка сделала свое дело, то ли меня просто достало изображать доброжелательность по отношению к этим людям.

— За то, что вы всех, кроме себя, считаете быдлом. И общаетесь с людьми как с быдлом. Издеваетесь, посмеиваетесь. Язвите, думаете, ни у кого мозгов не хватит, чтобы понять, что вы издеваетесь. Я, может, университетов не кончал, но таких, как ты, насквозь вижу. Я про вас все понимаю. Для вас люди хуже скота, коровок вы как раз любите, летом туристы ездят, иногда вижу, как они стоят в поле, с коровками фотографируются. Животные вам нравятся, а обычных людей вы презираете.

— Да! — крикнула Тамара, а я-то думала — она заснула. — Правильно говоришь!

— …Разговариваешь, пьешь с нами, а сама нас презираешь. Я тебя спас, я тебя приютил. Ты ешь мои продукты, спишь в моем доме. Если бы не я, ты бы уже сдохла там под деревом. И все равно считаешь себя королевой, а меня быдлом.

— Послушайте…

— Что, не нравится правда?

Я открыла рот, а потом подумала: да пошел он. Не хватало еще извиняться.

— Пойду проветрюсь, — улыбнулась я и вышла из дома, вслед что-то покрикивала Тамара, ей вторил Олег, я особенно не слушала.

На улице было очень холодно, стоило вернуться за ватником Олега, но мне не хотелось надевать его вещь. В доме напротив в окне горел свет, меня озарила мысль, и я пошла туда. Постучала в дверь. Сначала никто не подходил, я постучала настойчивее, послышались шаги. Дверь распахнулась, на пороге стояла высокая и красивая Анна с лицом аристократки. Интересно, ей они тоже говорят, что она как королева?

— Что? — недовольно спросила она. — Ребенок спит.

— Простите, я… Простите. Вы не могли бы пустить нас с подругой переночевать?

Брови Анны удивленно поползли вверх. Она брезгливо принюхалась ко мне, видимо учуяв запах водки.

— Понимаете, мы не можем выбраться отсюда, я искала сегодня машину какую-нибудь, не нашла. А я боюсь этого Олега вашего, этих людей, которые собираются в его доме. Если бы вы разрешили нам у вас переночевать…

— Я вас не знаю, — сказала Анна, — и у меня ребенок. До свиданья. — И повернулась, чтобы уйти.

Я успела сказать вслед: «Пожалуйста, я вас очень прошу», но не уверена, что она меня услышала.

Нужно было понять, куда идти. Ночь, в других домах свет не горит. Я пошла по тропинке к воняющему туалету, рядом с которым днем видела сарай. Дернула за дверцу — открыто. Зашла внутрь — темно. Села на пол, хоть бы мышей тут не было. Очень холодно.

В крыше сарая зияла дыра, через нее виден был кусочек черного неба со звездами. Поворачивая голову, можно было увидеть то одни звезды, то другие. Я сидела на полу, прислушиваясь, не пробежит ли мышь, — да вроде бы нет здесь никого, одни грабли и палки какие-то, — вспоминая свою тихую кухню, обои и чайник, закипающий на плите. Как получилось, что я оказалась здесь? Еще два месяца назад я даже не планировала никуда ехать, я не собиралась в Карелию, это было обычное жаркое лето. Дети брызгаются в фонтане, мороженое, пыльная, пахнущая особым книжным запахом библиотека. Как это все случилось, почему?

Я проснулась от пронизывающего холода. Руки окоченели. В доме было тихо. Делать было нечего, я пошла внутрь. Тамары и тельняшечного не было, Олег громко храпел в своей комнате, лежа на кровати прямо в одежде. Я зашла в ванную и как могла из чайника умыла лицо. Потом меня стошнило. Я пила воду и блевала, наверное, полчаса. Когда стало полегче, я услышала, что, кроме храпа Олега, в доме есть еще какой-то звук. Начала разговаривать Лика.

12

Сначала Софья сестру спасала, глупая была, не знала, что от пьянства спасти нельзя. Возила ее к врачам, к одному, к другому, все говорили: это не вылечить, только если закодировать. Софья не хотела кодировать, знала: сестра выпьет все равно и умрет, и смерть будет на ее совести. К бабкам деревенским даже водила, те заговоры делали, все без толку — пила сестра и пила — только деньги тянули.

Сама Софья тем временем вышла замуж за того самого парня из техникума, и они вместе жили в доме его семьи — вот в этом самом доме — в Туезерске. Жили хорошо, не пил никто, свекровь, правда, ведьмой была еще той, шпыняла Софью, обзывала, всю грязную работу на нее сваливала, зато не била никогда. Сейчас чего уж про свекровь говорить, умерла та давно, и последние годы помягчела, доченькой ее называла, доброй стала.

Вроде бы нормально все было, но все равно на сердце тяжело, что бросила сестру там, в умирающей Шижне. Один раз она мужа убедила, что не сможет жить спокойно, пока с сестрой все неладно, и они забрали ее из Шижни, привезли в Туезерск. Мать тогда еще жива была, они приехали на машине — еле по размокшей дороге добрались, дважды застряли, — зашли в дом, увидели мать за столом и Тамару.

— Собирайся, уезжаем, — сказала Софья.

А сестра пьяной была совсем, не соображала, но обрадовалась, что поедет куда-то, обниматься полезла. Совсем стоять на ногах не могла, Софья сама ее вещи стала собирать, немного взяла трусов, носков, маек на первое время. Мать все ходила за ней по пятам, обзывала, орала, ударила один раз, так Софья развернулась и так кулаком ей в лицо дала, что та осела на пол и удивленно стала смотреть на дочь, будто не узнавала.

Она собрала вещи, закинула их в машину, на заднее сиденье Тамарку запихнули — та то плакала, то ругалась, то в любви им признавалась — и уехали из Шижни. В Туезерске, вдали от матери, сестре вроде бы получше стало, да и свекровь там была как офицер в армии, командовала жестко, и все по расписанию в доме было, и чистота идеальная всегда. Так-то это невыносимо, но с Тамаркой пригодилось: та быстро поняла, что в этом доме бездельничать не получится.

Две недели у них жила Тамара, выглядеть стала лучше, комнату ей красивую выделили с видом на сад. Она помогала по хозяйству, на огороде работала, коров доила, свекровь не возражала: лишние руки в доме никогда не помешают.

А потом сестра пропала, к обеду не пришла и на следующий день, они ее искали по всей деревне, уже думали в полицию звонить, но потом нашли — она с местным алкашом каким-то пила и ночевала у него. Свекровь сказала, что пьяницу в доме терпеть не будет. Софья сказала сестре, чтобы та не пила, а то свекровь ее выгонит, и она вроде бы снова не пила — дня три, — а потом опять запила и уже не трезвела. И свекровь сказала, позор какой — вся деревня знает, что эта Тамара ее родственница теперь, как Софья могла такую алкашку в ее дом притащить, это после всего, что она, свекровь, для Софьи сделала. Ей здесь кров дали, человеком сделали, кормят, поят, а она такую свинью подбросила. Еще свекровь сказала, что либо пусть Тамарка убирается из Туезерска куда подальше, либо они вместе с сестрой могут валить на все четыре стороны. Софья так зла на сестру была, попыталась с ней поговорить, но все без толку. Тогда они с мужем погрузили ее снова в машину, отвезли в Шижню и оставили на пороге дома.

С сестрой она долго потом не общалась, сначала обижалась на нее, а потом дети пошли: одна дочь, вторая, потом сын, — и как-то не до того стало. Только один раз они увиделись — на похоронах матери. Тамарка пьяная весь день была, Софья так разозлилась на нее, чуть не подрались.

А потом у сестры дочь родилась, та по телефону ей рассказала, денег просила на ребенка, но Софья отказала, знала, что на ребенка деньги не пойдут, все пропьет. Тамарка разозлилась и трубку бросила.

— Дочь свою Мартой назвала, представляете. Кто может такое вычурное имя дать ребенку, кроме деревенской алкашки.

— Мою маму Мартой звали, — возмутился Гриша, — но моя бабушка не пьет и пьяных ненавидит. Однажды дядя с отцом выпили, так ругалась на них.

— А я вообще Анка, — добавила Анка, — и моя мама тоже не пьет, только когда с подругами встречается, немного выпивает.

— Да уж, всякое бывает, — ответила женщина и продолжила рассказ.

Вот так они и жили: старшая сестра в Туезерске, а младшая — пьяница. Софья мысленно с ней рассталась давно, ей уже никакого дела не было, не навещала, племянницу даже ни разу не увидела, она своих детей растила и своей жизнью занималась, пока однажды Тамара не явилась на порог и не рассказала, что произошло в Шижне.

— Пришла злая колдунья? — затаила дыхание Анка.

Софья засмеялась.

— Ой, да брось, какая там колдунья. Где-то у меня пряники есть…

Женщина пошла к кухонному шкафу, открыла дверцу и чем-то зашуршала.

— Колдуньи — это сказки для маленьких детишек, — сообщил Анке Гриша.

— А ты у нас большой очень? — расхохоталась Софья.

— А то, — гордо сказал Гриша, — умею писать, читать, считать, знаю столицу Колумбии.

Софья нашла пачку пряников, надорвала и высыпала их в стеклянную вазочку.

13

Лика проснулась ночью, сделав такой хриплый и резкий вдох, что я подскочила на кровати. Сначала она бормотала отдельные слова вроде «где», «лес», «папа», «лес» и всякое подобное, потом открыла глаза и четко сказала: «Пить». Я сбегала на кухню, пробежав мимо храпящего воняющего Олега, заварила чай, положила в него пять ложек сахара, и она, полусидя на кровати, пила чай маленькими глотками, постепенно приходя в себя.

Она плохо соображала, пыталась размять плечи и ноги рукой, периодически будто впадала в ступор, я боялась, что она снова потеряет сознание и не проснется уже никогда. Под утро, когда небо за окном стало серым, она пришла в себя окончательно, и мы пошли на кухню. Идти она практически не могла, ноги подгибались, она упиралась мне в плечо — и так по стенке мы доползли до кухни. Выглядела она чудовищно: светлые волосы свалялись, на голове огромный колтун, лицо серое и исхудавшее, вся в синяках и царапинах. От нее прежней остались только глаза.

Лика с интересом осматривала кухню и пила третью чашку чая.

— Сигаретами несет, — задумчиво сказала она.

И правда несло, хотя я настежь открыла форточку. Она посмотрела на меня, улыбнулась и вдруг на мгновение стала прежней Ликой, той, с которой мы когда-то курили на заднем дворе офиса и обсуждали коллег, той, с которой мы отправились в Карелию.

— Значит, спаслись все-таки, да? Господи. Я в лесу тогда засыпала, знала, что если засну — не проснусь, слышала, как ты меня зовешь, говорила себе, что главное — не спать ни в коем случае, а потом раз — и отключилась. Знаешь, была секунда, когда я темноту увидела и поняла, что это смерть. Так страшно стало, но я уже не могла открыть глаза.

Лика грустно улыбнулась. Я начала рассказывать ей про Олега, про то, как он нас вытащил, про этот дом, деревню в лесу, Санька, Тамару, как они тут все пьют, как я пошла искать машину, но не нашла. Она слушала внимательно и немного удивленно и пила чай маленькими глотками. Нужна была какая-то еда, но в холодильнике ничего не было, закончились даже яйца. Как же хорошо, что она очнулась, теперь мы можем отсюда просто уйти. Мы просидели на кухне час или два, иногда в соседней комнате скрипела кровать.

Потом мы все так же тяжело вернулись в комнату, Лику приходилось практически тащить на руках. Мы снова легли спать. Пару раз я просыпалась уже утром, пугаясь, вдруг она не спит, а снова в этом непонятном состоянии, но ее дыхание изменилось, теперь она точно просто спала.

С кухни доносились голоса — смех Олега, что-то говорила Лика. Я встала на холодный пол и поежилась. За окном через облака просвечивало тусклое солнце, в окно стучали ветки с потускневшей листвой. Осень. Я вышла в соседнюю комнату и хотела уже толкнуть дверь на кухню, когда меня осенило: ключи, ключи от его машины. Взять ключи, сесть в машину и быстро уехать отсюда, а машину вернем потом или просто бросим в городе, сядем на поезд, и пусть сам разбирается.

