Алина Егорова

Ты и небо

Посвящается Ясне Канарской

Все совпадения случайны

© Егорова А., 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Узкая солнечная улочка вдоль домов, увитых большими яркими цветами. В этом месте почти нет тени: солнце ухитрилось расположиться между домами так, что от его хищных лучей некуда деться. Инна идет, едва не прижимаясь к стенам, чтобы хоть на мгновение спрятаться от зноя под короткими козырьками и балконами. Уголок старой Лигурии. Здесь все тесное, атмосферное, раскаленное. На Инне легкое летнее платье и босоножки, но все равно жарко. Совсем скоро она выйдет на набережную с ее освежающим ветром, а там никакой зной не страшен. Осталось совсем немного, всего два дома.

Или так.

Песчаный, вперемешку с камнями берег с брошенными до утра деревянными рыбацкими лодками. В лодках весла и сети. Они ждут, когда на рассвете придут коричневые от загара рыбаки, посетуют, что борта давно не крашены, опять махнут рукой: «mañana»,[1] – и, помогая друг другу, выволокут лодки на воду. А пока – тихий, теплый вечер. Солнце уже нырнуло за горизонт, но еще довольно светло. Короткие, нежные сумерки. Инна сидит на понтоне, болтая в воде ногами. Она смотрит на неторопливо качающиеся океанские волны. Понтон под ней тоже покачивается, убаюкивая в такт прибою.

– Остановка «Абразивный завод», – бодро объявил голос из динамика.

Инна неохотно открыла глаза, глянула в окно и живо поднялась с места – на выход. Из теплого, почти родного вагона она шагнула в сырость улицы. Выпустив пассажиров, двадцать пятый трамвай закрыл свои двери и мягко укатил в сторону центра.

Людей здесь всегда мало, да и что им тут делать: вокруг одна промзона и кладбище. Несколько послевоенных жилых построек в два этажа, а за ними, между шиномонтажной мастерской и складом, – административно-бытовое здание завода, место работы Инны.

Над городом плотно нависло тяжелое небо. Как обычно бывало в это время года. Спрятав голову в капюшон, девушка торопливо зашагала под моросью дождя. Асфальт перешел в посыпанную гранитной крошкой дорожку, а затем и вовсе в грунтовку с неизбежными при такой погоде лужами и грязью. Как она ни старалась ступать осторожно, на брюках неумолимо появились дежурные пятна; не спасли высокие ботинки на толстой подошве. Это вам не вылизанный Невский проспект, тут на каблуках не пофланируешь. Климат и состояние дороги диктовали свой дресс-код: темная одежда и обувь, которую не жалко. К счастью, она работает с чертежами, а не с клиентами. Чертежам нет никакого дела до ее внешнего вида. У них на работе некоторые сотрудники вообще ходят по офису в домашних тапках. Тапки носят в основном мужчины, женщины все же предпочитают удобные туфли на плоской подошве. Хотя в их «Лимбе» есть девушки, которые на работу наряжаются, как на праздник.

Кстати, о праздниках. Сегодня день рождения Ларисы Викторовны. Инна взглянула на часы: как раз успеет зайти в «Девятку» – так сотрудники «Лимба» между собой окрестили магазин, расположенный в девятом доме. В нем кроме продуктов продавалась всякая хозяйственная мелочь, а также цветы.

Конечно, «Девятка» – не то место, куда привозят свежие, источающие сладковато-мускусный аромат розы, экзотические стерлиции, пышные пионы или гордые орхидеи. Но черт! С ее плотным расписанием, чтобы купить цветы заранее в специализированном магазине, нужно постараться. Обычно Инна приходит домой не раньше одиннадцати: то у нее бассейн, то хореография, то курсы живописи; встречи с подругами, прогулки, выставки, концерты и прочие приятности. Она девушка свободная, может себе позволить.

Стоя в цветочном закутке, Инна задумалась, что лучше взять для Ларисы Викторовны: герберы или ирисы. Розы она сразу отвергла за их явно подержанный вид. Гвоздики – скучные, хризантемы – вообще тоска. Пожалуй, больше подойдут герберы.

– Кому цветочки выбираем? – тихо, словно кот, подкрался Белкин.

– Себе! – от неожиданности брякнула Инна. Что за дурацкая манера появляться из-за спины, да еще с вопросами?

– Себе? – выпучил круглые, как у птицы, глаза Алексей. Инне показалось, что даже пышки в его прозрачном пакете надулись от изумления.

– Почему бы и нет? С утра купила цветы – весь день настроение хорошее, – пошутила девушка. Белкин смотрел с сомнением: покупка самой себе цветов, к тому же на работу, в его воображении не укладывалась.

– Правильно! – поддержала Инну продавщица. – Возьмите розы! Они свежие, сегодня привезли, – похвалила она свой товар.

– Мне, пожалуйста, герберы. Семь штук.

– А все-таки, – допытывался Алексей. – Что за повод? У тебя праздник?

– Ага, день рождения!

С упакованным в крафт-бумагу букетом Инна отошла к прилавку с выпечкой, соблазнительный аромат которой наполнил магазин и не оставлял шансов пройти мимо. Девушка нацелилась на воздушные круассаны с лимонным кремом. Инна уже представила, как в перерыве выпьет с ними кофе. Хрустящие круассаны будут осыпаться на импровизированную скатерть из чертежа, крем – норовить вытечь и капнуть на пальцы. Запах кофе с молоком и кисло-сладкий вкус лимона на несколько минут мысленно унесут ее из офиса в дальние страны, туда, где вечное лето.

Краем глаза Инна уловила, как Алексей покупает цветы. Ловкая продавщица втюхала-таки ему свои увядающие розы.

Ситуация наклевывалась неудобная. Сказать, что она пошутила? Поздно. Инна представила, как она огорошит Алексея своим признанием, дескать, она немного ошиблась, ее день рождения в июне. Ну и что, что на дворе сентябрь. Кто не путал лето с осенью? Белкин вытаращит глаза еще больше, хотя больше уже некуда, и вернет веник назад. Продавщица ее проклянет. Да уж, картина получится анекдотическая.

С другой стороны, откуда ей было знать, что Белкин купит цветы? «Джентльмен выискался! – рассердилась Инна. – Я его ни о чем не просила! И вообще, почему я об этом должна думать?!»

До работы шли в интригующем настроении. Белкин расстилался показными извинениями, театрально припадал на колено и посыпал голову пеплом за то, что посмел забыть о дне рождения Инны. Он то и дело пытался всучить «имениннице» букет.

– Давай до работы дойдем, – отбояривалась девушка, показывая, что у нее заняты руки. Алексей понимающе кивнул.

Инна чувствовала повисшее в воздухе напряжение. Она не сомневалась, что Белкин не просто так купил ей эти розы и теперь ударился в лицедейство. Последнее ему удавалось превосходно. Алексей любил театральность, игру на публику, настроение праздника, восторженное внимание к себе; по его признанию, в юности он мечтал стать актером, но не сложилось. Когда заходил в их проектный отдел, рассказывал что-нибудь веселое; своим появлением скрашивал унылые рабочие часы, а на сабантуях был душой компании.

То, что Белкин имеет на нее виды, Инна поняла в прошлом году по возгласу коллеги.

– На Инночку рот не разевайте! Леша! Она не про вас. Кыш, кыш отсюда! – шутливо замахала руками Нина Андреевна за спиной у склонившейся над чертежами Инны. Инна не видела, в чем выражалось разевание рта на ее скромную персону и почему Нина Андреевна отогнала от нее ведущего инженера. То ли Белкин слишком откровенно сверлил ее взглядом, то ли Нина Андреевна раскусила его намерения еще раньше, чем он появился на пороге их комнаты – ей с высоты ее возраста видней, и она знает Белкина как облупленного.

Алексей, или, как он обычно представлялся, Леша, был человеком неплохим, довольно легким и приятным в общении. Хорошо сложенный, симпатичный, моложавый. Белкин часто называл свой возраст, после чего делал паузу, по всей видимости, для восхищения. Восхищения не следовало, и Белкин восполнял этот пробел самостоятельно.

– Сорок лет! А ведь не скажешь! Ни седины, ни морщин! – щеголевато выставлял он на обозрение свои светло-русые кудри, в которых терялась всякая седина. Морщин на его грубой мужской коже действительно было мало. – А все потому, что я не женат. И никогда не был! – гордо добавлял он, рассчитывая сразить наповал девичье царство.

Инне он тоже это говорил. Она тогда не придала значения сказанному: Алексей был героем не ее романа, она даже не рассматривала его как мужчину. Просто сотрудник. Хорошо: дядька.

Когда Инна вошла в комнату, Лариса Викторовна уже была на месте. Кроме нее там находилось еще несколько сотрудников. Каждый занимался своими делами перед рабочим днем. Поздоровавшись, Инна направилась к своему столу, освободила букет от бумаги и подошла к Ларисе Викторовне. С теплыми пожеланиями девушка вручила цветы растроганной имениннице. Наблюдавший эту сцену Белкин пребывал в замешательстве.

– Алексей вас тоже хочет поздравить! – подсказала ему Инна.

– С днем рождения! – растерянно пробормотал он, вручая розы прямо в упаковке. Его былое красноречие куда-то испарилось, и сам он как-то сник, даже, как показалось Инне, сделался ниже ростом.

– Спасибо, Лешенька! – Лариса Викторовна с благодарностью приняла букет.

– Лариса Викторовна! У вас день рождения? Что же вы молчали? – всполошились другие сотрудники.

– Я свой день рождения не люблю. Сразу начинаю думать, сколько мне лет, и расстраиваюсь, – со вздохом сказала Лариса Викторовна.

Тут посыпались стандартные комплименты, суть которых сводилась к тому, что пятьдесят восемь – еще не возраст и именинница молода и прекрасна.

Нина Андреевна тоже пришла с цветами. Кроме Инны, она единственная не забыла о дне рождения своей коллеги и давней подруги.

В тот день в коридорах и курилке «Лимба» разливался актерский тенорок Белкина. Выйдя из ступора, он пожелал взять реванш и воодушевленно рассказывал, добавляя новые подробности о том, как глупо над ним посмеялась Инна.

– Я не ожидал, что такое возможно! – восклицал Алексей. – Пионерлагерь какой-то, честное слово!

«Тебе, Белкин, Лариса Викторовна столько раз помогала, а ты про ее день рождения забыл. Скажи спасибо, что подсобила!» – думала Инна, наблюдая со стороны оживление в кучке курильщиков. Сотрудники скучали и были рады любому событию.

С Алексеем, хохоча, соглашались.

– Да, да! Странная она. Давно замечали, – поддерживали его.

Этот случай стал хохмой и еще долго ходил по «Лимбу».

Странная – самая частая характеристика Ингриды Ясновской. Поводом для такого вывода уже было одно ее имя. Чтобы не вызывать вопросов, девушка сразу представлялась сокращенно – Инна.

Странной или «того» ее называли недоброжелатели. Кому Ясновская нравилась, говорили, что она интересная, с изюминкой или «со своей фишкой». С Инной не было скучно. Отчебучить что-то вроде букета к не своему дню рождения – для Инны было в порядке вещей. Не нарочно – само выходило. Она участвовала в мастер-классах, всевозможных конкурсах на телевидении и радио, посещала различные спортивные мероприятия. Инна приходила на работу и с горящими глазами рассказывала, как провела время. От нее исходила энергия, ей было интересно жить, и окружающие, которые из-за обстоятельств мало в чем участвовали и почти нигде, кроме дома и работы, не бывали, заряжались от нее энергией и становились причастными к той другой, насыщенной жизни.

Нина Андреевна сокрушалась: и что ты у нас делаешь? Так и просидишь всю жизнь среди бумаг, оглянешься, а тебе уже шестой десяток (это она про себя – Нина Андреевна стала проектировщиком еще в те годы, когда после вузов существовало распределение и смена работы не приветствовалась). Сейчас такие возможности!

Инна с ней соглашалась лишь отчасти. Да, их работа не похожа на яркий карнавал, каждый день одно и то же: с девяти до шести клетка офиса. Но о каких возможностях идет речь и для кого? Она была счастлива, когда три года назад ее, молодого специалиста, взяли стажером в «Лимб». Сейчас она инженер, разрабатывает чертежи по системам вентиляции. Мало кто из ее сокурсников смог устроиться по специальности: никому не нужны соискатели без опыта. В менеджерах по продажам или в официантках было бы лучше? Изначально поступила не в тот вуз? Чудесно, что хоть в какой-то смогла поступить. На бюджет! Справедливости ради стоит отметить, что вуз, который окончила Ясновская, не «какой-то», а вполне себе хороший, даже отличный – ИТМО, или официально: Санкт-Петербургский национальный исследовательский университет информационных технологий, механики и оптики. Конечно, стать инженером и разрабатывать системы вентиляции – отнюдь не хрустальная мечта ее детства. Ее мечта… она такая нереальная в нынешнем положении, что остается лишь мечтой.

С ранней юности Ясновской не на кого было опереться: отца не было, мама барахталась в вечном безденежье и говорила дочери – тогда еще школьнице – чтобы Инна на нее не рассчитывала. Инна и не рассчитывала. Кто будет выплачивать ее ипотеку, если она вдруг решит «не разменивать свою жизнь на бумажки»? «Лимб» дает ту стабильность, которой нет на вольных хлебах. Так что она правильно делает, что не идет по зову души в танцовщицы, художники или еще безумнее – в поэтессы. Когда она выплатит ипотеку, накопит денег, тогда, годам к сорока, быть может, у нее получится оставить офис. Для танцев будет уже поздновато, как и многое другое, но что-то ведь останется, где нет возрастного ценза.

Если не придираться, проектировать системы вентиляции вовсе не плохо. Работа в целом увлекательная, за исключением некоторых моментов, а именно частых простоев из-за нехватки исходных данных. В такие дни сотрудники маются без дела и изнывают от скуки.

Инна в дни простоев на работе приноровилась писать стихи. Простые четверостишия без претензии на гениальность. Она не рассчитывала на публикацию и никому их не показывала – писала «в стол», для себя.

За барханами бумаг

Пропадают люди.

Это их архипелаг,

Опостылевший до жути.

* * *

Самое паршивое в ночных полетах – день накануне. Необходимо заставить себя хоть немного поспать, иначе сморит в рейсе. Как ни старался Дмитрий, уснуть ему не удалось. Целый день промаялся и, в общем-то, потратил его впустую, если не считать созерцания пейзажа за окном и бренчания на гитаре. Вечером без сна повалялся на диване, а там и будильник оповестил, что пора собираться.

Рейс как-то сразу не задался. Дима попал в пробку там, где ее никогда не было, из-за чего едва не опоздал. Прошел санчасть, поднялся в штурманскую, там встретил знакомого, летающего на «Сибири». У знакомого рейс в Ереван, Дмитрию Огареву предстояла Казань. В немноголюдной штурманской царила предполетная атмосфера: серьезные лица, тихие разговоры. На служебном микроавтобусе приехали на борт. И вот здрасьте: у самолета сильно снижен уровень жидкости в гидросистеме. Техники где только не искали утечку, найти не могли. Володя, второй пилот, смиренно настроился на задержку. Его вызвали из резерва, иначе бы он сейчас спокойно спал и завтра бы весь день отдыхал. Резерв заканчивался в восемь утра. Можно проторчать на аэродроме и никуда не улететь. После восьми из резерва вызовут уже другого пилота. В этом случае Володе выход на работу не зачтут, и получится, что он как будто бы спокойно спал в гостиничном номере или дома, будь тот в шаговой доступности от терминала.

Информационное табло мигнуло переносом казанского рейса еще на час позже. Экипаж на борту, пассажиры томятся в зале ожидания. Наверняка клянут пилотов – а кого же еще? Это они, лодыри, никуда не торопятся. Старший проводник заглянул в кокпит: когда полетим? Ему надо понимать, к чему готовиться. Чем дольше задержка, тем нервознее пассажиры.

– Кто его знает, – пожал плечами Дмитрий. Лицо спокойное, немного отрешенное. Задержка – обычнейшее дело, как бы прискорбно это ни звучало. Не выгодно руководству компании держать резервные борты. Дешевле мариновать пассажиров в накопителе, даже предоставлять им питание и гостиничные номера, чем потратиться на лишний самолет. А то, что народ проголосует рублем за конкурентов, не страшно. Пока рейсы под завязку, можно не стараться выглядеть клиентоориентированной компанией. Хуже того: в последнее время «Ангара» стала продавать билеты в количестве, превышающем число посадочных мест, в расчете на то, что кто-то из пассажиров не явится или опоздает на рейс. Из-за двойных продаж часто случаются скандалы у стоек регистрации, на что представители авиакомпании разводят руками: вандалы сломали ваше кресло, лететь на нем никак невозможно, ждите следующего рейса.

– Техники работают, – пояснил он. – Николай, кофейку сваргань. Сахару два пакета. – И, улыбнувшись, добавил: – По-братски.

«По-братски» в данном случае значило «пожалуйста».

– И мне, – попросил Володя. – С сэндвичем каким-нибудь. А то в рейс выдернули, пожрать не успел.

Наконец за обшивкой в багажном отсеке обнаружили прохудившуюся трубку. Надо менять. Хорошо хоть в Пулково у «Ангары» свой склад и там завалялась нужная деталь. Иначе неизвестно, как долго еще пришлось бы прождать вылета.

Как и полагается, Дмитрий осмотрел самолет на предмет видимых несоответствий и, убедившись в их отсутствии, расписался в бортовом журнале. Продрогший на ночном холодке (как обычно, поленился надеть плащ), КВС[2] вернулся в кабину.

По прогнозу в Казани ожидались грозовые очаги. То, что гроза окажется в момент прилета в районе аэродрома, лишь один из возможных вариантов. Если повезет, они сядут по расписанию. Отметили запасные, заправились, приняли пассажиров и багаж, получили разрешение, вырулили на исполнительный старт. Сегодня они на легком триста девятнадцатом. Дмитрию нравился этот самолет: на длинном триста двадцать первом нужно делать предвыравнивание[3], иначе можно не успеть вытащить. На триста девятнадцатом можно и без него. Зато на посадке девятнашку болтает, когда тяжелый двадцать первый идет плавно, как утюг.

Аэробус триста двадцать – нечто среднее. А вообще, все самолеты хороши, каждый из них прекрасен уже только потому, что создан для полета.

РУДы[4] плавно едут вперед до упора на TOGA[5]. Разбег, уносящаяся под ноги полоса. Дима нажал кнопку «автопилот», убрал закрылки. Перевалили за сотый эшелон. Теперь можно и расслабиться.

Володя залип в телефоне.

– Будешь спать? – спросил командир.

– Нет пока.

– А я, пожалуй, посплю. – Огарев устроился удобнее в кресле, приспособив под шею надув-ную подушку в виде красной лисы с безумными, по-жабьи выпученными глазами. Дмитрий предпочитал лаконичные вещи без ненужных украшательств: функциональные, строгих черных и темно-синих цветов. И вообще в самолете он прекрасно обходился без подушки. Но лису ему подарила Агата, и этим было все сказано.

Как назло, когда есть возможность поспать, не уснуть. Проворочавшись час, он взял смартфон. На рулении характерные звуки Ватсап оповестили о новых сообщениях. Тогда было не до сообщений, потом Дима о них забыл, а теперь самое время для просмотра.

«Агуша верна себе, – улыбнулся Дмитрий, – прислала галерею фотографий: лисички, букет (намекает на невнимание с его стороны?), себя и смайлики в виде сердечек. Хороша, – залюбовался Дима. – Особенно в обтягивающей футболке. Когда появится связь, надо будет обязательно что-нибудь ответить, чтобы Агушка не обиделась». Переписку Огарев не любил, он попросту не знал, что писать, и смайлики были его спасением.

Разрозненные лесами и полями, внизу ульями светились скопления огней. Жемчужными бусами извивалась дорога, внезапно обрывающаяся в конце какого-то населенного пункта. Изредка тускло мерцали движущиеся огни одиноких машин. В районе Нижнего затянуло сплошной облачностью, смотреть стало не на что. Потрепались с Володей о том о сем, поиграли на планшете в нарды. Время еле тащилось. Дмитрий закрыл глаза и уже стал проваливаться в тягучий сон, как пронзительно завопила сигнализация, доставив порцию адреналина и добавив пару шрамов на сердцах пилотов.

Сигнализация оповещала о пожаре в санузле. Наверняка кто-то из пассажиров закурил. Хоть бы погуглили, как дымить в обход пожарного датчика.

Через полминуты по вызову в кокпит явился старший бортпроводник.

– У нас оповещение о пожаре в хвостовом туалете, – произнес Огарев с тревогой в голосе. В его голове вихрем пронеслась очередность действий, предписанных инструкцией в случае возгорания.

– Долбоящеры!.. – высказался по этому поводу Николай и метнулся проверять аварийный санузел, попутно оценивая обстановку на случай возможной эвакуации. Так и оказалось: в туалете салона эконом-класса явственно чувствовался горьковатый запах табака. Убедившись, что ничего не горит, проводник доложился командиру. Далее кабинному экипажу предстояла роль следственной бригады: найти курильщика и изъять у него паспорт для составления акта правонарушения. Таковым оказался не совсем трезвый армянин Ваграм Сережаевич. Его отчество было явно образованно от сокращенного варианта имени Сергей. Поржали, составили акт. Пусть теперь объясняется с полицией. А нечего делать нервы экипажу!

Сон как рукой сняло. Какой уж теперь сон? Но недосып никуда не делся.

– Ангара двести семнадцать, – в трескучем эфире назвал их позывной диспетчер. – Москва контроль, точка NAMER, работайте с Самарой на частоте сто двадцать шесть и девять.

– С Самарой сто двадцать шесть и девять, – повторил Володя, ведший связь.

Второй пилот установил новую частоту.

– Самара контроль, Ангара двести семнадцать. Точка NAMER, эшелон триста пятьдесят.

– Ангара двести семнадцать, Самара контроль. Наблюдаю по локатору, – известил диспетчер, но уже другой. Судя по высокому, звонкому голосу, девушка, возможно, стажер.

Пора снижаться. Снизились до триста пятидесятого эшелона,

– Да твою ж дивизию! – ругнулся КВС. На локаторе перед снижением обозначились красные грозовые очаги в районе аэродрома. Дмитрий отметил, что при заходе, возможно, придется обходить. Наметил пути обхода грозового фронта.

Погода не улучшалась. По мере приближения к Казани, когда грозовые очаги на локаторе приобрели более четкие очертания, стало ясно, что гроза находится в месте выхода на посадочную прямую. На цветном метеолокаторе гроза отбивалась желтым, красным, местами фиолетовым цветом. Фиолетовый обычно показывает град. Соваться в грозу нельзя. Восходящие и нисходящие потоки в таком грозовом очаге создают очень сильную болтанку, способную повредить самолет и даже его перевернуть. Попадешь под град, помнешь обшивку и получишь паутину трещин на стеклах так, что садиться придется вслепую, не говоря уже о гарантированных разбирательствах и взысканиях по прибытии.

Встали в зону ожидания, прикинули время: крутиться можно двадцать минут, после чего нужно уходить на запасной. Диспетчер сказала, что гроза будет висеть над аэродромом не менее получаса. В ближайших Курумоче и Ульяновске тоже гроза, третий запасной – Уфа.

«Уходим?» – немой вопрос в глазах второго пилота.

– Уходим! – принял решение Огарев.

Володя нажал кнопку выхода в эфир и сказал:

– Уходим на запасной: Уфа. Прошу обеспечить заход с прямой.

Получив «добро» от диспетчера, Дмитрий вывел томящийся в зоне ожидания самолет и начал разворачивать его на восток, в сторону запасного.

Внизу ночь и бескрайние просторы родины. Если бы они летели над Западной Европой, с ее частоколом стран, запасной оказался бы где-нибудь за пределами государства аэропорта назначения.

Снижение, заход, посадка. Следом прибыли еще два борта с назначением в Казань. Уставшие пассажиры возмущались и нервничали: кто требовал питания, кто предоставить гостиницу, но большинство – немедленно везти их согласно купленным билетам в столицу Татарстана. Весь негатив обрушился на проводников, будто бы те могли управлять погодой или из вредности не раздавали дополнительное питание. Бортпроводники устали не меньше своих неудачливых пассажиров, в отличие от которых после Казани им предстоит лететь назад, в Пулково.

С ворчаниями и жалобами пассажиры отправились в накопитель, Володя убежал контролировать заправку, Дмитрий – за метеосводкой.

В течение часа гроза над Казанью стихла. Заправились, получили новую «лошадь» – сводную загрузочную ведомость. Пассажиров – быстро на борт, пока снова не случилась погодная неприятность.

Флай-пилотом опять был Огарев. Он уверенно вел свой аэробус в неприступную Казань. Вышли на триста пятидесятый эшелон. Самолет летел на северо-запад, а позади, в черноте ночи, показалась предвосхищающая появление солнца алая полоска зари. Дима прикинул, проходит ли у экипажа рабочее время по санитарным нормам и смогут ли они вернуться в Пулково, или же придется задержаться в Казани. Получалось, что да. Впритык. Если наземные службы не будут тормозить.

Гроза ушла куда-то в сторону. Заход, посадка. Автобус увез пассажиров.

«Ну, татарчики, ну, родимые! Пошустрее! Чтобы мы сегодня попали домой», – мысленно просил Огарев сотрудников казанского аэропорта.

* * *

Сентябрьский парк, на улице сумрак. Инна под зонтом шагала в спортивный клуб. В Петербурге дождь не прекращался уже вторые сутки. Он то усиливался, то становился моросящим. Такую погоду многие называют унылой, но Инне она была по душе.

Люблю вечернюю хмарь,

Когда на улицах нет прохожих.

Тускло светит фонарь

Бормоча новое стихотворение, Ясновская шла по пустынному парку, прикрывшись зонтом. Вокруг никого, никто ее не сможет услышать, говори она хоть во весь голос. От быстрой ходьбы стало жарко, приятно освежал влажный воздух. Инна любила запах осеннего дождя, его звук и даже вкус. На щеки и губы попадали капли, пробравшиеся под купол зонта. Можно было доехать на автобусе, но ей нравилось идти пешком. Свой путь почти в два километра девушка воспринимала как часть тренировки.

Размявшись на свежем воздухе, минуя лифт, Инна энергично взлетела на четвертый этаж спортивного клуба. В зал к тренажерам, затем в бассейн. Инна не стремилась вылепить модную фигуру, занималась для удовольствия и без какой-либо программы. Выбирала тренажеры под настроение, что явно не одобряли дежурные тренеры. Поначалу они пытались предлагать ей свои услуги, но, не встретив энтузиазма, отстали; позже тренеры иногда лишь бросали на нее скептические взгляды, вероятно, сожалея об ускользающей прибыли. В бассейне было то же самое: неторопливое, бессистемное плавание и отвергнутые предложения индивидуальных занятий. Впрочем, в фитнесс-центре было полно «спорт-сменов», подобных ей.

Инне не терпелось закончить стихотворение. Поиграть словами и так и этак, прочувствовать их, примерить на себя, как новое платье. В бассейне и в зале сочинительство шло с трудом, а потому без удовольствия. Поэзия, пусть хоть и незамысловатая, требовала атмосферы. Инна стремилась в пустой, весь в мороси парк, чтобы уединиться под зонтом и, энергично шагая, сочинять.

– Ингрида! – окликнул ее знакомый голос, едва она вышла на улицу. Очень мало людей, которые называли ее полным именем в неофициальной обстановке. Мало людей, кому она сама представлялась своим полным именем? – обычно при знакомстве сообщала сокращенный вариант. А Олегу почему-то представилась Ингридой. И ему понравилось ее редкое, созвучное венским балам имя. Олег так и сказал: «Ингрида – звучит как музыка на балу в Австрии». Хотел произвести впечатление? Скорее всего. Все равно приятно.

Инна сделала вид, что не услышала. Не оборачиваясь, она ускорила шаг.

– Ингрида! – повторили совсем близко. Бегство не удалось.

Девушка обернулась. Он стоял в одном джемпере, вероятнее всего, выскочил из машины, чтобы догнать ее.

Олег ходил в этот спортивный клуб на борьбу и иногда в бассейн. Он наматывал круги на скоростной дорожке и, казалось, ничего вокруг не замечал. Накупавшись с пенопластовой доской, Инна поднялась из воды, влезла в резиновые тапки, взяла свое полотенце и направилась в раздевалку.

– Девушка! – окликнул ее мужской голос.

Инна тогда не поняла, что обращаются к ней, и шагала дальше. Ее настигли уже у входа в раздевалку.

– Девушка! Возьмите сланцы!

Мокрый, босой, с очками на лбу, со смешной каплей на кончике по-девичьи тонкого носа, он протянул ей резиновые тапки.

– Мне не надо! – недоуменно смерив мужчину взглядом, Инна скрылась за дверью.

«Уже и в бассейне торгуют! Скоро в душевой будут донимать», – негодовала она, намываясь гелем с ароматом малины.

И только одеваясь, Инна заметила, что тапки у нее слишком большие.

Свои темно-синие сланцы Инна купила в спортивном магазине на прилавке с товаром «унисекс». Она задумалась: может ли мужчина носить обувь тридцать девятого размера? Тот тип был высокого роста, и по логике стопа у него должна быть под стать. Хотя необязательно. И потом, она же купила тапки на размер больше, когда не нашла своего тридцать седьмого. Может, и он поступил аналогичным образом – взял, что было. Или вообще – это предмет гардероба его подруги. Попытался за нее разрешить недоразумение. Тогда его дама, должно быть, где-то здесь и ищет ее, чтобы вернуть свое имущество. Инна огляделась: никто на ее обувь не претендовал. Однако это не столь важно. Она умыкнула чужую вещь и не захотела возвращать. Неудобно-то как! Надо будет в следующий раз его найти и все исправить.

Следующего раза ждать не пришлось: парень покорно сидел около гардероба.

– Я вас, должно быть, напугал, – как бы извиняясь, произнес он. При этом на его лице играла улыбка.

– Нет, что вы! – смутилась Инна. Она ожидала от хозяина тапок скорее гнева, чем любезностей.

– Меня Олегом зовут. Может быть, по чашечке кофе?

После спорта Инна собиралась зайти в магазин, потом еще перед сном почитать книгу. Но надо было сгладить неловкость, и парень вроде симпатичный.

Они ходили на фитнес в разнобой. Три раза вместе выбирались в кафе. В остальное время Олег был плотно занят. Постепенно Инна потеряла к нему едва зародившийся интерес и уже выбросила нового знакомого из головы, как вдруг он появился снова.

– Ты домой? Может, посидим в кафе?

– Ммм… Не сегодня.

– Тогда давай подвезу.

Что было на это ответить? Сказать как есть: хочу пройтись под дождем, через темный, весь в лужах и свежей грязи парк? Не поверит. Или решит, что от него пытаются отвязаться.

– Спасибо. Я пешком.

– Понятно, – скупо произнес Олег.

Ну вот, ему понятно. Ничего ему не понятно! Разве же вот так, малознакомому человеку расскажешь, что вертится в голове четверостишие и его непременно нужно закончить? Несмотря на погоду, поздний вечер, несмотря на их встречу. Последнее как раз звучало бы для Олега обиднее всего – ему предпочли какое-то рифмоплетство.

– Пока! – обрадовалась Инна, что так быстро отделалась.

Она поспешила к перекрестку, где уже загорелся зеленый сигнал светофора, чтобы, миновав проезжую часть, нырнуть в объятия любимого парка.

Темнота, сырость и одиночество. В столь поздний час в округе не было даже собачников. Дождь перестал моросить, и девушка шла без зонта, с наслаждением вдыхая запах ветра и мокрых листьев.

Люблю вечернюю хмарь,

Когда на улицах нет прохожих.

Она повторила строчки, как бы пробуя их на вкус.

Выросшая в тесноте и не имевшая никакого личного пространства, Ингрида Ясновская любила бывать одна. Свое жилье у Инны появилось лишь полгода назад и стало для нее бесконечной радостью и великой ценностью. Маленькая квартирка была поистине ее крепостью, «башней из слоновой кости», в которой она отнюдь не томилась в одиночестве, а наслаждалась уединением. Когда Инну иногда спрашивали, а не скучно ли ей жить одной, она недоумевала: при чем здесь скука? Никто не мешает, не создает лишних звуков и неудобств, не надо ни под кого подстраиваться и считаться с чужими желаниями. Можно хоть на весь день занимать ванную комнату и спать по диагонали. Никто не нарушит сон – ни дневной, ни ночной, и не придется снова и снова просить не шуметь. Можно под настроение включать музыку. Любую: шансон, рок или пропахшее наф-талином ретро, не оправдываясь и не объясняя: «Вообще-то я люблю другое, а сейчас так захотелось». Можно танцевать, можно погрузиться в свои мысли, от которых никто не отвлечет, заниматься чем угодно и когда угодно, не рискуя при этом нарваться на ненужные вопросы, комментарии и выразительные взгляды, а то и обиды. Живи она не одна, наверняка ходить через парк такими прекрасными поздними вечерами ей возбранялось бы, дома непременно бы выговаривали, как это опасно. Или встречали бы с молчаливым укором. Или, чего доброго, вызвались бы ее сопровождать. Только этого не хватало! Инна скрепя сердце еще смогла бы разделить свое спальное место, но дождливый парк – ни за что! Разве только если случится чудо и она встретит родственную душу. Настолько родственную, что можно будет вместе сочинять стихи. Или вместе молчать. Быть на одной волне без слов.

Под ногами зачавкало. Инна остановилась, приглядываясь: в бледном пятне фонаря глянцем блестела грязь. Чтобы ее обойти, девушка свернула с тропинки на газон и почувствовала, как намокают ноги, – под травой притаилась глубокая лужа. Фонарь, словно смеясь, зловеще скрипнул на ветру.

Люблю вечернюю хмарь,

Когда на улицах нет прохожих.

Тускло светит фонарь.

Он фонарь – ему все можно!

* * *

– Полетишь? – спросил Дмитрий второго пилота, втайне надеясь, что тот откажется. Огарев был жаден до полетов. Будь его воля, всегда бы управлял самолетом сам, оно и надежнее, а то кто его знает, где накосячит напарник. Но вторым учиться летать тоже надо.

– Ага, – кивнул пышной шевелюрой Никита.

«Придется бдеть», – подумал Дима, нехотя отдавая управление. С Никитой он еще не летал и не знал, на что тот способен. Бывает, парень только после училища и все действия выполняет верно. Во всяком случае, старается. А бывает, второй с большим налетом и по возрасту намного старше командира, да летать так и не научился.

Завели данные в бортовой компьютер. Посадка завершена, двери закрыты, двигатели запущены.

– Добрый день, дамы и господа! Говорит командир, – объявил Дмитрий в салон. Он предпочитал называть себя командиром, а не капитаном – все-таки, они не на воде. – Я приветствую вас на борту самолета аэробус триста двадцать авиакомпании «Ангара». Мы выполняем рейс номер шестьсот девяносто пять Санкт-Петербург – Новосибирск. Расчетное время полета четыре часа тридцать минут. Располагайтесь удобнее на своих местах, пристегивайте привязные ремни. Я желаю вам приятного полета. Благодарю за внимание!

Наконец, подошла их очередь на руление. Вырулили на полосу, заняли исполнительный старт, получили разрешение на взлет.

Разбег, несущийся навстречу пунктир осевой, удерживаемый движениями огромных ног Никиты, – шасси отрываются от земли. Самолет почти пустой, поэтому очень быстро набирает скорость.

На скорости отрыва плавным движением сайдстика[6] на себя второй пилот поднял нос самолета. Дмитрий, переведя взгляд с приборов, бросил оценивающий взгляд на Никиту. Пока тот все делал правильно. Дальше follow flight director[7] и следить за скоростью. Набрали эшелон, можно расслабиться: чай, кофе, оформление бумаг. Сверху, мелькая синей ливреей, их лихо обогнали белорусские коллеги, и Дима ревниво подумал, что их самолет еле тащится.

Огарев закрыл глаза, накопилась усталость. «Пора в отпуск, – подумал он. – Даже любимая работа со временем надоедает. Надо отдыхать, иначе наступит безразличие и его спутница халатность, которая в авиации недопустима. До отпуска еще месяц. Дожить бы».

На этот отпуск он строил особые планы. Они были связаны с ней. С Агатой.

Думая о своей невесте – как еще непривычно и странно звучало для него это слово, – Дима мечтательно улыбался.

Она любит густое, приторно-сладкое какао. Пьет его, сидя на подоконнике в кухне и глядя на перекресток со своего четвертого этажа. Агата наблюдает за прохожими и придумывает им альтернативные судьбы. С одержимостью маньяка скупает красивые канцелярские принадлежности. У нее их горы: яркие стикеры, стопки блокнотов, скрепки, ластики; все ее карандаши обязательно в узорах из цветочков, снежинок, сердечек, котиков, сов и, конечно, лисичек. У нее наборы всевозможных авторучек: от строгих деловых до фривольных цветных с блестками и отдушкой. Но когда бывает нужно что-нибудь записать, пишет чем попало на салфетках и подвернувшихся под руку клочках бумаги.

Она обожает улицы Амстердама и пляжи Коста-Брава, мечтает поселиться где-нибудь на юге Франции, чтобы, предаваясь гедонизму, завтракать на террасе маленького уютного кафе и наслаждаться эстетикой чистых улиц; неторопливо идти по берегу моря, вдыхая прозрачную свежесть утра.

Агата считает лису своим зверем и коллекционирует игрушечных лис. С ореховыми, пахнущими осенним лесом волосами, прядь которых выкрашена в оранжевый цвет, подвижным, волнительным телом, таинственной улыбкой, она напоминает сказочную лисичку.

У Агаты длинный список контактов, у нее много друзей и знакомых, она постоянно всем нужна. Милая кокетка, любит флиртовать и слушать комплименты. У нее завораживающий низкий с хрипотцой голос, от которого замирает сердце, игривый взгляд каре-зеленых широко расставленных глаз. На свидания с ним Агата всегда опаздывает. Сидит до последнего, потом торопливо собирается на ходу, красит губы в лифте и сушит волосы по дороге. На нее невозможно сердиться. Когда Агата смеется, она очаровательно морщит носик. За этот прелестный сморщенный носик Дмитрий готов отдать все.

* * *

– Вау, Инка! Какие цветы, – завопила Вика из ванной комнаты.

– Всего пять тухлых розочек, – хмыкнула Светка. Она прибежала на возглас подруги и опытным взглядом оценила качество цветов.

– А тебе и таких не дарят, – урезонила ее Виктория.

Вика Мохова и Света Васильева ввалились в кухню и с любопытством уставились на Инну. Та невозмутимо заваривала чай.

– Признавайся, Инка, откуда цветы! – набросилась Вика.

– Мужчина подарил, – ответила за нее Света.

– Ну, подарил. Всем чай или кому-то кофе? – спросила Инна.

– Всем, всем! Ты нам зубы не заговаривай. Колись, кто тебе цветы дарит! – допытывалась Вика.

– Тебе же сказали: мужчина!

– Опять темнишь! Всегда ты так. Подруга называется. Мы хотим знать подробности.

– Нет пока никаких подробностей, – вздохнула Инна и, понимая, что девчонки не отстанут, добавила: – Максим с работы.

– Что за Максим? Давно это у вас? – последовали вопросы.

– Мы просто сходили в театр.

– И все?

– Все.

– Там одним театром не ограничилось, – со знанием дела поведала Светлана.

– Давайте пить чай. А то я голодная и замерзла! – пригласила к столу хозяйка.

– Инка поест, отогреется и подобреет, может, тогда еще что-нибудь расскажет, – согласилась Света. Ей и самой хотелось уже что-нибудь съесть.

На столе компанию дожидался горячий чай с ванильными слоеными булочками, которые они купили в пекарне по дороге после прогулки под ледяным ветром. Прогулка была запланирована в Летнем саду, но после сада Мохова всех потащила на выставку в Петропавловскую крепость, и подруги шли пешком через почти шестисотметровый Троицкий мост. Они нагулялись и намерзлись, потом все вместе поехали к Инне.

Ясновская жила одна в своей маленькой квартирке с минимумом вещей. Света и Вика еще не покинули родительские дома. У Светы была своя комната, которую она отвоевала у матери и старшей сестры, а в Викином расположении в ее большой семье находился лишь диван, и тот вечно занятый кем-то из домочадцев. Света и Вика не успели обзавестись собственными семьями, отчего с ними было легко и весело.

– Ну, – напомнила Мохова. – Ты нам еще что-нибудь расскажешь?

– Я вот тут стих сочинила. Про осень.

– Опять стих! – прыснула Света. Судя по гримасе Вики, она была солидарна с Васильевой.

Подруги не понимали ее увлечения стихоплетством. Вика называла ее стихи «хи-хи», а Света говорила: «стишки-грешки».

– Про осень потом. Ты лучше про Максима расскажи, – потребовала Виктория.

– Он симпатичный? – поинтересовалась Света.

– Тебе не понравится, – отрезала Инна.

Васильева выбирала исключительно иностранцев южных кровей. То у нее был роман с греком, то с итальянцем, а то в одно время она чуть не вышла замуж за турка, но в последний момент свадьба расстроилась, и Светке пришлось вернуться на родину. По словам Светланы, ее отвергли родители жениха – они видели в качестве снохи исключительно турчанку.

– Максим светлоглазый и белобрысый. А еще он худощавый, – Инна попыталась погасить интерес подруг.

Если не врать самой себе, Максим Комаров имел приятную внешность: стройный, подтянутый, с по-юношески открытым лицом. Его серые глаза имели такой необычный оттенок, что казались серебристыми, как перелив волны. Или это только Инна их такими видела? Она даже сочинила о нем стихи:

Бьются волны о снежные скалы

Его белесых ресниц.

Девы, не наполняйте бокалы —

Макс не любит алкогольвиц!

Максим работал руководителем проекта и появлялся в их отделе нечасто – находился преимущественно в разъездах. Про него говорили «молодой, да ранний», как бы желая подчеркнуть, что он не заслуженно занимает свою должность. Этакий везунчик-попрыгунчик. Многим старожилам «Лимба» не нравилось, что Комаров слишком быстро двигается по карьерной лестнице. Четыре года назад он пришел ничего не знающим молодым специалистом в проектный отдел. Опытные коллеги его всему научили, а он теперь выбился в начальники. Кому это понравится? Вот и ворчат, припоминая все его оплошности. А еще про Комарова говорили, что он за своим начальником носит портфель. Руководителем проекта Максима назначили совсем недавно, а до этого он полтора года ходил в помощниках.

Сами ворчуны никуда со своих мест передвигаться не стремятся. Руководитель проекта – это же вечная беготня по совещаниям и объектам.

Инна видела в Комарове серьезного и целеустремленного молодого человека. Возможно, начинай они с ним вместе с самых азов, она бы относилась к Максиму иначе, может, даже примкнула бы к стану ворчунов.

На корпоративных сабантуях Комаров никогда не пил, чем выгодно отличался от коллег. Говорил мало, больше слушал, поджимая губы с легкой иронией. В общем, Инна видела в Максиме одни лишь плюсы. И даже, возможно, влюбилась бы, будь в нем еще хоть капелька той неуловимой особенности или, на худой конец, сумасшедшинки, которая в итоге решает все и заставляет потерять голову.

Они изредка вместе обедали в заводском кафе, друг другу улыбались при встрече и в общих беседах поддерживали друг друга короткими, вескими фразами, из чего становилось ясно, что они – одна команда.

У них с Максимом действительно ничего, кроме похода в театр, не было: Комаров не торопил события, присматривался, взвешивал, а Инна предпочитала плыть по течению, ничего не загадывая. Смотрели «Жизель» в Михайловском. После балета гуляли по набережным. Вечер выдался на удивление теплым и безветренным. Блики фонарей в темной воде Зимней канавки. Они стояли под торжественными сводами Эрмитажа, темнота создавала иллюзию уединения. Мир для двоих, безлюдный уголок в центре большого города. Слова были лишними, хотелось молчать, и это совместное молчание делало их идеальными собеседниками. Потом они бродили по набережной, любуясь множеством огней, отраженных в темной воде, и вдыхая сырость Невы. Опьяненным этим колдовством, им обоим почудился призрак любви. Когда Инна у причала задумчиво смотрела на речные волны, набегающие на гранитные ступени, Максим едва коснулся губами ее щеки.

Как странно: она ничего такого не почувствовала, словно этот поцелуй не был у них первым. Как будто бы ее поцеловал родственник. Инна не отстранилась, но и не позволила сократить дистанцию. Впрочем, Максим и не пытался наступать. Он замер, анализируя свой поступок. Комаров привык все взвешивать и обдумывать.

«Не бабник», – отметила про себя девушка. Это, несомненно, было хорошим качеством, но Инна ощутила легкое разочарование. Хотелось, чтобы за ней красиво ухаживали, осыпали комплиментами, гусарили. Пудрили мозги, черт возьми!

«С Максимом, пожалуй, голову не потеряешь, – не без сожаления отметила Инна. – Его самого надо охмурять. А вот фигушки! – взбунтовалась ее натура. – Пусть другие из платьев выскакивают, если охота, а я не буду!»

– Пойдем, уже поздно, – произнесла она.

Комаров, как солдат по команде, выпрямился и начал подниматься по ступеням. Около Гостиного двора, немного помявшись, Максим произнес: «Отлучусь на минутку!» – и исчез в переходе. Вернулся минут через десять, когда Инна уже хотела уйти.

– Вот! – сунул он ей букет. Комаров сделал это суетливо и быстро, опустив глаза и стесняясь самого себя.

– Спасибо, – оттаяла девушка. «Все же Максим милый», – подумала она.

Растерянный и неуверенный в себе, совсем не похожий на того организованного и принципиального парня, каким она привыкла его видеть на работе, Комаров ей нравился больше. Такой трогательный и беззащитный. Как младший брат.

– У нас вроде как свидание, – смущенно стал оправдываться Максим. – Если бы сразу пришел с цветами, то они бы не выжили. Мы уже почти четыре часа гуляем, – посмотрел он на часы.

«Ракета», – узнала Инна марку. Комаров перехватил ее взгляд.

– Отец подарил на совершеннолетие. А ему – его отец, мой дед.

– Хорошая традиция, – поддержала Инна разговор, спасая неумелого кавалера от неловкой паузы. Пауза все же наступила. Максим нервно смотрел то себе под ноги, то по сторонам, не зная, что делать дальше.

– Поздно уже, – повторила Инна. – Мне на метро.

– Мне тоже! – охотно отозвался Максим.

Их станции находились на разных ветках, у Инны на прямой. Когда они спустились вниз, как раз подошел ее поезд, что избавило обоих от неудобного прощания.

– Счастливо добраться! – пропела она и заскочила в вагон.

– Пока, – тихо произнес Комаров.

– Ну а потом что? – нетерпеливо спросила Вика.

– Что потом? – продолжала изображать непонимание Инна. Под ее рассказ девчонки смели все булочки.

– На следующий день. Как он себя вел?

– Никак. Мы больше не встречались. Мы с ним на разных этажах работаем.

– А после работы? Инка! Почему из тебя нужно вытягивать каждое слово?

– После работы у меня бассейн и хореография. У Максима сейчас важный объект, он и на обед редко выходит.

– И что, вы не переписываетесь?

– Ну, написали друг другу пару раз, – отмахнулась Инна. – Он спросил, как я добралась, я ответила: отлично.

– Мог и на такси девушку отвезти, а не спрашивать, – сварливо заметила Света.

– Эгоистка ты, Васильева. Мужчина – тоже человек, имеет право устать, – заступилась за Комарова Вика.

– Так утомился, что был не в силах открыть приложение. Мне все с этим романом ясно. Умер в зародыше! – констатировала Светлана.

– Что ты каркаешь? – возмутилась Вика. – Нет чтобы за подругу порадоваться, она каркает!

– Когда Инка нормального себе найдет, тогда и порадуюсь. А этот какой-то ни рыба ни мясо. Сам не знает, чего хочет. Веником только к концу встречи угостил, а до этого сомневался: покупать цветы – не покупать. Еще не решил, тратиться на девушку или нет.

– Злая ты, Светка! Просто парень неопытный в этом деле. Не все же прожженные ловеласы, как твои турки.

– Я не злая, я прямолинейная! – поправила Света. – Ничего там не выйдет. Так и будет ни мычать, ни телиться. Не сомневаюсь, что и в театр не он ее пригласил.

– Почему же? – не согласилась Инна. – Это была наша совместная идея.

Как-то у них с Комаровым зашел разговор о театре. Инна сказала, что из всех театров ей больше нравится Михайловский. Оказалось, что Максим никогда там не был. Инна предложила исправить это упущение. Выходит, Светка права? Сходить в театр – была ее идея. Но, с другой стороны, билеты покупал Максим, значит, на балет пригласил ее он. Раньше она об этом не думала. Вот Васильева! Умеет все усложнить!

– Вот-вот! Совместная! – ехидно улыбнулась Светка. – Нормальный парень давно бы уже охмурил девушку, а Максимка будет тянуть кота за хвост, пока Инусик его не пошлет.

– Я кого-то сейчас пошлю! – предупредила Инна. – Хватит обсуждать людей за глаза! Особенно тех, которых не знаете. Это просто некрасиво!

– Ладно, ладно, – ретировалась Мохова, стремясь погасить начинающуюся бучу. – У нас еще что-нибудь осталось?

Инна открыла шкафчик, где она хранила бакалею. Окинула взглядом полупустые полки.

– Есть сухарики, сахар. Мед! – Инна обнаружила забытую банку. – Мед будете?

– Давай! – согласилась Вика. – Ни черта у тебя, Ясновская, нет. То-то к тебе мужики не стремятся. Пустым холодильником их не привлечешь.

– А сама чего тогда одна? – поддела подругу Инна.

– Я – другое дело.

Вика давно была влюблена в своего одноклассника Артема Горисветова. Из всех парней выбрала самого привлекательного и тихо по нему страдала. Артем нравился девочкам и прекрасно об этом знал. Он умело держал на коротком поводке нескольких девчонок сразу: намеками, красноречивыми взглядами, ничего не значащими словами и поступками. Он ничего никому не обещал – девушки сами рисовали в воображении желанные картины. Ждали чего-то большего, надеялись и, не дождавшись, со временем теряли к сердцееду интерес. В рядах его поклонниц оставались самые упертые, в том числе Мохова. Что бы ни случилось, она всегда находила своему драгоценному Артему оправдания. Он любит меня, только пока этого не понял. Он стесняется. Такова его философия. У него особые обстоятельства! «Философия» не помешала Горисветову жениться. Не на Моховой, конечно же. Вика рыдала на Инкином плече, Света отпаивала ее вишневым ликером. Подруги Вике сочувствовали, а между собой решили: и славненько, теперь она его забудет. Но не тут-то было: Виктория продолжала страдать. Когда Артем развелся, Мохова воспряла духом. Написала ему как ни в чем не бывало. Они сходили с ним в кино и… и все. После Викиного жеманного отказа зайти к нему на рюмку чая, Горисветов исчез с радаров, а Вика продолжала питать иллюзии. Сколько ни пытались подруги ее вразумить, все без толку. Даже циничная Светка не справилась.

