Джин Макин

Любовницы Пикассо

Тиму Кину

Смысл жизни в том, чтобы найти свой дар.

Пабло Пикассо

Jeanne Mackin

PICASSO’S LOVERS

Copyright © 2024 by Jeanne Mackin

All rights reserved This edition published by arrangement with Taryn Fagerness Agency and Synopsis Literary Agency

© Савельев К., перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Часть I

1

Ирен Лагю

Париж,

1953 год

Мой любовник Пабло Пикассо, величайший из когда-либо живших художников, мог не прожить и одного дня.

После рождения он был похож на голубовато-белую восковую статуэтку младенца; не шевелился и не издавал никаких звуков. «Мертворожденный», – прошептала медсестра. Его мать так измучилась во время родов, что не отреагировала. Но дядя, который расхаживал по коридору вместе с отцом Пабло, еще никогда не видел мертворожденного ребенка, и ему стало любопытно. Он так низко склонился над младенцем, что кончик его зажженной сигары коснулся кожи малыша.

Пабло – все еще голубовато-белый – заворочался и захныкал. Его лицо покраснело, потом он энергично заголосил. Величайший из когда-либо живших художников – уверяю вас, не только по моему мнению! – решил жить. Огонь вернул его к жизни. Огонь поддерживает его жизнь.

– Рожденный огнем, – говорю я.

– Что такое? – через много лет после своего чудесного рождения Пабло отворачивается от зеркала над умывальником и впивается в меня своими всевидящими черными глазами.

Мы вместе поужинали в кафе «Флер» и провели ночь в его студии на набережной Гран-Огюстен; улеглись среди ящиков, холстов и статуй. Десятилетия его работы были собраны в одном месте, которое, как он надеялся, будет безопасным во время немецкой оккупации. В основном так оно и было. На самом деле, они иногда приходили к Пабло, чтобы что-нибудь купить, хотя режим объявил его декадентом. Он продал немцам несколько картин.

Еще он слушал – очень внимательно: на тот случай, если вдруг проскользнет что-нибудь полезное для французского Сопротивления. Он подшучивал над немецкими солдатами, которые расхаживали по нашим бульварам и сидели в наших кафе во время оккупации. Это были шутки на тайном французском сленге, и солдаты лишь делали вид, будто понимают их. Как и задумал Пабло, они были оскорбительными для немцев.

Люди говорили, что мой любовник живет только ради искусства, а женщины и политика не имеют для него такого значения, как живопись и скульптура. Но люди меняются. Когда Франко и Гитлер разрушили тот испанский город, Гернику, Пабло изменился. Невозможно смотреть на кричащих матерей и убитых детей на фоне всеобщей жестокости и думать: «Этому человеку наплевать на людей и политику».

И я видела, как меняется его лицо, когда он говорит о Франсуазе[1] – женщине, которая уходит от него.

– Думаю, сегодня будет отличный день, – сказала я. – Но возвращайся в постель, Пабло! Еще слишком рано.

Я разгладила простыню, смятую и влажную после нашей маленькой вакханалии, и похлопала по ней ладонью.

– Скоро приедет авто. Если я не буду готов, Поль начнет жать на клаксон и устроит сцену на улице. Он такой же чокнутый, как и его мать!

– Ольга действительно обезумела? Мне всегда казалось, что у нее есть к этому склонность. Хотя твоего общества достаточно, чтобы взбесить любую женщину. Почему вы просто не разведетесь?

Остается лишь гадать, какой была бы моя жизнь, если бы я вышла за Пабло, когда мы оба были молодыми. «Вряд ли счастливой», – думаю я. Нет, я сделала правильный выбор! И все же…

Как же хорошо находиться подальше от горничных, составления меню и прочих домашних обязанностей, которые крадут время женщины и мешают ее творчеству! Нас не пускают за закрытые двери так же просто, как мужчин.

Пабло возвращается к своему отражению в зеркале и изучает его, проводя бритвой кривую линию по белой пене на щеке и обнажая плоть цвета спелой оливки. Еще одно произведение искусства!

– Одевайся поскорее, – говорит он. – Ольга не согласится на развод, и тебе известно об этом.

– Ты говоришь так уже несколько лет. Наверное, очень удобно иметь жену, которая живет отдельно и не дает тебе жениться на другой женщине.

Он бросает мне мокрое полотенце.

– Вставай! Скоро приедет автомобиль.

– Только послушай себя, любимый! «Автомобиль». «Шофер». Я помню дыры в твоих башмаках, когда между нами все только начиналось!

– Это было давно. И он не просто шофер, а мой сын.

– Да, многое изменилось… – Я скручиваю сигарету, закуриваю и позволяю простыне упасть с моей обнаженной груди.

Я вижу, что он смотрит туда, а не на мое лицо, поэтому поднимаю плечи и слегка потягиваюсь. Он ухмыляется.

Взгляды Пабло похожи на мазки кисти. Одни бывают долгими, медлительными, с насыщенной текстурой и пигментом. Другие – короткими, поверхностными и даже случайными. Сейчас его взгляд где-то посередине этого спектра.

Когда-то он находил достаточно для создания целой картины. Он видел кожу, кости и мышцы, уверенность или неуверенность в глазах модели. Он видел прошлое, настоящее и будущее одновременно и изображал их так, как будто время не имело значения.

Да, так он рисовал меня. Всю и сразу, угловатую геометрию тела – и он делал из меня нечто вечное и прекрасное. Вот что художник может сделать для женщины! Когда другие мужчины смотрели на меня, я видела только их желание, стремление обладать мною. Когда Пабло смотрел на меня, его лицо преисполнялось радостного изумления, готовности перевести его в карандашные штрихи и мазки кисти.

Весна, второй год Первой мировой войны. Мне еще не исполнилось двадцати, и я вернулась из холодной и голодной Москвы, где буханка хлеба стоила как шелковое платье. Мой покровитель, великий русский князь, завел привычку сидеть в своем саду под безлиственными ветвями, заламывая пальцы и хмуря брови. Он ощущал скорую гибель, как и большинство старых аристократов. Но я не хотела разделить с ним эту участь. Обратно, в Париж!

Когда Пабло впервые увидел меня, я сидела около фонтанчика Уоллеса на Пляс-Эмили, запрокинув лицо к солнцу, словно кошка, которая радуется ясному дню. Я гадала, какие приключения найду на свою голову, кем будет моя новая любовь и будет ли у этого человека хорошая еда. Было начало лета. Я украла кулек вишен и рогалик на рынке Лезаль, но у меня урчало в животе.

У меня была при себе меховая накидка, годная для продажи, но она могла пригодиться зимой. У меня было жемчужное ожерелье, но оно так мило смотрелось на мне, что я бы не рассталась с ним даже за сытный обед.

Пабло нашел меня. Я открыла глаза – и вот он: маленький симпатичный черноглазый испанец, смотревший на меня так, как будто раньше никогда не видел женщину.

Я оглянулась на тот случай, если его внимание привлекло нечто, расположенное за фонтаном; но нет, он глядел на меня. Я выпрямила спину и слегка повернулась, чтобы продемонстрировать свое лицо с наиболее выгодной стороны.

Пабло и его друзья только что позавтракали. Я ощущала запах розмарина и тушеного мяса в их дыхании. Но если его друзья пошатывались от дешевого вина, то Пабло был трезвым как стеклышко.

– Пойдем со мной, – сказал этот мальчик-мужчина и протянул руку.

– Нет. С какой стати? – Я отступила, изображая безразличие.

– Потому что я нарисую тебя, и ты будешь жить вечно. – Он подошел ближе и обнял меня.

– До того, как мы переспим, или потом? – Я засмеялась и отшатнулась от него.

Собственно, у меня не было возражений против близости, но я совсем недавно рассталась с великим князем, который дарил мне жемчуга перед завтраком. Какой толк будет от этого художника с краской под ногтями, у которого, скорее всего, нет и гроша за душой?

Я выскользнула из его объятия и ушла. Но мы оба понимали, что между нами что-то произошло.

Он следил за мной. Или я следила за ним? В течение недели мы сталкивались почти ежедневно – Париж не так велик, чтобы одни художники не знали, где найти других (а у меня тоже была краска под ногтями), – и каждый раз он говорил «Пойдем со мной», а я отвечала отказом.

Однажды субботним вечером я возвращалась в свою комнату на улице Лепи – тогда я пела в кафе за бесплатную еду, как вдруг симпатичный испанец подкрался сзади и подтолкнул меня в коляску. Мною владело любопытство, а не испуг. Куда он меня отвезет? Каким любовником окажется?

Мы приехали к старой вилле на окраине Парижа. Зияющие дверные проемы, вонь кошачьей мочи, разбитые окна, заросшие плющом, отсыревшие комнаты… Когда он отворил дверь, приглашая меня в эти руины, я рассмеялась ему в лицо. От великого князя – в нищенскую хижину? Он вышел за едой, а я вернулась в Париж.

Но и неделю спустя я не смогла найти другое подходящее увлечение – вспоминала требовательный взгляд его черных глаз и силу рук. Я думала, как мы разделим хлеб и апельсины, которые он положит на стол вместе с несколькими ломтиками ветчины. Меня все больше возбуждала мысль о нем как о любовнике, поэтому я вернулась на виллу, где ждал меня Пабло.

– Я знал, что ты придешь, – сказал он. – Когда я впервые увидел тебя, то понял: эта женщина хочет жить вечно.

Он начал рисовать меня сразу после того, как кончились апельсины, а потом мы отправились в постель.

Тридцать лет назад.

– Ты хотел бы снова написать мой портрет? – спрашиваю я, встаю с кровати, усаживаюсь на стул и принимаю позу натурщицы: одна нога перекинута через бортик, другая выставлена под углом, который когда-то обожали кубисты.

Он рассматривает меня и говорит:

– Нет, твое лицо слишком знакомо. В нем не найти ничего нового.

Но я вижу, как двигаются его зрачки, а указательный палец рисует кружок в воздухе. Какая-то линия в моей позе привлекла внимание художника.

Я смеюсь.

– Ты не сможешь меня обидеть, хотя собираешься это сделать. Я всегда буду моложе тебя, Пабло! Помни об этом.

Частица ночной нежности возвращается к нему, и он улыбается мне. По-прежнему с бритвой в руке, он поворачивается и смотрит на покрытое пеной лицо в зеркале.

– Прямо сейчас Франсуаза входит в ванную комнату с моим сыном Клодом. Я смешу их, проводя пальцем по пене для бритья и рисуя эскиз на своем лице. Клоун со знаками вопроса над глазами.

Пабло кладет бритвенный станок на край раковины, и тень печали ложится на его гордое лицо.

Этот новый, постаревший Пикассо старается не задерживаться в Париже. У него есть дом на юге, солнце, женщина и дети. Он говорит, что там лучше работается со светом, но я думаю, что солнце и жара тоже ему приятны. Мы оба находимся в том возрасте, когда хочется уюта.

Он рассказывает мне истории о Франсуазе, чтобы я ревновала его к ней. Поскольку однажды он предложил мне выйти за него, а я отказалась, жажда мести всегда маячит на заднем плане, какие бы другие чувства мы ни испытывали.

Франсуаза Жило – темноволосая, черные брови вразлет, длинные, сильные руки и ноги. Его женщина-цветок. Он рисовал ее, писал портреты, лепил скульптуры. Сотни раз. Хорошие картины, так что я ревную его к ним.

Франсуаза, с которой он прожил около двадцати лет, родившая ему двух детей, теперь угрожает расстаться с ним.

Бедная маленькая Мария-Тереза[2] – его любовница до того, как Франсуаза заступила на эту роль. Ей было семнадцать, когда Пабло впервые заговорил с ней перед галереей Лафайет. И она никогда не слышала о нем! Он сразу же начал ее рисовать, хотя – ради приличия – не укладывал в постель до тех пор, пока ей не исполнилось восемнадцать. На его картинах она преображалась в тарелки с фруктами: съедобная женщина, домашняя женщина…

Мария-Тереза годами ждала его возвращения, и, если до нее доходили обнадеживающие слухи, она приходила в восторг. Все зря. Он так и не вернулся к ней – или к любой из других. Когда Пабло заканчивает, это навсегда. Но только не со мной; он возвращается ко мне.

И все же… Франсуаза покидает его? Невозможно – или нет? И кто тогда будет его следующей новой женщиной – яркой, блестящей и преданной? Он уже сделал выбор?

Пабло, все еще перед зеркалом, снимает с лица остатки пены. Это пожилое лицо, но женщины все равно оборачиваются на него и шушукаются между собой, когда он проходит мимо.

Франсуаза – тоже художница, и из всех портретов Пабло ее портрет – самый лучший; даже я признаю это. Она уловила выражение его глаз – темных, больших, вопрошающих и оценивающих. Видящих и не видящих, потому что художник позволяет себе замечать только то, что полезно для его творчества.

И чувствовать тоже.

– Помнишь нашу виллу? – спрашиваю я. – Ту, куда ты отвез меня после похищения?

Разумеется, он помнит. Но я хочу получить от него словесное подтверждение былой любви, былого чувства. После стольких лет мой пульс учащается, когда я гляжу на него. Ни один другой мужчина не влиял на меня так сильно, и я хочу, чтобы его сердце тоже забилось чаще. Мне нужен не просто взгляд художника, а желание художника. Но его нет. Дружба, иногда вожделение – не более того.

Испытывая внезапное беспокойство, я встаю, обмотавшись простыней, и прохожусь по студии. Старые половицы скрипят под ногами. В одном углу стоит ряд холстов, аккуратно сложенных по размеру. Толстый слой пыли покрывает верхний край картин, и, когда я перебираю их, тучи пылинок взмывают, как рой крошечных насекомых.

Я узнаю некоторые из них – кубистские полотна вперемешку с полуклассическими работами. Полагаю, это начало двадцатых годов; я прикидываю хронологию, как другая женщина могла бы вспоминать дни рождения своих племянников и племянниц. Все родились примерно в одно время – когда он создал ту картину со мной под названием «Любовники».

– Это не ты, – настаивал он, несмотря на то, что я позировала в его студии. – Это женщина, которая была дорога для меня. С чего ты взяла, что это ты?

– Это определенно не Ольга, не Дора[3], не Мария-Тереза и не сотня других, – ответила я. – И это мой нос, мои глаза. Я была дорога для тебя… когда-то.

– Ты всегда была тщеславной. Теперь помолчи и наклони голову. У тебя неправильная поза.

– Да, господин, – говорю я; хотя, когда мы занимаемся любовью, это я заставляю его молить о пощаде, а не наоборот.

Я хочу эту картину так же сильно, как когда-либо хотела мужчину. Я хочу себя на этой картине: молодую обожаемую женщину. Поэтому я ищу ее в студии, сметая пыль с очередных холстов.

– Это правда, что ты продал мой портрет сестре Сары Мерфи[4]? Я слышала это от галериста Канвейлера.

– Не твое дело, – отвечает он, споласкивая бритву и убирая станок в поношенный кожаный футляр.

Я почти заканчиваю просматривать холсты, когда нахожу один, который привлекает мое внимание. Девушка сидит на стуле и смотрит вправо – на что-то невидимое для зрителя. У нее нежные, утонченные черты лица. Руки сложены на коленях, а в изгибе шеи есть нечто трогательное, от чего захватывает дух.

– Кто это, Пабло? – я поворачиваю холст к нему.

Он перестает застегивать рубашку, наклоняет голову и смотрит исподлобья.

– Одна знакомая, – бурчит он и отворачивается.

– Это ясно. – И, судя по тому, как он прячет лицо, его чувства к этой девушке – или, по меньшей мере, воспоминания об этих чувствах – тоже очевидны. – Что с ней стало? Кто она такая?

Пабло медлит с ответом. Всего лишь на секунду, но за это время происходит многое. Художники ненавидят такие моменты, когда тема внезапно меняется. Драгоценный миг ускользает, и образ остается без воплощения. Ладно, не совсем так… Пабло может запечатлеть этот момент, но он уже не способен соединить прошлое, настоящее и будущее в одном изображении.

– Она исчезла, и все.

Он укладывает сменную рубашку в саквояж и защелкивает замок, делая вид, будто рассматривает выпавший на пол листок бумаги. Он не хочет, чтобы я заметила следы чувств на его лице, пока ему не удастся стереть их.

Итак, еще одна женщина, которая ушла от него… Пабло не любит, когда его бросают. И давайте начистоту: гораздо чаще он уходит сам. Так всегда бывает с подобными романами; один человек любит сильнее, чем другой. Женщины Пабло обычно любили его сильнее, чем он – их. Было ли так же с этой девушкой?

Он открывает окно и смотрит на улицу. Небо пасмурное и серое, но дождя нет.

– Не могу дождаться, когда вернусь к солнцу, – говорит он. – Почему в Париже все такое мрачное?

После окончания войны Париж остается грустным местом – городом, где люди по-прежнему недоедают, мерзнут и безуспешно стараются забыть язык прошедших лет, забыть незабываемое: голод и облавы, марширующих по бульварам немецких солдат, парижские статуи и монументы, обложенные мешками с песком, концлагеря, куда для подневольного труда отправили сотни тысяч наших мужчин и где многие из них и умерли. Мы пытаемся делать вид, что жизнь вернулась в нормальное русло. Но это не так – и более того: этого не будет. Война – одна из тех вещей, которые нельзя вычеркнуть из жизни. Даже в Париже.

Теперь улицы и бары заполнены американскими юношами и мужчинами, которые сражались, выжили, дошли до Парижа и остались здесь. Ради девушек и ночных клубов, ради вкуса абсента. Левый берег напротив «Шекспира и Компании»[5] усеян мольбертами начинающих художников, пытающихся уловить свинцово-серебристые блики на мелких волнах Сены. В большинстве случаев выходит отвратительно.

Я подхожу к окну и встаю рядом с Пабло. Беру его за руку и кладу голову ему на плечо.

Тридцать лет назад, после Первой мировой войны, мы выглянули из окна в Париже и впервые увидели американских солдат – большей частью все еще в мундирах: исполненных надежды, несмотря на боль от физических и душевных ран, полученных на поле боя. То была другая война, но люди как будто остались такими же.

Кроме Сары, той богатой женщины с Лонг-Айленда, которая приехала в Париж в 1922 году. После войны город пережил наплыв американцев, приезжавших за произведениями искусства, вкусной едой и недорогим жильем в поисках спасения от пуританства Нового Света. Однажды вечером в кафе «Флер» паренек из Омахи объяснил мне, что в Америке ему постоянно казалось, будто кто-то подсматривает за ним, готовый осудить его поведение.

– А в Париже всем наплевать, правда? – добавил он.

Сара сказала нечто подобное, когда я познакомилась с ней.

– Здесь я дышу свободно, а мои дети смеются громче, – призналась она. – Я люблю Париж, обожаю Францию! Думаю, Джеральд займется здесь живописью. Он художник, знаете ли.

– А вы? – спросила я. – Вы художница?

– Я? – она рассмеялась. – Нет. Я хочу быть той, кто вдохновляет художников.

Сара с ее соломенно-желтыми волосами и голубыми глазами была лучезарной женщиной, как будто имела при себе личное солнышко и привлекала людей своим светом.

Но даже благовоспитанной, прекрасно образованной и достаточно опытной матери троих детей – такой как Сара – приходилось следить за выражением своих глаз, когда она смотрела на Пабло. Как мог Джеральд не видеть этого? Возможно, он замечал, но предпочел молчать.

Теперь, положив голову на плечо Пабло, я хочу вернуться к портрету той, другой девушки, но интуиция предостерегает меня от этого. Он скоро уедет. Снова. Пусть воспоминания спят, пока я могу получить еще частичку его внимания.

В студии пахнет скипидаром, масляной краской и табачным дымом; для меня это изысканный аромат. Надеюсь, так будет пахнуть на небесах. Но поскольку я пытаюсь забыть о картине, из-за которой Пабло прячет лицо, то не могу думать ни о чем другом, и всплывает нежданное воспоминание.

Мыс Антиб. Девушка, которая всегда молчала и ходила с опущенным взглядом. Девушка, которая держалась в тени, как привыкают люди во время войны; девушка, которая улыбалась в ответ, лишь когда Пабло улыбался ей.

Гудок клаксона на улице. Поль машет нам снизу и смеется, готовый отвезти своего отца на море – к солнцу, к Франсуазе, которая ждет или больше не ждет его.

– Когда я снова тебя увижу? – я стараюсь говорить непринужденным тоном.

Он не отвечает, но это неважно. Я вернусь домой, к мужу, и буду думать о другом. А о чем будет думать Пабло? О Франсуазе, которая уходит от него? О той девушке на картине? Между его бровями залегла глубокая складка. Если бы я рисовала его сейчас, то отметила бы это место жирной черной линией.

– Что с ней стало? – рассеянно спрашивает он.

– С девушкой на картине? Тебе не все равно?

– Просто любопытно, – говорит он.

Но он лжет. Любопытство художника обычно заканчивается, когда он завершает картину. Пабло по-прежнему думает о той девушке и гадает, что с ней случилось! Он поглощен собой и часто бывает жестоким. Ничто не значит для него больше, чем работа – его искусство, но он не бесчувственный человек. Я видела любовь и радость в его глазах, когда он наблюдал за играми своих детей; иногда видела жалость, когда он говорил об Ольге.

– Пабло, ты действительно продал мою картину? – спрашиваю я. – Ту, что ты назвал «Любовники»?

– Она никогда не принадлежала тебе, – говорит он.

– Как ты помнишь, я позировала для тебя. Ты обещал ее мне!

– Тебе пора идти. Кыш, кыш! – добавляет он и машет руками, словно выгоняет стайку гусей.

– Без завтрака?

– Безо всего. – Он игриво хватает меня за волосы, запрокидывает мою голову и прерывает все протесты театральным поцелуем.

– Что будешь делать, если Франсуаза уйдет от тебя? – спрашиваю я, подчиняясь его силе.

– То же самое, что и всегда: найду другую женщину. Надевай шляпку! Поль будет здесь в любой момент, а мне нужно запереть студию.

Я неохотно останавливаюсь перед маленьким треснувшим зеркалом рядом с дверью и надеваю шляпку, слегка наклонив ее над правым глазом. Пабло роется в холстах и вещах в студии, явно собираясь прихватить что-то с собой. Грубо вырезанная игрушечная лошадка, обглоданная щенком.

– Зачем тебе эта рухлядь? – смеюсь я. – Или теперь ты носишь амулеты на удачу?

Пабло ворчит что-то неразборчивое и швыряет мне перчатки.

– Давай, двигай отсюда, – говорит он. – С меня достаточно.

В его устах это почти признание в любви. Я сказала то же самое, когда отказалась выйти за него замуж и выгнала его… а потом позвала обратно ради того, что было между нами в постели. Любовник – да. Муж – нет.

Я вижу, что он говорит серьезно: действительно хочет, чтобы я ушла. Он встает у двери и распахивает створку.

В шляпе, лихо сдвинутой на один глаз, я, стуча каблуками, спускаюсь по лестнице, хохоча и бросая через плечо русские ругательства в его адрес – проклятия, до сих пор памятные со времен моего общения с великим князем.

– До следующего раза, любимый! – восклицаю я, выходя на улицу.

Он наблюдает за мной из окна. Я ощущаю его взгляд спиной – эти огромные черные глаза, которые впитывают все, включая одну из туфель, которая мне жмет и делает мою походку немного хромающей.

Теперь он вернется в студию к тому, что я искала и не смогла найти? «Любовники». Моя картина. Мужчина и женщина – вечно юные и прекрасные, навеки влюбленные. Юноша смотрит на свою любимую. Она глядит в сторону, скромно и покорно, как будто еще не сказала «да». Но внимательный наблюдатель увидит и готовность, и желание в выражении ее лица.

Женщина – это я. Вечно молодая, любящая и любимая.

Сзади, на улице, из утреннего тумана раздаются три громких гудка.

– Привет, Поль! – я машу рукой.

Он сконфуженно отвечает и делает вид, будто мы хорошо знакомы.

– Давай выноси чемоданы! – кричит его отец.

Когда я впервые увидела Поля, он сидел голышом, если не считать налипшего песка, и держал в руках пластиковые лопатку и ведерко. Думаю, ему было года два, и он увлеченно играл с детьми Сары Мерфи на маленьком пляже в Антибе. Пляж назывался Легру. Крошечный, как почтовая марка, теперь он сильно разросся для привлечения туристов. Сара, стильная королева художественного авангарда, стояла у истоков туристического нашествия после того лета, когда она с семьей приехали в Антиб.

Теперь Поль – взрослый мужчина: он старше тридцати лет, выше своего отца и скорее с каштановыми, а не с черными волосами. Предсказуемо симпатичный, но лишенный обаяния Пабло. Это можно видеть даже по его походке: он слегка наклоняется вперед, словно под напором сильного ветра. Возможно, того самого ветра, который подтолкнул его к разводу с женой, о чем я услышала недавно. Мужчины из семьи Пикассо не созданы для брака; во всяком случае, для долгих и полных нежности отношений. Они не могут совмещать то и другое.

Поль выходит из дома с двумя тяжелыми отцовскими саквояжами и таким же озабоченным выражением лица, какое было у него тридцать лет назад, когда он нес ведерко с песком. Для меня он служит напоминанием о прошедшем времени – о годах, улетевших вместе с перелетными птицами. Правда, те птицы не вернулись.

– Голуби никуда не улетают, – однажды сказал Пикассо, когда я отпустила глупое замечание по этому поводу. – Они здесь круглый год. Постоянны, как Полярная звезда.

В тех немногих случаях, когда я видела Пабло ностальгирующим и даже склонным к сентиментальности, он говорил о голубях, но имел в виду голубок – этих воркующих и танцующих на испанских площадях птиц, которых они с отцом кормили хлебными крошками. Пабло был любимым ребенком. Он вырос, ни секунды не сомневаясь в этой любви; его поднимали каждый раз, когда он падал, укачивали каждый раз, когда плакал. Может быть, в этом его сила?

Мой муж, будучи врачом, полагает, что источник силы – в хорошем пищеварении. Думаю, Пабло с ним согласен. Он внимательно относится к своему рациону, к своему телу. Он собирается прожить очень долгую жизнь. Пабло и его голубки не улетают в дальние края.

После окончания войны Пабло предложили изготовить литографию для конгресса сторонников мира 1949 года, и он подарил им голубя мира – белую птицу на черном фоне: простой, натуралистичный, запоминающийся образ.

Теперь его можно видеть повсюду, даже на русских марках.

Но у этого эстампа были свои секреты. Пабло нарисовал не голубку, а голубя – домашнюю птицу, подаренную его другом Матиссом[6]. Голубь был данью памяти его отцу – его первому учителю живописи. Хосе отводил Пабло на площадь в Малаге и учил рисовать голубей, когда тот находился примерно в том же возрасте, что и Поль, ворочавший свое ведерко с песком на пляже.

Этот голубь-голубка считается символом мира, но это и символ Пабло.

Вот моя маленькая исповедь.

Если бы я вышла за него замуж, он погубил бы меня. Боги делают это с нашего дозволения. Нет, лучше быть женой хорошего врача! Пабло вернется на свою маленькую виллу на юге, и Франсуаза будет там… или нет. Ради его блага я надеюсь, что она будет там. А я вернусь к мужу, который даже не заметил моего отсутствия. Он тоже понимает, что такое любить художника. Живопись – это все, а любовь – приятная интерлюдия.

2

Алана

Нью-Йорк,

сентябрь 1953 года

У меня есть выцветшая и надорванная фотография двух женщин на террасе. Их черные трикотажные купальники целомудренно скрывают тело от бедер до ключиц, волосы коротко подстрижены с начесом на лоб по моде двадцатых годов. Женщины глядят прямо в камеру с немного вызывающим видом.

За верандой простирается спокойное море. Даже на черно-белой фотографии вода как будто мерцает голубизной. Парусные лодки замерли в движении, женщины застыли в янтаре вечной юности и красоты. Между каменной террасой и морем тянутся пальмы с бахромчатыми верхушками и шероховатыми стволами.

Если долго глядеть на фотографию, можно ощутить тепло средиземноморского солнца.

На столе, рядом с горшком, который порос мхом, где растет кустик розмарина, лежат брошенные детские игрушки. Резиновый мячик и игральные палочки, тонкие и опасные, как вязальные спицы[7]. Маленькие металлические фигурки животных – корова, овца и грубо вырезанная лошадка – лежат на боку, словно устав от неугомонных детских рук.

В тени на заднем плане скрывается тайна.

Там, в нижнем правом углу, есть третья женщина, чьи очертания размыты. Камера застигла ее в движении. Она носит ситцевое платье, а не купальник; ее длинные волосы заплетены в косу. Солнце подсвечивает ее сзади, поэтому лица не видно. Ее голова окружена ярким ореолом, поэтому она может быть кем угодно.

* * *

Давайте начнем мою историю отсюда. В конце концов, начало должно быть связано с открытием. С находкой того, что было утрачено.

Моя мать. Девушка в поезде, следующем во Францию.

Будничная остановка: темный паровозный дым, ритмичный перестук стальных колес, приглушенный шум разговоров, крики утомленных детей, шелест газет.

Эта предсказуемая обыденность положила начало стечению обстоятельств, которое граничило с чудом.

Девушка сидит одна, отдельно от других пассажиров. Они ощущают неизвестную опасность, поэтому место рядом с ней остается пустым. Молодые жены с младенцами на коленях исподтишка косятся на нее, отмечая ее растрепанные волосы, бескровные губы и бледное лицо.

Она сбежала из дома к своему возлюбленному Антонио. Она впервые оказалась в поезде без сопровождения матери, отца или гувернантки. Антонио не встретил ее на вокзале, как было обещано.

Он бросил ее, и она не может вернуться домой. Она навлекла позор на родителей.

Поезд едет мимо деревьев, поселков, проселочных дорог, мужчины, который подгоняет своего мула на рынок, детей, играющих на берегу ручья и забредающих в холодную пенистую воду. Приближаясь к железнодорожному переезду, паровоз дает громкий предупредительный гудок, потом поезд останавливается на границе. Люди встают и потягиваются.

Клацанье чемоданов и саквояжей, крики; полиция проходит по вагону, проверяя билеты и документы. Ее руки дрожат, когда она достает документы, но они не обращают внимания. Кондуктор дует в свисток, и поезд окутывается громадными клубами пара. Они во Франции. Из окна за зеленью просвечивает водное пространство, и Средиземное море разворачивается в своей лазурной красе. Яхты и парусные лодки покачиваются у пристани, словно сошедшей с туристической открытки.

На следующей остановке женщина в соломенной шляпе, похожей на мужской котелок и украшенной шелковой розой, которая падает ей на глаза, заходит в вагон поезда. Она носит туфли на высоком каблуке и держит ротанговую корзинку для покупок. Из корзины выглядывают знакомые формы и доносятся соблазнительные запахи хлеба, ветчины и апельсинов. Побрякивают бутылки. Девушка, убежавшая из дома, смотрит на нее, хотя игнорировала всех остальных последние три с половиной часа.

Так начинается случайная встреча, изменяющая ход событий.

– Можно? – спрашивает новоприбывшая, глядя на пустое сиденье рядом.

Не ожидая ответа, она садится, ставит корзинку на пол, закидывает ногу на ногу и закуривает сигарету. Секунду спустя она предлагает девушке другую сигарету, и та не отказывается. Как может дурацкая шелковая роза на шляпе изменить взгляд на мир?

– Далеко едете? – интересуется новая пассажирка.

– Не очень, – отвечает девушка. Она поворачивается к окну и пристально всматривается в движущийся пейзаж.

Женщина достает из корзинки газету и разворачивает ее, делая вид, что не замечает побледневшее лицо соседки. Фотография на передовице изображает боевиков в коричневых рубашках, марширующих в Риме.

– Этот Муссолини[8] обещает осушить болота, – говорит женщина, не обращаясь ни к кому в особенности. Она вздыхает и качает головой.

После этой ремарки они едут молча до следующей станции.

– Моя остановка. – Женщина встает и складывает газету. Она на мгновение задумывается. – Послушайте, я вижу, что вы в беде. Возьмите. Это адрес того места, где я остановлюсь… если вам понадобится подруга. Миру не хватает доброты, – тихо добавляет она и кладет карточку на сиденье рядом с девушкой, чьи глаза покраснели от слез. – Удачи. – Женщина подхватывает корзинку и идет к выходу. Она исчезает в клубах пара на платформе, пока девушка вертит в руках визитку.

Как можно убедиться, бегство принимает разные формы.

В последний момент перед тем, как кондуктор машет машинисту и захлопывает дверь, девушка выпрыгивает из поезда.

* * *

Это история моей матери Марти. О том, как она сбежала из дома. Но истории бывают выдумками – особенно истории, которые матери рассказывают дочерям. Моя темноволосая мать всегда аккуратно выговаривала слова, смиряя раскатистое «р-р» ее иностранного акцента.

Но это все, что известно мне о жизни матери до моего появления на свет. И мне потребовалось все мое детское любопытство и упрямство, чтобы раскопать хотя бы такую малость. До моего отца у нее был роман с неудачным побегом из дома. Незнакомка, оказавшая ей добрую услугу. После моего рождения риска больше не было.

– Моя драгоценная маленькая зануда, – говорила она, качая меня на руках, даже когда я стала подростком и закатывала глаза от ее слов. – Я лучше умру, лишь бы у тебя все было хорошо.

Многие матери так думают и даже чувствуют это. Но какая мать произносит это вслух? Есть ли более пугающие слова для ребенка?

Самовнушение о том, что материнская история должна была успокоить меня, помогало мне чувствовать прочную связь с обстоятельствами этого мира. Но теперь это не работало. Я прижалась лбом к холодному автомобильному рулю. Запах влажных зеленых полей и газонов сгущался вокруг. Ночь была чернильно-черной, и я сидела одна в автомобиле на обочине дороги.

Поэтому я рассказала себе вторую историю, которая служит якорем, – одно из моих самых ранних воспоминаний. Теплое солнце, рассыпчатый песок, шепчущий океан и приятный пряный запах, который, как я узнаю потом на уроке кулинарии, принадлежит тимьяну. Я такая маленькая, что мать может поднять меня на руки и усадить на колени. Я счастлива, как могут быть счастливы малыши, чьи нужды удовлетворяются в полной мере. Мать обвивает меня руками, воздух теплый, как в ванной, небо ярко-голубое. Момент совершенства и полноты.

Но теперь я пропала во всех смыслах слова, поэтому истории и воспоминания не помогают.

«Сделай что-нибудь», – велела я себе и полезла за картой в отделение для перчаток. Дело было ранней осенью, когда я обычно что-то заканчивала, но теперь закончилось слишком многое. Моя мать умерла несколько месяцев назад, и с тех пор меня не трогало ничто, кроме горя.

Вдобавок к этому у меня возникли трудности с оплатой счетов, а мой жених Уильям настаивал на том, чтобы мы назначили дату свадьбы. У меня закончились доводы в пользу того, чтобы не выбирать день, не покупать свадебное платье. Но я не могла вообразить проход между церковными скамьями и обмен клятвами вроде «пока смерть не разлучит нас» без присутствия моей матери, ее улыбки и слов: «Я люблю тебя».

Мое горе выходило за пределы личных границ. В стране началась «охота на ведьм», и правые радикалы охотились на коммунистов и сочувствующих. ФБР установило слежку за Альбертом Эйнштейном, потому что он присоединился к американскому крестовому походу против судов Линча[9]. Орсон Уэллс[10], Чарли Чаплин и Мартин Лютер Кинг-младший находились в черном списке. Маккарти[11] вошел в полную силу и вознамерился искоренить любые намеки на коммунистические убеждения.

Комиссия по расследованию антиамериканской деятельности под руководством сенатора Маккарти едва ли обратила бы внимание на мелкую мошку вроде меня. Но я беспокоилась. Меня и некоторых моих друзей могли бы посчитать сторонниками коммунизма, поскольку мы ходили на марши и демонстрации за права рабочих. Против расовой сегрегации. За мир во всем мире.

Мой старый профессор мистер Гриппи вот-вот мог потерять свою работу в Колумбии из-за Комиссии по расследованию антиамериканской деятельности. Профессор Гриппи был всемирно известным историком искусства, автором шести книг на эту тему и приглашенным лектором в Осло, Пекине и Милане. Но он внес элементы социализма в свои лекции по истории искусств, говорил о роли бедности и борьбе рабочего класса в живописи импрессионистов. Теперь продолжение его академической деятельности находилось под угрозой, а несколько книг были запрещены и даже сожжены из-за социалистических взглядов на прогресс.

А когда он пикетировал ресторан на Пятой авеню, где отказывались обслуживать латиноамериканцев и чернокожих, я стояла рядом с ним.

Тогда моя мать была жива. Она одновременно гордилась мной и боялась за меня.

– Если на демонстрацию приедут полицейские, немедленно уходи, – говорила она. – Обещаешь?

Полицейские пришли. И фотографы тоже. Демонстрант рядом со мной получил удар в лицо, и я осталась, чтобы перевязать шарфом его окровавленную голову, прежде чем найти запасную дверь универмага и спрятаться за ней. Меня трясло от страха и ярости, так что я едва смогла повернуть дверную ручку. Когда я пробегала мимо отдела духов, продавщица посмотрела на меня и кивнула в сторону лифта. Я провела большую часть дня в кафетерии, стараясь сдержать дрожь в руках. До сих пор я не видела, как полицейские избивают людей.

Сидя в автомобиле и переживая события того дня, я поняла, что ничего не смогу поделать с Комиссией по расследованию антиамериканской деятельности или с моим женихом. Но я могла что-то сделать со своими быстро сокращающимися планами на полноценную работу и быстро истощающимся банковским счетом.

Вот карта. Но карты полезны, только если ты знаешь, где находишься.

Мой план был великолепно простым: собрать сумку, проверить отключение всех электроприборов в моей квартире на Перл-стрит и провести материнский «Фольксваген» по бульвару вдоль реки до съезда, рекомендованного путеводителем «Мишлен». Доехать до частного поселения Сниден-Лендинг в престижном районе Пасифик-Пэлисейдс и найти дом Сары Мерфи. Сары, которая была подругой Пикассо.

Я постучусь в дверь и попрошу об интервью. Это будет после ужина, и если Сара принадлежит к типичным представительницам своего поколения (Гертруда Стайн[12] назвала его потерянным), то она выпьет несколько коктейлей, немного вина, а то и кое-чего покрепче. Она будет в благодушном и разговорчивом настроении. Если интервью, как я надеялась, будет достаточно долгим, то я остановлюсь в каком-нибудь уютном загородном отеле, а утром отправлюсь на Манхэттен.

Я вернусь в Нью-Йорк с богатым материалом для статьи, а эта статья приведет к новой работе. В итоге я надеялась получить постоянное место на факультете искусствоведения.

Но после получасового блуждания кругами по улицам и переулкам я поняла, что безнадежно заблудилась, и притормозила на обочине. Фуры проносились мимо с такой скоростью, что маленький черный автомобиль моей матери покачивался на рессорах. Теперь автомобиль принадлежал мне, но я то и дело находила напоминания о ней: заколки под сиденьями, кружевной носовой платок в отделении для перчаток… Каждая находка была как удар ножом в живот и отдавалась болью во всем теле.

Пабло Пикассо был любимым художником моей матери, ее эстетическим эталоном. Репродукции его картин были развешаны в моей детской комнате. Рука, держащая цветок. Лица со смещенными глазами и носами. Цирковые фигуры, гитары и бои быков. У других детей были картинки Матушки Гусыни или Микки-Мауса – у меня был Пикассо.

В нашей квартире Пикассо был почти богоподобным персонажем или по меньшей мере великаном – величайшим из когда-либо живших художников с разнообразными и плодотворными фазами творчества: ранний кубизм, голубой период, розовый период, неоклассический период с монументальными фигурами, женщины с безмятежными лицами, которые никогда не смотрели на художника при позировании, а значит, не смотрели на зрителя. Дешевые репродукции украшали стены нашей квартиры.

– Слишком много истории, слишком много прошлого, – прошептала моя мать, когда мы проходили по залам музея Метрополитен, посвященным эпохе Возрождения. – Пойдем! Давай перенесемся в двадцатый век, где нам самое место.

Она потащила меня за собой – маленькую девочку, готовую последовать за матерью куда угодно. Мы вернулись на улицу и направились в центр города, к галерее Поля Розенберга[13] на Восточной 57-й улице. Там мы провели много времени, восхищаясь полотнами Матисса, Брака[14] и Пикассо. Смотрители знали нас по именам и приносили матери чашечки кофе, пока мы сидели и рассматривали картины, которые никогда не смогли бы купить.

* * *

Моя мать привела меня к Пикассо, а живопись Пикассо привела меня к Дэвиду Риду.

Рид, редактор «Современного искусства», не хотел давать мне работу. Некоторые авторы – смышленые юнцы и свежеиспеченные выпускники Гарварда, Корнелла и Йеля – обмолвились об этом на коктейльном приеме.

– Исполнительный совет практически заставил его, – пояснили они. – Скажите, вы были королевой выпускного бала? Мы встречались на вечерней праздничной вакханалии?

Они ни разу не спросили о теме моего диплома, а иногда их взгляды не поднимались выше моей груди.

Я пользовалась вниманием на этом приеме, но как только речь заходила о работе, меня начинали избегать. Предполагалось, что я должна сидеть дома, присматривать за детьми и готовить еду. Или, по крайней мере, работать в машинописном бюро. Война закончилась, и мужчины вернулись домой, поэтому женщин гораздо меньше приветствовали в качестве квалифицированной рабочей силы, чем это было во время войны. Клепальщицу Роузи[15] сослали в родительский комитет.

– В самом деле? – озадаченно спросила я, когда Дэвид Рид предложил мне написать статью о Пикассо. – Я знаю как минимум трех других журналистов, которые сейчас пишут статьи о нем.

– Тогда вам лучше найти что-то такое, чего у них нет. – И он стал перебирать бумаги на столе, демонстрируя свою занятость.

– Думаю, вместо этого стоит написать статью об Ирен Лагю.

– О ком? – Рид поднял голову и вынул трубку изо рта, чтобы состроить удивленную мину.

– Ирен Лагю, парижанка. Она много общалась с сюрреалистами и тесно дружила с Аполлинером[16] и Пикассо. Ее работы были весьма авангардными и влиятельными. Я видела несколько ее картин в прошлом году на выставке в Национальной галерее.

– Никогда не слышал о ней. Женщина! Полагаю, как художница она была слишком незначительной. И я думал, что Пикассо был темой вашего диплома.

– Теперь у меня другие интересы.

На самом деле, размышления о Пикассо воскрешали острую боль от утраты матери. И была еще одна горькая правда. Пикассо находился во Франции; я находилась в Нью-Йорке – и у меня почти закончились деньги.

– Не Лагю, а Пикассо, – сказал он. – Другого не дано.

– Пусть будет Пикассо, если иначе нельзя. – Перспектива остаться без работы беспокоила меня. – Расходы будут оплачены? Поездки?

Рид издал неприятный смешок.

– Для внештатного автора? Разумеется, нет.

– Тогда как… – я не закончила вопрос, потому что уже знала ответ. Он хотел, чтобы я потерпела неудачу. Ему не была нужна женщина на страницах его журнала, его мужского клуба.

Он улыбнулся мне. Это была недружелюбная улыбка; она больше напоминала оскал кошки, готовой съесть канарейку.

* * *

Это было две недели назад. С тех пор я постоянно занималась исследованиями и читала, стараясь найти подход к выполнению этого невыполнимого задания. Каждое прочтенное слово и каждая моя пометка возвращали к воспоминаниям о матери, о мучительном факте ее смерти.

Я решила сосредоточиться на двух картинах Пикассо. «Любовники» были написаны в Южной Франции в начале двадцатых годов, а его шедевр «Герника»[17] появился в следующем десятилетии. «Любовники» – интимное полотно, проникнутое поэзией; «Герника» – душераздирающее высказывание о войне – была создана в 1937 году после бомбежки маленького баскского городка, через пятнадцать лет после «Любовников». «Герника» была наполнена насилием и служила свидетельством целенаправленного и обдуманного убийства мирных людей во время гражданской вой– ны в Испании, предчувствием еще более крупной войны на европейском континенте и в Тихом океане.