Я замерла посреди комнаты. Лика что-то весело рассказывала на кухне, Олег гоготал. Я подошла к изголовью его кровати и села на корточки рядом с тумбочкой. Открыла дверцу — она скрипнула, я замерла. Олег все так же смеялся, я заглянула в тумбочку. Атлас дорог, пожелтевший медицинский справочник какого-то древнего года, журнал, ключи от дома, ключей от машины нет. Я заглянула под подушку — тоже ничего. В шкафу — ворох грязной страшной одежды, рухнувшая перекладина для вешалок, канистра бензина, ключей не видно. С собой он их, что ли, носит? Больше в комнате спрятать ключи было негде, а на кухне подозрительно затихли голоса, я толкнула дверь и зашла внутрь.

Лика выглядела блестяще. Она успела каким-то образом помыться и переодеться, на ней была огромная футболка, явно принадлежавшая Олегу, и его же тренировочные штаны с тремя полосками. В эти штаны могли бы влезть три Лики, она продела в них веревку и завязала на талии. Я бы выглядела в этих штанах как бомж, она выглядела как восточная принцесса в шароварах. Ее светлые волосы были чистыми и сухими, на губах сверкала красная помада, она улыбалась, сидела, закинув ногу на ногу, и с интересом слушала Олега.

Олег смотрел на нее огромными глазами и даже как-то стал выглядеть повыше и посвежее — может, она и его уговорила помыться? Он рассказывал, как они с мужиками ремонтируют иногда дома для богачей, явно приукрашивая и сложность его работы, и ее стоимость, Лика кивала, поддакивала и задавала уточняющие вопросы, которые звучали очень в тему, хотя я знала, что про ремонт она не знает ничего. Олег разошелся, держал спину ровно и хвалил себя все активнее, если бы он был павлином, он бы уже распушил хвост.

Увидев меня, Лика просияла.

— Проснулась! Чай будешь? С баранками. Наш дорогой хозяин сходил в ларек, купил, такой заботливый мужчина, мы вам так благодарны. — Лика повернулась к Олегу. — В наши дни так тяжело встретить настоящего мужчину, как же нам повезло, что мы встретили именно вас.

— Да, ну да, ну, я такой, да, — зарделся Олег.

Я налила чай и присела за стол. Олег все рассказывал, а Лика все хвалила, я перестала понимать, что и зачем она делает и почему не переходит к сути: как нам выбраться отсюда.

— Здесь где-то магазин есть? — встряла я в паузу.

Олег посмотрел на меня так, будто только что заметил.

— У леса в конце деревни.

Я встала, кивнула Лике, удивленно смотревшей на меня, и вышла из дома.

Дождь перестал моросить, на улице было свежо и влажно, лес в конце деревни прикрывала синеватая дымка тумана. Я перепрыгивала небольшие лужи и обходила большие, дорога за пару дней дождя превратилась в грязевое месиво. Магазинчик я нашла быстро — небольшая бетонная коробка с надписью «Продукты». Толкнув железную дверь, я зашла внутрь.

Магазин был крошечный — метра четыре на три, на полупустых полках лежало несколько пачек макарон, круп, чая, сухарей, баранок и с десяток бутылок водки. Пожилая продавщица в косынке читала любовный роман, сидя за столом с каким-то доисторическим кассовым аппаратом. Роман, видимо, был хорош, на обложке был изображен прекрасный замок и девушка в скромном платье, продавщица утирала слезы. Она посмотрела на меня мельком, затем снова подняла глаза и задержала взгляд.

— Здрасте! А вы кто, к кому приехали?

— Добрый день. Нет, мы ни к кому не приехали, мы в лесу заблудились и случайно сюда вышли.

Продавщица ахнула и закрыла роман, зажав между страниц палец.

— Да вы что! Сильно заблудились, долго ходили?

— Месяц где-то.

— О боже мой, деточка, а я-то смотрю, чего ты так ужасно выглядишь. Тебе помочь чем? Ты, наверное, есть хочешь?

— Все хорошо уже, нам помог мужчина из первого дома, Олег. Вывел нас из леса, накормил, мы у него переночевали.

— Да вы что!

— Я понять пытаюсь, как нам до города добраться, вы не объясните?

Продавщица встала, будто собралась лично меня в город везти.

— Значит так, слушай. До города нужно на автобусе ехать, но здесь остановки нет. Раньше была вон там, на дороге через поле, убрали ее в прошлом году. Думают, что здесь никто не живет, видимо, черти. Ближайшая остановка в соседней деревне, до нее километров пять. Мне пешком идти тяжело, обычно жду, когда кто-то из наших в город поедет, и прошу подвезти. Но вы молодые, сильные, дойдете, думаю.

— Километров пять?

— Да.

— А как на дорогу выйдем через поле, налево идти или направо?

— Спиной к деревне встаете и идете налево, вот по эту руку.

Продавщица помахала левой рукой.

— Хорошо, спасибо вам большое. Слушайте, а вот еще спросить хотела…

— Что такое?

— Вам же на машине продукты привозят? А когда машина приезжает? Может, мы с ней договоримся и она нас в город обратно захватит?

Я смотрела на продавщицу, она мысленно что-то подсчитывала, задумавшись.

— Да можно… Но через неделю только машина приедет, не раньше. На прошлой неделе завоз был. Она приезжает, когда приезжает, не по расписанию. Можете и подождать, в принципе, я с водителем договорюсь, это без проблем, отвезет вас.

— Ладно, будем иметь в виду. Спасибо вам большое!

Я еще раз поблагодарила ее и уже открыла железную дверь, когда она сказала мне вслед:

— У меня шоколадка есть, хочешь?

Я чуть не заплакала от такой неожиданной доброты.

На улице все так же пахло свежестью и воздухом. В десяти метрах от магазинчика начинался лес. Я ела шоколадку, прислонившись к бетонной стене магазина, и смотрела на тонкие высокие сосны.

14

— …в общем, однажды ночью в Шижне произошел страшный пожар, — продолжала рассказывать Софья. — Странно было, что последние дни перед ним дожди шли, но огонь распространился аж на три дома, будто ураганом по деревне прошелся. Погибло много людей, кто-то в своем доме сгорел, кто-то — пока пытался потушить. В том числе дотла сгорел дом Тамары.

Сама она дома в ту ночь не была, пила снова, а вот дочка ее погибла. До сих пор простить не могу, как так: ушла пить, оставила дочку одну. Я как представлю, как там эта маленькая девочка заживо горела, маму звала, кричала, пока ее мать в соседнем доме пьяной валялась, мне ее удушить своими руками хочется. Ко мне потом приехала: без дома осталась, жить стало негде.

Я как услышала, что в Шижне произошло, хотела сказать, чтобы катилась к своим пьяным дружкам, но не оставишь же сестру на улице. И соседка, подружка моя, сказала, что не по-людски это — на сестре крест ставить, — не по-христиански и что люди порой совершают ошибки и нужно их прощать. Не за все ошибки людей прощать нужно, я вам так скажу. Но Тамарку в итоге я у себя оставила, хотя мне еще долго снилось, как малышка в доме маму зовет.

Гриша посмотрел на Анку, у той глаза были на мокром месте. Видимо, представила младенца в горящем доме и расстроилась.

— А почему пожар начался? — всхлипнула она.

— Да допились там алкоголики, вот и все. Заснул кто-то с сигаретой или еще что натворил. К тому моменту в Шижне одни алкаши уже жили, нормальные люди разъехались кто куда. Пили-пили, вот и допились. А потом после пожара еще и врали, что все было иначе. Якобы незадолго до пожара в деревне видели дочерей одного богатого московского бизнесмена…

15

В доме орал телевизор. Лика сидела на кровати рядом с Олегом, устроившимся так, чтобы коленом прижиматься к Лике. Она, не замечая его, напряженно смотрела на экран. В студии с желтыми диванами пытались перекричать друг друга люди, спокойно говорил только уставший сгорбленный мужчина с залысинами на голове.

— …Мы же не об этом говорили, моя дочь…

— …Вот из-за таких, как вы, потом люди на дорогах и погибают!!! — надрывно кричала тетка с неровно накрашенными губами. — Где это видано — двадцатилетней дуре машину покупать! Я своим детям в жизни машину не куплю, пусть сами зарабатывают и покупают, когда мозгов появится достаточно, чтобы зарабатывать и покупать!

— …Приключений они захотели! Вот, видимо, и получили приключения, сейчас трахаются с какими-то пацанами! В мое время мы сидели с квадратной жопой и учились целыми днями, а эти красотки такие, на всем готовеньком, катаются на тачке на стране! — орал мужчина лет пятидесяти.

— …Погодите, мне кажется, наш разговор пошел не туда, — вставил уставший мужчина, но его голос потонул в общем хоре.

— …Еще надо разобраться, откуда у вас деньги, что это за бизнес такой, чтобы дочери машины покупать! Я себе машину не могу позволить, а вы двадцатилетней…

— …Вы на фотографию этой девахи посмотрите, наверняка нашла себе хахаля и веселится с ним…

— …Золотая молодежь у нас вот такая, без мозгов, зато с машиной…

— …Воруете наверняка, вот вам кармический ответ и прилетел, так сказать…

— Зачем он туда пошел? — сказала Лика. — Ну зачем?

Ее лицо было совершенно белым, я никогда раньше не видела у нее такого жуткого взгляда.

— Это твой отец, да?

Лика кивнула.

— Так ты, оказывается, невеста с приданым? — Олег по-хозяйски похлопал ее по колену, она не обратила внимания. — Ну дела, мало того что красотка, так еще и богачка?

Ведущий в студии призывал успокоиться и дать слово Андрею Васильевичу. На экране показывали наши фотографии: Ликину, четкую и красивую, и мою, размытую, взятую из паспорта. «Месяц назад во время путешествия на автомобиле исчезли дочь московского бизнесмена Анжелика Сергеева и ее подруга Виктория Кочурова, — бубнил закадровый голос. — Предположительно, они въехали на территорию Республики Карелии…»

— Моя дочь пропала, — четко сказал отец Лики холодным голосом, и вдруг я увидела в этом уставшем мужчине с залысинами того жесткого человека, о котором столько слышала. — Она вместе с подругой уехала на машине и не вернулась домой. Я подождал несколько дней, написал заявление об исчезновении. Им никто не занимается, я пытался добиться от полиции действий, они просто продолжают повторять, что девочки, видимо, загуляли и вернутся сами.

Я обзвонил все гостиницы, больницы, морги, съездил на опознание шестерых девушек, подходивших под описание. Моей дочери среди них не было. Моя дочь пропала, и никто, кроме меня и моих друзей, ее не ищет.

Две недели назад мы нашли машину Лики, она была продана. Вещей дочери в ней уже не было. Мы поговорили с покупателем и продавцом машины: судя по всему, машина была обнаружена посреди дороги и угнана, затем на ней сменили номера и продали перекупщику. Найти угонщика и вещи дочери нам не удалось. Я думаю, что девочек могли похитить.

Я небогатый человек. Про меня сегодня много что сказали, но я не миллионер, у меня небольшой бизнес — магазин канцтоваров. Я пришел сюда, потому что исчезла моя дочь. Пожалуйста, посмотрите на фотографии Лики и ее подруги. Если вы их видели или что-то знаете об их местонахождении, пожалуйста, свяжитесь со мной по телефону, я готов заплатить за любую информацию, которая поможет мне в поисках дочери.

На экране высветился номер телефона.

— …Небольшой бизнес у него! Дочери машины покупать! — Студия взорвалась:

— …Люди всю жизнь работают, пашут как проклятые, а этот у них помощи еще просит, что, не помогли тебе деньги, на людей надеешься?

— …Бизнесмен, знаю я бизнесменов, они к людям как к скоту относятся, деньги на них делают…

— …Детей воспитывать надо, тогда они и пропадать не будут!

Лика сидела на кровати, не шевелясь. Олег поглаживал ее по колену и выглядел очень довольным, происходившее на экране его не сильно интересовало.

— Зачем он туда пошел? В эту… помойку, — сказала Лика и сразу же себе ответила: — Он совсем отчаялся.