Вечер близился к завершению. Улица давно погрузилась в ночную тьму, смешанную с тоскливым светом домов и фонарей. Девушки переместились в комнату. Инна включила бра: она любила приглушенный свет. Наговорившись, подруги молчали, каждая погрузилась в свои мысли. Это было приятное молчание, когда не надо мучительно думать, чем заполнить тишину, как сесть, как встать, чтобы преподнести себя в выгодном свете. Светка улеглась, забросив длинные ноги на спинку дивана, и просматривала сообщения в смартфоне. Вика сидела, обняв подушки. Инна устроилась на кресле-мешке около окна.

– Все-таки я считаю Максима перспективным, – вновь заговорила Виктория. – Серьезный молодой человек. Образованный, целеустремленный и не пьющий. Где сейчас такого найдешь?

– Вымирающий вид. Надо хватать не глядя, – пошутила Инна.

– От мужчины, которому нужно помогать себя завоевывать, толку не будет, – настаивала Светка.

– А если он расшевелится и начнет ухаживать? – не сдавалась Вика.

– Не расшевелится. Обычно таких всю дорогу на аркане тянуть надо.

– Я все-таки верю в стеснительных парней. Они надежные, – мечтательно сообщила Вика. – Спорим, что у Инки с Максимом получится роман?

– Давай! У меня заканчивается моя любимая вода «Insolence», – обрадовалась Васильева.

– А я хочу тушь «Givenchy», – сделала ставку Вика.

– Ээээ! Полегче! Все-таки на живых людей спорите! – для вида возмутилась Инна. Обижаться на подруг было бесполезно.

– Ясновская, тебе жалко, что ли? Дай мне парфюм выиграть.

– Не парфюм, а тушь, – возразила Вика.

– Ну-ну, – хмыкнула Светка. Она не сомневалась в своей победе.

– Они вместе работают. Так что никуда Максик от нас не денется! Инка его отшивать не станет, если он за ней приударит. Правда ведь, Инуля?

– Я еще ничего не решила, – призналась Инна. Она вспомнила, как они с Комаровым стояли у Зимней канавки, как потом гуляли по набережной. Тогда рядом с Максимом ей было легко и спокойно. Никакого душевного пожара, бабочек в животе и дрожи на кончиках пальцев. Когда на сердце легко – может быть, это и есть любовь? Такая спокойная, без испепеляющих страстей.

– Вот видишь! – просияла Мохова. Ей не столько хотелось заполучить приз, сколько увидеть счастливую любовную историю. Если самой таковая не выпала, хотя бы постоять рядом. Слушать рассказы о красивой любви и представлять себя ее участницей. Словно читать любовный роман.

* * *

Самая красивая и романтичная работа. Полет – как искусство, как поэзия, как музыка. Не бывает двух одинаковых рейсов, как не бывает двух одинаково сыгранных спектаклей. Каждый из них нужно выполнить отлично, вложив всю душу, потому что кроме самолюбия профессионала есть огромная ответственность за доверенные полторы сотни жизней. Нет возможности отмотать назад, переделать, исправить ошибки. Соображать надо, пока летит самолет, а летит он быстро. Пилот выполняет действия четко по инструкции, словно по заученному сценарию. В полете есть место для импровизации, но лучше, чтобы без нее. В авиации риск и лихачество – плохие спутники. Понятие «бравый летчик» исключительно киношное. Такие долго не летают, их либо отстраняют за нарушения, либо они отсеиваются в результате естественного отбора. Хороший пилот должен быть дотошным ботаником-буквоедом, соблюдающим все правила и предписания; ему приходится постоянно учиться, сдавать зачеты не только по управлению самолетом, но и по теории грузоперевозок, метеорологии, безопасности, английскому языку. Пилот работает под запись, включающуюся одновременно с запуском двигателей самолета; за траекторией полета следят радары; на аэродром в любой момент может нагрянуть авиационная инспекция. В нештатной ситуации, кроме того, как посадить самолет, пилотам приходится думать еще и о том, как не остаться виноватыми. «Хотели наказать, но наградили. Чаще бывает наоборот» – это про авиацию. В какую сторону качнутся весы летной фемиды при разбирательстве, нередко зависит от воли случая.

Рабочее время считается от момента прохождения предполетного врачебного осмотра до окончания послеполетных работ. Остальные телодвижения: перелеты пассажиром, коих в сумме может набежать сутки за неделю, ожидания в аэро-порту, дорога в гостиницу и прочее – не учитываются. Считается, что экипаж тратит силы только во время выполнения своих непосредственных обязанностей. Короткие рейсы – прыжки, утомительнее длинных из-за того, что приходится все делать быстро: только взлетели, уже нужно идти на посадку, едва успеваешь подготовиться и прочитать брифинг. Но по документам считается, что пилот устает не от количества взлетов-посадок, а от рабочего времени, и, если время проходит по нормативам, могут поставить в один день два разворотных рейса. Как правило, коротких. Лучше бы длинных, чтобы отдохнуть, но длинные не укладываются в санитарную норму.

Очередной ночной рейс, отсутствие сна, затекшее от долгого сидения тело, шум в ушах, красные, до жжения сухие глаза, тяжесть в голове, как с похмелья. Самая красивая работа.

В городе пропахшая листьями и дождем осень – прекрасное время года: спокойное, с прозрачной, студеной свежестью. Распыляя брызги луж, Дмитрий промчался по Пулковскому шоссе. Служебная парковка, салатовый сигнальный жилет, пропуск, проходная, лента досмотра, санчасть, брифинг. Осмотрели самолет, загрузились, получили документы, запуск, выруливание на предварительный. За окном сырой петербургский вечер. Дмитрию Огареву предстояло везти туристов в прогретый южным солнцем Рим. Борт заполнен до предела. По плану обратно рейс в Домодедово, а оттуда пассажиром домой.

Второй пилот достаточно опытный, прилежный парень. С Валерой Огарев уже летал, ему можно доверить посадку в оживленном Риме. И поспать на эшелоне, если получится.

В сумеречной дымке лоскутное одеяло Европы, где каждый метр земли учтен и освоен: застройки, грядки, клочки лесов и снова грядки.

– Witajcie! – поздоровался Дима с польским диспетчером, соблюдая негласный закон вежливости, по которому следует приветствовать воздушных гидов на их родном языке, доложил высоту, на которой летит. Обычно иностранцы из-за этого приходят в восторг, особенно бурно реагируют итальянцы, услышав от русского летчика свое «Buon giorno».

Поляк флегматично ответил на английском: поздоровался, подтвердил высоту и уже на выходе из своей зоны, так же равнодушно пожелав приятного полета, отключился.

Сонная кабина, расчетный эшелон, взгляд в бескрайний горизонт с багровыми отблесками заката, время от времени переводимый на приборы. На приборах почти ничего не меняется, но Огарев всегда готов к тому, что в любой момент все может измениться, готов к врывающейся в привычный звуковой фон тревожной сирене, готов действовать быстро и четко по инструкции. Считается, что то, чего ждешь, непременно случится. У летчиков этот закон работает с точностью до наоборот: стоит только расслабиться, как тут же произойдет какая-нибудь неприятность. Поэтому, сидя в пилотском кресле, терять бдительность нельзя даже на эшелоне, когда есть время полюбоваться завораживающей красотой перламутрового неба.

В римскую зону зашли глубокой ночью. Диспетчер подхода традиционно дал другую схему и полосу. Традиционно уже в процессе захода пришлось оперативно менять данные. Внизу зарево от миллиона огней Вечного города. Глазеть некогда. Огромный на три полосы аэропорт Фьюмичино с его бешеным трафиком. Повисели, дождались своей очереди, совершили посадку, освободили полосу для следующего борта. После всех процедур стоянка. Дмитрий вышел на трап подышать теплым и терпким, словно вино, густым воздухом итальянской ночи. Он прилетал сюда не раз, смотрел в это небо, на всю в отметинах от тысяч шасси взлетно-посадочную полосу, на сплетенные созвездием Кассиопеи терминалы, но никогда еще ему не доводилось побывать в Италии. Как и в Швейцарии, Греции, Португалии, Германии и других западноевропейских странах. Туда обычно выпадают рейсы с разворотом, короткая стоянка и «нах хаузе». А нечего по заграницам прохлаждаться, для этого начальство имеется.

Вот и в этот раз потоптались по бетону Италии, загрузились и назад. Рассвет застали где-то над Венгрией: яркий, стремительный и торжественный в своем нарядном убранстве. Летели на северо-восток, навстречу солнцу, и от его слепящих в правое окно лучей спать хотелось еще больше. Дмитрий ловил себя на мысли, что временами выпадает из реальности: он против воли проваливался в короткие сны. Валера тоже смотрел осоловелым взглядом, вот-вот уснет. Обоим сразу спать нельзя, поэтому Огарев предложил второму пилоту поспать, а сам бодрился. Для подстраховки предупредил старшую бортпроводницу, чтобы наведывалась в кабину каждые пятнадцать минут.

Подходили к Москве. Обещанный при вылете CAVOK, иначе говоря, хорошая по авиационным параметрам погода, ближе к Домодедову уверенно сменился на грозовой фронт.

Дмитрий был готов в любой момент взять курс на Нижний Новгород, который значился запасным. На приборах сплошная краснота, и становилось ясно, что нужно уходить, но диспетчер почему-то о грозе упорно молчал. Тут и когда желтая зона не сунешься, а чтобы зайти в красную, нужно быть камикадзе. И не сказать ему ничего, потому что в эфире птичий рынок. Если в какой-нибудь Хургаде или в Чите в час на посадку заходят от силы два борта, то в небе над Москвой постоянно такая суматоха, что иной раз диспетчеру не доложиться из-за непрерывной говорильни в эфире, приходится ждать паузы, чтобы вклиниться между переговорами других экипажей. Самостоятельно изменить курс нельзя, приходится лететь, куда направили. После катастрофы в Стокгольме, которая произошла по вине диспетчера, авиационные правила изменились. Теперь, если решение командира расходится с решением диспетчера, последнее слово остается за командиром. Но Москва – это Москва. Если КВС самостоятельно сменит курс, то на земле его гарантированно ждут разбирательства. Если долетит. Потому что бортов в небе много, и, меняя курс без согласования с диспетчером, экипаж сильно рискует столкнуться с другим самолетом.

На дисплее образовался просвет, совсем маленький, правее курса. Огарев велел второму, ведшему связь:

– Скажи диспетчеру, чтобы разрешил курс сто двадцать для обхода.

Валера кивнул, понял, мол, и когда появилась в эфире пауза, промолчал.

– Да твою ж дивизию! – в сердцах ругнулся командир. Свободный эфир в Домодедово ненадолго, когда теперь еще освободится?

И тут диспетчер под руку говорит:

– Ангара двести пятьдесят семь, берите курс сто двадцать.

Ну, хвала небесам! Взяли. Проскользнули. Самолет мотнуло, но экипажу было не до этого, пройти бы. Град лупит по обшивке, к счастью, не сильно.

Вынырнули из-под облаков, на полосе красота: грозы как и не бывало, разве что дождик моросит. Сели нормально, даже мягко. Пассажиры немного поволновались, это Дмитрий понял по встревоженным лицам, когда вместе с проводниками стоял на выходе.

Благодарили за полет и посадку, что Огареву было приятно.

При осмотре выяснилось, что самолет немного побило, кое-где облезла краска. В самолет коллег попала молния. Это уже инцидент с неминуемыми объяснительными.

Домой лететь через три с половиной часа. Гостиница на такое короткое время не положена, летному экипажу предстояло ожидать в аэропорту. Не самое приятное занятие, особенно после ночного рейса. Домодедовское табло извещало о том, что заканчивается регистрация на Петербург. Дмитрий позвонил в службу планирования и оперативно поменял билеты. Спустя сорок минут они со вторым пилотом уже были на борту. Знакомый бортпроводник посадил их в салон бизнес-класса. В туалете Огарев сменил потную форменную рубашку на футболку, расположился в широком кресле, закрыл глаза. И увидел короткий тревожный сон про то, как ветер швыряет их самолет, управление теряется, и он не может ничего сделать. Дмитрий резко проснулся. Он вспомнил свою сегодняшнюю посадку в Домодедове. Болтанка, вокруг сверкает, и узкое окошко для захода. Были мгновения, когда Дмитрий думал, что не посадит самолет. Этот полет мог стать для него последним. А он так и не сказал Агате главного.

* * *

Горная дорога резким зигзагом уходит вниз, спускаясь к красным черепицам домов, сосредоточенных вокруг Которского залива. Внизу черной бездной провалился город Котор: там уже темно и, как всегда, пасмурно. Инна стоит на самой высокой точке горного хребта – облака и те оказались ниже. Небо дышит цветными полосками заката: желтыми, оранжевыми, розовыми… Нереальная красота! А воздух! Чистейший горный воздух, плотный от влажности зацепившихся за вершины облаков. Вот-вот хлынет и зашумит дождь – быстрый и обильный, загонит ее в тоннель со свирепыми летучими мышами. Еще несколько минут чарующего заката и тишины.

– Предъявляем проездные документы! – прозвучал чей-то скрипучий голос.

Инна вернулась в реальность. За окном по-прежнему хмурилась петербуржская осень: зябкая, мрачная и слякотная. До выхода еще две остановки.

– Заранее надо готовиться, – ворча, по вагону шагал контролер. Он старательно напускал суровость на свое и без того неласковое лицо. Чтобы уважали!

Некоторые пассажиры на всякий случай ринулись к выходу.

– Предъявляем билеты! – нагнал их контролер. Люди лениво, с явным недовольством стали извлекать из сумок и карманов проездные документы. Никому не хотелось лишних контактов и задержек.

Разобравшись с выходящими, контролер направился в середину трамвая.

Инна достала из сумочки карточку и приложила к валидатору контролера.

– Проездные документы, пожалуйста, – шел он дальше по вагону, как утюг сквозь масло. Пассажиры, поддаваясь впечатанному на подкорку инстинкту, расступались по сторонам.

– У вас, гражданин, что? Не успели оплатить? – обрадовался контролер. Кажется, он поймал зайца.

Мужчина лет тридцати с мешками под усталыми, нерадостными глазами невозмутимо, будто перед кассой, протягивал деньги. Равнодушная толпа вмиг оживилась и разом повернулась в сторону бедолаги. Публика с любопытством приготовилась наблюдать спектакль.

– Надо было вовремя оплачивать! Теперь придется заплатить штраф. Документы, пожалуйста!

– У меня с собой нет, – признался мужчина. На его сонном лице не было ни капли тревоги. Он еще не понял, во что влип.

– Ясно. Петрович! Вызывай наряд! – то ли к водителю, то ли к напарнику обратился контролер. – В полиции будете объяснять!

– Я сейчас тороплюсь. У меня с собой только вот, – выгреб из кармана мелочь безбилетник. – Сколько стоит проезд? Здесь наверняка хватит.

Место у окна рядом с Инной пустовало. Парнишка, что на нем сидел, вышел за остановку до появления контролера. Свой билет он оставил между креслами: Инна это заметила, когда, потревожив ее, сосед по креслу стал выходить. Смятый бумажный прямоугольник, не донесенный до урны мусор. Он может кого-то избавить от неприятностей.

Не побрезговав, Инна подняла билет.

– Вот, возьмите! – встала она и протянула билет контролеру. Ей было неважно, что сейчас все уставятся на нее, что о ней подумают и что, возможно, она навлечет на себя неприятности. Чужие неприятности, которые станут и ее тоже. Ехала бы спокойно дальше – всего остановка осталась!

– А у вас тогда что, девушка? – нехотя повернулся к ней контролер.

– У меня карточка! – еще раз протянула Инна проездной.

Контролер въедливо сверил номера на билете. Номера подходили.

Не придраться!

– Вы дважды оплатили проезд?! – не желал расставаться с добычей контролер. Добыча мысленно находилась где-то далеко, до нее до сих пор не дошел масштаб проблемы.

– Это возбраняется? – препиралась Инна.

Зайца пришлось отпустить. Пассажиры разом потеряли интерес к мужчине и впились глазами в Ясновскую.

Мужчина наконец спустился с небес на землю. Теперь его скорбный взгляд выражал присутствие. Он внимательно посмотрел на выручившую его девушку: остролицая, с неяркими узкими бровями над глубокими, выразительными глазами; губы без стандартной конвейерной пухлости, на подбородке воинственная ямочка. Полное отсутствие косметики, вместо прически – «хвостик». Одетая в серую, бесформенную, на два размера больше куртку (что за нелепая мода?), черные брюки и высокие, на манер армейских берцев, ботинки, девушка походила на подростка-неформала и выглядела отнюдь не мечтой поэта.

– Благодарю! – коротко произнес он.

– Остановка «Абразивный завод», – проурчало из динамиков.

– Была рада помочь! – ответила Инна. Она оставила билет на окне рядом с мужчиной и вышла из трамвая.

Под ногами тихо шуршала гранитная крошка. Еще несколько метров, и начнется грунтовка с ее перманентной грязью. Там придется ступать осторожно, выискивая относительно сухие участки, а пока еще можно лететь на всех парах.

Инна спешила на работу и думала о случае в трамвае. Зачем она выручила безбилетника, девушка не задумывалась. Ее импульсивная натура руководствовалась чувствами: могла помочь – помогла. К тому же ей это ничего не стоило, если не считать впечатления, которое она произвела на окружающих. Среди них вполне мог оказаться кто-нибудь из ее коллег. Вот и новая хохма для «Лимба»: Ясновская дважды оплачивает проезд. Ну не чокнутая ли? И поползут по коридорам и курилкам шепотки.

«Да и пусть! – разозлилась Инна. – Пусть болтают что хотят!» Она поступила так, как считает нужным, и никому ничего объяснять не станет.

Раньше случалось и ей ездить зайцем – в студенческие годы, когда не хватало денег на проездной. Бывало, в метро перепрыгивала через турникеты и бегала от контролеров в наземном транспорте. Так что мужчину она не осуждала: мало ли что у него могло произойти. Она вспомнила его не по погоде тонкую курточку – мятую, изрядно потрепанную, под стать темно-синим из жуткой синтетики заношенным брюкам. И печальные, отсутствующие глаза.

Двумя часами ранее

Огарев торопливо шагал по телетрапу. За этот короткий рейс из Домодедова он многое обдумал и пришел к логичному выводу, что жизнь не такая длинная, чтобы откладывать важное на потом.

«Агата выходит на работу в восемь. От аэропорта до ее дома в Альпийском переулке, если без пробок, ехать двадцать минут, с утренними пробками – вдвое больше», – просчитал он. Его командирские часы показывали начало восьмого, мысленно Дмитрий уже находился в маленькой квартире в Купчино среди глупых игрушечных лис.

Ветреная сырость прохладного утра. Дима вытащил из чемодана смятую куртку – разгладится на ходу, бросил в багажник кейс. Наметил путь до ближайшего по дороге цветочного магазина. В магазине заспанная цветочница неспешно выставляла свой товар. Выбрал розы на длинных ножках. Терминал оплаты еще не загрузился. Ждать некогда, расплатился наличными. Сдачи не надо. Упрямая продавщица отсчитала ему горсть мелочи. Чтобы не терять время, он не стал спорить, сунул монеты в карман.

Стоящие углом две девятиэтажки, в окне на четвертом этаже свет. Зеленая подсветка делала заметным ее окно издалека. И без подсветки взгляд Дмитрия всегда выхватывал это окно из множества. «Агуша еще дома», – воодушевился Огарев. На пути во двор – шлагбаум, рядом тоже нигде не встать, все занято. Дима проехался по улице в поисках места для парковки. Потом поспешил навстречу с любимой: широкими шагами, с охапкой гранатово-красных роз. Не выспавшийся, прямо с рейса, одетый в заношенную, походную куртку и форменные брюки. Вид, мягко говоря, не представительный, но разве это главное?

Предварительно звонить не стал, чтобы не растерять все слова. Сегодня он скажет Агате то, что давно хотел сказать. Пожалуй, сейчас лучше подарить цветы, а слова чуть позже – по мере приближения к цели его решимость улетучивалась. Вечером он пригласит ее в ресторан и там все скажет. Да, так лучше. Сейчас он отвезет ее на работу, потом – домой, отсыпаться, чтобы на свидании не клевать носом.

Дима смотрел вдаль, чтобы не разминуться с Агатой. Она обычно выходит из арки и идет на остановку. Поравнявшись с ее домом, он бросил взгляд на заветное окошко – свет уже погас, значит, Агуша скоро выйдет. Зайдя во двор, Дмитрий сел на скамейку рядом с песочницей и еще в июне отцветшим кустом сирени. Сердце ухало, в горле пересохло. Давно так не волновался. Дмитрий рассердился на себя: чего он нервничает? Не в первый раз дарит ей цветы. Вот и сейчас подарит. Все слова оставит до вечера. Огареву казалось, что Агата сразу все поймет, и от этого он чувствовал себя неуверенно: как она отреагирует?

На часах уже было четверть девятого. Опаздывает. «А может, мы разминулись и Агата давно ушла? – паниковал Дмитрий. – Вроде не должна. Может, она сегодня работает из дома? Ее специальность тестировщика позволяет. Только сомнительно, чтобы в этом случае Агата так рано встала. У нее режим совы: засиживается допоздна, а по утрам ненавидит будильник». Дима поднялся со скамейки, исполненный решимости идти к любимой домой. Он не будет ей мешать, просто вручит букет и уйдет.

Дмитрий не успел сделать шага, как в дверях парадной появилась Агата. Ей очень шло укороченное пальто цвета солнца; шелковый белый шарфик оттенял ее нежное, загоревшее у Петропавловки лицо. Агата выплыла, как облако: вся такая легкая и воздушная! На парня, вышедшего с Агатой, Дима не обратил внимания. Парень как парень. Сосед по подъезду, а кто же еще? Только почему-то они пошли с Агатой вместе, на расстоянии, слишком близком для соседей.

Агата заметила Дмитрия не сразу. Она посмотрела на него удивленно и, как показалось Огареву, с жалостью. Взяла своего ни о чем не подозревающего спутника под руку, как будто бы давая Диме ответ на его немой вопрос: да, мы вместе!

«Этого не может быть! – протестовало сознание Дмитрия. – Тут какая-то ошибка! Померещилось от недосыпа!»

Выйдя из остолбенения, Огарев ринулся следом, сам не зная зачем. Он видел, как Агата уселась на пассажирское кресло чисто вымытого «Фольксвагена». Ее кавалер сел за руль, и, по-пижонски резко тронувшись, они уехали.

Дмитрий почувствовал себя идиотом. Он не хотел верить своим глазам и ничего не понимал. Мелко трясясь, будто в ознобе, он направился в сторону, где оставил свой автомобиль. В кармане у дороги было подозрительно пустынно. Все разъехались? Его машины там тоже не оказалось. Два раза прошел одним и тем же маршрутом, думая, что забыл, где припарковался.

Нет же! Машину он бросил в этом кармане, где сейчас пустынно и где висит знак «парковка запрещена». Знака он тогда не заметил. Тихо радуясь, что, скорее всего, его «Фиат» не угнали, Дмитрий стал искать информацию о штрафстоянках. Ближайшая оказалась совсем не близко – на Расстанной улице. С собой только ключ, телефон и розы, бумажник и документы остались в машине. Цветы только мешались. Куда их теперь? Огарев оставил букет на ближайшей скамейке.

Рядом, перескакивая через стрелку, прогрохотал трамвай, на боку которого Дмитрий прочел заветное название нужной улицы. Трамвай задержался на светофоре, и Огарев успел зайти в последнюю дверь, которую столь любезно оставила для него открытой вагоновожатая.

* * *

В такое сонное не то утро, не то ночь спать бы и спать. Проспекты и улицы города пустынны, из-за чего путь по ним становится стремительным, что, с одной стороны, конечно же, приятно, а с другой, откликается осадком разочарования, как будто бы украли возможность задержать взгляд на видах за окном. Рассудив, что дорога в аэропорт займет не больше тридцати минут, Инна позволила себе поспать подольше. Вещи она приготовила заранее, так что оставалось только умыться и влезть в одежду. В столь ранний час такси приехало без опозданий и, промчавшись по самому короткому пути, уже через пятнадцать минут доставило ее в Пулково. Несмотря на то что для Ингриды Ясновской предстоящий полет был вторым в жизни, она не торопилась; движения ее были точными и скупыми, без всякой суетливости и волнения. Девушка не сомневалась, что никуда не опоздает. Она получила посадочный талон за двадцать минут до окончания регистрации.

Пунктуальный Комаров приехал в аэропорт за два часа до рейса. В зале он сидел рядом со степенным мужчиной. Как догадалась Инна, с коммерческим директором «Триады» – компании-подрядчика «Лимба». Вместе с ними на Урал должен был лететь еще один представитель подрядной организации, которого Инна пока не увидела.

– Доброе утро! – поприветствовала коллег Ясновская, выделив взглядом Максима.

– Доброе, – мрачно буркнул Максим. – Я уже не надеялся, что вы придете. Мы с Борисом Витальевичем здесь с половины пятого. – При коллегах Максим зачем-то всегда переходил с ней на «вы». Инна не возражала – у каждого свои принципы.

Борис Витальевич в знак приветствия коротко кивнул.

– Юры еще нет, – заметил коммерческий директор для поддержания беседы.

– Надо же! Ясновская еще не самая последняя! – съязвил Максим.

Инна лишь улыбнулась – нервничает. Еще бы не нервничать, ведь это его первый объект такого масштаба. А может, Комаров так себя ведет, чтобы перед коллегами не обнаружить их «особых» отношений? Для нее самой эта командировка была уже третьей по счету, так что она вполне законно чувствовала себя бывалой. Да что она все о себе? Она кто? Проектировщик! Ее дело обследовать объект, ходить по всем помещениям и делать пометки на чертежах, а Максиму предстоит решить кучу важных вопросов. Для нее эта командировка как прогулка, она и на рейс не торопилась. Чего торопиться и ехать так заранее, когда есть онлайн-регистрация? Инна с уважением посмотрела на Комарова: да, он очень ответственный и серьезный. Весьма важные качества для мужчины.

Через две минуты подошел рыжеволосый долговязый парень, широко улыбнулся, демонстрируя неровный ряд зубов, и гаркнул:

– Приветствую!

– Юрий, – протянул он руку Максиму, затем ответил на рукопожатие коммерческого директора.

– А вы, девушка, вентиляционщик? – догадался он. – Я вас еще на регистрации заметил.

– Проектировщик вентиляционных систем, – поправила Инна.

– Один шут! Я отвечаю за лотки, трубы и тому подобную тряхомудию. Вместе работать будем, так сказать, в тесном сотрудничестве, – нисколько не стесняясь коллег, Юрий подмигнул ей, приглашая к флирту. Инна остудила его пыл колючим взглядом.

– Вы с собой пляжное полотенце взяли?

– Зачем? – удивился он. – Мы на Урал летим, а не в Анталью.

– Судя по настрою, вы собрались на курорт.

– А! – улыбнулся во весь рот специалист по трубам. – Зачетная шутка! Люблю, когда шутят.

Инне было все равно, что любит этот долговязый. Чтобы свернуть беседу, девушка отошла в сторону.

За широким панорамным окном выруливал ярко-зеленый самолет. Неторопливо и основательно, он направился к зданию аэропорта, чтобы по телетрапу принять пассажиров. Инна залюбовалась грациозным видом лайнера, его плавными, кошачьими движениями. Огромная махина легко скользила по бетону, будто бы мощные шасси не касались земли, а парили по воздуху.

– У вас какое место? – снова обратился к ней Юрий. Он возник внезапно и неминуемо, как дождь в ноябре. Не дождавшись ответа, Юрий поведал: – Я попросил место с краю, чтобы ноги в проход выставить. А то такие маленькие расстояния между кресел, мне, с моим ростом, не влезть.

Инна равнодушно повернула к нему голову. Юрий был видным, с хорошей, атлетической фигурой, но его беспардонность убивала симпатию к нему.

– Сочувствую, – без всякого сочувствия произнесла она и направилась к коллегам в надежде переключить на них словоохотливого товарища.

– Места в первом ряду и около эвакуационного выхода сделали платными. За все дерут! – преследовал ее Юрий.

– Давно уже так, – проявил осведомленность Максим. – Я в шестом ряду у окна взял. Это второй ряд за бизнесом, – похвастался он.

– Ишь ты! – отметил Юрий. – Мне только в девятнадцатом досталось.

– Ранняя пташка зернышки клюет, – похвалился Комаров и многозначительно посмотрел на Инну.

– А мне везде нравится, – сообщила она.

Еще бы ей не нравилось летать! Ясновской довелось лететь на самолете всего раз в жизни, когда в одиннадцать лет на летних каникулах они с мамой отправились к бабушке в Мурманск. Обычно они путешествовали поездом, но в тот раз билетов на поезд не было. Инна весь полет зачаровано рассматривала все вокруг: и шумный аэропорт, и летное поле, и, конечно же, красавцы-самолеты. Ее поразило, как эти огромные машины с такой легкостью и элегантностью скользят по перрону. Взлетают так плавно и быстро, словно они невесомые, и кажется, что так не бывает. Улыбчивые стюардессы казались ангелами: они такие же прекрасные и недосягаемые. Весь полет Инна смотрела в окно и мечтала, чтобы на обратном пути на поезд билетов не осталось. Но железнодорожные билеты были уже куплены, и в Мурманск они больше не ездили. Тот год стал для бабушки последним.

Во взрослой жизни Инне летать не приходилось. Командировок выпадало немного, да и те в основном по пригороду. В отпуск Ясновская на самолете не летала – экономила. Считала, лучше весь год ходить в бассейн и на хореографию, чем разом спустить все деньги на поездку. «Вот выплачу основную сумму по ипотеке, тогда, может быть, шикану», – думала она. А пока смотрела на фотографии красивых мест и мечтала о путешествиях. Инна даже сделала загранпаспорт. Новенький, с топорщащейся, пахнущей краской обложкой, он лежал в коробке и олицетворял символичный шаг к мечте. «Когда-нибудь я буду путешествовать», – думала Инна, представляя яркие южные страны с теплыми морями.

Инна вспомнила, как накануне воображала, что они с Комаровым полетят на соседних креслах. Хотела договориться зарегистрироваться на рейс вместе, но не решилась позвонить или написать Максиму. Вот если бы он сам с ней связался, тогда бы – да, но он ей не позвонил и не написал. И это неудивительно. Как ей вообще такое в голову пришло? Максим парень обстоятельный, он летит в командировку, а не в развлекательное путешествие, и ему не до таких глупостей, как выбор попутчицы по соседнему креслу.

Самолет был почти полным. Инна разместилась на своем предпоследнем ряду около окна. Два других места так никто и не занял, и девушка предвкушала, как хорошо она проведет время без соседей. Без посторонних глаз можно будет писать стихи. Полет весьма располагает к творчеству.

Инна смотрела, как по полосе рулит самолет. Восхитительный красавец в серебристой ливрее плавно приближается к терминалу. Другой вдалеке разбегается – все быстрее и быстрее, один миг и шасси оторвались от полосы. Ей всегда это действо казалось магическим: огромная металлическая птица только что была на земле и вдруг летит. Разве это не чудо?

Серебряными искрами

В небо падают звезды.

Строки сложились сами собой. Инна подумала, что те, кто часто летают, должно быть, пишут стихи. Или картины. Или сочиняют музыку. Потому что воздушная обстановка вдохновляет.

Ясновская завороженно наблюдала в иллюминатор за необыкновенным сочетанием красоты и мощи: совершенством линий самолетов и их силой, позволяющей подниматься над землей. Она вдруг ощутила себя чуточку причастной к ранее столь далекому, почти параллельному миру авиации. Теплая, светлая волна наполнила ее изнутри, стало легко и радостно, как в детстве. Инна почувствовала прилив энергии, которой хватило бы, чтобы свернуть горы.

«Все-таки полет – это чудо!» – утвердилась в своих умозаключениях Инна.

Серебряными искрами

В небо падают звезды.

Их красота изысканна,

Полет их создан.

Кем создан полет, Инна не успела додумать.

– Это место на полке – мое! – долетели до нее взвинченно-высокие звуки знакомого голоса. Инна перевела взгляд в проход салона – там маячила фигура Максима. Он стоял около открытой багажной полки и о чем-то спорил с другим пассажиром. Зарождающуюся склоку погасила подоспевшая стюардесса. Ровный голос, спокойное лицо, мгновение – и пледы с полки переместились на противоположный ряд. Конфликт исчерпан.

«Как, ну как можно думать о каких-то кошелках и авоськах, когда вокруг волшебство?!» – не понимала Ясновская. Впервые она явственно увидела, как кондовая проза жизни прагматика столкнулась с высокой поэзией ее души. Душа не желала расставаться со своим идеалом. Комаров ей нравился, и Инна тут же нашла ему оправдание: Максим принципиальный, таким и должен быть мужчина.

Никакой магии в летании нет, всего лишь закон аэродинамики. «Эх, ты, Ясновская! Инженер называется», – насмешливо произнес внутренний голос с интонациями Комарова. Инна с удивлением отметила, что в своих мыслях стала подражать Максиму. Как относиться к этому факту, она пока не знала, но то, что ее приятелю чужды романтические сантименты, Инну не радовало.

«Жаль, что с Комаровым нельзя разделить восхищение полетом», – грустно подумала Инна.

В проходе появилась стюардесса. Она ловкими, отработанными движениями демонстрировала аварийно-спасательное оборудование. Было сразу видно часто летающих пассажиров: они занимались чем угодно, только не смотрели на бортпроводников. Инна подумала, что проводникам, должно быть, такое отношение к ним неприятно.

Из динамиков прозвучал авторитетный мужской голос: бортпроводникам занять свои места! У Инны замерло сердце: сейчас полетим!

Их лайнер набирал скорость, в окнах замелькал манящий в дальние страны пейзаж. Где та граница, которая разделяет небо и землю? Мгновение назад катились по полосе, а уже в воздухе! Инна почувствовала, как самолет направился вверх, небольшая перегрузка, от которой захватило дух, левый крен, в иллюминаторе игрушечный город. Дальше – пышное покрывало облаков, а над ними малиново-желтые полоски рассвета.

«Как же красиво!» – подумала Инна. Она смотрела бы и смотрела в окно.

– Так ты тут? – прогремело над ухом. Юрий уселся рядом. Погасло табло «Пристегните ремни», в салоне началось движение. – Никогда не был на Урале, – признался он. – Сказочный край, как сказал Бажов.

– Да, – без энтузиазма кивнула Инна.

– Я сейчас! – пообещал Юрий и метнулся вперед салона. Он вернулся уже со своим планшетом. – Полечу тут, – «обрадовал» он девушку.

Инна с сожалением убрала тетрадь – писать стихи все равно не дадут. Некоторые мужчины уверены, что девушку нужно развлекать разговорами, похоже, Юрий относился к их числу. Он настроился всю дорогу трещать без умолку.

В проходе возник Комаров. Он направлялся в туалет.

– Тихо у вас, – завистливо произнес Максим. – А у меня там дети со всех сторон шумят.

– Пересядь! – кивнул Юрий на свободное кресло.

– Неее, – поморщился Максим. – Чего я буду прыгать!

Бросив недовольный взгляд на Юрия, слишком активно что-то рассказывающего Инне, Комаров пошлепал дальше.

Екатеринбург встретил своих гостей мокрым снегом с пронизывающе холодным ветром. За Уральским хребтом, вопреки календарной осени, давно царила зима. Как им сказали в гостинице, уже три дня как оттепель, а до этого стояли морозы. Сырость и гололед при низкой облачности – погода отнюдь не для неженок. Инна предусмотрительно взяла теплую одежду и подходящую для работы обувь и не прогадала. Предстояло ехать в пригород на завод. По своим предыдущим командировкам девушка представляла, что ее там ждет: стройка и, как водится, грязища. А учитывая погодные условия, еще и холод. Хорошо, если помещения будут отапливаться, а то замерзшими руками над чертежами не очень-то поработаешь.

Сначала их привезли в гостиницу: довольно уютную, почти в центре, рядом с Храмом на Крови и домом Ипатьева.

«Хорошо бы туда сходить», – подумала Инна. О том, чтобы посетить исторические места вместе с Максимом, она не загадывала – это как получится.

– У меня окна на город! – радостно щебетала Ясновская, выйдя в коридор. Комарову дали номер в том же крыле.

– Шумно, наверное, – проворчал Максим. – Еще и трамвайная линия.

– Трамвая почти не слышно! И так красиво! – Поездка, пусть даже рабочая, наполняла впечатлениями, глаза девушки горели.

Максим пожал плечами: никакой красоты в оживленной улице он не находил. С нахмуренным лбом деловито взглянул на свою «Ракету».

– Машина уже приехала. Надо поторопиться. Сейчас этот Юрий опять опоздает! – Всем своим видом демонстрируя сосредоточенность, Максим скрылся за дверью своего номера.

По поводу Юрия Комаров ошибся: они вместе с коммерческим директором уже ожидали в вестибюле.

– Я в управление. На Татищева выйду, – сказал Борис Витальевич водителю и по-хозяйски сел на переднее сиденье. В этом основательном седовласом мужчине угадывался руководитель. Комаров, напротив, к своей роли начальника еще не привык. Он терялся и, чтобы скрыть свою неуверенность, придавал лицу суровый вид и старался говорить официальным тоном.

Максим, Инна и Юрий ехали сзади. Инну посадили посередине, Юрий как будто бы нарочно раздвинул свои длинные ноги так, что касался ими девушки. Ясновская демонстративно установила перегородку из своей сумки. Юрий усмехнулся, но ноги подобрал. Максим ехал с отсутствующим видом, ему было будто бы все равно, что рядом находится девушка, с которой он не так давно ворковал на набережной. Такое его поведение немного обижало Инну, но, будучи барышней рациональной, она все понимала: они на работе, и здесь не место демонстрировать романтические отношения.

Юрий завязал светский разговор с водителем, тот, обрадовавшись возможности поговорить, вывалил все свои думы. Максим с Инной молчали, Юрий изредка вставлял короткие фразы: он уже и сам был не рад затеянной беседе. К счастью, ехать оставалось недолго.

В Ревде – совсем небольшом городке – они быстро добрались до завода.

Водитель указал на проходную:

– Вам туда!

В ватнике и грубых рабочих сапогах с игривыми кисточками на шнурках Инна перемещалась по заводской территории от одной постройки к другой. Погода стояла промозгло-слякотная, всюду, куда ни ступи, обрамленная подтаявшим снегом грязь. Встречались участки, где не пройти, не наступив в глубокое месиво грязи. Ноги вязли, сапоги удерживались на ногах лишь благодаря шнуркам. Эти громоздкие, но очень нужные сапожки Инне выдали перед первой ее поездкой на объект. Оскорбленная некрасивостью служебной обуви, девушка ее отвергла. Старожилы «Лимба» убедили, что на стройплощадке не до моды и надо брать, пока дают.

На ревденском заводе Инне приходилось в прямом смысле писать на коленке. Озябшей, скрюченной рукой Ясновская наносила на смятом ветром плане места кабельных вводов и точек подвода электропитания. Работы оказалось невпроворот, за отведенное на командировку время удастся управиться едва ли. В предыдущие разы нагрузка распределялась между всей группой, вне зависимости от должности – дело ведь общее. Свои задачи выполнил – помоги коллегам. Юрий особо не утруждался: там поболтал с сотрудниками, тут сходил на перекур… В одном месте сделал замеры и счел свою миссию выполненной. Остальное по аналогии.

– Да брось ты! – подстрекал он Инну, наблюдая ее трудовой порыв. – Поехали лучше обедать. Завтра доделаешь.

По поводу обеда Ясновская была с рыжим солидарна, в животе урчало давно. На завтра и без того оставалась гора работы, уйди она сейчас, выполнить задание не успеет.

– Мне еще ангар и склады обследовать.

– Забей! Все равно на заводе уже конец рабочего дня. Разница – плюс два часа с Москвой. Давай лучше в кабак прошвырнемся! – он бесцеремонно сграбастал своей огромной рукой девушку за плечи.

– Вы забываетесь! – строго произнесла Инна, отступив на предписанную деловым этикетом дистанцию.

– Да ладно тебе! Колхоз – дело добровольное! Я тут с мужиками переговорил, они все данные вышлют.

– Знаю, как они вышлют, – махнула рукой Инна. – Не то и не тогда, когда надо.

Юрий не стал спорить, он понимал, что Ясновская права: было бы наивно рассчитывать на усердие сотрудников завода, данные для проектирования – не их печаль. Но работать не хотелось. Юрий надеялся, как обычно, выкрутиться. Он упорхнул, сев на хвост отправляющемуся в Екатеринбург снабженцу.

Комаров, помелькав в коридорах административно-бытового корпуса, исчез; Борис Витальевич на заводе не появлялся. В шесть вечера Инна набрала номер Максима. Вне зоны доступа. Писать в Ватсап она не стала.

Служебная машина уехала возить коммерческого директора. Добирайся, Ясновская, как хочешь.

Кое-как на перекладных, сменив три автобусных маршрута, Инна вернулась в гостиницу в девятом часу, замерзшая и голодная. Минут двадцать отогревалась в ванной комнате. Оделась в легкую домашнюю одежду, с ногами устроилась в глубоком мягком кресле. Гостиничный номер отапливался щедро. Навалилась дрема. Так бы и сидела, утомленно приоткрывая глаза, чтобы сквозь дрожащие ресницы смотреть в окно на переливистые огни города. Но голод – не тетка. Из съестного у Инны осталось только прихваченное из самолета печенье. Пришлось собираться, чтобы, как выражался рыжий, прошвырнуться в кабак.

Обычно Инна придирчиво выбирала кафе, главным критерием отбора служили уют и вкусная недорогая еда. И чтобы не приходилось долго ждать. Теперь же, поздним, холодным вечером, привередничать не пристало. Ясновская зашла в ближайший ресторан быстрого питания. Выбрала мясо, салат и чаю. Горячего. Много. Насытившись, в благодушном настроении вернулась в гостиницу и сразу улеглась спать.

В дверь постучали. Не осторожно, как бы извиняясь за вторжение, а нетерпеливо и требовательно, словно открыть обязаны.

«Максим?» – вспыхнула у нее надежда. Весь день был занят, только добрался до гостиницы и первым делом к ней. Или осознал, что переборщил с конспирацией, хочет объясниться. А она не откроет, сделает вид, что ее нет или спит. «Или открыть?» – попыталась уговорить себя девушка. Ей хотелось провести время с Комаровым. Тем самым Комаровым, с которым они гуляли по вечерним набережным.

Нет, это не Максим, подсказал прагматичный внутренний голос. Комаров не стал бы так ломиться – не та порода. «Слишком он хлипок для подобных демаршей», – с сожалением отметила Инна.

– Инночка! Открывай! – раздался громкий, надсадный голос рыжего. – Спишь, что ли?

«Ну конечно! Юрий. Напился и жаждет развлечений!» – разозлилась Ясновская. Этот его пьяный бас вмиг разрушил хрупкую конструкцию ее фантазий. Максим явился. С цветами! А то как же!

Инне захотелось высказать Юрию все, что она о нем думает, распахнуть дверь, да так, чтобы его отбросило. Будет знать, как нарушать покой беззащитной девушки!

С минуту она силилась подняться с постели: еще чуть-чуть полежать под теплой тяжестью одеяла… вот сейчас встану, сейчас оденусь… Юрий еще продолжал стучать, а Инна уже погрузилась в глубокий пролетарский сон.

Следующий день разнообразия не внес. С утра поехали на объект, опять Инна в одиночку обследовала территорию, Юрий травил анекдоты в бытовке. После обеда он уже свинтил. Комаров и вовсе не появился. Как она узнала позже, Максим закончил все свои дела накануне и устроил себе выходной.

В конце рабочего дня Инна приехала из Ревды. Устала, но все сделала: замерила, отметила на плане, прояснила спорные моменты. Она могла бы умерить свой энтузиазм и, как этот рыжий оболтус, ждать недостающих данных от заказчика. Ну сдаст проект позже срока, не уволят. Главное – обосновать промедление, в чем нет ничего мудреного. Но Ясновская так не могла. Сказывался синдром отличницы: если делать, то на совесть.

– С работы? – фривольно улыбаясь, поинтересовался Максим, столкнувшись с ней в гостиничном коридоре.

– Как догадался? – вяло парировала Инна. От былого романтического настроя к концу командировки у нее ничего не осталось. Девушка мечтала поскорее попасть в номер.

– По обмундированию, – кивнул он на безразмерный рабочий ватник и в разводах грязи громоздкие сапоги. Сам он был в добротной куртке, отороченной мехом с длинным ворсом, на ногах блестели начищенные ботинки. – А я вот в краеведческий музей сходил.

– Можешь себе позволить. – Не собираясь продолжать разговор, Инна открыла дверь номера.

– Могу. Вчера быстро все сделал и свободен, – гордо ответил Максим, любуясь воображаемым эффектом, дескать, каков молодец. Его хвастовство Ясновская проигнорировала.

– Ты и в ватнике красивая! – спохватился он, на что Инна даже не обернулась. Она равнодушно захлопнула дверь.

«Где же вы, мужчины?!» – с грустью подумала Инна, освобождаясь от тяжелой рабочей одежды. Коллеги, с которыми она находилась в командировке, не изъявили желания ничем помочь ни как девушке (Ясновская не любила получать на работе скидку за половую принадлежность), ни как сотруднику из одной с ними упряжки.

В прошлом году Инна ездила в Выборг с Георгием Даниловичем. Вот это мужчина! Взял на себя все сложные вопросы, помогал всем в группе и ей в том числе. Ни намека на флирт, но с ним она чувствовала себя как с рыцарем: уверенный, надежный, еще из той, старой гвардии. Также ей довелось работать с бывшим военным. Очень организованный и ответственный товарищ. Всегда выбирал себе самые трудоемкие задачи, если что обещал, выполнял вне зависимости от причин и обстоятельств. И имя у него редкое. Светозар. Он раньше служил где-то в сибирской глухомани, а у сибиряков очень развита взаимовыручка. В суровых условиях без взаимовыручки не обойтись: попадешь в буран, и никакие банковские карты, айфоны на дороге не помогут, надежда только на оказавшихся рядом людей.

«А эти, наши офисные, – поморщилась Инна, – не мужчины, а одно название. Как изнеженные барышни».

Если уж она будет с кем встречаться, то никак не с тружеником клавиатуры. Ей нужен спутник с настоящей мужской профессией: военный, спасатель, пожарный, дальнобойщик, в конце концов. Она уже по-другому смотрела на Комарова. Работу он свою сделал! Как будто бы она занималась исключительно своими задачами. Информация по расположению щитков электропитания нужна всему отделу, а не только ей одной. И кабельные трассы ее касаются постольку поскольку. Но раз она выехала на объект, должна его обследовать досконально.

А ты, Максимка, оказывается, обыкновенный приспособленец! Проявляешь рвение лишь там, где заметит начальство. «Как неприятно!» – с презрением подумала Инна. Даже тот факт, что Максим не пьет, стал ей казаться недостатком.

* * *

– Девушка, вам такси не надо?

– Нет, – не глядя, буркнула Инна. Она резво направилась в сторону автобусной остановки. Сейчас на автобусе до метро, дальше – либо проехать две станции и на маршрутку, либо сделать крюк с пересадкой, но без маршрутки. Первый вариант быстрее. Минут на десять, но все равно долго. Хочется спать и умыться с дороги. Чем скорее она приедет домой, тем раньше ляжет в постель. Сначала под душ, а потом в постель, – строила планы Инна.

– Недорого! – настаивал таксист.

Его голос показался смутно знакомым. Инна нехотя обернулась – все равно не отстанет. Кажется, это тот самый мужчина, который ехал без билета. Или она ошибается?

– Инна, Инна, Инна-на! – пропел над ухом Юрий. – Еле за тобой угнался! Выбежала, только пятки засверкали!

– Напрасно! Я не просила за мной гоняться!

– Какие мы суровые! – наступал Юрий.

– Поехали! – решительно повернулась она к таксисту, ускоряя шаг.

– Сюда, пожалуйста! – мужчина показал в сторону, куда следовало идти. – Инна, – добавил он.

Девушка сделала вид, что не услышала своего имени. Свалился же на ее голову этот Юрий! Еще бы ее паспортные данные на всю площадь объявил!

Таксист попытался взять у Ясновской чемодан, но девушка не отдала: мало ли, украдет еще, а там – не абы что – драгоценный ватник и поношенные, с сорванной молнией ботильоны. Предательская молния сломалась перед самым выходом из гостиницы, и Инне ничего не осталось, как ехать домой в рабочих сапогах.

Машина почему-то стояла не там, где стоят таксисты, а вдоль обочины, где обычно ожидают встречающие. «Нетипичный таксист. Странный», – подумала она. Пыльно-серый «фиат» с тонированными стеклами. «Чтобы было не видно, что происходит в салоне», – нагоняя жути, предупредил ее внутренний голос. «Машина как машина», – постаралась успокоить себя Инна.

В багажнике уже лежал чей-то чемодан, черный и потрепанный. Еще будут пассажиры? Может, кто-то из его знакомых? Сообщник! Инна настороженно взглянула в салон. Сквозь тонировку было мало что видно.

– Прошу вас! – любезно распахнул перед ней переднюю дверцу водитель.

«Отказаться! Пока не поздно!» – мелькнула у нее мысль. «Будешь выглядеть, как дура», – резонно заметил внутренний голос. «Дура, зато целая!» – спорила с ним Инна. «Не целая, а круглая. Круглая дура!»

Немного поколебавшись, Инна села в салон.

Других пассажиров не оказалось, они ехали одни. Мчали по пустому Пулковскому шоссе, город еще только просыпался.

– Как долетели? – участливо поинтересовался мужчина.

– Хорошо, – односложно ответила Инна. Она ничего не имела против беседы с таксистами, среди них иногда встречаются интересные люди, но сейчас ей хотелось спать. Глаза закрывались сами, дрема – такая уютная и желанная – грозилась захватить в плен, коему девушка лениво сопротивлялась и уснула бы, если бы не тревожная мысль. «Я же не сказала ему адрес!» – забеспокоилась Инна. Переборов сон, она опасливо завертелась по сторонам.