В 1939 году, когда огромная фреска впервые приехала в Соединенные Штаты, а мне было пятнадцать лет, мать отвела меня в галерею Валентино на 57-й улице, чтобы посмотреть на нее. В галерее было полно народу, и мы часами стояли в углу, чтобы подойти поближе. Пришлось подождать до закрытия, и тогда мы прошли вдоль фрески, все двадцать футов – медленно, как моя мать проходила остановки на крестном пути во время Великого поста. Она плакала, как и многие другие зрители. Это произошло и все еще происходило в Испании, где солдаты Франко убивали людей, где началась война, разрушившая наши надежды.

– Ее зовут Сара, и она замужем за Джеральдом Мерфи, – объяснила я моей подруге Элен за коктейлями в нашем любимом баре на Западной 14-й улице. – Богачка из Лонг-Айленда. Была представлена при королевском дворе в Лондоне, имеет дом на побережье, разводит пони, играет в теннис. Но у нее творческая натура… или она стала такой. Она дружила с Пикассо и, насколько мне известно, несколько раз позировала для него. Его «Женщина в кресле» – это портрет Сары. Ее муж тоже писал картины, когда они жили во Франции. У нее было трое детей, но выжила только дочь, а сыновья умерли.

В баре в выходные было многолюдно. Мы с Элен сидели у деревянной стойки как можно ближе друг к другу, чтобы избегать локтей и пролитых напитков других посетителей.

– Очень жаль, – сказала Элен и достала сигарету из сумочки. – Как ты узнала о ней?

– Из бумаг в письменном столе моей матери. Там была газетная вырезка с сообщением, что Джеральд и Сара продают свою виллу во Франции, плюс несколько предложений о Мерфи и их блестящей светской жизни, об их дружбе с Коулом Портером[18], Скоттом и Зельдой Фицджеральд… и Пабло Пикассо.

Я также обнаружила неоплаченные счета, письма, ожидавшие ответа, и уведомление от управляющего домом о будущей покраске коридора. Я пережила очередной момент осознания реальности ее смерти и проплакала до конца вечера. Я чувствовала себя взломщицей, перебирая ее вещи, пока не поняла, что теперь это мои вещи. Мои счета. Мои письма, ожидающие ответа. Мое дело – напомнить управляющему насчет коридора.

– Возможно, если мне удастся найти супругов Мерфи, они дадут мне какой-то новый материал о Пикассо для статьи, – сказала я, перекрикивая гомон в помещении бара. – Мы можем позволить себе выпить еще по одной?

– Почему бы и нет? Завтра будет завтра, а сегодня еще не закончилось.

Элен помахала пустым бокалом из-под мартини, и бармен направился к нашему концу стойки.

– У Джеральда была короткая художественная карьера в Париже двадцатых годов, – продолжала я. – У него нет крупных работ, но он был знаком со всеми, как и его жена. А теперь они живут в Нью-Джерси.

Мы были работающими девушками и экономили, чтобы купить чулки или губную помаду, в ожидании лучших времен. Мы обе понимали, что еще много лет можем называться девушками и по-прежнему ждать у моря погоды, пока не станем ожесточенными старыми девами, потому что лучшие времена так и не наступили. Приближаясь к тридцати, мы уже различали эту черту.

Элен отсалютовала мне своим мартини.

– Надеюсь увидеть физиономию Рида, когда ты вручишь ему эту статью!

– Я тоже. Но сперва мне придется убедить Мерфи, чтобы они поговорили со мной.

Была и другая проблема. Прах моей матери в урне на книжной полке ожидал упокоения. Вот только мать не говорила мне, где хочет его развеять. Еще один из ее многочисленных секретов… И Уильям, который хотел жениться на мне, уставший от ожидания и от проволочек с моей стороны.

– Будет хорошо выбраться из Нью-Йорка на день-другой, – сказала я. – Элен, если кто-то будет искать меня, когда я отправлюсь к Саре Мерфи, просто скажи, что не знаешь, где я. Хорошо?

– Даже Уильяму?

– Даже Уильяму.

– Если ты находишься в одном из списков Маккарти, тебе будет лучше выйти замуж и сменить фамилию, – сказала Элен.

– Возможно.

Мы допили мартини и надели пальто.

– А знаешь, он коммунист, – сказала я. – Уже давно.

– Кто?

– Пикассо.

* * *

Сидя в автомобиле на темной обочине Пэлисейд-роуд, я думала о том, что Дэвид Рид запланировал мою неудачу. Он знал, как невероятно трудно найти новый материал о таком знаменитом художнике, как Пикассо: особенно потому, что я не могла лично побеседовать с ним. Дэвид Рид не хотел, чтобы женское имя оскверняло его журнал. Я провела несколько славных минут, мечтая о возмездии, о моих многочисленных статьях, о Пулитцеровской премии и о том, как исполнительный совет предлагает мне должность шеф-редактора журнала… и увольняет Рида. «Как тебе такое, мистер Рид?»

Дорожное движение становилось все менее активным. Было почти восемь вечера, и я слышала, как звуки ночи сплетаются с более громким городским шумом: уханье совы, странные стоны ветра, дующего над рекой Гудзон за жилыми кварталами. Сумерки окрасили яркие осенние листья в ржаво-серый цвет, а теперь подступающая ночь стирала все краски.

Было уже слишком поздно стучаться в дверь Сары Мерфи, даже если бы я смогла найти ее. «Просто поеду, – решила я. – Черта с два я буду спать на обочине!»

3

Алана

Через несколько минут я свернула с главной дороги на боковую улицу, а потом – в узкий переулок. Потом проехала мимо большого дома в стиле королевы Анны; его желтый силуэт выделялся в сиреневых сумерках. Перед ним находилась дорожная вывеска. Я быстро развернулась и остановилась на гравийной подъездной дорожке.

«Гостиница Бреннана» – гласила вывеска, установленная в саду перед домом. Лестница поднималась к крытой веранде. В нескольких окнах горел свет, где-то лаяла собака. Я взяла небольшой дорожный чемодан и направилась к парадной двери.

Внутри меня встретил холл, отделанный деревянными панелями, восточные ковры и стены с книжными шкафами и живописью. Картины были выполнены в демонстративно викторианской манере: девочки с котятами на руках и матери, склонившиеся над колыбелями. Впрочем, несколько морских пейзажей были неплохой имитацией полотен Тернера[19].

Стойка регистрации нашлась сразу у подножия красивой лестницы из красного дерева.

Передо мной регистрировалась семья – мать, отец и две маленькие девочки, быстро и тихо говорившие друг с другом по-испански. Когда одна из них, лет шести на вид, круто развернулась и столкнулась со мной, мать пустилась в многословные извинения.

– Никаких проблем, – сказала я на испанском. – У вас чудесный ребенок! Nina encantodora[20].

– На сколько суток? – спросил клерк, когда подошла моя очередь. Он вытер руки кухонным полотенцем, обернутым вокруг пояса, и потянулся к регистрационному журналу. – Впрочем, неважно: у нас масса свободных номеров. Распишитесь здесь, – он повернул журнал ко мне. – Сейчас не сезон… не то что у нас вообще бывает сезон.

Я слишком устала, чтобы посмеяться над его слабой попыткой пошутить.

– Как далеко отсюда до Снейдена?

– Три мили по дороге. – Он вручил мне ключ, прикрепленный к желтому пластиковому кольцу. – Номер шесть. Наверху, последняя дверь справа… – Он указал в сторону лестницы. – Вот там есть бар, бассейн, сауна и массажный кабинет. Шучу, шучу! Но у нас действительно имеется бар, открытый как для публики, так и для гостей. Если вам понадобится больше полотенец, в коридоре есть бельевой шкаф. Не стесняйтесь. – Он подобрал влажное полотенце и направился в сторону бара. Дверь была слишком низкой для его роста, и ему пришлось нагнуть голову.

За открытой дверью бара я видела черно-белый телевизор, висевший над рядами пыльных бутылок. Шел выпуск новостей. Звук был выключен, но мне не нужно было слышать слова. Сенатор Маккарти, наклонившийся к микрофону, что-то лихорадочно вещал с выражением холодной ярости. Маккарти, искавший коммунистов под каждым камнем… и во многих университетских клубах и группах.

Возможно, он уже искал меня.

Если Дэвид Рид узнает об этом, я больше никогда не получу очередное задание. Если он узнает, то ни за что не пропустит мою статью о Пикассо, даже если она будет написана. Неважно, каковы его убеждения; связь со мной на любом уровне будет предосудительной для него.

Я поняла, что, несмотря на первоначальные колебания, мне действительно хотелось получить эту работу, хотелось думать о Пикассо и писать о нем. Пикассо мог привести меня обратно к моей матери.

Я поднялась по скрипучей лестнице, распаковала свои ночные принадлежности и положила ручку и блокнот на прикроватный столик. После душа написала имя Сары на затуманенном зеркале ванной как оберег на удачу. «Поговори со мной, Сара!» – пожелала я.

Рядом с ее именем я написала собственное: Алана Олсен. Мой отец, умерший, когда мне было восемь лет, был высоким мужчиной норвежского происхождения, но я унаследовала внешность матери, которая была миниатюрной и темноволосой. Я написала имя Уильям Грин рядом со своим, вспоминая, как раньше заключала оба имени в сердечко, а потом стирала его, прежде чем Уильям мог что-то увидеть и обвинить меня в чрезмерной сентиментальности. На этот раз я стерла оба имени, так и не нарисовав сердечко.

Я хотела ощущать любовь и страсть будущей жены, но вместо этого чувствовала внутреннее онемение, которое только усиливалось после смерти матери.

– Прими решение, Алана, – сказал Уильям, когда мы ужинали вместе в последний раз. – Ты не становишься моложе, а я не могу стать партнером в бизнесе, пока не женюсь.

Судя по его тону, было ясно, что он в первую очередь думает о партнерстве, а не о романтических отношениях, если в его жизни вообще оставалось место для романтики. Я пыталась представить себя в домашнем платье с фартуком, встречающей его у двери после работы в офисе. Курица в духовке, шоколадный пирог с обсыпкой, коктейли к десерту… Пыталась, но не смогла.

Я заснула в гостинице на огромной кровати с латунным изголовьем, стараясь вообразить Уильяма рядом с собой, а себя – его женой. Но мне приснилась мать, наш последний вечер.

– Тебе не следует оставаться одной, – сказала она. – Это слишком тяжело.

Когда я проснулась с первыми лучами рассвета, то обнимала себя так крепко, что ныли руки. В комнате стоял осенний холод, и я оделась как можно быстрее, забывая о сне и о своей утрате.

Мне понадобилось пятнадцать минут блужданий по выцветшим коврам в разных коридорах, пока я не нашла кафетерий. Гостиница оказалась больше, чем я представляла, когда наткнулась на нее в темноте накануне вечером. Просторные коридоры сменялись маленькими, одни комнаты вели в другие. Вверх по широкой лестнице, вниз – по узкой. В одном из тупиков я оказалась вне помещения, на маленьком балконе. У меня закружилась голова, но вид на реку был ошеломительным. Неудивительно, что существовала целая художественная школа реки Гудзон.

– Вижу, вы нашли нас, – сказал мужчина, зарегистрировавший меня вчера. Он проводил меня к столику у окна с видом на довольно запущенный сад. – Здесь можно заблудиться. Отель был построен в те времена, когда большие дома напоминали поселки, а слуги знали все улочки и переулки. – У него на поясе болталось полотенце, и он держал в руках кучу грязных тарелок. – Как насчет омлета?

– Отлично. И кофе, пожалуйста.

– Меня зовут Джек Бреннан. Я бы пожал вам руку, вот только они заняты. Извините, что не представился вчера, но вы выглядели слишком усталой.

Он улыбнулся так, что веснушки на его лице разошлись в стороны, словно тусклое созвездие на фоне бледного неба.

– Здравствуйте, Джек Бреннан! – сказала я. – Вы работаете в две смены?

– Это потому, что я владелец. Мое утешение или проклятие – в зависимости от того, как работает водопровод в любой конкретный день. Унаследовал это место вместе с налогами и облезшими обоями. Куда вы направлялись вчера?

Это был дружелюбный вопрос, но с намеком на близость, как будто мы были старыми друзьями.

– Чир-Холл.

– Собираетесь встретиться с Мерфи? – Он внимательнее посмотрел на меня, нахмурив брови, – то ли с любопытством, то ли с неодобрением.

– Я останусь еще на ночь или на двое суток, – сказала я. Пусть я и не могла позволить себе желанную поездку во Францию, но можно было провести несколько дней трудового отпуска на Гудзоне.

– Отлично, у нас полно места! – с энтузиазмом отозвался Джек. – Теперь позвольте мне унести эти тарелки на кухню, и я приготовлю вам завтрак.

– Спасибо. Еще мне нужно позвонить… Здесь есть платный телефон?

– Нет, но можно воспользоваться телефоном на стойке регистрации. Только не очень долго и не слишком далеко, пожалуйста!

Из дверного проема в дальнем конце комнаты донесся грохот, звон бьющегося фарфора и приглушенный крик. Джек поморщился и пошел узнавать, что за катастрофа случилась на кухне. Когда он спешил, его походка становилась дерганой, и он подволакивал правую ногу.

Должно быть, он почувствовал мой взгляд, поскольку ненадолго обернулся.

– Южная часть Тихого океана, – сказал он. – Шрапнель.

* * *

Покончив с кофе и омлетом, я направилась к стойке регистрации и воспользовалась местным телефоном для короткого звонка Элен, которая временно подрабатывала копирайтером в банковском холдинге «Ганновер» на Пятой авеню.

– Ну да, – сказала она, когда телефонистка соединила меня с ее офисом. – Уильям уже два раза звонил мне. Где ты остановилась, какой у тебя номер?

Я продиктовала ей телефон и промямлила вопрос, отвернувшись от шумного семейства, которое выстроилось в очередь для выписки.

– Что ты сказала? – спросила Элен. – Говори громче и побыстрее. Я не хочу, чтобы меня уволили за прием личного звонка.

– Кто-нибудь еще, кроме Уильяма, спрашивал обо мне?

Она сразу же поняла, что я имею в виду.

– Нет. Все чисто.

– Отлично, спасибо. Как твоя работа?

– Пока неплохо, если корректура статьи о важности накопительного счета в банке – это то, о чем ты мечтаешь. В целом я предпочла бы писать о Джексоне Поллоке [21].

– Нужно верить в лучшее, – сказала я.

– Тебе тоже. Удачи с Сарой!

* * *

К десяти утра я находилась в дороге и пребывала в хорошем расположении духа, проезжая по загородным дорогам мимо сосновых рощ, пастельных домов с дубами во дворе, окрашенными в золото и бронзу, и белых березовых перелесков. Виды были такими чудесными! Я почти жалела, что не изучала классических пейзажистов вместо модернистов вроде Пикассо.

Но теперь, когда я находилась лишь в нескольких минутах пути от Сары – от разговора о Пабло Пикассо с его знакомой, я ощущала первый восторг охотника за сокровищами, который видит римскую монету, выглядывающую на месте раскопок.

Как хорошо она его знала? И, кстати говоря, как близко Пикассо был знаком с ней? Что за женщиной была Сара? Мне казалось, что, если все пройдет хорошо, я смогу узнать о Саре больше, чем о своей матери. О моей любимой, скрытной, приводившей в бешенство матери.

Я гадала, была ли Сара подругой Ирены Лагю. «Когда я получу эту работу, Ирена, ты обеспечишь меня информацией для следующей статьи», – мысленно обратилась я к ней. В книжном магазине я обнаружила запыленный каталог ее картин с парижской выставки 1923 года и была потрясена формами, красками и чудесными образами женщин, созданными с точки зрения другой женщины, а не мужчины. Но, как и Пикассо, Лагю находилась во Франции. Как я могла добиться интервью с ней?

Наконец, я нашла Чир-Холл, и он оказался очаровательным каменным домом среди кустов и высоких деревьев, окруженным старинной каменной оградой. Длинные веранды обрамляли фасад на обоих этажах здания.

На звонок ответила неулыбчивая горничная в накрахмаленном белом переднике.

– Скажите, пожалуйста, миссис Мерфи дома?

– Возможно, – ответила горничная. – Это зависит от того, кто спрашивает.

– Кто это, Марта? – окликнул голос изнутри.

Стройная женщина в твидовых брюках и черном свитере вышла на крыльцо и встала рядом с горничной. Я узнала ее по нескольким журнальным фотографиям, которые мне удалось найти. В этом году ей исполнялось семьдесят лет, если верить датам из старых газетных статей. Ее кудрявые светлые волосы посеребрила седина. Она все еще была красива и выглядела моложе своего возраста, но в ее глазах застыла печаль. «Она потеряла двух детей», – напомнила я себе. Когда она в последний раз смеялась?

– Доброе утро! – пожалуй, чересчур приветливо сказала я и протянула руку. – Меня зовут Алана Олсен.

Сара пожала мою руку, но не улыбнулась.

– Мы знакомы?

Ее голос был глубоким и насыщенным, как густой мед.

– Еще нет. Вы миссис Мерфи? – Я улыбнулась. – Чрезвычайно рада познакомиться с вами! Мне хотелось бы попросить вас и вашего мужа об интервью… о вашей жизни на Ривьере. Насколько я понимаю, вы дружили с Пабло Пикассо.

Ее глаза широко распахнулись, и она поднесла руку к горлу – защитный жест, которым пользуются женщины, когда им угрожает что-то непредвиденное.

Я не звонила и не писала ей заранее. Труднее ответить отказом при личной встрече, чем по почте или телефону.

Сара смерила меня долгим взглядом серо-голубых глаз, словно оценивая. Где-то в доме по радио играла музыка Вивальди.

– Мы не даем интервью, – твердо сказала она и отвернулась. Дверь начала закрываться.

– Пожалуйста, подождите ми… – Но дверь уже захлопнулась.

Я вернулась к автомобилю, села и глубоко задумалась. В боковом окне над подъездной дорожкой отодвинулась занавеска, и мы с Сарой ненадолго встретились взглядами. Хотя она дала мне от ворот поворот, в ее глазах не было враждебности или высокомерия. Так могла бы смотреть подруга перед тем, как помахать на прощание. Такой взгляд требует улыбки, и я улыбнулась ей.

Думаю, она собиралась улыбнуться в ответ, но потом отвернулась от окна. Мелькнула расправленная занавеска, и все пропало.

4

Сара

Я подошла к окну над подъездной дорожкой и выглянула из-за занавески. Наши взгляды встретились. «Она вернется, – подумала я. – У нее волевой подбородок».

Когда ее автомобиль скрылся из виду, я пожалела о том, что не помахала ей. Цинизм и осторожность по-прежнему даются мне с трудом, даже спустя столько лет.

Было удивительно видеть ее стоящей у двери с выражением детской надежды на лице. Она напомнила мне о многом… О разных вещах, которые было бы лучше забыть, но сердце отказывается сделать это.

Она как будто сошла с одного из холстов Пабло двадцатых годов вместе с другими миловидными темноволосыми женщинами, лучезарными и полными жизни. У меня возникло искушение впустить ее в дом, хотя она представилась журналисткой. Мне просто хотелось смотреть на нее и купаться в предчувствии лучшего будущего, которое исходило от нее.

Она напомнила мне о солнце и песке. Если бы мы только остались там! Лазурный Берег, пляж Ла Гаруп, вилла «Америка» – наш дом на Ривьере… Голубое небо, бирюзовая вода, светлый песок и бронзовые от загара дети, которые катаются в этом песке, отчего их кожа становится похожей на велюр.

И ложь, покончившая с этим.

С первого взгляда я почувствовала, что знаю ее. Но, разумеется, этого не могло быть… Или могло? Она была слишком молода, чтобы оказаться на Лазурном Берегу много лет назад. Но она была очень похожа на ту, другую женщину.

Можно ли отменить прошлое? Разумеется, нет. Но чем больше я думала о ней – обо всем этом, тем явственнее казалась возможность частично исправить то, что случилось тогда.

– Все в порядке, милая? – крикнул Джеральд из кабинета, оторвав меня от воспоминаний. – Мне показалось, я слышал дверной звонок.

Нет, все не в порядке. Лицо, преисполненное надежды, вывело меня из душевного равновесия и встряхнуло, как порыв ветра заставляет трепетать листья на ветках деревьев.

Вместо того чтобы кричать в ответ, я прошла по коридору и толкнула дверь. Петли протестующе скрипнули, но Джеральд посмотрел на меня через заваленный бумагами стол и улыбнулся. У него славная улыбка и лицо киногероя, постаревшее, но все еще привлекательное, с твердо очерченным подбородком и благородным прямым носом.

– У нас была посетительница, – сказала я.

– Я слышал звук автомобильного мотора. И?..

– Журналистка. Хочет побеседовать о Пикассо. Я отослала ее прочь.

Джеральд отложил ручку и откинулся на спинку стула.

Красавец Джеральд, вслед которому когда-то поворачивались и женские, и мужские головы. Теперь слегка сгорбившийся и поседевший от груза утрат – даже большего, чем смерть наших сыновей. После гибели Беота Джеральд убрал свои кисти и больше не прикасался к ним. Он вернулся к тому ощущению неполноты, в котором находился, когда мы познакомились, – к внутренней пустоте художника, который не пишет картин и отрицает творческую сторону своей натуры.

Даже Пикассо на какое-то время перестал создавать картины во время войны. Но для Пабло творчество было равно дыханию; он не мог выжить без своего искусства и быстро вернулся к живописи с еще большим энтузиазмом и решительностью.

Я ощущала себя неудачницей, глядя на Джеральда. Свою несостоятельность как жены, которая не в силах вылечить раны человека, любимого ею больше собственной жизни. «Если бы я смогла заставить его хотя бы посмотреть на его старые картины, – снова подумала я. – Тогда бы он увидел, как они хороши».

– Она мне кого-то напомнила, – сказала я. – Возможно, меня саму.

– Может быть, тебе стоит поговорить с ней?

– У нас был уговор: никаких басен и сплетен, никаких историй о Пабло. Что он ел на завтрак, хорошо ли плавал и много ли выпивал за ужином…

– С кем он спал, – добавил Джеральд. Его тон был абсолютно нейтральным. Незнание или безразличие? Иногда это одно и то же.

Да, мы договорились, что будем как можно реже вспоминать о Франции. Мы были современными людьми, а современные люди живут сегодняшним днем, не оглядываясь на прошлое. Даже когда бо2льшая часть их жизни находится в запертом темном чулане этого прошлого.

– Что у нас на обед? – поинтересовался Джеральд.

– Я попросила повариху приготовить буйабес. Посмотрим, как она справится. И абрикосовый пирог.

Он встал и обнял меня, прижав спиной к своей груди, так что его подбородок уперся мне в макушку.

– Ты жалеешь, что мы уехали из Франции, из Средиземноморья? – спросил он.

Прошло много лет с тех пор, как мы жили в Антибе, но мы продали наш французский дом лишь несколько лет назад. Было трудно расстаться с ним. Так много воспоминаний – и хороших, и плохих… Но ленивые летние дни на юге Франции сменились годами путешествий и резиденциями в Швейцарии и Австрии, где мы искали лекарства, которых так и не нашли. А после того, как мы потеряли мальчиков, наступила война – поездки во Францию стали невозможными. Когда война закончилась, мы снова стали жителями Нью-Йорка.

Иногда по утрам я все еще тосковала по соленому воздуху океана, по аромату дикого тимьяна и запаху скипидарных паров в художественной студии Джеральда на нашей вилле. По тому времени, когда еще не было большой лжи.

– Мы не могли остаться там, правда? – сказала я. – Было и время, и место, но этого больше нет. Помнишь ту повариху в «Отель дю Кап»?

– Конечно, помню! Она пугала меня похлеще любого армейского сержанта, который гоняет солдат на плацу. И я помню ее кроткую маленькую дочь.

– Анна. Только она не была дочерью поварихи.

– Ох… У нас есть свежая почта?

Двадцать лет назад он бы спросил: «Тогда кем же она была?» Он бы проявил любопытство. Но то было раньше.

– Сегодня ты выглядишь грустной. – Он развернул меня и посмотрел мне в глаза.

– Я отвлекла тебя, дорогой. Возвращайся к работе!

– Знаешь, он собирается снова поменять любовницу, – сказал Джеральд. – Франсуаза уходит от него. – Он вытащил листок бумаги из кучи на столе – последнее письмо от Пабло. Мы оставались на связи все эти годы.

– Трудно поверить! – сказала я. – Это первая женщина, которая сама уходит от него.

Я старалась говорить будничным, равнодушным тоном.

– Вторая. Не забывай про Ирену.

– Ах да, Лагю… Та, кто последовала за ним на мыс Антиб просто для того, чтобы разозлить Ольгу.

– Ему нравилось, когда женщины сражались из-за него. Вот негодник! – В голосе Джеральда звучала искренняя нежность.

Воспоминания об Ирене и мысе Антиб – об этом странном, восхитительном и ужасном лете – снова вернули меня к мыслям о женщине, которой я отказала сегодня.

Ее лицо было так исполнено надеждой, как будто она вернулась домой и увидела нечто знакомое, что раньше упускала из виду, не замечая. Как ее звали? Алана?

– Может быть, тебе стоит поговорить с ней, – повторил Джеральд, пока я еще не вышла из комнаты. – С той журналисткой. Посмотреть, чего она хочет. Возможно, тебе будет интересно.

– Может быть… если она вернется. Наверное, я расстроила ее.

«Пожалуйста, вернись!» – подумала я. Мне хотелось снова увидеть ее лицо, надежду в ее глазах. Надежда – редкая и замечательная вещь.

– Гонория звонила? – Джеральд снова устроился за столом и стал перебирать бумаги, скрывая свою озабоченность.

Этим летом наша дочь Гонория родила второго сына, и его младенческая хрупкость одновременно восхищала и ужасала нас. Дети так уязвимы! После смерти наших сыновей мы думали, что никогда не сможем вынести большего горя – и вот оно: еще не горе, но страх перед ним. А что, если…

– Я позвоню ей сегодня вечером, – сказала я. – Уверена, все хорошо.

Но, конечно, я не была уверена. Мы усвоили урок и теперь до конца наших дней будем знать, что худшее еще может случиться.

– Джеральд, ты когда-нибудь думал вернуться к живописи?

– Никогда.

Тем летом в Антибе после каждого сеанса в студии он подвозил наших мальчиков на плечах до пляжа. Это стало частью рабочего процесса, и без этого радостного окончания дневных трудов все художественные усилия были бы бессмысленными.

Смерть определенно нельзя отменить. Горе нельзя убрать подальше, как платье, вышедшее из моды. Но если мне удастся снова пробудить у Джеральда интерес к живописи, то какое-то исцеление возможно.

И та женщина, Алана…

– Джеральд, – сказала я, задержавшись в дверях. – Ты веришь в чудеса?

5

Алана

Когда «нет» не означает «никогда»? Она захлопнула дверь у меня перед носом. Но потом она почти застенчиво выглянула из окна. В ее взгляде было любопытство. Я могла поработать с этим. На столе, у которого стояла Сара, когда выглянула из окна, стояла ваза с фруктами. Глянцевые красные яблоки и зеленые груши в белой стеклянной вазе. В 1917 году Пикассо написал именно такую композицию; это случилось через год после его романа с красавицей Иреной Лагю, которая была его ученицей, согласно каталогу ее работ. Я нашла еще один материал – статью об Аполлинере, где утверждалось, что Ирена отвергла предложение Пикассо выйти за него замуж.

Он отвез ее на встречу с членами его семьи, а потом она сказала: «Нет, я все-таки не выйду за тебя». Пикассо – весьма самолюбивый человек, и этот отказ глубоко уязвил его. И все же когда он изобразил ее несколько лет спустя, то назвал картину «Влюбленные».

Если Сара откажется говорить со мной, то, может быть, Рид примет статью об отношениях, запечатленных в живописи начала двадцатого века?

Нет. Он посмеется, а потом укажет мне на дверь.

Кроме того, мне показалось, что я пробудила любопытство Сары. Еще не все пропало!

На обратном пути в гостиницу я остановилась у придорожной лавки, где взяла сыру и гроздь винограда. Сыр был неестественно желтым и упакованным в пластик, но виноград выглядел нормально. Утешительная трапеза, которая напомнит мне о вечере, проведенном вместе с матерью много лет назад.

Я была маленькой и еще не ходила в школу. Кто-то умер – человек, о котором я ничего не знала, но мама взяла меня с собой в самолет, а после самолета была поездка по железной дороге среди лесов, пастбищ и виноградников. Запахи дразнили мое обоняние и щекотали в носу.

Мы остановились в маленьком отеле, и, хотя дома была зима, здесь все еще было тепло, и мы всю ночь держали окна открытыми. Я заснула под плеск волн, а проснулась под крики чаек. Вокруг были ароматы цветов и свежего хлеба.

Потом, в темной и сырой церквушке, я боялась увидеть то, что находилось в открытом гробу. «Это друг», – сказала мама. Она плакала, и это пугало меня больше, чем сама смерть.

Когда я погладила ее руку и положила голову ей на колени, она сказала, что эти слезы не просто по ее другу. Много других людей тоже погибли на войне, но я была еще слишком мала, чтобы это понять.

Я устала и заснула на подушках, разбросанных по веранде. Мы были в доме, и люди разговаривали так тихо, как обычно бывает, если они не хотят, чтобы дети услышали их; а когда я проснулась, мы ели сыр и виноград.

* * *

– Ланч в час дня. Валлийские гренки с сыром, овощной салат и шоколадный пирог. – Джек снова находился за регистрационной стойкой, когда я вернулась из Чир-Холл.

– Хорошо.

– Не слышу особого энтузиазма, – сказал он. – Вы не проголодались?

– Как-то нет.

– Значит, день не задался? – Он изогнул бровь и наклонил голову. – Но рановато поднимать белый флаг, не так ли?

Я вернулась в свой номер, чтобы поразмыслить и оценить последние события. Но прежде чем мне удалось придумать, как еще можно убедить Сару поговорить со мной, я задремала, убаюканная легким дуновением свежего ветерка и шорохами снаружи. Этот сон был желанным. Я неделями ворочалась и металась в постели, думая об Уильяме и сенаторе Маккарти.

Когда я проснулась, было без десяти час, так что времени осталось лишь на несколько взмахов расческой и чтобы быстро подкрасить губы, прежде чем спуститься в столовую.

– Привет! – сказал Джек, подошедший к моему столу с корзинкой хлеба и масла. – Похоже, утренняя поездка в Чир-Холл прошла неудачно? Это вас угнетает?

– Миссис Мерфи отказалась побеседовать со мной.

– Побеседовать? Значит, вы журналистка? – Джек неодобрительно нахмурился, и между его бровей залегла глубокая складка.

– Да. Это проблема?

Он помедлил с ответом, и я видела, что он тщательно подбирает слова.

– Мы все стараемся охранять покой семьи Мерфи. Люди живут в Сниденс-Лэндинг, поскольку нуждаются в уединении.

Джек уселся за стол и посмотрел на меня оcуждающе. «Что за голубые глаза!» – подумала я. Цвета материнского кольца с турмалином – и такие же полупрозрачные.

– Я не пишу для желтой прессы, моя работа – статьи об искусстве, – сказала я, словно хотела оправдаться.

Судя по всему, это его не убедило.

– Карьеристка! – буркнул он с неприязнью.

– Семья Мерфи дружила с Пабло Пикассо. Я всего лишь хотела задать несколько вопросов о нем. Ничего навязчивого или слишком личного. А вы, кажется, имеете что-то против работающих женщин?

Джек сложил руки на груди. Человек за соседним столом помахал рукой, стараясь привлечь его внимание, но он не заметил и продолжал неодобрительно смотреть на меня.

– Что-то еще, кроме того факта, что многим солдатам, возвращающимся с войны, до сих пор трудно найти работу? Что они до сих пор не могут найти способ прокормить свои семьи?

Он недобро прищурился.

– Послушайте, – обратилась я к нему, – мне нужно это интервью, чтобы получить работу. Хорошую работу от редактора журнала, который не хочет нанимать меня, потому что я женщина. Мне тоже нужно зарабатывать на жизнь, и я родилась без серебряной ложки во рту. Я плачу за аренду жилья. Электричество тоже не бесплатное.

– И вы не замужем, – добавил он.

– Даже если бы и была замужем, то все равно хочу получить эту работу. Вам когда-нибудь хотелось чего-то большего, чем просто иметь еду на столе?

Жесткие очертания его губ немного смягчились. Он кивнул, хотя я не могла истолковать, что означал этот жест. Не сказав ни слова, он встал и направился к клиенту за соседним столом.

Джек вернулся, когда я закончила ланч. Принес вазу с оранжевыми хризантемами и папоротником.

– Цветы… – я не удержалась от язвительного тона; его замечание насчет карьеристки усилило мою настороженность. – Не стоило так стараться!

Этот букет напомнил мне, что Уильям уже один или два года не дарил мне цветы. «Они все равно умирают, – сказал он, когда я остановилась полюбоваться желтыми розами в цветочном киоске. – Пустая трата денег».

Когда Джек поставил вазу на стол, я накрыла его руку ладонью, повинуясь внезапному порыву. Он посмотрел удивленно, и на мгновение между нами возникло ощущение близости, которое меня потрясло. Я убрала руку, и ощущение исчезло.

– В некотором смысле эти цветы для вас, – сказал он и отошел на шаг в сторону. – Отвезите их миссис Мерфи. Поскольку ее садовник работает у нас два раза в месяц, я точно знаю, что у нее нет хризантем такого цвета.

– Спасибо.

– Мне показалось, вы любите цветы. Я оставлю еще один букет в вашем номере.

– Еще раз спасибо.

Мы оба старательно избегали прямо смотреть друг на друга. Мне нравились его веснушки, бледно-голубые глаза и светло-рыжие волосы; нравилось, как он горбился в дверях из-за своего роста. Меня уже довольно давно не привлекал ни один мужчина, кроме Уильяма.

Во второй половине дня я снова приехала в Чир-Холл. Когда я постучалась, мне открыла Сара, а не горничная.

– Вы вернулись! – ее голос был почти дружелюбным. – Я так и думала.

– Это для вас, – я протянула цветы.

– Узнаю Джека Бреннана, – сказала она. – Почтальон сообщил мне, что вы остановились в его гостинице. Я собираюсь поговорить с ним. Ну заходите, раз уж вы здесь! Я могу уделить вам несколько минут.

Она взяла мое пальто и повесила его на крючок рядом с зеркалом в прихожей.

– Чудесный шарф! – добавила она, когда я вручила ей эту деталь моего гардероба. Шарф был шелковым и плавно развернулся в воздухе, показав авторскую монограмму в уголке.

– От Марти, – одобрительно заметила Сара.

– Да. Она была моей матерью.

– Я не знала, что Марти – это настоящий человек. – Она снова посмотрела на шарф, потом – на меня.

– Самый что ни на есть, – заверила я.

Сара негромко рассмеялась с переливчатыми обертонами.

– Пойдемте в мою гостиную! Но нам нужно вести себя потише: Джеральд все еще распаковывает свои книги и перечитывает большинство из них, прежде чем расставить по полкам.

Откуда-то из задней части дома донесся смех и звяканье тарелок. «Горничная и повар, – подумала я. – Убирают со стола после ланча или начинают готовиться к обеду». Моя мать входила в такие дома через черный ход вместе с другими слугами, прежде чем смогла получить работу в «Клэр Дизайн» в отделе шарфов.

Ее специальностью стали органические узоры – черные точки на светло-коричневом фоне, красные и зеленые перья на фоне голубого неба – узоры, которые хорошо сочетались с дневными костюмами Dior и Chanel. Грейс Келли[22] носила их как головные платки, Элизабет Тейлор[23] повязывала на шею. Тогда я была подростком и с большим трудом могла совместить образ матери, которая каждое утро выходила из дома в костюме ручного покроя, с той женщиной, которая в моих детских воспоминаниях носила форму горничной.

– Может случиться все что угодно, – часто говорила она. – Иногда даже хорошие вещи.

Я помедлила в прихожей Сары Мерфи. Теперь, наконец добившись разговора тет-а-тет с подругой Пабло Пикассо, я отчасти утратила прежнюю уверенность. Каждое слово будет напоминать о моей матери, любившей его работы. Мы поссорились незадолго до ее смерти. Последнее, что я ей сказала, – «Это не твое дело», когда она в очередной раз спросила, почему я не назначила свидание с Уильямом. «Ты – это мое дело», – ответила она.

Сара провела меня по коридору мимо элегантно обставленной гостиной со стильной мебелью и уютными диванами, кабинета и библиотеки с забитыми книжными полками, где я увидела, как Джеральд Мерфи задумчиво склонился над грудой книг.

– Чудесный дом! – заметила я, вежливо держась на несколько шагов позади.

– Мне здесь нравится гораздо больше, чем в Нью-Йорке. – Сара с улыбкой обернулась ко мне. – Очень тихо по ночам, птичий щебет по утрам… Кажется, вы говорите о вашей матери в прошедшем времени?

– Она умерла в этом году.

– Примите мои соболезнования! Вы были близки?

Сара выглядела искренне опечаленной.

– Иногда, – ответила я.

– Значит, вы были больше папиной дочкой? Как моя дочь Гонория?

– Мой отец погиб, когда мне было восемь.

В тот вечер, когда заплаканная мама зашла в мою комнату, она сообщила, что это была автомобильная авария. Дождливая ночь, лысые покрышки, поскольку не хватало денег на новые, масло на дороге. Ее слезы намочили волосы у меня на затылке. Потом, когда мы вдоволь наплакались, она достала семейный фотоальбом, заполненный в основном моими фотографиями, но на первой странице была фотокарточка, где она стояла рядом с отцом – высоким мужчиной в пиджаке и плиссированных брюках. Он покровительственно обнимал ее за плечи. Она слегка прислонилась к нему с немного растерянным видом, но оба улыбались в камеру. Это была их свадебная фотография. После смерти матери я вынула ее, заправила в рамку и поставила на книжную полку возле урны с ее прахом.

– Мне очень жаль… – Сара снова обернулась и внимательно посмотрела на меня, словно что-то оценивая. – Должно быть, вашей матери пришлось тяжело, если она так рано овдовела. Что же, давайте побеседуем.

Она отвела меня в свою небольшую гостиную наверху – уютную комнату с диваном, письменным столом и двумя креслами. Без особых излишеств. Когда она опустилась на диван, то сбросила туфли и поджала ноги под себя, как делают молодые девушки.

В юности Сара была необыкновенной красавицей, судя по нескольким фотографиям, которые я смогла найти в газетных и журнальных архивах. Пышущая здоровьем, со средиземноморским загаром, улыбавшаяся в камеру, которую мог держать сам Пикассо. Сара и Джеральд – золотая парочка «джазовой эпохи»[24].

– Итак, вы собирались поговорить о Пабло Пикассо, – сказала она. – О чем вам хотелось бы узнать? Можете сесть тут, – она указала на кресло напротив дивана.

Я села, разгладила юбку и положила на колени желтый блокнот для записок. В комнату заглянула горничная.

– Чаю? – предложила Сара. – Или чего-нибудь покрепче?

Горничная исчезла и через минуту вернулась с серебряным чайным прибором и бутылкой коньяка «Реми Мартен».

На столе у Сары лежала раскрытая книга в мягкой обложке.

– Вы читали Агату Кристи? – спросила она, заметив, как я осматриваю комнату, которая напоминала нечто вроде тайного святилища с толстыми бархатными портьерами и книжным шкафом у внешней стены, приглушавшим звуки снаружи. – Мне очень нравится «Убийство в “Восточном экспрессе”, – продолжала Сара. – Я всегда обожала поезда.

– Я действительно люблю Агату Кристи. Но если не считать метро, я никогда не ездила по железной дороге.

– Вот как? – Сара изогнула бровь. – Тогда у вас многое впереди!

Она подалась вперед и налила нам чаю, а также два бокала коньяка.

– Во Франции мы садились в «Голубой экспресс», когда не ездили на автомобиле, – сказала она. – Это был поезд от Парижа до Лазурного Берега. Джеральд иногда переодевался кондуктором, чтобы рассмешить детей… – На последнем слове ее голос пресекся.

– Мои соболезнования… – Двое сыновей Сары не дожили до подросткового возраста: Беот умер от менингита, а Патрик вскоре после этого – от туберкулеза.

– Спасибо. Прошло много времени с тех пор, как я потеряла их, но такое горе неизбывно. Приходится каждый день жить с ним. Оно просыпается вместе с тобой, сидит за столом рядом с тобой… Но вы собирались говорить о другом.

Она сделала глоток чаю и посмотрела на меня со сдержанным любопытством. Я открыла блокнот и взяла ручку.

– Пикассо ездил на поезде вместе с вами? В каком году это было? Когда вы познакомились?

Сара откинулась на спинку дивана.

– Париж, 1923 год. Мы раскрашивали сценические декорации для Дягилева[25] по проекту Пикассо – я и Джеральд. Тогда Пабло уже был широко известен, а когда знаменитый художник хвалит вашу работу… В общем, это много значило для Джеральда. И для меня тоже. Поэтому я уже была хорошо расположена к Пабло. Вы правда хотите все узнать об этом? Ну, что же… Джек послал вас с букетом, а он знает, как я люб– лю цветы. – Сара глотнула коньяку и задумчиво посмотрела туда, где порыв осеннего ветра раздул занавеску за приоткрытым окном. – Знаете, я уже давно не говорила о Пабло ни с кем, кроме Джеральда. Почему вы интересуетесь им?

– Кто же не интересуется Пабло Пикассо? Это самый крупный художник нашего века. И здесь есть личная связь: моя мама любила его работы. Его репродукции были развешаны повсюду в нашей квартире. Кроме того, мне нужна работа, и это моя лучшая возможность заняться настоящим делом. Я пишу о современной живописи. Если не получится, я буду вынуждена вернуться в машинописное бюро. Как видите, это очень важно для меня.

Правило номер два для журналиста: никогда не показывай, как тебе нужна эта статья. (Правило номер один: никогда не принимай отказ.) Но что-то в поведении Сары, в ее теплоте и спокойствии спровоцировало меня на откровенность. Я продолжила, надеясь на лучшее, и рассказала о Риде и о его журнале.

– Он поручил мне это задание, – сказала я. – Написать что-нибудь новое о Пикассо. Только он не знает, что я обратилась к вам; это мой маленький секрет.

Сара наклонилась ко мне:

– Тогда давайте посмотрим, что можно найти в каше моих воспоминаний. Мне нравится дружить с женщинами, но некоторые вещи, конечно же, останутся в тени. У всех есть свои тайны…

– Разумеется. – Я уже думала о запертых дверях и о ключах, которые их отворяют.

– Поскольку вы принесли цветы, я расскажу вам о цветах, – сказала Сара. – О Пикассо и о том, что могло бы случиться, если бы не было цветов.

Она помедлила, наклонив голову, и выдержала многозначительную паузу.

– Когда она умерла?.. Ваша мать?

– Несколько месяцев назад. Я нашла вас через нее, благодаря полоске бумаги с газетной статьей о вашей дружбе с Пикассо, которую она оставила между страницами книги.

– У нее была статья обо мне?

– Да, вырезанная из газеты и использованная в качестве закладки.

– Понятно. – Ее лицо просветлело. – А теперь поговорим о Пабло Пикассо.

6

Сара

Впервые я увидела картину Пикассо в окне парижской галереи в 1923 году.

Там, за пыльным стеклом, находилась обычная ваза с цветами, желтыми и оранжевыми, как созвездие маленьких солнц. Серость пасмурного дня вдруг преобразилась в нечто радостное. Момент счастья, который мог не осуществиться, но всегда находился там, за стеклом, – нужно было лишь посмотреть.

Картина завораживала своим присутствием. Нельзя было увидеть ее и воскликнуть: «Эй, вот что-то новое!» Нет. Вы видели ее и думали: «Она всегда была там». Она была такой же неизменной, как наскальные рисунки, но при этом не являлась ни древней, ни новой. Нечто вроде проявления божественности, если хотите. Нечто вечное.