Я не знала, что сказать. Мало что есть отвратительнее таких вот передач. Возможно, отвратительнее только то, что люди их смотрят.

— Олег, отвезите нас в город, пожалуйста, — сказала я.

— В какой еще город? — внезапно разозлился он. — Дороги размыты, тут пешком идти — застрянешь, машину вообще утопишь в момент. Дороги высохнут, и тогда отвезу.

Очень хотелось врезать по этому красному злому лицу мальчика-переростка.

— Олег… Вы видите, в каком состоянии отец Лики? Он уже по моргам ездит, нас ищет. Нам нужно как можно быстрее выбраться и позвонить ему.

Он вскочил с кровати и пошел на меня, нависая сверху и злобно глядя в глаза. Так он, видимо, Санька своего запугивает. На секунду мне показалось, что сейчас он меня ударит. Лика сидела на кровати, глядя в одну точку — в центр уже черного телевизионного экрана. На ее белом лице появились красные пятна.

— То есть сначала, — прошипел Олег, — ты мне врала, что подруга твоя, дескать, при смерти, я те говорил, что все нормально будет, так? Теперь она очнулась — и опаньки: не при смерти, а живее всех живых. И теперь ты начала задвигать, что отцу ее, видите ли, нехорошо. Я тебе жизнь спас, я тебя из леса вывел. Ты за мой счет жрешь, в кровати моей спишь, а тебе все мало? Откуда только берутся такие суки, тебя мамка как воспитывала, что ты мразью неблагодарной выросла?

Лика подняла глаза.

— Пойдем прогуляемся, хочется на свежий воздух.

Она медленно, прихрамывая и держась за стену, пошла к выходу из дома. Я пошла следом. Олег сказал ей вслед:

— Сама вроде отличная девчонка, а дружишь с дрянью этой.

Лика ничего не ответила.

16

— Не думаю, что эти девчонки в Шижне вообще были, — рассказывала Софья. — Что могли дочери московского бизнесмена делать в такой глухомани? Сразу несколько человек утверждали, что видели их там, но есть нюанс — в день пожара их показывали по телевизору. Они якобы пропали в Карелии незадолго до этого, и их фото показывали крупно на экране. А значит, как можно объяснить, что люди говорили, будто их видели?

— Как? — заинтересовался Гриша.

— Ну как: люди их видели по телевизору, а потом сами себя убедили, что видели их на самом деле. Такое бывает, есть даже выражение «врет как очевидец». Знаете такое?

Ребята помотали головами.

— Или могло быть по-другому. Отец девчонок обещал заплатить за любую информацию о местонахождении дочек, думаю, шижненские могли договориться, что они вместе наврут и деньги получат. У них дома сгорели, да и если бы не сгорели, кто от денег откажется. Но в это я меньше верю, мне кажется, у них мозгов не хватило бы такую схему придумать. Скорее коллективное помешательство было.

Больше всех о девчонках говорила Тамарка, она утверждала, что с одной из них даже водку пила. Да я в жизни не поверю, что богатая красивая девушка будет сидеть в Шижне и с местной алкоголичкой водку хлестать. Но она уверяла, что все так и было, фразы какие-то придумывала, которые та ей якобы говорила…

17

Каждый шаг давался Лике с трудом, она опиралась на мое плечо и хромала по грязной улице. Через дорогу с громким кудахтаньем перебежала стайка тощих белых куриц.

— У кого-то, кроме Олега, в деревне есть машина?

— Еще у одного мужика, но он в городе сейчас. И через неделю приедет машина с продуктами для магазина.

— Автобусная остановка тут есть?

— В пяти километрах.

— В скольких?

— В пяти.

— Дойдем, — сказала Лика и остановилась, пытаясь отдышаться. — Дойдем.

Было очевидно, что пять километров она не пройдет. Она не дойдет даже до дороги. Я молча смотрела на нее. Можно было уйти одной и попытаться вернуться с помощью, но не оставлять же ее здесь одну с этим ненормальным Олегом.

Лика кивнула на самодельную скамейку из двух досок рядом с чьим-то забором.

— Давай отдохнем.

Туман над лесом уже рассеялся, казалось, до деревьев можно достать рукой. С забора мягко спрыгнул большой полосатый кот и подошел к Лике, она почесала его за ухом. Кот встал на нее передними лапами и громко замурлыкал. Запрыгнул на колени. Подул легкий влажный ветер, лес зашелестел.

— Да уж, — сказала Лика. — Хорошо в деревне летом, будь оно все проклято. Черт знает что. Мне кажется, я не дойду до остановки. Давай ты одна сходишь, найдешь на дороге машину какую-нибудь, уговоришь ее заехать в Шижню и меня забрать?

— Я тебя не брошу одну с этими людьми. Не нравится мне этот Олег.

— Ты ему тоже, — засмеялась Лика. — Слушай, ну, Олег… обычный такой мужичок, глуповатый, диковатый, но себя считает за дивного жениха. Всегда удивлялась: у нас страна мужчин, воспитанных матерями и бабушками, отцы мало у кого есть, так?

— Так.

— Почему женщины своих сыновей такими воспитывают? Загадка.

— А я уже подумала, что он тебе нравится.

— Да просто смысл с ним спорить? Я вообще к чему: не думаю, что он может нам как-то угрожать. Он не интеллектуал, конечно, но не бандит, не преступник, не маньяк, он не опасен. Сына своего наверняка бьет, жену бывшую тоже, думаю, бил, но мне он вряд ли что-то сделает, он со мной, вон, свадьбу уже планирует, приданое мое считает. Сходишь к дороге, найдешь машину, ничего не случится.

Мы посидели и помолчали. На мой взгляд, у нее был слишком оптимистичный взгляд на Олега, мне он не казался безобидным.

— Чего, кстати, он так от тебя бесится? — спросила Лика. — Взорваться готов, мне показалось, сейчас до драки дело дойдет. Я что-то пропустила?

— Сама не понимаю.

— Я не заметила, чтобы ты как-то не так с ним общалась. Обычный твой стиль общения, довольно прохладный, но без прямой агрессии, а он в ответ трясется.

— У меня есть гипотеза на этот счет.

— А?

— Думаю, есть люди, которые ближе к собакам, чем к людям, — ума у них нет, одно чутье. Одного человека они любят, другого боятся, третьего ненавидят и хотят укусить, но если собака в жизни не объяснит, почему ей кто-то не нравится, то у людей, даже таких вот, есть речевой аппарат и некоторое подобие мозгов. Если спросить, Олег быстро придумает объяснение своей ненависти, правдоподобное с его точки зрения, но его неприязнь возникла раньше объяснений, он просто, как собака, что-то учуял.

Лика задумчиво на меня посмотрела и пошевелила губами, будто готовясь что-то сказать. Помолчала. Засмеялась.

— А ты ему говорила, что он ближе к собакам, чем к людям?

— Я не совсем идиотка, я нормально с ним общалась, вежливо.

— Ладно-ладно, извини. Пойдем дальше гулять.

У меня возникла идея, и я уже собралась рассказать ее Лике, но тут сзади хлопнула дверь. Кот вскочил и помчался к дому. Мы обернулись, во дворе стояла старушка с миской в руке. Увидев нас, она ахнула.

— Ой, боженьки! А это не вас только что по телевизору показывали? Батюшки мои, вот это номер, только что смотрела на вас, переживала, думала, что же с девочками случилось, молоденькие такие…

— Нас! — обрадовалась Лика. — По телевизору показывали нас! Представляете, такая история вышла, ну прямо вообще.

И Лика пошла общаться со всплескивающей руками и охающей старушкой.

18

— Такой шум после пожара поднялся, из Москвы следователи прикатили, перерыли тут все, одну Тамарку допрашивали раз пять. Вот почему у нас так страна устроена, что, если нужно что-то расследовать нормально, а не как обычно, сразу бригаду людей из Москвы и присылают, даже из вежливости не ждут, пока местные следователи сами разберутся? То есть понимают москвичи, что на наших рассчитывать бесполезно. Почему эти местные тогда до сих пор места свои занимают, если все про них понимает наша власть?

Извините, вы маленькие еще, рано вам об этом думать, это я о своем.

Так вот, республика, конечно, в шоке была, только это и обсуждали. Нет, не сам пожар, а что из-за какого-то пожара такой переполох начался. У нас разное бывало: убийства, разбои, ограбления, поджоги, Сереге вон за год до этого дом спалили, потому что он отказался платить медвежьегорским, — думаете, расследовал это кто? Да ему бандиты эти автограф на груди вырезали, там расследовать нечего было, хватай, задерживай, сажай. Всем плевать было. А тут вообще дела не было: допились алкоголики и дом спалили. Но эти москвичи всю республику перерыли, на вертолетах над лесом летали, грибников каких-то несчастных хватали и допрашивали.

Я сначала думала, что все это — чтобы посадить московского богача, про дочерей которого говорили, что это они деревню подожгли, удивлялась только, почему до него нельзя как-то проще докопаться, без вертолетов. А потом узнала, что дело не в богаче — оказалось, один из погибших был братом эфэсбэшника какого-то, вот тот своих на уши и поднял. Журналистов еще понаехало… Было в этом что-то неправильное. То есть как: если поджог и правда был и деревню спалили те девчонки, конечно, надо было их найти и наказать по закону… Я за правосудие. Но что это за правосудие, когда важно не только, что кого-то убили, но еще и кого именно. Когда обычных людей убивают, над тайгой вертолеты не летают. А тут такую охоту устроили, будто Усама бен Ладен лично засел в карельских лесах, будто это не две девчонки, а банда террористов, мы шутили, что, если кто-то позвонит и скажет, что видел девчонок в Петрозаводске, на следующий день Москва ударит по Петрозаводску ядерной ракетой.

— Нашли их? — спросила Анка.

Гриша посмотрел в окно — начинало темнеть. История была очень интересной, но начинался вечер, побег уже точно не остался незамеченным, а к ответу, что произошло с Анной и где сейчас Тамара, они так и не приблизились.

— Нет, — ответила Софья. — Потом много раз говорили, что якобы видели их где-то, снова шум поднимался, снова мусолили эту историю, но в итоге их так и не нашли. Я думаю, не было в Шижне никаких девчонок. Отец их говорил, что они пропали за месяц до пожара или за два, не помню уже. Может, пошли купаться и утонули, может, заблудились в лесах, может, убил кто. Думаю, к моменту пожара их уже давно не было в живых.

19

Мы погуляли — ну, как погуляли: Лика практически не могла идти, и мы останавливались у каждого забора постоять отдохнуть. Зашли в магазинчик и полчаса трепались с толстой продавщицей, почти дочитавшей свой любовный роман; познакомились с дедом, жившим в доме на краю леса. Лика радовалась вниманию и чувствовала себя звездой. Мы посидели на скамейке, на куче бревен, на пне рядом с лесом, обошли Шижню вдоль и поперек. Погода наладилась, стало теплее, по небу плыли облака.

Когда мы замерзли и возвращались в дом, на улицу вывалилась пьяная Тамара.

— Ой, вторая сучка проснулась! — поприветствовала она нас.

Лика засмеялась.

— Что, простите? Это вы обо мне?

— О тебе, о тебе, шалавы московские приперлись в деревню и давай чужим мужикам глазки строить. Думаешь, я не видела, как ты на Леху смотрела? Думаешь, не видела? У вас в Москве своих мужиков мало? — Это было уже в мой адрес, наконец-то я выяснила, как зовут тельняшечного.

В доме за спиной Тамары заплакал ребенок, я посмотрела на темные окна, и меня передернуло от отвращения к этой вечно пьяной бабе.

— Вы бы шли за ребенком своим смотреть.

— Чего ты сказала?

— То самое. У вас ребенок плачет — вам плевать, вы нормальная, нет?

Лика взяла меня за руку и что-то прошептала, я выдернула руку и продолжила:

— Я бы таких баб, как вы, стерилизовала.

— Ты что сказала? Ты что?..

— Стерилизовала бы. Вырезала бы яичники, чтобы размножаться не могли.

— Э-э, не слушайте мою подругу, она просто устала, не понимает, что говорит, это она от усталости, — вставила Лика.