На заднем сиденье яркий салатовый жилет, какие у них в жилом комплексе носят уборщики территории. Лицо у мужчины хищное, загорелое, губы потрескавшиеся, плотно сжатые, взгляд внимательный, цепкий. Профессиональный. Он только и делает, что шлындает по улицам, выслеживая жертву. Типичный маньяк.

– Куда вас везти? – словно прочитал ее мысли водитель.

Инна назвала адрес. Когда свернули на Дунайский проспект, девушка успокоилась. Никакой он не маньяк, нормальный работяга. Таксует. Сейчас многие таксуют. «Совсем уже ты, Ясновская, свихнулась!» – мысленно отчитала себя Инна.

Укачиваемая мягким ходом, она провалилась в сон. Через мгновение ее разбудил бодрый голос водителя.

– Этот дом? – кивнул он на высокое точечное здание.

Они добрались минут за двадцать.

– Да. Во двор заезжать не надо. За остановкой будет удобнее.

– Как скажете, – крутанул руль водитель. Он лихо припарковался в ряду между двумя машинами. Вышел, чтобы открыть багажник. Инна последовала за ним.

– Спасибо. Сколько с меня?

– Нисколько, – он захлопнул багажник.

– А если серьезно?

– Не люблю оставаться в долгу. Инна, – ее имя он произнес с нажимом, будто бы подчеркивая двойной линией, и открыто глядя ей в глаза.

«Замученная она какая-то и потерянная. И опять в куртке-мешке. Кажется, уже в другой, но не менее страшной. А на ногах, – он скользнул взглядом по ногам девушки, – это же надо такое напялить! Не то хромовые сапоги, не то кирзачи. Стройотряд на выезде», – заключил про себя мужчина.

«Нет так нет», – подумала Ясновская. Странный тип. Инна придирчиво взглянула на попутчика. Сегодня он был одет поприличнее: джинсы и куртка. Непримечательная, самая обычная одежда, что продается в масс-маркетах.

– Я поняла, что вы запомнили мое имя, – язвительно заметила Инна.

– А я Дмитрий, – представился он.

– Очень приятно. До свидания, Дмитрий! – произнесла девушка и, шурша чемоданными колесиками по сырому асфальту, поспешила домой. «В долгу он не любит оставаться! Какой принципиальный! А на трамваях без билетов ездит!» – негодовала про себя Ясновская. Она и сама не знала, чем ее задел этот в общем-то безобидный таксист. Разговорами не досаждал, музыку не включал, в салоне не курил, вел себя прилично и вообще бесплатно довез. Радоваться надо, а ей все не так. Девушка искала, к чему бы придраться и нашла: «Еще и Дмитрий!» – это имя Инне никогда не нравилось из-за столпившихся согласных, особенно из-за сочетания «тр», ассоциирующегося не то с трактором, не то с шумом мотора или волочением ящиков по асфальту. – «Дмитр-трррр-рий! – повторила она про себя. – Не имя, а пропеллер. Не хватало мне транспортных знакомств!»

В понедельник с утра на корпоративную почту от Юрия прилетело письмо. В нем он просил прислать ему план расположения с обозначенными на нем кабельными вводами.

«А вот фигушки! От заказчика жди!» – рассердилась Инна. Но к концу дня все же оттаяла и выслала Юрию документацию. Что с него взять? Все равно выкрутится, рассудила она. Иначе будет тормозить работу над проектом.

Комаров появился к вечеру. В коридоре бросил короткое «привет» и последовал дальше.

Инне уже было все равно: ни радости, ни разочарования. Вспомнилась старая заповедь: не заводить романы, где работаешь. По счастью, у них с Максимом романа не случилось – так, ничего особенного, но тем не менее хотелось, чтобы и этого «ничего особенного» не было.

* * *

«Под крылом самолета о чем-то поет», – мурлыкал себе под нос Дмитрий. Только перед глазами на этот раз «море тайги» было не зеленым, а ослепительно-белым с серыми вставками кружевных узоров. Если совсем уж придираться, внизу простиралась не тайга, а тундра со своей скудной растительностью и сплошь вся в болотах.

Унося с собой за горизонт короткий северный день, солнце раскрасило небо невероятным багряным узором. Создавалось впечатление, что самолет висит над мистическим ледяным морем, озаренным лучами цветного заката. Дима в очередной раз позавидовал самому себе: у кого еще такие шикарные виды из окна!

– Температура за бортом минус пятьдесят четыре градуса, – объявил Огарев в салон. – В аэропорту прибытия немного теплее – минус двадцать пять.

Сидя за плотной дверью кокпита, Дмитрий не мог ни слышать, ни тем более видеть прокатившихся по салону усмешек на суровых лицах вахтовиков, которых он вез в не менее суровый Норильск.

По расписанию они должны вылететь из Норильска назад в Пулково сегодня же. Это если все пойдет по плану. Из-за непростого климата задержки рейсов в Норильске – не редкость. Хорошо, если отложат рейс на несколько часов, а то здесь можно зависнуть надолго. Делать в Норильске нечего: город небольшой и холодный. Огареву уже доводилось в нем «отдохнуть», правда, в июне, когда наконец после продолжительной зимы дали тепло, аж до плюс пяти градусов. Тогда они со вторым пилотом прошлись по центральной улице, заглянули в местный музей, а больше гулять в Норильске негде.

В этот раз Огарев летел с командиром, имеющим допуск полетов справа. У Дмитрия тоже был такой допуск, и, распорядись служба планирования иначе, он мог бы сейчас сидеть в правой «чашке». Командиру управлять самолетом, сидя справа, неудобно, приходится лишний раз напрягаться, чтобы машинально не сделать неверное движение. Хотя, казалось бы, наоборот, должно быть легче – сайдстик расположен по правую руку. Но привычка сильнее даже врожденных инстинктов правши.

В Норильске для пилотов есть еще одна неприятная особенность – горб на ВПП[8]. Он располагается таким образом, что если сажать самолет после него, то велик риск выкатиться, а это в лучшем случае инцидент со всеми вытекающими нахлобучками. Следуя проверенной мудрости: «Не оставляй тормоза на конец полосы» – пилоты сажают самолеты аккурат на горб или, как он обозначен на схемах, – уклон. На этих же схемах есть пометка о том, что уклон превышает нормативы. Это значит, что во избежание перегрузки при посадке нужно подтягивать так, чтобы самолет немного поднялся вверх. Для опытного пилота никакой сложности тут нет, новичкам же, как правило, посадку с уклоном не доверяют.

Наметанным глазом Дмитрий издалека разглядел ВПП. Он совершал свой любимый визуальный заход. Получая особое удовольствие, Огарев отключил автопилот и уже управлял вручную. Над полосой свистел боковой ветер так, что самолет немного помотало. Еще мгновение – и шасси коснулись бетона в месте с наибольшим количеством черных отметин – следов, оставленных другими бортами.

«Мягонько», – удовлетворенно оценил про себя посадку Огарев. Подпрыгивая на стыках плит, хорошо ощущаемых в кабине, самолет покатился по полосе. Реверс сработал четко, гася скорость до минимальной, чтобы дальше спокойно следовать к месту стоянки.

Погода благоволила, и в Норильске они задержались недолго, едва успели купить рыбу, продаваемую оборотистыми предпринимателями прямо перед служебным входом. Дима был весьма равнодушен к пиву, но здешний муксун уважал. Он предпочитал его есть с вареной рассыпчатой картошкой, сдобренной сливочным маслом и посыпанной зеленым луком. Нес добычу на борт и представлял свой завтрашний обед.

Обратно летел уже Вячеслав, который по-прежнему сидел справа. С горбатой полосы взлетать легче, чем садиться на нее (выполнять взлет вообще легче, чем посадку), поскольку отрыв происходит до уклона. Бывает, самолет дотягивает до бугра и взлетает словно с трамплина. Не критично, но лучше так не рисковать.

Норильск остался за спиной, слева повисла огромная абрикосовая луна в темных пятнах кратеров, напоминающих подпалины выгоревшего сердца Дмитрия. Со временем, когда ее образ сотрется из памяти, в этом брошенном сердце появится место для новой любви. Пока еще слишком свежа была душевная рана, и слишком часто Огарев думал о ней.

Они познакомились в мае, когда в городе уже установилась теплая погода, почти жара. В чересчур большой для нее футболке с надписью «Виват Санкт-Петербург» Агата сидела на поребрике на углу Литейного проспекта и улицы Пестеля, вытянув обутые в ролики ноги. Девушка сошла с дистанции, споткнувшись о трамвайные рельсы. На ее маленькой, в веснушках руке зияла свежая ссадина, на свободных, цвета хаки брюках эпатажно расположились кляксы грязи, свидетельствуя о соприкосновении с асфальтом. Агата убрала с лица выкрашенную в оранжевый цвет прядь волос, неосторожно задев лоб, на котором тут же отпечаталась серая полоса.

– Главное – участие! – подбодрил Дима и протянул ей влажную салфетку с логотипом авиакомпании.

Девушка взяла, благодарно кивнув, развернула салфетку и аккуратно вытерла пыльные ладошки. Огареву захотелось очистить от грязи ее хорошенький выпуклый лоб, но, рассудив, что такая бесцеремонность неуместна, сдержал свой порыв.

Флагманская группа роллеров давно умчалась по своему маршруту дальше, к Эрмитажу, торопясь отхватить главный приз; отстающие, сопровождаемые организаторами пробега, и те уже оказались впереди. На Литейном снова открыли движение, и надо было вставать, чтобы не угодить в ДТП.

Дмитрий подал ей руку, помогая подняться.

– Идти можете?

– Нет. Только ехать! – сказала она, смеясь.

Между ними были спонтанные прогулки, песни под гитару, танцы на крыше ее девятиэтажки, когда город спал, мерцая огнями. Теплым вечером, переходящим в рассвет, они пили на причале вино из икеевских стеклянных бокалов. Как бездомные коты шатались по чужим дворам-колодцам, заглядывая в незапертые на магнитный замок парадные. Агату восхищала смесь былой роскоши с разрухой старинных домов, когда искусная лепнина и витражи соседствовали с облупленными во всех местах мозаичными стенами и продавленными, не знавшими ремонта резными ступенями из мрамора с кое-где еще сохранившимися на них латунными дужками для ковровых дорожек. Агата читала стихи Пастернака, глядя в сиротские глаза ночного фонаря. Они сидели в ее дворе на той самой скамейке рядом с кустом персидской сирени. Читала она так серьезно и чувственно, что казалось, будто они перенеслись в суровые тридцатые годы прошлого века.

«Зачем все это было?» – исступленно задавал Огарев свой немой вопрос, гоняя по кольцевой очередной бессонной ночью. Словно во взлетном режиме, он несся на запредельной скорости, рискуя оказаться по другую сторону реки Стикс. Зачем полушепот мягких губ? И эти завитки ее волос, накрученные на его пальцы? Зачем касание ресниц его щеки? Зачем столь искренний и откровенный взгляд полузакрытых глаз?

Дмитрий много раз прокручивал в голове их с Агатой последний разговор в сочувственно полупустом кафе на улице Восстания, куда он ее позвал. Повод был дурацким, Дима уже и не помнил, что тогда ей наплел по телефону. Хотел ее увидеть, побыть рядом с ней, вернуться в то время, когда они были вместе, и, конечно же, хотел, чтобы их размолвка оказалась досадным недоразумением. Чтобы Агата сморщила свой очаровательный носик и выдала что-то вроде: «Ты задержался на работе, и я подумала…» И тогда он обнял бы ее, такую близкую и родную, вдохнул бы запах ее лесных волос, осторожно провел бы своими грубыми пальцами по ее веснушкам на щеке, и они снова стали бы парой. Теперь уже навсегда.

Обычно не страдавшая пунктуальностью, Агата явилась на встречу ровно в назначенное время, и в этом Диме почудился недобрый знак. Выглядела она буднично, даже небрежно, вошла, не посмотрев на себя в зеркальную колонну, как будто бы ей было все равно. От ее равнодушия пошатнулись надежды.

– Мы с тобой – персонажи разных сказок, – произнесла Агата, допивая какао, в которое вбухала четыре пакетика сахара. Она первая заговорила о том, о чем все это время молчал Огарев, заполняя эфир разговорами на отвлеченные темы. – Ты принадлежишь особой касте. Белая кость, элита.

– Да какая там элита! – возразил Дмитрий. Ему казались ее слова насмешкой. Где он, а где элита?

– У тебя своя насыщенная жизнь: разные города и страны, на твоем лице круглый год загар.

– Как у дворника.

– Я буду тебе завидовать. Я уже завидую, – призналась Агата.

– Чему? Курортам? Хочешь, отвезу тебя к морю?

– Вот видишь, ты меня отвезешь. Ты меня. Не я сама, не мы вместе, а ты меня. Мы в разных условиях, и эта разность между нами станет пропастью. Я не хочу быть в тени, как подруга гения, не хочу никому служить и ни на кого ориентироваться.

– Он лучше? – прямо спросил Огарев.

– Ты о ком? – Агата задала бессмысленный вопрос, желая получить время на раздумья. По мелькнувшей на ее лице улыбке Дима понял, что она прекрасно знает о ком. – Если ты про Руслана… Я никого не сравниваю. Ты – это ты, а он – это он. Мы вместе работаем.

– Из одной сказки, – отрезал Дмитрий.

– Из одной.

Спустя три месяца

– What do you see from your window? Who will tell me?[9] – Полина, коренастая блондинка, одетая в стиле кэжуал, обвела взглядом своих учеников, рассевшихся полукругом в два ряда на стульях с подставками для письма.

– А из нашего окна площадь Красная видна! – отрапортовал Антон, самый говорливый из учеников. Знания его были поверхностны, лексикон скуден, зато желание высказаться било ключом. Антон всегда отвечал первым, не давая никому вставить слово.

Раздались одиночные смешки.

– Хорошо. Только на английском, пожалуйста.

Остряк замялся.

– And from our window, – подсказала преподаватель начало фразы.

– And from our window… – повторил Антон и задумался.

– Who will answer me?[10] – Полина обвела взглядом аудиторию. – Алиса!

– And from our window you can see Red… – уверенно начала Алиса и сникла. Она тоже не обладала обширным словарным запасом.

– Square, – подсказала Полина. – Только не Red, а Красная, поскольку это название, и оно не переводится.

– And from our window you can see Krasnaya square, – закончил фразу нестройный хор голосов.

Дальше дело пошло веселее. Стали отвечать более сильные ученики, которые по обыкновению вперед не лезли. Полина делала короткие замечания, поправляя отвечающих.

– From the window I see a flower bed and a shop[11].

– I can see the school from my window[12].

– From the window I can see fittings and warehouses[13], – вырвалось у Инны. Она только об этом подумала и, подбирая английские слова, невольно произнесла фразу вслух. Все тут же посмотрели на Ясновскую. Всем стало интересно, почему у нее такой экстравагантный вид из окна.

– Я про работу, – пояснила девушка. Ведь хотела же сказать «парк с прудами», но перед глазами возник вид на внутренний двор абразивного завода, где «Лимб» арендует офисные помещения.

– Perfectly! – похвалила Полина. – Прекрасно, что вы не ограничиваетесь видом из окна квартиры. Мы тренируемся свободно излагать свои мысли. Это может быть не только вид из окна вашего дома или работы, но и желанные вами виды. Возможно, кто-то расскажет, что видит из окна горы, море, лес… Не надо себя ограничивать.

Инна посещала курсы английского языка уже четвертый месяц – с тех пор, как у нее возникла мечта. Сначала мечта показалась нереальной настолько, что Ясновской было страшно и думать о ней. Чтобы не спугнуть. Однажды вспыхнула искрою мысль: а что, если? Воображение сразу нарисовало образ желаемого, и Инна воодушевилась увиденной картиной. Это было совсем не похоже на те ее фантазии о красивых странах, потому что они не казались ей несбыточными, наоборот, выглядели вполне реальными. А эта внезапная, как ураган, шальная идея была сумасшедшей и почти сказочной. Лишь иногда, преимущественно вечерами, вернувшись с работы, Инна удобно устраивалась в любимом кресле-мешке перед окном, откуда, если запрокинуть голову, видно только небо, и погружалась в мир своей сокровенной мечты. Девушка представляла себя в новом образе, смело фантазируя и смакуя его во всех подробностях: как она будет ходить, разговаривать, где бывать, с кем общаться, как выглядеть.

Во-первых, подстрижет кончики волос. Она сняла с головы резинку. Уже второй месяц не может добраться до парикмахерской: то хореография, то спортивный клуб, то уроки рисования, то еще какие-то дела или просто лень. Инна посмотрела на светящиеся зеленым светом настольные часы: десятый час – сегодня звонить в салон, пожалуй, уже поздно. А завтра непременно нужно записаться. Во-вторых, осанка. Над осанкой следует поработать, а то в последнее время в офисе за столом привыкла сутулиться, так скоро можно превратиться в вопросительный знак. Хореографии раз в неделю мало, чтобы перебить офисную привычку. Инна поднялась с кресла и встала вплотную к стене. Расправила плечи, подтянула живот. Затем взяла увесистый том проекта «Реконструкция морского порта» и водрузила его на голову. «Ходить не меньше часа!» – приказала она себе и принялась за дело.

Не обошлось без финансовых расчетов. Остаток по ипотеке, коммунальные платежи, питание, хозяйственные расходы, транспорт… Если на первых порах ужиматься, то все можно осилить. От каких-то занятий придется отказаться. Не без сожаления она пожертвовала живописью. На первоначальный взнос скопить сумела, значит, и дальше все получится. Надеяться, кроме как на себя, не на кого. Мама сама крутится, как может, пока ее на работе еще не сократили, а то уже второй год собираются. Все, что Инне дал отец, – одно лишь странное имя, которым он ее назвал в честь своей бабушки, по его словам, дочери польского шляхтича. Как потом не раз в сердцах говорила мама, про шляхту наверняка наврал, когда распускал перед ней хвост.

Инна не заметила, как мечта стала обретать четкие очертания и уже походила на цель с пунктами плана по ее достижению. Этот план привел Ингриду Ясновскую в лингвистический центр на улице Маяковского, где проходили языковые курсы.

– А вы что видите из окна на работе? – обратилась Полина к кому-то во втором ряду. Инна сидела на своем любимом месте – в первом ряду с краю у окна, откуда всех присутствующих видеть не могла.

– I always see different things from my window: fields, forests, roads[14].

Говорил отвечающий хорошо, но с ярко выраженным неанглийским акцентом. Справедливости ради, произношение в их группе не хромало разве что у преподавателя. Инна знала голоса всех учеников группы, а этот показался ей как будто чужим и в то же время знакомым. Новенький? Но почему в середине курса? Инна обычно не оборачивалась, но в этот раз любопытство взяло верх – девушка с интересом посмотрела на того, кто говорил.

– Great![15] – похвалила его Полина. – You probably have an interesting job[16].

– I have a regular job. I’m a sled dog[17], – скромно признался он.

Инна не поверила своим глазам: это же тот самый из трамвая! Пулковский таксист. Таксист ее тоже заметил – их глаза на миг встретились. И узнал! Она ничуть не сомневалась, что он ее узнал, хоть мужчина и сделал вид, что они не знакомы.

– Yes, there is nothing to brag about[18], – брякнула Инна от растерянности.

– We have a dialogue? Wonderful![19] – одобрила Полина.

– Not everyone snatches stars from the sky[20], – парировал оппонент. Теперь он смотрел на Инну в упор.

Он так хорошо говорил по-английски, гораздо лучше нее. Инна не нашла, что ответить. «Как же его зовут? – думала она. – Александр? Виктор? Нет, не Виктор. Имя такое простое. Вот, черт, забыла».

– Тhank you, Дмитрий, – прозвучал голос преподавателя.

Точно! Дмитрий! Мутный он, этот Дмитрий. Таксист на курсах английского. Тут все либо студенты, либо офисные работники, либо люди со свободным временем и деньгами, кому нужен язык для путешествий. А ему зачем? Хотя, если в Пулково таксует, тогда понятно – чтобы во-зить иностранцев. Зная язык, им можно запудрить мозги и взять втридорога. Как же его угораздило в этот центр попасть, словно во всем Петербурге он один-единственный? К слову сказать, этот лингвистический центр считается одним из лучших в городе в своей ценовой категории. В нем сочетается все: удобное расположение, уютная обстановка, гибкое расписание занятий, сильные преподаватели и щадящая стоимость. Инна и сама его выбрала не случайно.

Теперь как пить дать будет клеиться. Как же его технично отшить?

До конца урока Инна думала о том, как будет вести себя с Дмитрием. Ее воображение рисовало картины глупых заигрываний и неуместного флирта. С его стороны, конечно же. Она в этих фантазиях держалась неприступной крепостью.

В перерыве Дмитрий на нее даже не посмотрел. Налил кофе в автомате, потом сидел в одиночестве в холле, уставившись в планшет.

Это было верхом наглости: Инна битый час выстраивала стратегию по отшиванию, а отшивать оказалось некого.

Тестирование на знание английского по шкале ИКАО. Раз в три года пилоты обязаны подтверждать свой четвертый уровень, иначе не получат допуск на международные рейсы. Раньше подготовку к тесту экипажам оплачивала авиакомпания. За месяц перед тестированием собирали группу и приглашали преподавателя. Теперь каждый решает вопрос своего обучения самостоятельно. Кризис. В их авиакомпании урезали все, что можно: сократили командировочные, надбавки за переработку, льготные билеты, салфетки из комплекта бортового питания и те убрали. «Ангара» переживала не лучшие времена. Рейсов в их питерской эскадрилье стало совсем мало. Из аэропорта своего базирования – Иркутска – «Ангара» еще летала, а из Пулкова региональную авиакомпанию вытесняли более крупные конкуренты. Пилоты уходили туда, где еще оставался набор. Огарев тоже задумывался о смене места работы. Для пилота переход в другую авиакомпанию часто влечет за собой смену региона проживания и порой смену страны.

«А она ничего, – отметил про себя Дима. – Без массивных кирзачей и куртки-мешка вполне миленькая. Туфельки ей куда больше идут, чем стройотрядовские сапожища, и джинсы сидят на ней неплохо. Но этот хвостик… Почему девушки так любят носить хвостики? Интересно, как она выглядит с распущенными волосами?»

Огарев усилием воли сдерживал себя, чтобы откровенно не пялиться на девушку. Наблюдал за ней через отражение в стеллаже и только тогда, когда Инна поворачивалась к нему спиной.

– Печенье к кофе не желаете? – прошелестел рядом ангельский голосок.

«Инна?» – первое, что подумалось Дмитрию. От осознания того, что эта странноватая девушка сама к нему подошла, на душе потеплело, хоть и признаться в этом даже самому себе Дима не желал.

– Угощайтесь! – поставили перед ним тарелку с печеньем изящные пальчики с безупречным маникюром.

«Не она», – тут же разочарованно констатировало сознание. Огарев оторвался от планшета и увидел перед собой очаровательную нимфу с длинными, тщательно уложенными волосами. Нимфа звенела серьгами и браслетами, хлопала гротескно огромными ресницами под идеальной формы густыми черными бровями. Дмитрий украдкой бросил взгляд в сторону, где стояла Инна, – ее и след простыл.

Администратор Алена была красива – это Огарев отметил сразу, когда впервые увидел ее на рецепции. Тогда девушка не вела себя с ним столь любезно: дежурно ответила на организационные вопросы, выдала расписание занятий, нетерпеливо дожидаясь, когда он уйдет, чтобы заняться более интересным делом – смартфоном.

– Как вам наши курсы? – чарующе улыбаясь, склонилась над ним Алена.

Дима отметил сладкие нотки ее духов. Убаюкивающий голосок, милая улыбка, ласковый взгляд… Его ни с кем не перепутали? С чего бы это ему столько внимания? Или тут для всех такой сервис? Дмитрий посмотрел по сторонам: группа уже ушла в аудиторию, в холле они с Аленой остались одни.

– Прошу прощения, – поднялся он с кресла, – сейчас начнется урок, мне пора идти.

– Полина еще за учебником пойдет, можете не торопиться, – невесомая кисть в стильных браслетах коснулась его плеча.

* * *

– Кого еще сегодня нет? – Полина буднично делала пометки в своем украшенном лиловыми котятами ежедневнике. Традиционное начало каждого занятия.

«Так Дмитрия же!» – вертелось у Инны на языке, но она старательно себя сдерживала. Она не понимала, почему этот мужчина занимает ее мысли.

– Новенького! – подсказали в группе.

– У Дмитрия особые обстоятельства. В порядке исключения руководство позволило ему заниматься в разных группах, – пояснила преподаватель. – Хоть мне это и неудобно, – добавила она.

«Какие это еще особые обстоятельства?! – возмутилась про себя Инна. – По субботам у него больше клиентов? Конечно, работа – причина уважительная, но и Полина тут с ними не на отдыхе! И почему одним можно кочевать по группам, а другим нет?»

Урок был в самом разгаре, а она все думала о Дмитрии. «А тебе, Ингридка, не все ли равно? – одернула себя девушка. Невзирая на то, что собственное полное имя Ясновской не нравилось, когда она была собой недовольна, обращалась к себе именно так. – Это не твоего ума дело! Как бабка у подъезда – всюду свой нос суешь!»

На занятиях в их группе Дмитрий Огарев появился еще несколько раз. Он приходил точно к началу, коротко со всеми здоровался и садился на свободное место. С Инной заговорить он не пытался и вообще смотрел на нее так, словно она отсутствовала, из чего девушка сделала вывод: вариант «а» – Дмитрий ее не узнал или попросту не помнит, что в данном случае одно и то же; вариант «б» – она ему не нравится, как ни неприятно это признавать. Нет, он ей и даром не нужен – такой невзрачный и угрюмый, но все равно его равнодушие веткой крыжовника царапало самолюбие.

Их группа сдружилась, что выражалось в общих беседах на переменах и иногда совместных прогулках после занятий. Дмитрий держался обособленно, на время кофе-брейков он устраивался в холле в стоящем чуть поодаль кресле и погружался в свой планшет. Все общаются, смеются, а он всегда один. Ясновская подумала, что, возможно, Дмитрий не знает, как влиться в коллектив, ему, должно быть, неуютно и одиноко. Не все же краснобаи, – она покосилась на окруженного толпой слишком громко что-то рассказывающего Антона.

Как начать разговор с Дмитрием, Инна заранее не думала, в таких случаях она предпочитала экспромт. Да хотя бы с банального: «Курс акций “Алюминия” на бирже как замороженный». Это с симпатичными ей парнями Ясновская тушуется и не знает, куда себя деть, а с этим, неприметным, чего стесняться? До конца перерыва еще десять минут. «В самый раз, чтобы изящно избавиться от собеседника, если тот окажется занудой», – прикинула Инна и направилась к Дмитрию.

Цокот каблуков, шикарные ноги в глубоком разрезе облегающего платья с нескромным декольте, путающиеся в волосах бисерные до плеч серьги, блестящие коралловые ногти, такого же цвета модной пухлости, чуть приоткрытые в чувственной улыбке губы. Инна раньше не видела, чтобы Алена подавала кому-нибудь кофе. С пирогом!

– Угощайся, Дима! – ласковый, почти интимный полушепот и плавящий взгляд восточных глаз.

Огарев зарделся и с довольной улыбкой мигом оторвался от планшета. Еще бы! Такая красотка его обхаживает. Выйдя из оцепенения, Инна заметила, что не одна она находится под впечатлением: присутствующие с любопытством наблюдали сцену, Антон даже замолчал, правда, пауза продолжалась недолго. Чтобы не терять позицию лидера, он принялся вещать еще громче, перетягивая внимание на себя.

Инна стала замечать, как преображается Алена при виде Дмитрия. Ее холеные руки мгновенно откладывают в сторону смартфон, она как по волшебству становится образцовым администратором: очень любезной со всеми, но особенно с Дмитрием. Польщенный вниманием, он задерживался у стойки рецепции, шутил, Алена хихикала, и, когда посетители расходились, они мило ворковали как голубки.

Чем так привлек эффектную девушку таксист с заурядной внешностью, для Инны оставалось загадкой. Любопытство раздирало. Тут бы поговорить с девчонками, послушать новости, но девчонки из группы, как на грех, по поводу этой истории ничего не знали. С Аленой они не общались. Администратор вообще мало с кем общалась, сделала исключение разве что для Дмитрия. «Что в нем такого? – гадала Инна. – Может, он устанавливал метеостанцию в арктических льдах или в джунглях искал щелезуба? А может, Дмитрий ходит под парусом? Или с ним весело петь песни при луне: приехать на Финский залив и горланить до рассвета. На худой конец, он знает сто один рецепт ватрушек.

Должно же быть что-то, из-за чего так вытанцовывает перед ним Алена! Непонятный тип, надо понаблюдать», – решила Ясновская.

Толком наблюдать за Дмитрием не получилось. На курсах он появлялся редко, а потом и вовсе исчез. Алена все так же сидела за стойкой рецепции. Спрашивать у нее про Дмитрия Ясновская не стала. Не комильфо.

* * *

Словакия, Венгрия, Чехия, ну и Австрия там же – над большей частью Европы передавали сильный ветер, а в Лиссабоне, куда им предстояло лететь, и вовсе штормовое предупреждение, хоть сразу объявляй задержку и жди, пока распогодится. Но так нельзя: если в аэропорту назначения на момент вылета погодные условия по нормам проходят, надо лететь. Он, Дмитрий Огарев, полетит – это всегда пожалуйста, и покружит часик над Португалией в зоне ожидания, потом махнет на запасной. А запасные сегодня: Мадрид, Малага, Порту, Барселона – аэродромы один заманчивее другого. «Вот бы там заночевать», – мечтательно думал Дима. Он глянул на второго пилота: Вадим неторопливо вбивал координаты в бортовой компьютер. Ну правильно, ему спешить некуда, это у командира забот выше крыши. Огарев покинул кокпит, поздоровался с готовящейся к рейсу бригадой проводников, вышел на трап. Мартовское утро окатило прохладой. Дмитрий опять вместо теплого служебного «енота» – зимней куртки с енотовой опушкой на капюшоне – надел плащ. Да он быстро, не успеет замерзнуть. Обошел самолет, проверил, нет ли видимых повреждений, расписался в журнале. Вернулся в кабину. Вадим все еще ковырялся. Похоже, что летает недавно, хоть с виду далеко не юноша. Поговорили – так и есть: Вадим полгода назад окончил университет гражданской авиации, бывшую академию. До этого он работал в компании по установке кондиционеров. Так нередко бывает: не всем удается в семнадцать лет поступить в нужный вуз, а потом сразу попасть в авиакомпанию. Путь в небо бывает очень тернистым! Это он, Огарев, знал по себе.

– Всегда мечтал о небе?

– Здесь больше платят, – не стал скрывать Вадим.

«Не наш человек», – с грустью подумал Дмитрий. Огарев давно заметил: когда пилот летает не по зову души, он в свою работу эту самую душу не вкладывает. К сожалению, в их профессию люди часто стали приходить только ради денег.

«Зато, может быть, руки из правильного места растут», – Дима попытался найти положительные стороны у помощника – специалиста по кондиционерам.

Подошло время вылета. Вырулили, заняли исполнительный старт. Чек-листы прочитаны, самолет бежит по осевой все быстрее и быстрее. Еще мгновение – и отрыв. Колеса убраны, А-320 набирает высоту. Эшелон.

Дмитрий снял гарнитуру, Вадим принялся заполнять бумаги – обязанность второго пилота. «Будет возиться до снижения», – предположил Огарев. Он и сам был таким, когда начинал летать.

Неминуемо наваливалась усталость. Дима закрыл глаза, думая о событиях, которые закружили его в последнее время.

На их первое свидание Алена пришла в умопомрачительных узких джинсах и высоких сапожках на каблуках, делающих ее длинные ноги еще длиннее, в легкой куртке нараспашку с ярким платком на шее; под курткой белая блузка с глубоким декольте. Движения плавные, тягучие, как зрелый мед. Большие темно-карие, почти черные глаза такие глубокие, словно пропасть на краю каньона. Алена призывно смотрела из-под пушистых со стразами ресниц, нисколько не скрывая своего желания.

– Ты мне нравишься, – сказала она, отодвинув в сторону бокал мадеры. Ее блестящие волосы упали ему на плечи, прохладные пальцы очертили дорожку от уха до шейных позвонков, вызывая сладкую дрожь.

В доме напротив двора-колодца, в котором Алена снимала комнату, погасло последнее окно. Предрассветные сумерки сливочным пятном легли в узкий прямоугольник неба.

С Аленой было легко и приятно. Огарев не умел общаться с девушками. Нужно было что-то говорить, чем-то их развлекать. Выходило натянуто, с неестественными долгими паузами. Он всегда сомневался в себе: достаточно ли хорош, симпатичен, интересен? Не атлет, не брюнет – светловолосый, с такими же неяркими глазами; как однажды о нем сказала учительница начальных классов, бесцветный. Провинциальный парень из простой семьи. Где нужно бороться за место под солнцем, работать локтями, хитрить, отодвигать конкурентов – это не к нему. Полное отсутствие коммерческой жилки и способности заводить полезные знакомства, неумение отстаивать свои интересы: другим нужнее, они лучше, они заслужили, а он обойдется. Лишь в кресле пилота Дмитрий Огарев чувствовал себя уверенно, знал свои действия от и до, в любых ситуациях оставался невозмутим и был готов принимать решения.

С Аленой все складывалось как само собой разумеющееся: встречи, прогулки, цветы, рестораны, пылкие ночи. Дима ни разу не соврал ни себе, ни ей: между ними страсть, безумие, все что угодно, но только не любовь. Алену это устраивало. Она не затевала мозговыносительных разговоров на тему чувств, не закатывала сцен ревности и ничего не требовала. Эффектная, смелая, решительная. У нее безупречной лепки лицо: ровные, словно нарисованные под лекало, брови, магнетические, с азиатским разрезом глаза, четко очерченные губы, тонкий нос, высокие скулы. Волосы гладкие, цвета антрацита; фигура – отпад, как с обложки журнала. Дима и мечтать не мог, чтобы такая девушка, как Алена, обратила на него внимание. «У нее, должно быть, тьма поклонников, только выбирай», – думал он. И за какие такие заслуги ему обломилось?!

Полгода спустя

Промозглое и очень раннее утро. Микроавтобус, сделав замысловатую дугу, остановился в положенном ему месте. Ясновская ступила на местами покрытый стекляшками тонкого льда бетон, затем выволокла свой новенький кейс на колесиках. Зябко поежилась в плаще (хорошо, что пристегнула шерстяную подкладку), защищаясь от ветра, поправила на шее платок – скорее бы потеплело. Хотелось верить синоптикам, сулившим теплую осень. Только пока стояли холода.

Безоблачное небо предвещало ясную погоду. Где-то за полями и лесополосой проснулось ленивое солнце; сладко потягиваясь, оно слепило глаза лучами цыплячьего цвета. Линия горизонта терялась в недолгом тумане – через каких-нибудь полчаса он рассеется. Инна еще раз повторила про себя алгоритм действий: провести осмотр салона, проверить наличие и состояние пассажирского и бытового, пожарного и аварийно-спасательного оборудования, а также воды и химжидкости в туалетах; средств внутренней связи (ничего бы не перепутать!). Встретить пассажиров и направить к своим местам; произвести подсчет пассажиров и сравнить количество с данными в сопроводительной ведомости. Демонстрация ремня, проверка крепления пассажиров и спинок кресел, чтобы все находились в вертикальном положении.

Обязанности строго распределены между бортпроводниками, но в полете возможна замена на усмотрение бортпроводника номер один, и надо быть к этому готовой. Первый рейс – стрессовый, особенно для таких перфекционистов, как она. У ее коллег все действия отработаны до автоматизма, дело у них спорится, а она даром что вызубрила технологию, все равно испытывает мандраж.

С трапа спустились женщины в рабочей одежде – клининговая бригада. За ними уже подъехал служебный микроавтобус.

– Ночные ведьмы, – прокомментировал один из бортпроводников. Так их прозвали за необходимость быть незаметными для пассажиров. Все не картинное – с глаз долой.

Инна поднималась по трапу с волнением: как она мечтала ощущать под ладонью прохладную гладкость перил и шагать по гулкому металлу ступеней! Заходить в салон самолета не гостьей, а хозяйкой. И вот все сбылось. Заветные ступени лестницы мечты. Одна, вторая, третья… Перед входом на борт Инна остановилась, чтобы прочувствовать вкус достигнутой цели. Медкомиссия, учеба, экзамены, стажерские рейсы – все позади. Теперь она стюардесса авиакомпании «Северная Пальмира»! Захотела, наметила план, воплотила! Сама себе волшебница.

При распределении ей достался закономерный для новичков номер R3. Это значит обслуживать правую часть экономического класса и отвечать за торговлю на борту.

Предполетная подготовка завершена, регистрация на рейс закончена. Совсем скоро в небо. Ее самый первый самостоятельный вылет в составе кабинного экипажа!

Авиаторы – народ суеверный, у них в ходу множество примет, одна из которых касается первого рейса: как он пройдет, так карьера и сложится. Инна со своей «везучестью» на гладкий путь не рассчитывала. Уже через пару минут старшая бортпроводница Кира сообщила о том, что вылет задерживается. Ориентировочно на час. Нашли какую-то неисправность, не критичную, но по нормативам с ней лететь нельзя. Пока техник устраняет поломку, экипаж может отдохнуть.

«Вот и первая ласточка, – отметила про себя Ясновская. – Выходит, и летать так буду».

Тернистость трудового пути Инну ничуть не расстроила. Не за легкими же деньгами она сюда шла. Когда вообще ей было легко?

Она посмотрела в иллюминатор на широкое, как небо, летное поле со скользящим по нему серебристо-синим самолетом. Лайнер авиакомпании «Ангара» только что приземлился и теперь выруливал к месту своей стоянки. «Какая красота! – залюбовалась Инна. – Уже только ради этого стоит тут работать».

– Новенькая? Давай ее сюда! – услышала Ясновская из-за приоткрытой двери кокпита. Инна сразу поняла, что это по ее душу. Она была не из робкого десятка, тем не менее на нее нашла оторопь.

– Опять за свое! – посетовала Кира, но перечить не стала, она вышла в салон и махнула Инне: иди, мол.

В пилотской кабине Инна уже бывала, правда, во время обучения, когда их всей группой водили на стоявший в ангаре самолет.

– Я, как командир воздушного судна, должен провести вводный инструктаж, – важным тоном сказал Андрей Павлович Камергеров, еще довольно бодрый дядька средних лет с четырьмя золотыми лычками на погонах.

В правом кресле сидел мужчина немного моложе командира. Он сосредоточенно заполнял бумаги и, ввиду своей занятости, Инну как будто бы не замечал.

– Мне уже провели, – растерянно произнесла девушка.

– Очень хорошо. Тогда ты все знаешь и ответишь на раз-два. Какой код для открытия кабины?

– Кода нет. Кабину можно открыть только изнутри.

– Двойка тебе! А если второй пилот отлучится в туалет, а меня кондратий хватит, как второму в кокпит попасть?

– По инструкции, пилот, выходя в салон, должен пригласить в кабину бортпроводника, который будет там находиться до его возвращения, – отчеканила Инна и добавила: – Нам так на теории рассказывали.

– Так это теория, – усмехнулся командир. – На деле никто это правило не соблюдает. Что, конечно же, неверно. Все это прекрасно понимают, и поэтому для открытия кабины существует код.

– Ой! – устыдилась Инна. – Я кода не знаю.

– А тебе и не положено. Дорастешь до старшей, будешь знать.

– Я правда думала, что в пилотскую кабину из салона не попасть, если она заперта. Нас так на курсах учили.

– Не совсем так. После набора кода замок открывается не сразу, а спустя тридцать секунд – время, которого достаточно, чтобы пилоты нажали на кнопку, блокирующую дверь. Вот эту, – Андрей Павлович показал на приборной панели нужную кнопку. – Тогда действительно дверь можно будет открыть только изнутри.

– Ясно, – улыбнулась Инна, радуясь, что ответ, которого она не знала, оказался из материала не по программе.

– Следующий вопрос. Что такое махнамба? – продолжал экзаменовать командир.

Инна задумалась. Кажется, она где-то слышала этот термин. Упасть в грязь лицом в первый же рабочий день не хотелось.

– Ну, где она находится? – подгонял Камергеров.

– Не знаю, – призналась Инна.

– А некоторые проводники показывают, – подключился к беседе второй пилот. Он отложил в сторону свои бумаги и с интересом посмотрел на Ясновскую. – Помнишь, Палыч, как эта рыженькая из Липецка, как там ее… Рябкина, кажется. Она нашла нам махнамбу на верхней панели!

– Было дело, – улыбнувшись, согласился с ним КВС.

– А ты чего тушуешься? – вкрадчиво заглянул ей в глаза второй пилот. – Смотри, сколько тут кнопочек! Которая из них махнамба? – он широким жестом показал рукой вверх.

Инна стояла, словно второгодница перед завучем школы. Надо было отвечать на вопрос, ответа на который она не знала. Сказать, что это не входит в ее компетенцию? Неловко. Сейчас ей неловко все: стоять, ходить, разговаривать… Отработать бы рейс и ничего не напутать, а ей устроили проверку знаний. Хотя бы предупредили заранее, она бы проштудировала устройство самолета А-320. Спать не легла бы – прочла бы от корки до корки толстенный мануал, чтобы не иметь бледный вид.

– Уймись, Валера! Не мешай проводить инструктаж! – пришел ей на помощь Андрей Павлович.

– Я не мешаю, я помогаю! Знакомлю члена кабинного экипажа с панелью управления.

– Машина у нас буржуйская, и все термины на языке супостата. Поэтому мы говорим махнамба, имея в виду число Маха, – пояснил командир.

– Mahnumber, – перевела Инна на «язык супостата».

– Верно. Так где находится число Маха?

– Нигде. Это отношение скорости самолета к скорости звука, – вспомнила Инна первый курс физики.

– Надо же! Какие у нас технически подкованные проводники! – изумился Валерий, и было непонятно, это он всерьез или опять прикалывается.

– Раз такая образованная, то должна знать, как открыть ртом дверь кабины, – пряча смеющийся взгляд, сказал Палыч.

– Ртом?! – не поняла Инна. Вопрос звучал издевательски. – Да ну вас! – Она выскочила из кабины, едва не сбив с ног старшую бортпроводницу.

Кира ничего не сказала, она благодаря своей профессиональной привычке все замечать обратила внимание на встревоженное лицо подчиненной. Что там у них произошло в кокпите? Резвятся, юмористы недоделанные! Палыча и Валеру Кира знала как облупленных. С этим следует разобраться. Но позже, сейчас нужно готовиться к рейсу. Поломку устранили и вот-вот привезут пассажиров.

Инна отрабатывала свой участок: встреча гостей у входа с приветливой улыбкой, каждому «доброе утро, проходите, пожалуйста». Произнеся приветствие в двадцатый раз, Инна его сократила до «здравствуйте», под конец посадки и вовсе стала кивать. Разместили багаж, уселись. «Бортпроводникам перевести двери в положение ARMED». Демонстрация ремня и аварийно-спасательного оборудования. На Ясновскую смотрели. К своему удивлению, Инна отметила, что ее ничуть не смущает непривычная для нее роль центра внимания. Разве только совсем чуть-чуть – столько времени репетировала дома перед зеркалом!

Проверить, все ли пристегнуты, у всех ли кресел спинки в вертикальном положении. Многие пассажиры этого не любят, им больше нравится сидеть, немного откинувшись назад, но инструкция – есть инструкция. Инна терпеливо и настойчиво просила убрать столики, открыть шторки и поднять спинки кресел.

– Пристегнитесь, пожалуйста! – в который раз произносила Инна. – Да, прямо сейчас. Спасибо.

– Нет, пересаживаться нельзя. В целях безопасности. Благодарю за понимание.

И все доброжелательно, ровным, теплым голосом. Чтобы пассажиры не чувствовали в свой адрес ни капли негатива, даже если им приходится мириться с неудобствами.

Она и рада бы позволить всем рассаживаться в произвольном порядке, но инструкцией возбраняется. Более того, на эшелоне старший бортпроводник пойдет по рядам и будет сверять рассадку пассажиров со списком. Так теперь от них требует руководство.

Кире тоже не жалко, чтобы пассажиры садились, где им удобно. Раньше это делать разрешали, но после того, как однажды самолет сел с большой перегрузкой, вышло предписание, согласно которому можно занимать только места, указанные в посадочных талонах. Из-за того, что может нарушиться центровка самолета.

После закрытия регистрации на рейс рассчитывается центровка, то бишь распределение нагрузки по самолету, и передается Loadsheet – «лошадь» командиру воздушного судна. Центровка важна при посадке. Если в «лошади» указана одна центровка, а в реальности из-за пересадки пассажиров она станет другой, на посадке самолета могут возникнуть проблемы.

От того, что один-единственный пассажир пересядет, центровка нарушится едва ли. Но его примеру захотят последовать и другие пассажиры. Как им будет объяснить, что вот тот, кому было позволено пересесть, – особенный, что ему можно пересесть, а остальным нельзя? Так что, во избежание скандалов на борту, пересаживаться не разрешается никому. За исключением особых случаев, разумеется.

Загорелось табло. Прозвучала команда: бортпроводникам занять свои служебные места. Инна села на откидное кресло-станцию и пристегнулась. Несколько минут спокойствия и уединения, когда можно перевести дух и погрузиться в свои мысли.

Шумели двигатели, лайнер набирал высоту. Пилоты уверенно вели машину. Инна вспомнила сегодняшний инструктаж в кабине.

За что с ней так? Если она бортпроводник, это еще не значит, что она малообразованная и глупая. Раньше, когда Инна работала в «Лимбе», такого отношения к ней никто не выказывал. Там она была инженером. Хоть и рядовым, а все равно – инженер есть инженер. Еще никто не приравнивал качество мозгов инженера к уровню куропатки. А бортпроводников – стюардесс – как только не называют: и официантками, и уборщицами – это еще прилично. Про неприличные сравнения и думать не хочется. Неужели теперь так и будет? Вот и случился с ней откат назад. «Может, вернуться в офис, пока не поздно? – мелькнула у Инны трусливая мыслишка. – Нетушки! Из-за какого-то напыщенного индюка с шевронами я не сдамся!»

Инна бросила взгляд в салон. На панели загорелась кнопка «вызов проводника». Надо идти. Улыбнулась, как бы ни было скверно на душе, пассажиры должны видеть ее лицо только приветливым. Что там стряслось? Ах, воды. Да, конечно, сейчас. Принесла воды. Оказалось, что рядом сидящим пассажирам тоже надо. Пришлось возвращаться, чтобы напоить всех желающих.

Рейс был не из подарочных. Летели в Бишкек, пассажиры в своем большинстве – возвращающиеся с вахты гастарбайтеры. Каждый первый чувствовал себя падишахом и за билет в эконом-классе ожидал обслуживания уровня А. Требовали и возмущались, правда, тихо. На всякий случай не буянили, чтобы в следующий раз не получить отказ в визе. Ясновская носилась как Савраска: обслужить, привести в порядок туалетную комнату, собрать объедки, использованные бумажные стаканчики, гигиенические пакеты с содержимым желудков и прочий мусор. Ближе к посадке пассажиры угомонились. Инна наконец присела. Она почувствовала, как гудят ноги. Еще и новые туфли поленилась разнашивать, теперь стопы будут в мозолях.

Полный салон молодых восточных мужчин не самого высокого социального положения с соответствующими манерами. Поснимали обувь и озонируют салон запахом несвежих носков. Совсем недавно скажи ей кто, что она будет обслуживать подобную публику и вообще кого-то обслуживать, Инна не поверила бы. Еще и летчики глумятся. За каким лешим ее понесло в небо?! Чертила бы свои чертежи и горя не знала. Вот ты и стюардесса, Ясновская! Добилась своего? Наслаждайся!

Мягкой поступью подошла Кира.

– Как ты? Устала? – по-матерински участливо поинтересовалась бортпроводник номер один. Статная, с превосходной осанкой, она смотрелась королевой. Ее красивое лицо с крупными чертами не портили тонкие лучи морщинок, они придавали ей элегантность.

– Нет, – не стала жаловаться Инна.

– Это рейс такой. Назад будет легче.

– Я правда не устала. Только… – Инна запнулась, подбирая слова. – Непривычно как-то.

– Втянешься. Ты, главное, не тушуйся. Если что, спрашивай. И не принимай все на свой счет. Палыч – мужик хороший. Да и Валера тоже. Никогда начальству не сдадут, наоборот, прикроют в случае чего и помогут.

– Помогут – это точно, – не без иронии заметила Ясновская.

– Если ты о сегодняшнем инструктаже, – догадалась Кира, – скучно им, вот и развлекаются. Они сами переживают. Спрашивали меня, не перегнули ли палку?

– Все в порядке! – тонко улыбнулась Инна. После слов старшей на душе стало легче.

– Конечно, есть среди пилотов такие, кто проводников ни во что не ставит и гоняет в хвост и гриву, – продолжала Кира. – В семье не без урода. К счастью, таких немного. Большинство летчиков понимает, как важен микроклимат в экипаже. Потому что все мы в одной лодке и случись чего, тьфу, тьфу, тьфу, – Кира постучала по столешнице, – мы должны работать слаженно, без всяких обид и недомолвок.

Андрей Павлович Камергеров, как его душевно называли в экипаже, Палыч, оказался очень приятным человеком. Когда Инне случалось летать пассажиром и в командирском кресле сидел Камергеров, он приглашал ее в кабину и разрешал присутствовать там во время полета. Инне особенно нравился момент взлета – то самое волшебное, пограничное мгновение, когда огромная махина отрывается от земли. Она сидела на «жердочке» за креслом командира тихо-тихо, чтобы не отвлекать от работы летный экипаж. Инна знала: время взлета и посадки, особенно посадки, – самое сложное и ответственное. Потом, когда самолет выйдет на эшелон, можно будет отвлечься. Но и на эшелоне Инна старалась ничем не мешать пилотам, она молча восхищалась их работой и любовалась видами за окном.

Конечно, по инструкции присутствие в кокпите посторонних строго запрещено. Но если в рейсе знакомый, слетанный экипаж, насчет которого есть уверенность, что не доложат начальству, и в салоне не летит кто-нибудь из приближенных к руководству компании, а такие летают исключительно бизнес-классом и бывалым проводникам о них хорошо известно, тогда командир на свой риск может пустить в кабину, кого пожелает. Но это – закрытая информация. Потому что не положено.

Само собой разумеется, ни о каком фотографировании собственной персоны в декорациях кокпита и речи быть не может. Некоторые ее коллеги щеголяют в соцсетях фотографиями, сделанными в кабине пилотов. Выставляют на всеобщее обозрение свою глупость или хуже – наплевательское отношение к летному экипажу. Информация распространяется мгновенно, и, в зависимости от обстановки, она может стать решающим аргументом не в пользу командира, который пошел на нарушение служебной инструкции – допустил в кабину проводника. С явно развлекательной целью. Пока ничего не произошло, начальство смотрит на такие вольности сквозь пальцы, но не дай бог что случится, командиру припомнят каждую мелочь. Фоточки в соцсетях могут сыграть роль последней капли, перевесившей все заслуги, и перечеркнут карьеру пилота.