– Она изменила мою жизнь, – сказал мне Джеральд за день до того, когда попросил меня прогуляться возле галереи, чтобы я тоже могла это увидеть. – Если это картина, то такими я хочу видеть и собственные.

Я не видела его настолько растроганным с тех пор, как родились наши дети.

В тот день я стояла под парижским дождем и смотрела, пока хлеб в моей корзинке для покупок намокал. Примерно такой же момент я пережила за несколько лет до этого, когда увидела Джеральда – ребячливого и долговязого в купальном костюме, идущего по пляжу в Ист-Хэмптоне вместе с его братом. Он был застенчивым и симпатичным; его неуверенность в себе проявлялась в том, как забавно он склонял голову набок. Тогда я поняла, что выйду за него замуж.

Когда я наконец оторвала взгляд от картины Пикассо за окном галереи, то направилась домой, в нашу квартиру на набережной Гран-Огюстен. Мы находились в Париже так недолго, что все еще пользовались матрасами вместо диванов, коробками вместо столов и пятнами от проб краски на стенах вместо обоев. Мы два года путешествовали после отъезда из Нью-Йорка: Коннектикут, Бостон, Англия, Версаль… А когда мы оказались в Париже, то решили: да, это то самое место. Здесь начнется наша новая жизнь.

Через несколько месяцев мы обзавелись широким кругом друзей, среди которых было много художников, но еще не Пабло Пикассо. Париж восхищал нас своими величественными бульварами, оживленными кафе и парками, ощущением богемного веселья, которое делало нашу еще не обжитую квартиру приятно эксцентричной. Но мы с Джеральдом заметили, что большинство молодых людей в Париже были иностранцами – американцами, русскими и итальянцами. Великая война унесла жизнь множества французских мужчин.

В тот день, проходя мимо газетного киоска на углу, я мельком прочитала о насилии, творившемся в Италии и Испании… Демонстрации, аресты студентов, убийства случайных прохожих. Чернорубашечники[26], марширующие по улицам. Новое слово «фашизм». В Испании была установлена военная диктатура, и генералы, особенно один, по фамилии Франко[27], обрушились на свободу слова и на все остальное, что могло ограничивать их власть. Война, которая должна была покончить со всеми остальными войнами, завершилась лишь несколько лет назад, но насилие было подобно Гидре: отсеки одну голову, и появятся две новые.

Но здесь была живопись, а она всегда обещает нам иной мир.

– Джеральд, – позвала я, когда отворила дверь нашей маленькой квартиры. – Я видела картину Пикассо. Все так, как ты сказал, и даже более того.

Джеральд взял у меня корзинку с покупками, чтобы я могла обнять детей, которые выбежали мне навстречу: шестилетняя Гонория с золотистыми кудрями, четырехлетний Беот и трехлетний Патрик, которому было трудно поспеть за старшими.

– Мы найдем тебе студию и учителя, – сказала я и поцеловала макушку Патрика, вдыхая густой ванильный аромат его волос.

– Вот мне интересно… – вздохнул Джеральд, раскладывавший яблоки в вазу для фруктов.

– Не беспокойся, дорогой! У тебя замечательное ощущение цвета, и ты обязательно найдешь себе занятие по душе.

Найденная нами учительница живописи была русской. Она давала Джеральду властные распоряжения, но достаточно высоко оценила его мастерство, так что через несколько месяцев его пригласили на безвозмездную работу для ее русского соотечественника Дягилева – организатора выступлений знаменитого русского балета во Франции. Революция в России закрыла ему путь на родину, поэтому он, как и многие творческие люди, сделал Францию своим новым домом. Приглашение в его мастерскую считалось большой честью.

Спустя месяцы после знакомства с картиной Пикассо за окном галереи мы с Джеральдом находились в мастерской Дягилева и трудились над декорациями для нового балета. Мне назначили легкую работу вроде заливки фона, мытья кистей и походов за кофе. Но Джеральд по рекомендации своей учительницы расписывал декорации и занимался настоящей художественной работой. Я не видела его таким счастливым с тех пор, как родились наши дети.

Пикассо тоже находился в студии, легко узнаваемый по своему берету, черным глазам и чувственному рту с полными губами. Хотя мы еще не познакомились, друзья указали мне на него то ли в кафе, то ли на улице. Рядом с ним стояла великолепная женщина с кудрявыми черными волосами и озорными глазами. Пикассо делал вид, будто не замечает ее, но можно было ощущать мощный ток, пробегавший между ними.

– Какие цветы вам нужны? – Я услышала, как Пикассо обратился к Дягилеву, остановив кисть посередине мазка. – У розы слишком много лепестков, она слишком изощренная. Ее нельзя видоизменить с такой же легкостью, как маргаритку. И потом, детская маргаритка и маргаритка в руке женщины, которая готова совершить измену, – это два разных цветка.

Женщина рядом с ним рассмеялась.

– Лагю, – услышала я шепот одного из работников у меня за спиной.

Значит, это была любовница Пикассо – до того, как он встретил Ольгу и женился на ней. Некоторые злые языки называли Ольгу «возмездием» и даже «подстилкой», поскольку Лагю отвергла его предложение и вышла замуж за врача, а не художника, и Пабло перебрался в постель Ольги, дабы облегчить свое уязвленное самолюбие.

Пабло отказывался смотреть на нее. Вместо этого он оглянулся на меня через плечо. Я сняла вязаную кофту и набросила ее на спинку стула; это движение привлекло его внимание.

Я застыла, впервые встретившись с ним взглядом. Он не улыбнулся, но в выражении его лица появилась легкая теплота, а в глазах читался вопрос – тот самый старинный вопрос, который я игнорировала со стороны всех остальных мужчин с тех пор, как влюбилась в Джеральда на пляже Лонг-Айленда.

– Цветок, готовый стать ножом или розой, – ответил Дягилев и быстро отошел в сторону, выкрикивая распоряжения для плотников.

У него была седая прядь в темных волосах и мужицкие усы. Танцоры и работники преклонялись перед ним, но только не Пикассо. Пабло крикнул что-то в ответ по-испански, не отрывая глаз от меня.

Когда он наконец отвернулся, я перевела дух, как после пробежки.

Для Пикассо художественное сотрудничество с Дягилевым было не высокой честью, а обычной работой. Он уже пользовался широкой известностью во Франции, но работа для великого постановщика гарантировала, что даже парижане, которые почти не интересовались живописью, узнают имя Пикассо благодаря сценическим декорациям для балета.

Джеральд, стоявший рядом со мной, оторвался от своей росписи и задумчиво произнес:

– Нож или роза…

Я видела, как работает его воображение в попытке представить, что округлые лепестки цветка превращаются в лезвия кинжалов.

– Нож, – сказала темноглазая женщина. – Розы – это скукота.

– Уходи, Ирен, – отмахнулся Пикассо.

Она рассмеялась и плавно отошла в сторону; ее шелковое платье, расшитое бусинами, мелодично позвякивало на каждом шагу.

– Дьявольская женщина, – пробормотал Пикассо, хотя я не сомневалась в его намерении, чтобы это замечание было услышано. – Кто вы? – обратился он ко мне.

Я шагнула вперед и протянула руку.

– Сара… Сара Мерфи.

– Американка, – сказал он с дразнящими нотками в голосе. – Мне нравятся американцы, хотя они не спешат покупать мои работы. Ничего, научатся! Вы понимаете?

Он быстро говорил по-французски – как человек, свободно владеющий языком, но я не отставала от него.

– Да, понимаю, и мои соотечественники быстро учатся. Это мой муж Джеральд.

Пикассо повернулся к Джеральду, и они обменялись рукопожатием. Я видела, как мой высокий светловолосый муж слегка наклонился к Пикассо, который был ниже его. Внешне они были совершенно разными, но каждый по-своему красив и полон жизни.

– Мы будем друзьями, – сказал Пикассо Джеральду.

– Чрезвычайно рад, – ответил польщенный Джеральд.

– За работу! – Дягилев нетерпеливо хлопнул в ладоши.

В мастерской кипела бурная деятельность: люди переставляли лестницы, поправляли кулисы; в воздухе витал запах краски и скипидара; шум от криков, пил и молотков делал продолжение разговора невозможным.

Позднее в тот день Пикассо подошел и встал у меня за спиной, пока я рисовала зеленую траву на одной из кулис. Он наблюдал, безмолвный и бесстрастный. Потом он взял мою руку в свою, окунул кончик кисти в черную краску и, не отпуская моей руки, провел единственный черный штрих посреди этой зелени. Один мазок оживил целое поле.

– У вас слишком крепкая хватка. Нужно вот так, – сказал он и поочередно отогнул мои пальцы от рукояти, расположив их в новом порядке. После этой поправки он продолжал держать меня за руку.

Его ладонь была теплой, легкой и сухой. Мне следовало отстраниться, но я этого не сделала. Я продолжала ждать. Но чего? В его прикосновении было электричество и приглашение такого рода… Я не реагировала на такие с тех пор, как влюбилась в Джеральда.

– Не тычок, а течение, – сказал Пикассо и наклонился еще ближе. – Подумайте о цветах, колышущихся на ветру. Посмотрите в следующий раз, когда окажетесь посреди поля. Может показаться, что вы видите прямые линии: траву, древесные стволы, стебли. Но если смотреть внимательно, то нет никаких прямых линий.

Джеральд поглядел на нас. Он рисовал облака, и его лицо было испещрено созвездиями белых точек.

Видел ли он, как долго моя рука оставалась в руке Пикассо? В теле Джеральда не было ни одной ревнивой жилки, и это иногда приводило меня в ужас.

В том году Пикассо исполнилось сорок, и он находился в центре притяжения парижского художественного мира. Ходили слухи, что у него есть привычка подходить к хорошеньким незнакомкам и предлагать им позировать для него. Под этим он всегда подразумевал «в обнаженном виде». Предполагалось, что любая, кто позировал для него, также посещала его постель. Ольга, жена Пабло, явно была не самой счастливой женщиной.

Пабло не сказал мне и слова до или после этого единственного штриха моей кистью. Но в ту ночь мне приснилась черная линия, которая сначала превратилась в розу, а потом в нож.

Мы с Джеральдом провели неделю за рисованием в студии Дягилева и его помощников. Пикассо часто заезжал туда и приветственно махал нам, а потом сосредоточивался на своей работе. Я больше не разговаривала с Пабло, но он и Джеральд иногда сидели вместе на краю подмостков и тихо беседовали. Я не возражала, что меня не посвящают в эти беседы. Совсем не возражала.

* * *

Премьера балета имела огромный успех. На следующий день его восхваляли в газетах парижские художники, артисты и интеллектуалы под дружные жалобы буржуазии, что всегда было хорошим предзнаменованием. Этот успех был омрачен единственным инцидентом – появлением растрепанного худого мужчины с плакатом «Еда, а не опера». Он стоял перед входом в театр, обливая входящих презрением, пока двое жандармов не увели его прочь.

– А вы можете устроить вечеринку! – крикнул нам Дягилев, когда ликующие зрители вынесли маэстро на улицу вечером после премьеры. Он не видел ни протестующего, ни полицейских, грубо утащивших беднягу в участок.

У нас с Джеральдом уже сложилась репутация организаторов лучших вечеринок в богемных кругах Парижа. Артисты нуждались в разрядке после напряжения. Им требовались еда, разговоры и коктейли. Война закончилась, но воспоминания о страхе, тяготах и смерти друзей никуда не делись, поэтому вечеринки помогали нам возвращать то ощущение нормальной жизни, которое питает любое творчество. Я гордилась своей репутацией – тем, как люди получают удовольствие, располагаясь на матрасах вместо роскошных диванов и свободно беседуя обо всем – от рецептов мясного рагу с бобами до греческих философов. Мне нравилось, как они клали ноги на коробки вместо столов и оставляли яблочные огрызки в пепельницах. Я обустроила жизнь, которая разительно отличалась от стесненных и напыщенных дней моего девичества на Лонг-Айленде.

То, что мы с Джеральдом имели доход от моей семьи и получали больше денег, чем многие наши друзья, было важной частью нашей привлекательности в парижском обществе. Я это знала и не возражала. Мы имели то, в чем нуждались другие, и, когда могли, делились и давали взаймы.

Для дягилевского празднества я решила, что вместо аренды одной из обычных площадок – бального зала в «Рице» или паркового павильона нужно устроить вечеринку на воде: мы арендуем баржу на Сене, и это будет незабываемая вечеринка. Уж я позабочусь, чтобы все прошло наилучшим образом!

Утром в воскресенье рассвет над Сеной был лазурным с золотистыми проблесками. Мы рано покинули квартиру и поспешили на арендованную баржу, чтобы начать приготовления. Пустые воскресные улицы Парижа запоздало напомнили о моей ошибке.

– Сегодня воскресенье, и цветочный рынок не работает… – сказала я Джеральду.

Я сидела на складном стуле, обхватив голову руками. Одна из десятков плавучих прачечных[28], работавших на Сене, промелькнула за бортом, и баржа легко закачалась на волнах.

– Как можно устроить вечеринку без цветов?

Это казалось немыслимым! Что подумают Дягилев, его танцовщицы, музыканты и художники, оформлявшие декорации, о вечеринке, где нет никаких украшений?

Счастье – это не большие вещи в жизни, а мелкие подробности: непокорный вихор на макушке младенца, дыхание твоего мужа в темноте, девственная белизна свежей скатерти. Цветы на столе.

Джеральд с утра находился в приподнятом настроении. Нам предстояла величайшая парижская вечеринка, и мир был новым и блестящим, как рождественская игрушка.

– Почему бы не купить птиц и не расставить клетки на столах? – предложил он.

Нет. Для меня была невыносима мысль о живых существах в клетке.

– Ты что-нибудь придумаешь! – Джеральд отложил молоток, которым приколачивал лавровые венки к стенам баржи, и обнял жену. Триумфальные лавры.

Было уже жарко, и когда над водой повеяло ветерком, немного освежившим нас, я ощутила этот перепад температуры. Вдалеке поднимались квадратные башни Нотр-Дама. Наверху клочковатые облака уплывали на запад, в сторону площади Бастилии.

Джеральд был счастлив, поэтому меня почти ничего больше не беспокоило, кроме цветов. Тем не менее оставалась тень какого-то предчувствия, мелькавшая на грани восприятия и ожидавшая проявления между Джеральдом и мною. Неужели все жены беспокоятся об этом? Как бы сильно я ни любила Джеральда, как бы хорошо я его ни знала (или так мне казалось), какая-то часть моего мужа иногда существовала в эмоциональном пространстве, куда я не могла проникнуть.

К причалу баржи подъехал грузовик, и двое мужчин в полосатых безрукавках и кожаных беретах стали разгружать заказанное нами шампанское. Джеральд подошел к ним, показал, куда отнести ящики, и они обменялись шутками насчет жары.

У Джеральда было одно качество, сходное с Пикассо, – эта невозмутимая способность привлекать и радовать людей… когда ему хотелось.

Посыльные не знали, как им относиться к Джеральду – человеку с внешностью кинозвезды в рваном свитере и широких парусиновых штанах, какие мог бы носить любой сорвиголова из бедного парижского округа Марэ во время субботней драки в баре. Он говорил по-французски с сильным акцентом, а его отстраненность, когда он пребывал в таком настроении, объяснялась не каким-либо чувством превосходства, а его самоощущением.

В тот вечер Пикассо собирался прийти на вечеринку. Мне хотелось произвести на него впечатление. Одобрение некоторых людей значит больше, чем должно бы значить, – просто потому, что их неодобрение закрывает слишком много дверей. Я хотела, чтобы все двери в Париже были открыты для Джеральда. Его счастье было основой для моего.

Но как украсить столы без цветов?

Я одна пошла на базар Монпарнас, чтобы купить новые игрушки для детей, а еще – в надежде на то, что это поможет мне прояснить мысли и найти идею для украшения стола. Я выбрала ярко расписанную резную корову для Гонории, пожарные машины и грузовики для Беота и Патрика.

Игрушки, которые я обнаружила на рыночных стендах и в ларьках, были ярко раскрашены в красный, синий и желтый цвета, с полосками и в клеточку – дешевые, иногда неприглядные. Разнородные глаза у кукол и непропорциональные углы у грузовиков напомнили мне картины кубистов, которые мы видели в галерее Канвейлера[29] на улице Виньон.

Повинуясь внезапному побуждению, я накупила целую кучу игрушек и вернулась на баржу в сопровождении четырех продавщиц с тележками, которые перешучивались за моей спиной о чокнутой богатой американке.

К тому времени обеденные столы были расставлены и накрыты: на них уже стояли тарелки, бокалы и столовые приборы. Сложив руки на груди, Джеральд с любопытством наблюдал, как я ставлю игрушки в центр столов: куклы, машинки, волчки вперемешку и порой вверх ногами, как будто они были разбросаны уставшими детьми под рождественской елкой.

– Великолепно! – одобрил Джеральд, когда я закончила. – Любой мог бы обойтись цветами, но это оригинально. Да начнется празднество!

– И пусть оно не заканчивается. Никогда!

Мы стояли, обнимая друг друга и глядя в наше общее будущее вместе с детьми и домом. Где бы ни находился этот дом, там будет художественная студия для Джеральда. Там он будет проводить дни за художественной работой, создавая произведения искусства, а не за письменным столом, занимаясь подсчетом прибылей и убытков и торгуясь насчет цен на кожу и застежки для сумок и чемоданов для их семейного бизнеса. Наши дети, наш дом, дружеские связи и живопись были важнее, чем бизнес и письменный стол. Мы создавали жизнь заново.

В тот вечер баржа на Сене была полна гостей, которых набралось под сотню человек. Балетная труппа, оркестровые музыканты, Коул Портер[30] и его жена Линда… Дягилев, все еще негодовавший – по слухам, что его любовник и лучший танцор Нижинский[31] бросил его и женился на женщине. Жан Кокто[32], приехавший в самый последний момент, поскольку боялся морской болезни.

И Пикассо со своей женой Ольгой.

Я стояла на палубе, принимая гостей. Черноглазая и темноволосая Ольга, гибкая и подвижная в том смысле, который приходит лишь от многолетних упражнений за балетным станком, была блистательна в тюлевом платье, усеянном хрустальными стразами. Она была загадочной русской красавицей в духе Толстого. Возможно, сплетники не врали о том, что Дягилев пригласил ее на работу не ради ее скромного таланта, но из-за ее сказочной внешности, безусловно привлекавшей богатых покровителей для его балетных представлений.

Глядя на ее лицо, прекрасное и мраморно-жесткое, с выпирающими сухожилиями на шее, словно подготовкой к пожилому возрасту, я понимала, почему слово «безумие» часто использовалось при описании русских эмигрантов во Франции. Революция, Гражданская война, кошмарное падение от аристократии к нищете – разумеется, этого было достаточно, чтобы сломить любого человека. Но в Ольге присутствовало что-то еще – ощущение, что малейший толчок опрокинет ее в настоящее безумие.

Когда Пабло поднялся на борт баржи, он не пожал мне руку, а быстро расцеловал в щеки. Он был невысоким человеком, и наши лица оставались на одном уровне. Его глаза были темными и словно светились, как у большой кошки, и он создавал впечатление большой мускулистой кошки – некоего безмолвного и смертоносного существа, скользящего по зеленому лесу жизни других людей и хватающего их, когда они меньше всего этого ожидают.

– Я бы не выбрал этот цвет для вас, – сказал он, прикоснувшись к рукаву моего желтого шелкового платья.

Внутренне опустошенная, я провела их к коктейль-бару, который Джеральд устроил на верхней палубе, и вернулась навстречу Стравинскому[33], облаченному в строгий черный костюм, и к его скудно одетой любовнице.

Наступили сумерки. Июньский вечер был наполнен смехом, перезвоном бокалов и шорохом вечерних платьев. Палуба почти незаметно покачивалась, как грудь спящего человека. Музыка. Характерные звуки удачной вечеринки: рокот в до-мажоре, который иногда прерывается си-бемолем внезапной ссоры или фальцетом, когда что-то проливается на одежду или чья-то рука залезает слишком далеко. Французская, английская, русская, итальянская речь – международное либретто.

– Ты довольна, милая? – прошептал Джеральд, проходивший мимо меня с подносом шипучих розовых коктейлей.

– Абсолютно, – искренне прошептала я в ответ.

В десять мы спустились на ужин. Стравинский переложил гостевые карточки, так что теперь он сидел как можно дальше от Коула Портера, и рассерженная Линда, которая надеялась на классическую карьеру мужа, смерила меня гневным взглядом, как будто я была виновата. Я пожала плечами. Мне нравился Коул, но Линда злоупотребляла своим снобизмом.

Меня больше интересовала реакция Пабло на украшения, которыми сегодня стали композиции из детских игрушек.

– Как странно! – сказала Ольга, и ее тон был скорее критическим, нежели довольным.

Но Пабло был в восторге. Он сразу же принялся перекладывать игрушки с такой же сосредоточенностью, как в студии Дягилева. Переходя от одного стола к другому, он создавал игрушечные истории и сюжеты. В середине моего стола игрушечная деревянная корова Гонории забиралась по лестнице пожарной машины. Перед Джеральдом резиновая лошадка оседлала деревянный самолет, на который глазели две марионетки: их крашеные брови изгибались в вечном недоумении.

Столы стали произведениями искусства. Когда люди думают о гениальных художниках, то часто представляют их эксцентричными или даже безумными. Пабло не имел с этим ничего общего – ни с настоящим безумием бедного Ван Гога, отрезавшего себе ухо, ни с сифилитическим безумием Мане, ни с фальшивым безумием Сальвадора Дали, который бежал из Европы во время войны и прибыл в Соединенные Штаты с буханкой хлеба на голове. Некоторые художники полагают, что частичка безумия делает их более интересными или хотя бы дает им бо2льшую свободу самовыражения. Что ж, это определенно делает их более известными. Но Пабло знал, что ему не нужны никакие излишества: у него было собственное искусство.

За ужином я чувствовала взгляд Пикассо, обращенный на меня: переоценивающий, задумчивый. Я притворялась, что не замечаю, и делала вид, что больше интересуюсь тем, как он расположил игрушки. Но мы оба знали, что это ложь.

В тот вечер мы выпили очень много шампанского. Пожалуй, слишком много. Я танцевала. Еще я заботилась о том, чтобы дамы без кавалеров не оставались без внимания, и следила за Джеральдом, когда не находилась рядом с ним, убеждаясь, что все в порядке. Бедный маленький Кокто расхаживал с лампой и стонал, что баржа тонет, хотя этого не было и в помине. А в четыре утра кто-то снял лавровый венок, подвешенный Джеральдом к потолку, и Стравинский – этот суровый композитор в очках – стал прыгать через него, словно русский цирковой клоун, показывая: ничто человеческое ему не чуждо.

В пять утра, когда небо за Эйфелевой башней окрасилось в розовый, Пабло подошел и встал рядом со мной у бортового ограждения, где я переводила дух, любуясь рассветом. Я не знала, где Джеральд. Вечеринка была близка к полной вакханалии, и оставалось лишь надеяться, что все закончится благополучно. Возможно, Джеральд вместе с Коулом уже замышляли новую вечеринку – очередное празднество.

В те дни после Великой войны, но до наступления экономического краха люди перебирались с одной вечеринки на другую. Они постоянно находились в поиске удовольствий, отвлекавших внимание от действительности. Они убегали от чего-то, бежали куда-то, но никто особенно не интересовался, чего они ищут, а чего хотят избежать. Гертруда Стайн назвала нас «потерянным поколением», но мы не ощущали себя потерянными. Мы просто были энергичными и нетерпеливыми.

– Отличная работа, – сказал Пабло, стоявший рядом со мной. – Парижане позеленеют от зависти.

Он оперся о перила, так что, когда палуба баржи качнулась под ногами, рукав его пиджака скользнул по моей обнаженной руке. Стояло зябкое утро, как это бывает в июне, поэтому Пабло снял пиджак и набросил мне на плечи. Мы смотрели, как первые лучи солнца расцвечивают небо богатой палитрой красок.

– Игрушки были вашей идеей, – сказал он, и его уверенный тон покоробил меня.

– Может быть, это была идея Джеральда…

– Нет, ваша. У вашего мужа есть зачатки художника. Но вы не художница, а муза, которая приносит идеи и вдохновение. Вы приносите яблоки, которые рисует Джеральд.

– Для некоторых людей живопись – это не занятие, а образ жизни.

Пикассо взял меня за руку, повернул кисть и поцеловал в середину ладони.

– Вы придете ко мне в студию?

Я собиралась сказать ему, что могу быть музой только для Джеральда, но тут появилась Ольга, возникшая из ниоткуда, словно чертик из коробочки. Она наблюдала за нами, подслушивала нас?

Ольга недобро взглянула на меня, сняла пиджак Пабло с моих плеч и перекинула через руку.

– Нам пора домой, – объявила она, и ее русский акцент прозвучал угрожающе.

Пикассо тихо зарычал, но позволил увести себя прочь.

Однажды у меня была наставница по географии, которая объяснила мне три китайских благословения.

– И проклятия, – добавила она. – Благословение и проклятие часто оказываются одним и тем же.

«Пусть тебе выпадет жить в интересные времена».

Что же, Великая война, безусловно, была интересным временем!

«Пусть тебя заметят важные люди».

Пабло? Для женщины, особенно для счастливой замужней женщины, это легко может обернуться проклятием.

И последнее – «Да обретешь ты то, что ищешь».

Я обрела счастье с Джеральдом. И была исполнена решимости не потерять его.

* * *

– Скоро люди начнут разъезжаться из Парижа, – сказала я Джеральду тем утром. – На летний отдых. Нам нужно сделать то же самое.

Теперь, когда мы больше не рисовали для Дягилева, я гадала, чем заполнить нашу городскую жизнь. Утренняя прогулка в Люксембургском саду, поздний ланч в ресторане «Де Маго», коктейли в кафе «Клозери-де-Лила»… Мы уподобимся предсказуемым эмигрантам, по чьему расписанию можно выставлять часы.

К этому примешивалась атмосфера едва сдерживаемого отчаяния, которую я недавно стала ощущать в Париже. Возможно, дело было в ужасе, который еще не прошел после прошлой войны, или в предчувствии новой. Города концентрируют человеческие эмоции и сплачивают их, словно людей в набитом автобусе. Иногда становится трудно дышать.

А иногда это было не просто подводное течение. Иногда казалось, что отчаяние готово вырваться наружу в виде насилия. Забастовки, демонстрации, марши по парижским бульварам против безработицы и низкого заработка… Париж так и не оправился от войны, и, хотя мирные договоры были подписаны, мир по-прежнему казался отдаленной целью.

Кроме того, были бунты и аресты в Италии и Испании; правые и левые радикалы среди рабочих и студентов кидали друг в друга бутылками и камнями.

– Вот увидите: будет только хуже, – однажды сказал мой сосед мистер Ведора. – Гораздо хуже. В Италии этот безумный Муссолини, в Испании – проклятые генералы. Работа и деньги – люди нуждаются в этом, но жулики из правительства и аристократии им не дают. За что мы сражались? За то, чтобы богатые стали еще богаче?

Мне хотелось уехать из города. Мне хотелось рая, ощущения парящих над головой ангелов и детей, играющих в волнах прибоя, загорелых от яркого солнца и упитанных от свежей рыбы из моря и абрикосов из сада. Мне хотелось быть где-нибудь подальше от Пабло.

– Прованс, – сказала я Джеральду. – Дети выглядят бледными. Ты выглядишь бледным, мой дорогой! – Я обхватила его лицо ладонями и приблизила к себе.

– Разве дебютантки ездят летом в Прованс? – поддразнил он, напоминая о балах моей молодости, о том, что я была представлена ко двору в Лондоне, о скучных и бессмысленных вечерах за игрой в карты или на званом чаепитии. Он спас меня от этого, а я спасла его от заседаний совета и отчетов о прибыли на предприятиях его отца – от рутины делового мира.

– Лазурный Берег! – Я по-прежнему держала его милое лицо в ладонях. – Антиб или другой маленький рыбацкий поселок. Только мы с тобой – и дети!

Джеральд встал и посмотрел на Сену. Красный рассвет отражался в серо-стальной воде. Предстоял очередной дождливый день в долгой череде таких же. Париж уже полностью проснулся вместе с перестуком карет и дележек, криками торговок и разнорабочих в синих блузах, спешивших по делам.

– Звучит неплохо, – признал он. – Тишина, много солнца… Художественная студия и целый океан в нашем распоряжении. Мы с тобой и дети. И – время от времени – несколько друзей.

– Парижане летом не ездят на юг, – напомнила я ему. «И хорошо», – добавила я про себя.

Мне хотелось, чтобы между мною и пронизывающим взглядом черных глаз Пикассо оказалось как можно больше миль. Моей радостью был Джеральд вместе с детьми и пребыванием во Франции, вдали от наших требовательных и вечно недовольных старших родственников в Нью-Йорке. Это был щит, оберегающий меня от обид, неуверенности и меланхолии моей ранней юности. Но когда Пабло смотрел на меня, я чувствовала, как эта защита начинала трещать по швам.

Я не хотела меняться. Я не хотела, чтобы меня принуждали стать другой женщиной – такой, какая могла бы полюбить мужчину вроде Пикассо. Мне нравилось, кем я стала вместе с Джеральдом: его женой и матерью его детей. Надежным убежищем для них, распространявшим ощущение тепла и покоя. Я не думала о себе как о женщине, которая способна предать друга. Не тогда.

7

Сара

Отель «Дюкап» с фасадом выцветшего розового оттенка был большим и неопрятным, особенно теперь, когда его постоянные английские клиенты разъехались на летний сезон. Сад окаймляли пальмы, а огромные кусты алоэ усиливали тропическую атмосферу.

Мы убедили владельца, мсье Антуана Селла, не закрывать заведение. Он так высоко вскинул брови, что они исчезли под кепи у него на голове.

– Как, в июле и августе? В самую жару? – протестующе воскликнул он.

– Да, – настаивал Джеральд. – Пусть гостиница будет открыта в жару.

Банковский чек на сумму, превышавшую стоимость номеров даже в разгар сезона, быстро решил вопрос.

– Но как быть с персоналом? – выдвинул свой последний аргумент мсье. – Большинство сотрудников летом разъезжаются по домам…

– Нам понадобятся только повар и горничная, – заверила я. – О стирке мы договоримся в поселке, а за детьми будет присматривать няня.

– О-ла-ла! – Селла прижал кулаки к глазам, как будто собирался расплакаться от досады. – Ничего не получится.

Но он сворачивал и разворачивал чек, полученный от Джеральда. В итоге алчность победила.

– Ладно, я кого-нибудь найду. Но я не могу просить повара драить полы и ванны.

– Это наша забота, – пообещала я. – Мы тоже кого-нибудь найдем.

Вскоре мы с Джеральдом создали в гостинице маленький мир, наполненный светом и теплом, с послеполуденными сиестами, тихими беседами на крыльце по вечерам, ароматом дикого тимьяна и лаванды, разлитым в воздухе. Мы снова завели привычку держаться за руки, от которой отказались в Париже, где люди ходили слишком быстро и были вечно заняты.

Утром после овсянки и зарядки на пляже Джеральд с детьми устраивали комичную серию вольных упражнений, за которыми я наблюдала из шезлонга, считая себя счастливейшей женщиной в мире. Во второй половине дня няня уводила детей помыться и поспать, Джеральд работал над набросками для новых балетных декораций, а я изучала окрестности, разъезжая на поездах и автобусах, а иногда проходя пешком целые мили, чтобы увидеть замок Гримальди, прогуляться по крошечным серым улочкам Ванса с их средневековыми арочными контрфорсами и полюбоваться готической церковью Ле-Бар-сюр-Лу с ее росписями, изображавшими пляску смерти.

Когда мы приехали, маленький пляж возле гостиницы был покрыт толстым слоем водорослей. Люди в Антибе не купались в океане – так зачем было чистить его? Но Джеральд хотел иметь пляж для нас, поэтому стал работать граблями, убирая мусор и водоросли, и вскоре у нас появилась полоска чистого мягкого песка для пляжных полотенец и детских игр.

Ночью, после очередного дня солнца и океана, музыки волн и смеха моих уже загорелых детей, я лежала рядом с Джеральдом, слушая его ровное дыхание и редкое бормотание спящих детей. Ощущение ранее невиданного довольства окутывало меня, словно мягкое одеяло. «Пусть это продлится», – молилась я.

Жизнь в Париже была запутанной и лихорадочной: слишком много вечеринок, музыки, коктейлей, громких ссор, заканчивавшихся лицемерными объятиями, и прогулок по брусчатым мостовым на рассвете, когда мы убеждались в том, что все гости направляются в нужные стороны.

* * *

– Джеральд, отложи почту и поешь, – сказала я в наш четвертый вечер на мысе Антиб, развернула салфетку и протянула ему. – Мы начнем с омлета, а потом есть еще тресковое пюре с приправами.

Мы ужинали поздним вечером за маленьким столом, выставленным на веранду. Дети спали наверху. Мы держались за руки и слушали отдаленный шорох прибоя и ночные песни сверчков, легкий шелест пальмовых листьев под дуновением ветерка. С кухни иногда доносился звон посуды и недовольные возгласы. Повариха, подкупленная нами для продолжения службы, часто жаловалась на то, что ей приходится ездить на работу из дома старшей сестры. Но, думаю, втайне она была довольна, поскольку у ее сестры было семеро детей.

Теперь эта мадам Лоррен вышла на веранду и уставилась на наши тарелки. Она пробормотала что-то непонятное, и новая помощница вышла из ее массивной тени.

– Меня зовут Анна, – застенчиво сказала девушка.

В летнем платье с оборками и надетым сверху белым передником она выглядела иначе. Ее волосы были заплетены в косы, которые спускались почти до талии. Сейчас она выглядела значительно моложе – немногим старше девочки.

– Анна, – сказала я, – надеюсь, тебе будет хорошо здесь.

Я выразительно посмотрела на повариху, взглядом намекая, что она должна относиться к этой девушке по-доброму, но та проигнорировала меня. У себя на кухне она была олицетворением закона и порядка.

Повариха снова быстро забормотала на непонятном диалекте.

– Она говорит, что вы должны есть быстро, пока горячее, – сообщила Анна. – Иначе можно получить расстройство желудка.

Повариха кивнула так энергично, что уперлась подбородком в грудь. Анна подошла к столу и ловко разлила по бокалам розовое вино, не пролив ни капли. У нее была хорошая выучка.

– Что-нибудь еще? – спросила она и отступила в тень.

В ее манере ощущалась некая скрытность. Отдельные фрагменты не складывались, как на кубистской картине со множеством острых углов.

– У тебя превосходный английский, – сказала я, и она услышала вопросительную интонацию в моем голосе. Откуда у нее такие языковые навыки?

Она слишком долго раздумывала над ответом. Я знала, что любые ее слова теперь будут ложью. Она тоже это понимала, поэтому промолчала.

Но я заметила, куда был направлен ее взгляд: на нитку жемчуга, которую я носила всегда, даже на пляже.

Я рефлекторно прикоснулась к бусам. Нужно быть осторожной и запереть их на ночь – единственное время, когда я не ношу их. Анна увидела этот жест и вздрогнула, как будто кража уже состоялась и обвинение было оглашено. Ее глаза, смотревшие из тени, оскорбленно распахнулись, отчего мне вдруг захотелось извиниться. Но за что?

Мне стало не по себе. Эта девушка была гордой и чувствительной, она легко обижалась. «Неприятности, – подумала я, глядя на нее. – Вот и неприятности».

Это ощущение со временем уменьшилось: мы привыкли к новому распорядку, завтраку на кухне и корзинкам, которые она приносила во время наших долгих дней на пляже. Дети не стеснялись Анны и доверяли ей, поэтому стала и я.

Мы провели несколько недель в сонном блаженстве Антиба – в гостинице и на пляже. Время как будто остановилось, и мне хотелось, чтобы так продолжалось вечно: «Возможно, я нашла то, что искала». Я никогда не чувствовала себя такой счастливой, несмотря на редкие вспышки беспокойства, доставляемого этой девушкой.

Однажды ночью я проснулась от тягостного сна, где убегала от невидимой угрозы, и села в постели. Я слышала голоса на веранде, хлопок двери автомобиля. «Кто мог приехать в такое позднее время?» – сонно подумала я, но рука Джеральда потянулась ко мне, и я прикорнула у него на груди. Потом я почти сразу заснула.

Когда я пошла на пляж на следующее утро, там находилась другая семья. Мужчина, стоявший ко мне спиной, раскладывал шезлонг. Его жена зачем-то носила парусиновый костюм. Рядом вертелся чернявый мальчишка в сопровождении всклокоченной молодой женщины – очевидно, няни, – а поодаль стояла женщина старшего возраста в длинном темном платье вдовы.

Значит, мсье Селла нашел других клиентов? В конце концов, это была его гостиница… Мы не просили его закрывать это место для всех остальных. Тем не менее я испытывала разочарование. Незнакомые люди нарушат наше уединение! Детям придется вести себя тихо за столом и не бегать по коридорам, а Джеральду – надевать халат поверх купального костюма, когда он будет выходить на пляж.

– Мама, кто это? – маленькая Гонория потянула меня за руку. – Почему они на нашем пляже? – возмутилась она.

– Пляж не принадлежит нам, дорогая, – сказала я, хотя уже привыкла считать его своим.

Четырехлетний Беот с игрушечным ведерком и лопаткой и трехлетний Патрик на руках у няни указывали на маленького мальчика, игравшего на берегу. Но сначала я обратила внимание на мужчину, который устроился в шезлонге. Он носил тельняшку, а над его головой курился сигаретный дымок. Он расположился спиной ко мне, но я уже знала, кто это такой.

Маленький сын Пабло, одетый в полосатый купальный костюмчик и резиновые галоши, бегал взад-вперед между краем воды и своим отцом.

Должно быть, Пабло, как и я, ощутил почти неуловимую перемену – движение воздуха, когда на сцене появляется кто-то еще. Он повернулся и смерил нас долгим взглядом, прежде чем помахать рукой. Черноволосая Ольга, жестко выпрямившая спину, посмотрела на нас с одеяла, расстеленного на песке. Она даже не пошевелилась.

– Доброе утро! – с деланым дружелюбием поздоровалась я. – Какая неожиданность!

– Да уж, – сварливо пробормотала Ольга.

Пабло встал с шезлонга и подошел ко мне так близко, что я видела золотистые крапинки в его черных глазах. Мне показалось, как будто он снова набросил пиджак мне на плечи, и я снова ощутила запах трубочного табака и скипидара, который был запахом Пикассо. Значит, он последовал за нами? Я смутно припомнила, что он иногда посещал Лазурный Берег вместе с семьей. Но приехать именно на этот пляж…

– Какой сюрприз! – тупо повторила я.

– Разве? – Он пристально посмотрел на меня.

– Я хочу купаться! – Гонория потянула меня за руку.

– Конечно, милая. – Я улыбнулась Ольге и расстелила купальное полотенце в добрых десяти футах от ее одеяла, насколько позволял маленький участок пляжа, расчищенный Джеральдом.

– Мы здесь ненадолго, – сказала Ольга, не глядя ни на кого в особенности. – На несколько дней.

Она повернула пляжный зонт, воткнутый в песок, чтобы тень падала на ее лицо.

– На несколько недель, – поправил Пабло. – С моей матерью, которая приехала из Испании. – Он указал на пожилую женщину в черном, сидевшую на раскладном стуле по другую сторону от Ольги, как будто я не заметила ее раньше. – Она еще не встречалась с моим сыном, так что это будут их общие каникулы.

Ольга закатила глаза и стала размазывать крем от солнца по своим обнаженным плечам.

Пабло помог мне расправить углы полотенца, потом вернулся к маленькому Пикассо на пляже. Мы разграничили территорию, словно маленькие армии.

– Доброе утро, сеньора! – обратилась я к матери Пабло.

Она кивнула и вернулась к вязанию, которое принесла с собой.

– Она не говорит по-английски или по-французски, – сообщил Пабло. – Только по-испански.

Гонория, недовольная таким оборотом событий – новым товарищем по играм для ее братьев, но не для нее самой, – собрала ракушки и начала раскладывать их в линию между нашими полотенцами, проводя четкую границу.

Я раскрыла книгу, которую принесла с собой, и изобразила, что читаю, пока Гонория, которой надоело устанавливать границы, плескалась в волнах, периодически возвращаясь на берег. Беот и Патрик со своими ведерками строили песчаную крепость вместе с Полем.

Пабло и Ольга перешептывались между собой, издавая жужжащие звуки, словно рассерженные пчелы. Я заставила себя смотреть только на волны, на рыбачьи лодки, покачивавшиеся у бирюзового горизонта. Постепенно я вошла в состояние, когда человек больше спит, нежели бодрствует, и детские возгласы смешивались с шумом прибоя в мимолетных видениях. Видениях о полете.

В середине утра к нам присоединился Джеральд, надевший длинные плавки и с полотенцем на плечах. Он трудился в небольшом сарае, который приспособил под художественную мастерскую, и напряженно хмурился, как будто утренняя работа не задалась. Он нахмурился еще сильнее, но потом просветлел, когда узнал мужа, жену и ребенка. Джеральд радостно обнял Пабло и расцеловал его в щеки на парижский манер.

Потом они похлопали друг друга по спине с рассеянным видом, как делают добрые друзья, которые не хотят открыто проявлять свои чувства.

– Пляжные этюды? – поинтересовался Джеральд. – Приехали поработать?

Во время одного из визитов Джеральда в студию Пабло серой парижской зимой он увидел несколько пляжных картин прошлого года: обнаженные купальщицы с удлиненными ногами и крошечными головами, так что для зрителя они одновременно находились далеко и близко. Пабло рассказал ему о кошмаре, который часто снился ему в детстве: как будто его руки и ноги вырастают до чудовищных размеров, и с окружающими людьми происходят такие же болезненные превращения.

– Поработать, как всегда, – ответил Пабло. – И немного развлечься[34].

Он не смотрел на меня, произнося эти слова, но от этого их эффект не уменьшился.

– Тебе холодно, дорогая? – спросил Джеральд и набросил мне на плечи свое полотенце. – У тебя мурашки.

Джеральд и Пабло пошли купаться, а в промежутках между заплывами помогали мальчикам строить песчаный замок. Я задремала в шезлонге под убаюкивающий плеск океанских волн.

– Над чем ты смеешься, Сара? – спросил Джеральд, вставший надо мной.

Соленые брызги с его волос разбудили меня. Тень от его лица упала на мое; планета, создавшая наше личное солнечное затмение.

– Лобстеры, – сказала я. – Только лобстеры!

– Это то, что будет на ужин? К тому времени я измучаюсь от голода.

– Ты вечно голоден.

И слава богу! Хороший аппетит говорил о крепком здоровье, а я боялась болезней в нашей семье больше, чем преисподней, если такое место существует на самом деле.

– Нет, сегодня вечером – никаких лобстеров. Будет жареный палтус с цветками кабачка, – добавила я и сразу забеспокоилась, что, возможно, Ольга не любит жареного палтуса и потребует чего-то еще.

Если они с Пабло остановились в гостинице, то, скорее всего, и столоваться будут там. Мне придется советоваться с ней насчет меню, а она захочет жирную парижскую еду – икру, ягненка и густые соусы к овощам, а не легкую прованскую кухню с обилием морепродуктов.

– Додо! – позвала Гонория – это было ее детское прозвище для отца. – Сегодня я хочу в кино. Мы сможем, правда?

В сонном маленьком порту Антиб был только один кинотеатр, да и тот работал лишь раз в неделю.

– Сегодня не будут показывать кино, милая, – сказала я и выпрямила спину. – Хочешь вместо этого отправиться за покупками? Мы можем приобрести новые соломенные шляпы.

– Я не хочу шляпу! Мне нужен поезд, – крикнул Беот, и трое мальчиков принялись распевать:

– Поезд, поезд, поезд!

Джеральд рассмеялся и закружился с Беотом, держа его за руки, пока оба не свалились на мягкий золотистый песок.

– Ты иди, а я останусь с мальчиками, – обратился он ко мне, стряхнув водоросли с загорелой пухлой ноги Беота. – И с Пабло.

– Присмотри, чтобы они поспали после возвращения домой, – сказала я.