Тамара стояла посреди грязной дороги, раскачиваясь из стороны в сторону, и сверлила меня злобными маленькими глазами.

— Ты дрянь. Сука ты. Фашистка. Правильно Олег про тебя говорит, правильно. Мы, может, и пьем, но мы люди зато, люди, а ты — вряд ли. Я тебя насквозь вижу.

— Пойдем, Лик, чего с ней говорить, не соображает она, — сказала я, и мы похромали к дому.

Я чувствовала взгляд, уперевшийся мне в спину, и думала, не вернуться ли и не врезать по этой грязной заплывшей роже, но одна мысль о том, что придется дотронуться до нее, была неприятной.

— Вот это ты смелая, — сказала Лика, когда мы дошли до дома. — Что хочешь, то и говоришь. Завидую я тебе.

Дома Лика достала из глубокого кармана ватника бутылку водки, выпрошенную у продавщицы, и поставила под кровать. План был такой: дождаться вечера, вручить Олегу водку в благодарность за наше спасение, а когда он напьется и заснет, вытащить у него из кармана ключи от машины, уехать в город и связаться с отцом. До вечера Лика играла с Саньком, мгновенно влюбившимся в нее и разговорившимся, и что-то весело рассказывала продолжающему себя нахваливать Олегу. Я лежала на кровати, смотрела в потолок и считала часы, оставшиеся до побега.

20

— Больше всех от пожара в Шижне выиграла Тамарка. Нехорошо так говорить, но как есть. Когда журналисты приехали, она всем подряд интервью стала давать, а журналисты и рады, героиню нашли — простая русская женщина, потерявшая при пожаре новорожденную дочь. По всем федеральным каналам ее показывали. Она плакала, рассказывала, как слышала крик дочки в горящем доме, как рвалась туда внутрь, как пятеро мужиков ее держали, чтобы она в дом не вбежала. Какие пятеро мужиков, в деревне не было столько.

Я ни секунды ей не верила. Если бы она дочку любила, она бы одну ее не оставила и пить не пошла, а так… Что это за любовь такая, которая появляется только, когда ребенка уже нет?

Так вот, ее по всем каналам показывали, жалели, письма ей писали со всей страны, она потом пошла в ток-шоу участвовать, рассказывала, какой дурой была, пила, дочери мало внимания уделяла и что теперь будет жалеть об этом до конца своих дней. Она и правда пить меньше стала после пожара, год-два могла не пить, а потом в запой на месяц уйти. Потом снова бросить пить. Один раз на пять лет трезвости ее хватило. Верующей еще стала, чуть что — Писание цитировала. Ну как верующей, как все в стране у нас верующие: одной ногой в церковь, другой — к гадалкам, перекрестилась, да и поплевала через плечо три раза.

Отмыли ее журналисты, приодели, стали таскать из ток-шоу в ток-шоу. Глас народа она, видите ли, умеет выражать. Стала Тамарка звездой, вся Карелия ее знает, мы как-то в Петрозаводск ездили, так к ней там на улицах люди подходят, автограф берут, представляете. А она дочку все свою искала.

— Дочка же погибла? — удивилась Анка.

— Да, конечно, погибла — а, я вам не сказала. В общем, когда завалы разобрали, костей девочки не нашли. После этого Тамарка стала утверждать, что жива ее дочь, что ее украли вот эти девахи, которые дом якобы подожгли. Дочери бизнесмена. До этого она говорила, что слышала крик ребенка в горящем доме и ломилась туда, а когда костей не нашли, сразу стала говорить, что крика не было и ребенка украли. Зачем московским богатым девушкам ребенок алкоголички? Нет ответа. Но она начала искать дочь. Молилась за ее возвращение, в газеты писала, по телевизору постоянно про нее говорила, по ясновидящим ездила. Озолотила всех гадалок страны — они ей рассказывали, что жива дочка, точно жива, не видно просто пока, где она находится, ты приезжай еще, деньги вези, главное. Она ездила первый раз, второй, третий. Раз пять съездит, потом говорит: «Не верю я больше этой гадалке, обманывает меня она» — и сразу начинает к другой ездить.

— Если костей не нашли, может, и правда девочка жива осталась? — спросила Анка.

— Ну куда она деться-то могла из горящего дома? И сколько там было тех костей, она крошка совсем была. Не нашли просто под завалами, и все, а Тамарка и рада поверить, что девочка жива, ведь, если та жива, не так уж она и виновата, получается. Знаете, я иногда думаю… Может, я ее поэтому простить и не могу, даже не из-за дочери, которую она фактически убила, а из-за вот этого. Что совести не хватает признать: если бы она в тот день пить не ушла и дома была, ребенок бы жив остался, если бы не пьянство ее, ничего бы не произошло.

21

На небе появились первые звезды, блестящие, яркие, будто огоньки на новогодней елке. Я сидела на крыльце и пила остывающий чай. С кухни доносились голоса Лики, Олега, мужика в тельняшке, имя которого я снова забыла, громко гогочущих то ли из-за шуток, то ли из-за того, что они уже были порядком пьяны. Тамара не пришла: как пояснил тельняшечный, сказала, что ноги ее не будет, пока из дома не уберется «эта тварь», то есть я. Вот и хорошо.

В глубине леса повыли и затихли волки, их в ответ грозно облаяла маленькая черная собачка, жившая с дедом на краю деревни. Было темно, только из окна Олега на заросший палисадник падал квадрат света. Деревня спала, бодрствовал только наш дом.

— Еще по одной? — раздался из дома веселый голос тельняшечного.

— Наливайте! — задорно крикнула Лика.

Я поставила чашку на крыльцо и пошла по влажной дороге к лесу, вдоль маленьких деревянных домов, вдоль заборов и дворов. Дошла до магазина, остановилась на краю деревни. Черная собачка выскочила из-под забора с грозным лаем, но, узнав меня, успокоилась и села у ноги, привалившись боком к моему колену. Я почесала ее за ухом. Лес привычно шумел, ухали проснувшиеся совы. Я всмотрелась в темноту, на секунду мне показалось, что между деревьями мелькнула тень. Я подняла руку, прощаясь с лесом, и он качнул верхушками сосен в ответ. Потом я пошла домой, собачка с важным видом проводила меня и убежала обратно в свой двор.

На прокуренной кухне сидели мужики и Лика. Пьяны были уже все.

— Еще наливаю! — крикнула раскрасневшаяся Лика и плеснула водку в три стопки, расплескав часть на скатерть. — Ох, мужики, весело с вами! Вик, ты все пропустила, тут Олег такое рассказывал, такое!

«Она что, тоже напилась, зачем…» — подумала я, но, когда мы встретились взглядом, увидела совершенно трезвые и улыбающиеся глаза. Она подмигнула мне.

Олег и тельняшечный определенно были в дрова. Бордовый, ничего не соображающий Олег бессвязно рассказывал, как они с мужиками и девками ездили на рыбалку, тельняшечный перебивал и вставлял какие-то идиотские комментарии.

— Да не было тебя там, не заливай! — говорил Олег.

— Да был, ты че, не помнишь!

Я прошла кухню и зашла в комнату Олега, еще раз проверила тумбочку, подняла матрас. Наверняка в кармане ключи носит. Голоса на кухне были все громче. Мне хотелось побыть в темноте и тишине, и если тишина была невозможна, то ничего не мешало выключить свет. Я щелкнула выключателем и увидела тонкую полоску света под дверью Санька. Открыла дверь, зашла. Мальчик лежал, сделав из одеяла подобие кокона, и рассматривал картинки в журнале. Увидев меня, он вздрогнул, но сразу же расслабился и успокоился.

— Чего не спишь? — шепотом сказала я.

— Не хочу, — ответил он.

— Ты спи давай, поздно уже.

Он кивнул и зарылся глубже в одеяло. Я вышла из комнаты, села на кровать в комнате Олега, прислонилась к стене и слушала голоса на кухне. «Да тот лосось метра полтора был, не меньше!» — «Брешешь!» — «Втроем тащили, думали, пальцы нам оторвет!» — «Да хватит заливать!»

Саня все не выключал свет. Может ли он нам помешать, хотя как?.. Если Олег заснет, его из пушки не разбудишь, даже если мальчик начнет кричать, что он нам сделает? Достанем ключи, сядем в машину и уедем. Вещей у нас не было, поэтому Лика, слава богу, сборы устраивать не будет. Сесть, завести и уехать. Я представила, как мы будем ехать вдвоем по темной дороге вдоль леса, как сначала единственным источником света будут только наши фары и звезды на небе, но постепенно начнут появляться фонари, огни, заправки, придорожные гостиницы, а потом на горизонте вспыхнет яркий оранжевый свет города.

Голоса за стеной звучали все раздраженнее. Ссорятся они там, что ли? Я встала и вышла на кухню. Лика стояла у столешницы кухни со стопкой в руке, рядом, прижавшись к ней бедром и обхватив за плечо рукой, стоял Олег. Он был очень злой.

— Я тебе говорю, поженимся, детей заведем, пятерых, не меньше! От такой красотки и умницы хочется много детей иметь, это тебе не моя бывшая мегера! Тем более батя ее нам поможет, если что, да, красавица? Дом второй построим, побольше, ремонт сделаем, заживем!

Лика смущенно улыбалась и аккуратно старалась убрать его руку, он не обращал на это внимания и только вцеплялся сильнее.

— Да ты посмотри на себя, — хохотал тельняшечный, — не твоего калибра деваха. Думаешь, ее батя выдаст свою дочь за такого, как ты? Слушай, я тебя уважаю, но…

Олег оторвался от Лики и, пошатываясь, пошел к тельняшечному, курившему за столом. Лика посмотрела на меня, я махнула ей в сторону двери — в том смысле, что давай потихоньку выйдем погуляем. Она кивнула.

— Ты чего говоришь-то? — взревел Олег. — Ты меня кем назвал?

— Да никем не называл, я тебе просто хотел сказать, что…

Олег ударил тельняшечного в грудь, тот слетел со стула, ударился головой о стену с отвратительным хрустом и упал на пол.

— Ты сказал, что я не мужик, падла? — продолжал реветь Олег и пнул его ногой в колено, тельняшечный взвыл. — Ты че сказал-то?

Он отошел к столу и плеснул себе еще водки. Я тихо просочилась к Лике и шепнула ей, что мы можем посидеть в сарае, пока они не заснут. Она будто не услышала меня. Тельняшечный прекратил выть, поднялся с пола и двинулся на Олега.

Дальше все произошло очень быстро. Они били друг друга, я дергала Лику, мол, валим, но она начала зачем-то кричать: «Перестаньте, Олег, что вы делаете!» — и бросилась их разнимать, пытаясь оттащить Олега от снова лежавшего на полу тельняшечного. Он отшвырнул ее от себя, Лика полетела спиной на дверь, в комнату, та с грохотом распахнулась, и она пролетела еще дальше, куда-то на палас в комнате Олега. Он продолжал бить тельняшечного. Я хотела подойти к Лике, но не успела сделать ни шага, успела только подумать, что нужно валить отсюда, когда она уже вскочила и с разбега бросилась обратно на Олега всем своим весом. Олег поскользнулся, потерял равновесие и упал, ударившись головой о столешницу кухни. Раздался чавкающий хруст.

На секунду в доме стало очень тихо. Олег лежал, прислонившись к шкафчику, его голова была вывернута под странным, неестественным углом. «У человека может быть вообще голова под таким углом? — подумала я. — Никогда такого не видела». Впрочем, через секунду до меня дошло.

— Что… Что… Я не… Я не…

Лика замерла посреди кухни. Было очень тихо, и мы все смотрели на молчащего Олега и его вывернутую голову. Мужик в тельняшке вытирал кровь из носа. «Теперь он не тельняшечный, а кроваво-тельняшечный», — подумала я. Лика будто окаменела и превратилась в статую. Мужик подполз к Олегу и похлопал его по щеке. Тот не шевелился. Похлопал еще.

— Ты что? — сказал тельняшечный. — Олег, ты что? Ты что с моим другом сделала? Ты что, убила его?!