Инне тоже предлагали запечатлеть ее сидящей на жердочке и даже в пилотском кресле. Как-то на эшелоне второй пилот предложил ей сесть на свое место. Предложение было очень заманчивым, Инна уже подалась вперед, чтобы сесть в правое кресло аэробуса. Но благоразумие взяло верх. Что бы ни случилось, за все будет отвечать КВС. Подставить под удар Андрея Павловича она не могла. Хоть он и не возражал, но все равно. Вдруг внезапно тряхнет? Из-за нее второй пилот не успеет быстро вернуться на свое место. Или дверь откроется и войдет летящий инкогнито инспектор? Правда, такого никогда не было, и по инструкции входить в кабину во время полета не разрешается даже инспектору, но совсем исключать такую вероятность нельзя.

Ясновская с удивлением узнала ответ на вопрос, изначально показавшийся ей издевательством, про открывание двери ртом. В полете возможна разгерметизация и, как следствие, перепад давления. Перепад давления может пагубно сказаться на самочувствии пилотов. В потолке кокпита есть прибор, чувствительный к перепаду давления. Он автоматически разблокирует дверь, чтобы в случае разгерметизации и отключки пилотов была возможность из салона попасть в кокпит. Если хорошо подуть на панель прибора, получится эффект, как от перепада давления, и дверной замок откроется.

* * *

Рейс Иркутск – Благовещенск. Первый рейс командира Огарева в составе иркутской эскадрильи. Из Петербурга «Ангара» стала совсем мало летать. В план ставили в основном начальство, а они, простые пилоты, все больше летали на непопулярных направлениях, и те уже считались за счастье.

Дмитрий не стал ждать расформирования своей эскадрильи и перевелся в Иркутск, город базирования авиакомпании. Ни семьи, ни хозяйства, ничто не держит. Собрал пожитки и в дорогу. Больше ради приличия предложил Алене ехать вместе. К его удивлению, она согласилась. «Чтобы такая видная девушка переехала из Северной столицы к черту на выселки?!» – не поверил Дима. Но Алена, как крыльями бабочки, взмахнула своими густыми ресницами и с придыханием заверила: «За тобой хоть на край света!» Огарев растаял, как крем-брюле.

За Аленой не надо было ухаживать, продумывать свидания, стараться ее удивить. Она сама все организовывала. Их «спонтанные» встречи оказывались продуманными до мелочей. Удобно, конечно, когда уже выбран ресторан и забронирован в нем столик, не надо ломать голову, как развлечь и что подарить – Алена привыкла говорить о своих желаниях прямо; маршрут прогулки выверен, даже цветочный магазин искать не надо – вот он, по пути следования. Обожающая жизнь напоказ, Алена всегда находит удачный фон для фото и молниеносно выкладывает красивые картинки в соцсети. Диме иногда казалось, что она и целует его, как будто бы на нее направлена камера. Происходило явно что-то не то. Хотелось из кожи вон лезть, чтобы устроить любимой сюрприз, хотелось девушку завоевывать, а завоевывать оказалось незачем – и так все шло в руки. Инна, с ее колючим характером, вряд ли стала бы режиссировать свидания. Огарев вспомнил странную девушку из трамвая, которую он почти не знал, но ему вдруг показалось, что знает Инну очень хорошо. Какие же они с Аленой разные! Алена яркая и инициативная, она как реактивный двигатель их отношений. У Инны красота холодная, спокойная, и к нему девушка совершенно равнодушна. За Инной он бы побегал. Но такой девушке надо предлагать серьезные отношения, а он летчик, вечно в командировках. Какая с ним семья? Попросту сломает Инне жизнь. Алена сама все взяла в свои умелые руки. «Пусть складывается все как складывается», – малодушно решил Огарев.

Дмитрий снял хорошую квартиру, разместились. Аленка принялась за обустройство: шторки поменять, тарелки купить, вазочки, подушки… Пусть занимается, раз ей это в удовольствие. Дима получил наряд на две недели вперед – график плотный, не то что в Питере – и со стахановским рвением отбыл в командировку.

Над Благовещенском завеса тумана. Из-за близости Амура туманы здесь – явление частое. Видимость по полосе – пятьсот пятьдесят, нижний край – двести. Двести футов – высота от борта до поверхности аэродрома, с которой должна быть видна полоса. Двести – высота принятия решения: идти на посадку или уходить на второй круг.

– Какая высота? – коротко бросил второй пилот.

– Двести пятьдесят, – ответил Огарев. Его взгляд сосредоточен на приборной панели.

За бортом по-прежнему молочная морось тумана. Вывалились из-под облаков, прошли минимум, взгляд выхватил из дымки еле различимые огни торца. Полосы не видно, но видеть ее торец достаточно. Огарев совершал посадку по продолженной глиссаде[21].

– Высоко, – заметил второй пилот.

Дмитрий и сам понимал, что для мягкой посадки высоко. Он предпочитал нырнуть чуть ниже глиссады, чтобы была возможность посадить борт мягче. Он любил притереть самолет к полосе, а не брякать его, как предписано инструкцией. Дмитрий знал, что автоматизированный до предела аэробус выпустит спойлеры даже при самом мягком касании земли. Но для надежности производители авиалайнера рекомендуют не стесняться и долбить колесами по бетону аэродрома. В пределах допустимого, разумеется.

Потом бортовой компьютер выдаст расшифровку полета – цифры, которые не должны выходить за разрешенный интервал.

– Fifty, forty, thirty, twenty. Retard, retard, retard[22], – голос радио высотомера из динамика. Стремительное снижение, удар шасси, тряска от стыков бетонных плит. Вырулили на свой отворот.

Огарев ревностно проверил перегрузку: один и три – positive touch down, что означает идеальная перегрузка. То есть это была оптимальная сила, с которой при посадке они тряхнули самолет.

Барселона

Пассажиры нетерпеливо томились в автобусе, всем своим видом сигнализируя: поехали уже, чего ждем?! Ждем, уважаемые господа, когда проводники проверят, на месте ли спасательное оборудование. А вы думали, чего вас мурыжат после посадки на дальних рейсах?

Инна с Надей в мыле носились по салону, заглядывая под каждый ряд. Неизвестно, зачем нередко пассажиры прихватывают с борта спасательные жилеты. Возмещать же недостачу приходится проводникам.

Салон осмотрен, бумаги оформлены, спасательные жилеты, инвентарь, коммерческая загрузка, кухня – все сдано; таможня и та пройдена, экипаж может отправляться в гостиницу. Наконец-то!

Жара, жара, жара. Жара настигла стремительно, едва они вышли на открытый воздух. На борту спасали мощные кондиционеры. Форма сразу же сделалась душной и тесной, колготки (с голыми ногами проводникам нельзя) жарили, туфли сдавливали отекшие ноги. После питерской непогоды даже для Испании аномально жаркий октябрь со всеми его неудобствами воспринимался как благо.

Ах, как прекрасна стюардесса с рекламного плаката в своей элегантной, идеально сидящей форме! Юбка, приталенный жакет, фирменный шейный платок авиакомпании, белые перчатки, пилотка. Редкая девушка не мечтала хотя бы раз одеться, как стюардесса. Инна любила свою форму, тщательно за ней следила, стирала и утюжила, чтобы на каждом рейсе выглядеть безупречно. Форма в их авиакомпании действительно красивая, хоть и сшита не из самых качественных тканей. Экономят. Сейчас Инна, да и ее коллеги тоже, завидовали пляжной одежде пассажиров. Оксана, старшая проводница с большим стажем, переобулась в разношенные балетки сразу же, как только вышли паксы[23]. Дресс-код им велит носить закрытые туфли на устойчивом каблуке средней высоты, без каких-либо украшений и застежек. В рейсах стюардессы именно в таких и ходят, но в отсутствие пассажиров и начальства можно позволить своим ногам отдых. Инна тоже не отказалась бы от уютных тапочек. Ей приходилось терпеть классические, модельные туфли, недостаточно разношенные до удобного состояния. В чемодане лежали босоножки – предмет ее вожделения на ближайшие полтора часа.

Поселили по обыкновению в пригороде, к счастью, в районе с приличным транспортным сообщением. В Барселоне у них всего день и тот уже неполный, а так хочется все посмотреть! Умылись, переоделись, зной – не помеха, всем экипажем поехали в город. Знатоки Барселоны, коих нашлось немало, сразу повели на Рамблу – главную улицу. Инна больше всего хотела увидеть море. Будет тебе море, пообещали ей, как раз в конце улицы набережная.

На Рамбле царил вечный праздник южного города: под тенью раскидистых платанов вдоль витрин расслабленно вышагивали туристы; музыка, торговля, уличные представления. Ходить всей толпой оказалось неудобно, разбились на группы. Инна скооперировалась со своей соседкой по комнате Надей и прогадала. Одержимая идеей найти в магазине определенной модели сумку, Надя заходила во все торговые точки. Не любившая шопинг Ясновская с компаньонкой быстро рассталась и двинула вперед, к морю. Она рассчитывала встретить кого-нибудь из экипажа, с кем совпадут планы на прогулку. На такой широкой и многолюдной пешеходной улице кого-то найти оказалось непросто. Инну манили расходящиеся от главной улицы узкие извилистые улочки. Она пошла по одной из них, разглядывая, как в музее, в пышной зелени балконы и необычные подъезды. Возможно, будь Рамбла не Рамблой, Ясновская вернулась бы на нее не без труда. Вдоволь побродив по закоулкам, Инна снова оказалась на главной улице.

– Это знаменитые воробьиные попугаи, – вещал в толпе чей-то басовитый голос на русском языке.

Инна присмотрелась и увидела маленьких зеленых птиц, клюющих семечки вместе с голубями.

– Их здесь считают вредителями, как у нас грызунов, – продолжал все тот же голос. Мужчина средних лет со знанием дела рассказывал своей спутнице, чем-то похожей на него даме, о местной фауне.

– Какие же они вредители? – возразили ему. – Эти птички – городская достопримечательность.

Инна узнала Валентина, второго пилота. Рядом стоял проводник Евгений.

– Кому достопримечательность, а кому убытки на полях. Одна такая зеленая стая, что саранча, способна сожрать весь урожай.

– Ингрида! – заметил девушку Евгений. Они выбрались из тесного кольца любителей попугаев. – На набережной уже была?

– Нет еще.

– Мы только что оттуда. Теперь у нас культурная программа.

– Какая? – заинтересовалась девушка. Ей хотелось увидеть Саграда-Фамилия, дом Мила и Дом Бальо, парк Гуэль и много чего еще, о чем она читала перед командировкой.

– Пойдем с нами, увидишь, – улыбнулся второй пилот.

– С удовольствием!

Они втроем пошли по Рамбле в обратном от моря направлении. Инна разглядывала фасады домов с лепниной и коваными решетками балконов, каждый из которых, несомненно, произведение архитектурного искусства.

– Люблю компанейских девчонок. А то все – кто по магазинам, кто в музей, – сообщил Валентин, предлагая Инне взять его под руку.

– А вы разве не в музей? – удивилась Инна.

– Музей – дело хорошее, – уклончиво ответил второй пилот.

– Мы в бар, – сказал Евгений. – Мы уже здесь сто раз были, все музеи видели.

– Так ведь завтра с утра лететь! – недоуменно посмотрела на своих спутников Ясновская. Не намеренная идти с ними дальше, она высвободила свою руку и остановилась.

– Ингрида! Как такое можно подумать об экипаже! – делано нахмурился пилот. – Мы же культурно посидим. Сама увидишь. Никаких непотребств не будет!

– Нет, пожалуй. Я лучше к морю, – отказалась Инна.

Расставшись с ребятами, Ясновская устремилась на набережную. Она решила больше ни к кому не примыкать, иначе до моря можно так и не добраться. Если не считать рейсов с разворотом в Дубай и Ларнаку, это была ее первая командировка за рубеж к теплому морю.

И вот наконец Инна его увидела. С дощатой набережной с причалом и стаями крупных рыб, куда вышла Ясновская, море больше походило на залив. Оно не шумело и не билось волнами, не увлекало вдаль и не соединялось на пустынном горизонте с небом, но все равно это было море.

* * *

Жизнь Дмитрия Огарева вошла в удобную колею. Из Иркутска он летал в командировки, обычно в Москву, Нижний Новгород, Новосибирск, иногда в Симферополь или Сочи, и уже оттуда выполнял рейсы согласно наряду. Пропадал неделями, дома его ждала Алена. Она не работала – сама так захотела, Дима не возражал. Ему было приятно возвращаться не в пустую, словно гостиничный номер, квартиру, а к домашнему уюту. Огарев уже подумывал о женитьбе. Почти тридцать два года, хватит холостяковать. Любви нет, и что же? Есть понимание, поддержка, страсть, в конце концов. Алена красотка, идет – все шеи сворачивают. Хорошая хозяйка, не скандалистка и не дура. Чего ему еще надо? В его бытность зеленым вторым пилотом, когда он летал на «Тушке», штурман Михалыч рассказывал, что раньше советская власть о них, о курсантах, заботилась: рядом с сугубо мужскими учебными заведениями, такими, как летные училища, открывали «девичьи царства» – швейные, педагогические и кулинарные ПТУ. Чтобы к моменту завершения учебы молодые специалисты обзаводились семьями и отправлялись по распределению ответственными людьми, а не оболтусами с ветром в головах.

Дмитрий подошел к кабинету с надписью «Санчасть» ровно за два часа до рейса. Раньше не положено, иначе придется ждать в коридоре. Когда дело касалось работы, он старался все делать без спешки, чтобы лучше подготовиться. Пульс в норме, пилот здоров и трезв, отметка в задании получена, дальше – брифинг и знакомство со вторым пилотом, если не были знакомы ранее. Изучение документации, получение погоды. По пути следования в Душанбе грозы.

– Сколько керосина брать? – вопрос для обсуждения со вторым.

– Придется обходить грозовой фронт, и расход топлива будет больше обычного, – выдал стандартный ответ, судя по налету, довольно опытный второй пилот. В целях экономии заправляться в зарубежных аэропортах начальством не рекомендуется.

– Больше топлива – больше масса, значит, ниже максимальный эшелон. Сложнее будет обходить грозы. Заправимся в Душанбе, – принял решение КВС.

Долетели без приключений, не считая засветок на метеолокаторе и их обход. Столица Таджикистана расположилась в чаше между горами, от чего подход к ней не без особенностей. Сажать самолет в аэропорту такой сложности имеет право только командир.

После заправки, пряча плутовской взгляд узких глаз, к Огареву подошел местный техник.

– Послюшай, друг, что скажу, – начал он издалека и без лишних реверансов всучил взятку – пакет с канареечного цвета лимонами.

Как было подмечено товарищем Суховым, восток – дело тонкое. Если лезть в бутылку из-за недолитых таджиками нескольких тонн керосина, азиатские братья могут обидеться, и кто знает, чем это обернется. Лучше закрыть глаза на недолив и списать его на наземный расход. Если, конечно, недолив не слишком большой.

Таджикские лимоны оказались чудо как хороши: нежные, ароматные, с тонкой кожурой, совсем не такие, как из супермаркетов.

* * *

На своей новой работе Ингрида Ясновская хорошо прочувствовала известную истину: вещь обретает дополнительную ценность, как только она появляется в чужих руках. Касалетка[24] желаннее та, что закончилась: если не хватило рыбы с рисом, то оставшуюся говядину с гречкой пассажиры будут принимать из рук кабинного экипажа со страдальческими лицами, а кто-то сочтет это за дискриминацию и личное оскорбление. Если же в дефиците окажется говядина, то за издевательство уже пойдет столь вожделенная ранее рыба. Соки не берут разве только спящие. Причем наибольшим спросом пользуется томатный, который, естественно, раньше всех и заканчивается. Мало кто в обычной жизни купит целую упаковку томатного сока. Куда его столько? Сто миллилитров на борту – в самый раз. Не понравится, можно не пить, все равно бесплатно. Катишь с коллегой тележку с напитками, останавливаясь перед вытянутыми в проход ногами или гуляющими пассажирами, каждому ряду оглашаешь ассортимент: апельсиновый, яблочный, вода. И все равно спросят: а томатный? И не будет? Будет. На следующем рейсе. Если вам достанутся места в начале салона. Кто-то непременно посоветует начинать обслуживание с противоположного конца. Пледы разлетаются мгновенно, едва один пассажир попросит плед. Не обязательно плед будет использован, берут, чтобы был, а то вдруг понадобится, а пледы закончились.

Если кто-то из пассажиров просил принести воды, наученная собственным опытом, Инна стала ее приносить с запасом, чтобы не бегать по нескольку раз. Потому что, увидев, как кому-то дают воду, остальным тоже становится надо. Даже если пить не хочется, все равно, пускай постоит.

На энтузиазме Инна оттрубила четыре месяца. Ранние подъемы, перелеты, гостиницы, сон урывками, все бегом, все на ногах. Она не раз вспоминала «Лимб». В офисе порой было скучно, но комфортно. Пришла к девяти утра, удобно устроилась на рабочем месте; хочешь чай пьешь, хочешь – книжку читаешь, если работы нет. На ногах мягкие балетки, одежда – любая в рамках приличия. В обеденный перерыв можешь переделать кучу личных дел или идти гулять, не особо торопясь назад. Никаких тебе клиентов, никому улыбаться не надо, никто нервы не мотает и не хамит. Вырисовывай себе спокойно квадратики на плане и печали не знай. Делай свою работу, как хочешь и когда хочешь, главное – результат и соблюдение сроков. В восемнадцать ноль-ноль свободна, как птица до следующего утра. А тут… Круговерть рейсов, сбитые биоритмы, невозможность ничего планировать заранее. Наряд выставляют, когда заблагорассудится, и, что особенно неудобно, в любой момент могут все поменять. Поход в салон на стрижку или маникюр превратился в лотерею. Записываешься и не факт, что туда попадешь. Разве что можно рассчитывать на два ближайших дня после командировки, если в расписании сразу не поставили рейс. И то могут позвонить из службы планирования и «убедительно попросить» выйти на работу. Откажешься – никто настаивать не будет, но в ближайшие полгода о хороших рейсах придется забыть. Теперь никаких занятий по расписанию, хореография по средам полетела в тартарары, языковые курсы отправились следом. Остался только абонемент в фитнес-центр со свободным посещением. Из-за большой загруженности на работе Ясновская стала там появляться крайне редко. Иногда она с грустью вспоминала о тех возможностях, которые у нее были, когда она работала на земле. Грусть эта была мимолетной, потому что небо – это небо. Попав в его объятия однажды, влюбляешься навсегда. И чего лукавить, конечно, интересно бывать в разных городах и странах. Курорты, экскурсии, яркие впечатления, знакомства. Всегда разный коллектив, с которым порой жаль расставаться.

* * *

Грузовые рейсы Огареву выпадали нечасто. Все-таки основная деятельность «Ангары» – пассажирские перевозки, а не грузовые. В тяжелые для авиакомпании времена несколько самолетов переоборудовали для перевозки грузов, убрав из салона кресла. Оставили ряд для бортпроводников тире грузчиков. Ряда, конечно, мало для длительных перелетов, но члены экипажа выход нашли – спали, кто на полу, кто поверх груза, если тот позволял, накрывшись «шинелькой». Бывалые «грузчики» возили с собой спальные мешки или надувные матрасы. Это касалось не только бортпроводников, но и пилотов тоже. Из-за длительности рейса летный экипаж менялся: в обратную сторону самолетом управляли пилоты, «отдохнувшие» в салоне во время следования в Пекин. Есть еще незавидная роль «касалетки» – пилота, летящего усилителем. Так положено. На случай, если флай-пилот устанет, и во избежание каких-либо инцидентов. Летать касалеткой обычно мало кому нравится из-за скуки и неудобного места на жердочке. Но зарплату платят как за рейс, отработанный в кресле пилота. Поэтому усилителями смиренно летают и не мяукают.

Ранее Дмитрию доводилось летать в Пекин. Это были пассажирские рейсы с двухдневным отдыхом в столице Китая. Между собой летчики называли его челночным рейсом за обилие сумок и тюков, набираемых сотрудниками на рынке Ябаолу. Скупали все подряд, этим промышляли в основном проводники. У них зарплата меньше, им надо как-то крутиться. Огарев тоже бывал на том рынке: прошелся из любопытства, купил чемодан взамен старому – при таком количестве рейсов чемоданы приходят в негодность быстро – и на этом интерес к рынку у него пропал. Дима предпочитал созерцать объекты культуры: Великую китайскую стену, Запретный город или еще какую-нибудь интересность.

Новый год

Длинные новогодние каникулы не для работников авиации. Несмотря на взвинченные цены, с середины декабря люди массово устремились в путешествия. Когда Инну поставили в новогодний рейс, да еще и заграничный, она несказанно обрадовалась: с детства мечтала встретить Новый год в самолете, чтобы лететь на запад, обгоняя время. Если повезет, можно загадывать желания несколько раз. Это ей казалось очень романтичным.

Пражский рейс, новогодняя сказка. Вылет в половине одиннадцатого по местному времени. Когда Ясновская увидела в своем расписании наряд, поверила не сразу. Не может быть, чтобы ей, новичку, привалило такое счастье. Обычно самые лучшие рейсы достаются начальству, особо приближенным и заслуженным, а новеньких гоняют во всякие дыры. Дыры закончились? Вряд ли. Видать, карта удачно легла и звезды сошлись, не иначе.

Инне повезло вдвойне, поскольку лететь в Прагу предстояло не из дома, а с Урала, а это значило, что по пути их самолет преодолеет целых три часовых пояса. Три раза будет полночь! Три раза подряд она встретит Новый год, три раза загадает желание. Как это волшебно!

В Кольцово они прилетели еще тридцатого и весь день провели в гостинице. Непривыкшие к лютым уральским морозам, гулять не пошли, да и гулять было негде – их разместили около аэропорта, то есть на выселках.

Радовалась новогоднему рейсу почему-то одна Ясновская. Остальные: Гюзель, Оля, Егор и старшая бортпроводница Людмила ходили с кислыми физиономиями. Больше всех расстраивался Егор – ему хотелось отметить праздник по-человечески, то бишь со спиртным, что на работе исключалось. Людмилу печалила невозможность быть вместе с семьей, зато ее грела мысль об обещанных начальством пяти выходных подряд, которые она сможет посвятить своим детям-погодкам. Оля и Гюзель работали немногим дольше Инны и тоже считались «молодыми». Они смиренно, хотя и со скорбью на лицах приняли свою участь и лишь криво улыбались, слушая возбужденное щебетание Ясновской о предстоящем рейсе. Пилоты, которые их привезли в Екатеринбург, тем же бортом вернулись в Пулково, чтобы потом оттуда отправиться кто домой, кто снова в рейс.

За ужином в гостинице в день вылета бортпроводники сидели все за одним столом – по сложившейся традиции и потому, что так накрывали. Настенный телевизор развлекал народ комедиями и концертами; интерьер мигал гирляндами, в каждом углу переливалась мишурой пластиковая елка, сотрудники гостиницы в новогодних колпачках поздравляли «с наступающим». Страна встречала Новый год, все вокруг радовались, и только кабинный экипаж рейса SP356 пребывал в унынии.

– Из Краснодара еще не вылетел. Хоть бы задержался! – воскликнул Егор, глядя в телефон.

– Насколько опаздывает? – заинтересовались остальные.

– Пока на час, но чем черт не шутит.

– Да, лишь бы задержался.

– До утра бы.

– Лучше до вечера. Утром тяжело будет лететь, и выхлоп останется, – торговался с судьбой Егор.

Наконец, на лицах страдальцев обозначились улыбки. Появилась хлипкая надежда, что борт из Краснодара, на котором предстояло лететь в Прагу, задержится, тем самым позволит бортпроводникам встретить праздник «по-человечески».

Чуда не произошло. Точнее, произошло: техники краснодарского аэропорта оперативно устранили неисправность, летчики, насколько могли, нагнали время, и ровно в двадцать два тридцать самолет был готов принять пассажиров, отправляющихся в Чехию.

Оформились, загрузились, с физиономий убрали кисляк: добро пожаловать на борт! У большинства пассажиров праздник уже начался, полет входил в их новогоднюю программу. Смеялись, пели песни, гоняли проводников, заказывали шампанское: ну хоть сок принесите!

Всю дорогу – четыре с половиной часа – Инна провела в напряжении: помимо прочего приходилось усиленно следить за салоном, чтобы успеть пресечь нарушения правил. Устала как сатана. Все три «Новых года» Ясновская проморгала. Инна догадывалась об очередном новогодье по бурным возгласам, но ей уже было не до волшебства. В этом рейсе у Инны осталось лишь одно желание – поскорей прилететь.

– Была в Праге? – устало спросила старшая.

– Не доводилось, – перед снижением они с Людмилой присели в закутке в начале салона.

– Там очень красиво. Даже если смотреть сверху. Ты вот что. На снижении, когда всех проверишь, иди в кокпит. Игорь пустит.

Инна благодарно кивнула – знала, что старшая идет на нарушение, и все ради того, чтобы подарить ей немного праздника.

Чтобы не отвлекать пилотов, Инна тихонько сидела на жердочке и во все глаза смотрела на окружающую ее красоту: подсвеченная всеми огнями столица Чехии сверкала цветными салютами; стрелы магистралей пересекали весь город, чтобы где-то в центре соединиться в кривоватое кольцо. Чем ярче светились улицы, тем чернее казалась вода в реке Влтаве. Как из сказки, вынырнул сияющий бисерными огнями Карлов мост.

– А вот и наша елочка, – сказал КВС.

Сходящаяся конусом, размеченная сигнальными огнями, взлетно-посадочная полоса напоминала новогоднюю елку.

– Fifty, forty, thirty, twenty. Retard, retard, retard, – раздался механический голос.

Шасси мягко коснулись покрытого изморосью бетона. Самолет завибрировал, затарахтел по полосе, словно та состояла сплошь из ухабов, пилотов затрясло. При посадке в кабине всегда трясет, в салоне тряска не ощущается.

– Сели на один и два. Как по маслу, – довольно сообщил КВС.

Проводили празднующих пассажиров, сдались, разгрузились. До обратного рейса полтора часа.

Кто-то из экипажа запасся безалкогольным шампанским с зайчиком на этикетке. Конечно, детское шампанское – совсем не то, но, когда иное под запретом, и «зайчик» пошел на ура. Стихийно организовали накрытый бортовым питанием стол. Собрались, разлили, разобрали бумажные стаканчики.

– С Новым годом! – поздравил коллег командир.

* * *

Дима не понимал, что происходит. Алена стала сварливой и всем недовольной. Все же нормально было: любые капризы, подарки – пожалуйста, в деньгах он ее не ограничивал, работать не надо – занимайся чем хочешь. Сначала он все списывал на совпавшие разом житейские мелочи: погода не та, чем-то испорченное настроение, скука. Но однажды, вернувшись поздним вечером из очередной командировки, застал в прихожей большой красный чемодан и Алену с суровым лицом.

Накануне не спал и рейс задержали. По дороге домой Дмитрий мечтал, как коснется сухими губами щеки ждущей его женщины, вдохнет аромат ее волос, постоит под душем и спать, спать, спать! Утром они вместе проснутся, позавтракают на залитой солнцем кухне и проведут день вдвоем.

– Я уезжаю, – коротко известила Алена.

– Куда?

– В Питер. Навсегда, – она ушла в гостиную, оставив Огарева в недоумении.

Не выспавшаяся голова соображать отказывалась. Дима с трудом переварил выданную ему информацию. Она, наверное, пошутила! Едва разувшись, Огарев бросился следом.

– Самолет рано утром. – От слов Алены веяло холодом, взгляд выражал равнодушие.

– Объясни, в чем дело?

– А сам не догадываешься? – ощетинилась она.

Конечно, он не догадывался, иначе не спрашивал бы. Дима с досадой подумал, что вместо вожделенного сна ему предстоит выяснение отношений.

– Может, пояснишь? – сказал он примирительно.

– Ты редко бываешь дома. А когда ты дома, ты либо спишь, либо занимаешься своими делами, которые всегда важнее моих. То машину помыть, то подстричься, то тебе вдруг надо купить кроссовки или возникает еще какая-нибудь необходимость.

– Когда же мне всем этим заниматься, если перерыв между командировками всего день?

– Вот именно. Бываешь тут наездами. Дом для тебя – еще одна гостиница, в которой ты беззаботный постоялец, а я горничная. Ты живешь, я обслуживаю.

– А какие у тебя дела? – запоздало поинтересовался Дмитрий.

– Какие?! – Алена вспыхнула от возмущения. На ее красивом лице появилось негодование и даже злоба. – Убрать, приготовить, постирать, в магазин сходить!

– В магазин всегда езжу я, только скажи, что купить, – осторожно вставил Дима, с сожалением понимая, что назревает скандал. Как же он не любил скандалы!

– Да, да! Тебе нужно говорить, что купить, без списка сам не сообразишь.

– Но ведь ты лучше знаешь, потому что ты дома.

– Вот именно! Я все время дома. Встаю с постели и одеваться не хочу, потому что незачем. Давно перестала покупать новые вещи. Их некуда носить. Наряжаться, чтобы сходить до мусорного бачка или в булочную, – смешно же. Недавно рассматривала себя в зеркале. Кошмар! На кого я стала похожа! Перестала наращивать ресницы, делать скулы и губы…

– С натуральными тебе гораздо лучше.

– Издеваешься? Сижу в четырех стенах, это ты у нас катаешься по свету, то в Бангкок, то в Брюссель, то в Ниццу.

– Сходи погулять, разве я тебя держу?

– Некуда! У тебя карьера, интересная жизнь, а у меня ничего!

– На работу можешь устроиться, – подсказал он.

– На работу?! Куда? За кассу в супермаркет? Или оператором на телефоне?

– Почему сразу на кассу? Можешь поработать бортпроводником. У нас как раз набирают.

– Официанткой тире уборщицей?! – скривилась Алена. – Ты хочешь, чтобы я толкала между кресел тележки и убирала мусор за пассажирами?

– Мне неприятно, когда ты так отзываешься о членах экипажа. Бортпроводник – это, прежде всего, спасатель.

– Да кого они спасают?! Сам говорил, что самолет – самый безопасный вид транспорта. К счастью, катастрофы случаются редко.

– Быть может, это все благодаря бортпроводникам. Контролировать происходящее в салоне – их задача. Еще на входе определить, от кого чего следует ожидать, предупредить возможные конфликты.

– Что ты их так защищаешь? Хотя понятно что – вместе в командировках куролесите!

– Аленка, не начинай, – он попытался ее обнять, она отшатнулась.

– Не надо было уезжать! – упрекнула она.

– Что было делать, если из Питера стало мало рейсов? В других авиакомпаниях мест не было. Сюда перевели – и то хорошо.

– Тебе-то, конечно, хорошо. А мне что прикажешь делать в этом захолустье?! Я, между прочим, университет в Питере окончила, у меня диплом политолога! Куда я тут с ним?

– Ты и в Питере политологом не работала, – заметил Дмитрий.

– Там хоть в языковом центре приятно работать, а тут таких центров нет. Все какие-то убогие, ни уму ни сердцу. И нет таких улиц, чтобы после работы по ним пройтись в удовольствие, и подруг у меня тут тоже нет! Думала, будем вместе путешествовать, а получается, путешествуешь ты, а я все время одна.

– Да, у меня такая работа! Без определенного графика, и тот меняют по пять раз на дню. Когда надо, отпуск не дают, а если дают, то в самое неудобное время. Иногда летаю на курорты. Но большинство рейсов внутренние или туда-обратно. То, что я днем сплю, так мне необходимо спать, иначе я физически не смогу работать. Меня попросту до работы не допустят, если при прохождении санчасти заметят, что я не выспался, отстранят и отправят на медкомиссию.

– Мы уже почти год вместе, а ты про свадьбу даже не заикнулся, – выдала она убийственный аргумент. Дима вспомнил, что так и не сделал Алене предложения. Все было некогда, да и не знает он, как надо. Ей же наверняка хочется, чтобы все было красиво.

– Ну давай поженимся, – вымолвил он.

Комната наполнилась ее высоким, словно звон торжественных бокалов, смехом. Сверкая по-цыгански черными глазами, Алена, как ведьма, тряхнула густой блестящей гривой.

– Выпросила! – насмешливо произнесла она. – Нет уж, Димуля, теперь поздно.

Вечер утонул в глухой январской ночи. В окно сквозь занавес облаков печально смотрела похожая на надкушенный сыр растущая луна. Было уже совсем поздно.

– Ты окончательно решила? – спросил Огарев перед стойкой регистрации. До рейса на Петербург оставалось полтора часа.

– Да, – ответила она с тенью грусти.

– Я буду тебя ждать.

Алена ничего не ответила, она подошла к свободной стойке регистрации и протянула паспорт. Дмитрий обреченно положил на весы ее чемодан.

* * *

Зима пробежала, сверкая пятками. К концу января примерно на месяц, дав экипажам передышку, наступило затишье, а потом, ближе к мужскому празднику, снова понеслось. Организм Инны перестал различать утро и вечер. Бывало, проснувшись, но еще не открыв глаза, она пыталась вспомнить, где находится.

Будильник, пятнадцать минут на сборы, схватить приготовленные вещи, такси, аэропорт, санчасть, брифинг, борт, рейс, сдать салон, автобус, гостиница, СОН! Завтрак он же обед или ужин – в зависимости от времени суток. Снова автобус, самолет, рейс, автобус, гостиница… Помотавшись неделю в рейсах, наконец вернулась в Пулково. Сразу домой и спать. У Инны завелась традиция: по прилете домой сначала она шла под душ, чтобы смыть с себя «работу», а потом в постель, отсыпаться. У нее появилось еще одно, неведомое до работы в небе удовольствие. Распускать служебную прическу, вытаскивать впивающиеся в голову шпильки, освобождая из пучка уставшие волосы.

В Петербурге весна в этом году выдалась ранней. Перепутав широты, напропалую палило апрельское солнце. По прилете из сибирской «кругосветки» Инне выпало три дня выходных. Один день она уже отгуляла, если можно так назвать валяние на диване с книжкой. Вечером пришло сообщение от Вики: «Ты дома?» Инна на мгновенье задумалась, где она. С этими бесконечными перелетами теряется связь с реальностью. Родной интерьер развеял остатки сомнений. «Да», – написала она в ответ. Тут же телефон завибрировал «Метелью Свиридова».

– Ясновская, у тебя совесть есть?! – набросилась Вика. – Мы сто лет тебя не видели. Хоть бы позвонила.

– Привет, Викуля. Я вот уже хотела тебя набрать, – уклончиво ответила Инна, собираясь с мыслями.

– Кто хочет – тот действует! – рубанула Мохова. – Завтра ты работаешь?

– Нет.

– Тогда идем в Русский музей, – озвучила программу Виктория. – С такими безынициативными подругами приходится все организовывать самой.

– Почему в Русский? – для порядка попыталась поспорить Инна.

– А куда ты предлагаешь?

– В кафе.

– В кафе – само собой. После музея.

Инна задумалась, когда они в последний раз собирались с девчонками? Кажется, это было в конце ноября. С тех пор как она начала летать, ее жизнь приобрела бешеный темп.

Инна сошла с эскалатора на станции «Гостиный двор» за пять минут до условленного времени, ее зоркий взгляд сразу же выхватил у театральной кассы мелкорисунчатый подол Викиного платья. Мохова планировала очередной культпоход. Светка традиционно опоздала. В этот раз всего на десять минут, так что Вика против обыкновения даже ничего не сказала по этому поводу.

В музее Вика с ученической прилежностью настроилась обойти все многочисленные залы. Света, с сожалением заметив, что «тут одни тетки», равнодушно таскалась с Моховой. Нетерпеливая Инна в первую очередь отправилась к полотнам Кустодиева и Сурикова.

Щедрые, экспрессивные краски жизнерадостных работ Кустодиева создавали настроение праздника. Глядя на его «Масленицу», «Балаганы» и «Купчиху», хотелось оказаться в декорациях картин и не верилось, что в то время, когда творил художник, в стране происходили отнюдь не отрадные события. На контрасте с кустодиевским буйством красок и его мажорными сюжетами мрачный реализм Сурикова окатывал холодом. Герои его картин – такие выразительные, с тщательно прорисованными деталями – казались настоящими. Словно из стали, упрямая фигура Суворова, царственно развалившийся в ладье Степан Разин, отчаянное сражение дружины Ермака.

Под впечатлением от прекрасного и вечного Ясновская спустилась на первый этаж, в галерею современного искусства. Там тоже было на что посмотреть: провокационные, не всегда понятные композиции порой вызывали недоумение, но и среди них попадались интересные вещи. Инна как околдованная остановилась перед керамической фигуркой под названием «Люблю котов».

– Ясновская! – запеленговала ее Вика. Они со Светланой двигались с другого конца. – Тебе давно пора завести котенка! Даму как с тебя лепили!

– Неее, Вик. Это ты! – нашла сходство Васильева. – И платье на мадам такое же синенькое, как у тебя, и кошки твои: Сара и Люська.

– Кошки – дело наживное, не говоря о платье, – не сдавалась Виктория. – Надо подарить Инке котика. А то ей одной скучно.

– Вовсе не скучно, – возразила Инна. У Моховой была давняя идея фикс: осчастливить ее котенком. – Не с моей работой живность держать, – с грустью пояснила Инна. При постоянных разъездах и одиночном проживании о том, чтобы завести питомца, остается лишь мечтать.

После музея они сидели в кафе на Малой Садовой улице. Проголодавшись, подруги заказали огромную пиццу и салаты. Вика, как обычно, не смогла устоять перед сладким и заказала себе десерт с фруктами и взбитыми сливками.

За трапезой Светка без конца допытывалась про новые знакомства и романы, которые, по ее мнению, непременно прилагаются к профессии бортпроводника. В ее представлении стюардессы только и делают, что романятся с пассажирами из бизнес-класса и летчиками. Ага, особенно с летчиками. Какой там флирт, когда после работы валишься с ног – при ранних подъемах, ненормированном графике и ночных рейсах! Да и летчики в основном все глубоко женатые. Кто не женат, тот разведен и имеет шлейф бывших жен и детей. Хотя встречаются проводницы, у которых настолько все плохо, что они вешаются на женатых. Или же это совсем молодые мальчики – вчерашние выпускники. Таких, чтобы ее возраста и свободных, Инна не видела. Правда, не присматривалась – пока ей было не до этого.

– Я бы давно уже нашла себе нефтяного магната и жила бы с ним где-нибудь в Калифорнии, – уверенно заявила Светка, как будто богатые нефтяники только ее и ждут.

– И была бы для него очередной игрушкой, – предрекла Инна. Она не верила в удачные мезальянсы.

– Дорогой игрушкой! Он бы мне все купил: и машину, и квартиру в центре, и виллу у моря, – поделилась Светка своими планами.

– А я бы за пилота замуж вышла, – томно произнесла Вика и жадно зачерпнула ложкой клубнику из десерта. Подруги посмотрели на нее с удивлением.

– А как же Артем? Завяли помидоры?

– То Артем. Он – мужчина всей моей жизни. А то – пилот, – последнее слово Вика произнесла с придыханием.

– Ааа, – протянула Светлана, ехидно улыбаясь.

– Девочки, как я обожаю пилотов! – не обращая внимания на Светкино ерничество, продолжала Мохова. – Белые рубашки, золотые погоны, фуражки с крылышками, шевроны… От летной формы я схожу с ума!

– В универмаге на Московском формы – завались. На любой извращенный вкус. Купи и сходи с ума сколько влезет, фетишистка, – посоветовала Васильева.

– Да ну тебя! – скривилась Вика. – Помечтать не даешь. Она отодвинула в сторону десерт, будто бы его сдобрили перцем, и на минуту замолчала. – Если бы я вращалась в авиационных кругах, то непременно бы замутила любовь с летчиком. – Викины тайные мечты о пилоте, так долго томившиеся в ее душе, наконец-таки вырвались наружу, и теперь девушку было не удержать. – Был бы у меня парень пилот, я бы ждала его с рейсов, вкусно готовила, гладила бы его белые рубашки. Пилот самолета! Это так романтично и красиво!

– Кто видел самолет не только на конфетном фантике, тому совсем не до романтики, – озвучила Инна летную прибаутку.

– Инка! Познакомь меня с летчиком! – попросила Вика.

– Как же я тебя познакомлю? – едва не подавилась салатом Ясновская. Инна живо представила себя в роли свахи, роль ей показалась так себе, на любителя.

– Как обычно знакомят, так и познакомь: Вася – это Вика и Света, мои подруги, – растолковала Светка. В ее лисьих глазах плясали черти.

– А ты тут при чем?! – Вика едва не испепелила взглядом подругу, покусившуюся на ее воображаемого пилота.

– Может, я тоже хочу гладить белые рубашки, – захохотала Света на весь зал, да так искристо, что Инна не удержалась от смеха. Смеющиеся девушки привлекли внимание посетителей кафе. На них смотрели: молодые, беззаботные и такие разные. В их компании, конечно же, выделялась эксцентричная Светлана. Дерзкая куцая юбка, ботфорты, модный, с широкими рукавами джемпер. Короткая малиновая стрижка, крупные серьги, яркая помада, египетские до висков стрелки. Инна, одетая в жакет и брюки неброских оттенков, будь она менее симпатична и лишена элегантности, на Светкином фоне могла бы пройти за серую мышь. Образ же Вики, с ее богатой косой и длинным платьем в мелкий цветочек, наводил на мысли о тургеневских барышнях.

– Охоться на своего магната! – насупилась Виктория и уткнулась в тарелку.

Погуляли, поели, наговорились. Встреча близилась к завершению. Каждая из подруг хорошо чувствовала тот момент, когда наставала пора расходиться. Не сговариваясь, девушки стали собираться. Когда они вышли на улицу, навстречу им двинулся парень с букетом.

– Самой очаровательной девушке! – смущенно улыбаясь, он протянул цветы Вике. Нежное, бархатное чудо – пионовидные розы кремового цвета. Мохова от них шарахнулась, как от дохлой мыши.

– Не надо! – запротестовала Вика. Она вся сконфузилась, побледнела, в ту же секунду ее круглые, как луны, щеки налились румянцем; пальцы принялись теребить ремешок сумки.

– Надо, надо. Виктория так кокетничает, – всучила букет назад Вике Светка. –  Дура, улыбнись! – назидательно прошептала она на ухо Вике.

Растерянная Мохова под руководством подруги, как под гипнозом, нервно растянула рот в улыбке.

– Очень приятно, Виктория. А я Александр, – представился парень. – Погода чудесная. Можно вас проводить?

Не зная, что ответить, Вика хлопала глазами. И опять к ней на выручку пришла расторопная Светлана.

– Можно, – ответила она за Вику.

– Мне надо кое-что обсудить с подругой, – сдерживая возмущение, сухо произнесла вышедшая из оцепенения Вика и отвела Светку в сторону.

– Ты в своем уме?!

– Иди, иди! А то так и прокукуешь одна до пенсии, – пророчески произнесла Васильева, одновременно оценивая взглядом кавалера: приятное лицо, ладная фигура, лет тридцати, одет прилично, но без шика. Типичный средний класс, заключила она. Света легонько подтолкнула Вику в сторону терпеливо дожидавшегося кавалера.

– Но я… – беспомощно пролепетала Вика, ища глазами Инну в надежде на спасение.

– От Ясновской знакомства с пилотом не дождешься. Я ее знаю! – промурлыкал в Викино ухо насмешливый Светкин голосок.

* * *

«Аленка тысячу раз права!» – корил себя Дмитрий, слоняясь после полетов по пустой квартире. Она все время была одна. Толку от него как от мужа (даже не расписались, он все тянул волынку) никакого. Разве что всем обеспечивал, так не хлебом единым, как говорится. Золотая клетка Алене встала поперек горла.

Огарев часто слышал, как коллеги-летчики говорили: приду с рейса, детей пересчитаю, посплю, поем – и снова улетать. Смех смехом, а только у многих его коллег вторые, а то и третьи браки. Жены не выдерживают и уходят от такого «семейного счастья». Если жена бортпроводница, то брак разваливается еще быстрее: оба летают, дети на бабушках и нянях, встречаются супруги крайне редко – никто не будет при планировании подстраивать расписание, чтобы угодить супругам. В союзе пилота и стюардессы хорошего мало. Обычно, выйдя замуж за пилотов, бортпроводницы уходят из профессии. В никуда. (Куда идти с утратившим ценность дипломом, если таковой вообще был получен?) Первые полгода ничегонеделанья в радость обоим: дома отдохнувшая жена встречает пирогами, муж после командировки попадает в оазис заботы. Хранительница домашнего очага и ведущий насыщенную жизнь мужчина. Он в тонусе, полон впечатлений, социально значим, перспективен. У нее смертная скука, финансовая зависимость и социальный вакуум, разбавленный иллюзорным общением в соцсетях. Рождение детей загоняет домохозяек в еще большую яму. Швах в семье – бич летной работы, который со стороны не виден.

В кино показывают ванильно-мармеладную картинку: пилот в форме с иголочки после рейса бодро шагает домой с букетом цветов, дома его встречает счастливая жена с умытыми детишками в нарядных одеждах. В восемь утра ушел, в шесть вечера вернулся. Жена за это время позанималась с детьми, сварила борщ, накрутила котлет, прибрала в квартире, сходила на неутомительную работу, нарядилась в кокетливое домашнее платье и ждет любимого за белоснежной скатертью. Идиллия! В реальности, если без командировок, ушел в полчетвертого утра, вернулся в лучшем случае вечером, в мокрой от пота рубашке, как выжатый лимон. Какие, к дьяволу, цветы?! Скорей бы на диван – вытянуть ноги. Глаза закрываются, но не уснуть из-за сбитых биоритмов. Следующим утром опять то же самое. Про жену отдельный разговор. Как она со всем справляется, непонятно. Еще и его обхаживает: постирай, погладь, приготовь, создай условия для отдыха и сна. С командировками женам пилотов, пожалуй, легче. Не надо готовить и ходить на цырлах вокруг спящего тела. Понятно, что детей жены пилотов растят в одиночку. Это и садики, и школы с их уроками, и секции, и поликлиники – все «прелести» родительства достаются им одним. Мужья в таких семьях – даже не воскресные папаши, а внезапно появляющиеся, всегда уставшие и занятые, если не считать отпусков. Поскольку отпуск – событие редкое и внезапное, его можно в расчет не брать. Переезды при смене авиакомпании, кои случаются у всех пилотов, и не единожды. Только все устаканится, раз – и собирай чемоданы. Наплюй на свою работу, дом, круг общения, школы-садики, привычки. Создавай все с ровного места, да не с чистого листа. Чистый лист, он остался в юности. С возрастом и с сопутствующим ему багажом переезд – это стресс и часто откат назад. И ради чего? Ради того, чтобы его величеству хорошо леталось. Жены пилотов определенно святые. Кто еще подобное выдержит?

Он обязательно переведется в Москву или в Петербург, как хотела Алена. Можно попытаться вернуться в свою эскадрилью. Говорят, в Питере все начало потихоньку налаживаться и количество рейсов оттуда увеличилось. Конечно, не так много, как из Иркутска, но, по сравнению с прошлым годом, «Ангара» летать стала гораздо больше.

Самара

Шоколадные рейсы вроде Барселоны выпадали нечасто. Инне в основном доставались путешествия по России и зарубежные с разворотом, когда за границей успеваешь сбегать разве что в здание аэровокзала. По Миланам и Парижам в их авиакомпании летают избранные, курорты тоже перепадают не всем. Если только случайно и иногда, чтобы обозначить наличие равенства. Хотя какое там равенство! Всегда были и будут дедовщина, кумовство, подхалимство. На них, родимых, и держится распределение благ, в данном случае сладких рейсов. Но Инна пока еще в своем выборе не разочаровалась и не кривилась, когда в наряде видела очередную «помойку» – так в их профессиональной среде называли короткие перелеты туда и обратно. Помойкой могли бы называться даже Мальдивы, находись они в часе от аэропорта вылета и без отстоя на островах. Потому как усилий тратится уйма, на обслуживание времени впритык, а оплата с гулькин нос. Но поскольку до аэропорта Мали лететь долго и, как ни крути, по санитарным нормам после такого длительного перелета экипажу полагается отдых, вой-ти в помоечный список Мальдивам не светит. Чего уж там. В парке «Северной Пальмиры» нет бортов, рассчитанных на такую дальность. Разве что если полетят с дозаправкой. Так что помечтали, облизнулись и летим в какой-нибудь Сургут, а то и ночной Москвой «наградят», чтобы жизнь медом не казалась.

Такие близкие рейсы, как в Самару, обычно бывают с разворотом. Едва успеваешь перевести дух, снова к станку. Но пару раз Инне довелось ночевать в Самаре. Вернее, в поселке Курумоч. Экипажи часто заселяют в гостиницы ближе к аэропорту, а они, как правило, находятся вне городской черты. И само собой, добираться оттуда до города, где из достопримечательностей лишь центральная площадь да набережная, отнюдь не просто. Но хоть что-то, все же лучше, чем гулять по поселку.

В Курумоче их разместили в двухэтажном пансионате, переделанном из допотопной советской гостиницы, приткнувшейся по соседству с типичными сельскими избушками, огороженными разномастными заборами. Их с коллегой Лизой ни свет ни заря разбудил скрипучий голос петуха. Лиза спала как убитая. Инна от неожиданности проснулась, поворочалась и почти уснула, но к петушиному пению добавились другие звуки: в ожидании утренней дойки требовательно замычала корова, ей в ответ залаяла собака и совсем близко, судя по всему, под окнами, что-то загромыхало. Инна отодвинула занавеску: так и есть – подсобные рабочие таскали на кухню тару из-под продуктов. На часах без четверти шесть. По местному на час больше. Все равно рано. Провалявшись без сна до восьми, Инна стала собираться на завтрак.

– В столовую идешь? – спросила Инна соседку по номеру, когда та открыла глаза. Лиза еще вчера говорила, что будет спать до обеда. Может, передумала? Елизавета не передумала и покидать пансионат не пожелала, как и остальные члены экипажа. Ничуть не расстроившись, Ясновская поехала в город одна.