Пабло повернулся и улыбнулся мне через плечо.

– Да, я тоже устал, – сказал он.

– Я имела в виду… – начала я и замолчала.

Он поддразнивал меня. Когда мы с Гонорией поднимались на песчаный холм, я спиной ощущала его взгляд, но не стала оборачиваться.

* * *

Позже в тот день мы вернулись из шляпного магазина, расположенного на молочно-белой, плававшей в волнах зноя рю дю Бато. Мы слегка перекусили в городе, и Гонория устала, поэтому на обратном пути вела себя тихо.

Вернувшись в гостиницу, мы отправились на кухню за булочкой с шоколадом. Моя дочь с радостью забралась на табурет, оставив на столе свою новую соломенную шляпку, и принялась уплетать рогалик, выданный поварихой, – маленький полдник, который так любят французские дети.

– Пахнет чудесно! – сказала я, когда подняла крышку одной из кастрюль.

Мадам Лоррен просияла. Но ее помощница, девушка по имени Анна, оторвалась от чистки картошки и посмотрела на меня хмуро.

– В гостинице появились новые постояльцы, – сказала она по-английски с небольшим акцентом.

Судя по всему, ее не радовало это обстоятельство. Ее голос был звучным и глубоким, хорошо поставленным.

– Мы с ними знакомы, – отозвалась я. – Наверное, будем обедать вместе, так что у вас немного прибавится работы.

– Эй, не ленись! – прикрикнула повариха. – Больше картошки – меньше разговоров!

Джеральд и мальчики все еще дремали наверху в наших комнатах, а повариха и Анна дали понять, что я им мешаю. Я отправила Гонорию наверх, к няне, и вышла на веранду с удобными шезлонгами. Вечерний воздух дрожал от жары, а на улице громко стрекотали цикады.

В Провансе есть легенда о цикадах. Местные жители разленились и спали в послеполуденную жару, когда должны были трудиться в поле или готовить суп на ужин. Поэтому ангелы послали цикад, которые пели так громко, что будили людей, и те волей-неволей принимались за работу.

На меня же они оказывали противоположное воздействие. Слушая пение цикад, перекрывавшее плеск морских волн и крики чаек, я снова задремала. Мне снились ангелы-защитники и какой-то вопрос, который я никак не могла вспомнить, и это сердило меня.

Когда я проснулась, солнце садилось: на меня падала длинная тень. Я подняла голову и увидела трикотажный пуловер Пабло в бело-синюю полоску. За ним маячила стройная фигура Ольги, которая кипела от ярости.

– Отвечай! – требовала она, дергая его за руку. – Она здесь? Эта женщина, Лагю?

Пабло стряхнул ее руку и наклонился ближе ко мне.

– Еще три веснушки, – сказал он, не обращая внимания на Ольгу. – Это хорошо! Совершенство – невыносимая вещь.

– Привет, Пабло! – Я выпрямилась в кресле и поспешно добавила: – Добрый вечер, Ольга!

Она была одета в изысканное платье с кружевной отделкой, а ее гладкие черные волосы были зачесаны назад так туго, что приподнимали брови на лбу. «Больше подходит для коктейльной вечеринки, чем для пляжного отдыха», – подумала я.

Сеньора Руис, мать Пабло, стояла рядом с Ольгой. Невысокая, плотно сбитая женщина в черном вдовьем платье глядела на всех и вся, как будто ничто не соответствовало ее стандартам. В этом они с Ольгой были похожи.

Увидев, как Пабло улыбается мне, Ольга взяла его под локоть и прижалась так сильно, что он не мог бы сделать ни шагу, не потащив ее за собой. Это как будто забавляло его, отчего Ольга только сильнее злилась.

Мы крепче держимся за вещи, когда боимся их потерять. Моя мать, не желавшая, чтобы я выходила замуж, тем более за сына торговца, пусть и очень богатого, не упускала меня из виду в последний год моего девичества – вплоть до свадьбы.

– Она хочет знать, нет ли здесь моей любовницы Ирен Лагю, – со смехом объяснил Пикассо.

Ольга скривилась, но вскинула голову и привлекла его еще ближе к себе.

Значит, этот роман Пабло еще не закончился…

– Мне нужно переодеться к ужину, – сказала я, внутренне желая, чтобы они оставались в Париже. Пабло мог быть очень черствым, судя по его равнодушию к уязвленной гордости Ольги. Любить такого человека – сущий кошмар.

Джеральд уже надел вечерний костюм и давал няне последние инструкции на вечер, выбирая детские книги и игры из большой корзины, которую мы привезли с собой.

– Дорогой, тебе следовало разбудить меня, – сказала я и поцеловала его в щеку, обгоревшую на солнце.

– Ты так мирно спала! Дети поужинали, а повариха ворчит, что всегда было добрым знаком.

– Пабло и члены его семьи будут ужинать здесь, – сказала я, и он правильно истолковал легкую дрожь в моем голосе.

– Они остановились здесь, – сказал он. – Не стоит так беспокоиться! Это всего лишь на пару дней.

Джеральд отвернулся от уходившей няни и посмотрелся в зеркальце для бритья, смахивая с подбородка кусочек пены.

– Пабло говорит, что они останутся на несколько недель.

– Гостиница достаточно просторная, – сказал Джеральд. – У нас все равно останется место для уединения, тебе не кажется? Кроме того, Пабло может составить хорошую компанию, если мы не будем обращать особого внимания на вспышки раздражения у Ольги. Долгими вечерами мы будем беседовать о живописи. Мне предстоит еще многому научиться!

– А как быть с его любовницей? – осведомилась я.

Джеральд рассмеялся.

– Вот ведь негодник! Значит, Ирен Лагю тоже здесь…

– Это не смешно, Джеральд. Мы приехали сюда ради мира и покоя, подальше от таких драм.

– Все будет отлично, – возразил он и быстро обнял меня. – Его сын сможет играть с нашими детьми. Это им понравится, верно?

– Думаю, да. Я просто надеюсь…

– О чем ты, милая?

– Что Ольга будет не слишком раздражительной. – На самом деле я надеялась, что не буду часто оставаться наедине с Пабло.

– Пожалуй, она будет проводить больше времени в Париже, чем здесь. Ей трудно прожить без походов по магазинам, завтраков с женами банкиров и тому подобных вещей. А сегодня у нас будет вечеринка.

Я быстро приняла душ, надела абрикосовое платье и почти демонстративно нацепила жемчужное ожерелье. Мы с Джеральдом рука об руку спустились на веранду как раз в тот момент, когда Анна принесла поднос с коктейлями. Она покосилась на мое платье и прическу, и я прочитала в ее взгляде одобрение.

– Добрый вечер, Ольга и Пабло! Какой замечательный сюрприз! Вас я тоже приветствую, дорогая леди! – Джеральд поцеловал руку Ольге и похлопал Пабло по плечу, но сеньоре Руис он отвесил низкий поклон, взмахнув перед ней воображаемой шляпой.

Она улыбнулась, и ее усталое лицо на мгновение озарилось искренним дружелюбием. Джеральд умел оказывать такое действие на людей!

Когда мы направились в столовую после двух порций коктейля, солнце скрылось за горизонтом, и мсье Селла расставил на столе свечи. Говорил в основном Пабло, не обращавший внимания на Ольгу и свою мать. Большая часть его замечаний была адресована мне. Хорошо ли я плаваю? Ходила ли я под парусом? Раздражает ли меня стрекот цикад? Я не могла винить Ольгу за ее ледяной тон, когда ей удавалось вставить одну-две реплики.

Ольга, привыкшая находиться в центре внимания, часто упоминала о Дягилеве в неоконченных фразах, прерываемых Пабло, не расположенным к разговору о русском балетмейстере. Он говорил о себе – в основном о картине «Влюбленные», над которой работал; моделью служила Ирен Лагю. В конце концов Ольга рассердилась и отложила вилку.

– Лагю, – прошипела она. – Ничтожество, обычная потаскушка!

Тон ее голоса подразумевал единственно возможный перевод с русского: шлюха.

Анна пришла с кухни, держа в руках тарелку оливок и кувшин воды с колотым льдом.

– Кто это? – с подозрением в голосе поинтересовалась Ольга, когда она вышла.

– Анна, – сказала я. – Она работает здесь, хотя не думаю, что раньше она была служанкой. Странная девушка! Повсюду оставляет книги, и я видела, как она читает, вместо того чтобы делать уборку.

Ольга откашлялась.

– Наверное, через несколько месяцев у нее будет ребенок, – предсказала она. – И никакого мужа.

Эта мысль уже приходила мне в голову. Это объяснило бы скрытность Анны и ее привычку оставаться в тени.

Мать Пабло, не понимавшая ни слова, согласно кивнула и продолжила есть жареного палтуса, который последовал за супом.

– Слишком жарко! – пожаловалась Ольга, обмахиваясь салфеткой. – Не пойму, зачем мы отправились на юг в такое время года. Дурное влияние… – Она смерила меня неприязненным взглядом. – И мне не нравится эта рыба. Я хочу жареную ягнятину!

Анна снова вошла в столовую с чистыми тарелками для салата. Она наградила Ольгу не менее злобным взглядом.

– Сегодня вечером не будет ягнятины, – сердито сказала она. – Ешьте рыбу.

Все потрясенно замолчали. Ольга раскраснелась от гнева. Секунду спустя Джеральд откашлялся; кухонной прислуге не дозволялось так разговаривать с постояльцами.

Пабло лишь рассмеялся.

Ольга швырнула салфетку на стол и яростно уставилась на Анну. Теперь Анна занервничала; это могло закончиться для нее плохо.

– Извините, – смиренно пробормотала она, но я видела, что это напускное смирение.

– Вы не виноваты, – сказал Пабло. – Моя жена бывает придирчивой.

Полная луна стояла высоко в небе, мерцая серебристым светом. Трещали цикады, и мотыльки порхали вокруг свечей на столе. Пабло испытующе посмотрел на Анну. Его зрачки, уже расширенные в полумраке, стали еще более огромными.

Анна отступила на кухню, и спустя несколько секунд я последовала за ней под предлогом того, что нужно наполнить солонку.

Когда я вошла, Анна вытирала глаза и отвернулась от меня.

– Вам не стоит пререкаться с клиентами, – сказала я ей. – От этого могут быть только неприятности.

Анна не ответила.

– Вы в порядке? – спросила я.

– Разумеется! Почему нет? И не беспокойтесь: теперь я буду помнить свое место. И я не буду красть ваш жемчуг.

– Я не…

Что тут скажешь? Что я даже не допускала таких мыслей? Анна была незнакомкой и определенно не могла быть помощницей поварихи. Она могла оказаться воровкой, хотя на самом деле я так не думала.

– Кто этот испанец? – спросила она. – У которого отвратительная жена.

– Пабло. Пабло Пикассо. И Ольга – не такая ужасная…

– Художник? Это и впрямь Пикассо? – Ее нервозность вдруг сменилась любопытством. – Я думала, что он выше ростом: наверное, вровень с его картинами… Пабло Пикассо! – тихо повторила Анна. Она явно собиралась что-то добавить, но плотно сжала губы, чтобы не проговориться.

– Пожалуйста, Анна, принесите новый графин с водой. – Я направилась на веранду. – И не отвечайте на выпады Ольги. Держитесь подальше от нее.

Остальную часть вечерней трапезы, долгую и с несколькими переменами блюд за беседой между Пабло и Джеральдом и деловыми разговорами о подготовке художественных галерей к осеннему сезону, я провела почти в полном молчании, слушая и наблюдая. Мать Пабло ела медленно, едва успевая попробовать все и ни разу ничего не сказав. Когда она закончила, то сразу встала, улыбнулась сыну и удалилась в спальню.

Мы с Джеральдом остались наедине с Ольгой и Пабло. Симпатичное лицо Джеральда с волевым подбородком, озаряемое частыми улыбками, которые отражались в его голубых глазах; смуглый и черноглазый Пабло, более сдержанный в проявлении чувств, не считая этих замечательных глаз, невольно выдававших эмоции, – оба были красивы по-своему.

Немного успокоившись, я положила локти на стол и опустила подбородок на руки, слушая разговор Джеральда и Пабло о последних находках галериста Поля Розенберга, о предстоящем сезоне «Русского балета», о новой партитуре испанского композитора Мануэля де Фалья, о растущих ценах на краски и холсты – обо всех парижских делах, от которых мы хотели отделаться, когда отправились на юг.

Я попыталась утешиться тем, что никогда нельзя целиком и полностью скрыться от мира. Мы привезли с собой нашу жизнь и ее всевозможные аспекты. Но здесь у нас хотя бы было солнце, тепло и волны.

Через час все было убрано со стола, и мы перешли на веранду с кофе и коньяком. Хорошо было сидеть, смотреть на усеянное звездами небо, вдыхать аромат дикого тимьяна и слушать тихий разговор, похожий на фоновую музыку.

Я откинулась на спинку дивана и закрыла глаза, радуясь средиземноморскому теплу, звукам океана и соленому воздуху. Мои загорелые дети, утомленные после долгих игр и забав, спокойно спали наверху. Я была довольна.

Пронзительный женский возглас «Merde!»[35], сопровождавшийся смехом в темноте, заставил меня удивленно выпрямиться. Мы все обернулись посмотреть, кто там.

Темноволосая женщина в вызывающем бордовом платье с вырезом почти до самой талии вышла на веранду с туфлей в руке.

– Вот, сломала каблук! – Она пожала плечами.

Я сразу же узнала ее по тому дню в студии Дягилева, когда Пабло отказался говорить с ней.

Ольга подвинулась к краю стула, готовая вскочить на ноги. «Она собирается убежать или напасть?» – успела подумать я. Но тут заговорил Пабло.

– Ирен. – Его тон был совершенно нейтральным, не выказывавшим удивления, радости или недовольства. Тон человека, скрывающего свои чувства.

– Я опоздала на бокал шампанского? – спросила она.

– Да, придется обойтись коньяком, – сказал Пабло. – Сара, Джеральд, это моя натурщица Ирен.

Ирен Лагю – худая, с энергичным лицом и кудрявыми черными волосами – была поразительной женщиной. Не красавицей в классическом понимании, но привлекательной в том смысле, что некоторые женщины как будто живут более полноценной и насыщенной жизнью, чем остальные. Они более отважные, более неугомонные, более страстные. Это проявляется в способности мгновенно краснеть или бледнеть, в огненном взгляде. У Ирен было лицо, которого она заслуживала, отражавшее необузданную энергию девушки, сбежавшей из дома в пятнадцатилетнем возрасте и уехавшей в Москву вместе с русским вельможей. А когда она вернулась, то привлекла внимание Пикассо и пробудила его страсть. Она отвергла его предложение, что было непростым испытанием для такого мужчины.

Пабло заслужил репутацию бабника и волокиты, но… он сам несколько раз оказался брошенным и отвергнутым. По моему мнению, мужчины оправляются от подобных вещей не так быстро и не полностью, как женщины, которые понимают, что просто должны жить дальше.

Отсюда и этот неприветливый нейтральный тон. Невежливый отказ встать со стула при появлении Ирен. Но я ощущала новую напряженность, совершенно иную по сравнению с той, что исходила от Ольги.

– Коньяк сойдет, если его достаточно, – сказала Ирен. – Пабло, я приехала из Парижа, чтобы мы могли закончить картину «Влюбленные».

Никто и не подумал спросить, как она нашла гостиницу. Должно быть, расспросила всех знакомых Пикассо в Париже, чтобы получить эту информацию.

Ольга резко вздохнула и задрала подбородок. Ее губы сжались в сердитую прямую линию.

Ирен проигнорировала ее и обратилась ко мне:

– Полагаю, вы миссис Мерфи? Я видела вас в мастерской Дягилева, вы рисовали полевые цветы. А вы Джеральд? Раз уж Пабло пренебрегает своими манерами!

Джеральд, который уже поднялся на ноги, обменялся с Ирен рукопожатием.

– Да, я тоже видела вас там, – пробормотала я. Ночь заискрилась новой и неожиданной энергией.

Бледная кожа и черные кудри Ирен заблестели серебром, когда на них заиграл лунный свет. Собственная зависть глубоко поразила меня. Я была совершенно убеждена в своем семейном счастье и довольстве, но у меня вдруг задрожали руки.

Я почувствовала себя деревцем под сильным порывом ветра, сотрясавшим его до корней. «Но ты же не хочешь Пабло», – внушала я себе. Я обманывала себя.

Почему я вообще ввязалась в эту глупую игру? Я ощущала смутное беспокойство и прилив неуемной энергии. Вот здесь мы жили в земном раю и все же были далеки от счастья. Ольга, с ее ревнивым характером, не могла обрести покоя, необходимого для счастья. Джеральд был так близок к счастью, насколько я могла представить, но всегда немного сдерживался. Пабло имел не большее отношение к семейному счастью, чем бык, готовый поднять на рога матадора.

А я? У меня в голове звучал недовольный голос матери, осуждавший меня, – некрасивая, плохо образованная… А тут был Пабло, изучавший нас, словно насекомых под увеличительным стеклом.

– Давайте поиграем? – предложила я.

– Хорошая мысль! – машинально отозвался Джеральд. – Давайте немного развеемся.

– Что за игра? – недоверчиво осведомилась Ирен.

Она ненадежно пристроилась на лестничных перилах, чего я не разрешала своим детям, потому что оттуда можно было легко упасть. Но Ирен как будто привлекала опасность и дополнительное напряжение от нее.

– «Скажи или покажи», – ответила я. – Мы будем задавать друг другу вопросы и говорить правду или молчать. А тот, кто откажется отвечать, должен будет принять вызов.

Я часто играла так с моими детьми, и вопросы обычно были шаловливыми вроде «Какого цвета чудище прячется у тебя под кроватью, хотя его на самом деле там нет?» или «Какая еда тебе больше всего не нравится?». Почему я думала, что у взрослых может быть и наполовину такое богатое воображение?

– Не знаю… – протянула Ольга. Вечер был очень теплым, и на ее гладком широком лбу выступила блестящая потная пленка.

– Не будьте занудой, это весело! – воскликнула Ирен. – Я буду первой!

– Как пожелаете, – сказала я. – В чем вопрос? И кому его задать? И помните: надо говорить правду – или не отвечать и принять вызов.

Ирен поджала губы, словно школьница, которой предложили мысленно подсчитать сложную сумму.

– Джеральд, – она указала на него. – Начнем с вас.

– Хорошо, – согласился мой муж и выпрямился, приготовившись к битве. – Ваш вопрос?

– Кто здесь самая красивая?

Пабло рассмеялся.

– Золотое яблоко для победительницы? – спросил он. – Это опасная игра, подруга!

В тот момент Ольга выглядела ошеломительно красивой, несмотря на сдержанную печаль в выражении ее лица. А может быть, как раз из-за этого.

– История Париса, – сказала она. – Он должен был сделать выбор между тремя богинями: Герой, Афиной и Афродитой – и отдать золотое яблоко первой красавице. Две другие возревновали к его выбору, и так началась Троянская война, да?

Джеральд налил себе еще коньяку.

– Да. У нас тут есть три красавицы. Но мой выбор сделан, – он отсалютовал мне бокалом.

– Четверо, – сказал Пабло и указал на дверной проем.

Анна отступила в тень. Как долго она стояла там, наблюдая за нами?

8

Сара

– Заходите, – сказал Пабло. – Присоединяйтесь к нам.

Анна шагнула вперед.

– Темные волосы. Античная линия носа – даже лучше, чем на римских монетах. Глаза… Мужчины будут воевать друг с другом за такие глаза. – Пабло подался вперед, улыбаясь ей и изучая ее точно так же, как изучал кучки игрушек, которые я расставила на столах для вечеринки на барже. Но его лицо выражало нечто большее, чем восхищение художника: оно выражало желание.

Анна выглядела испуганной: как мне показалось, не столько из-за Пабло, сколько из-за неожиданного внимания всех, кто находился за столом. Она снова растворилась в тени, и я услышала, что девушка поспешно уходит на кухню.

– Я иду спать, – заявила Ольга. – Завтра я собираюсь поговорить с мсье Селла насчет этой служанки. Она не знает, где ее место.

Пабло что-то неразборчиво пробормотал по-испански.

– Это нелегко, – обратился Джеральд к Пабло, когда Ольга удалилась за пределы слышимости. – Я имею в виду быть женой художника. Человека, который выбирает живопись и славу, часто за счет остальных.

– Значит, она хочет соперничать за мое внимание или приручить меня, как домашнюю зверушку. – Пабло рассмеялся. – Спасибо, доктор Фрейд!

В бухте далеко внизу мы скорее ощущали, чем видели кипение белой пены, накатывавшей на пляж. Я представляла мелких крабов и рыбок, подхваченных прибоем, – всю эту невидимую жизнь, происходившую без нашего участия.

– Итак, мы работаем над картиной, да? – спросила Ирен. – Разумеется, поэтому я здесь – как твоя натурщица.

Она подалась вперед и сладострастно улыбнулась Пабло.

– У вас здесь есть студия? – поинтересовался Джеральд. – Можете воспользоваться моей!

– Конечно, у меня есть мастерская, – ответил Пикассо. – Иначе я бы сюда не приехал.

Мы с Джеральдом обменялись быстрыми взглядами, пожелали Ирен и Пабло спокойного сна и оставили им средиземноморскую ночь вместе со звездами, цикадами и ветерком с ароматом тимьяна. Я не стала оборачиваться, но чувствовала, что его взгляд устремлен не на меня, как было, когда мы с дочерью уходили с пляжа.

Анна поджидала меня в коридоре. Она нервно заламывала пальцы.

– Я совершила ошибку, – сказала Анна. – Это очень плохо; теперь у меня будут неприятности.

– Завтра я замолвлю за вас словечко перед мсье Селла, – пообещала я. – Скажу ему, что вы не виноваты.

Разумеется, это было не так. Служанки не пререкаются с клиентами отеля. Но мы с Анной знали, что она не имеет опыта такой работы, и она не понимала, что всегда должна молчать, если ей не зададут вопрос.

За кухней находилась комната для прислуги с узкой кроватью, занавесками из мешковины и плетеным ковриком. Однажды я заглянула туда и увидела, как аккуратно Анна обустроила эту каморку. На кровати, накрытой стеганым одеялом, лежало современное издание книги Вазари XVI века «Жизнь знаменитых художников, скульпторов и архитекторов». Необычное чтение для помощницы на кухне!

– Спасибо, – поблагодарила она. – Этот мужчина… на самом деле Пабло Пикассо?

Благоговение, звучавшее в ее голосе, польстило бы Пабло.

– Вы знакомы с его работами?

– Чего только не знают студенты…

Осознав, что выдала сведения о себе, Анна нахмурилась и повернулась в сторону кухни.

– Спокойной ночи, Анна! – сказала я ей вслед.

– Пошли, – произнес Джеральд. – Я утомился. Слишком много вина и, пожалуй, многовато драматизма.

Я обняла его за талию, он положил руку мне на плечо, и мы вместе поднялись по лестнице.

Той ночью я плохо спала. От гостиницы отъехал автомобиль – наверное, такси Ирен Лагю. Хлопали двери. Я слышала, как Пабло пробирается по лестнице в комнату, которую он делил с Ольгой. Звучали сердитые голоса. В конце концов я забылась неглубоким беспокойным сном, слишком быстро закончившимся на рассвете.

* * *

На следующее утро, когда мы встали, няня уже одела детей, покормила их и увела на пляж. Мы с Джеральдом спустились на веранду. Там было совершенно пусто, не осталось ни следа от вчерашней вечеринки. Это было похоже на одну из ирландских сказок Джеральда, где заблудившиеся путники сталкиваются с волшебным народом, поют и танцуют всю ночь напролет, а когда просыпаются, все исчезает, и они чувствуют себя ограбленными.

С какой стати я должна чувствовать себя ограбленной? Я вздохнула от досады.

– Что-то не так? – спросил Джеральд, наклонившись ко мне.

– Ничего, дорогой. Просто я забыла шляпу.

Первая ложь. Это было началом, но я не понимала собственных чувств. Как я могла объяснить их Джеральду?

Я вернулась наверх за соломенной шляпой, пока Джеральд пошел на кухню, чтобы заказать нам легкий завтрак на двоих. В нашей комнате долго смотрелась в зеркало, пытаясь увидеть себя глазами Пабло, представить его глядящим на меня так же, как он смотрел на Анну. Мне не удалось.

– Думаю, Анна ушла, – сообщил Джеральд, когда я спустилась во двор. – Повариха сама принесла кофе, и сегодня она в особенно плохом настроении.

Значит, Ольга уже встала и успела пожаловаться…

Когда я нашла мсье Селла, он сидел в своем кабинете, положив ноги на стол, и читал утреннюю газету.

– Спасибо, мне больше не надо кофе! – сказал он, не отрываясь от чтения, когда услышал мои шаги.

Раньше мне не приходилось бывать в этом кабинете, даже когда мы с Джеральдом предложили ему оставить гостиницу открытой на все лето. Тогда Селла вышел к нам на веранду, улыбаясь и кланяясь.

Теперь таких любезностей не было и в помине. Я вошла в открытую дверь и обратила внимание на кучи бумаг на столе, вытертый персидский ковер, запах трубочного табака и клубки пыли по углам. Это зрелище удивило меня. Он с необыкновенной сноровкой управлял своей маленькой гостиницей, однако здесь царила атмосфера беспорядка. Наш мсье Селла был противоречивым человеком!

– Я не по поводу кофе, мсье.

Он вздрогнул от удивления.

– Мадам Мерфи? Что-то… Чем я могу быть полезен? У вас есть претензии?

– Да. Где Анна?

– Ах, значит, вы тоже хотите что-то сказать о ней… Мадам Пикассо уже сделала это. Я уволил служанку; в ближайшее время ее здесь не будет.

Он с досадой ущипнул себя за мочку уха.

– Нет. Я не собираюсь жаловаться на Анну и не хочу, чтобы она уезжала. Можно я сяду?

Анна была такой юной и уязвимой, что мне невольно хотелось ее защитить. У нее и до этого были какие-то неприятности, она нуждалась в подруге. А я видела себя именно такой: подругой для тех, кто нуждался в этом, – детей, художников, кого угодно. Я не писала картин, но старалась обеспечить условия для их создания, в которых люди могли жить свободно и полноценно.

Мсье Селла вышел из-за стола и подвинул ко мне стул для посетителей.

– То, что случилось вчера вечером… – начала я, тщательно выбирая слова, поскольку не знала, что сказала Ольга и сколько подробностей она выложила. – Анна была не виновата.

Мсье Селла опустился в свое кресло, скрипнувшее под его весом, и тяжело вздохнул.

– Вы же понимаете, что в случае недоразумения между помощницей на кухне и гостьей, которая оплачивает свой номер, служанка всегда считается виноватой, – мягко произнес он.

– Уверяю вас, мсье Селла, Анна была вправе объяснить, что есть в меню на вечер и чего там нет.

Он вскинул брови:

– Значит, дело было только в этом? Но мадам Пикассо навела меня на мысль…

Значит, Ольга тоже видела, как Пабло смотрел на Анну… Видела – и решила избавиться от Анны еще и по этой причине.

– Только меню, – настаивала я. – Я хочу, чтобы Анна осталась. Она… она находится под моей защитой.

– Понятно. Ну что же… Если вы так хотите, мадам, то она останется. Думаю, она еще собирает вещи, хотя там почти нечего собирать. Эти молодые женщины появляются из ниоткуда, потом увольняются и уезжают в никуда… Такое поколение! – Он снова вздохнул. – Между нами: я очень беспокоился насчет замены. В это время года все либо посещают родственников в горах, либо уже трудоустроены. Кстати, что вы думаете об этом типе?

Он раскрыл газету на странице, которую читал до этого. Там была статья об одном из митингов Муссолини в Риме, где лидер стучал кулаком по кафедре, а сторонники с мрачными и беспокойными лицами толпились за его спиной.

– Говорят, он делает полезные вещи в Италии: осушает малярийные болота, создает новые рабочие места и прекращает забастовки, – сказал Селла. – Когда я в последний раз ездил в Париж, чтобы посетить моего кузена, на улицах было столько бастующих, что едва можно было куда-то пройти.

– Но Муссолини также арестовывает студентов и сажает в тюрьму несогласных, – заметила я. – А Мигель де Ривера[36] в Испании бросает крохи рабочим, пока сажает в тюрьму студентов и активистов. Там они не бастуют, потому что слишком боятся.

– Здесь тоже не помешало бы навести какой-то порядок.

– Думаю, все же не такой, как там. Я скажу Анне, что она может остаться. Большое спасибо, мсье!

– Не за что, мадам, если вам это приятно!

Я подумала о банковском чеке на крупную сумму, который выписал ему Джеральд. Это определенно произвело на Селла впечатление.

Анна все еще находилась в своей комнате рядом с кухней, когда я постучала в дверь. Ее глаза покраснели, но волосы были аккуратно причесаны и собраны в низкий узел на затылке. Каким-то образом эта прическа, предпочитаемая пожилыми женщинами, делала ее еще моложе.

– Все в порядке, – сказала я. – Я побеседовала с мсье Селла, и вы можете остаться. Если хотите, – добавила я.

Она сидела на узкой койке, служившей кроватью, и глядела в пол. Когда она посмотрела на меня, ее глаза налились слезами, и она снова заплакала.

– Я бы вернулась домой, если бы могла… – прошептала Анна.

Я опустилась рядом с ней, обняла за плечи и быстро взглянула на ее живот. Плоский, но могли оставаться еще месяцы до того, как беременность станет заметной.

– Почему вы не можете вернуться домой?

Она стиснула губы, словно ребенок, не желающий выдавать секрет. Потом покачала головой и посмотрела на свои руки, сложенные на коленях. Когда она снова подняла голову, в ее взгляде сквозило предупреждение.

– Вам так повезло! – сказала она. – Муж, дети, хорошая жизнь… Возможно, лучше не рисковать.

– О чем вы?

– О Пикассо.

* * *

Ольга уже была на пляже вместе с Полем, когда я пришла с детьми. Пабло не было видно. Меня подмывало отнестись к Ольге с холодным пренебрежением из-за того, что она сделала – вернее, попыталась сделать – с Анной, но я решила, что будет благоразумнее разрядить напряжение. Пляж был маленьким, и если приходится делить его с другими, нужно вести себя вежливо.

Однако Ольга сама отнеслась ко мне пренебрежительно, проигнорировав мое приветствие и повернувшись спиной. Она даже раскрыла свой солнечный зонтик, чтобы отгородиться от меня.

Ревность. Неприкаянность. Она носит это, словно кожное заболевание. Разумеется, Пабло был неуживчивым. Он уязвлял ее своими любовными интригами, своим блуждающим взглядом каждый раз, когда в комнату входила другая женщина. Однако моя симпатия была на стороне Пабло, который был теплым, а не ледяным человеком, как Ольга; он мог быть щедрым и подбадривающим, судя по его отношению к Джеральду. Тем не менее я была благодарна за то, что мой муж верен мне и никогда не заглядывается на других женщин. Благодарна за то, что у меня и детей было все необходимое.

Поль, игравший с ведерком и лопаткой, вдруг заголосил от боли. Мы с Ольгой побежали к нему с разных концов пляжа и осмотрели распухший палец, который он показывал. Из опрокинутого ведерка с водой быстро выполз краб, и, хотя Ольга дала сыну леденец, Поль продолжал хныкать.

– У меня есть крем, который может помочь, – сказала я.

– Да? – Ольга изогнула безупречную бровь.

Я взяла тюбик из корзинки, где лежали ключи, книги, яблоки и запасные полотенца – все, что нужно на пляже. Когда я помазала пальчик Поля, он улыбнулся и радостно помахал руками.

– Спасибо! – сказала Ольга, оставив свой ледяной тон. Она тоже улыбнулась.

Под влиянием момента я порывисто обняла ее, и она ответила мне.

– Я все видела, – прошептала Гонория, когда вернулась на наше одеяло. – Это был всего лишь маленький краб.

Ее плечи порозовели от солнца, волосы кудрявились от морской соли.

– Но я уверена, что ему было больно, милая. Иди и поиграй с твоими братьями, но остерегайся крабов, хорошо?

Я растянулась на пляжном полотенце и стала наблюдать за их игрой из-под широких полей соломенной шляпы.

Немного позже, когда появился Пабло, Ольга спала на своем одеяле. От него пахло скипидаром.

– Вы рисовали, – сказала я, оторвавшись от журнала, который читала. – Ирена позировала вам?

Он опустился на одеяло рядом со мной, и наши плечи соприкоснулись. Мне пришлось удержаться, чтобы не наклониться к нему еще ближе.

– Да, – прошептал он, как будто хотел поделиться интимным секретом. – Бедная Ольга! От этого она будет еще более несчастной. – Он усмехнулся.

– Право же, Пабло, постарайтесь не так жестко обходиться с ней! Вы ведь можете?

Он кивнул.

– Наверное. Она считает меня виновным в ее несчастье, но это не так. Я дал ей все, чего она хотела. Брачные узы. Ребенка. Лиможский сервиз, чтобы производить впечатление на гостей. – Его глаза озорно блеснули при этих словах.

Согласно распространенным слухам, Ольга была карьеристкой, которой нравилось, когда ее муж-художник носил костюмы ручной работы и платил за шелковые занавески в их парижской квартире, находившейся в очень престижном районе.

У Пабло больше не было возможности скрываться в Бато-Лавуар – многолюдном общежитии художников на Монмартре, где он готовил еду на газовой конфорке, спал на матрасе на полу комнаты, которая была одновременно жильем и художественной мастерской, и мылся в фонтане на улице. Думаю, он скучал по прежней жизни. С другой стороны, легко поверить, что мы счастливы и в бедности, когда на самом деле мы счастливы, потому что молоды и относительно беззаботны.

– Женам нужно нечто большее, чем фарфоровые сервизы, – сказала я. – Им нужно чувствовать себя любимыми.

Но Пабло уже открыл свой альбом для набросков и достал карандаш из кармана рубашки.

– Не шевелитесь и не смотрите на меня, – предупредил он. – Смотрите на океан.

Я слышала шорох его карандаша по бумаге и ощущала взгляд, изучавший углы и линии моего лица, моей осанки.

– Вы мое противоядие от Ирен, – заметил он. – Она – воплощение драмы, вы – спокойствия. Думаю, я буду часто рисовать вас.

Но этот первый эскиз уже был закончен. Пикассо отвлекся на чаек, круживших наверху, следя за их полетом глазами и указательным пальцем и больше не интересуясь мной.

Бедная Ольга… Любить такого мужчину!

Вскоре пришел Джеральд в сопровождении Анны, которая несла корзинку.

– Пикник! – крикнула она. – Груши, хлеб и сыр. Салат из лобстеров.

Ольга, только что очнувшаяся от дремоты под пляжным зонтом, повернулась и увидела Пабло, сидевшего рядом со мной, а также Анну, так и не уволенную по ее желанию и распаковывающую корзинку с едой. Ее лицо омрачилось, и она откинулась на локти, словно признавая поражение.

– Я не голодна, – заявила Ольга.

– Нам больше достанется, – отозвался Пабло.

Мы с Джеральдом обменялись взглядами над бокалами охлажденного белого вина. Мне хотелось, чтобы Пабло и Ольга уехали в Париж и оставили нас в покое. Но потом я представила пляж без Пабло, без той маленькой вспышки удовольствия, которое я испытывала каждый раз при его появлении, и мне показалось, что после его отъезда солнце будет не таким ярким.

Пабло смотрел, как Анна наклонялась и поворачивалась, раскладывая наш ланч. Он снова открыл свой альбом для эскизов. Его взгляд перебегал от девушки к бумаге и обратно, карандаш быстро порхал над страницей, а выражение лица изменилось c проказливо-лукавого на детское, исполненное зачарованного изумления.

Анна делала вид, что не замечает. Когда она наливала вино, то наклонилась ко мне и прошептала: «Спасибо за разговор с мсье Селла!» – но так и не взглянула в сторону Пабло, великого, знаменитого художника, который теперь изучал и рисовал ее. Однако ее лицо раскраснелось.

Есть замечательный духовный гимн, который мы с Джеральдом исполняли во время тех вечеров в Нью-Йорке или Париже, когда наши гости решали, что мы должны развлекать друг друга, а не просто сидеть и напиваться в хлам или ссориться насчет продавцов краски и рам для картин. Он называется «Спуститесь, ангелы, и всколыхните воды».

Я привезла свою семью на Ривьеру ради уединения, ради прекрасного спокойствия бирюзового моря. Но теперь его воды всколыхнулись. Потому что в тот момент, когда Пабло рассматривал Анну, Джеральд раскладывал салат, Ольга отвернулась от нас, а дети бегали и резвились у берега, безразличные к проблемам взрослых, я почувствовала, как мое желание к Пабло распускается, словно некий экзотический цветок, получивший слишком много воды и солнца. Так не могло продолжаться долго, но бесполезно было это отрицать. И это не могло оставаться невидимым или неосязаемым.

В тот момент я так же ревновала к Анне, как Ольга – ко мне.

До того утра я не знала, что воздух может быть насыщен электричеством без грозы и молний. Нет, там была гроза по имени Пабло Пикассо. Он смеялся и бросал мячи детям. Он позировал в стиле мускулистого атлета, когда ощущал на себе наши взгляды.

Потом он вернулся к работе – к своим карандашам и блокноту для эскизов. Он мог ни на что не смотреть и ничего не видеть, когда переносил на бумагу то, что запомнил раньше. А тем летом он видел женщин, играющих детей, пляжные сценки. Чудесные вещи, но с оттенком незавершенности. На его картинах, посвященных этому сезону, женщины всегда куда-то бежали. Куда – к кому-то или прочь от кого-то?

Мне до сих пор интересно.

9

Алана

Сара, сидевшая в кресле с закрытыми глазами, вдруг выпрямила спину и очнулась. Она так погрузилась в воспоминания, что казалась удивленной, когда увидела меня. Откинув назад волну выцветших светлых волос, откашлялась.

Казалось, я побывала там вместе с ней: слышала пение цикад, вдыхала аромат тимьяна и морской соли, ощущала тепло прованской ночи. Я потеряла ориентацию, зависнув во времени где-то между настоящим временем и 1923 годом.

– Не могу поверить, что столько времени кормила вас этими старинными сплетнями! – извиняющимся тоном сказала она. – Должно быть, вас утомила моя болтовня?

Я сидела, затаив дыхание: настолько зачарованная ее рассказом, что перестала вести записи.

– Пожалуйста, продолжайте! – попросила я.

Сара говорила об измене. Но кто кому изменил?

– Кажется, я представила Ольгу в образе злой колдуньи? Я не собиралась этого делать. Она была чрезвычайно красивой и элегантной. Уверена, что Пабло сильно любил ее. Но… Это ложь, не так ли?

Меня зачаровали не ее воспоминания насчет Ольги – я думала о Пабло, рисующем Сару на пляже.

– У вас сохранились какие-то эскизы, которые он делал тем летом? – спросила я, невольно сдвинувшись на край стула. Его картины того времени были хорошо известны, но о более неформальных этюдах и зарисовках сведений осталось мало.

– С моим участием? Нет, Пабло оставил их у себя. Не знаю, что случилось с изображениями Анны.

«Это было бы слишком большой удачей», – подумала я. Неопубликованные эскизы, которых никто не видел… Это сделало бы мою статью бесценной для Рида.

Сара заметила мое разочарование.

– Я посмотрю в сундуках на чердаке, – сказала она. – Мы распаковали еще не все, что осталось после продажи дома в Антибе. Там может найтись что-то, о чем я позабыла.

– Благодарю вас! – Я задумалась над одной репликой Сары и спросила: – Что она имела в виду? Анна, когда она посоветовала вам не рисковать.

– Она видела взгляды, которыми мы обменивались с Пабло. Несмотря на юный возраст, Анна обладала какой-то мудростью, больше характерной для пожилых женщин. Вам правда пригодится что-то из этого, Алана? Вы же все понимаете, правда? Это было так давно, и с тех пор случилось столько всего… Но сейчас мне кажется, что это необъяснимым образом важно для вас. Я уверена.

Сара поднялась с кресла и подошла к письменному столу. Она взялась за ручку маленького выдвижного ящика, но затем передумала, и он остался закрытым.

– Это очень ценная информация, – заверила я, хотя на самом деле ее было недостаточно.

– Меня до сих пор удивляет, что мне приятно говорить о Пикассо. Когда-то мы были близки… И он до сих пор иногда пишет нам: в основном Джеральду. Знаете, он восхищался картинами моего мужа. И говорил об этом не просто так! Пабло может быть кем угодно, но он не лжец.

Ранний вечер выдался пасмурным, и стекла окон были усеяны каплями и целыми струйками. Тихий перестук дождя по крыше убаюкивал, как в детстве, когда я спала на руках у мамы.

– Вы тоскуете по ней, – сказала Сара. – По вашей матери. Да, мне дождь тоже напоминает о детстве. Что с ней случилось?

– Рак. Она не сказала мне, что все практически кончено. Мы поссорились…

– Из-за вашего жениха. Алана, не стоит так удивляться! Есть мало причин для ссоры матери и дочери – по крайней мере, до рождения детей, а уже тогда появляется масса других… Моя мать пришла в ярость, когда я увезла детей во Францию. «Это варварская страна», – заявила она. Если бы она видела нас почти голых на пляже, когда мы бросались водорослями и играли в салочки! Ну она вряд ли изменила бы свое мнение. – Сара вздохнула. – Моя мать не просто страдала снобизмом. Иногда мне хотелось, чтобы она познакомилась с Пабло. Думаю, теперь это называется взаимно гарантированным самоуничтожением.

– Они так и не познакомились?

– Упаси боже, нет! Она ни разу не приезжала к нам во Францию. Впрочем, ее не приглашали, как и членов семьи Джеральда. Эта страна стала нашим убежищем, нашим святилищем. Мы были там, потому что они находились здесь. Но давайте лучше о Пабло. Я не хочу тратить ваше время зря.

Несколько минут мы сидели и слушали дождь, погрузившись в собственные воспоминания. На книжной полке стояло фото маленьких Беота и Патрика, и Сара немигающим взглядом смотрела на него; при всей сдержанности ее лицо выражало непреходящую боль, горе и скорбь по ушедшему.

– Итак, вернемся к Пабло, – наконец сказала она. – Как вы понимаете, я была в него немного влюблена. Впрочем, как и большинство женщин. Он обладал невероятной жизненной энергией и не лгал насчет того, кем был на самом деле. Бабником. Человеком, который не мог хранить верность одной женщине. Но еще – гением! А иногда – и мальчиком, развлекавшимся с игрушками.

– С какими игрушками?

– Как тогда, на барже. На вечеринке, где я расставила игрушки для украшения столов вместо цветов. Там была резная лошадка – простая вещица, изготовленная отцом или старшим братом для маленького ребенка. Пикассо был зачарован ею! По его словам, она выглядела рассерженной, с запрокинутой головой и разинутым ртом. Он признался, что забрал фигурку с собой, носил при себе и даже поставил на полку в своем гостиничном номере тем летом. Однажды он пригласил меня туда, чтобы кое-что забрать, и я увидела ее.

– Но почему именно эта игрушка?

– Нужно читать между строк. Грубая резьба. Глаза разного размера. Одна нога длиннее другой. Он шутил, что это кубистская игрушка. – Сара перестала ходить по комнате и вернулась к креслу. – Однажды утром я прошла мимо комнаты Пабло и увидела Анну с игрушечной лошадкой в руке. Она поворачивала игрушку так и этак, словно та о чем-то ей напоминала. Возможно, из детства. Она поставила ее на место, как только заметила меня. Но думаю, потом Пабло отдал ей эту игрушку, которую я купила в Париже. И я ревновала.

Ревновала. Вот интересная возможность! О любовницах Пикассо написано много, но имя Сары Мерфи не было упомянуто ни разу.

Она покачала головой, будто читая мои мысли.

– Мне казалось, что вы интересуетесь его живописью, – сказала она. – Я была неосторожна.

– Меня интересует его живопись. И его музы.

Пришла горничная, чтобы унести чайный поднос.

– Скоро подаем ужин, – сообщила она, посмотрев на меня с неприязнью. – У нас будут гости?

Я пару секунд подождала в надежде на приглашение.