Он встал на ноги и, покачиваясь, пошел к Лике, а она по-прежнему стояла и не шевелилась, чуть сгорбившись, не отрывая взгляд от остекленевших распахнутых глаз Олега. Мужик в тельняшке схватил ее за плечи и встряхнул, ударил по лицу, начал орать что-то бессвязное про друга, но она совсем не реагировала, будто снова погрузилась в кому. Он схватил ее за плечи и толкнул к холодильнику. Она удивленно посмотрела на него. Он ударил ее по лицу, и еще раз, и еще, а потом схватил за шею и начал душить.

Надо было что-то делать, я отлепилась от двери, прошла через кухню и попыталась оттащить этого урода от Лики за плечи, но он только отшвырнул меня. Я упала рядом с трупом Олега, посмотрела в его мертвые пустые глаза, впрочем, такими же пустыми они были и при жизни, не сказать, что что-то сильно изменилось. Я встала и попробовала оттащить тельняшечного еще раз, он снова толкнул меня.

На столешнице был большой нож, я взяла его, подошла к мужику, продолжающему душить несчастную, не сопротивляющуюся, уже багровую Лику, и воткнула нож ему в спину. Он вошел с некоторым усилием, но вышел на удивление легко, густо хлюпнув, не как хлюпает вода, прокладывающая себе дорогу в засорившейся канализации, а как хлюпает кроссовка, которую вытаскиваешь из грязи.

— Ты… — сказал мужик в тельняшке.

Он повернулся ко мне и удивленно посмотрел на нож в руке, нахмурив брови, будто не понимая, как он здесь оказался и что происходит. Расправил плечи, потянулся рукой к ране на спине. Лика сползла на пол и обхватила шею руками.

Я ударила его еще раз, и еще раз, и снова. Он закричал. Он пытался отбиваться, но с координацией у него были большие проблемы, видимо, он был слишком пьян. Я била его в грудь и в живот, с каждым ударом чувствуя, как моя накопившаяся злость выходит, как воздух из шарика, как проходит боль в голове, как становится легче дышать, как сил становится все больше и больше.

Не знаю, с какого удара я его убила, с восьмого или с десятого, помню, еще подумала: «В кино показывают, как человека один раз ударишь ножом — и он сразу падает замертво, врут, видимо». Когда он наконец упал и затих, стали отчетливо слышны всхлипывания бедной Лики, которая закрывала уши руками, плакала и раскачивалась из стороны в сторону. Я положила нож на столешницу.

В деревне было тихо. Прокуренная кухня была вся в крови, на полу растекалась лужа от тельняшечного, Олег молча сидел с вывернутой головой. Хотелось бы сказать, что я была в шоке, но на самом деле не была. Не думаю, что стоит лить слезы и падать в обморок из-за того, что в мире стало на двух уродов меньше. Впервые за эти дни в Шижне я почувствовала себя в безопасности. Все было кончено, больше никто не мог нам угрожать.

Я подошла к телу Олега, похлопала по карманам. Ключи были в нагрудном, слава богу, не пришлось лезть ему в штаны. Немного повозившись, я смогла отстегнуть пуговицу и достала ключи. Положила себе в карман. Пошла в его комнату. В доме напротив загорелся свет, в окне показался силуэт Анны. Я замерла и посмотрела прямо на нее, а она будто смотрела на меня, хотя в комнате было темно и видеть меня она не могла. Свет погас, из дома так никто и не вышел. Я зашла в комнату к Саньку, его там не было, на секунду я испугалась, что он сбежал, но потом заметила, что под кроватью что-то есть. Нагнулась, посмотрела под кровать, Саня вздрогнул и, зажав рот рукой, пополз дальше к стене.

— Тихо-тихо, — сказала я, — там дяди подрались, ничего страшного, уже успокоились все. Не бойся.

Мальчик молчал и смотрел на меня огромными глазами. «Как он похож на Олега, — подумала я. — Как получается, что из таких маленьких, вполне симпатичных мальчиков вырастают такие ублюдки?»

— Не бойся, — повторила я и вышла из комнаты, тихо закрыв за собой дверь.

Я бы уехала сразу, но Лика была совсем невменяемой, мне пришлось отвести ее в комнату и дождаться, пока она придет в себя.

22

— …И после пожара Тамарка ко мне и переехала. Вот и живем с ней с тех пор, ссоримся иногда, но в целом нормально. Она в Москву несколько раз в год уезжает на съемки, ей платят за них, у нее деньги есть. Продукты покупает, иногда внукам подарки, иногда все деньги на гадалок спускает. Сколько раз я ей говорила завязывать с этим — нет, все верит, что рано или поздно какая-нибудь гадалка окажется настоящей ясновидящей и расскажет, где дочь искать.

— А где сейчас Тамара? — спросил Гриша.

— Она в Москве была на съемках пару недель назад, потом мне написала сообщение, что к Анне поедет, видимо, у нее сейчас гостит.

— Анна — это старуха такая высокая и седая, со строгим лицом? — уточнил мальчик.

— Ну да, она самая. Тоже из Шижни бабка, чопорная такая, будто не из той же занюханной деревни, а из двора английской королевы. На людей свысока смотрит. С Тамаркой бы раньше здороваться не стала, не то что говорить, а после пожара спелись они. Обе твердили, что видели девчонок того бизнесмена и что это точно они пожар устроили. На этой почве и подружились. Общий враг, как оказалось, объединяет, даже если он воображаемый. Пару лет еще вместе ходили по всем инстанциям, скандалили, требовали им докладывать, как поиски идут. Остальные шижненские разъехались кто куда, плюнули и продолжили жить дальше, а эти две все успокоиться не могли.

Анна эта та еще истеричка. Она мне пару недель назад звонила, психовала, сказала, что Тамарке звонит-звонит, та трубку не берет, а ей срочно знать надо. Спрашивала, как звали сына какого-то там мужика из Шижни, представляете. Что там мальчик был, сын алкаша местного, сгоревшего при пожаре, и могу ли я поискать газеты старые у Тамарки, посмотреть, нет ли там фотографий этого алкаша и не написано ли, как звали его сына. Нервничала так, горячилась. Почти тридцать лет прошло, она все успокоиться не может.

— А зачем она это спрашивала? Что за мальчик? — заинтересовалась Анка.

— А я знаю? Я даже того алкаша толком не помню, откуда мне про его сына что-то знать. Я сто лет назад из Шижни уехала и живу спокойно, а не пережевываю воспоминания целыми днями. Так ей и сказала. Она разозлилась и трубку бросила.

— Мы видели, как Тамара в деревню к Анне приезжала, она уже уехала оттуда, — сказал Гриша. — Мы думали, она дома.

— Уехала, значит, от Анны? Давно?

— Неделю назад где-то.

— Понятно, запила снова, значит. Ей на съемках денег опять дали, видимо, пропивает сейчас. Вот за что мне все это… Последние два года не пила ведь… Говорила я ей: нужно жить дальше и успокоиться, — нет, она снова поперлась к подруге этой, видимо, та ее накрутила, и она снова сорвалась. Погодите. А вы откуда знаете, что Тамара уже от Анны уехала? Вы в деревне той были, что ли?

— Ага, мы, вообще, живем там, — сказала Анка.

— Ничего себе, а в Туезерске вы как оказались? До вашей деревни же отсюда больше ста километров.

— На автобусе приехали.

За окном было уже совсем темно.

23

Сначала Лика раскачивалась из стороны в сторону и всхлипывала. Потом перестала плакать, но продолжила раскачиваться. Когда она наконец успокоилась, было уже ближе к четырем утра.

— Я не хотела. — Это было первое, что она произнесла, голос звучал сипло, видимо, этот урод сильно передавил ей горло. — Я не специально.

— Никто не хотел.

Она встала и пошла на кухню, но так и не зашла внутрь, остановилась у двери и снова залилась слезами. Я встала и принесла ей стакан воды с кухни. Тела все еще лежали на полу, я решила, что лучше оставить их как есть, чтобы доблестное следствие имело возможность интерпретировать произошедшее как «один пьяница зарезал другого, а потом поскользнулся, упал да и сломал себе шею».

Лика пила воду на кровати Олега, подтянув колени к себе, и была похожа на несчастного скукожившегося воробья.

— Нас посадят, да? — сказала она тем же сиплым голосом. — Я не хочу в тюрьму, я не выживу там. Господи, мы проведем всю жизнь в тюрьме.

— Никто нас не посадит.

Я начала говорить. Объяснила, что произошедшее на кухне можно объяснить по-разному и совсем не факт, что следствие все свалит на нас. И даже если сначала будут подозревать нас — отрицать, что мы тут были, довольно сложно, нас видела половина местных жителей, но никто не знает, были ли мы здесь ночью, а значит, и не знает, были ли мы здесь в момент убийства, — следователям не нужен висяк, поэтому со временем они наверняка сами закроют дело с формулировкой «один зарезал второго, а потом убился сам». Полгода максимум, и все забудут об этом. Просто нужно исчезнуть на какое-то время и самим себя не сдавать. А сейчас нужно убираться из этого дома побыстрее, пока за окном еще ночь и деревня спит.

— А Санек? — спросила Лика. — Он же все слышал и видел нас тут. Он все расскажет.

Что делать с мальчиком, я не знала. Оставлять его было нельзя, убить ребенка я бы тоже не смогла. Все варианты были паршивыми.

— С собой заберем. Пока. Потом отдадим кому-нибудь, его усыновит кто-то по-тихому. Знаешь, сколько людей мечтают о ребенке и не могут его усыновить официальными способами. Придумаем что-нибудь. Пока просто заберем.

Лика кивнула. Под дверью Санька все еще горел свет. Мальчик совсем, что ли, не спал? Я приоткрыла дверь — он сидел на кровати и смотрел на меня большими глазами с черными кругами под ними, и выглядел маленьким старичком, поразительно похожим на своего отца.

— Все хорошо, мелкий. — Я закрыла дверь.

Не помню, кому первой в голову пришла мысль, что дом стоит поджечь, так сгорит все вместе с нашими отпечатками пальцев и будет сложнее разобраться, что произошло. Пьяницы убили друг друга, а дом загорелся от непотушенной сигареты, сколько таких историй.

Я взяла канистру бензина из шкафа и прошлась с ней по всем комнатам, обливая занавески, обои, ковры и тела. Лика уговорила Саню поехать с нами, взяла его за руку и провела через кухню в машину, закрыв ему глаза ладонью. Из ящика шкафа я достала свечку и поставила ее в лужу бензина на кухне, подожгла фитиль. Подумав, открутила все газовые конфорки. Вот теперь все. Я вышла из дома и закрыла дверь.

Они ждали меня в машине: Саня на заднем сиденье кутался в одеяло и смотрел перед собой темными уставшими глазами, Лика была за рулем. Она развернула «Ниву», и мы готовились выехать из деревни, еще минута, и мы бы уехали. Но тут в доме Тамары закричал ребенок, будто почувствовав что-то. Я посмотрела на темные окна. Лика замерла и тоже посмотрела на окна, прикинула расстояние между домами Олега и Тамары. Метров десять или пятнадцать, не совсем близко, но и не совсем далеко.

— Огонь может перекинуться на такое расстояние?

— Черт его знает.

— Да вроде бы не так близко они стоят. И мокрое все еще. Ладно, поехали.

— Погоди, — сказала я. — Так нельзя. Так совсем нельзя.

Я не сказала Лике, что выпустила газ на кухне, нехорошо было говорить об этом при мальчике, но, глядя на дом Тамары, я подумала, что если будет сильный взрыв, то пятнадцать метров огонь не остановят, а если полыхнет соседний дом… Тамара наверняка напилась и спит, черт с ней, но ребенок. Ребенок ни в чем не виноват. Я вышла из машины и пошла к темному дому.

— Ты куда? — шепнула мне Лика вслед.

Дверь была не заперта, я толкнула ее, и в нос ударил запах дыма, пота, чеснока и гнили. Я потрогала стену, но не смогла нащупать выключатель и пошла на звук, больно ударив палец об ножку шкафа. В комнате стояла детская кроватка, из нее доносился громкий плач. Я подошла к ней и протянула руки к малышке, подняла ее и прижала к себе. Она сразу же перестала кричать и прижалась ко мне всем своим крохотным телом. «Какая же сука эта бабища», — снова подумала я. Проверять, здесь ли Тамара, не было времени, я только на секунду заглянула в соседнюю комнату и увидела в тусклом свете луны в окне, что на кровати вроде лежит чья-то огромная туша, накрытая с головой одеялом. Я пошла к выходу, на секунду задержавшись на кухне, нащупала конфорки на плите и открутила их тоже. Потом я вышла и села в машину.