Самара показалась Инне очень провинциальной. В облупленной мозаике фасадов, в разбитых с размахом, но ныне плохо ухоженных парках, в широких с заделом на будущее магистралях, в метрополитене, коим могут похвастаться отнюдь не все мегаполисы, угадывалась былая роскошь советских времен. И все же это был тот самый индустриальный центр из школьных учебников, купеческая обитель и запасная столица на случай войны. Волга с ее нарядной набережной и больше южный, нежели северный, колорит придавали Самаре очарование. Это была та самая Самара-городок из песни, несбывшаяся мечта Вострикова из «Двенадцати стульев». Самара незаметно прокрадывалась в сердце, чтобы остаться там тихой гаванью, куда мечтается приехать, чтобы отдохнуть от суеты.

* * *

В пулковскую эскадрилью «Ангары» Огарева перевели на удивление быстро, не прошло и двух недель. На холостую ногу переезжать просто – взял гитару, подпоясался да в путь. Нашел квартиру в авиагородке – старый фонд и ремонт на троечку, но ему, привыкшему к спартанским условиям, сгодилась. Потом, когда осмотрится, можно будет подыскать что-нибудь лучше.

– Привет, Алена. Я перевелся в Питер, – сказал Дмитрий не без волнения, когда она приняла вызов после продолжительных гудков. Он ей позвонил сразу же, как только бросил вещи в своем новом жилище.

– Привет, – небрежно произнесла она.

– Давай встретимся.

– Не стоит, Дима.

– Ты не одна?

– Одна, – не стала набивать себе цену девушка. – Но это неважно. – По ее ровному тону Дмитрий понял, что все кончено.

– Может, подумаешь? – догорали остатки надежды.

– Ты прости меня, наговорила тогда сгоряча, – запоздало принялась раскаиваться Алена, и Огареву показалось, что еще есть шанс.

– Ты меня прости.

– Останемся друзьями, – фраза жестокая, бьющая по самолюбию и означающая бесповоротное «нет».

Площадь Победы, одинокий вечер в баре среди чужих голосов и силуэтов. Почти интимный полумрак и безуспешные поиски ответа на дне бокала. Дима не мог понять, что он сделал не так? Алена хотела в Петербург, он перевелся. Вот и пойми этих женщин!

Нет, он так и не полюбил Алену. Это были привязанность и ответственность за свой выбор. «Ее же все устраивало! – недоумевал Огарев. – Кроме Иркутска. Я вернулся в Питер, чего ей еще надо?!»

Кто бы ему объяснил, что женщине необходимо быть любимой тем мужчиной, который рядом, иначе она начинает чахнуть. Даже если ей самой кажется, что это не так.

Вино не помогло. Дмитрий вышел на улицу. Темнота, изрешеченная желтым светом безучастных фонарей, мимо проносились редкие автомобили, ночной воздух освежал резкой прохладой. Сначала Дима хотел вызвать такси, но на такси до дома слишком быстро, а он не столько выпил, чтобы сразу уснуть. Лучше идти, решил он. Быстрая ходьба разгонит мысли. Несмотря на большое расстояние, Дима отправился домой пешком.

Долго рефлексировать не позволил рабочий график: два Франкфурта подряд, сутки перерыв, Мурманск, затем Чита с ночевкой, оттуда Салехард, Иркутск и назад в Пулково.

После командировки горечь притупилась и произошедшее уже не казалось столь грандиозным. «В очередной раз дали отставку. Бывает», – философски рассудил Дима. Чтобы окончательно избавиться от тяжелых мыслей, он отправился в бассейн, который давно уже заприметил рядом с аэропортом.

Сахалин

Для Инны в ее кочевой жизни была одна особо ценная приятность, называемая ею «идеальное утро». Это когда, хорошо выспавшись, удавалось проснуться утром в какой-нибудь красивой гостинице и впереди еще оставалось не меньше суток отдыха.

Тогда Инна собиралась, не торопясь, и выходила в гостиничный ресторан, где, устроившись за удобным столиком, не спеша и со вкусом завтракала, набрав блюда со шведского стола. В такие моменты она чувствовала себя не командировочной стюардессой, а богатой туристкой: куда захотела, туда и отправилась, и теперь наслаждается жизнью, вместо того чтобы корпеть на работе или тухнуть дома.

В этот раз Ингриду Ясновскую судьба рукой сотрудника отдела планирования забросила в Южно-Сахалинск. На «маршрутке» А-320 их экипаж три дня назад вылетел из Пулкова. С посадками в Екатеринбурге и Красноярске накануне поздно вечером по местному времени, а по московскому днем, они прилетели на Сахалин. Организм еще не перестроился на новый часовой пояс, поэтому Инна все воспринимала через призму полусна. Приятного полусна! Ведь впереди еще два с половиной дня отдыха.

Залитый солнечным светом зал ресторана, мягкие кресла, на столике яичница с беконом, овощной салат, нежные горячие блинчики с медом и ароматный кофе со сливками. Дома такого не подают. Некому. А сама пока приготовишь, есть расхочется. И вообще, когда самой приходится кашеварить, это уже не то – исчезает удовольствие и растранжиривается магия утра.

Еще в рейсе они с Катей договорились поселиться вместе, и им дали шикарный номер, состоящий из спальни и гостиной. Катя выбрала себе гостиную из-за телевизора и уютных кресел и дивана, а Инне досталась спальня с широкой, мягкой кроватью.

Вернувшись с завтрака, Инна застала соседку по номеру на пороге ванной комнаты с замотанными в полотенце влажными волосами. Перекинувшись парой слов с Катей, Ясновская переоделась и отправилась обследовать окрестности.

Рядом с гостиницей обнаружился довольно милый и еще пустынный парк – то что нужно для прогулки. Парк больше походил на сосновый лес, с вмонтированной в него цивилизацией в виде асфальтированных дорожек, скамеек, аттракционов и небольшого зоосада. Лианы, сакуры, магнолии по соседству с высокими, до неба, соснами и знаменитыми сахалинскими, похожими на огромные лопухи, белокопытниками – природа щедро одарила остров.

Инна шла и думала, что нечаянно, сама собой сбылась одна из ее детских мечт: побывать на восточном краю страны. Когда в школьные годы она смотрела на карту, и представить не могла, что когда-нибудь сможет оказаться в такой дальней дали. И вот она здесь, на Сахалине, на острове всегда таком далеком и от того кажущемся почти несуществующим. Было в этом что-то торжественно-волнительное, как ожившая сказка, как прикосновение к несбыточному.

«До чего чудесное утро!» – думала девушка, шагая по усеянной опавшими лепестками сакур аллее. Вереница розовых деревьев, под ногами нежность из лепестков, аквамариновое небо, пронизанное яркими лучами выплывающего из-за сопки солнца. Ну как тут не сложиться стихам?

Иду я навстречу рассвету

По самому краю страны.

«Обязательно, просто непременно нужно посмотреть остров», – строила планы Инна. Она старалась прочувствовать каждую минуту так редко выпадающего на ее долю «идеального утра», берегла его крупицы и хотела, чтобы идеально сегодня сложились день и вечер.

Очень удачно после обеда собралась компания прокатиться на фуникулере. Пошли почти все: командир Станислав Николаевич, второй пилот Денис, бортпроводник номер один Лида – дама молчаливая, с мелкими чертами строгого лица, еще двое бортпроводников и они с Катей. Все выспались и пребывали в приподнятом настроении. Прокатились на канатной дороге, посмотрели с высоты на город, погуляли, поужинали морепродуктами в кафе – время провели душевно. Станислав Николаевич, как выяснилось, в прошлом военный летчик, и ему доводилось служить в этих краях. Он развлекал экипаж рассказами о здешних местах, о том, как на аэродроме кормил с ладони лису и как на реке едва унес ноги от рыбачившего там медведя. Рассказывал он все это так увлекательно и с юмором, что все смеялись, даже на лице Лиды время от времени появлялась широкая до десен улыбка. Лида стеснялась своих обнаженных десен, спохватывалась и делано хмурилась.

Экипаж состоял сплошь из бывалых: все бортпроводники летали не меньше пяти лет, Лида – двенадцать. И только у них с Катей налет без году неделя. Если Инна уже обтесалась, то ее соседка по номеру работала бортпроводником всего второй месяц и по возрасту была младше всех.

– А давайте завтра куда-нибудь съездим! – с воодушевлением предложила Ясновская. Ее предложение поддержки не нашло.

– Завтра у нас рынок, – пояснила Лида. – И вообще, кроме «Горного воздуха», в Южном смотреть нечего.

С этим Инна была не согласна, но спорить не стала. Она знала, что для любителей рынок – это святое и поход туда занимает много времени.

На следующий день после завтрака все разбрелись по «норам» – своим гостиничным номерам. К обеду так никто и не изъявил желания продолжить знакомство с островом, и Катя с Инной решили отправиться на прогулку вдвоем.

Одержимые своей сумасшедшей идеей, девушки пришли на автовокзал. Столько направлений и всюду хочется побывать: Холмс, Долинск, Поронайск, Томари, Корсаков, Невельск… Хотелось увидеть обитель каторжан Александровск-Сахалинский, где гремела кандалами Сонька Золотая Ручка, объехать северную часть острова, посмотреть на лежбище тюленей и ступить на «край географии» – берег Охотского моря, или, как его называют сахалинцы, начало страны.

Из всего многообразия маршрутов они с Катей придирчиво выбрали Аниву за ее относительную близость и расположение рядом с заливом. Воображение им рисовало уютный курортный городок с соответствующим колоритом: музыкой, сладкой ватой, пляжем и прогуливающимися отдыхающими.

Дорога до Анивы была ровной, почти автобаном. Сквозь автобусное стекло девушки разглядывали окрестности, с интересом читая названия населенных пунктов. Полтора часа пролетели незаметно. Небольшая площадь с парой продуктовых ларьков и похожий на сельпо автовокзал. Приехали.

И это Анива? Потрепанные пятиэтажки вперемежку с частным сектором, людей почти нет. Может, так выглядит только окраина?

Сориентировавшись по навигатору, подруги направились в сторону взморья. На наличие пляжа указывал покосившийся деревянный грибок с облупившейся краской, оставшийся, по-видимому, еще со времен Союза. Грязный коричневый песок, загорающих даже не предвидится, лишь рыбаки, обхаживающие свои снасти. Может, пройти дальше? Там впереди, по карте, – Песочное. Наши путешественницы отступать не привыкли, их гнали молодецкий азарт и мечта идиота. Они энергично потопали вдоль берега. Не разворачиваться же назад, коль приехали!

Ноги постепенно привыкли к сначала показавшейся холодной воде. Привыкли они и к местами острым, мелким камешкам, и к приставучему илу. Мысль о том, что надо бы возвращаться в Южно-Сахалинск, то и дело возникала у обеих проводниц, но ни одна из них ее не озвучила.

За шумом ветра Инна не сразу услышала тревожный звук «Мышиного короля», стоявший у нее в качестве рингтона на служебной сим-карте (эта композиция у Ясновской ассоциировалась с начальством). Пока выудила из сумки телефон, «Мышиный король» умолк, ему на смену пришел голос какого-то репера, звучащий из телефона Кати. Предчувствуя страшное, Инна не успела предупредить подругу, но та уже бесхитростно кому-то докладывала:

– Мы в Аниве. В Аниве! – повторила Катя. Видимо, абонент не понял, куда их занесло. – Я и Ясновская. Больше никого.

Даже буйный морской ветер не смог заглушить крик старшей бортпроводницы. Лида орала, не стесняясь в выражениях. Суть ее тирады заключалась в следующем: им поменяли расписание и теперь вместо завтрашнего рейса в Хабаровск на сегодня поставили Петропавловск-Камчатский.

– Чтобы мухой были в гостинице! – услышала Инна грозный рык. – Не то я вас…

Что будет, если они опоздают, Инна хорошо знала. С неполным экипажем командир не имеет права лететь. Это как минимум задержка рейса и финансовые потери «Северной Пальмиры». Их с позором уволят и больше не возьмут ни в одну авиакомпанию.

Легко сказать – мухой, когда отмотали добрых пару километров. Невзирая на усталость, девушки взяли ноги в руки и устремились назад.

Смеркалось. На еще светлом небе взошла ранняя луна. Рыбаки все так же возились со своими широко расставленными сетями. Было очевидно, что рыбалка – популярный приработок островитян. На анивский пляж с его деревянным грибком проводницы вышли уже в кромешной темноте. Лишь луна тускло роняла свет на асфальтированную в колдобинах дорогу, ведущую в город.

Освещенный скрипучими фонарями автовокзал в тот миг для них с Катей являлся центром мира, а замеченный издалека одинокий автобус придал ускорение. На автовокзале девушек ждало разочарование: до Южно-Сахалинска на сегодня рейсов больше не было.

Телефон нервировал «Мышиным королем». «Не Лида», – насторожилась Ясновская, увидев безымянный номер. Старшая бортпроводница, должно быть, сообщила начальству, и теперь оно жаждет крови. Инна мужественно приняла вызов.

– Мы заботимся о наших клиентах и нам важно мнение каждого. У вас есть минута ответить на вопросы? – зазвенел колокольчиком радостный девичий голосок.

Инна свирепо нажала отбой: уже на служебный звонят! И игнорировать нельзя – вдруг с работы? Индикатор заряда аккумулятора показывал низкий уровень. Только этого не хватало! Еще надо вызвать такси. Хоть бы у Кати телефон не разрядился!

С такси в Аниве оказалось туго. Никто из таксистов не горел желанием прокатиться до Южного. Наверняка в это время на обратную дорогу клиентов не найти, разве что только случайно.

– Может, на попутке? – предложила Катя.

Более безумной идеи не придумать: две девушки в глухомани на ночь глядя садятся в незнакомую машину, чтобы ехать в ней по загородной трассе.

Через десять минут Инна и Катя стояли на повороте в сторону Южно-Сахалинска в ожидании попутного транспорта. Договорились выбрать водителя поприличнее, а от подозрительных типов в случае чего бежать что есть силы в сторону пятиэтажек.

Размечтались! В течение получаса в нужном направлении проследовало жалкое количество машин, и все мимо. Инна ругала себя за безрассудство. Привыкла к европейской части с ее инфраструктурой. Там с телефоном и деньгами не пропадешь, чего не скажешь о более отдаленной местности. Попросту сглупила. С Кати какой спрос? А она, Ингрида Ясновская, даром что инженер по образованию, так к своим двадцати шести годам могла бы начать думать головой, прежде чем пускаться в авантюры.

Подруги уже отчаялись, когда, немного проехав вперед, остановилась «тойота».

– Вам куда? – спросил моложавый дядька с правого водительского кресла.

– В Южно-Сахалинск.

– Могу подвезти до Троицкого, это рядом.

Кажется, этот населенный пункт они проезжали по дороге в Аниву. Впрочем, перебирать не в их положении.

– Сколько будет стоить? – поинтересовалась Инна.

– Садитесь! – пригласил водитель.

Пока ехали, Инна нашла на карте Троицкое. Им оказался пригород Южно-Сахалинска, что обнадеживало. Есть шанс оттуда добраться на такси.

Дорога мягко укачивала, водитель хвалился своей пригнанной из Японии «старушкой», которая исправнее всех только что выплюнутых с конвейера ушлого автопрома машин.

– Теперь как машины делают? – задал он вопрос и тут же ответил: – Как бог на душу! Чтобы скорее бежали покупать новую. А раньше делали на совесть. Держали марку.

Катя вежливо поддакивала, Инну разморило, она смотрела в темноту окна с редкими всполохами света фар встречных автомобилей.

Дядька довез их совершенно бесплатно и даже догнал автобус, следовавший в Южно-Сахалинск. Так что отчаянные проводницы уже спустя час бежали по знакомой улице в сторону гостиницы.

На рейс они не опоздали, но втык получили. Станислав Николаевич уставился на нарушительниц трудовой дисциплины тяжелым взглядом. Мхатовская пауза затянулась. «Лучше бы орал», – думала Инна, мечтая слиться с интерьером.

– Вы хоть понимаете, что сделали? – сухой голос командира, совсем не похожего на вчерашнего веселого балагура на отдыхе. – А если бы с вами что случилось? Где вас было искать?

– Нас не надо искать, мы взрослые, – пискнула Катя.

– Отвечаю за экипаж я! – весомо произнес КВС, пристально разглядывая проштрафившихся подчиненных, как бы оценивая, насколько те интеллектуально продвинулись дальше подростков. – Вот что, взрослые. Чтобы больше носа из гостиницы не высовывали!

– Простите, – сказала Инна, толкая Катю в бок, чтобы та не взвинчивала ситуацию.

Пронзая холодное ночное небо, самолет летел на запад. В крошечное окошко на своей станции Инна увидела круглое пятно сочной луны. Луна потемнела, приобретя насыщенный янтарный цвет. На миг Инне причудился на лунной поверхности, сложенный из кратеров, насмешливый оскал.

Все же Ясновская покидала Сахалин с легким сердцем. Очарование острова сглаживало неприятности, и хотелось побывать на нем снова. Сахалин манил, как восточная красавица, дразня шелками, звенящими серьгами, монисто и браслетами, плавными движениями и выразительным раскосым взглядом, обещающим тайну.

Иду я навстречу рассвету

По самому краю страны.

Быть может, еще раз приеду

Под хохот янтарной луны.

Алена

В свой город детства, Себеж, в Псковской области, Алена наведывалась редко. Делать там было нечего. Мама давно уехала к новому мужу в Америку, отца своего Алена никогда не видела, знала только, что он дагестанец. В Себеже у нее осталась лишь заброшенная квартира в старой, коридорного типа трехэтажке, ключи от которой она всегда носила с собой. На всякий случай, если прижмет. Алена никогда ни от кого не ждала защиты и утешения, она терпеть не могла выглядеть неудачницей, предпочитала появляться перед друзьями и знакомыми в роли победительницы и производила впечатление баловня судьбы: красотка с миллионом поклонников, у которой все в шоколаде.

Алене действительно было грех жаловаться: росла хоть и в маленьком городке, да не сиротой; молодая, красивая, образованная. В студенчестве подрабатывала моделью, ее охотно приглашали в качестве промоутера в автосалоны и другие места, где водятся солидные клиенты. Конечно, девушка купалась в мужском внимании и щедрых подарках. Однажды ей подарили автомобиль, который она потом продала, чтобы безбедно жить целый год. У Алены случались романы с бизнесменами, политиками и даже с одним известным актером. Правда, последний оказался самовлюбленным балаболом, к тому же любителем выпить.

Хотелось романтики. Не стандартного набора: букеты-кабаки, а чего-нибудь такого, возвышенного, что вызывает щенячий восторг и трепет.

В соцсетях Алена была подписана на двух девочек, жен пилотов. «Это нереальная жизнь! – думала Алена. – У них все так сказочно прекрасно! Постоянные поездки: выходные в Париже, завтрак в Стокгольме, ужин в Милане. У ног все пляжи мира: Бали, Гавайи, Сардиния, Фиджи, Ибица. Они ждут своих героических мужей в стильно обставленных квартирах, и сами упакованы, как конфетки».

С ее внешностью лишь помани, выстроится очередь из тех, кто предоставит ей и желаемую квартиру, и поездки. К сожалению, среди них вряд ли найдется пилот, потому что эти люди не ходят по скалодромам, элитным фитнес-центрам, их не встретить на горнолыжном курорте, и вообще, не понятно, где их можно встретить, кроме кабины самолета. В ее окружении все больше предприниматели да топ-менеджеры. Но предприниматель – это так буднично и уныло. Хочется праздника, эмоций, счастья! Хочется видеть своего мужчину в летной форме, хочется гордиться им!

«Что там какой-то топ-менеджер! – рассуждала Алена, пренебрежительно передергивая плечиком. – Штаны в кабинете протирает да бумажки перекладывает. Летчик – профессия настоящих мужчин, такая ответственная, к тому же красивая и романтичная!»

И вот нежданно-негаданно удача сама пришла в руки. Занося в программу сведения из анкет студентов языкового центра, Алена нашла его. Дмитрий Огарев, пилот авиакомпании «Ангара». С виду совсем неприметный: блеклый, ниже нее ростом и без лоска, но она очаровалась: вокруг него был флер профессии.

Сначала Алену несло на волне эйфории. Происходящее казалось кинофильмом, страсть бурлила и кружила голову. Махнуть в Иркутск? Легко! Даже интересны такие глобальные перемены: новые места, новые люди, новая жизнь!

На новом месте Алена обживалась как кошка. Она лихо взялась за благоустройство жилья: скупала текстиль и милые вещицы для дома; чистила, отмывала, наводила красоту. Приберет, наскоблит – самой приятно находиться в сиянии и свежести. Вопреки своему имиджу холеной красавицы Алена не гнушалась грязной работы.

С их высокого этажа, если присмотреться, можно разглядеть взлетно-посадочную полосу, и Алена с умилением наблюдала за движением самолетов в ожидании своего пилота из рейса. Ей было неимоверно приятно осознавать, что все это происходит в ее жизни, а не в мечтах, как прежде.

Иркутск быстро разочаровал: коробки новостроек вперемежку с одноэтажными деревянными домиками и хрущевками времен Страны Советов. Центр напоминал спальник Петербурга, что уж говорить об окраине. В городе ни друзей, ни знакомых. Косметолога, парикмахера, бровиста, мастера по маникюру – всех надо искать, к абы кому не пойдешь. Кафе и то нужно присматривать, да был бы выбор! Все заведения Алене казались неуютными, без располагающей обстановки, с невкусными блюдами. Фитнес-центра приемлемого не нашлось. О втором таком тренере, какой у нее была Карина в Петербурге, Алена и не мечтала – найти хотя бы подходящий тренажерный зал. Из двух приглянувшихся оба располагались далеко. Добираться туда долго и неудобно: на маршрутке с пересадкой. Алена уже сто лет не ездила на маршрутках и не представляла себя в них.

В одном из крупных городов Сибири и погулять оказалось негде. Рядом с домом лишь гастроном да захудалый торговый центр. Есть еще набережная Ангары. В шести автобусных остановках. Раз пройтись туда-обратно, и все. Специально на набережную не поедешь, нужна цель, хотя бы на работу по ней ходить. Работы тоже для Алены не нашлось. Одна торговля, а это совсем не айс.

Сначала они с Димой катались по городу и окрестностям. Он свозил ее на Байкал. Безграничная водная гладь, в пылающих осенних красках косогоры и крутые, холмистые берега. Красиво, но это мероприятие не на каждый день.

Дима пропадал в командировках неделями. У него случались и заграничные рейсы, и курорты. Алена хотела полететь с ним, но оказалось, что все рейсы на курорты – чартерные, и на них билет не купить, а без билета на борт не пускают никого, даже пилотов, если те не вписаны в летное задание.

Он предложил Алене купить тур, чтобы она тоже слетала к морю. Нет, не с ним. О своих рейсах Дима узнавал за три дня до вылета, и к этому времени обычно все места уже были распроданы. В тур Алена, конечно же, отправилась – не сидеть же в холодном Иркутске! Понежилась на пляжах Таиланда, отдохнула неплохо, но одна. Опять одна.

Ее богатый, модный гардероб со всеми изысканными аксессуарами пылился в шкафу. Алена еще продолжала уделять внимание своей внешности, но уже апатично позволяла себе не наращивать ресницы и даже не всегда делала маникюр – все равно красоваться негде.

На пороге замаячила деградация. Режим резко сменился на болотный, когда никуда не надо идти и делать тоже ничего не надо. Такой образ жизни может показаться прекрасным, особенно тем, кого придавило грузом осточертевшей работы. «Вот она, долгожданная свобода!» – подумают некоторые. Но это скорее не свобода, а неприкаянность.

Алена с ужасом поняла, что теряет себя. Жизнь изменилась кардинально. Раньше она бегала по утрам в парке: в наушниках любимая музыка, легкая брендовая куртка и кроссовки. Бегать в Иркутске оказалось негде и холодно – климат совсем не тот, что в Питере. До ближайшего парка полтора километра, и тот парком только называется, по сути, являясь частью лесного массива, в который соваться в одиночку небезопасно. Алена попыталась бегать по тротуарам и очень скоро ощутила себя городской сумасшедшей.

Детей нет, времени вагон, и можно было бы заняться самообразованием: пройти курсы визажиста, маникюрщицы, дизайнера, стилиста… Но зачем? Алена и так умела делать себе макияж и со вкусом подбирала одежду. Для того чтобы этим зарабатывать, нужно иметь клиентскую базу, а главное, желание. Пилить чужие ногти Алену могло заставить разве что безденежье.

Пищевые привычки тоже претерпевали изменения. Ее прежний рацион состоял из салатов, сухофруктов и нежирного мяса. Теперь в него вклинилась мужская еда в виде наваристых супов, свинины, жареной картошки, макарон, пельменей – всего того, от чего у Карины задергался бы глаз. На талии наметились первые лишние килограммы.

От бездействия усталость наваливалась с самого утра. Открыла глаза, встала, а собираться некуда. К единственному своему занятию – гнездованию – Алена потеряла интерес: сколько ни прибирай, все равно грязь появится, да и скучно это – тряпкой махать. Незаметно подкралось мерзкое ощущение себя домработницей. Наводить чистоту в доме не зазорно, неприятно знать, что это твое единственное занятие, к тому же неоплачиваемое и не закрепленное трудовым договором, оно твое как бы по умолчанию. Нет, полы намывать ее никто не заставлял, Диме все равно, дома он появлялся редко и, кажется, даже не замечал чистоты. Дышать пылью не хотелось самой, и какая-никакая все же деятельность. Алена думала, что, работай она уборщицей где-нибудь в учреждении, ей не было бы так противно, хотя, казалось бы, убирает свою грязь, не чужую, и должно быть наоборот. Она стала ловить себя на мысли, что завидует дворнику. Вот он метет тротуар, физическая нагрузка на свежем воздухе, полезно, и хоть какой-то социальный статус, а не как у нее статус – «никто». Или она уже начала тихо сходить с ума?

И Дима как-то потух. В его глазах больше не было прежней страсти, а это задевало. Иной раз у Алены возникало ощущение, что им по пятьдесят лет. Она пыталась оживить отношения, только игра в одни ворота ей быстро надоела. При желании она могла бы разжечь страсть даже в телеграфном столбе, но не такой была Алена, чтобы стараться там, где нет отдачи.

Разговор с Огаревым никаких положительных результатов не дал – Дима попросту ее не понял (или сделал вид, что не понял), у него же самого все отлично.

Чужие страницы соцсетей по-прежнему пестрели красивыми декорациями. Но теперь Алена знала их изнанку. Свои блоги с тысячами подписчиков Алена забросила – ей надоели фальшь и пустая мишура.

Алена почувствовала острую тоску по своей прежней петербургской жизни. Через завесу воспоминаний картины прошлого выглядели лучше, чем были на самом деле. Алене часто вспоминалось, как она выходила из дома во двор-колодец на улице Некрасова и неторопливо шла по тихим историческим улочкам в сторону Невского. Там в любое время суток кипит жизнь. Туда она не раз срывалась, поддавшись сиюминутному настроению. Бывало, выходила в ночи, набросив поверх домашней одежды один лишь плащ. Разгуливай она хоть в пижаме, никто не осудит – там никому до посторонних нет дела, а если кто ее и разглядывал, то любой прикид списывал на индивидуальный стиль. Алена добиралась до Невского быстро и легко, незаметно для самой себя – каких-то десять минут, и она уже среди огней и витрин. Она ныряла в жизнь, наполненную уличными музыкантами и вечным движением, вливалась в поток и, погруженная в свои мысли, шла в сторону Адмиралтейства, чтобы, миновав Дворцовую площадь, постоять на набережной, вдохнуть илистый запах Невы, провести ладонью по ее шершавому граниту и спящими переулками вернуться назад. Дома, едва раздевшись, упасть в постель, стирая грань между недавней явью и предрассветным сном.

Алена любила после работы размеренным шагом идти по улице Маяковского в уютное кафе на углу. Там пила лавандовый чай с апельсиновым суфле, задумчиво глядя в мутноватое мозаичное окно. Алена не чуралась уличных знакомств – это Питер, и это центр, а не очередь в «Ашане», не троллейбус и не скамейка на остановке в спальном районе. Здесь сходу, как с давним знакомым, заговорить об искусстве, палитре фасадов, звучащей мелодии – норма. Ни к чему не обязывающий смол-ток.

А в моде увлечение театром. Не только ходить на спектакли, а участвовать в них. Дивы со страниц соцсетей – кто учится в театральной студии, кто задействован в постановках, а кто и сам преподает актерское мастерство.

Самолюбие Алены страдало, ведь это ее место: на сцене, ей не раз говорили о наличии у нее данных. Пусть хоть и ошибались – попытаться все равно стоит.

В Иркутске, конечно же, не нашлось ни одной театральной студии, отвечающей высоким запросам Алены. Даже невысоким. Все студии были ориентированы на работу с детьми. Для взрослых разве что кружок самодеятельности в ДК, но там занимались одни пенсионеры. Алена отчетливо поняла: пока она сидит в Сибири, жизнь проходит мимо. Надо возвращаться в Санкт-Петербург.

У Алены смутно стала вырисовываться цель. Со временем цель обрела четкие очертания и название: курсы актерского мастерства при театре на Звенигородской.

Определившись с будущим, Алена немного повеселела. Она стала часто разглядывать фотографии на сайте театра и представлять себя в стильной студии среди красивых людей – слушателей курсов. Алена хотела к ним, чтобы тоже погрузиться в богемную среду.

Тут и бывшая коллега написала, что ищет соседку по квартире. Алена как-то была у нее в гостях на Кременчугской улице: аскетично, но вполне мило. Работа тоже нашлась. Судьба явственно давала понять, что надо ехать, и Алена уехала.

Когда позвонил Огарев, от его знакомого, рубленого голоса повеяло теплом и воспоминаниями о счастливых моментах прошлого (плохое из памяти стерлось). В глубине души ее обрадовала перспектива продолжить роман, но Алена отказалась.

Дима хороший, можно сказать, замечательный. Это она ошиблась. Он ее не любит. И она его тоже. Ах, если бы только была любовь, все было бы иначе!

* * *

Огарев вышел из магазина дьюти-фри и остановился около информационного табло. Новый Уренгой, три Москвы, Магадан, Воронеж, Симферополь, Сочи… Посадка на его рейс еще не началась. Можно не спешить. Из Владивостока он летел за рулем, здесь, в Новосибирске, экипаж сменился. Дальше до Петербурга ему предстояло лететь пассажиром. За четыре часа стоянки Дима успел немного поспать в гостинице, заскочил на ужин и, когда их привезли в аэропорт, от нечего делать заглянул в дьютик.

В здании аэровокзала царила привычная суета. Без формы на Диму никто не обращал внимания, что его радовало: он не любил находиться под прицелом глаз. Вдали, у выхода на посадку показался экипаж. По характерной расцветке формы бортпроводников Дима определил авиакомпанию. По привычке стал приглядываться: нет ли знакомых. Мир авиации тесен, и пилоты быстро обрастают знакомыми не только среди коллег своей авиакомпании.

Совсем зеленый, окруженный стрекозами-проводницами, плыл второй пилот. Складывалось впечатление, что девчонки его несли и каждая пыталась перетащить добычу к себе. Сзади размеренным шагом двигался командир. Уже не такой молодой и, видимо, женатый, оттого женскому полу малоинтересный. «Похож на Борисыча, с которым вместе переучивались на аэрбас, но не он», – отметил про себя Дима. Тут из толпы выпорхнула еще одна стрекозка в форме «Северной Пальмиры»: изящная, тонкая да звонкая, с собранными в пучок русыми волосами, она быстрыми, отточенными движениями проворно двигала свой кейс на колесах, глянула сквозь панорамное стекло окна, на мгновение замерла и поспешила догонять своих.

Что-то знакомое показалось Диме в этом резком повороте головы, в жесте тонкой руки, в четкой геометрии силуэта. Эту девушку он видел раньше. Наверное, они с ней работали в одной авиакомпании. Экипажи постоянно меняются, всех не запомнить, а она почему-то врезалась в память.

Дима хотел было подойти ближе, но экипаж «Северной Пальмиры» уже ушел. «Кто же это мог быть?» – терзался он вопросом. Сонная после ночного полета голова отказывалась соображать. Все-таки полтора часа сна крайне мало. Глаза сами собой закрывались, несмотря на вертикальное положение тела. Да он бы и на ходу уснул – дай волю! Дима помотал головой, словно стряхивая наваждение. От видения осталось теплое чувство, какое бывает после волшебного сна: наяву ничего не произошло, а душу греет приятное послевкусие. Подобные сны Диме снились редко. Когда удавалось поспать, он либо отключался сразу и спал без задних ног и сновидений, либо долго ворочался, гоняя в голове назойливые мысли (ох уж эти сбитые биоритмы!). А уж если случались необычные, яркие сны, Дима их смаковал весь день, растягивая удовольствие. Сейчас он решил, что как будто бы на мгновение уснул на ходу. Пусть так оно и будет: знакомая незнакомка ему приснилась.

А 284 – на табло появилось оповещение о посадке на его рейс. Дима решительным шагом направился в сторону гейта.

* * *

Какая нелепая ситуация: знать, что ты права, знать, что это знают коллеги, знать, что о твоей правоте знает Скарапея[25], старшая бортпроводница Тамара, которая тебя тыкала фейсом об тейбл, и не иметь возможности что-либо возразить! И не потому, что в авиации главенствует правило: «Ты начальник – я дурак», кто не согласен – выход слева по борту. То есть не только поэтому. Сначала Инна пыталась все объяснить. И что она действовала по инструкции, и что была крайне вежливой и обходительной, слова грубого не сказала тому пассажиру, и что не она, а этот хам ее поносил последними словами. Даша рядом стояла, может подтвердить.

Но Дашка словно язык проглотила. Понятно, что нарываться не хотела, как бы самой не попасть в переплет. Тамара же завелась с пол-оборота и начала орать, не разобравшись. Пообещала снять надбавку за личный вклад и вообще поснимать все, что возможно, оставив лишь ничтожный оклад. Посоветовала молиться, чтобы оскорбленный пакс не накатал жалобу. Свою тираду старшая произнесла в ядреных выражениях на весь салон, едва его покинул последний пассажир. Инне казалось, что раскаты ее громового голоса слышны даже под трапом. Пламенную речь Скарапеи слышал весь кабинный экипаж, не слышать не мог. И никто ей не возразил. Будто бы так и надо. Обычно старшие бортпроводники встают на сторону экипажа, ибо знают, как, мягко говоря, некорректны бывают отдельные пассажиры, но Скарапея – и есть Скарапея. Она не зря получила свое змеиное прозвище.

Инна хотела разрыдаться, выскочить вон и закричать на весь аэродром, треснуть подносом по лбу бортпроводницу номер один и послать ее ко всем чертям вместе с этой работой, на которой ее унижают.

Тысячи гневных мыслей пронеслись в голове Ясновской, планы мести и бегства сменялись один за другим.

– Ты меня поняла?! – Тамара устала драть глотку.

«Нет, оправдываться не буду», – решила Инна. Спина прямая, плечи развернутые, подбородок поднят, взгляд в светлое будущее – приняла она позицию из хореографии. Балетные навыки здорово помогают держать удар.

– Конечно, – бросила она нейтральным тоном, будто милостыню.

Старшая вспыхнула, собралась вновь зарычать, но пришел представитель. Нужно было уделить ему внимание.

Инна шла по зданию аэропорта отдельно от всех. Она думала, что за всю ее трудовую жизнь с ней никогда так не обращались. Чтобы хоть что-то подобное произошло в «Лимбе»? Никогда! Кто бы что ни натворил, какую бы непростительную ошибку ни допустил, до оскорблений начальство не опускалось. Могли объявить выговор, в конце концов, уволить, но грань деловой этики не переходили. «Может, бросить все, к дьяволу, и вернуться на землю?» – закралась у Инны мысль. Наверняка такое не в последний раз. Ясновская не однажды слышала от коллег, что их песочат за все подряд. Вот и ее очередь подошла. Этак можно выгореть и растоптать самооценку. Хорош выбор: самоуважение или небо.

С экипажем разговаривать не хотелось. После выволочки – ужасно несправедливой и унизительной – разговаривать не хотелось ни с кем. Хотелось исчезнуть, скрыться с глаз, оказаться в тихом месте, где нет никого; отсидеться там, прийти в себя. Если бы был рядом близкий человек, она бы в него молча уткнулась. А он ни о чем бы не спросил, так же молча прижал к себе. Или кот. Хороший, пушистый кот. В кота тоже можно уткнуться головой и успокаиваться под его мурлыканье. Но ни кота, ни близкого человека у Ясновской не было. Была работа, самолеты и небо.

Инна посмотрела в широкое окно, за которым открывалась панорама летного поля. Красивые металлические птицы чинно стояли на бетоне. Их могучие крылья покоряют небо, их фюзеляжи выдерживают природные стихии, их безупречные линии вызывают восхищение. Вот где истинные короли авиации. Не авиационное начальство и даже не владельцы авиакомпаний.

Самолеты. Какое огромное счастье быть к ним причастной! Иметь возможность подниматься по трапу, поглаживая прохладные перила; у самого входа остановиться, чтобы с высоты оглядеться вокруг, всмотреться в горизонт и в небо: какое оно сегодня – приветливое или суровое, шагнуть на борт, чтобы высоко над землей преодолевать километры. Все остальное неважно.

«Не раскисать! – приказала себе Ясновская. – Плечи развернуты, подбородок поднят, взгляд в светлое будущее».

Инна нарисовала на своем лице позитив. Впереди рейс в Симферополь, и надо его отработать как положено. Несмотря ни на что.

* * *

Город спал, окутанный дымкой раннего летнего утра. Простившись с коллегами, Инна покинула аэропорт. В этот раз она летала с разворотом, экипаж был незнакомым, и в рейсе сдружиться ни с кем не успела. Такое бывает нередко. Все разошлись: кто на парковку за личным автомобилем, за кем приехали близкие. Ясновской никто не предложил подвезти до метро, как это бывало, когда она летала со знакомыми. Наверное, решили, что ей есть на чем добраться. Или еще по каким-то причинам. Не имеет значения. Нет так нет, Инна ни к кому не напрашивалась.

Она направилась к остановке, где скучали немногочисленные пассажиры. Двоих узнала: пятнадцатый ряд «В» и двадцать первый «С». Остальные, вероятно, с «Боинга», прилетевшего из Калининграда. А может, с московского борта, который сел через двадцать минут после них. Или вообще, они тут все с ночи.

До начала работы общественного транспорта оставалось не менее сорока минут. «Поеду на такси», – устало решила она. Прежде чем заказать через приложение автомобиль, девушка огляделась по сторонам. Таксисты, дежурившие у выхода, тут же ухватили ход ее мыслей. К ней уже спешил самый расторопный из них. Одновременно к остановке подъехал серебристый «Вольво».

– Доброе утро, Инна! Вам на Малую Бухарестскую?

– У вас профессиональная память, – узнала она Дмитрия. Кажется, раньше он ездил на «Фиате».

– Поехали! Тут долго стоять нельзя, – он распахнул перед Инной дверь, отбирая хлеб у ненавидящего его таксиста.

– Только теперь не бесплатно, – предупредила Ясновская, пристегивая ремень безопасности.

– Естественно! – усмехнулся он.

– У вас новая машина? – не удержалась Инна от комментария. – Поздравляю!

– Стараюсь, – скромно похвалился Огарев. Он любил свой «Фиат» – неприхотливый и надежный, но в связи с переездами машину пришлось поменять, чтобы не перегонять ее на такое большое расстояние.

Они мчали по пустынным, сырым после ночного дождя дорогам. Инна больше себя не накручивала. Совместное обучение на курсах английского располагало. Убаюканная мягким ходом, она начала погружаться в дрему.

– Так вы проводница? – внезапно спросил Дмитрий.

Инна лениво открыла глаза. Поддерживать беседу не хотелось, особенно на тему своей работы. До сих пор многие люди воспринимают бортпроводников в качестве диковинных зверушек: бесцеремонно разглядывают, фотографируют, лезут с расспросами, а то и хуже – с непристойными предложениями. «И этот туда же», – с досадой подумала девушка. – Сейчас будет задавать глупые вопросы, типа не страшно ли летать и знакомятся ли со мной олигархи».

– А что? – вскипела Ясновская. Весь сон как ветром сдуло.

– Неожиданно, – пожал плечами Дима.

– Неожиданно встретить в Пулково бортпроводника? – Инна заняла оборону. – Если вы питаете иллюзии по поводу доступности бортпроводников или у вас имеются какие-то стереотипные фантазии насчет меня и моих коллег, должна вас огорчить.

– Все только огорчают, кто бы порадовал, – вздохнул оппонент. Они стояли на светофоре, и Дима стал рассматривать ее лицо. Милые черты, слегка резковаты, но это не умаляет их прелести; четко обозначенные скулы, на подбородке очаровательная ямочка, глаза…

Инна посмотрела на него в упор. Чего этот придурок уставился?! Понятно же сказала, что ловить тут нечего. Или таких надо слать прямым текстом?

«Ух, какие у нее глаза! Не глаза, а глазища! Электрические! Вот-вот вспыхнет молния. Суровая барышня, – заключил Дмитрий. В ее глубоко посаженных, цвета февральского неба глазах он заметил тень усталости. Ему ли не знать, как нелегко держаться после ночного рейса. Сам только что из Домодедова. Он хотя бы летел пассажиром и успел немного отдохнуть, а девчонки все время на ногах. Огарев украдкой посмотрел на вытянутые вперед ноги Инны. – Еще и на каблуках! Должно быть, совсем замучилась».

– Прекратите меня разглядывать! – потребовала Ясновская, заметив траекторию его взгляда. – Думаете, бортпроводница, или, как вы привыкли говорить, стюардесса, – это небесная официантка с пустой головой, способная только тележки катать?!

– Вовсе я так не думаю. Я знаю, что у вас очень непростая и ответственная работа: организовать людей и не допустить беспорядок на борту.

– Откуда вам это известно? – обескураженно спросила Инна. Ее пыл сразу угас, скандалить стало неактуально, даже нелепо. Ее «умыли» мгновенно и филигранно так, что в роли склочницы Инна почувствовала себя неуютно.

Они уже свернули с Дунайского проспекта, еще немного и подъедут к ее высотке на углу.

– Ах да! Вы же пулковский таксист. Вы часто возите проводников! – не хотела сдавать позиции девушка.

– Ну да. Я часто вожу проводников, – согласился Дима.

– Часто с ними общаетесь, заводите знакомства, – продолжала Инна.

– Не без этого.

Препираясь, они подъехали к нужному дому.

– Вам, как в прошлый раз, удобнее на остановке? – светски поинтересовался Огарев.

– Да, будьте любезны, – в голосе ледяная вежливость.

Инна нетерпеливо отстегнула ремень. Таксист основательно ее взбесил, хотелось поскорей с ним расстаться.

– Сколько с меня? – спросила она.

– С вас ужин.

– Что?! – девушка задохнулась от возмущения. Такой откровенной наглости в свой адрес она не слышала даже от подвыпивших паксов.

– Нет, нет! Вы меня не так поняли! Я не напрашиваюсь к вам домой. Всего лишь надеюсь сходить с вами в ресторан.

Два ночных перелета подряд давали о себе знать. Наваливалась свинцовая усталость, голова соображала туго. Не найдя, что ответить, Инна закрыла за собой дверь. О том, что не расплатилась за поездку, она вспомнила только возле лифтов. Возвращаться не было сил, и наверняка смысла – скорее всего, Дмитрий уже катит в Пулково за новыми пассажирами.

«Ладно, как-нибудь отдам ему деньги, – уговорила себя Ясновская. – Увижу в аэропорту и отдам».

* * *

Бывают же такие обворожительные мужчины! Какой он веселый, интересный, яркий! Еще и симпатичный. Даже очень симпатичный. Высокий, спортивный, с брутальными чертами загорелого лица и выгоревшими на солнце до белизны волосами. Эти смеющиеся в прищуре глаза, эти крупные, с игривой улыбкой губы – когда Инна смотрела на старшего бортпроводника Михаила Полукатина, постоянно ловила себя на мысли, что ее взгляд всегда останавливается на его губах. Из-за этого она на себя злилась: нельзя же так! Сейчас все заметят, и Михаил тоже. Инна заставляла себя отворачиваться, не подходить к Полукатину, когда это было возможно, смотреть в сторону. И все тщетно. Если не смотреть на него еще как-то получалось, то не думать о притягательном коллеге – никак.

«Ты что, Ингридка, влюбилась? Ну ты даешь!» – мысленно подсмеивалась она над собой и тут же возражала: ничего не влюбилась! Очень надо! Он просто мне нравится. Может же человек нравиться? Может. Вот Миша мне просто нравится. «Ага! – поймала она себя. – Уже Миша!»

Ингрида Ясновская не была из тех девушек, которые легко влюбляются и бросаются в омут с головой. Она долго присматривалась и ходила кругами. А может, так происходило, потому что не случалось с ней любви, если не считать той давней истории на втором курсе, после которой она стала дуть на воду. Симпатии – сколько угодно. Вот и к Полукатину Инна чувствовала симпатию. Возможно, чуть большую, чем обычно, но никак не любовь. Или пока еще не любовь – девушка об этом не думала.

Впервые с Полукатиным ей довелось работать на рейсе Петербург – Воронеж. Этот мужчина захватил ее внимание сразу же, как только появился на брифинге. Он вошел в комнату как солнце и сразу же заполнил собою все пространство. Когда стали знакомиться, Михаил задержал на Инне взгляд дольше, чем на других коллегах (а может, тому причиной послужило ее необычное имя?). Полукатин переспросил: «Ингрида? Великолепно!» Он произнес это мило, без той высокомерной интонации, которую придают своему голосу люди, прикидывающиеся то ли тугоухими, то ли настолько ограниченными, что нетипичное имя сбивает их с толку. Конечно же, Михаил выделил ее из-за имени. Ее дурацкого имени, которое Ясновская в тот раз почти полюбила.

Старший проводник искрил юмором, он держал аудиторию, словно шоумен. Несмотря на раннее утро, все присутствующие проснулись, заулыбались, и в таком приподнятом настроении прошел весь рейс.

Засыпая дома, Инна думала о Полукатине с мечтательной улыбкой. Ясновская представляла, как они, держась за руки, идут по морскому берегу. Нежный закат, аромат магнолий, под босыми ногами мягкий мокрый песок. Вокруг никого – только они и суматошные чайки. Инна ступает по кромке воды, проваливаясь в песок. Полукатин держится от воды дальше, ему идти удобнее, и он движется быстрее. Душа Инны трепетала:

Мои следы на берегу – воду пьют.

Твои следы на берегу – я напою.

Незаметно старший бортпроводник прокрался в ее мысли и стал героем ее грез. Словно недосягаемую кинозвезду, Инна представляла Полукатина в своих романтических фантазиях. Всерьез ни на что не надеялась, понимала, что наверняка такой видный мужчина занят. Он стал ее тайной, хранящимся в прикроватной тумбочке любовным романом, слезливой мелодрамой, о пристрастии к которой не рассказывают никому.

* * *

Возвращались из разворотного рейса в Стокгольм. Что хорошо у шведов, так это превосходно организованная работа их наземных служб. «Умеют же черти! – не переставал восхищаться Огарев каждый раз, когда бывал в аэропорту Арланда. – Нашим бы у них поучиться». Пулково в плане обслуживания воздушных судов отличалось не в лучшую сторону. Работа шведских диспетчеров организована тоже отлично: несмотря на большой трафик, борты заходят без векторения[26]. У шведов настолько все слажено и выверено, что летать к ним – одно удовольствие.

Дмитрий поймал себя на мысли, что стал часто вспоминать странную девушку, однажды протянувшую ему трамвайный билет. Вот и сейчас, покончив со всеми обязательными действиями, с чаем в руке он думал о ней.

В тот раз Инна его здорово выручила. На трамвае он ехал на штраф-стоянку, а ночью ему предстояла командировка в Читу. Кто знает, может, из-за волокиты с контролерами он не успел бы вызволить свой «Фиат» и на какое-то время остался бы без машины.

Потом они с Инной встретились на курсах английского. Тот языковой центр Диме посоветовал коллега, который там когда-то тоже подтягивал инглиш. Огарев хотел подойти к ней в перерыве, да не решился: вид у нее был уж больно холодный (или ему это только показалось?). Потом его закружил роман с Аленой, и подкатывать к другой девушке стало уже неприлично.

Когда Огарев увидел Инну в форме бортпроводника, то сразу вспомнил грациозную стрекозу в новосибирском аэропорту среди экипажа «Северной Пальмиры». Теперь Дмитрий не сомневался, что это была Инна.

«Как все-таки ей идет форма», – думал Дима. Девушка больше не ассоциировалась у него со стройотрядовским неформалом, в его воображении Инна представлялась теперь утонченной принцессой. Там, в Толмачево, она очень гармонично смотрелась на фоне перрона за панорамным окном. Такая же изящная и элегантная, как ускользающие в небо красавцы-самолеты.

Не то чтобы эротической фантазией Дмитрия была стюардесса. Когда с ними работаешь, воспринимаешь бортпроводниц не иначе как сотрудниц. Более того, Дима знал изнанку этой тяжелой работы. Ее красота лишь на рекламных плакатах авиакомпаний да на постановочных фоточках в Интернете. В реальности девушкам в форме приходится нелегко, их труд в основном физический, низкоквалифицированный, который заключается отнюдь не во фланировании по салону и демонстрации своей красоты. В бортпроводники часто идут ради зарплаты. Не ахти какой высокой, но при хорошем налете проводники зарабатывают больше среднего по городу. Для приезжих, особенно тех, кто без образования или достаточного опыта в востребованной сфере, на земле столько не заработать. Огарев подумал, что будь у него дочь, ни за что не пожелал бы ей такой работы.

Образ Инны у него никак не вязался с профессией бортпроводника: лицо одухотворенное, без тени обреченной усталости, какое бывает у юных барышень, пришедших на самолет ради романтики. Инна совсем не походила на «старую, больную касалетку», как иронично называют себя опытные бортпроводницы. Возраст тут ни при чем, тем более состояние здоровья, ибо больные отсеиваются на ВЛЭКе[27]. В зачет идет только налет. Налет у Инны, должно быть, совсем небольшой, пришел к заключению Огарев.

* * *

Инна уже в четвертый раз переносила запись в салон на стрижку. Мастер Алла, к которой она обычно ходила, работала не каждый день и всегда при аншлаге. Ясновская стала подумывать пойти в любую парикмахерскую, хоть и понимала, что результат может разочаровать. Ее непослушные волосы требовали особого подхода. Алла своими легкими руками справлялась превосходно, а еще она была приветлива и любезна, что тоже немаловажно. Инна всегда оставалась довольна работой Аллы. Как ни странно, во всем Петербурге найти хорошего парикмахера оказалось нелегко. К кому ни обратись за рекомендацией, в ответ слышишь либо «сама ищу», либо «работала в одном салоне волшебница, да недавно уволилась». Очевидно, что не хотят сдавать места, чтобы не оказаться в конце очереди. Что касалось подруг, то Вика укорачивала свои длинные волосы крайне редко, и по этой причине никаких «своих» парикмахеров у нее не водилось. Света же посещала салоны спонтанно, преимущественно в путешествиях, а дома ее подстригала сестра.