– Никаких гостей, – ответила Сара. – Скажите Джеральду, что я спущусь через минуту. – Она повернулась ко мне и добавила: – Но вы можете вернуться завтра, если хотите.

– Вы не возражаете? То есть, если это стесняет вас…

– Сначала я так и думала, – отозвалась она. – Поэтому обошлась с вами грубовато. Вы далеко не первая, кто стучится в нашу дверь с вопросами. Мы с Джеральдом знаем многих, кто стал весьма знаменитым. А некоторые уже были известными, когда мы познакомились. Трудно отвечать, когда вас просят рассказать о жизни других, как будто мы являемся лунами, а они – планетами. Но вы умеете слушать.

В ее улыбке, в мягком прощальном рукопожатии была особенная теплота, как будто я ее старинная подруга. Однако мы встретились только вчера.

– Вы хотели узнать о творчестве Пикассо тем летом, а я болтаю без остановки… Я рассказала вам то, о чем не говорила никому. О моей ревности к той девушке, Анне. О чувствах к Пабло.

– Это большая честь для меня.

Так оно и было. Но она права: я не видела никакой возможности использовать более двух-трех фраз из ее интервью. Редакция «Современного искусства» отвергнет бо2льшую часть того, что я слышала, как чтиво для желтой прессы. Они захотят узнать о живописи и не увидят особой связи между этой женщиной и искусством. В мире, где большинство книг по истории искусства написаны мужчинами, считалось, что нет большой разницы между изображением женщин и натюрмортами, фруктовыми вазами и музыкальными инструментами.

Сара читала мои мысли.

– Живопись… – сказала она и выпрямила спину. – Хотите узнать о живописи. Вероятно, вы знакомы с большинством работ Пикассо того периода. Неоклассические фигуры, сбалансированные и объемные, словно ожившие римские статуи, перенесенные на бумагу. Но его фигуры были чем-то бо2льшим. Статуи неподвижны, но картины и рисунки… Посмотрите на них искоса – и можете поклясться, что они приходят в движение как раз в тот момент, когда вы отводите взгляд в сторону.

Я подумала о «Двух обнаженных женщинах» – пастельном рисунке в красных и голубых тонах: две героини, сидящая и стоящая, прислонились друг к другу. Сара была права: я испытывала это ощущение, когда отводила взгляд, и мне казалось, что стоящая женщина шепчет что-то на ухо сидящей подруге.

Или чудесная картина «Мать и дитя»: малыш сидит на коленях у мамы; ее губы находятся так близко к его макушке, что становится ясно: как только отведешь взгляд, она его поцелует – так, как все матери целуют своих детей, вдыхая чистый запах их кожи.

В этих картинах и рисунках Пабло творил волшебство, совершал таинство.

– «Влюбленные», – сказала Сара. – Думаю, это лучшая его работа в неоклассическом стиле. Девушка опустила глаза; ее лицо серьезно, но она готова улыбнуться. Вы чувствуете это. А любовник прикасается к ней нежно, но скоро обнимет ее и страстно прижмет к себе. Или, возможно, оттолкнет от себя. Это остается неизвестным. Поцелуй или ссора? – Сара встала и потянулась. – Я устала. Давайте продолжим завтра? И мне жаль, что так вышло с вашей матерью, – добавила она.

Сара отступила в сторону, пропуская меня к двери, и я почувствовала запах ее духов: свежий травяной и цветочный аромат, почти девический в своей легкости.

Я боялась случайно вспомнить о своей утрате, как будто о таком можно забыть, и вот она утешает меня…

Дождь прекратился; осенние сумерки наполнили прихожую тенями.

– Ненавижу это время суток! – сказала Сара. – Когда свет угасает, и тебе снова приходится понять, что вселенная не зла, а просто безразлична.

* * *

Когда я вошла, Джек стоял за стойкой и возился с лампой: она не работала.

– Вы отключили ее от сети? – поинтересовалась я.

Он нахмурился и продемонстрировал мне шнур, отсоединенный от розетки.

– Рад, что вселяю такую уверенность, – сказал он. – Как прошел визит к Саре?

– Цветы сделали свое дело, – ответила я. – Спасибо!

Но он уже отвлекся на лампу.

– Что-то не так? – спросила я.

– Все будет в порядке, если только я утрою плату за номера и перестану платить налог на недвижимость. Вы знаете что-нибудь про ограбления банков?

– Только то, что обычно грабителей ловят.

– Очень жаль… Сегодня на ужин куриное фрикасе. Много темного мяса – так дешевле.

– Джек, можно угостить вас выпивкой после ужина? – Мой вопрос был импульсивным, поскольку я все еще размышляла о Саре. Что было сказано и осталось тайной? Я думала про теплоту и нежность, которые появлялись в ее голосе, когда она рассказывала о том, как Пикассо смотрел на нее и рисовал ее.

Брови Джека поползли вверх.

– Само собой! – согласился он. – В десять часов.

Он изогнул шнур от лампы, провел по нему пальцами, как по рыболовной леске, и нашел разлохмаченную часть, где просвечивали голые провода.

– Придется заменить обмотку, – сказал Джек, обращаясь больше к себе. – Великолепно! Новые расходы… Лучше бы проверить все лампы в отеле. – Он посмотрел на меня так, будто только вспомнил о моем присутствии. – Некоторые из них очень старые – были переделаны из газовых рожков в начале века. Единственное новое, что здесь есть, – это мои носки, да и они не такие уж… Кстати, сегодня вечером будет живая музыка: джаз. Местная группа – и весьма хорошая, если мое мнение что-то значит. Я лишь надеюсь, что они пустят шляпу по кругу, не ожидая, что я им заплачу.

Он скрылся в своем кабинете и закрыл дверь.

– Полагаю, у него не лучшая неделя… – произнес женский голос за моей спиной. – Я давно твержу, что он должен позволить кому-то спалить это место, чтобы получить страховку.

Черные волосы до плеч стильными волнами обрамляли ее лицо. Темные глаза с густыми ресницами… Она была похожа на Аву Гарднер[37] и носила либо костюм Шанель, либо хорошую копию. Рядом с ней на полу стоял саквояж Луи Виттон.

– Джанет, – представилась она. – Джанет Бреннан, жена Джека.

– Чуть не забыл, Алана! – донесся голос Джека из глубины его кабинета. – Для вас есть еще одно послание. Посмотрите в ящиках для корреспонденции за конторкой!

Я обошла стойку из темного дерева и достала сложенный лист бумаги, остро сознавая, что взгляд Джанет сверлит мне спину… и еще – собственное разочарование. Жена! Очень красивая женщина. С тех пор, как Джек оставил на моем столе вазу с цветами, я надеялась поговорить с ним более обстоятельно.

В его голосе, окликнувшем меня из кабинета, слышалось дружелюбие. Миссис Бреннан не упустила это из виду.

– Так вы Алана? – спросила она и улыбнулась, обнажая ровные белые зубы и демонстрируя способность подмораживать атмосферу.

Джек услышал ее грудной насмешливый голос и вышел из кабинета. Я отметила, что они не бросились друг другу в объятия.

– Здравствуй, Джанет, – холодно сказал он. – Ты надолго?

Я положила листок в карман, полагая, что это сообщение от Уильяма, и оставила супругов сердито смотреть друг на друга.

Поднявшись в номер, приняла долгий душ, а потом распаковала портативный «Ремингтон». Следующие два часа я барабанила по клавишам, пользуясь сделанными заметками как ориентиром для наполнения сегодняшнего интервью с Сарой. Перечитав написанное, поняла: информации о Пикассо не хватает. Как можно писать о художнике, с которым никогда не говорил?

Мне нужно отправиться во Францию, найти Пабло Пикассо и задать ему вопросы о том времени.

Невозможно! Я едва могла позволить себе заправить автомобиль… и откладывала деньги на новые чулки.

Когда мое дневное интервью с Сарой было напечатано на бумаге так точно, насколько это было в моих силах, я неохотно развернула листок и прочла сообщение, полученное от Уильяма по телефону: «В новом году я получу повышение. Вероятно, даже стану партнером. Декабрь – хорошее время для свадьбы. Возвращайся, и мы составим план».

Я раскинулась на кровати в окружении книг и бумаг и закрыла лицо полотенцем, как делают дети, когда прячутся. Попыталась представить подвенечное платье, то, как мы рука об руку идем между рядами церковных скамей… Мои ноги невольно дернулись. «Беги!» – говорил им мозг. Словно женщина с картины Пикассо, созданной тем летом.

Эта прогулка под венец… Кто будет выдавать меня замуж? Ни отца, ни матери. Ни братьев, ни дядюшек.

Внезапно меня посетила нелепая мысль, и я глухо рассмеялась под полотенцем. Дэвид Рид! Это было бы блестящим ходом с феминистской точки зрения: предложить боссу стать моим сватом.

А после свадьбы – ежедневный ужин для Уильяма. «Как прошел день, дорогой?» Сама мысль об этом давила мне на грудь. Почему мы не могли оставить все как есть?

«Ужин, – напомнила я себе, хотя аппетит пропал. А завтра – обратно в Чир-Холл. – Пока не закончу с этим, не буду заглядывать в журналы для новобрачных». Потом я вспомнила, с каким желанием Уильям улыбался мне под одеялом, и у меня дрогнули колени. Такая жизнь могла быть не слишком трудной! Он бы позаботился обо мне.

Эти слова произнес голос матери, зазвучавший у меня в голове.

Нуждалась ли я в том, чтобы обо мне заботились? Возможно. Моя мать была права: даже если я получу работу в журнале, мне не будут платить наравне с мужчинами. Прибавки и повышения мне не светят, и я буду ловить чужие взгляды, устремленные на мой живот в поиске признаков беременности; а если я уйду из редакции, чтобы растить детей, это станет концом моей карьеры.

Маме удалось совместить работу с материнством. Но как? Возможно, потому что она была вынуждена работать после смерти моего отца. Существовали отдельные неписаные правила для вдов, которым приходилось зарабатывать на жизнь.

Я вспомнила некоторых профессоров из моего колледжа, откровенно тосковавших по старым добрым временам, когда образование касалось только юношей, готовых к свершениям, но не девушек, искавших мужей. Многие преподаватели считали, что мы учимся только ради поиска мужа – и ни для чего больше.

«Даже не трудись рассказывать им про Клепальщицу Роузи! – посоветовала мать однажды, когда я вернулась из Нью-Йоркского университета, кипя от возмущения. – У мужчин короткая память. К тому же избирательная».

Она сидела за чертежным столом в той половине столовой, которую называла студией. Из-за ее плеча я посмотрела на новый принт: красные и черные геометрические формы с желтыми мазками – и предположила:

– Кальдер?

Когда мама готовила принт для нового шарфа, то подробно изучала работы отдельных художников. Она позволяла их произведениям говорить от ее лица и включала их в новый визуальный диалог, высказывания из которого женщины могли оборачивать вокруг шеи или набрасывать на плечи.

Уильям нравился моей маме. Во многих отношениях – и мне. Я хотела и одновременно не хотела быть с ним. Но я не становилась моложе.

Он был юристом из таких, которых крупные бизнесмены приглашают на три ланча в попытке залучить их к себе. Сейчас он работал в офисе окружного прокурора, но давал понять, что готов перейти в частный сектор… за надлежащую плату. Сейчас его обхаживали фармацевтическая компания, крупный застройщик, деловито заполнявший пригороды рядами новых бунгало, а также международный банк. Застройщик предлагал двойную сделку: если Уильям согласится возглавить юридический отдел, они дадут его невесте – то есть мне – работу секретарши, если я буду настаивать на этом.

– Пока не родятся дети, – сказал Уильям. – До тех пор у тебя будет хорошая зарплата и постоянная работа. Ты сможешь приобрести себе достойный гардероб. Что за платье ты носишь?

Мы ужинали в «Гренвилле» – новом французском ресторане в Мидтауне, о котором все говорили, и Уиль– ям уже вручил шесть визитных карточек. По моим меркам, ресторан был возмутительно дорогим, но Уиль– ям рассматривал эти вечерние трапезы как инвестиции – способ завести еще больше деловых контактов.

– Оно принадлежало моей матери, – сказала я. – Ручной пошив, модный фасон.

Платье демонстрировали на одном из модных показов дома Живанши, и оно немного порвалось. Организаторы разрешили моей матери, которая участвовала в подготовке, забрать его себе.

– Возможно, когда-то оно было модным, но теперь уже нет, – сказал он. – И я не считаю разумным носить мамину одежду, Алана. Пожалуйста, придумай что-нибудь!

– Я не хочу работать в бюро. Я плохая машинистка, Уильям. И у меня степень по истории искусств. Помнишь?

– Ты не даешь об этом забыть! И ты не будешь работать машинисткой – скорее, старшей секретаршей. Это высокий статус! Просто подумай об этом, обещаешь? Если ты будешь на виду, дружелюбна и общительна, это пойдет на пользу мне и моей карьере.

– А как насчет моей карьеры?

Он не потрудился ответить.

К нашему столику подошел мужчина, одетый в дорогой костюм в тонкую полоску с золотой застежкой для галстука с сапфирами. Женщина, которая опиралась на его руку, выглядела как модель из журнала «Вог»: темные волосы собраны в одну из самых пышных причесок, какие мне доводилось видеть, а глаза обведены косметическим карандашом, так что уголки стрелки изгибались вверх.

Уильям встал, пожал мужчине руку. Он старался выглядеть невозмутимым, но энтузиазм на его лице был настолько очевидным, что я почувствовала неловкость.

– Назначь дату, – велел он, усаживая меня в такси тем вечером.

– Я сделаю это, – пообещала я. – Уже скоро.

Я и в самом деле была в него влюблена. Он был симпатичным, умным и щедрым. И, возможно, он был прав. Возможно, я впустую тратила свое время. Наше время. Его время. Главную ценность в жизни.

– Он уравновешенный, – всегда говорила мать, будто это лучшее качество мужчины.

Мой отец тоже был уравновешенным, пока не погиб. Мне хотелось чего-то большего! Поэтому я и поссорилась с матерью – из-за Уильяма. И меня не было рядом, когда она умерла. Я была ее единственным ребенком – единственной кровной родственницей, и меня не было рядом…

Я знала о том, что у нее рак. Узнала об этом, забрав корреспонденцию из почтового ящика. Мама была в душе. В середине дня? Она всегда мылась по вечерам… В ящике лежало письмо от незнакомого врача. Она неохотно призналась, пока сушила волосы полотенцем перед маленьким электрическим обогревателем.

– Неоперабельная опухоль, – добавила она.

Но не сказала, как быстро будет развиваться болезнь. Я думала, у нас есть годы. В наших отношениях с матерями всегда присутствует элемент детства. Она всегда была рядом, значит, так и будет. Возможная смерть мною даже не рассматривалась! Поэтому в тот вечер мы поплакали над письмом, а потом вернулись к заведенному порядку. Хорошая часть – крепкие объятия по утрам, десерт из ресторана, где порции становились все более крупными и дорогими…

…И плохая часть.

– Ты должна выйти за Уильяма, – повторила она однажды вечером, когда мы помыли посуду после ужина. – Он хороший мужчина. Он позаботится о тебе.

С тех пор, как ей поставили диагноз, она все чаще беспокоилась о том, что будет со мной, когда ее не станет.

– А что, если я не хочу, чтобы обо мне заботились? – ответила я.

– Мир может быть очень жестоким к одинокой женщине, – едва ли не прорычала она. – Ты думаешь, что если переспала с несколькими парнями из колледжа – да, мне об этом известно, – то знаешь этот мир и мужчин? Ты ничего не знаешь! В этом мире надежность важнее всего. Скажи Уильяму «да».

– Я не хочу говорить об этом, – бросила я через плечо, когда убедилась, что дверь в коридор заперта, и подровняла стопку журналов на кофейном столике.

Но она не отставала. Этот спор повторялся снова и снова. А поскольку она толкала меня в одну сторону, то я, как упрямый ребенок, шла в другую.

– Уильям звонил, – сказала она как-то ближе к вечеру, когда я вернулась домой с работы.

Я временно получила должность выпускающего редактора в издательстве при музее и провела этот день за корректурой сопроводительных надписей для выставки Боттичелли.

– Не хочу говорить об этом, – сказала я.

– Бедная Алана! – вздохнула моя мать. Ее раздражение было поглощено другим чувством, которого я еще не понимала. Она примирилась со всем, что ее окружало.

После музея я устроилась на другую внештатную работу – на этот раз для художественного издателя на Среднем Западе: далеко от Уильяма, оставшегося в Нью-Йорке, и квартиры, которую делила со своей матерью. Достаточно далеко, чтобы не приезжать домой на выходные. Чтобы хорошенько подумать. И пока я думала, находясь в этом городке посреди ровной прерии, где зимний ветер был похож на холодный сквозняк из начала времен, она умерла… в одиночестве.

Одними из последних слов, которые я услышала от нее, были: «Выходи замуж за Уильяма».

* * *

Почему я об этом думала? Потому что в тот вечер в столовой гостиницы Бреннана увидела за соседним столиком двух женщин – мать и дочь: им было примерно по столько лет, сколько нам с мамой во время нашей ссоры. Было видно, что они злятся и не хотят разговаривать друг с другом. Их столик как будто находился на мерзлом острове.

Мне хотелось рассказать им о гневе, об утрате и о времени, которое нельзя вернуть назад. Но такие вещи не говорят незнакомым людям, а если даже говорят, они все равно не слушают. Мать и дочь нехотя ковыряли еду и с фальшивым интересом разглядывали потолок и занавески. Затем посматривали на наручные часы. Часы были одинаковыми, как будто это могло их сблизить.

Я в очередной раз мысленно обратилась к маме и извинилась перед ней. Потом спросила Джека, который деловито убирал со столиков, можно ли мне снова воспользоваться телефоном в его кабинете.

– Когда-нибудь я установлю телефоны во всех номерах, – извиняющимся тоном ответил он.

Я допила кофе и направилась в маленькую комнатку за регистрационной стойкой. Крышка его стола из резного красного дерева едва виднелась под грудами бумаг. Середина девятнадцатого века… Уильям предпочитал стиль баухаус[38] и скандинавский модернизм.

Трубку подняли после четвертого гудка.

– Здравствуй, Уильям. Это я, Алана. Вижу, ты нашел меня.

– Для этого понадобилась кое-какая детективная работа, – недовольно буркнул он. – Я позвонил Риду, чтобы узнать, где ты находишься, но он был не в курсе. Поэтому да, я связался с Элен. Было чертовски неловко спрашивать главного редактора журнала, куда подевалась моя невеста. Ты собираешься вернуться завтра? Или ты забыла?

Да, я забыла. Завтра, в субботу, ужин с его партнерами из юридической конторы… Я называла это смотринами: они повторялись снова и снова.

– Я еще не закончила здесь; по правде сказать, даже не начинала, – ответила я, мысленно негодуя на себя из-за нерешительных просительных ноток в голосе. Словно у хнычущего ребенка. – Ты не против, если я задержусь еще ненадолго?

Повисла долгая пауза, наполненная его гневом, буквально потрескивавшим в телефонной трубке.

– Алана, это повышение значит для меня очень много. Для нас. Больше денег… Гораздо больше, чем раньше. Достаточно большая квартира для полноценной семьи. С каждым годом окно возможностей только сужается.

– Знаю. – Злость, появившаяся в моем голосе, не уступала его раздражению. Он не упускал случая напомнить, что мне скоро исполнится тридцать. Прямая дорога к среднему возрасту, а потом я стану слишком старой, чтобы заводить детей. – Но эта статья много значит для меня. Для нас.

– Нет, – ответил он. – Только для тебя.

– Это нечестно!

– Подумай об этом. А завтра мне придется извиняться за твое отсутствие. Снова.

– Ты не можешь обойтись без меня за ужином? – поинтересовалась я.

– Все устроено по-другому. Послушай, Алана! Я люблю тебя. Я хочу, чтобы ты стала моей женой, матерью моих детей. Была рядом, когда мне это нужно. Ты должна решить, чего хочешь ты.

– Я тоже люблю тебя, – сказала я. – Правда, люблю!

– Тогда приезжай поскорее. – Его голос смягчился, гнев исчез.

Он повесил трубку.

Напоследок я решила позвонить Элен и посоветоваться с ней. Она ответила, и по слегка запинающейся речи я поняла, что она перешла к третьей порции мартини.

– Тебе не стоит пить в одиночестве, – сказала я.

– А кто говорит, что я одна?

– О, у тебя свидание?

– Не совсем так. Ко мне заглядывал Уильям. Он ушел несколько минут назад.

– Уильям приходил к тебе домой? – Элен не нравилась ему… или я так думала. – Он недавно звонил мне от тебя?

– Да. Он обеспокоен. Честно говоря, я тоже немного волнуюсь. Ко мне на работу приходили два очень неприятных типа, спрашивали о нашем знакомстве. Не полицейские в штатском, но определенно из какого-то учреждения. У них была фотография, где ты вместе с Гриппи принимаешь участие в марше протеста перед рестораном. Алана, что происходит?

Я прислонилась к стене, через блузку ощущая влажный холод кафельной плитки. В детстве, когда я пугалась, мать заставляла меня лечь и клала на лоб влажную салфетку с порошком лаванды. Я постаралась представить лавандовый аромат.

– Не знаю.

– Они спрашивали, знакома ли ты с профессором Гриппи. Я сказала, что ты посещала его семинар о французских импрессионистах и их влиянии на кубизм. Как и сотни других людей.

Я выдохнула в трубку и сползла по стене, опустившись на корточки.

– Профессор Гриппи сочувствует коммунистам. А может быть, он и сам коммунист, – сказала я и немедленно пожалела об этом. Чем меньше знала Элен, тем лучше.

Наступившая пауза была очень долгой, и мне показалось, что нас разъединили.

– Ох, Алана… Что ты затеваешь?

Что ты́ затеваешь, Элен? Уильям был в твоей квартире? Сказанное мною было сильно разбавленным вариантом этого вопроса.

– Ты подружилась с Уильямом? Это славно!

– Да, он приятный мужчина. Но нет, между нами ничего не было.

– Извини, это само собой разумеется. Просто…

Что «просто»?

– До встречи, хорошо? Больше не звони мне, Алана. Насчет Гриппи и всего остального. Я не желаю об этом знать.

Она повесила трубку. Я на ощупь прошла по длинному коридору в бар, держась рукой за стену. Если вы заблудились в лабиринте, держите ладонь на правой стене и не теряйте контакт, пока не выйдете наружу. Так говорила моя мать.

* * *

– Свадьба в декабре? – спросил Джек. – Звучит мило!

В баре пахло пролитым пивом и сигаретами. Музыкальный автомат играл медленную песню, и пары танцевали щека к щеке на небольшой круглой эстраде, освобожденной от столиков.

– Ничто не определено, – сказала я. – Ничто не высечено в камне.

Джек сидел в баре с Джанет. «Мне придется купить выпивку и для нее, – подумала я. – А она, скорее всего, захочет шампанского»…

Они были странной парой! Джек в рубашке с засученными рукавами и плисовых рабочих штанах, с постоянно нахмуренным лицом, отчего его брови почти соприкасались с веснушчатым носом. И Джанет – красавица с модной обложки в дорогом твидовом костюме, который был бы к месту, скорее, в «Русской чайной»[39], чем в загородном баре.

Она увидела меня раньше, чем Джек. Приветственно помахала, потом наклонилась и демонстративно поцеловала его. «Намек понят», – подумала я и делано улыбнулась, переставляя ноги в их сторону. Не то чтобы я особенно интересовалась этим обстоятельством. В конце концов, я была помолвлена. Жаль, я не надела обручального кольца. Уильям подарил мне кольцо с таким большим бриллиантом, что носить его было неудобно. Но сегодня вечером мне хотелось бы выставить его перед Джанет.

– Мой муж сказал, что вы писательница, – сказала она и закурила.

Барменша, молодая женщина с еще более светлыми волосами, чем у Джека, и таким же длинным аристократическим носом состроила рожицу за спиной у Джанет и рассмеялась вместе с Джеком.

– Я сказала что-то забавное? – Джанет раздраженно выпустила дым в ее сторону.

– Как прошло сегодняшнее интервью? – спросил Джек. Он повернулся к жене боком, чтобы лучше видеть меня.

– Сара – замечательная женщина. Но мне нужно больше информации, чем я пока смогла получить.

Он допил пиво и поставил кружку на стойку.

– Не торопись, Джек, – сказала барменша, когда он налил себе еще порцию.

Я посмотрела на экран маленького телевизора, закрепленного в углу. Звук был выключен, чтобы не мешать музыке; сенатор Маккарти что-то кричал в микрофон, перед ним в ряд сидели люди. Их лица оставались за кадром, но я была уверена, что профессор Гриппи находился там. Гриппи с его тонкой шеей и длинными волосами, которые постоянно откидывал со лба взмахом руки. Человек, смотревший в сторону от камеры, сделал именно это, как будто подтверждая мою догадку.

Я застыла от ужаса и затаила дыхание. Моего старого профессора вызвали на комиссию Маккарти для ответов на вопросы. «Где вы были и что делали, когда…» Станут ли они спрашивать, с кем он был во время тех пикетов перед рестораном? Кто держал в руках плакат «Покончим с расовой сегрегацией»?

– Итак, Алана… Расскажите о себе! – Джанет выдохнула струйку дыма в мою сторону. Тяжелый золотой браслет с подвесками у нее на запястье зазвенел, когда она подхватила бокал мартини. – Как так вышло, что вы работаете? У вашего жениха материальные затруднения? Трудно завести семью в таких обстоятельствах, а скоро может быть слишком поздно. Сами понимаете, женщины за тридцать… – Ее голос был сладким, как мед.

Я оторвалась от телевизора и посмотрела в темные глаза Джанет, так похожей на Аву Гарднер. Ее губы улыбались, но взгляд оставался холодным.

– Мой жених, – сказала я, – успешный адвокат.

Мне хотелось вернуться к телевизору и попросить девушку за стойкой прибавить звук, чтобы услышать сказанное. Но вдруг показалось очень важным дистанцироваться от этого и выглядеть обычной посетительницей, выпивающей в баре.

– Алана – честолюбивая женщина, – сказал Джек. Он коротко взглянул на меня, и насмешливый блеск в его глазах сменился чем-то странно похожим на нежность. – Я рад, что сегодня у вас все прошло хорошо.

– Я устала. Пора спать. – Джанет встала. – Пойдем, Джек?

– Пока нет, – ответил он. – Увидимся утром.

Джанет вышла из бара, сопровождаемая взглядами большинства мужчин, собравшихся внутри.

10

Алана

– Прошу прощения! – сказал Джек. – Джанет бывает бесцеремонной, этого у нее не отнимешь. А это… – он кивнул в сторону барменши, – это моя сестра Тэсси.

– Добро пожаловать в гостиницу Бреннана! Даже если управляющий – зануда. Еще вина?

– Нет, лучше коньяк с ликером и апельсиновым соком. – Мне захотелось чего-нибудь покрепче.

– То же самое, – сказал Джек. – И запиши выпивку на занудный счет.

Когда я начала возражать, он поднял ладонь, давая понять, что это бесполезно.

– Ваша жена рано ложится, – заметила я.

– Она здесь только для того, чтобы оставить кое-какие документы. Некоторые дела требуют личного присутствия.

– Ей нравится видеть, как он дергается, – добавила Тэсси и перекинула через плечо полотенце для протирки бокалов.

Подошли новые посетители, и в баре гостиницы Бреннана стало многолюдно. В углу играла джазовая группа, и звуки банджо и высокие ноты кларнета иногда пробивались сквозь гомон и смех отдыхавших людей. Свет был приглушенным и располагал к интимному общению. Сочетание викторианской деревянной мебели и свечного освещения с мужчинами в кожаных пиджаках и с узкими галстуками и женщинами в кринолиновых юбках было странно чарующим, как будто само время перепуталось.

– У вас отличный бар, – сказала я Джеку, чтобы сменить тему.

– Спасибо, мэм! – Он обвел помещение взглядом, остановившись на группе у двери, слишком шумевшей за столиком; сидящая там девушка-подросток в розовом кардигане и длинных белых гольфах пила кока-колу, ее старшие приятели глотали пиво.

– Нам нужно за ней присматривать, – обратился он к сестре. – Смотри, чтобы парни не давали ей пиво. Утром я снова позвоню ее отцу.

– Если это проблема, то почему не попросить ее уйти? – поинтересовалась я.

– Потому что парень, с которым она пришла, – здоровяк в кожаном пиджаке – устроит сцену и может расколотить несколько стульев, – ответил Джек. – Лучше просто наблюдать. Девушку зовут Сьюзен, и она хорошо известна в здешних местах. «Пятнадцать на сорок»[40].

Его тон был заботливым.

– У вас нет детей? – поинтересовалась я.

– Нет. Миссис Бреннан не расположена к материнству; это может помешать ее общественным мероприятиям. А как насчет вас? Вы с Уильямом готовы завести семью?

Джазовая группа устроила перерыв, и музыканты расселись за большим круглым столом с кувшином пива. Я снова посмотрела на телевизор. Маккарти по-прежнему оставался там, и меня подмывало попросить Тэсси увеличить громкость. Что он говорил? Что говорил профессор Гриппи?

– Не уверен, что я рисковал жизнью на Гуадалканале ради таких как он, – сказал Джек, махнув рукой в сторону экрана. – Он даже солдат обвиняет в прокоммунистических настроениях!

Я промолчала.

Через несколько минут, когда музыканты допили пиво, они начали новую часть выступления с медленной песни – одной из воркующих баллад Бинга Кросби, помогавших поддерживать боевой дух во время войны.

– Потанцуем? – Джек протянул мне руку.

Я заметила, как Тэсси удивленно подняла голову, переводя взгляд с Джека на меня и обратно.

– Конечно.

Сначала мне было неловко. Мы оба встали; я шагнула к Джеку, а он шагнул ко мне. После мгновенного замешательства мы сошлись на бальном стиле: моя рука у него на плече, его рука – у меня на талии. Через несколько секунд мы уже двигались вместе, покачиваясь вправо и влево. Он поднял руку и закружил меня под ней, потом опустил меня на другую так глубоко, что мои волосы упали вниз.

«Ты здесь ради работы», – напомнила я себе. Но мне нравилось чувствовать, как его рука поддерживает меня. Его подбородок почти упирался мне в голову, когда он выпрямлял меня. Неловкость совсем прошла, мы были близко и двигались неторопливо и уверенно. Прекрасное ощущение!

Когда песня закончилась, мы быстро отстранились друг от друга.

– Лучше пересидеть следующую песню, – пробормотала я. Но мы так и остались стоять (моя рука у него на плече, его рука – у меня на талии), глядя друг на друга.

Уильям не любил танцевать. И ему определенно не понравился бы вечер в таком баре, где шум мог перерасти в неуправляемое буйство. Но Уильям излучал уверенность в себе с такой же непринужденностью, как другие мужчины несут цветы или шоколад своим возлюбленным. Уверенность и предсказуемость долговечнее цветов и лучше шоколада. «Теперь ты думаешь так же, как твоя мать», – сказала я себе.

– Кто-то поставил пиво перед Сьюзен, – тихо сказала Тэсси, так что слышали только мы с Джеком.

Он поморщился и исподлобья посмотрел на столик, за которым сидела юная девушка. Он был похож на быка, готового к нападению.

Джек подошел к столу, наклонился и произнес несколько слов, обращаясь к собравшимся. Они рассмеялись. Когда парень в черном кожаном пиджаке попытался встать, Джек мягко толкнул его обратно и что-то прошептал ему на ухо.

– Напоминает ему о тюремном сроке за пособничество в развращении несовершеннолетних, – сообщила Тэсси. – Сейчас он скажет Сьюзен, что если она выпьет еще глоток, то он позвонит ее отцу. Каждую неделю одно и то же…

Она пошла принимать заказ у пары в дальнем конце стойки.

– Мне пора спать, – сказала я, когда Джек вернулся. – Спасибо за все!

– Да, мне тоже. Завтра будет напряженный день.

Он допил свой напиток одним долгим глотком, и мы поспешно разошлись, не глядя друг на друга.

На обратном пути мне пришлось пройти рядом со столом «пятнадцать на сорок». Один из парней с гладкими волосами и завитком на лбу обнимал Сьюзен за плечи и придвинул к ней кружку пива.

Я кое-что знала о подобных типах. В старших классах я отбивалась от них в темных кинотеатрах, а потом избегала их общества на офисных вечеринках или прогулках домой после «слепых свиданий», устроенных добросердечными подругами.

Проходя мимо, я толкнула стол, и пиво пролилось ему на колени.

– Прошу прощения, – с улыбкой сказала я.

Тэсси рассмеялась за стойкой бара.

* * *

На следующее утро моя голова болела от выпивки и недосыпа. Я была заинтригована местной манерой обращения со Сьюзен и ее приятелями, вспоминая собственную мятежную юность с поздними сбеганиями из дома на поэтические чтения в таверне «Белая лошадь» или чтобы подслушать сплетни о художниках в «Кедре». Я вылезала из окна, спускалась по пожарной лестнице и возвращалась рано утром, пока мать еще не вставала. А иногда я ходила в кафе «Сосьете» на Шеридан-сквер, где любили выпивать коммунисты.

Я считала себя ловкой и хитроумной, но оказалось, что все это время мать знала о моих похождениях. Она призналась в этом после того, как я поступила в колледж, когда вдруг решила перекрасить стены моей комнаты в честь моих первых успехов.

– Избавься от потертостей и царапин на подоконнике, оставшихся после твоих вылазок, – сказала она и добавила, увидев мое потрясенное лицо: – Не забывай, что когда-то я тоже была школьницей и знаю, как убегать из дома по ночам!

Я проснулась с тоской по матери и желанием снова поговорить с ней, снова почувствовать ее объятия. Несчастная от этой потребности. «Такого больше не будет», – сказала я себе.

Завтрак подавала Тэсси, а не Джек. Я надеялась увидеть его, чтобы пожелать доброго утра. Хотела поблагодарить за компанию вчера. Быстро проглотив еду, я вернулась в свой номер и устроилась за маленьким шатким столом: стала записывать впечатления, короткие заметки о Саре и ее воспоминаниях, рисунках и картинах Пикассо, созданных в эти годы.

Двадцатые были одним из самых плодотворных периодов Пикассо. Но работы этих лет простирались от его раннего кубизма до неоклассицизма, от угловатых и жестких фигур commedia dell’arte[41] до округлых и сентиментальных матерей с детьми, а затем до периода «пляжа Динар» с энергичной динамикой, отделяющей нарисованное тело от настоящих фигур.

А потом, в 1928 году, он напишет картину «На пляже» – настолько абстрактную, насколько это было возможно тогда, полную ярких красок и узоров. Некоторые историки искусства считают ее ответом и вызовом его другу и сопернику Матиссу. Просматривая свои записи, я гадала, думал ли Пикассо о пляже в Антибе, где сидел рядом с Сарой и наблюдал за играми детей, когда писал эту картину. Энергия радости, энергия тепла…

Но через десять лет он написал «Гернику» – величайшее политическое полотно нашего столетия. Оно было создано художником, который до того не выражал свои политические взгляды. «Герника» с ее кубистскими формами, объятыми ужасом и скорбящими женщинами, мертвыми детьми и разрушениями была написана в черно-белых тонах, без единого проблеска других красок на огромном холсте. Эта потрясающая антивоенная декларация была создана после того, как немцы разбомбили баскский городок по запросу Франко, который был готов опустошить свою страну ради укрепления собственной власти. Бомбардировку провели в базарный день, чтобы погибло как можно больше мирных жителей.

От пляжных этюдов и «Влюбленных» – до «Герники»… Вот почему моя мать так любила работы Пикассо! Своим творчеством он охватывал целые миры и мог описать все сущее с помощью карандаша и кисти.

Какое влияние имела на него Сара? В какой степени то лето предопределило направление его работы? У меня оставалось множество вопросов – и было всего несколько страниц записей, которые скорее вращались вокруг истины, но не приближались к ней. Сара говорила откровенно, но умалчивала о чем-то важном.

Я направилась в ванную, чтобы причесаться и подкрасить губы перед рабочим днем. Но, хотя мои мысли в основном были заняты Пикассо, где-то в темном уголке сознания сидел профессор Гриппи, отвечавший на вопросы сенатора Маккарти.

Мои пальцы дрожали. Будет ли он называть имена? Хранит ли списки студентов, которые присоединились к нему на митингах у дома 35 на Двадцатой Восточной улице, которые маршировали рядом? Оставалось лишь ждать и наблюдать.

* * *

В то утро Сара встретила меня у двери, вместо того чтобы послать горничную. Ее улыбка была теплой, и глаза тоже улыбались.

– Не забыли блокнот для записей? – спросила она, принимая мое пальто, а потом внимательнее присмотрелась ко мне. – Коктейли – коварная штука! Особенно в исполнении Тэсси.

– Урок усвоен, – призналась я.

Сара повела меня по коридору и вверх по лестнице – в свою гостиную.

– Скоро принесут чай, – сказала она. – Вы обратили внимание на воздух? В нем есть последний аромат уходящего лета. И иногда он доносится от реки. Конечно, это не океан и не Лазурный Берег, но… он имеет сходное качество. Напоминает мне об ощущении от влажного купальника в жаркий день. Вы плавали в детстве, Алана?

Горничная прикатила чайные приборы на тележке.

– Дарджилинг, – сказала Сара. – Я подавала его Пабло холодным. Думаю, он только делал вид, что ему нравится. Будучи истинным европейцем, не понимал американского увлечения сильно охлажденными напитками. Помню, как его мать говорила, что дети чаще всего болеют из-за простуженного горла. Даже я могла понять это по-испански.

После упоминания о детях наступила характерная пауза, словно кто-то ненароком подошел к краю утеса и успел отшатнуться перед падением. Воспоминание об утраченных сыновьях…

Когда Сара посмотрела на меня снова, ее улыбка была немного натянутой. В глазах застыло страдание.

После долгих часов, проведенных с ней вчера, я испытывала к Саре симпатию и желание защитить ее. Эти воспоминания причиняли ей боль.

– Если вам трудно говорить об этом, то не надо, – сказала я. – Я найду другой способ справиться с этой статьей. Или просто откажусь от задания.

– Вы не должны так поступать, – тихо сказала Сара. – Оставайтесь и садитесь, пожалуйста. Мы покажем этому Риду… Так его зовут? Женская взаимопомощь была редкостью во времена нашей жизни в Париже. Каждая из нас была сама по себе… – Она налила чай и протянула мне чашку. – Кроме того, мне хотелось бы поговорить о том времени. Мне нравится беседовать с вами! Это открывает двери, которые очень долго были закрытыми, но за некоторые из них приятно заглянуть. Некоторые истории должны быть рассказаны.

Потом она сделала то, от чего у меня перехватило дыхание: взяла мое лицо в ладони и пристально вгляделась в него. Моя мать поступала точно так же! Это был такой нежный жест, что к моим глазам подступили слезы. Утрата и раскаяние. Стыд.

– Мы с матерью поссорились незадолго до ее смерти, – сказала я. – Так и не успели помириться…

– Тем больше причин, чтобы вы услышали эту историю, – сказала она. – Радостную историю: во всяком случае, по краям. Никогда не знаешь, что найдешь посередине. Или в конце. Или кого найдешь.

– Надеюсь, Пикассо, – сказала я. – Ваше влияние на его работу в то лето…

– Пожалуйста, не переоценивайте мою значимость! – она рассмеялась. – Ирен Лагю оказывала на него гораздо большее влияние. Эта великолепная картина, «Влюбленные», была написана для нее. Пабло ясно дал это понять. Пожалуй, Ольгу больше всего донимало это; не утрата интимной близости – думаю, она была не очень сексуальной женщиной, – а потеря внимания со стороны мужа. Она хотела быть его единственной натурщицей. Возможно, когда человек вроде Пикассо рисует вас, он испытывает нечто очень сходное с любовью.

Мы сидели там же, где и вчера: Сара – в мягком кресле, поджав ноги под себя, а я – на удобном стуле с прямой спинкой, положив блокнот на колени. Солнечный свет идеального осеннего дня лился в окна; в прежние, более радостные времена мы с мамой в такие дни отправлялись на пристань и смотрели на корабли.

– До приезда сюда я видела фотографию Ирен Лагю в старом выставочном каталоге, когда искала сведения о Пикассо, – сказала я. – Эту картину на самом деле нельзя назвать портретом, правда? Ее волосы были гораздо пышнее, и, судя по той фотографии, этот кроткий потупленный взор – совсем не в ее стиле.

Сара рассмеялась.

– Вы правы. Определение «кроткий» явно не подходит Ирен. На картине она изображена такой, какой Пабло хотел ее видеть. Он хотел видеть такими всех женщин: кроткими, любящими, послушными. Но недавно я слышала, что Франсуаза Жило бросает его.

Франсуаза Жило… Молодая художница, которая ушла из дома, от отца и матери, и забросила свои художественные изыскания, чтобы стать возлюбленной Пабло и в конечном счете матерью двух его детей: Клода и Паломы. В 1943 году, когда они познакомились, ему было шестьдесят два, а Франсуазе – лишь двадцать два года. С тех пор они были вместе уже десять лет.

– Откуда вы узнали, что она уходит? – спросила я, заинтригованная этой новостью.

– Пабло до сих пор пишет нам, хотя и очень редко. Но в основном я слышу новости о нем от общих друзей: Паулины и Эрнеста Хемингуэя, Дороти Паркер[42]…

– Можно ли увидеть эти письма?

Сара помедлила и нахмурилась.

– Мне нужно подумать. Они очень личные, и я не считаю, что Пабло одобрил бы их демонстрацию кому-то еще. Как вы знаете, он бывает весьма скрытным… Но признаюсь, что я к вам очень расположена. Я посмотрю, смогу ли найти одно-два интересных письма. Право же, Алана, теперь вы похожи на девочку в рождественское утро! Но мы остановились на картине, над которой он работал тем летом. «Влюбленные».

11

Сара

Сутки в Антибе проходили быстро, в чувственном танце между жарким днем и звездной ночью. Несчастная Ольга, не поспевавшая за свободолюбием Пабло и его отказом быть связанным с кем-либо и чем-либо, кроме работы. Счастливый Джеральд, работавший над картинами в своей студии. Ирен Лагю, которая иногда появлялась на ланч и всегда сидела рядом с Пабло, к вящему раздражению Ольги.

Я бы не сказала, что Ирен была злонамеренной. Но она была ходячим бедствием, одной из тех неугомонных художниц, которые, когда не рисуют или не думают о новых картинах, с удовольствием манипулируют другими, чтобы посмотреть, что из этого выйдет. Как будто жизнь других можно складывать и перекладывать, словно яблоки или груши на столе, безотносительно к чему-либо, кроме собственного любопытства и любви к игре.

Как и Пабло, Ирен считала себя выше любых норм и правил, которым следовали остальные. Иногда я завидовала ей: сама я не была такой свободной. Ни когда была ребенком в заполненной игрушками детской в особняке моих родителей в Цинциннати, ни когда я стала юной дебютанткой, безуспешно старавшейся угодить своей матери, ни когда путешествовала по Германии, Англии и Франции…

Джеральд привил мне вкус к свободе в тот день, когда я столкнулась с ним – другом детства – на пляже в Южном Хэмптоне в США. Я увидела, каким симпатичным мужчиной он стал. Как смотрел на меня. Солнце светило за его спиной, и сияние словно окружало его нимбом. Это был мужчина, союз с которым никогда не одобрила бы моя мать. Ее вердикт был бы таким: он не принадлежит к нашему кругу. У Джеральда были деньги, но он был не из «правильной» семьи. Ирландец. Католик. Так не пойдет!

Однако Джеральд был человеком, которого выбрала я, и моя любовь к нему наконец научила меня противостоять матери. Говорить ей «нет», когда я хотела другого. Говорить «да» самой себе. Да, я встретила Джеральда и гуляла с ним под луной. Целовала его. Он спрашивал меня, что я читаю, а не диктовал, что должна читать. Он хотел знать мое мнение обо всем – от воскресного меню до политики.