— С ума сошла? — прошептала Лика, увидев девочку у меня на руках. — Чего творишь?

— Холодно на улице, не подкидывать же ее под дверь кому-нибудь, — прошептала я в ответ. — Вдруг до утра не доживет, потом в жизни себе не простим. Оставим ее у церкви какой-нибудь. Жми на газ быстрее, валим отсюда.

Лика тронулась, и мы выехали из деревни. Я прижимала к себе малышку и гладила ее по спине, она с интересом крутила головой по сторонам и довольно улыбалась. Санек на заднем сиденье кутался в одеяло все сильнее, хотя в машине было вовсе не холодно. Мы медленно проехали размокшее поле, боясь застрять, и только подъезжали к дороге, когда за спиной в деревне грохнуло так, будто огромный великан хлопнул в ладоши. В боковых зеркалах полыхнул оранжевый свет, над лесом вылетела в небо стая ворон.

24

Последний автобус в город из Туезерска уже ушел, Анка чуть не разревелась. Софья сначала не понимала, в чем проблема, и предлагала ребятам переночевать у нее, а когда поняла, сама разнервничалась и сказала, что отвезет их.

Сборы заняли минут пятнадцать — почти вечность. Анка сидела на ступеньках крыльца рядом с внуком Софьи, все еще игравшим с пожарной машинкой, и крошила лист лопуха на мелкие кусочки.

— Что мы скажем маме?

— Пошли гулять и заблудились, — ответил Гриша, — или еще что-нибудь придумаем. Ну, по ситуации. Придумаем. Не переживай.

— Да как не переживай, — сказала Анка, — я только на часы посмотрела, поняла, сколько времени прошло, думала, часа два от силы и фильм только-только закончился. Мама с ума уже сходит, наверное. Ну где она?

— Выйдет сейчас. Я в окно вижу, уже идет.

Дверь распахнулась. Софья посмотрела на внука, сидящего на ступеньках.

— Сейчас поедем, только Лешку к соседке закину.

Внук поднимал и опускал кран машинки с невозмутимым выражением лица.

— Ты не голодный? Невестка моя говорит, что мальчик с особенностями, аутизм там или еще что, навыдумывали болезней. Я ей говорю: да с какими там особенностями, нормальный пацан, вырастет — программистом станет. У соседки так же сын в детстве себя вел, сейчас в Москве работает в банке, зарабатывает много, вон крышу ей новую какую сделал.

Софья взяла за руки тут же закатившего скандал пацана и, не обращая внимания на вопли, вместе с машинкой перенесла его в дом через дорогу.

— Ладно, поехали, садитесь в машину.

Обратная дорога заняла гораздо меньше времени, чем путь в Туезерск. Софья продолжала что-то рассказывать, и Анка ей что-то отвечала, Гриша не слушал. Он думал о том, что, раз Тамара никуда не пропала, осталось только разобраться, действительно ли пропала старая Анна, и если да, то куда.

Еще он думал об истории, произошедшей в Шижне, о погибшем ребенке Тамары, о том, что его бабушка, видимо, знала, к чему приводит пьянство, и поэтому так ненавидела пьяных. Однажды бабушка почувствовала запах алкоголя, когда отец с дядей Сашей вернулись с рыбалки, и так отчитывала их, что Гриша испугался. Он был совсем маленький и подумал, что она сейчас их убьет, тетя взяла его на руки и ушла с ним в другую комнату. А бабушка все говорила своим свистящим холодным голосом — лучше бы орала, — что не потерпит пьяниц в своем доме и что, если они еще раз напьются, она их пристрелит как бешеных псов. Может, она боялась, что они выпьют и сожгут дом, и где они тогда будут жить? Или боялась за Гришу, который был мал и не смог бы в случае пожара открыть дверь. Он тогда так испугался ее. А может, она просто защищала их всех. Тетя всегда говорила: все, что делает бабушка, она делает ради защиты своей семьи. Грише не всегда так казалось, иногда ему казалось, что ею движет что-то еще. Иногда он думал, что она злая. А оказалось, он просто не знал чего-то, что знала она, например вот эту историю про Шижню.

За размышлениями Гриша не заметил, как они въехали в город и в конце улицы показался торговый центр. Рядом с центром переливались синие и красные огоньки, стояли люди, Гриша на секунду подумал, что в город приехал цирк, и обрадовался, но потом понял, что это полицейские машины.

— Это что? — сказала Софья. — Сколько народу. Вы точно тут с мамой должны встретиться?

— Да! Вон она! — крикнула Анка.

На ступеньках торгового центра посреди толпы стояла мама Анки, волосы у нее были всклокочены и торчали в разные стороны, как у клоуна, а лицо синее — то ли в свете мигалок, то ли просто. Софья затормозила, ребята выскочили из машины и побежали к маме, только через несколько метров Гриша затормозил, повернулся к Софье и сказал: «Спасибо вам большое!» Женщина с удивлением смотрела на толпу и машины вокруг торгового центра.

— Анка! — закричала мама и бросилась к дочери.

Она обнимала ее, прижимала к себе, хватала за волосы, руки, плечи и сжимала так, что казалось, сейчас задушит. Гриша вдруг понял, что мама Анки плачет. Толпа восторженно загудела. От машины отлепились и пошли к ним двое полицейских — незнакомых, не тех, которые приезжали в Шижню. Он увидел, как отъезжает машина Софьи, как к Анке и ее маме идут люди и еще — что в двадцати метрах стоит машина с раскрытым багажником и там рядом стоит его знакомый седой командир волонтеров с рупором на груди. Мама Анки прижимала к себе и целовала дочь, не обращая на Гришу внимания. Выглядело так, что это надолго. Он побежал к командиру, удивленно разводившему руками и что-то говорившему другим волонтерам.

— Ну ты даешь, малец! — Командир потрепал его по голове. — Мы приехали, значит, а нам говорят, что ты потерялся. Я обалдел. Я кому объяснял, что не надо теряться? Ты чего вытворяешь? Тут все с ума сходили, весь город прочесали, две тысячи листовок напечатали. От стадиона до набережной каждый забор украшен портретом твоей подружки. Твоей фотки у нас не было, без обид, тебя описали текстом.

— Мы заблудились, — сказал Гриша и потрогал пуговицу на куртке командира.

— В торговом центре?

— А как в городе ищут людей — так же, как в лесу?

— Давай ты тему-то переводить не будешь. Что случилось?

— Ну, мы пошли гулять по городу, — сказал Гриша, — и не заметили, сколько времени прошло. А потом начали возвращаться, заблудились и долго не могли найти обратную дорогу. А потом остановилась женщина, спросила, не нас ли тут ищут, и подвезла обратно.

— Ну вы даете, — просто сказал командир. — Вроде неглупые же ребята…

Мама и Анка подошли к Грише. Лицо мамы было красным и опухшим от слез.

— Гриш, все в порядке? Господи, я как поняла, что у меня даже телефона твоих родителей нет, я им даже позвонить не могу… Я своей маме звонила, чтобы она к твоим родителям сходила, а она трубку не берет… Ладно, пойдемте. Мы поедем! Всем спасибо большое за помощь! — крикнула она толпе.

— Конечно, езжайте, — загудела толпа.

— Не теряйтесь больше, мальцы!

— Удачи с такими детьми!

— Здоровья вам и нервов покрепче!

Ребята снова сели в машину. Мама Анки положила руки на руль, но не заводила машину.

— Я чуть с ума не сошла, — тихо сказала она. — Я пришла в этот кинотеатр, а билетер сказал, что вы даже внутрь не заходили. Что в туалет пошли и не пришли обратно. Я все оббегала, полицию вызвала… Мне охрана посоветовала волонтерам позвонить. Приехали они, вопросы задавали, добровольцев собрали, собак даже привезли, искали вас. Не делайте так больше никогда, слышите. Никогда.

— Прости, мам, — сказала Анка.

25

Мы приехали в город на рассвете, сунули деньги из тумбочки Олега сонному консьержу первой попавшейся гостиницы и позвонили отцу Лики. Я стояла у большого окна в холле и смотрела сквозь мутное стекло на пустынную серую улицу и детей в машине. Над городом сгущались тучи. Снова будет дождь. Отец взял трубку сразу, будто и не спал вовсе.

— Не по телефону, — сказал он, прервав Лику, пытавшуюся объяснить все так, чтобы отец все понял, а заспанный недоумевающий консьерж не понял ничего. — Оставайтесь там, скоро друг мой за вами приедет.

Машину Олега мы бросили рядом с гостиницей, она так и осталась стоять там — грязная, побитая жизнью «Нива». Друг отца — высокий пожилой мужчина, знавший сотню анекдотов и рассказывавший их по поводу и без, — отвез нас в свою квартиру в Петрозаводске, где мы провели три дня, а потом в дом в полузаброшенной деревне в Архангельской области. Мы несколько раз созванивались с отцом Лики, один раз я говорила с ним сама по телефону, но увидеть вживую этого мужчину с резким голосом и уставшими глазами мне так и не удалось.

Под Архангельском мы провели четыре месяца. Лика в основном спала, просыпаясь, только чтобы поесть и снова уйти в свою темную комнату с плотно зашторенными окнами. Я смотрела телевизор.

Списать все на взаимное убийство по пьяни и вспыхнувший затем пожар не удалось. Нас показывали по всем каналам, я видела, как полиция ворвалась в мою квартиру и перевернула ее вверх дном, доломав несчастный кухонный диванчик, сорвав с него полосатый плед и сбросив на пол, уронив бабушкину икону, выкинув вещи из шкафов, перевернув кровать. Интересно, что они рассчитывали найти — динамит, пистолет, наркотики? Лишь бы деятельность имитировать.

Я видела, как моя соседка — милейшая женщина, с которой у меня никогда не было проблем, — кричала журналистам, что я с самого детства была какой-то не такой. Видела интервью с моим бывшим начальником, этим тупым жирдяем с вечно прилипшими крошками на усах (во время интервью, впрочем, их не было, видимо, вытер), который рассказывал, что однажды отчитывал меня за хамство коллеге и вдруг увидел, как на мгновение изменился мой взгляд, будто в глазах мелькнуло что-то злое, практически потустороннее, и он, большой взрослый мужик, меня испугался. И что тогда он и решил меня уволить и начал искать повод, чтобы от меня избавиться. Я не помню этой истории и более чем уверена, что он ее придумал. Люди многое готовы сочинить, если на них направить камеру и дать микрофон.

Видела, как на ток-шоу обсуждали нас с Ликой, одни ее знакомые — случайные люди, имен которых она бы наверняка и не вспомнила, — говорили, что она милейшая девушка и что поверить в то, что она натворила такое, невозможно, наверное, она попала под мое влияние. Другие кричали про тихий омут.

Видела съемки последствий пожара в Шижне: загорелось, к сожалению, три дома, а не два, и в третьем в момент взрыва спала семья. Это в наши планы не входило, жаль, что пострадали невиновные. А вот Тамары дома, как оказалось, не было, она напилась до чертиков и заснула за столом у подруги. Ее показывали часто, она раздавала интервью всем подряд, каждый раз придумывая новые леденящие душу подробности.

Про смерть маленькой Марты говорили часто — та улыбалась у меня на руках и играла с завязками кофты, — про Санька не говорили вообще, только однажды сказали, что мальчик то ли погиб, то ли пропал. Кого волнует судьба пятилетнего пацана, о котором завывать некому, на фоне смерти новорожденной девочки с матерью-алкоголичкой, всегда готовой завывать перед камерами.

Сильно расстроилась я только один раз — когда телевизор рассказал, что толстая продавщица, любительница женских романов, услышала, будто в горящем доме Тамары плачет ребенок, и вбежала внутрь за секунду до обрушения крыши. Зачем она это сделала, на что рассчитывала, неужели не понимала, чем это закончится? Почему не стала ждать, как какой-нибудь отважный принц спасет ребенка?