Вот и опять попасть к Алле не получалось. В графике возникла кругосветка: Пулково – Кольцово – Толмачево – Кневичи – Елизово. Или эстафета. Или рейсы на маршрутке – как кому больше нравится. В сложившейся ситуации Инне наряд не нравился вовсе. Кроме не состоявшейся стрижки, срывался поход на Викин день рождения.

Вздохнув, Инна отменила запись в салон. Потом написала Вике, что, увы, прийти к ней на день рождения не сможет. Вика тут же позвонила.

– Особо и не рассчитывала, – с плохо скрываемой обидой в голосе сказала Мохова. – Ты со своей работой подруг совсем забыла.

– Викусь, я же не нарочно, – стала оправдываться Инна. – Я тебе с Камчатки что-нибудь привезу.

– Не подлизывайся, Ясновская! Себя привези. Когда ты возвращаешься?

– В субботу должна.

– В воскресенье жду вас с Васильевой в нашем кафе.

– Если ничего в расписании не изменится, я как штык, – заверила Инна.

Закончив разговор с подругой, Инна стала неторопливо готовиться к командировке. Она собрала чемодан заранее, чтобы ничего не забыть и не метаться по квартире раненой белкой за пять минут до выхода.

В аэропорту Инну ждал сюрприз, который с лихвой компенсировал все неудобства от внезапной командировки.

– Привет, Ингридочка! Рад видеть! – промурлыкал обволакивающим голосом Полукатин.

От неожиданности Инна едва не уронила чемодан. Герой ее романтических грез стоял рядом и назвал по имени. Не просто по имени! Михаил смягчил уменьшительным суффиксом словно нарочно собранные в букет колючки звуков: «Ингрида». Сколько они не виделись? Месяц, если не больше. Для авиации огромный срок. За это время сменилось столько лиц, всех и не вспомнить. А он ее не забыл.

– Вместе летим, – подмигнул Михаил.

– А как же Манулова? – вырвалось у Инны. Она назвала фамилию незнакомой ей старшей бортпроводницы, значившейся в наряде.

– Юля заболела, так что твоим начальством в этот раз буду я. Или ты против?

Инна смутилась, она не нашла, что ответить. На ее счастье, к ним подошел Глеб, бортпроводник, который тоже летел с ними и очень кстати отвлек на себя внимание.

– На борту заявлена живность, – предупредил Полукатин. – Будьте внимательны с аллергиками, не дай бог такие найдутся.

Живностью оказался огромный кот Патриций, ехавший с пассажиром восемнадцать «С». Хозяин кота, субтильный, похожий на вузовского преподавателя мужчина, называл его то по-домашнему Патриком, то почтительно Патрицием. На взгляд Инны, обслуживающей часть салона с котом, такому важному зверю больше подходила кличка Патриций. По правилам авиакомпании перевозить животных в салоне разрешалось только в специальных переносках, размер которых не превышает сорока четырех сантиметров в длину, тридцать в ширину и двадцать шесть в высоту – таких, чтобы их можно было бы разместить под креслом. То есть, исходя из габаритов, это должно быть что-то вроде домика для хомячка. В крайнем случае в такую конуру поместится разве что котенок. Патриций попал на борт в мягкой сумке-переноске, которую он занял полностью, от чего сумка приняла форму кота. Судя по активному шевелению и возмущенному мяуканью, котику в сумке не нравилось. Как ни уговаривал хозяин своего питомца потерпеть, тот продолжал выражать протест.

После занятия эшелона Инна предложила пассажиру с котом пересесть на свободный задний ряд. С разрешения старшего проводника, разумеется. Пересаживаться не положено, за редким исключением. Наличие животного у пассажира послужило причиной сделать исключение. А может, из-за того, что Полукатин кошек любил, он дал согласие отступить от правил. Инна считала, что мужчина с котиком всегда выглядит привлекательно. Она находила трогательным сочетание брутальной мужественности с милым пушистиком. Расположение старшего бортпроводника к кошкам, безусловно, добавляло ему очков. Это был еще один повод в него влюбиться.

На пустовавших ранее местах двадцать четыре «Е» и «F» теперь ехал кот. Не так. Ехал КОТ. Лиловый, с широкими лапами перс снисходительно поглядывал на Инну глазами цвета спелого желудя. Немного покрутившись, он вальяжно улегся на кресле около иллюминатора, положив свой роскошный хвост на соседнее кресло. Некоторое время хвост Патрика нервно подрагивал, выражая тем самым недовольство происходящим. Очередь в туалет бесконечно кис-кискала, на что Патриций и ушком не вел, он был выше всего этого: негоже барину оборачиваться на челядь. Это был очень спокойный кот. Не все животные, с которыми доводилось летать Инне, обладали таким царственно-невозмутимым характером, как у Патриция. Чаще живность пребывала в стрессе от новой обстановки, обилия людей, смеси запахов, звуков, перепада давления и всего, что связано с перелетом. Хорошо, если хвостатые пассажиры тихо сидели в своих домиках-переносках, а то однажды пришлось всем салоном отлавливать испуганного шпица. При наборе высоты собачонка с безумным тявканьем выскочила из плохо закрытой переноски, нырнула под кресло и исчезла. Благодаря своим мелким размерам шпиц довольно успешно перемещался незамеченным по салону. Нашли собаку только после посадки. Она пряталась в одной из лежащих на полу сумок. Еще бывают музыкальные рейсы, когда животное непрерывно подает голос. Но хуже всего сочетание аллергиков и аллергенов в одном закрытом пространстве, и надо быть начеку. Тут последствия могут быть разной степени тяжести: от скандалов и жалоб по поводу того, что не предупредили и допустили животных в салон, до отеков Квинке.

Патриций покинул самолет на Урале, бортпроводники провожали его как родного. Все-таки кот – это кот, не нравиться он просто не может. У мироздания насчет кошачьих явно был какой-то особый замысел, вроде явить в их образе ангелов или аллегорию совершенства.

В Новосибирске переночевали в гостинице. Сменили борт, и отдохнувший экипаж полетел дальше, во Владивосток. Полукатин сюда уже не раз летал, он еще в Пулково пообещал устроить экскурсию.

Во Владивостоке стояла прекрасная погода: уже с утра прогретый июльский воздух с манящим запахом моря, ясное синее небо и по-летнему жаркое солнце. Ну как с утра? В Петербурге в это время правила бал глубокая ночь. Самым сложным оказалось адаптироваться к семичасовой разнице во времени. Свети хоть сто сорок солнц, как сказал поэт, а день не день, когда организм уверен, что на дворе ночь. Экипаж, не сговариваясь, нацелился как следует выспаться, но Михаил эту идею не поддержал, сказал, что если спать, то все интересное закроется, а на следующий день по графику Елизово. Поторговавшись, условились быть готовыми к выходу в два часа дня – в семь утра по Москве соответственно. Тоже не лучший вариант для сонного индивида, поэтому пришли не все, только самые стойкие, в том числе и Ясновская. Инна была жадной до впечатлений, к тому же как не пойти на прогулку в компании Полукатина?

Арендовали «Мазду» с нетипичным расположением руля. Во Владивостоке большинство автомобилей праворульные. В водительское кресло сел Михаил и вел машину легко и непринужденно, чем еще больше повысил свой рейтинг в коллективе, хотя, казалось, выше уже некуда. Отправились на остров Русский. Инна нисколько не пожалела, что не осталась в гостинице. Ехали по высокому, словно парящему над морем, вантовому мосту. Вокруг завораживающие пейзажи Приморья. Когда бы еще она такое увидела? Из Полукатина получился прекрасный гид. Он интересно рассказывал, сдабривая повествование забавными историями и шутками. Останавливался в наиболее живописных местах: скалы, а внизу, как в Испании, бухты с изумрудно-голубой водой, пляжи, сосны, запах которых в сочетании с запахом моря пьянил. Это была сказка, увлекательное путешествие в край дикой природы со встроенными в нее элементами инфраструктуры.

На неудобных каменистых участках старший бортпроводник галантно подавал руку дамам. Когда он подал руку Инне, она нечаянно посмотрела в его глаза и обомлела – глаза у Михаила оказались разного цвета: один пронзительно-бирюзовый, точно вода в бухте, второй же светло-карий, как свежая сосновая смола. Полукатин, заметив ее замешательство, звонко рассмеялся, да так заразительно, что нахлынувшее было на Инну смущение мгновенно исчезло. Они вместе смеялись, держась за руки, словно подружившиеся в песочнице дети. Это был момент счастья, у которого нет ни «вчера», ни «завтра», счастья внезапного и мимолетного.

Раньше Ясновская не думала, что гетерохромия может выглядеть настолько красиво. За все время общения с Полукатиным она не замечала, что у него такие необычные глаза, Инна вообще старалась не смотреть на старшего бортпроводника, чтобы тот не подумал чего и не догадался о ее чувствах к нему.

С того дня Инна пропала. Полукатин основательно поселился в ее мыслях: неминуемо, против воли и надолго, как внезапно поселяется в доме кот. Он и сам походил на кота: белого, породистого, с глазами разного цвета.

* * *

Нежнейший коралловый рассвет над легкими перистыми облаками. Где-то слева белеют Пиренеи. Дмитрий Огарев никак не мог привыкнуть к этой потрясающей красоте. «Неужели я все это вижу?!» – часто думал Дима.

Он, обычный парень из простой семьи, вырос в селе под Рязанью. Ему по всем жизненным канонам было предписано стать если не трактористом, то механиком на местной птицефабрике. Ладно. Каким-нибудь менеджером в областном центре. И это потолок. Никто из его одноклассников дальше ПТУ, пардон, лицея, не продвинулся. Им все детство твердили и родители, и учителя: где родился, там и пригодился. А у него, Димки Огарева, была мечта, заветная и фантастическая – летать. Удивительно, как эта мечта вообще смогла втемяшиться в его голову и не рассыпалась под натиском обстоятельств. Дима не помнил, с чего началась его тяга к небу – такому разному: пронзительно яркому, или хмурому с тяжелыми серыми облаками, или усыпанному перемигивающимися звездами, или карнавально-пестрому, в акварельных узорах заката и всегда бескрайнему. Возможно, эта мечта исходила из желания посмотреть, что там за пределами поселка. Чем меньше искушен человек, тем больше у него желаний и тем настойчивее он стремится их воплотить. Поселок заканчивался лесом с одной стороны и полями с другой. Через эти поля лежала дорога в районный центр, куда раз в день курсировал похожий на буханку хлеба пузатый автобус. Автобусная остановка служила местом сбора сельских подростков, отчего имела дурную славу. Подростки курили, пили, как правило, самый дешевый и некачественный алкоголь. Огарев был обычным пацаном и тоже околачивался на остановке. Правда, недолго. Такое времяпрепровождение ему быстро наскучило, и друзей у него там не было, не сложилось.

Огарев упрямо шел к своей мечте, невзирая ни на какие преграды, коих на его пути было полно, начиная с отсутствия в поселке средней школы. После девятого класса он логично перешел в единственное в районе, если не считать швейного училища, ПТУ на специальность автослесарь. А куда же еще? В свои неполные пятнадцать Дмитрий не мог без чьей-либо поддержки никуда уехать, чтобы там учиться. К счастью, на момент окончания училища Дмитрий еще не достиг призывного возраста и смог поступить в Рязанский строительный институт. Сначала он попытал счастье в Ульяновском летном[28], но, увы, не хватило баллов. Мечта звала, и Огарев каждый год подавал документы в летное снова и снова. Повезло после третьего курса, но перевестись удалось только на первый курс, и то хорошо, иначе отсрочка от армии пропала бы. Не то чтобы Дмитрий не хотел служить. Угоди он в армию, у него появились бы все шансы на плацу оставить здоровье, так необходимое для работы в небе. Огарева не понимали: как так бросить три курса? Это же неполное высшее! Дима не видел себя строителем. «Какая радость от ежедневного хождения на нелюбимую работу?» – думал он. Дмитрий побывал на практике в одном из стройтрестов, насмотрелся там на унылых служащих и окончательно убедился, что так же не хочет. Он безо всякого сожаления вместо учебы на четвертом курсе в Рязани сел за парту вместе с другими первокурсниками Ульяновского высшего летного училища. Курсантов кормили и одевали за государственный счет, по выходным Дима шабашил в автосервисе. Жить было можно.

Сегодня встал в четыре утра. Как же хочется спать! Еще и солнце слепит глаза, их так и тянет закрыть. Но нельзя: напарник, Андрей, малоопытный, год после училища. Поэтому приходится бдеть. Андрюха – два уха, куда ты ручонки тянешь? Что ты думал? Лучше бы спал, мне спокойнее будет. Если ведешь связь – не тормози! Видите ли, ему не разобрать, что там Рим-контроль говорит. А что ты хотел, чтобы итальянцы с тобой по-русски трындели? Да, у них такой английский. Ты еще китайцев не слышал, то-то тебе итальянцы родными покажутся! Потому что китайский английский – это совсем не английский. Но понимать диспетчера пилот обязан, даже китайского.

Долетели. На обратном рейсе Огарев доверил управление Андрею. На свою голову. Не хотел ведь, но молодым тоже учиться надо.

– Да твою ж дивизию! I have control![29] – едва успел протараторить командир, как выражаются в летной среде, «для прокурора». Случись инцидент, проверяющие в обязательном порядке прослушают все записи в кокпите. Соблюдают ли пилоты инструкцию? Нет? Так получат по полной. То, что времени на говорильню нет, не проблема инспектора. В инструкции прописан алгоритм действий летного экипажа, извольте его соблюдать. Прежде чем вмешаться в управление флай-пилота, его напарник обязан громко и ясно об этом сообщить.

Дима забрал управление и выровнял крен.

– Ты что творишь, олух?! Кто вас таких допускает, хотел бы я знать! – негодовал командир.

«Что-то я разворчался, совсем пацана зашпынял, сидит как пришибленный. – Дима посмотрел на второго пилота. – Пусть мотает на ус. Чему их сейчас в училище учат! Вот нам инструкторы спуску не давали. Эх, молодежь!»

Пим-пим-пим! – звонок в дверь. Пришла бортпроводница.

– Товарищи пилоты, обедать будете?

– Я чуть позже. Чайку сделай, пожалуйста, Вероника, – попросил Дима.

Проводница замерла в ожидании ответа второго пилота.

– А вам? – напомнила она о своем присутствии.

– Мне тоже. Чай, – затравленно выдал Андрей.

«Куда тебя, Димон, понесло? – одернул себя Огарев, немного остыв. Ситуация выправилась: они заняли заданный эшелон; за окном тишь да гладь, солнышко светит, птички поют. – Сам давно ли зеленым был? В ноябре только тридцать два стукнуло, уже в старики себя записал. Или тебе командирские погоны давят? Так ты их всего полтора года носишь, или уже забыл?»

В небе время бежит год за два. С их сумасшедшим графиком пенсионерами становятся лет за десять пахоты – восемь тысяч часов налета и получай пенсионное удостоверение. Сам скоро пенсионером станет, можно будет по музеям за полцены ходить и в парикмахерских стричься со скидкой. Тридцатилетний пенс! И смех и грех. А только неспроста им пенсии назначают так рано. Жизнь летчика, как пачка балерины, пышная и короткая. Работа в перманентном нервном напряжении, с перегрузками, с каруселью смены климата; постоянно вдали от дома, все время в сидячем положении. Одни сбитые биоритмы чего стоят.

* * *

В рабочем графике изменений не произошло, и погожим воскресным днем Инна, как и обещала, явилась в кафе на Малой Садовой улице, чтобы отметить с подругой ее день рождения. Именинница была не очень-то весела.

– Чему радоваться? – жаловалась Мохова. – Скоро тридцатник стукнет.

– Не дрейфь, Викусь, мы с Инкой буднем тебе за хлебом бегать и стакан воды подадим, если что, – обнадежила Светлана.

Вика совсем скуксилась. Стакан воды у нее ассоциировался с потомством, ввиду отсутствия личной жизни не предвидящимся и в проекте. Александр, с которым Вика познакомилась в кафе, остался непрочитанной книгой. Роман с ним, такой многообещающий, с намеком на эстетику, закончился, не успев начаться. Вика попросту не пришла на свидание. Выбирающая в качестве объектов любви недоступных мужчин, девушка испугалась реальных отношений. Александр не стал осаждать неприступную крепость в призрачной надежде на благосклонность прекрасной дамы. Получив очередную отговорку на приглашение куда-нибудь сходить, он самоустранился.

Инна толкнула Васильеву под столом, придав при этом своему лицу грозное выражение.

– Не, ну двадцать семь – еще не финиш, – смягчила свою неудачную шутку Света.

– Тебе хорошо говорить, когда еще двадцати шести нет, – упивалась своим горем Виктория.

– Через два месяца будет. Я не парюсь, – Света с аппетитом откусила тончайшую пиццу.

Инна ничего говорить не стала. Светлана была права – нечего расстраиваться из-за прожитых лет, особенно когда их немного. Но с другой стороны, прекрасно понимала Вику – саму как-то накрыло накануне двадцатилетия.

– Давайте закажем вина, – предложила Инна, чтобы разрядить обстановку.

– Давно пора! – поддержала Света. Она взглядом подозвала официанта и со знанием дела выбрала Шардоне.

– Мне, пожалуйста, красное полусладкое, – сказала Вика, растерянно глядя в карту вин.

– Бери кагор, – порекомендовала Васильева.

Разлили, с гулким звоном чокнулись. Тост в честь именинницы. Преподнесли подарки: Инна вручила купленный во Владивостоке шелковый платок с японскими мотивами. Васильева одарила сертификатом в магазин косметики, прокомментировав:

– Купишь себе тушь, которую ты у меня не выиграла в споре.

– Когда это мы спорили? – удивилась Вика.

– Когда Инка еще на заводе работала. Ты ставила на то, что Ясновская будет встречаться со своим коллегой, а я сразу сказала, что дело тухлое. Ты проспорила мне парфюм.

– А может, не проспорила! Инусик, как там твой Максим? У вас с ним что-нибудь получилось? – вкрадчиво спросила Виктория.

– Вспомнили! Когда это было! Нет, конечно. Светка была права.

– Ну вот, – расстроилась Вика.

– «Insolence» я тебе прощаю, – великодушно сказала Света и подняла бокал.

– За тебя, Викусь! – она окинула подруг веселым взглядом и сделала глоток.

– За меня! – улыбнулась Вика и принялась опустошать свой бокал. После двух по пятьдесят Мохова заметно захмелела.

Инна тоже пила кагор, но не так торопливо: она любила растягивать приятные мгновения, чтобы их прочувствовать. Тихая музыка, уютный столик у окна, в руке прохладный бокал, рядом любимые подруги – как же все-таки хорошо!

– Инка! Познакомь меня с летчиком! – попросила разрумянившаяся от алкоголя Вика.

Ясновская вернулась из своего эфемерного мира гармонии в мир реальный. Опять двадцать пять! За то непродолжительное время, когда Инна работала в небе, с подобной просьбой к ней уже не раз обращались знакомые разной степени близости. Почему-то все думают, что раз она летает, то располагает чем-то вроде брачного агентства. Если бы Инна могла, она давно с радостью преподнесла бы на блюдечке подругам желаемых кавалеров: Вике пилота, Свете олигарха.

– Где я тебе его возьму? – поставила она бокал на бумажную скатерть.

– На самолете, – подсказала Васильева.

– На самолете пилоты находятся в кабине, и им есть чем заняться.

– Но ты же бываешь в командировках, там общаешься с экипажем. Вот недавно с Дальнего Востока прилетела, – не отступала Вика.

– Туда нас возил сорокадвухлетний КВС. Он в разводе и с двумя детьми. С ним был женатый второй пилот тридцати восьми лет. Есть ли у него дети, не знаю, он не рассказывал. Кого из них тебе?

– А моложе и свободного нельзя? – торговалась Вика.

– Все разобраны щенками, – пояснила Светлана.

– Себе, я вижу, нашла. Вон как светишься, – обижено засопела Вика.

– С чего ты взяла?

– Да ладно тебе, Ясновская. Колись уже! – Светка тоже заметила загадочные искорки в глазах подруги.

– Он такой, такой… Необыкновенный. У него гетерохромия! – сказала Инна. Ей и самой хотелось поговорить о Михаиле.

– Чего?! – хором спросили подруги.

– Гетерохромия, – повторила Инна. – Это когда глаза разного цвета. У Миши один глаз карий, второй голубой. Смотрится очень эффектно! Как будто бы у него две души. – Лицо Ясновской светилось, ее губы сложились в блаженной улыбке.

– А то мы подумали неприличное, – хмыкнула Светка.

– Как вы познакомились? Кто он? – посыпала вопросами Вика. Ей была до жути любопытна чужая история любви.

– Он бортпроводник. Вместе летали.

– Фи, – скривилась Светка. – Могла хотя бы с летчиком замутить.

– Я тоже, по-твоему, фи? Я ведь тоже бортпроводник.

– Тебе можно, ты девушка. Полетаешь и замуж выйдешь, а ему чего ловить?

– Во-первых, Миша старший бортпроводник. Во-вторых, у него перспектива стать инструктором, – отстаивала Инна свой выбор.

– Это в корне меняет дело! – съязвила Светлана.

– Васильева! Тебе лишь бы все испортить. Может, у них большая любовь, – заступилась Мохова.

– Он хоть свободен?

– Да! – просияла Инна. – Я раньше думала, что такой потрясающий мужчина давно и прочно женат. Он – вечный праздник, душа компании, и вообще всем нравится. Но, представляете, Миша не женат и никогда не был!

– Ты в его паспорт заглядывала? – продолжала придираться Светка. Мужчинам она не верила.

– Нет. Он это сам сказал. Мы заговорили о домашних животных. Оказалось, что он любит кошек. Мечтает о мейнкуне, но не может его себе позволить из-за постоянных командировок – ухаживать за котом будет некому, Миша живет один.

– А что у вас было, расскажи! – торопила Вика.

– Ну… – замялась Инна. – Мы вместе летали уже в два рейса и были в недавней командировке.

– А конкретнее. Вы целовались? Ясновская! Вечно из тебя приходится все тащить клещами!

– Нет пока, – замотала головой Инна. – Вообще-то Миша не в курсе, что он мне нравится.

– Тему можно сворачивать! – объявила Светлана. – Инок, ты перенимаешь у Вики глупую манеру строить воздушные замки и страдать от них.

– Я не страдаю, я наслаждаюсь!

– Ничего ты не понимаешь, Васильева! – поддержала влюбленную подругу Вика. Они с Инной заговорщицки переглянулись.

– Дурочки, – ласково заключила Света. Она отвернулась к окну и принялась смаковать оставшееся вино, думая о чем-то своем.

* * *

Несмотря на сложность захода, Тиват был одним из любимых аэропортов Огарева. Черногорию вообще не любить невозможно. Даже из самолета в ясную погоду можно увидеть красоты этого маленького балканского государства. Рейс сюда в их авиакомпании всегда был разворотным из-за относительной близости к аэропорту вылета; время по санитарным нормам проходило, чтобы вернуться назад. Вот экипажи и возвращаются: полюбуются пейзажами с высоты, подышат на трапе теплым влажным воздухом, помечтают – и назад в родную холодрыгу. Позагорать на Адриатике есть вероятность, разве что, при долгой вынужденной стоянке в случае серьезной поломки борта.

Из-за особенностей местности аэропорт принимает самолеты только в светлое время суток. В Тивате одной автоматики мало, нужно видеть, куда летишь: заход в долине между гор, полоса всего два с половиной километра и упирается в пляж. Если сядешь с перелетом, можно окунуться в воду.

Лес, покрывающий горы, похож на пушистый мох. Горная гряда при заходе на посадку оказывается выше высоты полета, горы так близко, что, кажется, их можно коснуться крылом. ИЛСа[30] нет, нужно по локалайзеру[31] дойти до точки начала визуального маневрирования и выполнить визуальный заход с круга обратным курсом, то бишь с залива. ВПП в начале маневра с левого командирского кресла не видна, и правый должен подсказывать флай-пилоту, как он летит. Обычно погода благоволит, и борты заходят по курсовому лучу без разворота над заливом. Тогда точка поворота хорошо определяется по синей крыше какого-то то ли магазина, то ли ангара.

В этот раз Диму угораздило лететь с шалопаистым вторым пилотом. Лев – парень неплохой, но раздолбай. Одного его «в пень чек-листы» при вылете из Пулкова Дмитрию хватило, чтобы оценить уровень помощника. Огарев, конечно, устроил ему взбучку, попутно объяснив, почему тот неправ, после чего Лева больше подобное не исполнял, но с таким напарником весь рейс надо держать руку на пульсе и заодно на сайдстике, чтобы в случае чего успеть нажать кнопку приоритета, тем самым заблокировать второму пилоту возможность управлять самолетом.

Косячный второй пилот для командира – один из основных факторов стресса. Незнакомый второй пилот – стресс двойной. А ну, поди угадай, чего от него ожидать. Хорошо, если правак проявит себя в самом начале, как Лева. С Левой все понятно: косячит из раздолбайства, но договороспособный и поперек КВСа не лезет. Достаточно взгляда, чтобы ручки сложил и сидел касалеткой. С таким летать сложно, но можно. Куда хуже летать с упертыми и себе на уме. Чаще всего такими бывают переученные штурманы и механики с отечественного авиапарка и бывшие военные. Они знают «как лучше», даже когда их действия в корне неверны и расходятся с инструкцией. Откроешь перед таким нужный документ, где черным по белому – все равно не согласен и с одолжением: мол, ты командир, чего с тобой спорить? Еще хуже – «униженные и оскорбленные». Эти из той же касты всезнающих, только после каждого аргумента не в пользу их точки зрения они встают в третью позицию с выражением полного презрения к происходящему. Атмосфера в кокпите нагнетается до состояния класса «0» по взрывоопасности. Рейс превращается в каторгу, и уже считаешь минуты до земли, чтобы «дорогой коллега» поскорее исчез с глаз долой. Но и после рейса настроение долго остается паршивым, словно расстался с осточертевшей подружкой.

То ли дело экипаж «тушки» – лайнера Ту-154, на котором Огареву посчастливилось летать после училища! Ну как после училища? Когда Дмитрий сдал теорию на выпускных экзаменах в Ульяновском летном, для получения диплома оставалось отлетать положенные часы. Загвоздка заключалась в том, что у училища не хватило средств на керосин, необходимый для заправки учебного самолета. Выпускников отправили по домам ждать топливо. Сколько ждать – как повезет. Может, полгода, может, больше.

Тот год после выпуска Дмитрий провел как в дурном сне. Сначала он бодрился, думал, вот-вот раздастся заветный звонок из училища и его пригласят на полеты. Время шло, настроение валилось в штопор, загоняя Огарева в перманентный сплин с помесью отчаяния: а вдруг так и не привезут керосин? Спасительной соломинкой маячил план Б: сдать практику в каком-нибудь аэроклубе. За деньги. Немалые. Которых у него не было. Деньги можно было заработать, и Огарев работал. Он разгружал фуры на птицефабрике, трудился ночным сторожем, курьером, продавцом, кладовщиком – будучи высококвалифицированным специалистом, Дмитрий побывал в шкуре неквалифицированных работников всех мастей. На аэроклуб, конечно же, Дима не заработал, тех копеек, что ему платили, едва хватало на еду.

И вот к концу следующего угрюмого лета через третьи руки он случайно узнал об открывшихся в училище полетах. Привезли! Наконец-то привезли керосин! Из летного отряда никто ему звонить не собирался: кому надо, сам позвонит. При своей «практичности» Дмитрий рисковал остаться не удел, если бы не случай. Вообще случай в жизни Огарева значил очень многое. Его словно вела судьба по намеченному кем-то незримым маршруту, как карамельки, рассыпая на дороге повороты в нужных местах.

Диме сказочно повезло, когда после получения диплома, в силу каких-то невероятных обстоятельств и выстроившихся в нужном порядке на небе звезд, его взяли на «тушку» (выпускнику и на Ан-24 попасть – удача), где он два года отлетал в качестве второго пилота.

Летая в левом кресле аэробуса, Огарев с теплотой вспоминал свой первый самолет и его экипаж: командира Серегу, ревниво не дававшего ему летать, оборотистого штурмана Михалыча, у которого всегда можно было разжиться съестным, веселого механика Виталика, без конца травившего байки и анекдоты. Сколько было вместе пережито, сколько командировок плечом к плечу, в основном на север, в тайгу и на Дальний Восток, в спартанских условиях. Какие они пели песни, как спорили, играли в преферанс и, чего уж там, по гостиницам распивали спиртное!

Когда-то в Германии второй пилот угробил самолет с пассажирами, умышленно направив его в гору, когда кэп на минуту отлучился из кабины. Капитан с ним летел впервые и не мог знать об особенностях психики своего напарника.

Неустоявшиеся экипажи – беда иностранных авиакомпаний. Теперь и наших тоже – тех, что эксплуатируют зарубежные лайнеры и по этой причине перенимают их традиции. То ли дело экипажи «тушек», «илов» и «анов» с их постоянством. Члены летных экипажей наших самолетов знают друг друга лучше, чем родня, мгновенно улавливают настроение и состояние коллег, в курсе, кто чем дышит, поэтому катастрофа, подобная произошедшей в «Люфтганза», на отечественном самолете невозможна.

* * *

Инна вышла на трап и, прежде чем спуститься вниз, к автобусу, по привычке окинула взглядом летное поле. Она любила смотреть по сторонам с высоты трапа, оставшись на нем одна.

Маленький алтайский аэропорт с невысоким строением аэровокзала. Из самолетов – только их борт и еще один юно-зеленого цвета, катящийся по рулежной дорожке. Сейчас он займет исполнительный старт и будет ждать разрешения на взлет. Вдали – с одной стороны горы, с другой – в легком мареве цветная мозаика домов. Припекает утреннее солнце: теплое и уютное, его пыл остужает контрастно холодный ветер. Он треплет на мачте полосатый «чулок», или «колдунчик», как называют авиаторы указатель ветра.

Инна опять вспомнила Полукатина. В последнее время девушка думала о нем все чаще и чаще: увлечение Михаилом росло снежным комом, угрожая накрыть с головой.

Сами собой родились строчки:

Как ветроуказатель, такой же заметный.

Красивый, яркий, двухцветный.

Конечно же, речь шла о старшем бортпроводнике с его раритетным разноцветием глаз. Дальше Инна не придумала. Ее отвлек гул турбин. Зеленый самолет покатился по полосе, стремительно набирая скорость. Еще мгновение – и оторвался от земли. Плавно сложил шасси, борт поднялся в небо. Инна посмотрела вниз. Ее экипаж уже разместился в автобусе. Ясновская поспешила к коллегам, чтобы не заставлять себя ждать.

* * *

Авиатренажер. Имитация полета на самолете в кресле пилота. Для большинства людей – это увлекательный аттракцион, для пилотов же – ежегодная обязательная процедура, без успешного прохождения которой не получить допуск к полетам.

Ночь – полночь, Дмитрий с термосом и бутербродом в портфеле приехал в учебный корпус «Ангары» на тренажер. В отличие от реального полета на тренажере бортпроводников нет, чай никто не нальет.

Поздоровался с Кириллом, вторым пилотом. Огарев с ним уже летал. Толковый парень, скоро будет вводиться в командиры. Пришел инструктор, как злой колдун, готовый выставить препоны.

По программе начали с полета в Тирану. Сначала пилотировал Кирилл, Дмитрий обрабатывал отказы. Инструктор выставил снегопад и сдвиг ветра на взлете. Обычное явление, при котором действия пилота относятся к Memory Items, то есть их нужно выполнять по памяти.

Самолет повело в сторону. Забрать управление! – палец Огарева уже машинально скользнул по кнопке приоритета. В полете он так бы и поступил, но это тренажер, второй пилот должен уметь справляться с ситуацией самостоятельно. На лице Кирилла напряжение, за его руками неусыпно следит инструктор, тут только от одного присутствия инструктора перенервничаешь.

Потом было срабатывание системы TCAS – предупреждение о столкновении в воздухе. В лоб летит самолет. Здесь технология простая, с парой легко запоминающихся действий. Кирилл справился. Выдохнул.

В программе тренажера все расписано, как в экзаменационных билетах, только готовься. Дмитрий подготовился, но все равно на тренажере он прикладывал усилий и тратил нервов намного больше, чем в обычном рейсе.

В полете если и случается нештатная ситуация, то отказы не выскакивают один за другим, как на тренажере; на принятие решения больше времени, и никто не ведет подсчет всех твоих действий. На экране ECAM[32] высвечивается подсказка, что необходимо сделать. Кроме экрана есть книга быстрого доступа QRH[33], если время позволяет, можно открыть талмуд по управлению FCOM[34]. На тренажере из-за лавины всевозможных отказов и проблем, как дровишки в костер подбрасываемых инструктором, листать QRH с FCONом приходится очень шустро.

После перерыва на чай-кофе в качестве флай-пилота летел Огарев. Отказ двигателя на эшелоне – один из любимых инструкторами отказов. Это значит, что надо лететь ниже эшелона, иначе самолет упадет. Перед тем как установить требуемую высоту, нужно последовательно, одно за другим, четко по инструкции совершить шесть действий. Все делать быстро и ничего не перепутать! Дмитрий отрабатывал свою партию четко, как по нотам.

Огарев вернулся домой уже под утро. Четыре часа – стандартная длительность тренажера. Устал как собака, шея в мыле, к тому же не спавши.

На тренажере понимаешь, что летишь понарошку, и катастрофа будет такой же ненастоящей: показательно тряханет кабину, и на стене отобразится проекция, запрограммированная на случай крушения. В качестве развлечения даже интересно, но совсем не весело, если завалишь зачет по тренажеру – это недопуск, учеба и пересдача за свой счет.

Следующей ночью Диме предстояло отлетать на тренажере с другим набором отказов и погодных условий. Две ночи подряд! Бывает, что тренажер выпадает в дневное время, но не с его удачей. На тренажер круглосуточная очередь, на нем отрабатывают навыки пилоты не только «Ангары», но и других авиакомпаний, заплативших за аренду. Одна радость – можно летать без формы. Будь его воля, Дима ходил бы на работу в удобных джинсах и кроссовках, без всяких галстуков-удавок и белых рубашек с рукавами-парашютами.

Даламан

Те, кто давно летает, командировку в Даламан восприняли без особой радости: ну море, ну солнце, ну Турция. Лучше, чем какой-нибудь Омск, но в целом – чего там не видели? Не Канары же. Инна была счастлива: три дня в пятизвездочном отеле, на первой линии! Солнечный пляж и плюс тридцать в пору перманентной петербургской мороси. Закушались вы, коллеги!

А еще – об этом Инна старалась не думать, чтобы не спугнуть свою нечаянную удачу, – старшим кабинного экипажа значился Михаил Полукатин. Кроме него из знакомых в списке были Аня Русакова и Диана Охрименко.

Насчет трех полноценных дней отдыха Инна преувеличила – в отель их привезли в пять вечера, когда пляжное время подходило к концу. Заселившись в один номер с Аней, Инна быстро переоделась и собралась к морю. Ане требовалось принять с дороги душ и привести себя в порядок.

– Я потом, может быть, подойду, – неопределенно пообещала бывавшая несколько раз в Турции Русакова.

Не тяготящуюся одиночеством Инну отсутствие компании ничуть не расстроило. Она шла к морю – блестящему, с кружевной кромкой волн, и наслаждалась моментом. Яркие краски, теплый воздух, пальмы, медовый запах цветов. Как приятно ступать в босоножках и быть одетой в одно лишь легкое платье! Как приятно ощущать под ногами теплый сыпучий песок! Инна подошла к воде и с удовольствием почувствовала прохладную волну, ласково омывающую ее отекшие стопы. Все-таки работа на ногах дает о себе знать. Инна подумала, что ничего бы этого не было, если бы полтора года назад она не приняла важное для себя решение. Сейчас сидела бы за чертежами в «Лимбе», поглядывая сквозь пыльное окно на заводской двор. Работа легкая и до зевоты спокойная. В шесть – крестик в углу монитора, серый дождь и остановка трамвая; бассейн, слякоть парка, дом. С утра все то же самое с небольшими вариациями под настроение: вместо бассейна йога, хореография, студия живописи или какая-нибудь выставка, а теплое море только в мечтах и в отпуске раз в год, если перестать экономить.

С утра следующего дня до обеда всем экипажем, включая летчиков, они нежились на пляже. Инна надела свой венгерский купальник, купленный под настроение, еще когда она имела возможность часто ходить в бассейн. Из-за того, что купальник был раздельным, для активного плавания он годился едва ли, зато для загара в самый раз.

– Зачетная вещь! – похвалила купальник Охрименко. Инна нисколько не сомневалась в своем выборе, и тем не менее комплимент Дианы был приятен. Сама Диана оделась в миниатюрное платье-рубашку с притягивающими взгляды и дразнящими разрезами. Охрименко пришла на пляж позже всех, устроилась под зонтиком и, как бы между прочим, объявила, что ее знакомый яхт-смен приглашает всех на морскую прогулку.

– Дело молодое. Зачем вам кузнецы? – отвесил сальную шуточку Матвей, сделав при этом выразительное лицо. На что тут же получил от Полукатина пинок по волосатой лодыжке.

Диана одарила шутника снисходительным взглядом.

– Я никого не уговариваю. Можешь в отеле тухнуть.

– Не, раз надо, так надо, – согласился Матвей.

Инна идти не хотела, было как-то неудобно, и вообще, она еще не привыкла к подобным вылазкам. Но на яхту собирались пойти все, кроме КВСа. Надо же кому-то оставаться в строю, пошутил он, что являлось шуткой лишь отчасти – они в командировке, а не на отдыхе, и обязаны всегда быть готовыми к любым изменениям рабочего расписания.

Инна подозревала, что Охрименко позвала экипаж не из расположения к коллегам, а ради собственного спокойствия. Все-таки девушке кататься на яхте с малознакомым мужчиной небезопасно. Дианка хоть и любительница приключений, но с головой дружит. Она вроде Светки, только более деятельная. Пока Васильева грезит, что олигархи сами к ней придут и в очередь выстроятся, Диана времени не теряет. Инна не сомневалась, что Охрименко в «Северной Пальмире» долго не задержится, перейдет куда-нибудь в «Эмирейтс», а потом и вовсе поселится на Майами.

Яхт-клуб располагался рядом с их отелем. После обеда они толпой явились на набережную, где их уже ждали двое приветливых аборигенов: Фатих и Айташ. Чарующе улыбаясь, Диана представила морскому экипажу экипаж воздушный.

Красивая яхта, солнечная погода, щедрый на броские краски пейзаж – досуг, о котором можно мечтать. Ясновская подумала, что иногда быть легкомысленной очень даже неплохо. Порой ей не хватало Дианкиных простоты и бесшабашности, которые на первый взгляд могут показаться сродни низкой социальной ответственности, но скользкую грань Охрименко никогда не переходила, поэтому слыла девушкой с чувством собственного достоинства.

Диана была обаятельной, настоящей, в хорошем смысле простой. Охрименко свободно говорила на любые темы без всякого стеснения и жеманства. Как-то, в одном из ночных рейсов, когда пассажиры преимущественно спали и у проводников выдалось время отдохнуть, Диана спросила:

– Знаете, какой секс – самый потрясающий и незабываемый?

Девчонки – кто загадочно заулыбался, кто смутился. Потом наперебой посыпались предположения.

– Надо давать так, как хочет мужчина, – со знанием дела сообщила Настя. – Был у меня один, так он предпочитал исключительно в машине или в ресторанных туалетах.

– О! – зазвенел чувственный смех Охрименко. – Какие фантазии! Самый изумительный секс, – она лукаво обвела взглядом коллег, – это тот, которого не было.

Ее не поняли. Даже Инна, которая в этом вопросе в общем-то придерживалась схожей позиции. Диана пояснила.

– Пока отношения на уровне взглядов и невинных поцелуев, ты – мечта хрустальных снов. Для какого-нибудь одноклассника каждая из нас наверняка так и осталась той самой щемящей сказкой, с которой очень хотелось, но не случилось. Конечно, если не случилось. Иначе даже и не вспомнит, как звали. Если сейчас пройти по салону, выбрать подходящего пакса и улыбнуться только ему одному, уверяю, рейс он запомнит надолго. И, может, станет представлять в своих эротических грезах девушку в форме стюардессы. Но стоит ему получить желаемое – все, грезам кранты. Поэтому я предпочитаю себя не раздаривать. Так лучше. Во всех отношениях – лучше!

– Секс – зло! – Не давайте никому, и мужики лягут штабелями! – съязвила Настя.

Диана сделала вид, что не заметила сарказма коллеги, – ей, как и многим в экипаже, была известна скверная репутация Анастасии.

По лицам девчонок Настя поняла, что в коллективе ее презирают. Она бы в два счета доказала всем, что права, но кто ее будет слушать? Все Дианке в рот заглядывают! Настя шумно выдохнула и надменно замолчала, думая о своем. «Какое тут не давать?! Мужики зажрались! Уже не знаешь, как еще перед ними распластаться, а они все морды воротят! Какое может быть достоинство, когда на кону обеспеченная жизнь?! И вообще, достоинство – миф, а гордость – понятие эластичное».

Настя бросила снисходительный взгляд на «пуританское царство». «Продолжайте жить в мире розовых пони! В реальном мире надо активно работать локтями. Это только в соцсетях у всех толпы поклонников и оранжереи роз!» Уж Насте было не знать, откуда берутся эти якобы поклонники и псевдоподарки! Сама постоянно набрасывает на себя пух и создает видимость популярности, в то время как приходится вести охоту и всеми силами удерживать с трудом завязанные знакомства: лезть в окно, после того как выставляют за дверь, навязываться, лебезить, находить слова.

Настя знала: конкуренция за состоятельных мужчин огромная, и таких, как она, желающих с комфортом устроиться на чужой шее, легион. Чтобы что-то от мужчины получить, надо шевелиться – любыми способами привлечь к себе внимание и подсадить на секс. Из двоих последних мужчин, которых обрабатывала Анастасия – руководитель банка и КВС, – ни один о ней не мечтал, самой приходилось их обхаживать. Банкир богаче и перспективнее, но он малодоступен, отвечает на сообщения раз в неделю. КВС тоже не горит желанием сближаться, но его легче донимать из-за работы в одной компании. Пилота нужно уламывать на каждую встречу, подкарауливать, выбивать из него крохи романтики. Пока что КВС все делает из-под палки, но она его дожмет – секс сделает свое дело.

Фатих лихо управлял яхтой, Айташ принес коктейли. В другой бы раз к недоверчивой Ясновской непременно закралась мысль: а не подсыпали ли ей чего в бокал? Сейчас она была с экипажем. Они, девчонки и трое мужчин: второй пилот, бортпроводники Матвей и Полукатин – экипаж. Экипаж – это не разношерстный офисный коллектив, в котором каждый сам по себе, а нечто более сплоченное, люди, на которых можно рассчитывать в критической ситуации. Не взирая ни на какие трения, если таковые имеют место быть.

Диана непринужденно щебетала на своем далеком от совершенства английском с Фатихом. Она не кокетничала, не подстраивалась, а оставалась такой, какая есть – искрящейся, с каплей изысканного высокомерия. Инна не переставала ею любоваться. Надо же так уметь! Она сама никогда в компании симпатизирующих ей малознакомых мужчин не чувствовала себя раскованно: суетилась, терялась и не знала, куда себя деть, в лучшем случае принимала облик ледяного изваяния.

Откровенно говоря, Диана далеко не красавица: крупный нос, наводящий на мысли о вороньем клюве, маленькие щелочки глаз, и остается только удивляться, как она придает своему взгляду столько выразительности. Плечи широкие, груди нет, длинные, кривые ноги, стесняться которых Диана и не думает. Напротив, она не раз сообщала, что из-за формы ног в школе ее прозвали принцессой Икс. Не больше, не меньше – принцесса. Что есть, то есть: достоинство у Охрименко как у ее высочества.

Инна как-то спросила Диану, почему почти все девушки постоянно сомневаются в своей привлекательности, а она нет. Вообще Дианка классная, ей можно задавать подобные вопросы. Она рассмеялась своим русалочьим смехом, тряся темно-каштановой гривой.

– У тебя папа есть? – спросила Охрименко внезапно серьезным голосом. Контраст, с которым она часто меняла интонацию, придавал ей очарование.

– Есть, – растерянно произнесла Инна, не понимая, к чему этот вопрос.

– Он тебя любит?

– Наверное, – уклончиво ответила Инна. Ясновской не хотелось никого посвящать в подробности своей семьи. Отец ушел, когда ей было три года. С тех пор они не общались. Едва ли он ее любит, если вообще помнит о ее существовании.

– Ты даже не знаешь, любит ли тебя папа, – усмехнулась Диана. – А я ничуть не сомневаюсь в отцовской любви. В детстве он каждый день мне говорил, что я красивая. Что я самая лучшая и любимая. Это он назвал меня Дианой в честь принцессы Уэльской.

– Замечательный у тебя папа, – согласилась Инна.

– Хоть мама говорила, что ты красивая?

– Два раза, – оживилась Инна. – Я хорошо помню, как в четыре года мама где-то купила нарядное платье, надела его на меня и восторгалась моей красотой. В другой раз это было, когда я собиралась на последний звонок.

– Два раза! – расхохоталась Охрименко. – Целых два раза самый близкий человек назвал тебя красивой! Стоит признать, твои родители в этом плане не уникальны. Большинство таких: сказать ребенку, как он хорош, язык отсохнет, зато тыкать в недостатки – за милую душу.

Инне стало неприятно, как будто бы она могла выбирать себе родителей. Сидит перед ней выросшая в роскоши, залюбленная дочь какого-нибудь бизнесмена и хвастается. Как ее в стюардессы-то занесло? То была ее блажь, не иначе.

– Меня мама возила на хореографию и покупала путевки в хорошие лагеря, – попыталась защитить свою не особо чадолюбивую маму Ясновская, умалчивая при этом, что на хореографию она ездила преимущественно самостоятельно, а путевки почти полностью были субсидированными, не считая одной, доставшейся ей за успехи в учебе.

– А меня никуда не возили, – отрезала Диана. – Мы жили в поселке, где был один клуб, в котором только кино по выходным и собрания.

Сделалось как-то неудобно и немного стыдно. Только что придумала Диане золотую ложку, почувствовала себя ущербной на ее фоне, а оно вот как.

– Не все потеряно! – обнадежила принцесса Охрименко. – Сама себе говори, что ты прекрасна. Смотри в зеркало и говори. Ты действительно красивая.

– Спасибо, – сдавленно произнесла Инна.

В том же рейсе, стоя перед зеркалом в тесном бортовом туалете, Ясновская попыталась выдавить из себя себе же комплимент. Вышло фальшиво и неубедительно.

Турки их прокатили вокруг островов. Скалистых, с надменными цаплями на серых камнях с одной стороны и покрытых хвойным лесом с другой. С пляжа был виден только один остров. На самом деле их оказалось несколько. Прозрачная ультрамариновая вода с огромными пятнами медуз. Радушные яхтсмены бросили якорь и организовали купание. Мужчины все разом в воду не спускались, на всякий случай купались по очереди. Чтобы не обидеть хозяев, придумывали благовидные предлоги. Инна плавала с любезно предоставленной турками маской. Подводный мир оказался таким захватывающим, что девушка не обратила внимания на кружившего рядом с ней Полукатина. Потом мокрые и довольные, обернутые в полотенца, они пили чай из похожих на песочные часы прозрачных чашек. Пели песни так душевно, что турки подпевали, смешно коверкая русские слова. Морская прогулка удалась, ей суждено было стать одним из теплых воспоминаний о летной работе.

Солнце ушло за гору, курорт погрузился в молочные сумерки. Инна сидела на сложенных горкой шезлонгах и смотрела на море. В другой раз ей было бы скучно долго сидеть просто так без всякой цели. Поработав проводником, она незаметно для себя стала ценить возможность сидеть и ничего не делать, никуда не торопиться, ничего не планировать через час, два, три. А однажды с ужасом поймала себя на мысли, что любит лежать на диване. Как старая бабка, усмехнулась Инна, но с дивана не встала. Вот и теперь она, словно пожилая леди, сидела на берегу, вместо того чтобы гулять по набережной.

Девчонки без конца фотографировались, принимали выигрышные, но совершенно неестественные позы. Позы не отличались разнообразием, как и декорации: у бассейна, на шезлонге, под пальмой и, конечно, у моря. Точки, с которых производились фотосъемки, были одни и те же. В результате получался конвейер: вместо красоты оригинальной, со своими особенностями и неуловимым шармом на экранах представлялась череда однотипных штамповок: безупречных, но скучных, на которых не задерживается взгляд.

Мягкой тигриной поступью подошел Полукатин и приземлился рядом с Инной. Девушка насторожилась: ее охватила смесь чувств от паники до восторга. Чтобы не выдавать себя, она принялась с равнодушным видом рассматривать горизонт.

– Давно мечтал о тишине и уединении, – как бы сам себе сказал Полукатин.

– Зачем же присел рядом? – не поняла Инна. Компанейский Миша у нее никак не вязался с отшельничеством.

– С тобой приятно молчать, – он внимательно посмотрел на нее своими разными глазами. Инна, уже не таясь, залюбовалась феноменом, которым одарила его природа. Один глаз светло-карий, второй насыщенно голубой, как крыло бабочки морфо. Полукатин накрыл своей широкой ладонью Инкину кисть. Ясновская с удивлением обнаружила, что не тушуется и не робеет, а почему-то воспринимает столь неоднозначный жест как само собой разумеющееся. Может, Дианкина наука начала действовать? Утром же бормотала перед зеркалом мантру о своей неземной красоте.

Они сидели на шезлонгах, не говоря друг другу ни слова. Инна думала, хорошо, что Миша молчит – меньше вероятность все испортить. В нем Инна не сомневалась в отличие от себя. Вдруг она ляпнет что-нибудь неподходящее или растеряется. Совсем не хочется чувствовать себя скованно. Когда Полукатин шутит в большой компании, его юмор относится ко всем и на всех же рассеивается. Для одной нее его шуток может оказаться слишком много, и они покажутся приторными. Пусть между ними будет тишина, решила Ясновская.

Когда пляж погрузился во тьму, Полукатин галантно подал ей руку.

– Скоро ужин, – сказал он, подразумевая, что пора идти.

– Да, пожалуй, – согласилась Инна.