Это была свобода. Любовь к Джеральду стала единственным делом, которым я хотела заниматься: радовать его и беречь наших детей. Без него моя свобода обернулась бы пустотой. Но любить такого человека, как Пикассо, – это противоположность свободе. Она была бы скорее порабощением, а не выбором. Любовь к нему была бы всепоглощающей.

Я думала о Джеральде, обнимавшем меня ночью, и детях, забиравшихся к нам в кровать на рассвете, чтобы разбудить нас, смеясь и хихикая. О тепле их маленьких тел и аромате волос на затылке, выжженных солнцем.

А потом… Пабло ненароком прикасался ко мне, проходя мимо, смотрел на меня и улыбался. Наливал мне бокал вина за ужином и наклонялся так близко, что я ощущала его дыхание на своей шее.

– Спойте песню, которая мне так нравится, – говорил он после ужина. – Тот духовный гимн – «Спуститесь, ангелы, и всколыхните воды».

Мы с Джеральдом исполняли старый негритянский гимн в полной гармонии, наблюдая друг за другом, чтобы не пропустить вдох, не упустить ни единой ноты.

Иногда я видела Анну, которая стояла в дверях; она смотрела и слушала. Пабло тоже ощущал ее присутствие, и их взгляды на мгновение пересекались, прежде чем девушка отступала в темноту, подальше от чужих глаз.

Пабло вместе с Ольгой, Полем и сонной молчаливой матерью оставался в гостинице еще несколько недель, пока Ольга не решила, что им следует отправиться куда-то еще.

Однажды утром я спустилась к завтраку, собираясь взять гренки и кофе с собой на веранду. Джеральд еще спал, а дети завтракали на кухне. Я проснулась от дурных снов, неустанного комариного писка и влажного от жары постельного белья.

Мои дети как раз закончили завтрак; когда я целовала их, от них пахло овсянкой. Они обсуждали, во что будут играть сегодня утром.

– Сначала гимнастика! – напомнила я.

По утрам Джеральд проводил с ними полчаса, показывая, как разводить руки, выполнять наклоны и касаться носков. Он научил их «утиной походке» Чарли Чаплина, помахивая воображаемой тросточкой, теннисным прыжкам со взмахом невидимой ракетки над головой.

– В здоровом теле – здоровый ум! – восклицал он. – Прыгаем! Ноги вместе – ноги врозь!

Я налила себе чашку кофе и отправилась на веранду. Анна остановила меня и предложила устроиться за столиком в отдаленной части сада.

– Он здесь! Эта русская, – прошептала она. – В дурном настроении.

Сама Анна тоже находилась не в лучшем. Меж ее бровей залегла глубокая складка, уголки губ опущены вниз. Повариха постоянно кричала, чтобы она работала проворнее, мельче рубила петрушку, чище мыла полы. Судя по тому, как та гремела кастрюлями на кухне, я догадалась, что Анна уже успела получить от нее утреннюю взбучку.

– Тогда подайте мне завтрак в сад, – попросила я.

– Вам нравится работать здесь, в гостинице? – спросила я Анну, когда она принесла поднос с кофе, гренками и джемом.

Было рано, но уже очень жарко. Солнце казалось огромным желтым шаром, и травы в маленьком саду источали ароматы пряного тимьяна и сладкой лаванды.

Анна резко опустила поднос на столик и посмотрела на меня недоверчиво. Она часто бывала неуклюжей, и я невольно покосилась на ее живот. По-прежнему плоский, как доска.

– Нравится? – повторила она. – Здесь? Резать морковку и убирать чужие тарелки? Вы единственная, кто добр ко мне.

– Тогда почему вы бросили учебу? Судя по книгам, которые я видела, и по вашему интересу к Пабло, вы изучали живопись. Нет, не уходите! Вчера я заметила, как вы читали газету Джеральда со статьей о демонстрациях в Испании. У вас там друзья?

– Нет, – ответила она, но я чувствовала: это ложь.

– Мне вы можете сказать…

Но она повернулась и ускользнула на кухню.

Мне хотелось отправиться следом. Мои дети частенько оказывались в обществе Анны, и я имела право знать, кто она такая. Как она оказалась помощницей на кухне? Эта девушка, которая в свободное время читала Вазари и Овидия, оставляя раскрытые книжки на столах и стульях, словно разбросанных бабочек.

«Она беженка, – подумала я. – Беглянка». Да, она явно сбежала. Но от чего? Я думала о ее акценте и об этих газетных статьях про Испанию с солдатами на улицах, которые разгоняли демонстрантов.

Озадаченная поведением одной женщины, я решила вызвать на откровенный разговор другую. Тайны меня не привлекали. Вероятно, рождение детей отбивает у человека вкус к тайнам. Мир нуждается в ясных ответах и предсказуемости.

Когда я допила кофе, заметила Ольгу на веранде. Перед ней стояла полупустая чашка; она сгорбилась на стуле с абсолютно заброшенным видом. Услышав мои шаги, поспешно выпрямилась, словно вспомнив об осанке танцовщицы, которая иногда выглядела надменной, но на самом деле была результатом ранней сценической подготовки.

– Мне не нравится это место, – сказала она. – Жить в гостинице, постоянно рядом с другими людьми… И он так смотрит на вас!

– Дорогая Ольга! – я опустилась напротив и накрыла ее руку ладонью, тронутая страдальческими нотками в ее голосе. – Ваш муж – художник, он пристально смотрит на все вокруг.

Ольга, с ее смуглой экзотической внешностью и осанкой балерины, была поразительно красивой. На ее фоне моя бледность и светлые волосы выглядели неполноценно.

– Он больше не рисует меня, – сказала Ольга. – И больше не смотрит на меня. Он рисует вас и ту женщину, Лагю.

Мне хотелось утешить ее и сказать: «Уверена, что ваш муж очень любит вас», но вместо этого я молча положила ладонь на ее руку.

– Завтра мы уезжаем, – сообщила Ольга. – Все уже устроено. А теперь я пойду собирать вещи.

Она встала и оттолкнула свой стул, громко процарапавший каменную плитку. Всполошенные птицы ненадолго прекратили пение, но потом снова защебетали.

– Мы будем скучать по вам, – сказала я, но подумала, что скорее буду скучать по Пабло, когда больше не придется сталкиваться с ним на лестнице по пути вниз или наверх, видеть его гуляющим под звездами после позднего ужина, желать ему доброго утра или спокойной ночи за чашкой кофе или когда две руки встречаются на выключателе света в коридоре.

– Джеральд будет скучать по Пабло, – добавила я.

– Что же, мы остановимся недалеко, в Жуан Ле Пен. Это совсем рядом. – Ольга допила свой кофе. – Спасибо! Его женщины редко бывают добры ко мне.

– Я не его женщина! – возразила я.

Она улыбнулась.

* * *

Как обычно, мы провели полчаса на пляже. Ольга завершила сборы и развернула свое полотенце рядом с линией прибоя. Было ветрено, и белые барашки плясали на гребнях набегающих волн, радуя детей. Джеральд и Пабло тихо беседовали, усевшись на песке посередине пляжа, словно переговорщики между двумя враждующими лагерями.

Тогда мое довольство было омрачено тенью – гложущим страхом, что меня будет недостаточно для Джеральда, и после отъезда Пабло он будет несчастным. Мы с Джеральдом были двумя сторонами одной монеты. Иногда, глядя в зеркало, я воображала, что вижу его, а не себя. Мы были неразделимы. Но временами казалось, что, как бы близко мы ни стояли, даже когда обнимали друг друга, между нами оставалось пустое место.

Меня беспокоило, что если мы заблудимся, если собьемся с пути на развилке, то можем больше никогда не найти друг друга. А люди на самом деле сбиваются с пути, и Анна была тому доказательством.

Приближался июль, и, даже несмотря на ветер, жара была удушающей. Я заснула на полотенце, и мне приснилось шиншилловое пальто моей матери, его тяжелый вес на плечах. А потом мать нашла меня и вытряхнула из пальто, ругая своим тихим, бритвенно-острым голосом.

Однако к действительности меня вернул голос Джеральда.

– У тебя обгорели плечи, – сказал он. – Нужно чем-то помазать.

Он поцеловал меня в макушку и вернулся к детям, призывая их готовиться к купанию. Гонория, Беот и Патрик, чья темно-золотистая кожа блестела на светлом песке, громко запротестовали, но Джеральд погнал их по тропинке, ведущей к гостинице.

– Сара, вы красная как рак! – сказала Ольга за столом в тот вечер, впервые обратившись ко мне после завтрака.

Сама она имела цветущий вид в платье из персиковой тафты. Пабло, смуглый красавец в белом холщовом костюме, всем видом излучал самоуверенность и личный успех, постоянно жаждущий большего.

– Неразумно начинать вечер с оскорблений, – заметил Пабло. Судя по резкости его тона, ссора была не за горами.

– Это не оскорбление, – возразила Ольга. – Просто ей нужно заботиться о своей коже.

Пабло направил свой оценивающий взгляд на меня. Он пребывал в скверном настроении: днем получил письмо от парижского друга, где говорилось о плохом приеме его картин на весенней художественной распродаже. Аукционист отпускал шутки насчет кубистских полотен, и многие художники решили покинуть своего галериста – Канвейлера – и перейти под крыло другой галереи.

– Вы тоже собираетесь уйти к Розенбергу? – спросил Джеральд, наливая всем вина.

– Пока нет. Галерея задолжала мне слишком много денег, и если я уйду, то рискую их не увидеть. – Пабло смотрел на меня так пристально, что я начала краснеть. – Перед зеркалом, – пробормотал он. – Я должен нарисовать вас сидящей перед зеркалом.

Он еще не рисовал меня – только делал эскизы. Теперь интересовался, буду ли я позировать.

Ольга встала.

– Я устала, – заявила она и улыбнулась мне, но ее глаза потемнели от ревности и недоверия.

Пабло сделал глоток воды и тоже улыбнулся. Я ощущала в дверях присутствие Анны, наблюдавшей за нами.

– Ты идешь, Пабло? – осведомилась Ольга.

– Попозже.

Она устало кивнула.

– Я тоже устала, – сказала я и оставила Пабло и Джеральда обсуждать галереи и галеристов, так и не ответив на невысказанный вопрос, буду ли позировать.

На следующий день, когда Пикассо уехали, напряжение в гостинице мсье Селла заметно уменьшилось. Воздух словно очистился после грозы. Это было легко и приятно – именно так я и представляла себе наше лето на мысе Антиб.

Но возможности на самом деле скучать по Пабло почти не было. Он ежедневно проводил время на нашем пляже, если не работал в близлежащих студиях. Он снова и снова рисовал меня в блокноте, и когда я ощущала на себе его взгляд, то вспоминала тот невысказанный вопрос. Буду ли я позировать в студии?

Бесполезно думать об истории как о чем-то, что происходит само по себе, в отрыве от остального. Всегда есть события, происходящие на фоне, но иногда он становится основополагающим. Возьмем, к примеру, историю любви. Мы думаем, что первое объятие под луной имеет решающее значение, но так ли это?

На самом деле, тот человек, что смотрит на вас из темного дверного проема, наблюдает за вами, может быть главным персонажем.

О чем-то похожем написал в своем стихотворении Оден[43]: бедный юноша Икар, воск на крыльях которого растаял, падает с неба, но люди на земле этого даже не замечают. Он летит навстречу смерти, но пахарь продолжает пахать, корабль – плыть. Смерти и катастрофы остаются незамеченными. О чем это стихотворение? «О старых мастерах», – думала я. Однажды я прочла его Пабло, но он не принял дух трагедии, а просто сказал: «Думаю, Оден имел в виду Брейгеля[44] или Ван Дейка[45]».

Я грелась на солнце, засыпала под плеск волн, радовалась детским играм, своему браку и удовольствию просыпаться поутру навстречу новому дню в земном раю. Солнечный свет, детский смех, мой муж, готовившийся к дневной работе, к походу в импровизированную студию в сарае рядом с гостиницей, где мог рисовать.

Но мое недовольство становилось все больше, как упрямый росток, пробивавшийся сквозь трещину в скале. Ощущение отсутствия, еще более острое, чем в тот вечер на барже, когда Пабло накинул свой пиджак мне на плечи.

Однажды днем, когда Пабло и Ольга вместе пришли на пляж, жара была подобна одеялу, порой успокаивавшему, порой удушливому, а небо выцвело почти добела. Мы слишком устали от жары даже для разговора.

Звук карандашей Пабло, шуршавших по бумаге, соперничал с цикадами. Я уснула на одеяле с раскрытой на лице книгой и проснулась, когда ощутила на себе его взгляд. Карандаш яростно сновал по бумаге.

– Почему вы носите жемчужные бусы, принимая солнечные ванны, и поворачиваете их на спину, а не на грудь? – спросил он.

Это был вопрос художника: в нем отсутствовала интимная близость друга или любовника. Ему была нужна информация для рисунка, не более того.

– Всегда их ношу. – Я села и протерла глаза. – И поворачиваю их на спину, чтобы сбить с толку дьявола. Он не понимает, прихожу я или ухожу, поэтому не может поймать меня.

На самом деле это была старая ирландская шутка о том, почему мужчина носит кепку задом наперед, которая неизменно смешила Джеральда.

Пабло не стал смеяться. Он кивнул и продолжил рисовать.

– Давайте посмотрим? – сказал Джеральд. Он встал с одеяла и заглянул за плечо Пабло. Солнце было мерцающим золотистым шаром за его плечами.

– Это ты, Сара. Спящая. Как прекрасно!

Благоговение в голосе Джеральда тревожило меня. Одно дело – восхищаться великим художником, но совсем другое – когда дух этого художника нацелился на твою жену. Мне на секунду захотелось, чтобы Джеральд ревновал.

– Дайте посмотреть! – Я встала, отряхнула песок с ног и обернула полотенце вокруг бедер, прежде чем наклониться над другим плечом Пабло.

Он нарисовал меня с тюрбаном на голове и драпировкой, закрывавшей ноги и туловище. Это был благопристойный рисунок, лестный и нежный. Он пробудил во мне дьявольские мысли. Каково было бы позировать для Пабло обнаженной, как Ирен Лагю? Но Ирен, как все знали, была его любовницей – раньше и теперь, время от времени. Вызывающие искорки в его глазах, аромат духов, не принадлежавших Ольге…

Я заставила себя сосредоточиться на рисунке и не обращать внимания на фантомное ощущение табачного запаха от мужского пиджака, наброшенного мне на плечи.

Тем летом стиль Пабло неощутимо изменился. Он постоянно экспериментировал и всегда искал новые способы переосмыслить увиденное. Его рисунки стали напоминать античные скульптуры – те прочные колоннообразные формы, которые поддерживали крыши древнегреческих храмов и украшали древнеримские бани. На его рисунке я частично утратила прежнюю мягкость, склоняясь к античной монументальности, нежели к кубизму.

– Дай посмотреть! – потребовала Ольга. В тот день она пришла на пляж с Полем – возможно, чтобы присматривать за Пабло.

Она посмотрела из-за моего плеча.

– Такое никогда не продать, – фыркнула она. – Бесполезная вещь!

Пабло издал звук, похожий на смех, но им не являвшийся.

– Деньги! Это все, что живопись значит для нее.

Слышала ли его Ольга? Она остановилась в полушаге, темная ткань платья льнула к ее стройным ногам живописными складками.

– Что ты сказал обо мне? – спросила она высоким дрожащим голосом.

Пабло не обратил внимания и продолжил рисовать. Я понурила голову, как виноватый ребенок, хотя именно его реплика заледенила ароматный воздух. Ольга отступила за пределы своей аккуратно проведенной демаркационной линии на пляже.

Я собиралась что-то сказать Пабло, напомнить ему о тяготах Ольги и годах бродяжничества после бегства из России. О том, что она заслужила доброе отношение. Но промолчала.

– Молчите! – велел он потом, когда я вышла из очередной дремоты. Солнце стояло низко, на пляже было тихо. – Сидите неподвижно. Вот так, склонив голову к плечу.

Где Джеральд? И мои дети? Или я забыла, как мы остались одни? Находилась ли моя семья поблизости, пока я сидела и ежилась каждый раз, когда карандаш Пабло прочерчивал очередную линию в этюдном блокноте? Тихие, ласкающие звуки…

Нет ничего более чувственного, чем когда тебя рассматривают, изучают изгибы твоего тела, текстуру кожи, переводя в образ, который одновременно является и не является тобою. В произведение искусства.

– Я возвращаюсь в гостиницу, – сказала я, когда взяла полотенце и недочитанную книгу.

* * *

В тот вечер Ольга и Пабло отужинали с нами по настоянию Джеральда. Где-то посредине трапезы Пабло пролил целый бокал розового вина, которое едва успел распробовать, пока мы с Джеральдом пили от души.

Пабло демонстрировал воздержанность и всегда оставался еще трезвым после того, как его собутыльники переходили от приятной беседы к пьянству. Он ел плотно, но мало, а пил еще меньше. «Как монах», – иногда думала я. Сберегал себя для внутренней жизни, для работы.

Но в тот вечер он пролил вино, оставив на белой скатерти розовое пятно в форме Африки. Пикассо встал, зачарованно глядя на это.

Ольга вскрикнула и выскочила из-за стола, пока вино не успело испачкать ее наряд – кремовое шифоновое платье. Пабло отстраненно посмотрел на жену и вернулся к пристальному изучению пятна, расползавшегося по скатерти.

Я заметила Анну: она стояла в тени дверного проема и глядела на Пабло.

– Джеральд, подвинь тарелки, – сказала я. – Я собираюсь замочить эту скатерть.

Мы быстро убрали посуду, чтобы я могла снять ткань с одной стороны стола, потом – с другой и унести ее.

В кладовой я размешала мыло в воде в большом тазу и запихнула туда скатерть. Услышав шаги за спиной, поняла: это Пабло.

Он остановился недалеко от меня; нас разделяли лишь несколько дюймов. Его зрачки, расширенные в темноте, блуждали по моему лицу, но я знала: он видит не меня, а лишь углы, плоскости и тени. Пикассо первым отступил, повернулся и вышел из комнатушки.

Моя рука непроизвольно потянулась к его плечу, чтобы остановить и позвать обратно. Это было машинальное, чисто рефлекторное движение, лишенное мысли и намерения: призыв одного животного к другому. Но Пабло уже вышел за пределы моей досягаемости. Я испытала такое сильное облегчение, что на секунду закружилась голова. А потом мне едва не стало плохо от разочарования.

Еще одна половица скрипнула с другой стороны кладовки. Мне не нужно было смотреть, чтобы понять: это была Анна. Затем – второй скрип и шуршание ткани, когда она повернулась и скрылась в темноте коридора.

12

Сара

Через два дня Джеральд объявил, что собирается в Венецию.

– Наверное, я не буду рассказывать об этом Пабло, – добавил он. – Разве не там они познакомились с Ольгой? Думаю, он не слишком любит этот город.

Работа Джеральда у Дягилева в Париже не осталась незамеченной. Рольф де Маре, директор Шведского балета, пригласил Джеральда для создания декораций к своей новой постановке «американского» танца, основанного на джазовой музыке. В свою очередь Джеральд убедил Рольфа нанять его друга и выпускника Йеля Коула Портера для создания музыки. Коул находился в Венеции вместе со своей женой Линдой, и мужчины сошлись на том, что Джеральд должен приехать туда для сотрудничества.

– Хочу, чтобы ты присоединилась, – сказал Джеральд. – Не поеду без тебя.

Приветливый, симпатичный Коул нравился мне так же сильно, как Джеральду, и мысль о Венеции была волнующей. Няня могла позаботиться о детях, пока мы будем в отъезде. Почему бы и нет? Только на самом деле мне не хотелось покидать гостиницу, пляж и красоту, ежеминутно окружавшую меня каждый день. Пение цикад, мои дети… и Пабло.

– Коул будет рад тебя увидеть, – добавил Джеральд.

Я собрала вещи и оставила Пабло записку, где сообщала, что мы уезжаем на две недели. Это было короткое извещение – всего пара бесстрастных предложений. Когда я закончила, то добавила маленький рисунок поезда и адресовала конверт Пабло и Ольге – на случай, если Ольга увидит его первой. Спустившись, передала конверт Анне и попросила ее убедиться, что тот будет доставлен на виллу Пабло в Жуан Ле Пен.

– Как пожелаете, – сказала она, не глядя на меня.

– И, пожалуйста, вызовите такси, чтобы отвезти наш багаж на станцию.

– Как долго вас не будет?

– Анна, не огрызайтесь на повариху и не перечьте мсье Селла, и тогда все будет в порядке! И не исчезайте во второй половине дня.

Такое случалось уже несколько раз. Дети хотели перекусить, или повариха бегала из кухни в кладовую, зовя Анну, или мсье Селла хотел о чем-то спросить, но Анны нигде не было. Я предполагала, что она либо ложится вздремнуть в тихом саду, либо нашла себе приятеля в городе.

Однажды Ирен Лагю, чьи кудрявые черные волосы грозовым облаком окружали ее голову, ворвалась на веранду и потребовала сообщить, где Пабло. Мы думали, что он находится в своей студии и рисует ее, поэтому так и сказали. Ирен побагровела от ярости.

– Я не позировала ему уже два дня! – прошипела она сквозь стиснутые зубы.

– Думаю, хорошо, что вы уезжаете, – сказала Анна и положила мой конверт в карман.

Пабло не ответил на сообщение, да я этого и не ожидала. Я просто хотела, чтобы он знал, почему нас некоторое время не будет на пляже, вот и все.

* * *

Я обменяла прозрачную бирюзу Средиземноморья на мутные нефритово-зеленые каналы Венеции, стрекот цикад – на перекличку гондольеров, ароматы сосны и тимьяна – на зловонные венецианские испарения в жаркую погоду.

– Разве это не прекрасно? – кричала Линда, перекрывая фоновый шум и гам: восклицания гондольеров, зазывания торговцев, детский плач и сплетни горничных, выбивающих пыльные коврики на подоконниках.

Наш гондольер направил лодку к причалу арендованной «летней резиденции», и мы с Джеральдом изумленно уставились на это чудо.

Линда сняла одно из самых величественных зданий в городе – белый мраморный дворец под названием Ка Реццонико на Гранд-Канале.

– Он построен в XVIII веке, – похвасталась она, опасно выпрямившись на краю гондолы и придерживая шляпу.

Линда указала на многоколонный фасад, который, по моему мнению, был похож на чрезмерно украшенный свадебный торт. Я уже скучала по нашей выцветшей маленькой гостинице в Антибе…

– Водопровод доказывает это, – добавил Коул, и они с Джеральдом рассмеялись.

Линда смерила его гневным взглядом.

– Это памятник архитектуры! – заявила она, и глубокая складка залегла между безупречно выщипанными и подведенными бровями.

– Но мы работаем над современным балетом! – возразил Коул. Как всегда, он выглядел щеголем: в белом хлопчатобумажном костюме с цветным шарфом, повязанным на шее. – Это может стать проблемой. Допустим, я буду работать над джазовой темой, но тут появится заплесневелый призрак дожа и потребует, чтобы я сочинял для клавесина, а не для кабинетного рояля.

Даже гондольер, едва понимавший по-английски, рассмеялся при этих словах. Мы все засмеялись – кроме Линды.

– Дорогой, даже призрачный дож мог бы помочь тебе, – сказала она. – Ты все равно должен сочинять классическую музыку: оперы и симфонии. То, что люди будут помнить! А кто будет помнить о джазе? Он годится только для мюзик-холлов!

– Сегодняшний джаз завтра может стать классической музыкой, – ответил Коул и послал ей воздушный поцелуй. – Говорят, картины Пикассо – это визуальный джаз, и он вполне согласен с этим. Во всяком случае, с финансовой стороны.

Линда посмотрела на меня и делано закатила глаза, но я знала, что она обожает Коула, несмотря на его предрасположенность к джазу.

Коул тоже знал, что получил: разведенную американку, богатую и честолюбивую. Красивую женщину, которая прекрасно смотрелась рядом с ним и придавала ему ореол респектабельности.

И там была любовь. Просто они не всегда ладили друг с другом.

Они напоминали мне Ольгу и Пабло, которые тоже поженились по любви, но обнаружили растущую несовместимость, ощущение развилки на дороге.

В отличие от меня и Джеральда… Мы были так близки и настолько согласны во всем, что некоторые парижские друзья называли нас Мерфи, как будто мы были одним существом. В каком-то смысле так оно и было.

Глядя на то, как Коул и Джеральд вытаскивают наши чемоданы из гондолы, и рассмеявшись, когда Коул притворился, будто падает в канал, я была рада тому, что приехала сюда с Джеральдом. Рада оставить позади Францию и Пабло. Здесь я не буду просыпаться с воспоминанием о его взглядах, о его соблазнительной требовательности. Между мною и моим мужем не будет дистанции.

– Люблю тебя, – прошептала я ему, когда Коул вручил нам мою шляпную коробку и саквояж с туалетными принадлежностями.

* * *

Представления Линды о летнем отпуске включали ежедневные походы по магазинам: эстампы Каналетто в антикварной лавке на Риальто, дорожные саквояжи ручной работы от кожевенника в Сан-Марко, шелковые рубашки для Коула от Канареджио… Она ориентировалась среди узких извилистых улочек с безошибочным чутьем охотницы за сокровищами.

Чернорубашечники Муссолини были повсюду – черные вороны, дурные знамения грядущих перемен. В основном на них не обращали внимания. Венеция была центром развлечений, а не политики, однако можно было слышать тихие разговоры лавочников и пожилых людей на скамьях: они жаловались на их чванливость и жестокость. Но никто не жаловался громко. Самые могущественные люди в Венеции были сторонниками Муссолини. Он и его богатые дельцы возводили новые особняки и устраивали ежемесячные празднества.

La Serenissima[46], которая постепенно скатывалась в бедность и обветшание, заблестела новыми красками и позолотой на отмытых фасадах благодаря новым хозяевам.

Те, кто заводил речи против Муссолини и набиравшего силу фашистского движения, оказывались на обратной стороне городского благоденствия. Их торговля приходила в упадок; их клиенты были распуганы шайками карманников и бандитов, собиравшихся у входа.

Однажды, когда мы ходили по магазинам Риальто вместе с Линдой, то увидели мясника (судя по его окровавленному кожаному фартуку), окруженного группой чернорубашечников, которые насмехались над ним, толкали и пихали. Чернорубашечники были молодыми здоровяками – пятеро против одного пожилого человека.

Люди в основном проходили мимо, как бы ничего не замечая. Мы с Линдой остановились, и я шагнула вперед, но чья-то рука удержала меня на месте.

– Нет, – сказал голос. – Не вмешивайтесь.

Это был торговец, у которого Линда вчера приобрела дюжину белых лайковых перчаток.

– Они побьют его? – спросила я.

– Возможно. И вас тоже, если попадетесь под руку. – Он сдвинул кепку вперед, чтобы закрыть лицо.

– Но что сделал этот бедняга?

– Отказался повесить портрет Муссолини в своей лавке. Идите домой; здесь вы ничего не сможете сделать.

– Пошли, Сара! – Линда взяла меня за руку. – Он прав. Давай уберемся отсюда!

Ее руки дрожали, и она побледнела под красными пятнами румян на щеках.

Мы вернулись на виллу, поднялись по роскошной широкой лестнице и закрыли за собой тяжелую двустворчатую дверь. До конца дня я мучилась от стыда. Я была американской привилегированной женщиной. Наверное, я могла что-то сделать или сказать, чтобы предотвратить надвигавшееся избиение. Все мы ощущали запах насилия, разлитый в воздухе.

В тот вечер мы отужинали в ресторане под открытым небом; огоньки ламп и свечей красиво отражались в воде Гранд-канала. Гондольеры пели, проплывая мимо. Такой разительный контраст с дневными событиями! Намек на безобразие под внешним налетом цивилизации. Иногда я ощущала присутствие этого скрытого, потаенного, даже иного мира и в Париже. Вывески «только для инвалидов войны» напоминали: хотя Великая война закончилась, никто не мог обещать, что продолжения не будет.

Линда не упоминала о дневном происшествии. Я понимала, что ей хотелось поддерживать нейтральный и беззаботный разговор о следующем оперном сезоне в Ла Скала, но все-таки рассказала Джеральду и Коулу о мяснике, чернорубашечниках и продавце перчаток, который велел нам не вмешиваться и возвращаться домой.

– Он был прав, – сказал Коул после долгого раздумья, нарушив легкий тон застольной беседы.

– Да, он был прав, – согласился Джеральд. – Вы могли пострадать. Полагаю, такое часто случается после хаоса войны; люди хотят безопасности, возвращения к подобию нормальной жизни. Поэтому они дают авторитарным лидерам возможность выдвинуться вперед и прийти к власти. Италия и Германия уже содрогаются перед Муссолини и Гитлером, его немецким имитатором. В России правит Сталин. Думаю, следующей будет Испания: там уже начинаются мятежи и беспорядки.

Джеральд накрыл мою руку своей и осторожно сжал. Старый жест утешения: «я с тобой, я тебя понимаю». Наши взгляды встретились, и Венеция отступила на задний план. Как обычно, на меня снизошел покой, и я ощутила прилив животного уюта. Но потом Коул отпустил шутку, Джеральд рассмеялся, и момент прошел.

Я чувствовала, что, как и Венеция, нахожусь словно в двух параллельных реальностях. Одна была милой и приятной, другая – скрытой, потаенной, ожидавшей своего часа. В первой реальности мы с Джеральдом оставались молодыми, влюбленными и счастливыми, но во второй старились и изменялись. Мы критически оценивали, кем можем стать и какие перемены нас ожидают. Мы становились разными и отдельными друг от друга, и я боялась этого больше, чем всего остального.

За сомнениями, страхами и любовью оставалось воспоминание о Пабло Пикассо, набросившем свой пиджак мне на плечи, чтобы я не мерзла. Ощущение его взгляда на пляже – более острое, чем тепло солнечных лучей.

Заметил ли Джеральд, что иногда я умолкаю и погружаюсь в себя? Вряд ли. Однако и сам он иногда выглядел отстраненным.

Каждый вечер Линда придумывала новые развлечения: званые ужины на полсотни человек, если не больше, костюмированные вечеринки с нанятыми квартетами камерной музыки, переходившими из одного зала в другой… Жизнь на широкую ногу, соответствующая роскошному дворцу.

– Расскажи нам о Пикассо, – часто просила меня она перед гостями на званом ужине. – Они познакомились еще в Париже, – поясняла Линда, – и у Пикассо есть вилла рядом с Антибом, где остановились Сара и Джеральд. Какой он на самом деле, Сара? Расскажи о нем!

– Давай, Сара, расскажи нам! – в голосе Джеральда звучала неожиданная резкость, которой не было раньше. Выходит, он заметил, насколько мы с Пабло сблизились за последнее время? Заметил – и ничего не сказал?

Каждый вечер мне приходилось повторять одно и то же.

– Он обаятельный, – говорила я. – Темпераментный, какими бывают многие художники. Души не чает в своем сыне.

Линда разочарованно смотрела на меня и меняла тему.

Все это было невыносимо скучно и утомительно. Я скучала по пляжу и детям. Гадала о том, как Пабло и Ольга ладят друг с другом, вернулась ли в Париж Ирен Лагю… Мне было интересно, не случилось ли у Анны новых неприятностей в отеле.

И, как ни странно, я тосковала по Джеральду. В Венеции мы гораздо реже виделись друг с другом, чем в нашей маленькой гостинице в Антибе. Они с Коулом ежедневно запирались в музыкальной комнате, которую Линда заполнила резной мебелью из красного дерева вдобавок к двум пианино, взятым напрокат. Я не винила их в затворничестве – они посвящали свое время творчеству, но мне было одиноко.

Я осознала: меня привезли сюда, чтобы составить компанию Линде и развлекать ее, пока наши мужья занимаются работой. Я сопровождала ее в экскурсиях по всем достопримечательностям Венеции: художественным галереям, мостам и дворцам. Проводила с ней долгие часы в гондолах, скользивших от площади Сан-Марко до Санта-Лючии, где заканчивалась вода и начиналась железная дорога. Разумеется, она наняла личную гондолу с гондольером на все лето.

– Конечно, это не высокая мода, какую можно видеть в Париже, – извиняющимся тоном произнесла Линда, когда мы остановились возле очередной лавки, чтобы купить кружевную шаль – такую тонкую, что ее можно было протянуть через обручальное кольцо. – Но здесь можно найти вещицы ручной работы, которые будут неплохими подарками для друзей и близких.

Хозяин магазина, старательно упаковывавший шаль, чтобы она ненароком ни за что не зацепилась, покосился на Линду с досадой, но ничего не сказал.

– Ноги болят так, что просто сил нет… – каждый вечер жаловалась я Джеральду, когда Линда наконец уединялась в своей комнате, чтобы вздремнуть перед подготовкой к ужину. Мы с Джеральдом уходили в бар по соседству и проводили час наедине. – И если мне придется разглядывать еще одну картину эпохи Возрождения, я откажусь от живописи до конца своих дней!

– Это поможет тебе еще больше ценить Пикассо, Брака и других модернистов, – согласился Джеральд. – Извини, дорогая! Я не знал, что это будет так тяжело для тебя. Мне следовало подумать об этом.

Он потягивал свой коктейль, погрузившись в раздумья.

– Меня подмывает уехать отсюда, – призналась я.

– Подожди еще две недели, – прошептал Джеральд.

Такой срок казался вечностью.

Что-то происходило между нами. Наша близость, проникновение в мысли и желания друг друга были не такими прочными, как в Антибе, Париже или даже на Лонг-Айленде. Я понимала, что он поглощен работой с Коулом, но было что-то еще, как будто сам город вбивал клин между нами.

Венеция – один из прекраснейших городов на свете. Но за внешней красотой тем летом проглядывали признаки чего-то темного и зловещего, чего-то языческого. Ощущение, возникающее, когда люди носят маски Арлекина – соблазнителя девушек, Маринетты, исполненной ярости и неудовлетворенной страсти, Колумбины – искушенной обманщицы, и Пьеро – вечного простака, которого приносят в жертву.

Костюмы – это символы наших глубинных желаний. Женщины хотят быть Клеопатрой во дни ее славы и величия. Мужчины, считающие себя любовниками, хотят быть Дон Жуаном, а те, кто мечтает о власти, мнят себя кардиналом Ришелье или Юлием Цезарем. В то лето Венеция была полна женщин, жаждущих соблазнения, и мужчин, мечтавших о власти. Разумеется, были и жертвы.

– Как продвигается ваша с Коулом работа? – поинтересовалась я, гадая, смогу ли выдержать еще две недели в Венеции вместе с Линдой.

– Вроде бы неплохо. У Коула есть отличные музыкальные идеи, но мы не всегда согласны в том, как музыка будет сочетаться с декорациями.

– Между вами возникают затруднения?

Коул был одним из старых друзей Джеральда, еще со времен учебы в колледже: тогда Джеральд убедил паренька-фермера из Индианы, что его костюмы в клеточку, розовые галстуки и дешевая плетеная мебель не годятся для высшего общества с Восточного побережья. Джеральд наставлял Коула в отношении мужских клубов и «приличного поведения». С тех пор они были верными друзьями.

– В основном из-за Линды. Она постоянно вмешивается, жалуется на шум и говорит Коулу, что он никогда не сделает себе громкое имя, если будет сочинять то, что она называет комедийными номерами.

Официант застыл перед столиком в ожидании дополнительного заказа или нашего ухода. Магазины закрывались, и толпы людей брели по узким улицам, изучая меню в витринах в поисках столика для ужина.

– Пора встретиться с драконом, – сказал Джеральд. – Посмотрим, сколько герцогов и герцогинь Линда пригласила сегодня вечером! Наверное, не стоило просить, чтобы ты присоединилась ко мне… Я понимаю, как ты устала. Но я не хотел оставлять тебя одну в Антибе.

* * *

Через два дня Линда устроила грандиозный бальный вечер летнего сезона – мероприятие, которое она запланировала, только приехав в Венецию.

Мой дискомфорт в этом городе достиг своего апогея. Больше всего хотелось остаться в комнате и читать книгу или писать письма, но Линда настояла на том, чтобы я присоединилась к гостям в большом бальном зале, украшенном по образцу версальского сада, с передвижными фонтанами и целыми акрами роз и орхидей в больших горшках, выстроенных вдоль стен или между столами.

Джеральд застонал, когда увидел это. Я вцепилась в его руку и изобразила улыбку, кивая знакомым и бормоча «рада познакомиться» каждый раз, когда Линда представляла меня новому герцогу или князю, с которыми я еще не встречалась. Еда была изысканной, оркестровая музыка утомляла старомодными вальсами. Несколько молодых людей, столпившихся в углу, попытались изобразить чарльстон, но быстро сдались и рассеялись по балконам и лестничным пролетам для болтовни и флирта.

Бал был костюмированным, так что в зале было полно Пьеро, Коломбин и других героев комедии дель арте. Джеральд, обожавший маскарады, выбрал образ Il Dottore[47] – распутного доктора в огромном черном костюме с белым париком и маской с выпирающим носом, закрывавшей большую часть его лица.

Я облачилась в белую тогу и лавровый венок, изображая Корнелию – древнюю римлянку, прославившуюся своей добродетельностью. Тем летом до меня доходили слухи из гримерок о том, как я отказалась от любовника ради любви к мужу. Я показала себя настоящей провинциалкой.

Тем не менее даже в белоснежном наряде и с венком на голове, сверкавшем искрами горного хрусталя, я чувствовала себя обманщицей. Точно так же, как я улавливала насилие, разлитое в воздухе, когда чернорубашечники окружили мясника, я ощущала грядущее сладострастие, не имевшее ничего общего с Джеральдом. Когда я думала о пляже в Антибе или веранде в гостинице, Пабло неизменно находился там. Я представляла, как бы он смеялся при виде этих фальшивых костюмов и наигранных поз.

В тот вечер в зале было несколько «докторов»; их черные наряды выделялись на фоне ярко-желтых, красных и фиолетовых цветов остальных маскарадных костюмов. Но Джеральд был выше остальных, и, хотя маска скрывала большую часть его лица, она не могла спрятать чисто выбритый волевой подбородок. Я бы узнала его везде, в любом костюме.

Вечер был долгим, и я чувствовала себя уставшей почти с самого начала. Это была не нормальная и объяснимая усталость, какую испытываешь после долгой прогулки или нескольких сетов теннисной партии, но скорее изнеможение от скуки и вынужденной напряженности. Танцы, спиртные напитки, глупые розыгрыши, бессодержательные разговоры – все было слишком знакомым, едва ли не заранее отрепетированным. Плохая пьеса, где нельзя импровизировать, может становиться только хуже.

Около двух часов ночи я решила отправиться в постель, как бы Линда ни жаловалась на мой ранний уход. Я поискала Джеральда, но не смогла найти его ни в бальном зале, где танцы становились все более вычурными, ни в столовой, где длинные столы, заваленные едой, подвергались нещадному разграблению, ни в карточной комнате, где проигрывались целые состояния, ни в саду.

Наконец, после долгих изнурительных поисков я увидела его на причале для гондол вместе с Коулом. Он курил сигарету, и ее светящийся кончик описывал дуги в темноте. Джеральд перебросил докторскую накидку через плечо и стал похож на птицу с перебитым крылом. Вода плескалась у замшелой каменной лестницы, источая запахи дохлой рыбы и водорослей. Там был и третий мужчина – ниже ростом, чем Коул и Джеральд. Он носил полосатую рубашку гондольера и плоскую шляпу с широкими полями. Кроме того, он обнимал Джеральда за пояс и нежно прислонялся к нему. Его голова покоилась на груди моего мужа – там, где обычно находилась моя голова.

Я отступила в тень, прежде чем они успели заметить меня. Посмотрела еще несколько секунд и молча ушла. Венецианский вечер был теплым, но я оцепенела от холода.

«Значит, вот оно как», – снова и снова повторяла я себе. Тень, которую я ощущала, всегда была там. Вот почему Джеральд так неуютно чувствовал себя в обществе нашего гомосексуального друга Жана Кокто! Вот почему он не смотрел на хорошеньких девушек так, как это делают другие мужчины! Как долго? И что это означает для меня, для нас обоих?..

Я побежала к огням вечеринки, к толпе гостей. Лучше скрыться за маской среди толпы, чем оставаться в одиночестве.

«Это называется горьким разочарованием, – сказал голос у меня в голове. – Ты думала, что никогда не испытаешь его?»

Джеральд вернулся только перед рассветом.

– Ты видела, да? – тихо спросил он.

– Да.

Несколько секунд мы молчали, но когда Джеральд лег в постель, то обнял меня и повернул мое лицо к своему плечу. Старый, знакомый жест.

– Я люблю тебя, – сказал он. – Я люблю наших детей. Я обещал, что всегда буду заботиться о тебе и любить только тебя. Я сдержу эти обещания.

Мне хотелось обнять его в ответ. Моим первым побуждением было утешить его. Но обещанная Венецией тьма, которая находилась между нами, теперь вошла в меня. То лучезарное чувство, которое я испытывала к моему мужу, сменилось на нечто менее блестящее. Я повернулась к нему спиной.

13

Сара

Как только Пабло увидел меня, он догадался, что произошло. В словах не было нужды. Борьба Джеральда с его ориентацией была достаточно ожесточенной, чтобы оставаться скрытой от неравнодушных к нему людей – от тех, кто был готов понять и принять, а Пабло всегда понимал его. Я же лишь подозревала… Я не хотела признавать того, что находилось перед глазами, пока мы не оказались в Венеции.

Пабло был на пляже: сидел на полотенце, рисуя своего сына Поля. Он поздоровался со мной, даже не поднимая головы, как будто знал, чья тень падает на него.

Чайки кружили в небе, побелевшем от жары.

– Вы вернулись без Джеральда, – сказал он, когда я опустилась рядом. – Ангелы всколыхнули воду?

– Скорее это были персонажи комедии дель арте, а не ангелы. – Я провела пальцами по песку, вычерчивая спирали и зигзаги. – Все эти проклятые Арлекины и Коломбины! И гондольеры.

Он не засмеялся, но я и не ждала этого. Лишь наклонился и провел черту через мои спирали на песке, а потом стер их.

– Иногда мы раскрываемся больше, когда носим маскарадный костюм. Чувствуем себя свободнее. – Немного помолчав, он сказал: – Пока вы здесь, отойдите и сядьте на тот камень. Смотрите через плечо, не на меня. Если вы будете смотреть на меня, я не смогу вас нарисовать. Теперь это неизбежно.

– Что неизбежно?

Он рассмеялся.

Я опустилась на камень и повернулась в три четверти, как он предпочитал. Пикассо носил ковбойскую шляпу, соблюдая этот обычай даже на пляже, и сдвинул ее вперед для защиты от солнечного света. Я не видела его глаз, пока он работал, но ощущала на себе взгляд, опалявший сильнее, чем солнце. Я желала этого мужчину, и вынужденное противостояние с тайной Джеральда заставляло меня бороться с собственными чувствами. Это не было местью: правда не было. Пабло был прав: это было неизбежностью.

В ту ночь мы стали любовниками. Пабло разделил со мной ужин после того, как дети легли спать. Я не спрашивала, где Ольга. Он не спрашивал меня про Джеральда. Пока не пришло время, мы пили кофе с коньяком под звездами на веранде; потом он встал и вошел в дом. Я последовала за ним.

Когда Пабло провел пальцами по моему плечу и шее, нащупывая косточки, как скульптор разминает глину перед работой, а потом опустил ночную рубашку мне на талию, обнажив грудь, я слышала, как Анна гремит посудой на кухне. Пока мы ужинали, она внимательно наблюдала за мной и Пабло. Ее лицо было бесстрастным, и она молчала. Но все видела и ощущала новый жар и напряжение в комнате. Она приносила бутылки минеральной воды, даже когда мы не просили. Она прислонялась к дверному косяку, сложив руки на груди. Ее неодобрение было физически ощутимым, но меня это не заботило.

Утреннее солнце. Влажные простыни. Утром я положила руку на грудь Пабло и почувствовала, как она поднимается и опускается от его дыхания.

– Кто мы? – прошептала я ему на ухо.

– Любовники, – прошептал он в ответ.