Лика просыпалась, выходила на кухню, наливала стакан воды и шла обратно. Однажды она увидела по телевизору что-то, что ее сильно напугало, и закричала, мало того что не могла потом долго успокоиться, еще и детей перепугала. Я перерезала провод, телевизора не стало. Дом погрузился в тишину, Санек молча сидел в своей комнате и часами смотрел в стену, Лика все время спала, и только Марта иногда начинала радоваться чему-то понятному ей одной и смеяться. К слову, оказалось, Марта — отличный ребенок, она совсем не кричит и быстро успокаивается, если вовремя менять ей подгузники, кормить и брать на руки. Глядя на Марту, я презирала Тамару еще сильнее, некоторым женщинам все-таки нельзя иметь детей.

Раз в две недели друг Ликиного отца привозил пакеты продуктов. Из дома мы не выходили и не выпускали Санька, пару раз порывавшегося куда-то сбежать. Спустя четыре месяца Лика сказала, что больше так не может, вышла погулять и попалась на глаза какому-то деду. Было непонятно, узнал он ее или нет. На мой взгляд, узнать Лику по жизнерадостным московским фото, крутившимся в СМИ, было практически невозможно, но рисковать было нельзя. Мы за десять минут собрались и ушли прочь. Некоторое время мы скитались по заброшенным домам, жили где придется, а затем перебрались в тот пустой дом у озера. Друг отца Лики помогал нам еще года два, купил нам машину и спрятал ее у входа в лес, еще однажды привез нам неплохую сумму денег — передал отец, — а потом просто исчез. Не знаю, что случилось, может, полиция его нашла и начала в чем-то подозревать, а может, мы ему надоели. К тому моменту мы уже научились рыбачить, ухаживать за домом и как-то могли выжить без его помощи, хотя и было очень тяжело.

Отца Лики не стало следующим летом. Зимой его арестовали, по официальной версии — из-за каких-то проблем в бухгалтерской отчетности его компании. До суда он не дожил, скончавшись от инфаркта в СИЗО — опять же, по официальной версии. Не знаю, что там было и как, я свечку не держала. В тот день Лика сказала: «У меня осталась только ты».

Дети росли — куда нам было их девать, да я и не хотела от них избавляться. Я любила Марту с того момента, когда впервые дотронулась до нее, когда подняла из кроватки в темном пропахшем чесноком доме, а она прижалась ко мне крохотным теплым телом и перестала плакать. Она называла меня мамой, только меня, Лику она никогда так не называла — та была ее тетей. С Сашей было тяжелее — он напоминал мне своего мерзкого отца, — но я и к нему привязалась со временем.

Лика твердила, что нужно пытаться выбраться из леса, что нужно пытаться зажить нормально, что все давно уже забыли про нас, и мы пытались несколько раз. Мы жили в селе под Мурманском, в деревне на западе Ленинградской области, в селе в Тверской области. Лика начала подрабатывать ясновидящей, я сначала смеялась, а потом увидела, как здорово у нее получается. Люди верили ей, люди любили ее, она была по-настоящему хороша в роли гадалки. Она меняла цвет волос, образ и имена. Я меняла тоже. Мы старели — я быстрее, она медленнее.

Каждый раз что-то случалось. Каждый раз. И мы возвращались в наш дом в лесу, бежали туда, в нашу крепость, окруженную километрами леса, в единственное место на Земле, в котором чувствовали себя в безопасности.

Москву мы так больше и не увидели. Ближе всего к столице мы подобрались, когда жили в Тверской области. Мы провели там отличные пять лет, и именно там повзрослевшая Марта встретила и полюбила местного, никому не нужного, грязного паренька в каких-то обносках. Он так влюбился в нее. Я изначально была против их общения, мне не нравился этот деревенский дурачок, он не подходил моей Марте, но потом я поменяла свое мнение.

Однажды Лику случайно узнал какой-то рьяный молодой полицейский, пришедший с женой на ярмарку. Такой смешной — «всем стоять, руки вверх, гражданка, предъявите документы», пистолет зачем-то вытащил. Я стояла в десяти метрах от нее и продавала калачи, но меня он не узнал. Документов у Лики не было, он ее задержал и отвез в маленький сельский участок. Там он ей рассказывал, что из-за нее полицейским и стал. Как еще ребенком стоял перед телевизором и смотрел на ее фотографии. Как хранил вырезки из газет, посвященные нашему делу. Как мечтал стать полицейским и ловить таких прекрасных, но преступных девушек.

Мы пришли за Ликой в участок вчетвером — я, Саша, Марта и ее паренек в обносках. Я предлагала отпустить ее по-хорошему, они отказались. Мы начали стрелять. Полицейский прицелился в меня, и паренек в обносках, не раздумывая, убил его выстрелом в лицо. Из Тверской области мы бежали вместе и вернулись в наш лес.

Годы шли. Родился Гриша, появилась Танечка. Марта умерла. Мы не пытались выбраться из леса, он стал нашим домом, нашей жизнью, а мы стали его частью. Мы научились дышать с ним в такт. Мы обретали силу, когда оказывались внутри нашего леса. Мы не могли без него, а он не мог без нас.

Прежняя жизнь осталась смутными воспоминаниями, мы почти о ней не говорили. Иногда приятно порассуждать, как все могло бы сложиться, если бы когда-то давно мы не пошли искать морошку, но это пустые разговоры. Есть то, что есть. Я почти не вспоминаю прежнюю жизнь. И только сейчас, когда я еду в машине в очередную захолустную деревню — Лика уговорила меня попробовать еще раз — и Гриша с Таней спят на заднем сиденье, а за окном проносится наш темный, бесконечный, уходящий до самого горизонта лес, я вспоминаю, как все было, как началась эта долгая история. Как получилось, что мы стали семьей.

Я ни о чем не жалею. Что ни делается, все к лучшему. Так или иначе.

26

Машина подпрыгнула на кочке, Гриша ударился головой о стекло и открыл глаза. Они проезжали поле, в свете фар мелькнула и сразу исчезла заросшая тропа, уходящая в мертвую Шижню. Мама продолжала ругаться с Анкой. Он посмотрел на темный лес и подумал о колдунье, хлопнувшей в ладоши, сожженных домах и воронах, закруживших над лесом. Жаль, все было не так, с колдуньей это была более красивая история. Когда мама наконец выдохлась и замолчала, он шепнул Анке:

— Завтра выкрадем какую-нибудь вещь и пойдем искать старую Анну в лесу с волком.

— Чего? — возмутилась мама. — Я плохо расслышала, но Анка наказана и никаких «завтра» не будет. Следующую неделю она будет сидеть дома.

Анка шепнула Грише в ответ:

— Не просижу я неделю, она отойдет за пару дней.

Мальчик тихо засмеялся. Дома ему, конечно, попадет. С другой стороны, может, удастся объяснить хотя бы тете, что он сбежал не просто так, а чтобы помочь семье, и привез с собой номер телефона Софьи, готовой подтвердить, что Тамара никуда не пропадала и беспокоиться о ней не нужно.

Они доехали до деревни и свернули с грунтовки.

— Что это? — вдруг сказала мама Анки.

В конце улицы в черное небо поднимались всполохи оранжевого света, они освещали дым — не как из одной трубы, а как из десятка труб разом. Небо в конце деревни светилось оранжевым.

— Там пожар, что ли? — сказала мама. — О господи, там пожар.

«Отец Кира допился и поджег дом», — вспомнил Гриша историю Шижни, но тут же сообразил, что горит на другой стороне улицы. На его стороне улицы. В конце деревни стояла толпа, мама Анки прибавила газу, они быстро приближались.

— Твой дом горит, — тихо сказала Анка. — Гриш, твой дом…

Мама остановила машину метрах в ста от пожара, у дома старухи Стефании, стоявшей на крыльце и кутавшейся в шаль, сказала ребятам оставаться в машине, выскочила и побежала к кричащей что-то толпе людей. Гриша распахнул дверь и бросился следом, за ним побежала Анка.

Дом полыхал, окна и дверь были выбиты, все внутри было залито огнем. Пожар вблизи выглядел чудовищно, огонь был повсюду — в окнах, в черной дыре раскуроченной двери, болтавшейся на одной петле; огонь прорывался сквозь крышу и уходил вверх, освещая все окрестные дома.

Отец Кира. Его вечно пьяный друг. Бабка Маша. Бабка Виктория. Дед с парализованной половиной лица. Незнакомая старуха, угощавшая его пирожками. Незнакомый мужчина. Дед, помогавший волонтерам и все дни участвовавший в поисках Анны.

— Что вы не тушите, воду тащить надо! — крикнула мама Анки.

— Это не потушить, — ответила ей бабка Маша. — Видишь, что творится. Сейчас главное, чтобы на соседние дома не перекинулось.

Постоянная клиентка тети. Люди, люди, столько людей, среди них нет ни бабушки, ни тети, ни отца. Маленькая беспородная собака соседей сбоку бегает и надрывно лает на огонь. И все стоят и смотрят, смотрят, просто смотрят, как горит его дом.

Мама Анки заметила детей и схватила их обоих за плечи, прижимая к себе.

— Я же сказала вам оставаться в машине. Гриша, господи, мальчик…

— Где мои родители? — тихо спросил Гриша зачем-то, хотя все было уже понятно. Его семья была очень крутой и сильной, сильнее всех стоявших тут людей, но в таком огне не выжить даже им.

Почерневшая побелка дома. Хруст и треск, доносящиеся изнутри, будто чудище идет по дому и сжирает все, что может найти. Хруст и треск. Огонь, рвущийся из всех окон. Лающая на него маленькая серая шавка. Отец, дядя, бабушка, тетя. Танечка. Волк, где волк, его бабушка не пускала в дом, он должен был быть на улице, он должен был убежать.

— Маму мою нашли, — сказал отец Кира, мальчик посмотрел на него и увидел, что он пьян. — Убили они ее. На части разорвали практически, все тело раскурочено, будто зверь растерзал. А потом в лесу закопали, далеко, думали, не найдут. Знакомый из Пяжны на охоту пошел, заплутал, и его собака рыть землю начала. А там она.

Мама Анки смотрела на него огромными глазами, рука, лежавшая на плече Гриши, тряслась и постукивала его, будто она пытается к нему обратиться.

— Может, звери и растерзали! — крикнула она. — Что вы натворили — вы людям дом подожгли!

— Звери ножом не пользуются и в землю тела не закапывают, — ответил отец Кира. — Ее всю ножом изрезали. Люди ее убили.

Его такой же пьяный друг сплюнул на землю.

— Какие там люди. Люди — это те, кто по-людски поступает, а это не люди. Это нечисть.

— Дети, идите в машину, — сказала мама, но Гриша с Анкой не сдвинулись с места, они продолжали смотреть на огонь, охвативший дом. — Если вы дом им подожгли, вы ничем не лучше, — тихо сказала мама Анки. — Что вы натворили!

— Да не поджигали мы! — крикнул отец Кира. — Не поджигали! Мы пришли как люди, хотели поговорить, а они в доме заперлись и стрелять начали. В Машу чуть не попали, она на землю броситься успела. Засели в доме и угрожали нам. А потом там как полыхнуло и весь дом раскурочило сразу. Может, в газовый баллон попали или что еще. Они маму мою убили, ни за что…

— Мы не убивали ее! — не выдержал Гриша. — Почему вы врете! Если и убил ее кто, то это вон тот дед, вы на лицо его хоть посмотрите!

Скособоченный дед уставился на мальчика, одна бровь поползла вверх, половина рта расширилась, и его лицо превратилось в совсем уж отвратительную, уродливую гримасу. Мама Анки вцепилась в Гришино плечо сильнее, он дернулся и вывернулся. Люди смотрели теперь на мальчика.

— А это же их малец, — только дошло до отца Кира. — Это же…

Гриша повернулся и побежал. «Не дай себя взять, — говорила бабушка, — что бы ни случилось, не дай себя схватить и отнять у нас». Мальчик бежал прочь изо всех сил, за ним рванули отец Кира, его друг, незнакомый мужик и серая шавка. Они приближались, убегать от них по прямой было тяжело, и он бросился наискосок через двор Стефании, подслеповато смотревшей на пожар и испуганно бормотавшей что-то, перелетел через забор и побежал дальше вдоль сараев к лесу.