Они расстались в холле отеля, каждый отправился в свою часть здания. На ужине снова встретились, теперь уже за общим столом, где Полукатин сидел в окружении экипажа и по обыкновению развлекал присутствующих разговорами. Инна устроилась на свободном месте вдали от Михаила, так что они не могли ни общаться, ни встретиться глазами. После ужина все разбрелись по компаниям: девчонки собирались пройтись по магазинам, мужчины скучились около бара. Возлияния накануне вылета были под запретом, к бару они пришли ради атмосферы. Инна хотела насладиться морским южным воздухом, пропитанным настроением благополучия и умиротворения. Еще несколько часов, и они покинут этот уголок неги с его расслабленным ритмом, чтобы с разбегу окунуться в привычную среду перманентной спешки. Вылет по графику значился на десять утра по местному времени. То есть покинуть отель предстояло ни свет ни заря.

Аня уже вернулась с обхода сувенирных лавок и сосредоточенно собирала чемодан. Инна свой традиционно собрала заранее. Спать не хотелось, и жаль было тратить время на сон, так недолго находясь на курорте. Ясновская почему-то была уверена, что они с Полукатиным сегодня еще увидятся. В половине двенадцатого завибрировал смартфон, пришло сообщение в Ватсап. «Не спишь?» – интересовался старший бортпроводник. «Нет», – написала в ответ Инна. «Ночь такая нежная», – констатировал он.

Скрытые развесистой пальмой и плотной темнотой ночи, они стояли, обнявшись под стрекотание цикад. Полукатин умело привлек Инну к своему могучему, жаркому телу. От него пахло ветром и загаром, и в этом было что-то дикое, неудержимое, напоминающее детство. Так пахнет кожа сорванца, целыми днями пропадающего на улице. Еще днем Инна и подумать не могла, что ее романтическим фантазиям, героем которых был Михаил, суждено воплотиться.

Смущая и смущаясь посторонних, из тьмы то и дело выныривали прогуливающиеся парочки. Не сговариваясь, Инна с Михаилом покинули территорию отеля и направились к морю. Окраина Ичмелера не пользовалась популярностью. На в целом безопасном променаде встречались скрытые буйной растительностью безлюдные участки. Инна ловила себя на мысли, что рядом с таким сильным и уверенным кавалером у нее отсутствует всякая тревога. Оснащенный видеокамерами, патрулируемый променад турецкого курорта по степени безопасности и сравнивать нечего с вечерним парком в спальном районе Петербурга – последний безнадежно проигрывал. Но парк свой, привычный. В нем Инна себя чувствовала по-хозяйски в отличие от начищенной, но чужой заграницы.

Мармарис засыпать не торопился: музыка, рестораны, множество огней и люди – их было не меньше, чем днем. В этой части курорта бурлила ночная жизнь. Они с Мишей дошли до улицы баров, которая располагалась ближе к концу города. Шли туда, чтобы отметиться, поставить воображаемый флажок на воображаемой карте. Ничего особенного, решили оба: бары как бары, разве что расположенные хором и каждый грохочет своей дискотекой. Сама улица непрезентабельная, из тех, где нечего смотреть. Не чета нашей Рубинштейна, на которой каждый дом – история и произведение архитектурного искусства.

Возвращались тоже пешком, немного уставшие и уже не таким бодрым шагом. На такси не поехали из спортивного интереса: хотелось преодолеть километры и заодно нагуляться вдоволь. К отелю приблизились уже в предрассветных сумерках. Инна остановилась, глядя на море.

– Здесь солнце встает из-за мыса, – словно прочтя ее мысли, произнес Полукатин.

– Ты когда-нибудь видел морской рассвет?

– Доводилось.

– А мне нет, – вздохнула Инна. Рейс на курорт, яхта, ночная прогулка вдоль моря с мужчиной из грез. Для полноты картины не хватало увидеть, как поднимается над морем солнце. Это был бы последний, эффектный аккорд в мелодии, что в эти дни исполняло для нее великодушное мироздание.

Миша ничего не сказал, он обнял ее за плечи. Инна была ему благодарна за то, что он не поддался искушению изречь какую-нибудь банальность типа «у тебя еще все впереди» и не стал трепаться, что они обязательно увидят рассвет вместе.

– Однажды, когда я отдыхала в детском лагере, мы с ребятами договорились пойти к морю встречать рассвет. Придумали, как незаметно улизнуть за территорию, и это нам удалось. Самым сложным оказалось очень рано встать, так что пошли не все. И вот мы сонные стоим на пляже, в предвкушении чуда всматриваемся в горизонт. Уже стало светать, а солнца все нет. Ждем. По времени уже пора бы ему появиться. И тут кто-то закричал: солнце! Солнце встало там, где и положено ему было встать – над лесом. А мы ждали его появления в Балтийском море. Все как один считали, что восход должен быть морским, невзирая на то, что море на западе.

– У нас еще есть шанс немного поспать, – посмотрел на свой фальшивый «Ролекс» Полукатин. – Ты быстро засыпаешь?

– По-разному, – призналась Инна. – Сейчас я усну как младенчик.

– И это правильно. Ты мне завтра нужна работоспособная.

В этот раз Полукатин проводил Инну до номера. Погруженный в тишину пустой коридор, в ладони зажата электронная карта-ключ. Короткая пауза. Пора расходиться. Вместо прощания Михаил пристально посмотрел ей в глаза и властно поцеловал в губы. Не спрашивая разрешения, без хождений вокруг да около, как и положено уверенному, искушенному в амурных делах мужчине. В то же время Полукатин это сделал деликатно и мягко. Инна не знала, что больше впечатлило: ощущение влажных, с запахом йода, шершавых губ или гипнотический, откровенный взгляд, похожих на калейдоскоп разноцветных глаз. Позже Инне казалось, что этот поцелуй ей приснился.

Рейс был спокойным: отвыкшие от ранних подъемов пассажиры досыпали в полете и не доставляли лишних хлопот бортпроводникам. Спящий пассажир – отличный пассажир. Лучше него только пассажир, не явившийся на рейс.

На борту с Полукатиным разговаривали сугубо по делу. Инна работала в хвосте, Михаил обслуживал начало салона. Четыре с лишним часа полета. Посадка. Сдали самолет. Брифинг. Все свободны.

Паспортный контроль прошли быстро, в отдельном окне для персонала. Инна стояла в стороне, когда Михаил прощался с экипажем: комплименты девчонкам, рукопожатия мужчинам, перекинулся словом с командиром. Задерживаться никто не стал, все торопились по домам. «Миша сейчас подойдет», – думала Инна.

– Тебя подвезти? – спросила Аня. Русакова всегда ее подвозила до метро, если летели вместе.

– Нет, спасибо, – смущенно сказала Инна. Она подумала, что Аня сейчас обо всем догадается, но Аня все поняла, еще когда они с Полукатиным сидели на шезлонгах.

– Как хочешь, – тактичная коллега нисколько не выдала своей осведомленности.

Наконец старший бортпроводник остался один. У Инны от волнения замерло сердце: настало свободное от работы время, и они проведут его вместе. Вот Полукатин взял свой массивный чемодан, вот взглянул на нее, улыбнулся. Идет к ней!

– Пока! – бросил на ходу Михаил и упругой походкой направился в сторону парковки.

Инна стояла как пришибленная. «Миша не мог так со мной обойтись! Он устал, не выспался, у него амнезия!» – оправдывала Инна своего возлюбленного. Ей сто лет не нужна была его машина, с радостью доехала бы на автобусе, лишь бы вместе. Ей сейчас хотелось быть с ним, с тем, с кем они бродили по ночному городу, кто накануне так жарко ее обнимал, страстно смотрел в глаза, целовал. Пусть это будет галлюцинация от переутомления или сон. Сейчас прозвенит будильник или разбудит голос соседки по номеру. Пусть это будет все что угодно, только не жестокая реальность!

«Миша не такой!» – ныло ее сердце по дороге домой. Инна не заметила, как доехала до метро, прошла через турникет, как брела через парк домой. Ясновская думала о нем под горячим душем, как в бреду, пила обжигающий чай с медом, и ее лихорадило, словно от гриппа. Она легла на диван, накрылась шерстяным пледом и проспала почти сутки.

Проснувшись, первым делом проверила смартфон: не звонил ли Полукатин. Но нет, он не звонил и не писал. Снова горечь, обида, негодование: как он так может?! Не прислать даже паршивого смайлика! Лишь скупое «пока» на прощание.

Инна еще два дня ждала от Полукатина вестей. Московский разворотный рейс отработала на автопилоте. Ее бросало из крайности в крайность: то любила его и придумывала Михаилу невероятные оправдания, то жутко ненавидела и строила планы по отмщению. В этих планах Инна видела себя холодной красавицей, за которой бегает несчастный Полукатин, а она не обращает на него внимания. Она перед его носом проходит с роскошным букетом. Нет! Пусть лучше ей этот букет подарят на глазах у старшего бортпроводника. Инна представила, как какой-нибудь поклонник преподносит ей цветы – красиво, как в кино; смотрит на нее влюбленным взглядом и потом они с ним идут под руку. И все это видит Михаил. Она Полукатину даже «пока» не скажет!

Упиваясь своими мечтами, Ясновская тем не менее не выпускала смартфон из виду и нервно вздрагивала при каждом издаваемом им звуке. Опять реклама. Вика прислала фотку. «Мило», – отправила в ответ смайлик. Жаль, что не Миша. Чтобы отвлечься, Инна пошла в спортивный клуб.

Занималась со всем усердием, но Полукатин из головы не выходил. Сколько раз сама хотела ему написать, сдерживала себя усилием воли. «Может, он потерял мои контакты?» – пыталась успокоить себя девушка, но бесстрастная логика не оставляла оправданиям никаких шансов: список телефонов есть на служебном сайте. Есть коллеги – общие знакомые. Было бы желание. «Заболел!» – озарила новая идея. Причина маловероятная, но не невозможная. Снова порыв позвонить, написать, узнать, все ли в порядке. Нет, они еще не настолько близки, чтобы о таком спрашивать, стоя на низком старте с пакетом апельсинов. Гордость – иммунная система самоуважения. В очередной раз гордость оберегала Инкину самооценку.

«Какая может быть гордость, когда есть любовь?! Любовь важнее всего!» – болезненно убеждала сама себя Ясновская. Она импульсивно схватила смартфон и открыла Ватсап.

«Привет».

«Хочу тебя увидеть».

«Приезжай ко мне», – ее пальцы быстро набирали текст. Колотила дрожь, на экран упала слеза, а за ней безудержно покатился поток.

Напрасно Инна опасалась, что Васильева будет над ней подтрунивать из-за фиаско с Полукатиным. Света ни разу не сказала ничего неприятного, напротив, поддерживала и пыталась развеселить. Они с Моховой стояли на пороге ее квартиры уже через час после того, как Инна написала Вике.

– Будем кутить, – огласила Светлана программу, демонстрируя кофейный ликер. – С песнями, танцами, возлияниями и безрассудством!

На траурном лице Ясновской обозначилась улыбка.

– Я бы ограничилась возлияниями, – впустила она подруг.

– Одними возлияниями тоску не прогнать! – авторитетно заявила Васильева.

– Мечи на стол свои касалетки! – скомандовала Виктория из ванной комнаты.

– Рыба, курица, мясо, – не без иронии озвучила меню хозяйка.

– Чем хороша твоя работа, так это тем, что теперь у тебя стала водиться еда. – Вика с одобрением окинула взглядом стол, накрытый бортовым питанием. Кроме касалеток на нем наличествовали контейнеры с мясными и сырными нарезками, салатами, сухофруктами, а также завалявшиеся десерты.

– У меня для вас подарки! – спохватилась Инна. Она принесла две упакованные в полиэтилен косметички с логотипом «Северной Пальмиры».

– Какая прелесть! – воскликнула Мохова. – Красненькие, с самолетиками!

– Как будто мы летаем бизнес-классом, – удовлетворенно сказала Светка, разглядывая содержимое косметички: маска для сна, бальзам для губ, скрученные рулоном тапки, беруши, расческа, губка для обуви, крем для рук…

После каждого рейса бортпроводники разбирают улов из неиспользованных расходных материалов предназначенного для раздачи пассажирам и не пригодившегося добра. К нему относится не только еда и напитки, но и салфетки, бытовая химия, одноразовая посуда, наборы для пассажиров бизнес-класса. Инна скромничала и брала самую малость, в основном касалетки и соки, что ее избавляло от лишних походов за продуктами. Эти косметички ей достались, потому что у ее коллег их уже было полно.

Под ликер дары неба, как называла Ясновская еду с самолета, пошли на ура. Присутствие рядом близких подруг успокаивало, отвлекало, гнало прочь дурные мысли. На хмельную голову любовные переживания показались с горошинку, сердечная рана продолжала саднить разве что совсем немного.

Внезапно ворвавшийся в это умиротворение звук Ватсап заставил Инну встрепенуться. Она нервно схватила смартфон.

– Ты все еще ждешь от него сообщений? – осудила Вика.

– Он до сих пор не заблокирован? – не поняла Света.

– Я не могу заблокировать его номер, – вздохнула Инна, – он служебный.

– Как он у тебя записан?

– Миша П.

– Так не пойдет. Переименуй. Чтобы он у тебя ассоциировался с чем-нибудь омерзительным, – посоветовала Васильева.

Потом подруги горланили песни в караоке-баре, исполнив почти все хиты десятилетней давности – той поры, когда они познакомились. И конечно, свою любимую, песню вне времени «Разбросала косы русые береза».

Инна уже в пятый раз переименовывала Полукатина. Он побывал и «Мишей – потекшей крышей», и «Михаилом – мух ловилом», и банальным «дебилом». Его образ в Инкином воображении постепенно трансформировался из почти божества в нечто жалко-карикатурное.

– Подруги, любимые подруги! Как хорошо, что вы есть! – прощаясь, обнималась Инна с девчонками. Света с Викой проводили ее до трамвайной остановки на улице Марата. Им было удобнее ехать на метро.

– Мужикам верить нельзя! – выдала Светлана основанную на собственном опыте аксиому.

Двадцать пятый трамвай бесшумно катил сквозь густую темноту августа, убаюкивая и унося ее из центра в тихий спальный район.

Как ветроуказатель: такой же заметный.

Красивый, яркий, двухцветный.

Вывалились строки из чулана памяти. И об этом ничтожестве она писала стихи?! Инна сердилась сама на себя, но строки продолжали преследовать назойливой мухой.

Как ветроуказатель: такой же заметный.

Красивый, яркий, двухцветный.

Харизмой плещешь, говорунчик.

По сути – в безветрие колдунчик.

Инна представила, как уныло висит на мачте «чулок» в тихую погоду.

– Чулок! Вот ты кто, Полукатин! – зло усмехнулась Ясновская и сменила имя контакта с «Из ада» на «Чулок». Уже окончательно.

* * *

Возвращались из Барнаула в Пулково. Салон почти под завязку, свободны лишь несколько мест: удобные – те, что за дополнительную плату, и в хвосте у стеночки, с не откидывающимися спинками кресел. Инне досталась зона ответственности 1R.

Взлетели, самолет набрал высоту. Проводники еще не успели разнести напитки, как уже разгорелся скандал: сначала тихо, потом по нарастающей, с руганью на весь салон.

Суть конфликта заключалась в следующем. На четвертом дорогостоящем ряду, сразу за бизнес-классом летели две девушки. Сзади них разместилась семья: мама, бабушка и малыш категории «инфант», с виду чуть менее двух лет. Кресло пять «D» было занято посторонним обеим компаниям пассажиром, что он старательно демонстрировал всем своим видом. Малыш сидел на коленках у мамы, около иллюминатора. Даме с ребенком было тесно. Особенно невыносимо ей стало, когда девица впереди откинула спинку кресла. Женщина с ребенком потребовала не создавать ей неудобств, девушка отказала: спинка на то и откидная, чтобы ее откидывать, а кому неудобно, тот покупает билет в салон бизнес-класса. Все это было высказано эмоционально, высокими, нервными голосами.

Ох уж эти откидные спинки – головная боль бортпроводников! Лучше бы кресла вообще не раскладывались или расстояние между рядами было бы куда более комфортным. Но больше расстояние – меньше поместится кресел, соответственно, меньше прибыли получит авиакомпания. Бизнес на это не пойдет. Или придется повысить стоимость билетов, что тоже не всегда выгодно. Пассажиры выберут другого авиаперевозчика: предпочтут тесноту, но за меньшие деньги.

Старший бортпроводник Марина мгновенно оценила обстановку. Она смекнула, что Инна, с ее небольшим опытом, вряд ли справится, и, чтобы не рисковать, вызвала огонь на себя. Марина была сама корректность:

– Убедительно вас прошу. Простите, но заставить поменяться местами мы не можем. Запретить раскладывать кресло – тоже. К сожалению, более удобных свободных мест нет.

И так несколько раз. Приказывать, тем более повышать голос, Марина не имела права. Все, что ей оставалось, – только смотреть своим строгим взглядом. Наблюдая за действиями проводника номер один, Инна думала, что она бы, наверное, так не смогла. Ей тоже доводилось улаживать конфликты, но эти пассажиры, что называется, нашли друг друга и были настроены идти до конца в отстаивании каждый своей правоты.

Пересесть на свободный последний ряд женщина не пожелала. Ей оказалось неудобно весь полет сидеть в не раскладывающемся кресле. Дама упускала из виду, что того же самого она требует от других. Ни одна из сторон конфликта уступать не хотела. При Марине скандалистки уняли свой пыл, но было видно, что склока еще не улеглась.

– Иди пилотов покорми, – обратилась старшая к Инне. – Мне нужно здесь быть.

Инна понимающе кивнула: попались сложные пассажиры.

– Добрый день! – она зашла в кокпит. В пилотской кабине Ясновская бывала редко, все-таки это прерогатива бортпроводника номер один. – Сергей Евгеньевич, Георгий Романович, обедать будете? – обратилась она к пилотам и остолбенела: на жердочке в летной форме сидел… Дмитрий!

– Можно и пообедать, – ответил КВС.

– Да, сейчас принесу, – произнесла Инна одеревеневшим языком, уставившись на своего давнего знакомого.

Пребывая под впечатлением, Инна покинула кокпит. Дмитрий – пилот?! Быть такого не может! Вероятно, это не он, просто похожий. Встречаются же двойники. А у этого Дмитрия лицо типическое-типическое.

Инна стояла на кухне, соображая, чем кормить летный экипаж. От неожиданности она забыла спросить, что предпочитают пилоты: рыбу с рисом или картофельную запеканку. Сама Инна всегда выбирала запеканку, уж очень она в их авиакомпании была вкусной.

На всякий случай взяв того и другого, Инна вернулась к пилотам.

– Сегодня у нас тунец с рисом и картофельная запеканка, – огласила девушка нехитрое меню.

– Мне, пожалуйста, запеканку, – отозвался второй пилот.

– А вам что, Сергей Евгеньевич? – спросила Инна, стараясь не смотреть на жердочку, но это у нее плохо получалось.

– Давайте тоже запеканку. И томатный сок, если есть.

– А можно и мне запеканку? – нахально попросила «жердочка».

Сомнений не осталось: это Дмитрий. Этот его характерный голос, пристальный взгляд, скривленные сарказмом тонкие губы. Но как он здесь оказался?!

– Вас нет в списке экипажа! – импульсивно произнесла Инна.

– Дима, могу уступить свою порцию, – предложил командир.

– Не надо, Серега, ешь сам, я не голоден. А вот от чая не откажусь, – Дмитрий выразительно посмотрел на Инну. Предполагалось, что она побежит готовить ему чай. Попроси ее принести чай кто-нибудь из членов экипажа, Ясновская тут же метнулась бы выполнять – это ее работа. Но идти за чаем для него? Обойдется!

– Чай – это дело, – сказал второй пилот. – И мне, пожалуйста, принесите.

– Вам с лимоном?

– С лимоном! И сахара побольше! – снова встрял Дмитрий, как будто его спрашивали.

Ничего не поделать, надо идти за чаем для второго пилота. Ну и для этого, для Дмитрия, заодно, раз свалился на ее голову.

– Все нормально? – спросила Марина, когда Ясновская хлопотала на крохотной самолетной кухне.

– Да, все в порядке. А у вас? Пассажиры угомонились?

Старшая махнула рукой и глотнула воды.

– Вроде бы. Предложила женщине с ребенком на время кормления малыша пересесть в кресло четыре «С». Она пересела.

– Оно же за доплату! А если кто доложит? – ахнула Инна. Доносы в среде бортпроводников – норма; многие выслуживаются перед начальством.

– Вот именно. Взяла грех на душу, чтобы купировать скандал. Еще предстоит выдворять их назад. Чувствую, ожидается вторая часть кошачьего концерта.

– Может, после обеда успокоятся, – посочувствовала Инна старшей проводнице. Как пить дать склочница еще и жалобу накатает. Благими намерениями создаются проблемы себе же. Стараешься, чтобы пассажирам было хорошо, подставляешься, а в итоге получаешь претензии.

Ясновская была очень благодарна своей начальнице за то, что та взвалила на себя ее работу. Сейчас бы Инна металась в очаге конфликта и неизвестно, чем бы все закончилось. Бортпроводники могут обойтись без плясок с бубном – доложить о скандале командиру, тот вправе посадить самолет, не долетев до аэропорта назначения, и передать дебоширов сотрудникам полиции. Но кому нужны приключения с задержкой рейса и писаниной?

– Зайца в кокпите видела? – серьезно спросила Марина. – Так вот. Ты его не видела. Иначе командиру нагорит.

Инна не раз слышала, да и видела тоже, как пилоты брали на борт «зайцев». В основном это были возвращающиеся из командировок пилоты и проводники «Северной Пальмиры». Чтобы не ждать своего рейса, они шли на ближайший и договаривались с командиром. Если были места, КВС не отказывал, иногда знакомого летчика пускал в кабину на жердочку. Начальство закрывало на это глаза: от сдачи билетов авиакомпания ничего не теряла, скорее, наоборот. Да и с точки зрения безопасности еще один пилот в кабине – в экстренной ситуации это дополнительная голова и руки, способные управлять самолетом. Иными словами, усилитель, которому не надо платить. Но случись что, такое гостеприимство командиру может выйти боком.

– Да, конечно. Никого я не видела, – заверила Инна, направляясь в кокпит с чаем.

– Спасибо, Ингрида, – сказал Дмитрий, делая акцент на ее имени. Он прочитал его на бейдже. Помнит ли этот Дмитрий ее как Инну – непонятно. Пожалуй, давно уже забыл, решила Ясновская.

– Мы с Димой еще на «тушке» вместе летали, теперь он в «Ангаре» на аэробусе, – представил своего приятеля КВС.

– Не беспокойтесь, Сергей Евгеньевич, никаких зайцев я не видела, – пообещала Инна.

Вот уже борт пошел на снижение, а Инна все думала о сегодняшней встрече в кокпите. Как он из таксистов переквалифицировался в пилоты? Но ведь и она тоже раньше работала на земле: ходила себе в офис и чертила чертежи. Только стать пилотом куда сложнее, чем проводником, – тут и сравнивать нечего.

«Командир сказал, что они с Дмитрием начинали на «тушке», – вспомнила девушка. – Что же это получается? Летает Дмитрий давно. Пилот таксует? Что-то новенькое. Странный тип, – утвердилась в своем выводе Ясновская. – И чего я о нем думаю?! Много чести!»

Не думать о Дмитрии оказалось не так-то просто. По возвращении в родное Пулково, когда Ясновская подходила к остановке, там ее уже ожидал знакомый «Вольво». Из автомобиля вышел Дмитрий и, ни о чем не спрашивая, деловито подхватил ее чемодан. Через минуту Инна уже сидела на пассажирском кресле рядом с Огаревым. Коротко стриженные мышиного оттенка волосы, такие же неяркие брови над небольшого размера глазами, острый, как у хищной птицы, нос, тонкие линии губ. Не красавчик, – резюмировала Ясновская. В этот раз она позволила себе бесцеремонно разглядывать своего спутника. Ей было все равно, что он там о ней подумает. Кажется, Дмитрий смутился.

– На Малую Бухарестскую? – уточнил он, подъезжая к Дунайскому проспекту.

– Валяй! – бросила Инна снисходительным тоном. Она и сама поразилась, как это у нее вышло. Раньше в подобных ситуациях она терялась и тушевалась, теперь же ни капли стеснения: если беспорядок не предотвратить, его надо возглавить.

– Слушаюсь! – козырнул он с плохо скрываемым удивлением.

Девушка торжествовала: не все же ему прикалываться, теперь ее очередь! Не в силах сдержать довольную улыбку, Инна отвернулась к окну. По улицам, догоняя ускользающее лето, напропалую кружил в танце август. Низкое вечернее солнце светило в полную силу и слепило глаза. Инна надела солнцезащитные очки. Она это сделала больше, чтобы спрятать глаза от Дмитрия, чем от солнца.

Они катили по широкому Дунайскому проспекту. Позади осталось Московское шоссе с его вечной продолжительной пробкой; сейчас будет Витебский, Малая Балканская, Будапештская, Загребский, Бухарестская, а за ней ее Малая Бухарестская улица, которую из-за сосредоточенности в одном районе улиц с похожими названиями часто путают то с Бухарестской, то с Малой Балканской, а то и вовсе с несуществующей Малой Будапештской.

Если ехать из аэропорта на автобусе и метро, то дорога до дома занимает примерно час. Дмитрий доставил ее за двадцать минут.

– Приехали! – объявил он.

«Надо брать инициативу в свои руки», – подумала девушка.

– Благодарю. Сколько с меня? – она красноречиво достала кошелек. – Я с вами еще за прошлую поездку не рассчиталась.

– Я не забыл, – усмехнулся Дима. Он вытащил из багажника ее чемодан. – Теперь вы мне должны два ужина!

Ну не нахал ли? Стоит тут с ее чемоданом, как с заложником. В летной форме Дмитрий выглядел привлекательно. Все-таки форма преображает человека. Даже неказистого. Инна невольно залюбовалась своим нечаянным спутником. Она посмотрела на его сощуренные от солнца глаза под крыльями серых бровей, смешно оттопыренные уши и подумала, а почему бы и нет? В конце концов, ничего не случится, если сходить вместе в кафе.

Незваным гостем ворвался телефонный звонок.

– Да! – не сразу ответил Дмитрий. Он отошел в сторону, о чем-то договариваясь с кем-то невидимым. Острый слух Ясновской уловил имя Алена.

«Ах, Алена! Ну что же, пусть ужинает со своей Аленой!» – рассердилась она.

– Я помогу донести, – Дмитрий завершил телефонный разговор и взялся за чемодан.

– Алене помогай! – фыркнула Инна, отбирая свое имущество. Она гордо удалилась, стуча колесами по ведущим к ее дому ступеням.

«Тыщ-тыдыщ» – издавал звук чемодан при подъеме. Девушка поднимала свой багаж с наигранной легкостью, словно он был бутафорским. А чтобы не думал, что ей тяжело!

Дмитрий не сразу тронулся с места, он еще какое-то время сидел в машине возле высокого дома на Малой Бухарестской.

«Странная девушка: настроение скачет, как заяц на лужайке. Поди пойми, что у нее на уме», – думал Дима.

Огарев и сам не знал, что им двигало, когда он в очередной раз вызвался подвезти Инну до дома. Возможно, то обстоятельство, что они вместе летели. Не просто летели. В полете между ними произошло нечто: спор, диалог, поединок. А может, это был флирт? Да, такой нестандартный и странный.

Они с Инной перекинулись обычной в такой ситуации парой фраз, но не сказанного было гораздо больше: оно висело в разряженном воздухе и выражалось в движениях, взглядах, интонациях.

На Дмитрия произвело впечатление, как Инна вошла в кокпит. Она заметила его не сразу – спустя мгновение. Резкий поворот головы, ее электрические глаза расширились от изумления, словно ей явилось привидение. Звенящий от волнения голос – ее переполняли эмоции. Дима и сам не ожидал встречи. Он, конечно, не исключал вероятности того, что Инна может оказаться членом кабинного экипажа в рейсе, которым он летел. Но эта вероятность была настолько мала, что ее не стоило брать в расчет. Дмитрий вошел на борт после всех, чтобы не привлекать к себе внимания проводников. Старшую Серега предупредил, а остальным знать необязательно.

Инна – Ингрида. Что-то в ней его притягивало, что именно, Дима не думал. Точно знал, что не внешность. Есть красивее, обаятельнее, веселее. Инна не яркая красавица, на которую все оборачиваются. Ее лицо совсем не похоже на растиражированный эталон с экрана. Брови сливаются с цветом волос и оттого кажутся почти незаметными, а она даже не пытается их выделить косметикой, как и узкие, естественного оттенка губы. У этой девушки все другое, не стереотипное и оттого прекрасное. Стан тонкий, быстрый, движения порывистые, как ветер. Дмитрию подумалось, что ее талию можно обхватить двумя ладонями.

Из размышлений его вывел телефонный звонок.

– Димон, здорово! Ты завтра в Петропавловск? – скорее утверждал, нежели спрашивал Альберт, с которым они недавно летали в Геленджик.

– Ну, – подтвердил Огарев, догадываясь, к чему клонит инструктор.

– Возьми мне килограмм икры.

– Ладно.

Попрощавшись с Альбертом, Дмитрий открыл приложение.

«1 кг икры Альберту Кашаеву. 0,5 кг икры Алене Мельниковой», – записал Дмитрий в смартфоне, чтобы не забыть. Там уже была запись о том, что надо везти икру заместителю командира эскадрильи, Андреичу.

Огарев мог бы «не услышать» вызовы от инструктора и проводницы, позвонивших в его нерабочее время, но в их среде принято друг другу помогать: сегодня он коллегам окажет услугу, завтра они его выручат.

«Плюс себе взять банку», – прикинул Дима. Итого получается три килограмма. Бывало и больше. Август – самый сезон свежей икры.

Как только у Огарева появился наряд на Камчатку, ему сразу стали поступать заказы. «И как только эти черти узнают? – удивлялся он. – С Андреичем понятно, он замкомэска. Альберт близок к начальству, тут тоже вестимо, откуда дровишки, а Мельникова как прочухала? У бортпроводников своя служба, и им назначения летного экипажа недоступны. Наверняка с кем-нибудь из отдела планирования дружбу водит. Хотя какая мне разница?»

Неделю спустя

Инна обычно не принимала вызовы с незнакомых номеров, но звонили на рабочий телефон. Это мог быть кто угодно.

– Слушаю, – настороженно произнесла она.

– Ингрида Алексеевна? Здравствуйте, – поприветствовали на том конце официальным тоном. Голос был мужским и смутно знакомым. – У вас в субботу выходной, – продолжали в том же деловом ключе.

«Выходной», – подумала Инна. – Сейчас его отменят. С одной стороны, хорошо, особенно если рейс кошерный, но с другой, чаще вызывают на всякие помойки. Поход в бассейн придется отложить вместе с другими делами». Инна молниеносно перекроила планы.

Звонивший не представился, а спрашивать неудобно. Возможно, это кто-то из руководства.

– Это Дмитрий, – словно прочтя ее мысли, сообщил собеседник.

«Ах ты, черт! – мысленно ругнулась на него девушка. – Надо же так шутить! Юморист выискался!»

– Какой Дмитрий? – как можно безразличнее спросила Инна, прекрасно зная какой.

– Дмитрий Огарев, – пояснил он. – Пилот.

– И таксист! – насмешливо добавила Ясновская.

– В какой-то мере, – не стал спорить Дима. – Хочу предложить прогулку. Вы не против?

– Против! – выпалила Инна. Сердце ее часто забилось, к лицу подкатилась волна жара. Она порадовалась, что он ее сейчас не видит. Вообразит, что она к нему неравнодушна. Вот еще! Просто он ее бесит! Девушка быстро нажала на кнопку «отбой».

«Уже и телефон мой раздобыл, какой проныра!» – взволнованно думала Инна. Если этот Дмитрий знаком с командиром «Северной Пальмиры», то ничего удивительного: контакты экипажей находятся на корпоративном сайте и доступны для сотрудников авиакомпании.

Вскоре звонок повторился. Поколебавшись, Инна ответила:

– Слушаю!

– Вызов прервался, – как ни в чем не бывало сказал Дмитрий. – Ты была в ресторане «Плакучая ива»? Говорят, хорошее место.

– Где это?

– Под твоими окнами! – усмехнулся Дмитрий, как бы невзначай перейдя на «ты».

Инна тут же подошла к окну. Через дорогу на берегу пруда находилось заведение общепита с упомянутым Огаревым названием. Надо же, она постоянно ходит мимо, а очевидное не замечает. То есть она знала, что в одноэтажном оранжевом домике расположен ресторан, но никогда им не интересовалась и на вывеску не смотрела, а если и смотрела, то мельком, не заостряя на ней внимания.

– В пять часов тебе будет удобно?

– Наверное, – неопределенно ответила девушка.

– Договорились. В субботу в пять в «Плакучей иве». – Коротко простившись, Дмитрий отключился.

«Вот так: сразу быка за рога, – думала Инна, – без хождений вокруг да около. Знает, чего хочет, и нисколько не сомневается в успехе. А я не пойду! Других дел полно! Я ему ничего не обещала!» – решила Ясновская. Настроение у нее поднялось, ей вдруг стало весело и тепло на душе, как будто бы туда заглянуло ласковое солнце.

Вечером позвонила Вика.

– В Ботаническом саду расцвел кактус! Пойдем! – в своей манере начала она без предисловия. Инна еще вчера известила подруг о том, что ближайшие дни она свободна, а у Моховой уже готов план.

– Кактус – это важно! – рассмеялась Инна. – Кроме цветущего кактуса в Ботаническом саду всегда есть, на что посмотреть, и вообще там красиво. Только завтра мне в четыре надо быть дома. В крайнем случае в полпятого, – вспомнила Инна про назначенное свидание с Дмитрием. Нет, она пока еще ничего не решила и, скорее всего, не пойдет. Но вдруг передумает?

– Ладно, – согласилась Вика. – Что поделать, если ты такая занятая. Встретимся на Петроградской в двенадцать.

– Может, лучше в одиннадцать? – предложила Ясновская, прикидывая, что в таком случае у нее останется больше времени после встречи с подругами, чтобы подготовиться к свиданию.

– В одиннадцать Васильева только глаза откроет. Хорошо, если к половине двенадцатого от подушки оторвется.

– Это точно, – согласилась Инна.

Вика как в воду глядела. Светлана к назначенному времени не явилась, вместо нее прилетело сообщение: «Уже выхожу. Встретимся около кактуса». Это значило, что Света только собирается и присоединится позже.

– Ожидаемо, – сказала Мохова, и они с Инной отправились в Ботанический сад вдвоем.

Оранжерея Ботанического сада с ее цветочными ароматами, чистым воздухом и пением птиц казалась островом из другого мира. Сад радовал яркими, насыщенными красками привыкших к серому камню горожан. Шаги замедлялись сами собой, пропадало всякое желание разговаривать, хотелось, ментально уединившись, созерцать и чувствовать многообразный мир флоры. Пышная тропическая растительность, высокая влажность, ароматы и звуки природы создавали эффект нахождения в какой-то экзотической стране. Около водоемов японского садика возникало ощущение, будто бы время остановилось. Стоя на мостике через пруд, Вика спросила:

– У тебя сегодня вечером свидание? – В проницательных дымчато-серых глазах подруги плясали плутоватые бесы.

Инна всегда поражалась этой Викиной способности чуять чужие наклевывающиеся романы.

– Нет, конечно, – нахмурилась Ясновская. – С чего ты взяла?

– С того. Слишком часто смотришь на часы.

– Мне надо быть дома к четырем. Я же говорила.

– И расстраиваешься из-за несвежего маникюра.

Инна посмотрела на свои кисти с отросшими лунками ногтей, проглядывающими из-под лакового покрытия. Некритично, особенно в сочетании с телесным цветом лака, но и небезупречно. Вика права: она неосознанно мысленно готовится к встрече с Дмитрием.

– Надо подновить, – махнула рукой Ясновская, соображая, как бы изящно перевести тему. – Светка не писала? Она сюда вообще собирается?

– Мне не писала, – коротко ответила Мохова. На сосредоточенном лице подруги Инна прочла: не заговаривай мне зубы!

– Что сейчас расскажу! – зазвенел голос Васильевой. Легка на помине, Светка прибежала сияющая, пахнущая уличной свежестью; на ее щеках играл задорный румянец.

– Как-то ты припозднилась, – не удержалась от ворчания Вика.

– Я на днях с таким мужчиной познакомилась! У него часы «Картье», и сам он весь из себя представительный!

– Турок? – улыбнулась Инна. Светлана появилась очень кстати. На нее можно ненавязчиво переключить внимание дотошной Вики.

– Нет. Местный. Хотя, – она задумалась, – кто его знает!

– И где вы познакомились? – поинтересовалась Мохова.

– В бутике. Меня взяли на работу в бутик мужской одежды на Невском. Там такой жесткий отбор был, вы не представляете! Я прошла три собеседования! Два из них на английском!

Светка возбужденно тараторила о том, как она в течение месяца проходила интервью на вакансию продавца-консультанта в дорогущий магазин, и о том, как прошел ее первый рабочий день.

– Все равно и эта работа тебе надоест, – предрекла Виктория.

– Конечно, надоест! Но прежде я на ней найду себе мужчину!

– Ты же уже нашла. С «Картье», – подсказала Инна.

– Этот вряд ли. Я ему на визитке магазина свой телефон написала. До сих пор ни слуху ни духу. И не купил ничего.

– Может, еще зайдет, – обнадежила Ясновская.

– А могла бы Военмех окончить и не мыкаться по магазинам, – вздохнула Вика. Она никак не могла смириться с тем, что Васильева бросила учебу в техническом вузе.

– Ну окончила бы я его. И как ты сидела бы в офисе, дебет с кредитом сводила. Скучно! – поморщилась Светлана.

– Скучно тем, кто сам скучный! – возразила Вика. Ее самолюбие было задето. Но Света права: бухгалтерия – не самое увлекательное занятие и отнюдь не ее стезя. Только что поделать, если она после школы пошла в экономический колледж, а не в Институт культуры, как хотела? Если бы она там отучилась, разве стала бы востребованным искусствоведом? Не исключено, но это случилось бы явно лишь спустя годы. Мама ей сразу сказала: на вас троих моей зарплаты не хватит, поэтому выбирай профессию денежную и не засиживайся на моей шее.

– В офисе бывает уныло, зато финансовая стабильность, – поддержала подругу Инна. Она была солидарна с Викой: образование лишним не бывает. Светка ведь способная – в университет на бюджет поступила и два курса там отучилась. Еще и иностранные языки ей даются играючи: пока Инна на курсах зубрит английские глаголы, Васильева иностранные языки схватывает на лету в общении с носителями. Может же получить хорошую специальность, если захочет. Светлана быстро загорается, берется за дело с бешеной энергией, но так же быстро охладевает и все забрасывает. Когда-то, еще раньше нее, Светка пыталась стать стюардессой, но не прошла ВЛЭК, и возможно, Васильева до сих пор мечтает быть звездой салона класса А. Конечно же, Света примеряла Инкину форму и воображала себя в роли бортпроводника.

Время близилось к трем. Подруги еще немного побродили по Ботаническому саду, полюбовались цветущим кактусом, да не одним: в теплице их оказалось несколько. Все пестрело буйством южных красок. Еще шаг – и в воздух взмыло облако разноцветных бабочек. Бабочки, словно новогоднее конфетти, создавали ощущение праздника.

После культпохода по традиции предполагалось посещение кафе. Инна засобиралась домой.

– Ты не с нами? – удивилась Светлана.

– Она торопится на свидание, – не без ехидства пояснила Мохова.

– Ни на какое не на свидание! Просто у меня дела, – Инна придала лицу пасмурное выражение.

– Да ладно! Потом расскажешь! – благословила Света.

Спеша от метро через парк, Инна прикидывала: зайти в гастроном за продуктами или сразу домой? Если пойти за продуктами, то не хватит времени, чтобы как следует привести себя в порядок. Но в холодильнике пусто, и хочется есть. Инна пожалела, что в прошлый раз не захватила с самолета уже поднадоевшие касалетки. Можно, конечно, потерпеть до ресторана. До встречи оставалось полтора часа – много.

Голод победил. Инна забежала в ближайший к дому магазин, набрала более-менее съедобных полуфабрикатов и сыр; к чаю орехов, сухофруктов, меду. Придя домой, тут же отправилась мыть голову, чтобы потом, пока сохнут волосы, на скорую руку пообедать.

Телефонный звонок застал ее под душем. Мелодия со служебного номера. Надо ответить. Под настойчивые звуки «Мышиного короля» Инна кое-как смыла малиновый гель для душа, завернулась в полотенце и плохо вытертой рукой приняла вызов. Пальцы скользили, на экран падали капли, разговаривать было очень неудобно. Номер не из списка контактов, но набор цифр знакомый. «Дмитрий», – догадалась Инна.

– Слушаю, – не сразу отозвалась она.

– Привет, – прозвучал отрывистый голос на фоне шума, – это Дима. – Пауза, затем ироничное: – Таксист.

– Привет, Дима, – ответила Ясновская, глядя на тянущуюся по полу цепочку мокрых следов. Теперь еще и пол вытирать!

– Я не смогу сегодня прийти. Прости.

– Не сможешь так не сможешь, – произнесла она равнодушно. В это время девушка могла думать только о том, как сильно чешется мокрая спина.

– Давай в следующий раз.

– Давай, – торопливо, со второй попытки влажным пальцем она попала на «отбой» и, поскользнувшись, вернулась в ванную.

Инна домывалась без всякого настроения, костеря себя на чем свет стоит.

«Не хотела ведь идти ни на какое свидание! Нет ведь, надо было бежать домой, роняя тапки, чтобы успеть начепуриться! Сейчас бы с девчонками гуляла. Вот и сиди теперь, Ингридка, одна! – Она посмотрела в мутное от пара зеркало на свои желтые в бальзаме волосы. – И в бассейн идти некстати – только волосы вымыла, потом опять их мыть. Ну, Дмитрий! Попадись мне еще на глаза!» – мысленно пообещала Ясновская своему несостоявшемуся кавалеру.

* * *

Шесть утра. Сонный Калининград. Полуторачасовая стоянка. Капитан Огарев встал сегодня в час ночи, чтобы отвезти пассажиров сначала в Храброво, затем на том же А-319 совершить посадку в Пулково. Домой ему предстояло попасть днем.

«Сразу спать!» – предвкушал Дмитрий. После бессонной ночи он всегда мечтал упасть в кровать и всласть выспаться. Почувствовать себя человеком получится лишь ближе к новой ночи, а на следующий день опять лететь.

Дима, пожалуй, впервые за все время своей летной карьеры пожалел о том, что из-за работы он мало что успевает. С друзьями-пилотами собраться удается не чаще чем раз в полгода. Билеты на концерт покупать заранее нет смысла – на это время обязательно выпадет рейс, да и вообще ничего заранее не запланировать. Хотел покататься на велосипеде, – выдернули в Якутск. Пригласил на свидание девушку – перед возвращением домой поставили еще одни Минеральные Воды. Было очень неудобно перед Инной. Он полчаса подбирал слова, прежде чем позвонить и сказать, что не сможет прийти. Когда прозвучало ее бесстрастное «Слушаю», он все забыл. Вышло скомканно и невнятно. Похоже, она обиделась.

У пилота Огарева не в первый раз срывалось свидание из-за работы. К этому он относился спокойно: первым делом – самолеты. Девушки понимали и терпеливо ждали. Не все, конечно, но Дима особо не расстраивался – то были по большей части не влюбленности, а так – симпатии.

А эта зацепила. Взгляд, улыбка, наклон головы, разворот плеч, жесты, очаровательная порывистость движений – все красиво, гармонично, неповторимо. В Инне-Ингриде есть что-то такое неуловимое, что невозможно передать словами, только почувствовать. Это больше, чем красота, какое-то обещание счастья, откуда-то взявшаяся уверенность, что рядом с ней будет светло и радостно.

«Как же это произошло?» – думал Дмитрий. Там, в кокпите, когда она вошла и посмотрела на него распахнутыми от удивления глазами, в них полыхнула вспышка, и дальше перед ним словно включился экран, на котором Дима увидел историю.

* * *

Ночь растворилась в холодной утренней дымке, почти полный А-320 следовал из Петербурга в Читу. Большинство пассажиров спали, Инна сидела на своей станции в конце салона. Она любила длинные ночные рейсы за их размеренность и отсутствие суеты. Если повезет, можно закрыть глаза и погрузиться в свои мысли. На этот раз долго отдыхать не дали. Сигнал вызова. Восемнадцатый ряд, справа. Инна налила два стакана воды – а то зачем еще ее зовут?

– Чем могу вам помочь?

Дама, как принято говорить, элегантного возраста. Сколько Инна ни проходила по салону в этом рейсе, она не видела эту пассажирку спящей.

– Таблетку от головы, пожалуйста. Ужасная мигрень.

– Одну минутку! – Ясновская отправилась за аптечкой.

Оказав медицинскую помощь, Инна направилась к своему месту.

– Девушка! – тихо и как бы извиняясь, окликнул ее женский голос. Инна обернулась: двадцать четвертый «С», интеллигентного вида молодая женщина. Ей тоже не спится.

– Девушка, – тихо повторила она. – Моя дочь мечтает стать стюардессой. Не могли бы вы ей сказать, стоит ли стремиться в небо или нет?

Инна перевела взгляд на соседнее кресло, в котором с ногами устроилось худощавое существо в безразмерной толстовке. Растрепанные русые волосы, острый носик, смотрящие с восхищением лучистые глаза.

«Да это же я, только двенадцати лет!» – ахнула Инна. Ясновская подумала, не наваждение ли это? Иногда от накопившегося недосыпа она выпадала из реальности: закроет на минуту глаза и тут же видит сон о том, как обслуживает пассажиров; проснется и не понимает: это происходило наяву или приснилось?

– Можно автограф? – протянула ей яркий блокнотик и украшенный стразами карандаш тонкая, словно веточка, девичья рука.

От неожиданности Ясновская не сразу вспомнила свою подпись. Это было так трогательно, приятно и одновременно неловко. Инна почувствовала себя самозванкой – она ведь не знаменитость, чтобы давать автографы. Инна принялась чиркать в блокноте, сумбурно рассказывая о достоинствах своей профессии, а сама думала, когда есть выбор, стоит ли целенаправленно идти в бортпроводники?

Посмотреть мир, обрести множество знакомых, набраться впечатлений, в конце концов, покрасоваться в форме. По молодости можно и полетать в составе кабинного экипажа; покатать тяжелые тележки, пособирать по рядам мусор, побегать на вызовы. Должность-то далеко не министерская. Работа бортпроводника сводится к обслуживанию, хоть им и говорят, что они в первую очередь обеспечивают безопасность.

Кроме мнимой красивой жизни, хвастливо проиллюстрированной в соцсетях ее коллегами, есть еще другая сторона, о которой обычно умалчивается. Это ожидания. Когда подадут самолет, когда устранят неисправности, когда отвезут в гостиницу или не отвезут, оставят на борту. Ждать приходится много и часто в спартанских условиях. Заходишь в выстуженный за ночь самолет и, дрожа от холода, готовишься к рейсу. Держишь над печкой замерзшие пальцы, стучишь ногами, чтобы согреться, но какое там согреться?! Не превратиться бы в ледышку. Или же, наоборот, изнываешь от жары и духоты. Так часто бывает в южных странах, да и в отечественных аэропортах летом тоже случается. Пока борт не подключен к системе электроснабжения, кондиционер на нем не работает. Его могут не подключать долго, особенно при отсутствии пассажиров. Экипажи потерпят, они привыкшие.

Еще бортпроводники должны стоять под хвостом и контролировать погрузку багажа. Проливной дождь ли, трескучий мороз, зной – погоду не выбирают. Назначили ответственным за груз и багаж – стой и не жалуйся. В легком форменном плаще или в элегантном зимнем пальто, эффектно смотрящемся со стороны, но недостаточно теплом для морозов и стояния на ледяном ветру – кто как оделся в зависимости от сезона. Обычно на багаж назначают парней, но и девушек сия участь отнюдь не минует.

О роли девочки на побегушках и говорить нечего, и так понятно. Надо уметь прятать свое самолюбие куда подальше и выполнять должностные обязанности, невзирая ни на что. А вожделенная для многих работа в бизнес-классе! Словно холоп, бортпроводник обязан садиться перед пассажирами бизнеса на корточки: «Чего откушать изволите?» Как же непросто ей, Инне, далась адаптация в начале летной карьеры! Сколько раз ей хотелось все бросить и вернуться в офис! В тихий, спокойный офис, к безмолвным чертежам. Где никто не оскорбляет, не требует, не скандалит и не гоняет: подай-принеси. Где чувствуешь себя человеком, где голова загружена расчетами и вычислениями, которых так не хватает на должности бортпроводника. Инна ощутила, как без умственной нагрузки стала тупеть. Совершенствование английского не помогло, изучение языка не давало той пищи для мозга, что была у нее в бытность работы проектировщиком. Инна нашла выход: она стала брать халтуры – в частном порядке проектировала системы вентиляции. Те малые объемы, за которые она бралась, денег приносили с гулькин нос, зато и времени занимали мало. То что надо, чтобы поддерживать себя в тонусе и оставаться в профессии.

А еще в авиации постоянные проверки. Инструкторы проверяют не только стажеров, но и всех членов экипажа; следят за каждым движением и попутно экзаменуют на знание теории. Работа под надзором вносит напряжение, от нее устаешь гораздо больше обычного. Гонять может не только инструктор, но и старший бортпроводник. Это не офис, где достаточно зарекомендовать себя вначале и потом годами спокойно работать. Коллеги меняются из рейса в рейс, и, сколько ни летай, всегда можно оказаться под началом незнакомого человека. Ты словно вечный новичок и вчерашний школьник, даже если давно перевалило за тридцать. Начальство не ценит, поскольку обучение на бортпроводников проходит быстро, не требует особых затрат и кандидатов всегда хватает. Инна сама довольно легко пришла в эту профессию. Низкоквалифицированный труд – он и есть низкоквалифицированный труд со всеми вытекающими, в какой нарядный фантик его ни заверни.

Дослужишься до номера один, а там свои проблемы. На старших бортпроводников давит начальство и дергает по любому поводу, так что и это поприще далеко не завидное. Из старших бортпроводники уходят в инструкторы, чтобы больше времени бывать на земле и наконец получить возможность жить еще чем-то, кроме работы. Но до инструкторов дотягивают не все: сходят с дистанции, и туда берут не каждого.