Когда я спустилась к завтраку после его ухода, Анна избегала моего взгляда. Мы вели себя официально и холодно по отношению друг к другу. Мне было наплевать. Я отдалась Пабло, стала его любовницей, и мое тело пылало от этого огня. Я не думала о Джеральде. Когда дети находились с няней – и о них тоже. Я думала о руках Пабло, ласкавших меня, о его дыхании на моей шее, о вздохах и содроганиях наших постельных утех.

За те две недели, которые мы с Пабло провели вместе, он рисовал меня снова и снова. Смешивал песок с краской, чтобы картины были не просто образами, а физическими напоминаниями о нашем совместном времяпрепровождении: Пабло и Сара на пляже.

Когда я впервые позировала в его студии обнаженной, это было словно повторное знакомство со всеми телесными радостями. Его взгляд скользил вверх-вниз по моей фигуре, кисть следовала за движениями глаз. Иногда он хмурился, как будто какой-то угол или кривая ему не нравились. Иногда улыбался без видимой причины. «Потом я покажу тебе», – обещал он.

«Влюбленные» – картина, над которой он работал тем летом, – стояла в углу на мольберте, все еще не законченная, хотя иногда я замечала, что ткань, закрывавшая холст, висит немного иначе. Он работал над ней тайно. Ирен вернулась в Париж, а Ольга смирилась с ролью злополучной жены, которая давалась ей очень легко. У нее хватало ума не приходить в студию, пока мы были там, но она перестала даже здороваться со мной. Я довольствовалась тем, что она держалась подальше.

Пабло мог быть жестоким. Тем летом он почти всегда таскал с собой фотокамеру и однажды привел Ольгу в гостиницу на ланч. Думаю, хотел поддразнить меня, но я знала, что его чувства к ней – ничто по сравнению с нашим огнем. Пабло настоял, чтобы мы с Ольгой позировали для фото на веранде гостиницы.

Анна все еще убирала тарелки после ланча, а Пабло щелкал затвором, когда она прошла мимо. Полагаю, он специально подстроил эту сцену. Мы с Ольгой стояли с ледяными улыбками, а Анна вышла на фотографии размытой, как призрак, застигнутый врасплох.

Она пришла в ярость и попыталась отнять у Пабло камеру.

– Чего ты боишься, Анна? – язвительно спросил он. – Ты сбежала от мужа? Или из монастыря, куда тебя поместили насильно?

– Прекрати, Пабло! – сказала я. – Оставь девушку в покое.

Анна побледнела как полотно. Я понимала: от чего бы она ни бежала, это было реальным и опасным.

– Не беспокойтесь, – обратилась я к ней. – Здесь вам ничего не угрожает.

Анна скрылась на кухне, оставив грязные тарелки на столе.

Мой мир сократился до пределов животного удовольствия. Горячие лбы детей после слишком долгих игр на солнце; тепло ног Пабло, лежащих между моими бедрами по ночам; солоноватые скользкие устрицы за обедом и приятная прохлада спелых персиков… Мое тело превратилось в сосуд, наполненный удовольствием и потребностью во вкусе персиков и аромате сандалового дерева.

Даже когда мы с Пабло не занимались любовью, были вместе. Он называл это «мистическим браком» – союзом, не получившим благословения человека, церкви или общества; союзом двух животных, подчинявшихся первобытным позывам – бездумным, жестоким и необходимым, как пища.

Когда я думала о Джеральде, внутри не было ни обиды, ни гнева – только огромная пустота, которую теперь заполнял Пабло. У нас не было ни прошлого, ни будущего – лишь отдельные моменты, и этого было достаточно: вместе с солнцем, соленой водой и запахом дикого тимьяна.

После той первой ночи мы не занимались любовью в гостинице из-за детей, которые могли обнаружить нас в самый неподходящий момент. Повариха хмурилась, когда видела меня; мсье Селла вскидывал брови и становился немного менее учтивым в соответствии с моим новым статусом любовницы. Любой отельер хорошо знаком с подобными ситуациями, но формально не может их одобрять.

И, наконец, Анна… Ее взгляды прожигали меня насквозь. Лишь при встречах с ней и этим вопрошающим, обеспокоенным взглядом я делала паузы и задумывалась, что я делаю, во что я играю.

Но когда Пабло причесывал меня или проводил кончиками пальцев по моему позвоночнику, вызывая дрожь, я переставала гадать и просто получала удовольствие. Не было ни прошлого, ни будущего – только переживаемые моменты.

* * *

Оставалось два дня до возвращения Джеральда в Антиб ко мне и детям. Телеграммой он сообщил, что они с Коулом достаточно далеко продвинулись в работе над джазовым балетом и теперь могли внести завершающие штрихи без необходимости работать плечом к плечу или взаимной критики. В конце короткого сообщения он добавил «наилучшие пожелания от Линды», словно давая понять, что ожидает вернуться к тому, что было между нами раньше: к любви и определенности.

Линда определенно не могла направить мне свои наилучшие пожелания. Джеральд пошутил в своем духе, намекая на семейное единство.

Я сложила телеграмму и убрала ее в карман блейзера. Два дня. У меня было время на размышление и планирование. Но два дня казались почти целой вечностью, и оставалось надеяться, что все утрясется само собой.

Солнце еще не вполне поднялось над горизонтом, и свежесть в воздухе намекала на скорое окончание лета. Недопитый кофе в чашке быстро остывал. Скоро встанут дети. Позавтракают овсянкой, прежде чем переодеться в купальные костюмы и отправиться на пляж. Они были коричневыми, как зрелые каштаны, округлились от хорошей еды и свежего воздуха, так что один лишь взгляд на них делал мир новым и сияющим. Они были константой за пределами того сложного и запутанного мира, который создавали взрослые вокруг.

Пабло придет на пляж и будет плавать около часа, а потом вернется в студию. А после ланча я присоединюсь к нему там.

Я должна была испытывать озабоченность и предчувствие будущих проблем, но ничего такого не было и в помине. Джеральд возвращался ко мне. Пабло ожидал меня в своей студии, и я приду. Двое разных мужчин, два разных мира. Оставалось гадать, какой выбор станет явным и что будет на это намекать.

– Анна, мистер Мерфи вернется завтра, – сказала я, когда она пришла убрать посуду после завтрака. – Пожалуйста, положите его корреспонденцию на стол и убедитесь, что все его вещи вычищены и сложены.

Она кивнула и о чем-то задумалась. Ее длинная черная коса расплелась, и пряди волос словно парили вокруг бледного лица.

– Вы здоровы? – поинтересовалась я.

– Разумеется, – жестко ответила она. Больше не было ни улыбок, ни прежней теплоты.

Ольга еще несколько недель назад решила, что Анна была беженкой, попавшей в беду, и поэтому она была одна, отчужденная от своей семьи. Должно быть, у нее был неудачный любовный роман. Действительно, Анна прибавила в весе; ее лицо округлилось, фигура стала полнее. Когда она отошла, в ее походке появилась новая размашистая уверенность. Вероятно, она всего лишь нашла себе ухажера в городке – какого-нибудь рыбацкого парня, который не будет возражать, если она переселится к нему.

– Мы все еще друзья, Анна, не так ли? – спросила я, когда она сметала крошки со стола.

Она посмотрела на меня и слабо кивнула, но не улыбнулась.

* * *

Дверь студии была приоткрыта, когда я пришла туда через несколько часов после купания с детьми. Изнутри доносились звуки, но это не были шорохи, бормотание или плеск промываемых кистей, характерные для художника за работой. Это были вздохи, шепот и тихий смех – музыка интимной близости между мужчиной и женщиной.

«Возможно, Ирен вернулась из Парижа», – подумала я. Ревность стеснила мне грудь. «Так скоро», – подумала я. Я знала, что он не сохранит верность мне, но так скоро?

Я помедлила в дверях, желая убежать, но что-то подталкивало вперед. Я никогда не верила, что он останется моим и только моим… но факты сильно отличаются от ожиданий. Так скоро!

Еще один шаг. Дверь скрипнула. Вздохи и смех прекратились, остался лишь безразличный стрекот цикад в послеполуденной жаре. Два, три, четыре шага, и я оказалась в студии, где увидела блестящие бронзовые шишечки на узкой кровати, скомканную белую простыню и мятую подушку, где лежали головы. Два человека сидели и смотрели на меня. Пабло, обнаженный и переполошенный, похожий на сатира с одной из его картин, с влажным от поцелуев ртом. Так ли он выглядел, когда насладился мной, победоносный и утомленный, но уже готовый перейти к следующему объекту своей неистощимой страсти – к следующей женщине?

Анна, сидевшая рядом с ним, прижимала простыню к груди. Упавшие волосы закрывали половину ее лица, так что на меня смотрел лишь один глаз. Я не могла истолковать значение этого взгляда.

Потрясение от увиденного заставило меня отшатнуться, как от удара.

Мы ничего не сказали друг другу. Ситуация не требовала слов; все было совершенно ясно. Я повернулась и выбежала из комнаты. Они не окликнули меня, не последовали за мной, не было объяснений, извинений и даже протестов. Думаю, мне еще никогда в жизни не было так одиноко.

* * *

– Что стряслось, мам? – шестилетняя Гонория подошла к моему стулу за ужином в тот вечер.

– Почему ты думаешь, что со мной что-то случилось, милая?

– Ты даже не попробовала твои любимые артишоки. – Гонория очистила один из них от листьев и обмакнула в майонез, словно показывая мне, как нужно употреблять артишоки.

– Мама не голодна.

– Маме грустно! – Гонория забралась ко мне на колени, и мы немного посидели вместе. Я гладила ее пышные золотистые кудри, а она склонила голову мне на грудь.

– Папа скоро вернется, – сказала она. – Тогда мы снова будем радоваться, правда?

Ее слова вернули меня к реальности. Когда у тебя есть дети, ты больше не можешь жить только ради себя. Ты принадлежишь им.

– А тебе грустно, милая?

– Не-е-ет, – протянула она. – Но мне иногда снится, что ты улетаешь, словно красный воздушный шарик, а я не могу ухватиться за нитку.

– Какой глупый сон! – Я засмеялась, вдыхая нежный солоноватый аромат ее волос.

– Разве? – Она посмотрела на меня так серьезно, что чувство вины поднялось внутри, как пресловутый воздушный шарик, и подкатило к горлу.

Когда дети легли спать, я сидела на веранде одна, стараясь примириться с темнотой ночи и одиночеством. Пабло не посылал мне записок с просьбой прийти к нему, да и, судя по всему, не собирался этого делать. Для него ничего не изменилось. У него осталась его живопись, его женщины. Его свобода. Для него все было так, как и должно быть.

А для меня? Я чувствовала себя опустошенной из-за этой измены и утраты.

– Здесь очень темно. Вам принести фонарь? – тихий голос Анны был исполнен участия. Оказывается, она стояла за моим стулом. Я не слышала, как она пришла.

– Нет, – ответила я. – Свет только привлечет мошкару.

Анна без приглашения опустилась на соседний стул.

– С таким мужчиной дело не в любви, – тихо сказала она. – Я удостоилась чести, когда такой великий художник выбрал меня, захотел рисовать меня и заниматься любовью со мной. Он говорил со мной по-испански, как настоящий друг.

– Как долго? – тупо спросила я. Вероятно, все было не так, и это я увела у нее любовника, а не наоборот.

– Несколько недель. Я как раз собиралась сказать ему, что мы больше не можем встречаться, когда вы вернулись из Венеции и пошли в его студию. Я подумала: «Если она встретит меня с ним, то увидит его таким, какой он есть». Да, я знала, что вы придете в его студию. Но, Сара, этот мужчина не для вас. И не для меня тоже. Он только для себя. А вы можете очень много потерять. Он не любит; он просто использует вас. И что будет с вашими детьми? Неужели вы готовы бросить их ради человека, который вас не любит?

Анна подалась ближе и взяла меня за руки. Она назвала меня Сарой, а не миссис Мерфи. Моя ревность превратилась в гнев и враждебность. «Слишком много измен», – подумала я. Джеральд, а теперь еще Анна и Пабло… Я убрала руки и ледяным тоном произнесла:

– Кто вы такая, чтобы обращаться ко мне подобным образом? Вы не должны сидеть в присутствии гостя, если вас не попросят об этом, Анна. Встаньте.

«Больше не друзья», – прошептала моя совесть.

Анна услышала в моем голосе нарастающий гнев и подчинилась. Смерив меня долгим испытующим взглядом, она присела в шутовском реверансе, вздернула подбородок и ушла.

Той ночью я не могла заснуть. Усталость лишь обостряла мой гнев. Жужжание ночных насекомых, птичий щебет поутру и оранжевый рассвет довели меня до белого каления. Мне казалось, что меня все одурачили. Утром, когда я увидела, как мсье Селла входит в свой кабинет, то немедленно подошла к нему. Я жаждала возмездия. Измена за измену.

– Есть проблема с Анной, – сообщила я, когда аккуратно закрыла за собой дверь.

Он заинтересованно посмотрел на меня, оторвавшись от бухгалтерской книги.

– Расскажите, – предложил он. – Я никогда не доверял ей… Подозрительная девушка.

– Она спала с одним из ваших постояльцев, мсье Селла.

– Это строго запрещено, – произнес он и вскинул брови почти до линии волос.

Как только я сказала эти слова, мне тут же захотелось взять их обратно. Я понимала, какими будут последствия, и внутренне сжалась от стыда.

– Спасибо, мадам Мерфи. Я позабочусь об этом. – Селла захлопнул учетную книгу и нажал на кнопку звонка, соединявшего его кабинет с кухней.

Я кое-как вышла из комнаты и присоединилась к детям, готовым к утреннему купанию.

Анна не появилась во время ланча. Но Пабло ворвался в столовую, распространяя перед собой волны гнева, словно жар от радиатора. Он ухватил меня за локоть и вывел на веранду.

– Что ты наделала?

Я никогда не видела его таким сердитым. Его глаза словно метали черный огонь.

– Не понимаю, что ты имеешь в виду.

Он отстранился, и его зрачки превратились в черные льдинки.

– Не знал, что ты умеешь лгать, – сказал он, и мне было ненавистно разочарование, прозвучавшее в его голосе. – Сегодня утром Анна пришла ко мне, чтобы попрощаться. Знаешь, что еще она сказала? «Будь добр с Сарой»… Сядь, – скомандовал он таким же тоном, каким я пользовалась вчера вечером, когда приказала Анне встать. – Сядь, и я расскажу тебе то, о чем ты не знаешь. О чем она рассказала мне. Чтобы ты смогла понять, что сделала. Она училась в школе живописи, девушка родом из очень хорошей семьи. Она присоединилась к студенческому профсоюзу. У нее был близкий друг, Антонио. Они протестовали и устраивали марши против Примо де Риверы. Слышала о нем? Он собирается установить диктатуру в Испании, если его не остановят вместе с его генералами. Она пошла на демонстрацию с друзьями-студентами и попала в полицейскую облаву. Многих арестовали. Ее избили, но ей удалось бежать. Вот почему Анна покинула Испанию. Вот почему ей больше некуда деться.

Он смотрел на пальмы в саду перед гостиницей. И ни разу не взглянул на меня.

– Я… я не знала… – Когда я осознала безмерность произошедшего, мне стало трудно дышать. – О боже… Мы должны ее найти!

Я позаимствовала автомобиль мсье Селла за умопомрачительную сумму, но время имело решающее значение. Ощущение выхода за пределы реальности, которое я испытывала с Пабло, безвозвратно прошло. Время, время… Как далеко она успела уехать? И что я буду делать, когда мы найдем ее?

Ответ не имел значения. Мы с Пабло колесили по пыльным грунтовым дорогам вокруг Антиба, заглядывали на пляж, во все городские кафе и на железнодорожную станцию. Но не нашли ее и больше никогда не видели снова…

Я плакала, когда Пабло оставил меня и пешком отправился к своей вилле.

– Ты поступила очень плохо, – сказал он.

Ночь была долгой и безмолвной. Когда цикады прекратили петь? Я сидела у окна спальни, даже не пытаясь заснуть, ощущая пустоту и утрату – как в комнате, где больше не осталось ни мебели, ни предназначения, кроме как удерживать снаружи все, что пытается проникнуть внутрь. Я никогда не искуплю свою вину, не получу шанса возместить ущерб, причиненный Анне.

* * *

– Мама, мама! – окликнула Гонория, подошедшая к двери моей спальни на следующее утро. – Иди и посмотри!

За ее спиной стояла няня, подтянутая и опрятная в черно-белом платье. Она выглядела очень смущенной.

– Я говорила, что вам нужно выспаться, – сказала она.

– Неважно. Иди сюда, милая, и расскажи, что я должна увидеть.

Гонория подбежала к кровати и обняла меня. Я поправила розовый бант в ее волосах.

– Пойдем, мама. – Она потянула меня за руку.

Она отвела меня в маленькую боковую комнатку, где мы собирались в дождливые дни, чтобы поиграть в настольные игры. Комната была наполнена розами. Множество вазонов с красными, желтыми, розовыми и белыми цветами, источавшими густой и приторный аромат…

Пабло сидел на стуле, курил трубку и рисовал один из букетов. Он мельком взглянул на меня и вернулся к работе, не сказав ни слова.

Сначала я подумала, что это он купил цветы, но потом вспомнила: Пикассо не любит розы. Он предпочитал маргаритки, которые можно срезать ножом. И у него больше не было причины покупать мне цветы.

Джеральд стоял за стулом Пабло с взъерошенным и усталым видом.

– Я скупил все розы на Ривьере, – сказал он.

Отчасти мне хотелось подбежать к мужу и обнять его, отчасти – уйти и больше никогда не видеть этого человека. Моя нерешительность не удивила Джеральда. Мир не был таким же, как две недели назад. Мы больше не были одним целым.

– Я купил билет на ночной поезд и решил приехать на день раньше, чтобы сделать тебе сюрприз, – продолжал он. – Наверное, это была плохая идея.

– Нет-нет, это была чудесная идея! – Я все-таки подошла к нему, и мы обнялись.

Он слегка покачал меня и поцеловал в макушку.

– Хорошо быть дома! – прошептал Джеральд. – Ты – это мой дом. Где Патрик и Беот?

– Наверное, завтракают.

– Давай поторопим их? Мне не терпится пойти на пляж! И я рад видеть тебя, старина! – обратился он к Пабло, не задаваясь вопросом, почему тот находится в гостинице, а не на своей вилле. – Увидимся попозже?

– Сегодня я буду работать в студии, – отозвался Пабло.

– Вы можете присоединиться к нам на пляже, – сказала я. – Но я не хочу мешать вашей работе.

Пабло кивнул: он все понял. То, что было между нами, закончилось.

– У меня есть для вас сообщение, – сказал он. – Оно было оставлено у меня на вилле вчера ночью.

Пикассо вручил мне сложенный листок бумаги. Я развернула его и узнала почерк Анны по заметкам на полях книг, которые она читала и оставляла раскрытыми на столах и стульях: «Я отправлюсь к подруге и буду у нее в Гернике. Не приезжайте за мной. Не связывайтесь со мной».

Я сложила листок и вернула ему. Между нами возникло ощущение заговора – более глубокого секрета, чем супружеская неверность. Анна вернулась в Испанию. Наверное, это к лучшему… Но я ощущала вину за предательство и опасность, которой она подверглась из-за меня. Это чувство осталось со мной навсегда.

Пабло ушел. Джеральд снова обнял меня и прошептал:

– Мне жаль. Мне очень жаль!

– Знаю. Мне тоже…

Джеральд так и не спросил почему.

– Я люблю тебя, – повторил мой муж. – Ты и дети – это мой мир. А теперь надень купальник и давай отведем их на пляж.

Босая и плотно запахнувшаяся в домашний халат, я последовала за Джеральдом и Гонорией по узкому каменному коридору на кухню.

Беот и Патрик сидели за длинным столом, сбитым из деревянных досок: Беот – на высоком детском стульчике, а Патрик – на обычном, так что над столом были видны только его плечи и голова. По его рту и щекам было размазано малиновое варенье. У Беота были толстые молочные усы. Мои дорогие дети!

* * *

Лето закончилось быстро. Дни становились короче, вечера – прохладнее. То, что еще несколько недель назад казалось тихим и безмятежным, теперь создавало впечатление неугомонности и беспокойства, как будто мы ждали опаздывающий поезд. Мы с Джеральдом допоздна беседовали о том, что будем делать в следующем году. Например, можно было вернуться в Версаль и остаться в Париже на зиму и весну. Вернуться к нашим друзьям, вечеринкам, долгим часам работы в студии. Мы ощущали новую энергию и желание оставить – следующей весной – все, что должно было остаться позади.

Мы не говорили о Венеции и нашей двухнедельной разлуке. Если Джеральд и заметил какие-то взгляды, которые бросал на меня Пабло при встрече в гостинице или на пляже, то не упоминал об этом. Мы делали вид, что все хорошо, и вскоре так стало. Мы вернулись к прежней жизни, как будто случившееся было неким маскарадом, неудачной костюмированной вечеринкой.

Но, конечно же, это была не игра. Вред был причинен. Я часто думала об Анне. Были ночи, когда я лежала без сна, думая о ней, и у моей вины был тухлый привкус, от которого никак нельзя избавиться.

14

Алана

– Вот так закончилось лето, – сказала Сара. – Наше прекрасное мирное лето. – Ее глаза казались огромными на бледном лице… – Я была неверной супругой. Джеральд запутался еще больше, чем раньше. Пикассо как будто обозлился на всех женщин. Анна пропала. Мы больше никогда не встречались с этой женщиной, которую я предала.

Я подвинулась на стуле, облегчив давление на затекшую правую ногу. Больше часа я не шевелилась и старалась реже дышать, пока слушала историю Сары. Снизу доносился смех и звон посуды на кухне. Близилось время ужина.

– Я устала, – сказала Сара. – Знаете, раньше я никогда не рассказывала эту историю целиком. Никому, даже Джеральду. Это очень грустная история… Но приходите завтра; у меня еще есть чем поделиться.

В комнате, плотно закрытой для интервью, стало холодно. Сара поежилась и надела шерстяную кофту.

– Завтра, Алана, мы завершим эту историю. Но сейчас я должна присмотреть за ужином.

* * *

Джека не оказалось у приемной стойки, и я решила, что он, должно быть, в столовой. Но и там его не было. Даже спустя такое недолгое время я надеялась встретиться с ним, увидеть его взгляд, когда он поднимает голову от регистрационной книги и здоровается со мной, услышать уничижительные замечания насчет гостиницы, заметить его скептическую улыбку.

Я приняла душ и уселась за старым выщербленным дубовым столом. Поработала со своими заметками, упорядочила их и расставила вопросительные знаки там, где хотелось бы больше узнать о том, что я услышала от Сары. Потом я дошла до страницы об Анне, ее романе с Пабло, ревности и предательстве Сары… Нет, этот материал нельзя использовать для статьи! Почему Сара рассказала мне об этом? С ее стороны все звучало как исповедь, хотя я обратилась к ней за информацией.

Я тосковала по матери, которая уселась бы рядом и внимательно выслушала бы меня, не перебивая, заставила бы меня прийти к определенным выводам – верным или неверным. При этом она могла сказать: «Прошлое есть прошлое. Важно то, что происходит сейчас и может произойти завтра».

А потом она бы спросила, встречалась ли я с Уильямом сегодня вечером.

Уильям… «Мой нежный Уильям» – так я называла его до тех пор, пока наши разговоры не переключились на его работу, карьерный рост и назначение даты свадьбы. Пока не начались грубоватые намеки на то, что я должна отказаться от собственной карьеры и стать домохозяйкой, которой мне надлежало быть, по его мнению.

Существует множество видов насилия над женщиной. Пикассо, этот серийный соблазнитель, был воплощением одного из них. Он мог легко пробудить в женщине желание и даже любовь. И делал это, никогда не отдавая взамен столько же – вероятно, за исключением Франсуазы Жило, которая собиралась от него уйти.

Но есть и другой вид насилия. Как у Уильяма. Вечное настаивание на том, что я должна разделить его путь и быть его сообщницей, притом что мои личные мечты и устремления были для него неважными. То есть я была вторичной. «Это то же самое, что Пабло проделывал с женщинами», – подумала я. Он превращал их в произведения искусства; а Уильям хотел превратить меня в свою секретаршу.

Закончив разбирать записи, я спустилась в столовую. Было почти десять вечера, и я оказалась последней посетительницей; мой столик с чистой белой скатертью и еще не зажженной свечкой был окружен другими – с крошками и пятнами, кофейными ложками, чашками со следами губной помады: они ожидали уборки. Я слышала смех на кухне и тихий ропот разговоров в коридоре: люди поднимались по лестнице и расходились по номерам.

– У нас почти ничего не осталось, – сказал Джек, подошедший с другого конца столовой. Он наклонился и передвинул солонку и перечницу ближе ко мне. – Обычно мы не обслуживаем посетителей в такое время. Повар уже ушел.

Я отложила меню, прислоненное к стакану с водой. Там числились жареные цыплята и стейки Солсбери, но я проголодалась настолько, что могла удовлетвориться даже бутербродами с арахисовым маслом и джемом.

– Извините, что так припозднилась! – сказала я. – Может быть, сэндвич и бокал вина?

Джек выглядел усталым. Его светло-рыжие волосы встали дыбом, когда он попробовал пригладить их ладонью; под глазами залегли темные круги. «Так бывает после четырнадцатичасового рабочего дня», – подумала я, вспоминая долгие часы ожидания, когда моя мать трудилась в дизайнерской студии в центре города. Возвращаясь в квартиру, она бросала пальто и шляпу на стул и на пять минут закрывала глаза. Я научилась готовить еще в раннем подростковом возрасте, чтобы она могла дольше отдыхать перед ужином.

– Я могу предложить кое-что получше, – сказал Джек. – И я рад, что вы вообще вернулись. Я немного беспокоился. Как насчет омлета и салата? И, если не возражаете, я присоединюсь к вам. Я еще не ел.

– Отлично! – ответила я, задаваясь вопросом, почему так рада его заботе и желанию поужинать вместе.

«Потому что он очень симпатичный», – сказала я себе. Потому что мне нравились его улыбка и глаза, когда он отвечал на мой взгляд, словно оценивая меня. Не так ли Пикассо совращал своих женщин? С помощью своего всевидящего взора? «У Джека бледно-голубые глаза, но он тоже все видит», – подумала я.

Через несколько минут он вернулся с обещанной едой и бутылкой вина.

– Вы отличный повар! – промямлила я с набитым ртом, распробовав омлет.

– Я лучше обращаюсь со сковородкой и кулинарной лопаткой, чем с молотком и плоскогубцами, – признался он. – В армии я был поваром.

– Было непросто, да?

– Очень. Если бы мы были знакомы получше, я рассказал бы парочку историй. Их слушать нелегко… А пока что скажу, что я был очень рад, когда война закончилась и я смог покинуть Сайпан.

Он отложил вилку, как будто воспоминания отбили у него аппетит, и начал прикуривать сигарету, но я протянула руку и отобрала ее.

– Вы должны поесть.

– Хорошо… Ладно. Но налейте мне еще бокал вина и расскажите, каково быть журналистом. Что за парень этот Рид?

Я рассказала, постаравшись сделать историю как можно более забавной, чтобы развеселить его. Изобразила трубку Рида в виде кляпа, а склонность Элен к коктейлям – в духе комичной сценки из фильма «Джентльмены предпочитают блондинок», который посмотрела в августе вместе с Уильямом. Способность вызвать смех у Джека напомнила мне о собственных чувствах, когда я пришла домой из школы и показала матери медаль за высший балл по геометрии. Настоящее достижение!

Мы беседовали до поздней ночи. Когда все вокруг стихло, остатки нашего ужина скукожились на тарелках, а бутылка опустела. Наши голоса охрипли от усталости; тогда Джек встал и потянулся.

– Завтра рабочий день, – сказал он. – У нас обоих.

Мы расстались у подножия лестницы, наклонившись друг к другу, а потом быстро отстранившись. Этот незавершенный жест оставил между нами недосказанность.

15

Алана

– Когда закончилось лето, мы вернулись на север и сняли комнаты в отеле «Резервуа» в Версале, – рассказывала Сара на следующий день. – Достаточно близко, чтобы встречаться с друзьями, но вполне далеко, чтобы я могла слушать пение птиц по утрам. Я люблю птичий щебет, а вы? Мы вернулись к прошлогоднему распорядку: занятия живописью, коктейли, визиты в зоопарк и в ботанический сад с детьми. Иногда ненароком встречались с Пабло и Ольгой и несколько раз обедали вместе, обычно в шумном бистро. Думаю, Пабло специально выбирал места, раздражавшие его жену. Она предпочитала скрипки и белые скатерти, а не клетчатые ткани и аккордеоны.

Сара налила нам чай.

– С вами все в порядке, Алана? Вы выглядите усталой.

– Поздно легла и мало спала, – призналась я. Так оно и было. Я ворочалась с боку на бок, думая об Уильяме, Джеке, моей статье и будущем. О моей матери.

Сара вздохнула.

– Вам нужно беречь себя! Мы почти закончили, но мне понадобится ваше внимание.

– Поверьте, я ловлю каждое слово! – Я показала ей блокнот с густо исписанными страницами.

– Хорошо. В ту зиму Пабло работал днем и ночью. У него под глазами залегли тени… как у вас теперь. Но его картины – о, это было потрясающе! Все краски юга: солнце и песок, охра и киноварь… Композиции из гитар и тарелок с фруктами. Он как будто взял наше лето и дистиллировал его эссенции, которые затем перенес на холст. Все, что тогда произошло. Эту часть истории я не рассказывала никому – о том, что случилось после Венеции, – повторила она, подчеркивая, что эти слова предназначены только для меня. Я еще не поняла почему. – И это не важно для вашей статьи. Вы не будете об этом писать.

Я заколебалась, но Сара была права. Ее личная история не была необходимой для моей статьи. Если честно, я гадала, зачем она делится такими интимными подробностями.

– Договорились, – ответила я.

Сара встала и подошла к окну: серая панорама была наполнена печалью дождливого осеннего дня.

– Позже в ту зиму он расстался с Ольгой окончательно. Вы можете видеть, как это повлияло на их сына Поля, по его портретам, которые Пабло написал в том году. Ребенок нигде не улыбается. На одной картине он держит игрушечную лошадку с таким видом, будто готов ее выбросить. Тогда же Пабло сделал несколько портретов жены; на них она выглядит красавицей, но очень, очень одинокой. Брошенной. Портретов Анны не сохранилось – во всяком случае, таких, о которых мне было бы известно.

– А как насчет Ирен Лагю и картины «Влюбленные»? Смог ли Пабло закончить ее?

– Да, позднее. И выставил ее в галерее Розенберга, где она имела огромный успех. Еще летом Пабло работал над большой картиной с моим участием, но впоследствии я узнала, что он закрасил эту часть, убрал меня, оставив только флейтиста. Думаю, это было наказанием за то, что я сделала с Анной.

– В том, что с ней случилось, нет вашей вины. Мгновенная вспышка гнева… – Я застегнула сумочку и потянулась за шляпой.

– Я убила ее.

Шок от этого заявления заставил меня опуститься на стул. Что она имела в виду? А потом меня настигло осознание – словно порыв ветра, сбивающего с ног.

– Вы хотите сказать, что… Анна находилась в Гернике, когда немцы разбомбили городок?

– Думаю, так и случилось.

У меня не было слов. Жить с этим все эти годы…

– Ваш приезд воскресил мои воспоминания, – сказала Сара. – Знаете, когда умерли сыновья, я думала, что это наказание за тот поступок. Но иногда нас прощают; иногда нам дают второй шанс. Мы с Джеральдом его получили. Когда утихла первая боль, я поняла, что люблю Джеральда больше, чем когда-либо. Я любила его несовершенство и периодические приступы мрачного настроения, о причине которых теперь догадывалась. Это я получила от Анны. Я бы поблагодарила ее, если бы она оказалась здесь. Влияние Пабло было бы для меня разрушительным. Поэтому так важна семья. На самом деле, это единственная важная вещь. Вместе с тем летом закончилось и мое прекраснодушие. Это был последний год, когда я могла проснуться поутру и не беспокоиться за детей, не волноваться за их здоровье. Еще до туберкулеза у Патрика меня накрыло предчувствие несчастья. Оба моих прекрасных мальчика умерли… Слава богу, у меня осталась Гонория, и это был еще один второй шанс. Теперь у нас два внука – ее дети.

Когда не знаешь, что сказать, лучше промолчать. Поэтому я встала у окна рядом с Сарой и накрыла ладонью ее руку для утешения: точно так же, как она сделала вчера, когда я рассказала о смерти матери.

Атмосфера в комнате была плотной и тяжелой, с ощущением близкого конца.

– Через два дня мы собираемся к Гонории в гости, – сказала Сара, когда момент миновал. – На пляже она иногда сидела у Пабло на коленях. Он корчил гримасы, чтобы ее рассмешить. – Сара опустила руки. Она снова улыбалась. – У Джеральда к этому весьма мистическое отношение, – сказала она. – Двое за двоих: у нас забрали двух сыновей и дали взамен двух внуков. Думаю, теперь мы почти закончили… Так много слов о том, что было раньше! Слишком много прошлого, а мне нужно настоящее.

– Так говорила моя мать, – согласилась я. – Когда я начала изучать историю искусств, хотела сосредоточиться на художниках, писавших миниатюры для средневековых рукописей. Но мать отговорила меня; она сказала, что я должна ценить свое время и место. Единственной средневековой работой, которой она действительно восхищалась, было «Бегство в Египет» Джотто. Она говорила, что это волшебная картина, где люди спасаются от ужасного бедствия, но остаются спокойными и уверенными в благоприятном исходе.

Сара пристально посмотрела на меня.

– Ваша мать была счастлива, Алана? Какой была ее жизнь?

– Тяжелой. Мой отец умер, когда мне было восемь. Других родственников не было, так что она растила и воспитывала меня одна. Во время войны ей пришлось отказаться от работы дизайнером, потому что все ткани использовали для военных целей. Она трудилась на заводе. Длинный рабочий день, скудная зарплата…

Мы слышали звуки, доносившиеся снизу: громкий лязг упавшей кастрюли, хлопнувшая дверь, тихие голоса на кухне.

– Это новая помощница поварихи, – сказала Сара. – История вечно повторяется!

Без солнечного света в комнате становилось холодно.

– Письма от Пабло… – напомнила я.

– Ни в одном из них не говорится о том лете, и они короткие: просто сообщения, которые друзья отправляют друг другу, чтобы оставаться на связи. Там мало информации о его живописи и нет ничего полезного для вас.

Судя по всему, в конце концов она решила не показывать мне эти письма.

– Но у меня есть два рисунка, которые я вам обещала, если вы захотите посмотреть на них. – В ее голосе слышались шутливые нотки.

Конечно же, я хотела их увидеть!

Сара подошла к столу и взяла небольшую папку, лежавшую в его центре и ожидавшую нас. Она развязала тесемки и открыла ее.

– Подойдите и посмотрите из-за моего плеча, – сказала она. – Это мои портреты, нарисованные Пабло тем летом. Всего лишь эскизы, но так или иначе вы почувствуете его руку. Разницу в его настроении, в требованиях к отдельным рисункам.

Я встала рядом и посмотрела на два листа бумаги – два разных изображения Сары. На одном из них было только лицо, и Сара смотрела прямо на зрителя, задумчивая и неулыбчивая. Это напоминало предметную, реалистическую часть его работ неоклассического периода – без кубистских трюков, которые исказили бы совершенство ее лица, огромные глаза, маленький рот и кудрявые волосы, разделенные на прямой пробор и отброшенные назад, чтобы выставить напоказ изящные скулы. На втором рисунке Сара была изображена сидящей, развернутой почти в профиль; это создавало впечатление безмятежности. Другие работы того лета были полны движения: бегущие женщины, играющие дети… Но образы Сары были воплощением неподвижности и завершенности.

Возможно, он любил, а не просто желал ее, и эта любовь выразилась в ощущении домашнего покоя в ее присутствии.

– Вот этот прообраз, – сказала Сара и взяла рисунок с сидящей фигурой. – Я увидела картину, когда он закончил рисовать, и она была великолепна. Это было еще до нашего романа. Он изобразил меня в темно-красных тонах, которые контрастировали со светлыми волосами, а мое лицо было освещено, как на портрете Вермеера. Как я хотела бы сохранить эту картину у себя! Но он отказался. Забрал с собой все портреты, не считая этих двух этюдов.

Сара убрала рисунки в папку и аккуратно закрыла ее.

– Если мою статью примут, можно будет сделать их репродукции? – спросила я.

– Да. Может быть, если я сделаю что-то для вас, это поможет мне искупить то, что я сделала с Анной…

– Спасибо! – Но почему помощь мне может как-то исправить случившееся с Анной?

– И еще. Вы видели это? – Она достала листок бумаги из кармана вязаной кофты. – Портрет Сталина работы Пабло. Журнал Les Lettres Francaises[48] попросил его нарисовать его в память о советском вожде, который умер в марте 1953 года. Они разместили репродукцию на обложке, и с тех пор у Пабло были сплошные неприятности с французскими коммунистами. Они утверждают, что это знак неуважения, не соответствующий идеалам социалистического реализма.

Сара протянула мне газетную вырезку. На портрете Пикассо Сталин выглядел странно помолодевшим и почти женственным, несмотря на преувеличенно густые усы.

– Пикассо десятки лет был коммунистом. Это был выбор между правым и левым без какого-либо промежутка. И он выбрал сторону рабочих. Этот рисунок – не только портрет, но и критический отзыв. Пабло сознательно лишил Сталина мужественности. Он показал мягкость, которую тот отвергал при жизни, как делают любые тираны. Можете забрать это себе.

Сара поставила свою чашку на поднос, принесенный горничной несколько часов назад. Затем аккуратно свернула салфетку и положила ее рядом. Наконец, посмотрела на меня и нахмурилась, словно ответив себе на некий вопрос, который мне не задавала. Сара открыла верхний ящик стола и вынула еще один маленький листок.

– Подойдите ближе, – сказала она и протянула руку.

Я встала рядом и заглянула ей через плечо.

Это была хрупкая пожелтевшая фотография. Две женщины стояли на веранде. Стол перед ними был заполнен игрушками, сильный солнечный свет создавал ореолы вокруг их волос. Черные трикотажные купальники благопристойно закрывали верхнюю часть бедер и заканчивались выше ключиц. Женщины с некоторым вызовом смотрели прямо в камеру.

Одной из них была Сара. Я без труда узнала ее по кудрявым золотистым волосам и дружелюбной улыбке. Вторая женщина – прямая как палка, с холодной маской вместо лица – определенно была Ольгой.

За верандой расстилалось спокойное море. Даже на черно-белой фотографии просвечивала голубизна водной глади. Яхты навсегда застыли в морском просторе, а женщины замерли в янтаре вечной юности и красоты. Между каменной верандой и пляжем стояли высокие пальмы с оперенными вершинами и зернистыми стволами.

Третья фигура была размытой, застигнутая в движении в нижней правой части снимка.

– Это Анна, – сказала Сара.

– Помощница на кухне? Любовница Пикассо? – Я смотрела на лицо девушки, повернутое к камере боком; ее тугая черная коса была переброшена через плечо.

– Разве она совсем не кажется знакомой, Алана?

– Нет. С какой стати?

Сара глубоко вздохнула и положила руку мне на плечо.

– Я думаю, что Анна была вашей матерью, – сказала она.

– Нет. – Я покачала головой. – Разве вы не помните? Мою мать звали Марти.

– Мартина, – поправила Сара. – Ее звали Анна-Мартина. Она так и не назвала мне свое второе имя.

Мне хотелось рассмеяться и обвинить Сару в розыгрыше, в грубой и неприличной шутке. Но она развернула меня к стене: там, над книжной полкой, было маленькое зеркало.

– Посмотрите на ваши черные волосы, – сказала она. – И на скулы. На линию подбородка. На брови – прямые, а не изогнутые. Но самое главное, когда вы улыбаетесь, что случается редко, я вижу улыбку Анны. Она, как и вы, улыбалась редко, но когда это происходило, то глубоко западало в душу. Я понимаю, почему Пабло считал ее неотразимо привлекательной и почему Ольга невзлюбила ее. И она была испанкой, как и ваша мать. Вы просто вылитая Анна – на двадцать лет старше, чем в последний раз, когда я видела ее.

– Это невозможно, – пробормотала я.

– Подумайте, Алана! Как вы впервые узнали обо мне?

– Из газетной вырезки, которую нашла в одной из книг матери…

– Это могло быть совпадением. Но, может быть, она оставила эту вырезку для вас?

Сара поставила фото на книжную полку передо мной. Три фигуры смотрели на фотографа, которым был Пикассо. Я снова осознала, как мало моя мать рассказывала о своем прошлом до моего рождения.

– Невозможно, – повторила я. Или…

– Вы понимаете, что это значит? Моя Анна осталась в живых! Она не погибла в Гернике! Я получила еще один второй шанс! – Сара обняла меня. – Она выжила, Алана, дочь Анны!

Мне пришлось принять это предположение или хотя бы сделать вид – ради Сары. Оно по-прежнему казалось маловероятным, но я прослеживала возможный след моей матери: ее любовь к работам Пикассо, ее радость, когда я стала изучать его творчество и написала об этом диплом, а потом – газетная вырезка, которая привела меня к Саре. Она могла уже после своей смерти сообщить мне так и не сказанное при жизни… Это отвечало на некоторые вопросы, но поднимало другие. Почему она ничего не рассказала?

– Возьмите фотографию, если хотите, – сказала Сара. – Она должна принадлежать вам.

Вместо того чтобы протянуть мне снимок, она положила его на стол. Потом задернула занавески, отгородившись от раннего осеннего вечера, и лампа на приставном столике отбросила ее размытую тень на ковер.

Сара предложила мне выбор. Оставить снимок здесь и притвориться, что ничего не было – просто случайное совпадение, – или взять фото и унести с собой. Сделать все это частью моей личной истории.

Анна. Марти. Все эти невысказанные тайны. Моя любящая и чрезмерно заботливая мать, которая советовала избегать прошлого и думать о настоящем и о будущем. Я знала, что она родила меня в молодости, но до этого у нее была жизнь, о которой я и не догадывалась.

Звуки из кухни стали громче. В атмосфере витало чувство нетерпения и настоятельности. Я взяла фотографию и положила в карман.

Сара кивнула и повела меня к двери, потом – к лестнице. Я спустилась по уже знакомой ковровой дорожке словно в полусне. У парадного входа Сара снова обняла меня и на секунду взяла мое лицо в ладони.

– Я рада нашей встрече, дочь Анны! – сказала она. – Рада, что хотя бы часть этой истории закончилась хорошо, что Анна выжила. Возвращайтесь когда-нибудь, и мы еще поговорим.

Вот так закончилась моя встреча с Сарой… Я приехала в поисках Пикассо, а узнала историю своей матери.

Когда я выезжала с дорожки перед домом Сары, то увидела ее лицо. Она смотрела на меня из-за полупрозрачной занавески, как в первый день. Любопытство сменилось выражением покоя. Ее подруга Анна выжила и родила дочь.

* * *

– Трудный денек?

Когда я вернулась в гостиницу, Джек снова восседал за регистрационной стойкой. Здесь было более шумно, чем обычно; из столовой доносились смех и громкие звуки разговоров.

– Можно сказать и так, – ответила я.

С тех пор, как я узнала свою мать на фото, ничто уже не казалось реальным или знакомым. Я посмотрела на Джека вопросительно.

– Сегодня у нас много посетителей: несколько компаний на автомобилях. Так что если вы хотите поужинать, то лучше сейчас, пока не приехали новые. Ваш обычный столик?

– Я не голодна. Только ключ от номера, пожалуйста.

Джек окинул меня взглядом:

– Вам нужно выпить.

Я смотрела на его соломенно-желтые волосы, веснушки и вечную складку между бровями. Отвечать не хотелось. Потребность – это ощущение человека, знакомого с реальностью: скажем, того, кто понимает, кем была его мать, а не узнает перед своим тридцатилетием о ее тайнах, которые уводят гораздо глубже скудных фактов, которыми она делилась со своей дочерью.

Меня накрыло чувство, что я путешествую во сне по чьей-то чужой истории – не по собственной.