— Стой! — кричали они. — Мы ничего тебе не сделаем, пацан, стой!

«Деревенские люди постоянно врут, — говорила бабушка. — Не доверяй им. Не верь никому, кроме своей семьи. Ты маленький еще, не понимаешь. У нас есть только мы, другие люди нам враги, что бы они ни говорили. Как бы они тебя ни убеждали, что они тебе друзья, это не так. Не верь никому, кто не твоя семья».

— Стой!

Права была бабушка, во всем права. Гриша обогнул последний сарай, из-за угла с лаем выскочила мелкая собака, он ударил ее по голове ногой, и та, заскулив, отскочила и отвязалась, а он продолжил бежать. Небольшое поле…

— Вот он! — крикнули мужики, пробежавшие уже больницу и сообразившие, куда он направляется. — Пацан, стой!

Гриша перепрыгнул речку с разбега, приземлившись на корточки, сразу вскочил и продолжил бежать вперед, в темный ночной лес. Он увидел, как отец Кира перебегает мост в пятидесяти метрах правее, а за ним бегут еще два мужика. Через несколько секунд Гриша вбежал в темный лес.

До дома было километров тридцать — бабушка согласилась на переезд только при условии, что новый дом будет на краю их леса. Тридцать километров — это не мало, но и не много, он пробежит это расстояние часа за четыре. Огонь в выбитых окнах, хруст и треск, дверь, висящая на петле. У него перехватило дыхание. Не время плакать, только не сейчас. Он остановился, прислонился к сосне, сделал глубокий вдох и впустил лес в себя.

— У кого-нибудь есть фонарик?

— На телефоне сейчас включу. Где этот пацан, потеряется еще. Черт, не видно ни хрена, куда он делся? Пацан! Как его… Гриша! Гриша, мы тебе ничего не сделаем! Иди к нам! Ты заблудишься!

Мальчик бесшумно, плавно, невесомой тенью пошел по лесу навстречу голосам. Они были совсем близко. Он остановился в десяти метрах от суетящихся, слепо всматривающихся в темноту и рыскающих по кустам лучом бесполезного крошечного фонарика мужиков и слился с сосной, наблюдая за ними. Какой у них глупый вид. Вздохнув, он сделал шаг в сторону и хрустнул веткой. Снова слился с деревом. Мужики обернулись и стали светить фонариком в его сторону.

— Слышали?

— Да я не понял, может, ветер.

— Там вроде что-то было.

— Да не там, звук был оттуда.

Мужики были безнадежны. Гриша на секунду выбежал под луч фонарика и снова растворился в темноте.

— Вон он! Пацан!

Мужики побежали в его сторону, топая как слоны, продираясь через кусты, будя птиц в гнездах и не умолкая ни на секунду. Гриша бежал от них, то показываясь в луче, то исчезая. Он бежал внутрь, вглубь леса. Когда мужики начинали спорить, не вернуться ли им — и хрен с ним, с пацаном, сам виноват, — он появлялся совсем близко, метрах в десяти, а когда они бросались за ним, снова исчезал.

В запах хвои вмешался сладковатый запах гнили — болото было на западе в получасе ходьбы. Они двигались слишком медленно и так шумно, что у Гриши разболелась голова, тот идиот еще потерял фонарик, а в лесу они не видели совсем ничего, и теперь ему приходилось так громко идти и так близко появляться, чтобы вести их за собой, что мальчик раздражал сам себя. Видела бы бабушка, как он шумит в лесу, у нее бы глаза на лоб полезли.

Он попробовал зайти сзади и гнать их вперед волчьим воем — они пугались и кричали, к тому же так получалось быстрее. Про него мужики уже не думали, их интересовала только собственная шкура. Права была бабушка, во всем права, этих деревенских глупо сравнивать с его семьей, они другие. Бежали они довольно быстро, но глупо, наматывая круги, врезаясь в деревья, один расшиб себе лоб, второй распорол руку об сучок, и теперь кровью пахло на весь лес.

— Матерь божья, давайте тут заночуем, — послышался голос отца Кира. — Мы так убьемся. Черт с пацаном, завтра рассветет — и найдем.

Гриша завыл громче и совсем рядом, практически ему в ухо, тот закричал и бросился бежать. Вой подхватили сзади, он почувствовал запах, обернулся и увидел, что из темноты, поддерживая его, вышел волк. Его волк. Гриша бросился к нему и схватил за шею, волк рявкнул в ответ и отступил на три шага, недобро посмотрел на бегущих мужиков и добавил воя им в спину.

— Ты живой, — сказал Гриша шепотом. — Живой.

Волк фыркнул, мордой выразив свое обычное презрение к человечеству, и мотнул головой. Послышался плеск воды. Первый из мужиков наступил в воду.

— Такие идиоты, — сказал Гриша волку. — Не заметить трясину. Она же пахнет на сотни метров вокруг.

Он захохотал им вслед, хлопая в ладоши, волк раздраженно поморщился — не любил громких звуков, — но, поразмыслив, завыл, высоко запрокинув голову.

— Что за чертовщина! — крикнул отец Кира. — Вы это слышали? Господи, что это, помоги… Помогите!

Болото довольно чавкало, обрадовавшись подарку. Мужики кричали и звали на помощь. Один почти выбрался, волк, заметив это, бросился и загнал его обратно. Наконец в лесу стало тихо. Волк подошел к мальчику и внимательно посмотрел ему в глаза.

— Пойдем. Мы возвращаемся домой, — сказал Гриша.

Он посмотрел на звезды, мысленно проложил светящуюся дорожку к дому и побежал быстрее, а затем еще быстрее, почти перейдя в полет. Волк черной тенью скользил рядом. И только звезды и луна освещали их путь, и сосны расступались, помогая мальчику быстрее добраться до дома.

27

Мерцание свечи в доме Гриша заметил издалека и на несколько секунд замер, испугавшись идти дальше. Он боялся зайти в дом и увидеть, что там чужак, что осквернен его единственный дом и у него не осталось ничего. Мальчик стоял рядом с могилой матери, небольшим холмиком и вбитым в него деревянным крестом с надписью «Марта», и смотрел на огонек в окне. Волк покосился на него и уверенно пошел к дому. Он никогда бы не пошел так спокойно к чужому человеку, значит, там кто-то свой, значит, кто-то…

Гриша подбежал к дому, толкнул дверь, ввалился внутрь и увидел, как оборачивается тетя, стоящая рядом с корзиной, в которой спала Танечка. Он кинулся к ней, прижался, обнял двумя руками, разрыдался и рыдал, пока тетя говорила («Слава богу, мальчик мой»), — рыдал, пока она рассказывала, как они собирали вещи, пока дядя Саша отвлекал деревенских стрельбой, как взорвали дом, чтобы отвлечь этих идиотов и сбежать через задний двор. Как она с Танечкой пошла домой, а бабушка с отцом сидели в кустах у дороги и ждали Гришу, а дядя с волком прятались за сараями.

Они с самого утра заметили, что его нет, пошли к Анке, и ее бабушка сказала, что он уехал в город вместе с матерью Анки, и они были просто в ярости, пытались ей дозвониться, но сигнала не было, а когда он появлялся — та не брала трубку. Злее всех была бабушка, но после всего, что произошло, ей, наверное, уже наплевать. И что все хорошо, и не нужно плакать, черт с ним, с домом, такой он был убогий, сгорел и сгорел, главное, что все живы и здоровы.

Когда мальчик успокоился, они сели на диван и тихо разговаривали час, а может больше.

— Анна правда умерла? — спросил Гриша.

— Да, думаю, правда, — ответила тетя.

— Я догадался, кто ее убил.

— Кто?

— Тот дед со скособоченным лицом. Он странный.

— Ого, — удивилась тетя. — Может быть, ты знаешь, тоже подходит, у меня, правда, другая версия была. Я думаю, ее убил Венька, сын ее. А потом стал нас обвинять, чтобы подозрения от себя отвести. Так обвинял, что, может, и сам в это поверил. От чувства вины люди чего только не придумают, лишь бы не признаваться себе, что это они во всем виноваты.

Гриша задумался, такое ему даже в голову не приходило. Все же тетя была очень умной.

— Это как самим спалить деревню из-за пьянства, а потом придумать, что ее подожгли люди, которых там вообще не было? — догадался мальчик.

— Примерно. Погоди, это ты о чем? Какую деревню?

Мальчик сообразил, что напоминать тете о своем сегодняшнем исчезновении лишний раз не стоит, и начал лихорадочно думать, как бы сменить тему, но тут как раз волк вскочил с пола и посмотрел на входную дверь.

Гриша выглянул в окно. По лесу шли бабушка, отец и дядя, у каждого было по две сумки в руках. Бабушка шла впереди, ее седые волосы были распущены, лицо напряжено, и она была похожа на древнюю лесную колдунью. Очень сильную и очень красивую. Отец и дядя шли следом, о чем-то тихо разговаривая. Бабушка резким движением толкнула дверь, зашла внутрь, бросила: «Почему блохастый в доме? Вас на секунду оставить нельзя» — и быстро осмотрела гостиную. Заметила мальчика, подошла к нему и прижала к себе. Уже успокоившийся Гриша снова разрыдался. Она погладила его по голове, наклонилась и, глядя в глаза, сказала:

— Никогда так больше не делай, слышишь, никогда, у меня сейчас нет сил даже высказывать, что я думаю по этому поводу, утром поговорим.

Тетя начала суетиться и подогревать воду для чая на газовой горелке, в доме начался привычный шум и хаос, взрослые разговаривали обо всем и сразу. Наконец, вся семья села на диван и кресла в центре комнаты и начала пить чай. Волк лег в ногах у бабушки и лежал с видом короля, а бабушка делала вид, что этого не замечает, хотя вряд ли она чего-то могла не заметить. Мальчик сидел, прижавшись к отцу, тот обнимал его за плечи.

Они рассказывали друг другу, что происходило в деревне: как бабушка увидела, что проехала машина Анкиной мамы и заметила там мальчика, как дядя следил за происходящим из-за сарая, как Гриша сорвался и побежал, а они с волком побежали за сараями на противоположной стороне улицы и добежали до бабушки. Как они видели, что Гриша и мужики вбежали в лес и стали уходить глубже, а семья пошла за ними. Как волк сначала шел рядом с бабушкой, а затем передумал и побежал за мальчиком и мужиками, а семья шла спокойным шагом следом. «Годы у меня уже не те так носиться, тем более с вещами, — говорила бабушка. — Ну ты даешь, конечно, мировой рекорд бега по пересеченной местности установил, наверное». Потом они услышали, что у мальчика все под контролем и он возвращается домой, и тоже пошли домой.

Гриша слушал болтовню взрослых.

— Еды почти нет, машины бросили, большую часть вещей оставили, скоро зима, черт знает что, ну хоть денег заработали, — говорила тетя.

— Как еды нет, а в сумках что? — отвечала бабушка. — Погоди, а в твоей сумке что? Ты шмотки, что ли, собирала, пока мы еду паковали? А ну, покажи свою сумку.

— А одежда нам не нужна, что ли, нам ходить в чем-то надо, — парировала тетя. — Или мы в мешки нарядимся и так ходить будем? Я, между прочим, шаль твою захватила — и где благодарность?

— Да ты что, мою шаль. Давай посмотрим, что в твоей сумке все же, готова поспорить, там одна моя шаль и гора твоих нарядов и косметики. Ты хоть пачку макарон туда положила или что-то полезное?

Гриша сидел, прислонившись к отцу, смотрел на тетю, как обычно, искрящуюся, жизнерадостную и весело переругивающуюся с бабушкой, на волка, крутившего головой и проверявшего, все ли заметили, что ему теперь разрешено лежать посреди дома, на похожего на медведя дядю Сашу, на сестренку, спавшую в колыбельке, и думал о том, как ему невероятно повезло с родными. Он хотел, чтобы эта ночь длилась вечно и он так и сидел и смотрел на свою семью, но потом незаметно для себя все же провалился в сон.

Content

Тюльбашева Светлана Лес

Тюльбашева Светлана Лес

Часть 1

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

Часть 2

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

Часть 3

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27