Поэтому, если мечтаешь о небе, сначала надо получить образование, чтобы потом, когда надоест жизнь перекати-поле с ее ненормированным графиком и нечеловеческими условиями, можно было бы найти приемлемую работу на земле. Лучше, если это будет что-нибудь всегда востребованное, куда берут без опыта и с любым перерывом: педагог дошкольного воспитания, повар, младший медперсонал, парикмахер.

Настанет время, и она, Ингрида Ясновская, тоже уйдет из бортпроводников. Хотя бы вернется в проектирование. В погоне за романтикой она упустила возможность карьерного роста, и возвращаться в профессию придется практически с начального уровня. Зато реализовала мечту.

Нет, она пока не устала и еще полетает. Года три, не больше. Чтобы не оказаться на обочине рынка труда. Ясновская отлично знала, что с большим перерывом в стаже обратно в инженеры ее никто не возьмет. Некоторые ее коллеги тешат себя надеждой на земле работать по диплому. Без опыта. Или с перерывом в несколько лет. Как будто работодатели спят и видят в своих компаниях бывших стюардесс с их бесценными навыками! Есть коллеги, которые грезят переучиться на IT-специальность и грести лопатой деньги. Или открыть свой бизнес. Что же, успехов им!

Некоторые нацелены выйти замуж и с комфортом осесть дома. Для этого они и пошли в стюардессы. Таких сразу видно. Ареал охоты: пилотские кабины и салон бизнес-класса. Мужчины при деньгах, а их интересуют исключительно состоятельные мужчины, считывают намерения охотниц за версту.

У молоденьких девушек есть шансы: они легки и естественны, трогательны своей неискушенностью, их не поджимает время, в их глазах отсутствует печать отчаяния, им не надо бегать и устраиваться.

Ближе к тридцати девушки начинают дергаться, как бы не остаться не у дел. Тут уже не до капризов – возраст, внешность, для некоторых даже матримониальное положение мужчины теряет значение. Главное – наличие у него денег. Что они только не делают, чтобы привлечь к себе внимание! В ход идет весь арсенал жриц любви на промысле. Не все такие, конечно. Речь идет об отдельной категории бортпроводниц.

В их авиакомпании есть стюардесса, которая цепляется ко всем состоятельным мужчинам. Настей пользуются и выбрасывают ее, как одноразовый стакан. Она не сдается: выслеживает, подлавливает, создает ситуации. Над Настей смеется вся «Северная Пальмира». Инна ни за что не поверила бы, что можно так унижаться, если бы ей самой не довелось наблюдать сцену в аэропорту: Настя выскочила из засады и как бы случайно оказалась перед пилотом. Не первой молодости КВС, на пальце обручальное кольцо. Пилот хотел уйти, Настя преградила ему путь. Ее попытка броситься ему на шею. Его замешательство и резкое: «Я тебе уже все сказал!» Он все же увернулся и ушел. Вслед ему ее мольба: «Давай хотя бы дружить!»

Инне стало ужасно неловко и стыдно за свою коллегу. Насколько надо быть ущербной, чтобы так унижаться! Анастасия явила собой пример смеси чудовищно низкой самооценки с абсолютным отсутствием достоинства, помноженной на жажду чужих денег. Никому не нужная Настя, как о ней говорят, «перетыканная во все щели», так и будет разыгрывать представления, навязываться, уговаривать, валяться в ногах, пока кто-нибудь ее не подберет, чтобы в очередной раз попользоваться и вышвырнуть. Глядя на Анастасию, Инна явственно увидела, насколько жалко выглядит женщина, бегающая за мужчинами.

Работа в небе изобилует знакомствами и повышает шансы устроить свою личную жизнь. Заработать можно больше, чем на земле, занимаясь таким же низкоквалифицированным трудом. Для некоторых до сих пор «стюардесса» – звучит романтично, а для непосвященных даже изысканно. Еще бы: путешествия, самолеты, виды из иллюминатора! Увы, времена «Мимино» давно канули в Лету, унеся с собой престиж работы в салоне.

Как бы ни сияли ее глаза, как бы ей сейчас ни нравилась ее работа, Ясновской было совершенно очевидно, что надолго в бортпроводниках она не задержится. Она еще не готова расстаться с летной формой, с пьянящим состоянием пребывания в пути, со сборами в дорогу, со стремительной сменой городов и стран. Но уходить надо вовремя, чтобы не стать дорабатывающей до ранней пенсии «старой, больной касалеткой». Потому что на пенсии, лет в тридцать пять – сорок податься будет решительно некуда, если не считать скучные, низкооплачиваемые работы.

– Если мечтаешь о небе, лучше учись на пилота. В бортпроводники всегда успеешь. Это не та работа, куда надо стремиться, – посоветовала Ингрида юной пассажирке.

* * *

Солнце слепило через выцветшие желтые занавески, расширяя пространство узкой комнатушки с ее старой, видавшей еще девяностые обстановкой. Дмитрий приготовил себе завтрак из купленных накануне продуктов, радуясь, что не поленился после рейса зайти в магазин. Побренчал на гитаре, загрузил вещи в стирку, сделал уборку, подготовил летную форму. Наконец-то руки дошли до смесителя, появилось время его заменить. Собрался в бассейн, заодно и за новым смесителем.

После бассейна, когда Огарев обедал в кафе, пришло сообщение от Сереги, командира «Северной Пальмиры». Не задавая лишних вопросов, Сергей прислал ему наряд Инны на ближайшую неделю. В авиакомпании он работает давно и обзавелся знакомыми в отделе планирования бортпроводников.

Из расписания следовало, что бортпроводник И. А. Ясновская в понедельник вечером прилетает из Оренбурга, в среду у нее командировка в Красноярск до воскресенья. У Дмитрия в ночь на вторник стоял Мурманск, назад лететь в четверг через Москву. Суббота, воскресенье Кельн и Белгород. Полное несовпадение.

День выдался погожим. Когда Дима покончил с хозяйственными делами, его потянуло на улицу. Прогулявшись по Авиагородку, Огарев сел в машину, не имея плана, куда ехать. Покатавшись по округе, он, не зная зачем, приехал к высотному дому Ясновской. Дмитрий лукавил: он втайне надеялся встретить здесь Инну. Прошелся по парку Героев-Пожарных, постоял на дощатой набережной пруда, наблюдая как над островком, по-базарному громко галдя, летают чайки. Устроился у воды на ступенях ресторана, где так отчаянно обидно не состоялась их с Инной встреча. Открыл расписание: у Инны завтра днем Варшава, у него ночной Минск. До рейса еще семь часов. Сегодня у нее выходной. Знать бы заранее! На свидание принято приглашать загодя, а не мимоходом.

К черту условности! Дима решительно направился к оставленному около дома Ясновской автомобилю и, пока не растерял запал, набрал ее номер.

– Добрый вечер, – сказал Огарев, прослушав продолжительные гудки. – Это Дмитрий.

– Добрый, – ответила она неуверенно. Явно не ждала его звонка и, возможно, даже не узнала. – Что вы хотели, Дмитрий?

– За вами ужин. То есть я хотел сказать, за мной… – сбивчиво зачастил он. – В прошлый раз не получилось, может, сегодня?

– Сегодня?

– Я стою у вашего дома и готов отвезти в любой выбранный тобой ресторан. Если вы не против.

Она медлила с ответом. В трубке послышалось приглушенное хихиканье, как будто бы Инна прикрыла телефон ладонью и с кем-то совещалась.

– Ну пойдемте. Только я не одна.

Не одна. Такого поворота Огарев не ожидал. Болван! С чего он взял, что Инна кукует в одиночестве?

– Простите, что потревожил, – пробормотал он.

– Ничего страшного! Если предложение в силе, мы сейчас спустимся.

Дима представил, как Инна выйдет с кавалером, каким-нибудь накачанным красавчиком под два метра роста. Они пройдут мимо его машины, бросая в его сторону насмешливые взгляды. Уехать, не дожидаясь позора! Он крутанул ключ, включая двигатель. Стоп! Так не пойдет! Никто его за язык не тянул. Сказал – выполняй! Лучше быть осмеянным, чем прослыть треплом.

Когда Инна вышла в комнату на настойчивый зов телефона, подруги переглянулись.

– Сто пудов Ясновскую на работу вызывают! – предсказала Света.

– Не каркай! В кои-то веки собрались, – возразила Вика, понимая, что подруга права и их едва начавшиеся посиделки под угрозой.

Вскоре Инна появилась на пороге кухни, зажимая пальцами микрофон.

– Знакомый пилот зовет в ресторан. Прямо сейчас, – объявила она, ища формулировку для отказа.

– Иди! – хором посоветовали подруги.

– Как это? А вы? И вообще…

– В ресторан и мы можем сходить! – засмеялась Светка.

– А это мысль! – просияла Инна.

С террасы пафосного ресторана открывался шикарный вид на крыши Петербурга. Этот ресторан без всяких колебаний выбрала Васильева. В чем в чем, а в дорогих местах Светка знала толк.

Дмитрий беспечно согласился, на его удивленном лице расцвела улыбка.

– А вы правда летчик? – с непосредственностью первоклассницы спросила Вика, когда они всей гурьбой уселись к ошарашенному Дмитрию в его «Вольво».

По дороге в центр Вика взяла на себя поддержание светской беседы. Светлана устроилась на переднем сиденье, нескромно демонстрируя оголенные колени. Инна молча разглядывала городской пейзаж.

В ресторане Вика и Света разместились на одном диванчике, не оставив выбора «влюбленным». Инна, для порядка выказав подругам свое неодобрение суровым взглядом, уселась с противоположной стороны стола, Дмитрий приземлился рядом.

Сначала беседа шла скомканно: Дмитрий больше молчал, девчонки, не найдя подходящей темы, переговаривались о своем. За трапезой разговорились: запеченная на углях рыба с нежным золотистым картофелем и грибами действовала умиротворяюще. Скованность растворилась в сладком, с игривыми пузырьками шампанском; они чокались, смеялись и как бы само собой, без пошлого брудершафта перешли на «ты». В компании Огарев уже не выглядел чужим.

В ресторане было очень уютно и изысканно красиво: удобные диванчики, тихая музыка, на парапете, словно танцовщицы кордебалета, выстроились в ряд клумбы с кудрявыми белыми соцветиями, а впереди, подсвеченный со всех сторон, возвышался золоченый купол Исакия; внизу блестела Мойка с резво снующими по ней речными трамвайчиками и катерами.

– А танцы будут? – озорно глядя на Дмитрия, спросила раскрасневшаяся от вина Мохова. Чтобы опьянеть, Вике хватило бокала.

Инна непроизвольно бросила на подругу негодующий взгляд, который, само собой, не ускользнул от Огарева.

– Викусь, мы с тобой сегодня еще хотели зай-ти в театральную кассу. Пойдем, пока не закрылась! – пришла на выручку Светлана.

– По интернету посмотрим, – сопротивлялась Вика.

– По интернету не то, – Васильева принялась собираться. – Дима, спасибо, было очень вкусно! Нам пора.

– Да, пожалуй, пора, – согласилась Инна, поднимаясь с места.

– Нам надо припудрить носики! – объявила Васильева общий сбор в туалете.

– Пудритесь, девочки, я отойду! – деликатно покинул их Огарев.

В отсутствие Дмитрия подруги принялись убеждать Ясновскую, что той обязательно надо остаться.

– Какой мужчина! – щебетала Мохова.

– Выключай царевну, а то уведут! – наставляла Светка.

– Пускай уводят! – беспечно махнула рукой Инна.

– Тогда я забираю! – поддразнила Вика. На ее хитрой физиономии было написано, что она не шутит.

Когда девушки ушли, оставив Инну за столом, вернулся Дмитрий. Он присел напротив, чтобы видеть ее глаза.

– Веселые у тебя подруги, – сказал Дима для затравки. Еще несколько минут назад они непринужденно общались, но стоило им остаться вдвоем, как снова возникло напряжение.

– Самой нравятся. Если есть на примете симпатичные, неженатые друзья-пилоты, тащи их в наш девичий клуб. Вика мечтает познакомиться с летчиком.

– Буду иметь в виду, – туманно пообещал Огарев, напяливая маску ироничного циника.

– Кстати, ты ей понравился.

– Буду иметь в виду. Еще что-нибудь заказать? – Дмитрий полистал меню.

– Спасибо, я наелась.

– Тогда расплачусь, – он окинул взглядом зал в поиске официанта.

Инна стояла у парапета и смотрела на город. Ее ровная спина, угадывающаяся под шелком блузки, изящные ноги в тонких серых брюках, узкая талия, четкая геометрия тела, увенчанная разбросанными по плечам волосами (Огарев и не догадывался, каким удовольствием с некоторых пор стало для Инны освобождать голову от пучка с колючками шпилек). Девушка выглядела такой хрупкой, Дмитрию захотелось подойти ближе, обнять ее, провести рукой по мягким, без литра лака волосам. Обстановка шептала: действуй! Дима шагнул к ней. Его решительности хватило только на то, чтобы как бы невзначай коснуться ее руки, Инна руку не убрала, но при этом не приблизилась ни на миллиметр, оставаясь такой же недосягаемой, как и прежде.

– Красиво! – изрек Дмитрий, с ужасом понимая, что превращается в истукана с лексиконом Эллочки Щукиной.

Инна досадливо вздохнула. Она знала приблизительный сценарий их свидания. После ресторана они пройдутся по набережной в сторону Невского, возможно, около метро он купит ей цветы. Затем вернутся назад, в переулок, где Дмитрий оставил машину. Он отвезет ее домой и напросится на чай. Скучно!

– Не устала? – спросил Дима, когда они вышли на улицу со слепящими желтыми фонарями, беспардонно разрушающими нежную задумчивость вечера.

– Нет, – односложно ответила Инна.

– Прогуляемся?

Вышли к каналу Грибоедова и побрели по его гранитной набережной в сторону Казанского собора. По легенде, здесь немудрено заблудиться и как будто бы выпасть из времени. Этот уголок города мало изменился за годы: прежние строгие в своем гордом величии фасады, те же черные овалы ограждения, брусчатка. Вглядываясь в темную, пахнущую дождем гладь канала, Инна чувствовала, как прикасается к прошлому. Подумать только: по этим каменным плитам ступали известные люди, жившие больше века назад!

С антуражно-мрачной набережной парочка шагнула на оживленный Невский с его вечным движением: поток в одну сторону и такой же в противоположную. В сквере у Казанского собора продавали воздушные шары. Внимание Инны привлек один из них в виде самолета с надписью «А-380» на серебристом крыле. Ей только казалось, что Дмитрий держится отстраненно и ничего не замечает. Со словами «Я сейчас!» Огарев ринулся к лотку. Инна догадалась, что Дима решил подарить ей шар. Наверное, в виде цветка или солнца. А может, он вернется с розовым единорогом? Ей стало интересно, шаблонно ли мыслит ее ухажер. Ясновская загадала: если выберет самолет, то, так и быть, она будет к нему сегодня благосклонна и разрешит себя поцеловать. Возможно.

Инна отвернулась, чтобы не видеть процесс выбора, а когда повернулась, то несколько опешила. Что это? – первая мысль, а за ней вторая и детский восторг: «Это все мне?!» На нее надвигалось огромное разноцветное облако из воздушных шаров – Огарев купил в лотке все, что были надуты.

– Ты только не улети! – иронично заметил он, надевая на ее тонкую кисть сплетенный из лент браслет от связки шаров.

– Спасибо, – произнесла девушка с чувством. В связке среди разноцветья других шаров были и роза, и солнышко, и единорог, и (О черт! Придется целоваться!) приглянувшийся ей самолет. – Мне никто не дарил сразу столько шаров!

Это было так трогательно и мило! В порыве радости Инна захотела чмокнуть в щеку своего кавалера. Она, насколько ей позволила воздушная гирлянда, приблизилась к нему, но Дмитрий принял независимый вид, будто бы вручать девушкам шары для него – обычнейшее дело. Хотя, возможно, так и есть. Поймав его отстраненный взгляд, Ясновская сбавила обороты.

Инна раньше и не догадывалась, каково это – нести такую красоту. Ветер разгонял шары в разные стороны, возникла парусность, и исчезла мобильность, а еще нужно было смотреть, куда идешь. При этом появилась легкость, как будто бы шары помогали противостоять земному притяжению.

На них с Дмитрием смотрели прохожие и улыбались. Каждому становилось ясно, что перед ними влюбленные в разгар романтического периода.

Теперь Инна поняла, почему девушки так любят свадьбы напоказ: чтобы кабриолет или хотя бы украшенная цветами и лентами тройка лошадей, обязательно по центральной улице, или катер, но заметный всем, а на нем невеста во всей красе. Раньше Инна лишь скептически улыбалась, слушая о подобных фантазиях хоть той же Моховой. Оказалось, что это до мурашек упоительно – выглядеть счастливой. Казалось бы, связка шаров – такая чушь. Но чушь очаровательная! Шагая по Невскому с глупыми шариками, Инна и в самом деле ощутила себя счастливой.

Пройдя по набережной Мойки, они вернулись к месту, где Огарев оставил машину. И тут случилась незадача: такое большое количество шаров никак не умещалось в салоне.

– Тебе когда лететь? – спросила Инна, заметив, как Дима во время прогулки украдкой поглядывал на часы.

– Через четыре с половиной часа.

– Заграница?

– Минск.

– Надо быть в аэропорту за два часа, – понимающе кивнула девушка. – Еще домой заехать, переодеться. Осталось совсем немного времени. Что же ты молчал?

– Нууу, – протянул Дима. – Все-таки свидание.

– Свидание? – саму себя вслух спросила Инна, задумавшись. Конечно, у них свидание, как бы старательно она ни прогоняла эту мысль. – Пойдем! – Ясновская решительно схватила Дмитрия за руку.

Притащив покорного ухажера на Синий мост, Инна отделила из связки фольгированный самолет, остальные шары протянула Диме.

– Загадывай желание! – предложила девушка.

– Любое? – заинтригованно спросил Дмитрий. Происходящее его забавляло.

– Я загадаю насущное. Иначе забуду.

– Тогда я тоже.

На счет «три» они разжали пальцы, и похожая на огромную гроздь разномастных виноградин связка шаров полетела вверх и вбок. Инна с Дмитрием стояли под прицелом взглядов прохожих и завороженно наблюдали за полетом. Гонимые ветром, шары сначала покружились вдоль реки Мойки, затем их прибило к зданию ГУ МЧС, переметнувшись через которое они растворились в колдовской темноте вечернего неба, на прощание блеснув полярной звездой.

«Принято», – мысленно истолковала этот знак Инна. В тот момент она верила в сказку. Самолет в ее руке ревниво рвался в небо, вторая рука оказалась в ладони Дмитрия – такой теплой и крепкой. Сам Дмитрий стоял позади нее совсем близко, почти вплотную, мятежный самолет бился о его голову надувным крылом.

В машине они целовались – страстно и поспешно, словно вот-вот уберут трап и они окажутся по разные стороны воздушного моста.

– Мы еще встретимся? – по-юношески робко спросил Дима под навесом перед ее парадной. В его стального цвета глазах таилась надежда.

– Конечно! – Инна упорхнула без долгих прощаний, осторожно протаскивая в узкую щель дверного проема А-380 из фольги.

* * *

Инна возвращалась в Пулково из Волгограда. Рейс был разворотным и от того утомительным. Набрали высоту, приступили к обслуживанию. Едва начали разносить напитки, как загорелось табло «Пристегните ремни». Командир по громкой связи объявил о турбулентности. По инструкции проводникам положено занять свои служебные места и пристегнуться. Прерванное обслуживание означает дополнительную работу и сокращение времени на отдых. Но ничего не поделать, инструкции надо выполнять. Потряхивало несильно, Инна знала, что это может быть только началом. Ей уже довелось приложиться лбом о стенку, когда по неопытности она подскочила, чтобы вернуть на место направлявшегося в туалет пассажира. Пассажир удержался на ногах, а у нее на лбу образовалась внушительная гематома, которую потом в течение двух недель приходилось тщательно замазывать гримом. Один раз при прохождении санчасти из-за этой гематомы ее чуть не отстранили от рейса и не отправили на внеочередную ВЛЭК. Так что после того случая Ясновская больше не проявляла неоправданного энтузиазма и работала строго по технологии.

Инна сидела на своей станции в хвосте и смотрела в салон. Самолет мотнуло. Раздались вздохи и одиночные возгласы – в салоне нарастало напряжение. Сама Инна не боялась – на работе ей было не до этого. Пассажир, занимавший кресло двадцать три «С», здоровенный детина, то и дело громко причитал: «А я говорил, не надо было лететь! Ты еще не хотела садиться в хвосте! Здесь самые безопасные места. А все равно не поможет. Сейчас как жахнет!»

Ясновская была готова его самого жахнуть – одного паникера достаточно, чтобы взбаламутить весь салон. Инна посочувствовала его спутнице, миниатюрной шатенке, которой доставался основной поток брюзжания.

Тут пассажирка, сидевшая неподалеку от паникера, обернулась и строго сказала:

– Мужчина! Как вам не стыдно! Вы летите из одного героического города в другой, не менее героический, и кликушничаете!

Парень вмиг замолчал и больше не издавал ни звука. Инна была несказанно благодарна пассажирке с места двадцать один «D», образумившей паникера.

В наступившей тишине Инне удалось немного отвлечься. Она вспомнила их с Димой встречу и улыбнулась. С тех пор прошла неделя. Они договорились встретиться завтра, когда у обоих совпадут выходные. Огарев ей нравился, но она предпочитала не загадывать: пусть все идет как идет, время покажет. Дима признался, что не любит переписываться в мессенджерах, Инна с ним согласилась – ей и самой не хотелось увязать в переписке. Хотелось видеть глаза, мимику, жесты, чувствовать запах, слышать голос. Всего этого не передать через бездушные знаки на экране, как не ощутить касаний рук и нежности губ.

* * *

В Петербурге догорало бабье лето. Днем воздух прогревался до жарких плюс двадцати пяти, словно возвращая долг пасмурному августу; вечер отрезвлял прозрачной прохладой, редкие опавшие листья напоминали о наступившей осени.

Как и планировали, они с Дмитрием отправились в музей Фаберже. Полюбовались красотой и изяществом экспонатов, выставленных в роскошных залах дворца Нарышкиных. Вышли на набережную Фонтанки с ее темно-зеленой, как будто бы болотной водой и узорчатым чугунным ограждением. Инна стояла, обдуваемая ласковым ветерком, и щурилась от лучей лимонного осеннего солнца. Ей хотелось надышаться ускользающим теплом сентября.

– Давай погуляем в каком-нибудь парке, – предложила Инна.

Дмитрий отвез ее на Елагин остров. Там, в Центральном парке культуры и отдыха, они бродили по дорожкам, на которые то тут, то там, выскакивали юркие белки. На площадке около дворца посмотрели на танцующие под звуки оркестра пары. Совершили променад к старинному дубу, посаженному Петром Великим. На лодочной станции арендовали лодку. Дмитрий, как и полагается галантному кавалеру, сел на весла. Ловко лавируя между другими прогулочными плавучими средствами, Огарев повел лодку по извилистому Южному пруду. Инна украдкой разглядывала его сильные руки. Она разулась, перебросила ноги за борт и так сидела, изредка касаясь ступнями стылой воды. Прошли под дугообразным мостиком, концептуально отражающимся в водной ряби. За мостом вышли в широкую часть пруда с видом на графскую беседку.

– Давай я погребу! – изъявила желание Ясновская. Дима не стал отговаривать. Он передал ей вахту гребца, а сам удобно устроился на пассажирском месте. У Инны сначала дело не задалось. Постепенно приноровясь, девушка стала вести лодку уверенно.

Капризная сентябрьская погода решила напомнить о своем непостоянстве. Небо затянуло тучами, упали первые капли.

– Давай мне весла, надо успеть к берегу!

– А ты, оказывается, сахарный! – рассмеялась Инна, показывая, что нисколько не боится дождя. Подумаешь, капнуло! Орудуя одним веслом, Инна закружила в центре водоема.

Огарев знал, что будет дальше. Он уже попадал в подобную ситуацию, когда в юности рыбачил на Оке. Нахождение в лодке под дождем неминуемо оборачивается мокрыми брюками.

– Я-то не сахарный, а ты промокнешь.

– Ой, вода натекает! – девушка принялась стряхивать ладонью образовавшуюся на сиденье лужицу. Она почувствовала под пятой точкой неприятную сырость. Ясновская инстинктивно вскочила и, едва удержавшись на ногах, тут же вернулась назад. Для стояния в лодке требовались навыки канатоходца.

Не вступая в дискуссию, Дмитрий поменялся с ней местами. Прикинув, что до станции слишком далеко, он направил лодку к островку, под раскидистые кроны деревьев. Потемневшее небо вкупе с густой листвой низко наклонившихся веток при отсутствии посторонних глаз создавали интимную обстановку. На Дмитрии была серая футболка и темно-синие джинсы, Инна пришла на встречу в бежевых карго и белой фуфайке. Она представила, какой, должно быть, теперь комичный вид у нее сзади и пожалела, что не надела тунику или рубашку навыпуск.

– Иди в беседку, я тут подожду, – предложил Дима. На заросшем травой берегу не обнаружилось места для швартовки. Бросишь лодку не привязанной, ее тут же унесет.

– Нет уж, с тобой останусь. А то еще смотаешься! Как я потом с этого острова выберусь? – съязвила Инна, про себя отметив заботливость своего спутника.

На поверхности пруда плясали резвые капли, сверху, как сквозь дырявый зонт, текли струйки воды. Инна подумала, что если они тут еще немного задержатся, то вымокнут окончательно, и, скорее всего, она заболеет, а у нее скоро полугодовая медкомиссия. Очень некстати.

Вскоре дождь немного стих, чтобы через некоторое время лить с новой силой. Дима снова взялся за весла. Вымокшие и нахохлившиеся, как воробьи, они покидали парк.

– Замерзла? – спросил Огарев, включая в машине отопление.

– Пока шли, согрелась.

– Сейчас чай возьмем или кофе. Ты что хочешь?

– Чай.

Дмитрий подъехал к автомобильной кассе ресторана быстрого питания, купил два чая и слойки с кленовым сиропом и пеканами. Он припарковался в тихой улочке того уютного, малоэтажного Петербурга начала пятидесятых с просторными зелеными дворами, самодельными клумбами, фигурными арками между домами, построенными в стиле сталинского неоклассицизма. Дождь разгулялся не на шутку, «дворники» едва справлялись с потоками воды.

Прогретый салон автомобиля, в руках стаканчики с чаем и приятная компания – такое простое счастье. Горячий, сладкий чай с хрустящими слойками показался пищей богов. Начинка из кленового сиропа напоминала карамель, такую любимую в детстве. Скрытые стеной дождя, они целовались несмело, как подростки, боясь разрушить едва проклюнувшийся, хрупкий росток любви.

Дмитрий отвез Инну домой.

– Ты промок. Пойдем, – позвала она с собой.

Они снимали с себя влажную одежду. Потом случилось красивейшее магическое действо, идеальное воплощение волшебной формулы, начертанной небесным алхимиком.

Город утонул в темноте ночного неба. В прудах отражались огни высотных домов, выросших на противоположном берегу на месте давно не работавшего кирпичного завода. Они с Димой стояли на лоджии и любовались панорамой, открывавшейся с ее восемнадцатого этажа.

– Тогда на мосту, когда мы отпускали шарики, что ты загадала? – спросил Огарев, обнимая Инну за талию. Как он и предполагал, ее талия уместилась в двух ладонях.

– Отпуск.

– Я тоже. Давай проведем его вместе, – предложил он.

– Давай.

– Куда ты хочешь поехать?

– К теплому морю! – не задумываясь, ответила Инна.

– Я никогда не летал в отпуск к морю. Только в командировки, – признался он.

– И тебе никогда не хотелось там отдохнуть?

– Я раньше не думал об этом.

– Только представь: ярко-синее небо, солнце, пальмы, чайки, большие южные цветы…

– Балкон с видом на закат, струящийся шелк платья, – он коснулся губами ее губ.

– Подожди! – она бросилась в комнату за тетрадью. Устроившись в любимом кресле-мешке, Инна стала писать.

Огарев обескураженно наблюдал за ее действиями.

– Ко мне пришло вдохновение, – пояснила девушка. – Вот, послушай:

Канарская пальма гривой качает,

Море и солнце, чайки, цветы.

– Здорово! А можно мне?

Ясновская отнеслась к его инициативе скептически: еще никто не разделял с ней стихоплетства. Если кто и пытался, то тут же бросал: мол, подурачились и хватит.

– Ветер в такт танцу шелком платья играет, – предложил Дмитрий.

– Потрясающе! – прониклась Инна. Дмитрий выразил одной строкой то, о чем ей виделось в романтических грезах: тихая музыка, южный ветер, и она в легком шелковом платье кружится в танце. Он умеет читать мысли? Впервые Инна видела, чтобы мужчина так изящно и точно изъяснялся.

Следующая строчка родилась не сразу. Они с Димой подбирали слова, меняли их местами, спорили, ища наиболее подходящие, передающие сюжет и настроение. В итоге получилось вот что:

Канарская пальма гривой качает,

Море и солнце, чайки, цветы.

Ветер в такт танцу шелком платья играет.

Терраса отеля, вечер, свечи и ты.

– Звучит как песня, – сказал Дмитрий. – Жаль, нет под рукой гитары.

* * *

Чем дальше на север, тем плотнее сгущались тучи. Рваная, низкая облачность над Онежским озером ближе к Архангельску сменилась бескрайним вздыбленным одеялом, навевая мысли о мягкой постели. «Прилетим домой, сразу – спать, добирать недосып», – мечтал Дмитрий. Сегодня он встал в полчетвертого – пограничное время: уже не ночь, но еще не утро. Самый сон.

На высоте девяти тысяч пятиста километров, на которой летел их самолет, несмотря на начало календарной осени, по-июльски ярко распалялось солнце. Идя на работу по утреннему холодку в предрассветных сумерках, Огарев не разобрал, каким обещается день. Как бы то ни было, на земле он его все равно не застанет, вернется в Пулково ближе к закату.

Какой бы мрачной и унылой ни была погода внизу, на эшелоне всегда потрясающая красота. В Питере бывает, что солнце не видно неделями. В хмуром ноябре, например. Или в декабре. Январь с февралем часто не лучше. Ну и март далеко не всегда бывает солнечным. Ему повезло, он – пилот, за его окном солнце сияет всегда. Оно слепит глаза, играет лучами на фюзеляже, в конце дня ныряет за горизонт, раскрасив небо перламутром и уступив место красавице-луне.

В Архангельске дождливо. Погода едва проходит по минимуму, диспетчер дает разрешение на посадку.

«Не поймать бы гидроглиссирование»[35], – опасливо подумал Дмитрий. Коэффициент сцепления низкий, но посадочная дистанция позволяет выполнить посадку. Полоса не везде ровная, да и погода переменчива. Когда показатели впритык, нужно быть готовым к наихудшему развитию событий.

Дима уже сталкивался с гидроглиссированием, или, как оно еще называется, аквапланированием, на «Фиате». Торопясь на рейс, в темноте не заметил лужу и на скорости в нее влетел. Шины потеряли сцепление с асфальтом, «Фиат» понесло в сторону, как по льду. Тогда Огарева спасли пустота ночной дороги и умение быстро реагировать.

При большом скоплении воды на полосе с самолетом может случиться то же самое – вместо эффективного торможения есть риск выкатиться за пределы ВПП.

– Используем максимальный реверс! – предупредил Дмитрий второго пилота.

Чтобы не превышать дозволенный уровень шума, обычно ставят малый реверс, но теперь был не тот случай – погасить бы скорость.

Для уменьшения нежелательного эффекта вместо своей любимой посадки с притиранием – kiss landing – Дима выполнил посадку с ощутимой перегрузкой и долбанул шасси об Архангельск.

Дворники молотили во всю прыть, во внекабинном пространстве – завеса дождя и плохо различимая полоса. Импульсным торможением вместе с другими необходимыми мерами Дмитрию удалось остановить самолет. Он проехал чуть дальше, чем останавливаются борты при благоприятных условиях, но это было некритично.

– Летчик жив, полет удался, – снимая наушники, сказал Огарев второму пилоту, тоже взмокшему от напряженной работы.

* * *

Из Хургады вместо Пулкова им поменяли рейс на Краснодар. Здесь, в аэропорту Пашковский, была запланирована двухчасовая стоянка, чтобы потом лететь домой. Все проводники устали, несмотря на проведенное на побережье время. Чартер есть чартер, со своими негативными особенностями. Учитывая невысокую по сравнению с другими курортами стоимость, в египетских рейсах встречаются не самые воспитанные пассажиры. В этот раз традиционно для своего направления пассажиры часто нажимали на кнопки вызова, дергая бортпроводников по любому поводу. Не обошлось без усмирения пьяного дебошира. С ним очень быстро разобрался старший бортпроводник Костя. Константину оказалось достаточно нависнуть над нарушителем своим гренадерским ростом, чтобы тот притих до посадки.

В отличие от приунывших коллег Инна изменениям в расписании обрадовалась: ведь в это же время в Краснодар должен был прилететь Огарев.

Весь рейс Инна порхала по салону, с ее счастливого лица не сходила улыбка. После демонстрации аварийно-спасательного оборудования один пассажир сказал, что она прекрасна. Инне было очень приятно получить комплимент.

В Краснодаре, завершив всю необходимую работу, Ясновская побежала в здание аэропорта, надеясь на встречу с Дмитрием. Она не стала ему звонить – хотела предстать перед ним неожиданно и, как в заурядном кино, закрыть ладонями глаза. Ясновской было что ему сообщить. Ей подписали заявление на отпуск в октябре! Если Диме тоже дадут отпуск на эти же даты, то они смогут провести его вместе.

Несмотря на большую площадь аэровокзала, места сбора экипажей у всех авиакомпаний примерно одинаковые. У них в «Пальмире» принято собираться около дьютика или недалеко от служебного выхода.

Инна пробежалась по местам, где можно встретить летный экипаж. По дороге она видела сотрудников других авиакомпаний. Где-то должен быть Дмитрий. Его прибывший из Москвы самолет стоял у гейта.

Инна издалека увидела знакомый силуэт. Повинуясь порыву, девушка бросилась к нему. Лавируя в людском потоке, она спешила, пока ее герой не скрылся в толпе. Еще несколько шагов до поворота… Инна не успела.

Одетая в идеально подогнанную форму «Ангары», Дмитрия сграбастала в объятия разбитная коллега. Густая копна собранных в пучок выбеленных волос, смачная фигура, энергия, как от АЭС в Сосновом Бору. Восторг от встречи, серебристый смех блондинки и лобызания. Терминал вот-вот озарится от счастья двух сердец.

Инна отвернулась, ей стало нестерпимо противно. Хотелось исчезнуть, чтобы никто не видел ее такой – вмиг ставшей несчастной и раздавленной горечью обиды. Поджимая дрожащие губы, Инна быстро пошла прочь, целенаправленно теряясь в суете аэровокзала.

Какой же она была дурой! Могла бы догадаться, что у него стюардесс пруд пруди.

На эшелоне, когда выдалась свободная минута, Инна отчаянно удалила всю короткую переписку с пилотом Огаревым, так жестоко растоптавшим ее чувства. Его номер с грохотом полетел в черный список, чтобы больше никогда не врываться к ней звуками «Мышиного короля».

* * *

Глаза ищут огни ВПП. Вот она, родимая, двадцать восьмая правая в компании порывистого бокового ветра, близкого к максимально, допустимому для посадки. Легкую девятнашку швыряет из стороны в сторону.

При полете по глиссаде с боковым ветром близкая к совершенству электроника аэробуса автоматически вычисляет угол упреждения и держит курс с учетом поправки на ветер, позволяя самолету оставаться на посадочном курсе. Пилоту следует всего лишь выдерживать директора в центре.

С учетом бокового ветра курс посадки с двести семьдесят пятого сменился на двести шестьдесят третий, и Огарев убедился, насколько сильный боковик.

Земля совсем близко, полоса бросается навстречу, как любимая после долгой разлуки. Дмитрий сосредоточенно смотрел то на полосу, то на приборы, готовый надавить ногой на педаль, тем самым убирая угол сноса.

Если дать ногу рано, самолет уберет угол упреждения, находясь еще в воздухе. При очень сильном ветре борт снесет в сторону, даже может снести с полосы. Чтобы посадить самолет вдоль осевой линии, необходимо надавить на педаль перед самым касанием, а это – опыт и чуйка. У второго пилота Данила опыта пока маловато, хоть чуйка есть. Чуйка – очень важное качество летчика. Подвести может даже самая превосходная автоматика, что при череде стечений обстоятельств – порой незначительных и нелепых – может обернуться катастрофой. В критические моменты пилота выручает чуйка. Подключаются природные инстинкты и наработанная моторика; хороший командир спиной чувствует свой самолет, ощущает крены, глиссаду, посадку и, словно встроенным в организм высотомером, «видит» землю.

Чтобы не рисковать, Дима в этот раз Данилу посадку не доверил. К тому же он любил обратный полет выполнять самостоятельно. Завершающий рейс сродни последнему удару кисти, как сказал бы художник. Или точке в конце последней строки, будь он поэтом.

Двигатели выключены, наушники сняты, на перроне под низким серым небом сумеречного Пулкова ожидает служебный автобус. Дмитрий взглянул на распечатку.

– Один и два, – удовлетворенно озвучил он цифры, означающие, что перегрузка в пределах нормы. Огареву было важно слетать не просто в пределах нормы. Все должно быть выполнено на «отлично» и красиво. Дима был эстетом – по-мужски грубым, ценящим красоту дела.

Дмитрий давно так не торопился домой, хотел поскорее увидеть ее. По расписанию у Инны сегодня выходной. Для встречи сегодня уже поздно, хотя бы услышать ее голос. Припарковавшись в своем дворе, он набрал номер Инны. Не отвечает. Поменяли расписание? У них это запросто.

«Завтра встретимся?» – написал Дима в Ватсап.

* * *

Сегодня Инна должна была вернуться из Ираклиона. У Огарева оставалось три часа перед иркутским рейсом. Он специально приехал в Пулково заранее, чтобы встретиться с ней. Идущий на посадку борт цвета морской волны Дмитрий увидел, еще когда парковался. После посадки проводники обычно освобождаются не раньше чем спустя час. Большое информационное табло оповещало о недавнем прибытии самолета, выполнявшего рейс SP4739 из Греции. Прикинув время, Дима отправился к служебному входу дожидаться Инну. После досмотра Огарев занял пост в холле, через который проходят экипажи.

Наконец в группе проводников «Северной Пальмиры» он увидел Ясновскую.

– Инна! – ринулся Дима навстречу.

На ее утомленном лице отобразилось удивление, сменившееся негодованием. Оставив коллег, девушка отошла в сторону, чтобы предстоящий разговор не стал достоянием общественности.

Дима попытался ее поцеловать, но она отпрянула.

– Я тебе звонил, писал. Хотел пригласить тебя в планетарий. Ты не отвечаешь. Что-то случилось? – озабоченно спросил он.

– Да так, ерунда, – делано хохотнула она. – Я оказалась одной из многих в твоей коллекции.

– Какой коллекции? Я ни с кем больше не встречаюсь! – Дмитрий смотрел на нее честными глазами.

– Не считая блондинки. Видела вас в Пашковском.

– А! Это Наталья, – расплылся в улыбке Дима, предвкушая, что недоразумение исчерпано. – Мы вместе летали на «тушке». В одном экипаже.

– Ну и что? Это повод с поцелуями бросаться на шею? – Ее лицо оставалось строгим, как у школьной директрисы.

– Да мы – я, Михалыч, Серега, Виталик – мы два года по северам! На «тушке» проводницы как боевые подруги. Я всех помню: Наталья, Арина, Лена, Женя. У них у всех семьи: мужья, дети. Но все равно друг другу мы ближе чем родня. Ты не понимаешь! Это экипаж! – Все это Дмитрий произнес с жаром. Было видно, что Ясновская задела его лучшие чувства и тонкие струны души.

– Вот и иди в планетарий с экипажем! – фыркнула Инна. Она вздернула носик к небу, резко развернулась и ушла вслед за коллегами.

Дмитрий остался в пустом холле один, не считая маячившего у ленты контролера. Ситуация сложилась несуразная: он ничего такого не сделал, в чем должен раскаиваться, и в то же время сделал что-то не то. Как ее разрешить, Дмитрий не знал. Знал только, что Инну надо вернуть. Но как? Через два часа ему лететь в «кругосветку», домой только спустя пять дней. Будет ли Инна в это время в Питере, неизвестно, а если будет, то вряд ли захочет его видеть.

* * *

Дмитрий сидел на своем командирском кресле и наблюдал за идущим на посадку бортом «Северной Пальмиры». Может быть, в нем сейчас летит Инна? С их последней встречи прошло две недели. Она так ни разу и не ответила на его телефонные звонки. Дима думал, что как бы было хорошо сейчас ее увидеть. Чтобы хоть издалека мелькнула ее быстрая фигурка. Его грела уже одна мысль о том, что Инна, возможно, находится где-то рядом.

Его А-321, заправленный под завязку для дальнего рейса, стоял на стоянке в ожидании пассажиров. Сочи, куда он прилетел полтора часа назад, считался сложным аэропортом. Здесь часто все неприятности возникают перед посадкой, когда точка ухода на второй круг пройдена. По инструкции надо уходить, но некуда – слева гора, справа тоже, но дальше, поэтому уходят вправо. А там надо быстро реагировать и быть готовым ко всему.

«Пальмира» бежала по полосе, гася скорость. И вот прибывший борт уже почти поравнялся с самолетом «Ангары», Дмитрий вытянул шею, чтобы посмотреть, нет ли в кабине знакомых.

Спустя мгновение Огарев догадался, что у коллег происходит что-то не то. «Пальмира» отклонилась от своего направления и двинулась прямо на них. Скорость уже была низкой, но при столкновении катастрофы не миновать: полные кессоны керосина воспламенятся, и произойдет пожар. Пострадают оба борта. Теперь Дима молил бога, чтобы на соседнем лайнере не было Инны.

Второй пилот еще не осознал происходящее. КВС коротко скомандовал по радиосвязи: «Всем срочно покинуть борт! Тревога!»

Сам Дмитрий пристегнулся и убрал столик. Вмиг побледневший второй пилот последовал примеру командира. Огарев предпочел смотреть судьбе в лицо, наблюдая в окно за приближающимся самолетом.

Когда до столкновения оставалось всего несколько метров, «Северная Пальмира» свернула в сторону. Раздался тихий скрежет: их все-таки зацепили. Из кабины пилоты увидели на правом крыле поврежденный винглет.

Судя по всему, опасность миновала. Дмитрий вышел на трап. Внизу кучкой толпились эвакуировавшиеся в экстренном порядке бортпроводники. На их встревоженных лицах читался вопрос: что это было?!

– Проверка, – улыбаясь, пояснил Огарев. – Чтобы не расслаблялись!

Проводники смотрели недоверчиво – они тоже слышали характерный посторонний звук.

Дмитрий спустился с трапа, чтобы осмотреть самолет. К ним и к борту «Северной Пальмиры» уже спешили: АТБ, инспекция и пожарные.

Кроме погнутого винглета, других повреждений не обнаружилось. Их вылет задержали на пять часов, пассажирам и экипажу «Ангары» пришлось ждать, когда прилетит другой самолет. По сравнению с тем, что могло случиться, это была такая мелочь!

* * *

В авиационной среде новости разлетаются быстро. Особенно такие горячие, как авария в Сочи.

Когда борт «Северной Пальмиры» катился по ВПП, у него отказали тормоза. Второй пилот, придерживаясь инструкции, отключил Anti-skid, не подумав, что тем самым блокирует управление передней стойкой. Самолет повело в сторону. Чтобы хоть как-то замедлить движение, командир включил реверс. Из-за отказа гидросистемы левый реверс не сработал. Положение спас второй исправный реверс: при его включении образовалась обратная тяга, самолет развернуло, и столкновения удалось избежать.

Вернувшись домой из командировки с приключениями, Огарев в компании второго пилота и бортпроводника отмечал благополучный исход.

– За безопасность и регулярность! – звучали тосты.

– За нас, за вас и за Аэрбас!

Дмитрий не был любителем выпить, но в этот раз требовалось снять стресс и заодно провести с экипажем положенный «разбор полетов». В тот вечер было много разговоров на авиационную тему и просто «за жизнь».

После попойки Дмитрий проспал до обеда, а вечером пришло сообщение от Инны. Одна строчка, которая озарила пространство вокруг: «Я рада, что ты жив».

Сидя на небольшой уютной кухне в доме на Малой Бухарестской улице, Инна с Дмитрием пили чай с вишневым тортом и обсуждали предстоящий отпуск. Несмотря на широкую географию полетов, оба были неискушенными путешественниками. Одно дело – пробежаться галопом во время короткой командировки, и совсем другое – насладиться отдыхом в качестве туриста. Им обоим хотелось отправиться к теплому морю, туда, где прежде не были.

Инна вспомнила, как когда-то, работая в офисе, она часто открывала карту, просматривала фотографии разных мест, мечтая там побывать: Италия, Португалия, Марокко, Испания, Сингапур… Сколько интересных стран! Инна не знала, что мечта может оказаться такой близкой.

Блики свечей, гитара, цветы и вино. За окном мерцали бледные звезды. Осенний вечер шептал о любви.

– Подумать только: из-за какой-то нелепости я мог тебя потерять, – сказал Огарев, имея в виду их размолвку. Он целовал, сначала слегка коснувшись ее шеи и щек, затем его губы уверенно соприкоснулись с ее губами.

– Не такая уж и нелепость! – возразила Инна, отстраняясь. – Для меня важно быть единственной!

– У меня только две любви, – признался Дмитрий.

– Две?! – в ее глазах полыхнули искры.

– Да. Ты и небо.

* * *

Во второй половине октября в Петербурге закружили первые снежинки. Лайнер авиакомпании «Ангара» приготовился к взлету. В салоне прозвучал приветственный голос командира, удостоверяя пассажиров в том, что летчики на борту есть и им не подсунули ради эксперимента какой-нибудь беспилотник.

– Аэропорт назначения – Тенерифе Южный, с посадкой для дозаправки в Мадриде. Температура воздуха в столице Испании плюс двадцать восемь градусов, на Тенерифе – плюс тридцать, – сладко вещал бархатный мужской голос по громкой связи.

Инна с Димой сидели в салоне бизнес-класса, где им любезно предложила разместиться Наталья. Инна подумала, что как же глупо было ревновать к экипажу, и усмехнулась своим мыслям.

Они с Дмитрием вместе дописали стихи. Он подобрал к ним на гитаре аккорды, и получилась песня. Их песня. Инна смотрела через иллюминатор на удаляющееся «пятистаканное» здание аэропорта Пулково. Ее душа пела:

Серое небо, темное утро,

Хмурые люди, слезы дождя.

В сонном трамвае глаза закрываю.

Мечты уносят меня туда, где

Канарская пальма гривой качает,

Море и солнце, чайки, цветы.

Шелковый ветер платьем играет,

Терраса отеля, вечер и ты.

В городе осень затянулась очень.

В мокрой фуражке усталый пилот.

Он говорит мне: «Ненастье пройдет!»

Над облаками яркое солнце, я сам его видел,

Я сегодня был там, где

Канарская пальма гривой качает,

Море и солнце, чайки, цветы.

Шелковый ветер платьем играет,

Терраса отеля, вечер и ты.

Летное поле. На дорожку, что ли?

Выпадет снег вместо дождя.

От серого неба и хмурого утра

Ты увозишь меня туда, где

Канарская пальма гривой качает,

Море и солнце, чайки, цветы.

Шелковый ветер платьем играет,

Терраса отеля, вечер и ты.

Теперь Инна точно знала, что такое любовь. Это музыка молчания, это танец душ. Когда не нужно слов, чтобы понимать друг друга. Не нужно ничего объяснять, потому что тебя понимают, а если нет, то нет необходимости подстраиваться и представлять себя в выгодном свете, потому что тебя принимают такой, какая есть.

Примечания

1

Завтра (исп.).

2

Командир воздушного судна.

3

Предварительное снижение вертикальной скорости.

4

Ручки управления двигателем.

5

Одна из функций автопилота и автомата тяги, позволяющая контролировать тягу во время взлета или ухода на второй круг.

6

Аналог штурвала на аэробусе.

7

Следуй летному директору/директорным стрелкам (англ.). Полетный/летный директор – система, которая перекрестием двух стрелок показывает положение судна по тангажу и крену, необходимое для вывода самолета на заданные параметры.

8

Взлетно-посадочная полоса.

9

Что вы видите из своего окна? Кто мне скажет? (англ.)

10

Кто мне ответит? (англ.)

11

Из окна я вижу цветочную клумбу и магазин (англ.).

12

Из своего окна я вижу школу (англ.).

13

Из окна я вижу арматуру и склады (англ.).

14

Я на работе всегда вижу из своего окна разное: поля, леса, дороги (англ.).

15

Замечательно! (англ.)

16

Вероятно, у вас интересная работа (англ.).

17

У меня обычная работа. Я ездовой пес (англ.).

18

Да, хвастаться нечем (англ.).

19

У нас диалог? Чудесно! (англ.)

20

Не все же хватают звезды с небес (англ.).

21

Траектория полета летательного аппарата, по которой он снижается, в том числе – непосредственно перед посадкой.

22

Пятьдесят, сорок, тридцать, двадцать. Малый газ, малый газ, малый газ (англ.).

23

Пассажир на сленге бортпроводников.

24

Контейнер для блюд, подаваемых в составе обедов на борту различных транспортных средств.

25

В славянской мифологии царица змей.

26

Обеспечение навигационного наведения воздушных судов в форме определенных курсов полета, основанных на использовании систем наблюдения.

27

Врачебно-летная экспертная комиссия.

28

Ульяновское высшее училище гражданской авиации. В настоящее время Ульяновский институт гражданской авиации.

29

Взял управление (англ.).

30

Радионавигационная система, которая обеспечивает ближнее наведение самолетов, позволяющее им приближаться к взлетно-посадочной полосе ночью или в плохую погоду.

31

Система горизонтального наведения в системе посадки по приборам.

32

Английское сокращение от Electronic Centralized Aircraft Monitoring, система, которая контролирует функции воздушных судов и передает их пилотам на дисплей.

33

Английское сокращение от Quick Reference Handbook, краткого технического руководства по поиску и устранению неисправностей в аэронавтике.

34

Английское сокращение от Flight Crew Operation Manual, руководство по летной эксплуатации воздушного судна.

35

Гидроглиссирование (аквапланирование) – скольжение колес шасси самолета по водяному слою без соприкосновения с поверхностью взлетно-посадочной полосы. Возникает при глубине слоя жидкости около 2–3 мм, когда поверхность достаточно гладкая.

Content

Алина Егорова
Ты и небо

Примечания