– Я принесу вам сэндвич, – тихо сказал Джек. – Встретимся позже, в баре. И поговорим.

Он улыбнулся, и между нами снова пробежал этот теплый электрический ток.

– Завтра утром я уезжаю, – сказала я позже, когда мы сидели в кабинке в самом темном углу бара. Я успела принять душ, попыталась вздремнуть и перечитала свои записи, но меня не оставляла одна мысль: Анна-Мартина. Анна. Марти.

Джек был предусмотрительным. Он почувствовал, что, независимо от темы разговора, сегодня могут быть слезы, и решил обеспечить нам некоторое уединение.

– Жаль это слышать… – Его слова звучали искренне.

В баре было оживленно. Посетители курсировали между столами и барной стойкой. Похоже, это было воссоединение какой-то большой семьи: дедушки и бабушки играли с внуками и внучками в настольные игры, а родители, братья и сестры, кузены и кузины, дядюшки и тетушки обменивались историями и фотографиями.

Богатая семейная жизнь, которой у меня никогда не было… После смерти матери я иногда чувствовала себя совершенно одинокой, последней из моего рода. Даже Уильям не мог развеять это ощущение. Возможно, именно поэтому я так и не назначила дату нашей свадьбы. Даже любовь не всегда может сделать тебя менее одинокой, чем ты есть.

– Я закончила мои интервью с Сарой, – сказала я. – Больше нет причин здесь оставаться.

– Очень жаль, – повторил Джек. – Мне будет вас не хватать.

Мы сидели в напряженном, выжидательном молчании, подслушивая обрывки чужих разговоров и делая вид, что это нас развлекает. Его рука лежала на столе: длинные пальцы пианиста с чернильными пятнами от ручки и царапинами от какой-то хозяйственной неудачи.

Мне хотелось взять его за руку, почувствовать контакт с другим человеком – что угодно, лишь бы рассеять это отчуждение от мира, которое началось со смерти моей матери и не закончилось даже теперь, когда я больше узнала о ее судьбе.

– Хотите поговорить об этом? – спросил он, когда графин вина стал полупустым.

Это было кьянти хорошей выдержки с привкусом кислой вишни, хотя Уильям бы его не одобрил: он пил только французские вина. Я гадала, любила ли кьянти моя мать – Анна. Какие вина они пили в Испании?

И с чего начать, если я хочу рассказать что-то Джеку?

– Оказалось, что Сара знала мою мать. До того, как та стала моей матерью. Во всяком случае, она так думает.

Я достала снимок с тремя фигурами на веранде и протянула ему, а затем обхватила бокал ладонями. Мои руки дрожали.

Джек присмотрелся. Вечная складка между его бровями стала еще глубже. Он не медлил с ответом:

– Размытая женщина на переднем плане очень похожа на вас, – сказал он.

– Кажется, да.

– Где это они?

– Франция. Гостиница неподалеку от Антиба. Она никогда не говорила, что жила во Франции.

Джек задумался.

– Это каким-то образом меняет положение вещей?

– И да, и нет. Эта женщина, – я указала на снимок, – имела личную историю, о которой я ничего не знала. Пока Сара не рассказала мне.

– В большинстве семей есть тайны, – сказал Джек.

Но это было не просто тайной. Это было сокрытие информации, обман о том, кем она была. А значит, и кем была я сама.

Мать не хотела делиться со мной многим. Однако оставила эту газетную вырезку, зная, что в конце концов я ее найду. Она сама привела меня к Саре, которая поделилась откровением об Анне-Мартине – испанской девушке, скрывавшейся за американизированным именем Марти. Моя мать знала, что можно укрыться от прошлого, но оно все равно останется там – чудище под кроватью или неразвернутый подарок: в зависимости от того, каким было это прошлое. И мне еще предстояло это выяснить.

Оставалась какая-то незавершенность, нечто невысказанное, куда я не могла проникнуть. Это беспокоило меня – как мимолетная мысль, которую я не могла оформить в слова; как невозможность собрать пазл, потому что отсутствовал последний фрагмент.

– Послушайте… – Джек положил руку мне на плечо. Я не плакала, но была близка к слезам: не из-за расстройства, но из-за огромности того, что произошло недавно. – Послушайте, ваша мать кое-что утаивала от вас. Возможно, поэтому мы и хотим откровенности, когда влюбляемся. Никаких тайн! Мы хотим восстановить все эти пробелы – все вещи, о которых мы не знали в детстве.

– В вашем детстве были такие пробелы?

Прежде чем ответить, Джек качнул головой и постучал пальцами по столу.

– В задней части отеля есть нежилая комната, – начал он. – Мой отец держал ее для своей подруги. На верхнем этаже. Он внушал нам, что там слишком холодно – чересчур сильный сквозняк для посетителей. Но когда мы открыли ту дверь после его похорон, оказалось, что это лучшая комната в гостинице: отдельный вход, уют, превосходный вид, замечательная дубовая меблировка… И мы нашли вещи. Женские вещи. Не знаю, что думала об этом моя мать…

– Мне жаль.

– Мне тоже. Я вырос в убеждении, что у них счастливый брак, что родители дополняли друг друга. Поэтому, когда я обнаружил, что у моей жены роман на стороне, я сказал ей, что все кончено.

– Вы хотите развестись?

– Наверное. Невозможно отменить то, что сделано. И я не знаю, как теперь жить с этим.

Значит, вот где источник жесткости и суховатого юмора, которым он пользовался, чтобы держать людей на расстоянии! Но мы танцевали, прислонившись друг к другу, наклонялись для прикосновения…

– Сара сказала мне – думаю, она имела в виду наше поколение, – что мы выдумываем фантазии из таких вещей.

– Возможно, это справедливо для Сары, но не для меня.

Было одиннадцать вечера, и по телевизору начался последний выпуск новостей. Посетители бара развлекались с музыкальным аппаратом, снова и снова включая песни Терезы Брюэр и Марти Роббинса и приглушив динамик телевизора.

Но он был там – сенатор Маккарти с гневным взглядом и искаженным лицом, выкрикивавший новые угрозы. Я вспомнила о портрете Сталина работы Пикассо и его связях с коммунистической партией.

Джек осушил свой бокал и издал низкий горловой звук.

– Хочу избавиться от этой сволочи! – сказал он. – Пойдем.

Он взял меня за руку и положил десятицентовик в музыкальный аппарат.

Мы танцевали под медленную песню, и он крепко прижимал меня к себе. Было хорошо. Вино подняло настроение, и я смогла отложить секреты в долгий ящик, где они будут храниться, пока моя голова не придет в порядок. Дневное смятение улеглось, оставив за собой океан возможностей. Я плыла по волнам, легкая и равнодушная ко всему, кроме ромового запаха крема для бритья на шее и щеках Джека. Я хотела его. Тайны, открытые днем, сделали меня другой женщиной, желавшей другого мужчину.

Когда песня закончилась, я взяла его за руку. Провела через бар и вверх по лестнице – в свою комнату. Это была единственная связь, нужная и желанная прямо сейчас. Никаких слов. Истины и тайны были сведены к плотскому контакту, к соединению потребностей, к взаимным вздохам. Ничто в моей жизни не казалось настолько правильным!

– Алана, – прошептал он, проводя руками по моему телу. – Алана, как только я увидел тебя…

Я утихомирила его поцелуями и трепетом удовольствия в его объятиях.

Проснулась в три утра. Джек спал, тяжело привалившись к моему боку. Его лицо раскраснелось, и он закинул на меня руку, как будто не хотел отпускать. Это казалось удобным и естественным. Когда я села, он что-то пробормотал и повернулся на другой бок.

Я надеялась, что ему снилось нечто хорошее, потому что со мной было не так. Мне приснился мужчина, который склонился надо мной, произнося добрые дурацкие слова, с которыми отцы обращаются к маленьким дочерям, вроде «Ну, уже не так больно!», когда обдерешь коленку, или обнимают их во время грозы. Мне снились моменты далекого детства, которые укрепляют нашу связь с родителями. Я любила отца и была безутешна после его смерти, забравшей бо2льшую часть моего детства.

Но у мужчины в моем сне не было лица. Я не знала его, не могла узнать.

Это была недостающая связь. Это было то, что Сара оставила невысказанным. Озарение пришло ко мне в краткий момент между сном и бодрствованием. У моей матери был роман с Пабло Пикассо! По словам Сары, это произошло в июле и августе 1923 года. Я родилась в апреле 1924-го…

Должно быть, я произнесла что-то вслух или потрясенно ахнула. Джек проснулся и снова заключил меня в объятия.

– Алана, что такое?

– Мой отец.

– И что с ним?

– Это мог быть Пабло Пикассо.

– Художник, о котором ты пишешь? Тот самый Пабло Пикассо?

Мы молча уставились друг на друга.

Вот что было причиной многочисленных секретов моей матери! Она не хотела рассказывать мне о Пикассо. Не хотела говорить, что моим отцом был не Гарри Олсон, а самый знаменитый художник двадцатого века.

Часть II

16

Ирен Лагю

Париж, 1953 год

Его разговоры о солнце и тепле, о мягком южном свете, который делает уродливое менее безобразным, а красивое – более прекрасным, вселили в меня беспокойство. Я смотрела, как Пабло уезжает со своим сыном, и на мгновение мне захотелось крикнуть: «Подожди! Подожди меня! Разреши мне уехать с тобой! Дай мне эту красоту!» Я едва не выбежала на улицу вслед за ним, в дождливый парижский день, где долгая линия брусчатой мостовой тянется вдоль берега Сены, а все вокруг – серое, бурое или тускло-оловянное – делает настоящие цвета предметом воспоминаний.

Но я не побежала. Ирен Лагю ни о чем не просит. Ирен Лагю помнит, как молодой и еще не знаменитый Пабло Пикассо умолял ее остаться.

Вместо этого я помахала его автомобилю, когда тот заворачивал за угол, пошла в булочную и купила багет к супу, который буду есть в одиночестве.

Дома я помедлила перед зеркалом и вешалкой для шляп в коридоре, попытавшись увидеть себя глазами Пабло. Мое отражение не улыбнулось в ответ.

Я достигла того периода, когда дочь больше не нуждается во мне. У нее своя жизнь и свои заботы. У нее больше общего с моим мужем, чем со мной: больницы, пациенты, лаборатории. Она выбрала путь целительницы и, наверное, не думает, что искусство тоже может исцелять. А муж все реже испытывает ко мне желание. Он нежный и добрый, но очень занятой человек. Возможно, меня рассматривают как предмет мебели или сумасшедшую, которая запирается в мансарде и все время рисует. Наша квартира, которая когда-то казалась слишком маленькой, теперь стала слишком большой и просторной.

Что делает женщину красивой? Молодость? Или легкая асимметричность лица, особый наклон головы? Я спрашиваю об этом потом, когда стою перед мольбертом, стараясь уловить, как ранний утренний свет озаряет серебром женскую скулу; стараясь думать о чем-то другом, кроме Пабло и южного света, где синее небо смыкается с бирюзовым морем.

Тридцать лет назад я последовала за Пабло на юг, где он обхаживал Сару Мерфи и где мы разыгрывали гран-гиньоль[49] любви и желания. Гран-гиньоль – это комедия, где полно дураков и жестоких проделок. А теперь я снова хочу последовать туда за ним, но, думаю, этого не будет.

За окном осень превратила деревья в пугала, ощетинившиеся на фоне пасмурного неба. Есть постоянная угроза дождя с громом и молниями. Люди спешат по ветреным бульварам, их лица почти скрыты за поднятыми воротниками пальто, словно головы черепах, втянутые в панцирь. Я стою и смотрю на это, держа в руке кисть, с которой капает краска.

У женщины, чей портрет я пишу, скорее мягкие, чем угловатые скулы. Их округлость идеально подходит для изгиба ладони любящей руки. Я видела, как Джеральд держал в ладонях лицо своей жены Сары тем летом, когда я последовала за Пабло на мыс Антиб, чтобы заставить его закончить мой портрет – тот, который он называет «Влюбленные». Джеральд, Сара, Пабло и Ольга… Они сидели под звездами на веранде гостиницы, когда я появилась без приглашения. Сара была любезна, Ольга пришла в ярость.

Можно много сказать о женщине по форме ее скул. Мягкая, нежная Сара с округлым детским лицом. Резкая, опасная Ольга, чьими скулами можно было нареза́ть хлеб. Но Ольга ничего не могла поделать с моим нежданным появлением. Мы находились в гостинице. Как бы ей ни хотелось, она не могла приказать мне уйти.

– Коктейль, – обратился ко мне Джеральд повелительным, а не вопросительным тоном. – Садитесь на этот стул. Приятно познакомиться с вами, мисс Лагю! Или мне следует называть вас мадам Кадена? Вы пользуетесь фамилией вашего мужа?

– Лагю, – сказала я.

– Сок нескольких цветов, – продолжал Джеральд Мерфи, наливая что-то фиолетовое в бокал для коктейлей и протягивая мне. – Так Сара называет мои коктейли.

Он был невероятно симпатичным. С такими густыми светлыми волосами, бронзовым загаром и плавными движениями хорошо тренированного человека он мог бы стать кинозвездой.

– На вкус – как цветущий сад, – согласилась я, думая о том, что лучше бы он налил мне виски.

Именно тогда он потянулся и накрыл ладонью нежную щеку Сары. Они обменялись взглядами, исключавшими всех остальных, – такими любящими и интимными, что было почти больно видеть это.

Я посмотрела на Пабло, чтобы отметить его реакцию. Потому что как только я увидела прелестную Сару Мерфи, так влюбленную в своего мужа, то поняла, что Пабло постарается соблазнить ее. Пабло посмотрел на Сару с Джеральдом и скривил лицо. Ревность. Желание. Жажда обладания. Восхищение. Это началось уже в студии несколько месяцев назад, где мы разрисовывали декорации для балета: стрела вожделения, направленная в Сару. Теперь его влечение к ней стало таким сильным, что высасывало воздух из помещения. Ольга ахнула от ярости, когда осознала неизбежное.

А Сара? Была ли она такой невнимательной, как казалось на первый взгляд? Оставалось лишь гадать. Можно ли быть настолько простодушной?

В ту ночь кто-то наблюдал за нами из-за дверного проема. Местная горничная с огромными глазами и черной косой толщиной с руку, перекинутой за плечо. Пабло ощущал ее присутствие. Он отвернулся от Сары и посмотрел на девушку. Их взгляды встретились; потом она попятилась и исчезла.

Я помню это, как будто вчера, потому что такой же серебристый отблеск на скулах натурщицы, который я пытаюсь изобразить, я видела на лице горничной из гостиницы перед ее исчезновением. У этой девушки было такое лицо, которое остается в памяти навсегда. Шрам над глазом, все еще красный и не заживший, делал ее внешность еще более интересной.

В студии холодно. Я закончила работу на сегодня. У меня застыли руки, мои мысли блуждают, и больше всего мне хочется оказаться на теплом юге.

Мой портрет, «Влюбленные», больше не находится в студии на набережной Огюстен. Возможно, Пабло забрал его с собой в Антиб. Возможно, мне нужно совершить небольшую поездку. У меня до сих пор есть там друзья. Я могу узнать местные слухи. Немного помучить Пабло и появиться без объявления, как я сделала тридцать лет назад, хотя в наши дни труднее застигнуть его врасплох. Он скрывается от публики, которую раньше обхаживал. Слава делает такое с человеком…

Слава. Горькая пилюля состоит в том, что слава гораздо легче приходит к мужчинам, чем к женщинам. Как давно я выставляла свою работу, потому что из галереи позвонили и сказали: «Мы поставили вас в календарь следующего сезона. У вас достаточно работ для персональной выставки?» Слишком много времени прошло с тех пор, когда любой галерист делал мне такое предложение.

Я могла убрать подальше свои холсты и кисти. Могла признать поражение. Все художники чувствуют момент, когда борьба уже не стоит потраченных усилий. Но есть вопрос о серебристом отблеске на женском лице – проблема, которая требует решения; момент вечности, который нужно выхватить из лавины моментов, протекающих мимо и направляющихся к смерти и забвению. Нужно попробовать добавить в палитру титановых белил. Вот он, мой серебристый отблеск! Иногда лучше всего достигнуть прозрачности через непрозрачность. Не все должно быть раскрыто.

Но как быть с желанием снова последовать за Пабло на юг? Думаю, это было бы пустой тратой времени. Я отказалась выйти за него замуж, поскольку знала, что он никогда не даст мне того, чего я хотела больше всего: самого себя. Пабло Пикассо принадлежит искусству, а не женщинам. Однако мне любопытно узнать, что происходит с Пабло, Ольгой и Франсуазой. Гран-гиньоль. Я позвоню моему другу и узнаю новости.

17

Алана

Джек был за регистрационной стойкой, когда я выписалась из отеля на следующее утро. Он выглядел усталым. Мы оба мало спали после того, как я поведала ему историю Сары, Пабло и Анны.

Он улыбнулся быстрой, тайной улыбкой, когда я вручила ему ключ от своего номера. Мне хотелось наклониться и поцеловать его, но люди приходили и уходили, другие посетители направлялись в столовую для завтрака, уборщица тащила тяжелый пылесос. Когда Джек принял мои ключи и сделал отметку в регистрационной книге, то снова превратился в любезного хозяина гостиницы, но румянец на лице его выдавал. Тогда мне еще сильнее захотелось поцеловать его. Мужчины редко краснеют, но Джек был редким мужчиной. Когда он взял мой ключ, электрический ток между нами только усилился.

– Приезжайте снова, – сказал он и после небольшой паузы добавил: – Я серьезно, Алана. Когда вы будете готовы. Мне бы очень хотелось этого! Вы… вы кое-что значите для меня.

Я помнила ощущение его кожи на моей, дымный запах волос и то, как он морщился, когда подворачивал раненую ногу. Мне хотелось снова прижать его голову к груди, крепко обнять, и это была не только страсть – чувство обладания. «Хочу, чтобы этот мужчина принадлежал мне», – подумала я. Я хотела быть его женщиной. И это не было обдуманным решением. Это было фактом, от которого я не могла спрятаться.

Я чувствовала себя целостной, когда он меня обнимал. Я чувствовала, что меня понимают и принимают – так никогда не было с Уильямом. Джек был человеком, с которым я могла ссориться и расходиться во мнениях, но знала, что, когда слова закончатся, а расхождения будут высказаны, мы все равно сможем найти друг друга, прикоснуться и все понять. Я могла рассказать ему о маршах и демонстрациях, в которых принимала участие, и хотя он мог бы не одобрить мои поступки, но не стал бы глумиться или осуждать меня. В отличие от Уильяма. Однако оставались вещи, которые я должна была сделать, прежде чем обдумать предложение Джека и принять ссылку в его жизнь из собственной жизни. Прежде чем расстаться с прежней жизнью, надо узнать, что это была за жизнь. Кем были мои родители.

И Уильям. Что делать с Уильямом, которого я любила раньше, но больше не люблю?

* * *

Ранним вечером, вернувшись в квартиру на Перл-стрит, я поборола настоятельное желание позвонить маме и сказать ей, что я дома, со мной все в порядке. Вместо этого распаковала вещи в тишине и одиночестве, а потом опустилась на диван с бокалом вина.

Урна с прахом матери стояла на книжной полке.

– Я познакомилась с Сарой, – обратилась я к ней. – Она рассказала мне чрезвычайно странную историю. Думаю, ты ее знаешь.

Молчание.

Я допила вино в сгустившихся сумерках, превративших углы комнаты в таинственные тени. Потом включила свет и систематически обыскала каждую книгу и каждый захламленный ящик на предмет других посланий – бумажек или фотографий, которые могли бы раз и навсегда подтвердить рассказанное Сарой. Я обшарила обувные коробки в глубине шкафа, но единственный фотоальбом, который у нас был, был пустым и лежал в коробке с кухонным барахлом. Ближе к полуночи я опустила руки: так ничего и не нашла.

Какая-то часть моего существа до сих пор спорила с Сарой. Она могла ошибаться! Все это могло быть случайным совпадением. Как доказать неизвестное прошлое матери, факты ее жизни до твоего рождения?

Но сначала нужно было закончить статью для «Современного искусства». И встретиться с Дэвидом Ридом. И с Уильямом. Я все еще не была уверена, что означала та ночь с Джеком, за исключением одного: я не готова стать женой Уильяма и, возможно, никогда не буду. Это была мечта Анны-Мартины – не моя. Моей матери, которая хотела прежде всего обезопасить будущее дочери.

Я написала Саре и поблагодарила ее за потраченное время, за щедрые воспоминания о том лете и Пабло Пикассо. Этого требовала профессиональная вежливость, поэтому я отложила в сторону смешанное чувство гнева и озадаченности из-за предательства, в котором она призналась. Я не упоминала об Анне-Мартине, потому что эта рана была слишком свежей. Никакая дочь, даже если она приближается к среднему возрасту, не хочет узнать, что ее мать многое скрывала или была предана женщиной, которую считала единственной подругой в опасные времена.

Вместо слов о моей матери я послала ей три шарфа «от Марти» после тщательного выбора из коробки с моделями и образцами, которую моя мать хранила в квартире. Что-то памятное, хотя она никогда не забывала о прошлом.

Еще два дня я лихорадочно работала над статьей с семи утра до десяти вечера, фильтруя свои записи в поиске новой информации и совершая вылазки в музеи и библиотеки, чтобы посмотреть на работы Пикассо. И отказываясь думать об окончании рассказа Сары и этой фотографии.

Пабло – мой отец? Я не думала об этом. Это хранилось в запертом ящике для последующего вскрытия.

Поздним вечером, после окончания очередной порции ежедневной работы, я вернулась к поискам в квартире, раскрывая и встряхивая все книги на полках, шаря в карманах материнских кофточек и пальто, которые я еще не пожертвовала для Армии спасения, в застегнутых отделениях ее сумочек.

Но больше моя мать не оставила ничего – никаких бумаг, вырезок или фотографий, никаких дневников с ответами на невысказанные вопросы. Дети многое принимают как должное. Мама – это мама; женщина, которую другие называют Марти или миссис Олсен. А папа – это папа: тот человек, который подвесил набивного мишку над моей колыбелью; у него были седые усы и шершавое пальто с едким запахом, который я не могла определить еще много лет, пока не попала в кафе, где было накурено.

На дне морском лежал запертый сундук с вопросами, которые предстояло задать позже – когда я выполню домашнюю работу. И после встречи с Уильямом.

Когда зазвонил телефон, я работала над разделом о связи Пикассо с галереей Розенберга. После моего возвращения из Сниден-Лендинг никто не звонил, и я никому не звонила. Но еще до того, как поднять трубку, я поняла, кто это может быть.

– Итак, ты дома, – сказал Уильям.

* * *

Я сидела за столиком у окна, где по вечерам обычно сидела моя мать, работая с альбомом для эскизов. Мне пришлось протащить телефонный провод через всю комнату, но я хотела сидеть на материнском стуле, который служил якорем в этом новом и незнакомом мире.

– Как давно ты вернулась? – спросил Уильям одновременно рассерженным и обиженным тоном.

– Два дня назад, – ответила я.

Никаких вступительных сантиментов вроде «Я скучал по тебе», «Как ты там?» или «Как прошла твоя поездка?». Прямо к сути дела: в этом был весь Уильям.

– И ты не потрудилась позвонить?

– Я работала. И мне нужно было многое обдумать.

Долгая пауза.

– Надеюсь, это значит, что ты определилась с днем нашей свадьбы.

– Давай встретимся за ужином, – сказала я. – Может, завтра у Агостино?

Мне казалось, что лучше провести этот разговор в публичном месте.

– Завтра я свободен, – сказал он. – Но давай встретимся у Пьера: там винная карта получше. В семь?

На следующий вечер я приехала пораньше, а он опоздал на пару минут. Я смотрела, как Уильям проходит через бархатные занавески, передает гардеробщице пальто и шляпу, поправляет галстук.

Его внешность Гэри Гранта, коротко стриженные темные волосы, широкие плечи и кривоватая улыбка едва не заставили меня пожалеть о задуманном. Уильям был из тех мужчин, которые заводят партнеров до тридцати. Его тридцатилетие ожидалось в следующем месяце. И я собиралась испортить этот праздник.

Мне хотелось встать и бежать. Не к нему, а от него. Но я осталась сидеть. Я была не такой, как моя мать. Я не находилась в такой же опасности, как она во времена ее детства. Мне просто не хотелось его видеть.

– Ты пришла рано, – с приятным удивлением сказал он. – Должно быть, твой маленький отпуск был полезным!

Это был не отпуск, а рабочая поездка, и я устала обсуждать с ним эту тему, но не смогла удержаться.

– В каком смысле полезным?

– Алана, не начинай! Ты знаешь, что я имею в виду.

Я знала. Это означало: «Прикрути свое дурацкое честолюбие. Пойми женскую роль. Помоги мне и моей карьере, перестань постоянно думать о себе».

Официант принес меню, но выбор блюд для ужина оставался за Уильямом, как и винная карта. Это тоже было частью нашей негласной схемы, некой договоренности. Официант дал рекомендации, и Уильям согласился на суп-пюре из спаржи, фрикасе из оленины, воздушный грушевый пирог на десерт и бутылку «Пино Гри» из Альсака.

Для начала он заказал себе коктейль «Манхэттен» и шипучий терновый джин с тоником для меня. Очень дамский напиток! Я бы предпочла коктейль с апельсиновым ликером, лимоном и коньяком, который пила с Сарой, но промолчала.

– Думаю, нам нужно провести медовый месяц в Майами, – сказал он, когда мы чокнулись бокалами. – Или ты хотела бы где-то еще? Может быть, в Канаде, в Торонто. Там хорошие рестораны. Или, если мы поженимся в декабре, на Рождество…

До декабря оставалось меньше двух месяцев.

– Если мы поженимся в декабре, то можем покататься на лыжах в Колорадо, – закончил он.

– Как насчет Франции? – спросила я, предвидя его ответ.

Ресторан уже был полон, и нас окружали тихие разговоры, скрип вилок по фарфоровым тарелкам, звон хрустальных бокалов. Я вспоминала о пронзительных звуках в баре отеля Бреннана, о громком смехе, запахе пива и попкорна со сливочным маслом. Джек… Я скучала по Джеку, как никогда не скучала по Уильяму.

Он смерил меня ласковым, терпеливым, понимающим взглядом и потянулся, чтобы взять меня за руку, но я убрала ее.

– Алана, после войны в Европе там повсюду нехватка продуктов. Там сплошной хаос, и туда долго добираться. Мне придется отлучиться из офиса на несколько недель!

Принесли мшисто-зеленый суп в изящной белой супнице с золоченым ободком. Я немного съела, а потом отложила ложку и стала ждать, пока Уильям доест свою порцию.

– Превосходно, – заключил он. – Ты не голодна?

– У меня был сытный ланч, – ответила я.

– Зачем, если ты знала о нашей встрече за ужином? Право же, Алана! Неужели мы снова поссоримся? Я думал, что ты во всем разобралась…

Он тоже отложил ложку, и его обаяние Гэри Гранта куда-то испарилось. Он раскраснелся от раздражения. Такое лицо Уильям никогда не показывал Марти – моей матери.

– Я не хочу ссориться, – сказала я. – Просто я…

– Что? Ты знаешь, что я скучал по тебе. И ты пропустила чудесный вечер у Бишопа. Сильвия спрашивала о тебе – это хороший признак. Думаю, она будет тебе превосходной подругой для ланча и прогулок по магазинам. Она даже поможет тебе подобрать новый гардероб…

Его голос пресекся. Как и я, Уильям не хотел ссоры, но час назад, когда он обнял меня, я прочла в его глазах, какой наряд он предпочел бы видеть на мне сегодня вечером: узкое облегающее платье вместо юбки с поясом, туфли на штрипках вместо простых и удобных лодочек.

– Мне не нужен новый гардероб, – сказала я.

– Тебе он понадобится, – предупредил он. – Алана, я люблю тебя! Ты прекрасно выглядишь в любом наряде. Но я хочу…

Он не закончил фразу и сосредоточился на супе, стараясь не пролить ни капли. Элегантно! Уильям вообще был очень элегантным. Покончив с супом и оставив на донышке ровно столько, сколько нужно, чтобы соблюсти светские приличия, воспрещавшие дочиста выскребывать тарелку, он продолжил рассуждать.

– Джон купил бильярдный стол для комнаты отдыха и встроенный бар. Сильвия притворно пожаловалась, что мальчишки всегда остаются мальчишками, но я видел, что она довольна. Бильярд! Идеально для отдыха и разговоров о том, что происходит с бухгалтерским счетом «Современного искусства».

– С чем?

Мой голос прозвучал слишком громко: несколько человек посмотрели на нас, и Уильям благоразумно откашлялся.

Официант, который только что подошел, чтобы подать оленину, ошарашенно шагнул назад. Я сконфуженно улыбнулась, и он поставил тарелки перед нами.

– У нас новый клиент, – сказал Уильям. – Известный журнал. Они хотят приобрести литературное издание – такое, которое уже давно не показывало прибыли, – и попросили о юридическом представительстве. Разумеется, для нас это небольшой заказ, но интересный экскурс в издательский бизнес. Если все пройдет хорошо, можно будет заняться более крупным проектом. Разве я не упоминал об этом раньше?

Меня подташнивало от запаха. Рядом с мясом и подливкой было выложено картофельное пюре, собранное красивыми завитками. Я была рада тому, что могла спрятать под пюре розовую непрожаренную оленину.

Итак, Уильям собирался стать юридическим представителем «Современного искусства»… Эта новость была как таблетка, застрявшая в пищеводе и заставлявшая кашлять и задыхаться.

– Уильям, это журнал, с которым я работаю.

– Вот как? – Он начал резать оленину. – Тогда все замечательно, правда?

Когда мы познакомились с Уильямом, он заканчивал юридический колледж, а я – диссертацию о Пикассо. Ни у кого из нас не было денег, поэтому по вечерам мы гуляли и разговаривали, держались за руки и мечтали о будущем: о делах, которые он будет вести, о книгах, которые я напишу… Мы могли говорить часами.

Однажды вечером была метель, но мы все равно отправились на прогулку, играя, как дети, на опустевших улицах, перебрасываясь снежками и лепя снеговиков на Бродвее перед небоскребом Эквитабл-билдинг, где светофоры по-прежнему мигали красным и зеленым, регулируя движение отсутствующих автомобилей. Он ловил снежинки языком и пытался целовать меня, пока они не растаяли.

– Думаю, оленина не дожарена. Ты помнишь тот вечер, когда мы лепили снеговиков на Бродвее? – спросила я, гоняя еду вилкой по тарелке.

– Я помню, что ты носила красную лыжную шапку и такие же варежки. Когда снег падал тебе на волосы, я думал, что на свете нет другой такой красивой девушки.

– Мы изменились, – сказала я.

– Разумеется. А ты думала, что этого не случится?

– Уильям, ты не можешь быть представителем «Современного искусства».

– Можно спросить почему? – Его резкий тон предвещал настоящую ссору.

– Потому что, надеюсь, этот журнал наймет меня в качестве постоянного автора. Я несколько недель подряд говорила тебе об этом. Разве ты не слушал?

В зале стало темнее. Девять вечера; мне не нужно было смотреть на часы, чтобы узнать время. В ресторане всегда приглушали и без того неяркое освещение ровно в девять. Вероятно, полагали, что к этому времени посетители могут быть более заинтересованы во флирте и уединении, а не в своих блюдах.

Уильям продолжал резать мясо, цеплять кусочки вилкой и отправлять в рот.

– Что же… – сказал он после недолгого раздумья. – Конечно, я слушал, вот только забыл название журнала. Но ты права: это будет выглядеть как конфликт интересов. Тебе придется прекратить сотрудничество с этим журналом и найти какое-то другое издание. Как насчет National Geographic? Они только что опубликовали статью о… как это называется? Сикстинская капелла?

– Я пишу о современном искусстве, а не о Ренессансе.

– Алана, мне нужен этот заказ! Я не могу от него отказаться.

«Встань, – сказала я себе. – Встань сейчас же и уйди отсюда». Но я осталась. Подумала, что кое-что должна тому студенту, который ловил снежинки языком, а не тому мужчине, в которого он превратился. Он дожидался моего согласия годами, о чем все чаще упоминал в последнее время. Он обнимал и утешал меня в день похорон моей матери; он встал и сказал замечательные вещи о ней в качестве надгробной речи. «Он не даст тебя в обиду», – говорила моя мать.

Но было ли этого достаточно? Наверное, для моей матери, которая боялась попасть в тюрьму и одна растила ребенка. А для меня?

Иногда абсолютная правда является единственным решением. Иногда вы должны прыгнуть и надеяться, что у подножия утеса есть нечто более мягкое, чем камни.

– Уильям, в Нью-Джерси я переспала с другим мужчиной.

Он застыл на стуле и недоверчиво уставился на меня.

Официант – ох этот бедный официант: я уже начала жалеть его! – как раз подошел к столу, чтобы убрать тарелки и подлить вина в наши бокалы. Слышал ли он? Включала ли подготовка официантов навык разбираться с такими проблемами, когда женщина признается в неверности жениху, а он выглядит так, будто готов разломать стол и побить посуду?

– Вы готовы к десерту? Или принести его попозже? – тихо спросил он, глядя на поднос, пристроенный на руке.

Уильям не снизошел до ответа, и официант отошел, проявив немалое самообладание.

В тот вечер разрушительницей была я, а не Уильям. Он усилием воли заставил себя сидеть спокойно, положив одну руку рядом с бокалом и комкая салфетку другой. Я смотрела на его знакомое красивое лицо, которое на моих глазах превращалось из юношеского в мужское, на дорогой костюм и руки с холеными длинными пальцами.

Мое обручальное кольцо с большим бриллиантом лучилось при свете свечей. Уильям смотрел, как я сняла его и положила на скатерть перед ним.

На один безумный момент я обрадовалась. Я была свободной и невесомой, и будущее обещало безграничные возможности, не нанесенные на карту.

Но я ошибалась. Запланированное будущее, которое Уильям предусмотрел для нас, оставалось на месте.

– Подумай как следует, – сказал он и подтолкнул кольцо ко мне. Затем достал свой бумажник и бросил на стол несколько банкнот. – Здесь хватит, чтобы ты доехала домой.

Он встал из-за стола, но оглянулся через плечо. Потом вернулся, наклонился и поцеловал меня в щеку – не просто напоказ, потому что другие посетители снова смотрели на нас. За его яростью по-прежнему скрывалась нежность.

– Я позвоню тебе. Сейчас я не могу говорить об этом. Дай мне несколько дней на размышление. Закончи свою статью, а потом мы разберемся. Мы суждены друг другу, Алана!

Это был мужчина, которого Марти выбрала мне в мужья. Это был мальчишка, ловивший снежинки и полюбивший девушку в красной лыжной шапочке.

Я отправилась домой пешком, вместо того чтобы вызвать такси, радуясь автомобильным гудкам на Пятой авеню, огням и толкотне. В отеле Бреннана было тихо, но я радовалась и этому.

Я шла и думала о том, что теперь знаю о Пикассо, с которым никогда не встречалась, больше, чем моя мать, молчавшая о своих секретах. Кем были ее родители? Почему она хранила газетную вырезку о Саре Мерфи и Пабло, но не сохранила собственное свидетельство о рождении или о браке? Она стерла свое прошлое…

Но не совсем. Была еще свадебная фотография. Она и мужчина, которого я знала как отца. Марти в длинном платье и туфлях без каблуков стояла перед церковью. Она казалась маленькой и немного ошеломленной, но счастливой рядом с мужчиной, который находился справа от нее. Я сто раз смотрела на эту фотографию, гадая о том, где находилась эта церковь, а вчера посмотрела на снимок новыми глазами. Не было ли намека на беременность под этим пышным платьем? Я наконец поняла, почему она носила туфли-лодочки, а не высокие каблуки. Возможно, держать равновесие уже было проблематично: центр тяжести сместился из-за ребенка. Из-за меня.

Была одна фотография – стало две. Свадебная фотокарточка и более ранний снимок девушки – размытый силуэт на веранде в Антибе. Испуганной девушки, которую избили в полиции и которая не могла вернуться домой, потому что была в розыске.

Я попыталась представить, каково было бы носить ребенка от Уильяма. Он хотел нескольких детей. Как и я. И он был прав в одном: я не могла долго ждать. Врач предупредил, что после тридцати роды могут быть опасными.

Она не могла быть готова. Только не в таком возрасте и не при таких обстоятельствах! Я всегда любила мать, даже когда мы ссорились, но теперь появилось новое чувство, которое наложилось на это детское обожание и восхищение. Сочувствие. Нежность. Мне хотелось обнять эту девушку, защитить ее, помочь ей и сказать, что все будет хорошо.

Был осенний вечер, я возвращалась домой, и мигающие огни Пятой авеню вторгались в мои мысли. Буквально несколько месяцев назад, когда мы с мамой проходили по этой улице, остановились перед витриной. Она шла медленно и часто останавливалась, чтобы перевести дыхание. На витрине универмага были выставлены модные наряды весеннего сезона: теннисные юбки и длинные платья с короткими рукавами. И шарфы Марти.

– Мои, – с улыбкой сказала она. – Неплохая работа. Правда, Алана?

Я скучала по ней и хотела, чтобы мы снова могли беседовать до глубокой ночи, как иногда бывало: обсуждать Сартра, модернизм и все другие темы, которые она изучала и к которым хотела меня приобщить. «Теперь это все, что имеет значение», – бесконечно повторяла она.

Но она ошибалась. То, что случилось потом, тоже имеет значение. Нам стоило еще многое обсудить…

Когда я перешла через Фултон-стрит, в голове появилась другая мысль, отвлекшая от скорби по матери и от проблемы Уильяма. Сара не могла быть права. Или?.. Пикассо, любовник моей матери… Думал ли он о ней все эти десятилетия после ее исчезновения, пока Сара считала, что она жила и погибла в Гернике? Верил ли в это сам Пикассо?

И еще проблема с датой моего рождения. По словам Сары, у Анны в Испании был ухажер по имени Антонио. Если она уже была беременна, когда вышла замуж, Антонио мог зачать ребенка. Я снова начала считать на пальцах, но остановилась. Как и Уильям, сейчас я не могла думать об этом.

* * *

В понедельник я получила ответ от Сары: она поблагодарила меня за шарфы. «Мне было приятно беседовать с вами», – написала она. А ниже был адрес во французском городе Валлория – адрес Пикассо. Раньше она не предлагала его. Неужели шарфы изменили ее мнение? Я держала письмо в руке и гадала о намерениях Сары. Но понимала, что это может означать только одно: она хотела, чтобы я отправилась во Францию. Она поставила проблему и сделала подарок.

Но как? Вот в чем вопрос. Я была крайне ограничена в средствах и не вполне уверена, что хочу встретиться с Пабло Пикассо лицом к лицу. Еще нет, еще не сейчас. Встреча с художником была одним делом… но с этим, другим Пикассо? С тем, кто был любовником моей матери? Кто мог быть…

Я разобрала постель, сложила грязное белье в холщовый мешок для стирки и отнесла его в автоматическую прачечную на углу, чтобы провести вечер под рокот стиральных машин и перелистывание старых журналов.

Уильям не звонил. Он оставил меня в покое, и я была благодарна. Хотя его молчание было признаком того, что он ждет извинений. Дни были легкими, поскольку я занималась работой и только ею. Но вечера были полны вопросов и смятения, и чем дальше, тем больше я думала о Джеке Бреннане, а не об Уильяме.

Мы с Джеком здорово танцевали! Занимались любовью так, что меня охватывала дрожь при одном воспоминании об этом. Но мы оба словно находились в поезде, который направлялся в совершенно неизвестное будущее. А Уильям знал каждую станцию, каждую остановку.

Я лихорадочно работала над статьей о Пикассо. Художник, о котором я писала, был совсем не тем человеком, с именем которого я начала свою работу. Этот новый Пикассо был мужчиной, сыгравшим большую роль в жизни моей матери. Возможно, в моей жизни его роль была еще более значительной, хотя я никогда с ним не встречалась. Его работа нуждалась в переосмыслении, в рассмотрении под разными углами, поскольку теперь я имела с ней новые связи.

Я часами смотрела на репродукцию «Влюбленных» на стене, выискивая новые намеки в опущенном женском лице и в жесте любовника, который тянулся к ней. Ничто из рассказанного Сарой о моей матери и ее беременности не могло быть включено в статью. Но я не могла оставаться совершенно бесстрастной, поэтому стала писать о Пикассо одновременно с нежностью и гневом. С такими смешанными чувствами я и закончила статью.

Солнечным днем, когда с каштана, закрывавшего яркое небо перед моим окном, упал последний лист, я лично доставила статью в офис Дэвида Рида.

Секретарша в приемной приняла рукопись. Это была пожилая женщина в строгом сером костюме и с тугим узлом волос на затылке. Когда-то она поделилась со мной откровением, что хотела развиваться в издательском деле и стала секретаршей в качестве временной меры, но… так и осталась ею на двадцать лет. Думаю, она хотела предупредить меня, но после того короткого разговора ограничивалась краткими и официальными фразами.

– У мистера Рида посетитель, – сказала она тогда. – Я обязательно отнесу ему это.

Она посмотрела на меня как-то странно, и когда я вышла на площадку у лифта, то увидела, что она взяла телефон и нажала на кнопку. Слухи распространяются быстрее звука, особенно в больших компаниях. Слышала ли она, что мой жених собирается стать юридическим представителем «Современного искусства»? Могла ли она, как и все остальные в издательстве, строить предположения о том, что я дергаю за ниточки ради получения работы?

Уильям был прав. Мы оба не могли быть связаны с журналом одновременно. Либо ему придется отказаться от этой работы, либо мне. Я надеялась на первое. Другое решение было очевидным: расторгнуть помолвку.

Мне даже не пришло в голову, что странный взгляд секретарши мог быть предвестием совершенно другой проблемы. В те дни, когда беседовала с Сарой, а потом работала над статьей в Нью-Йорке, я мысленно находилась на юге Франции в годы после Первой мировой войны – среди солнца, надежды, страстей и историй о живописи. Я почти не думала о Маккарти, потому что он не принадлежал к этому времени. На самом деле я забыла о нем.

Дэвид Рид позвонил рано утром на следующий день.

– Нам нужно поговорить, – сказал он. – Встретимся в баре Коула у Сент-Реджис. В четыре часа.

Он повесил трубку. Тон его голоса вернул меня к настоящему. Что-то пошло не так.

18

Алана

По радио звучали баллады Эдди Фишера. Я почти весь день держала приемник включенным, ожидая услышать новости о работе Комиссии по расследованию антиамериканской деятельности и о публикации новых имен. Но в тот день ничего такого не произошло. Я надеялась, что люди устали от охоты на ведьм, но интуиция подсказывала иное.

Мой лучший наряд был подобием костюма от Диора: серая трапециевидная юбка и жакет с накладными плечами. Я зачесала волосы, чтобы они не падали на глаза. Результат имел зловещее сходство с неудачливой секретаршей мистера Рида. Мое отражение в зеркале хмурилось. Я добавила шарф от Марти с бежево-голубым принтом, повязав его свободным узлом на шее. Так лучше.

Ради бравады я взяла материнский автомобиль, который стоял в гараже после моего возвращения от Сары. Я поехала в центр сама, отказавшись от подземки и надеясь найти свободное место для парковки перед отелем. В противном случае притворюсь клиенткой и оставлю автомобиль на служебной стоянке.

Осенняя морось сделала шоссе и мостовые блестящими, как новые монеты. Воздух был свежим и прохладным: настоящая осенняя погода в Нью-Йорке – предвестница серости, слякоти и снежной крупы. Мне предстояло пережить еще одну зиму; первое Рождество без моей матери.

Я подъехала к Сент-Реджис на десять минут раньше оговоренного времени; бар «Кинг Коул» был еще полупустым. После пяти часов, когда закроются офисы, наступит время коктейлей. Дэвид Рид выбрал это раннее время для встречи, чтобы нам не пришлось перекрикиваться друг с другом. Тем не менее я задавалась вопросом, почему он не предложил встретиться в офисе и было ли это хорошим или плохим знаком.

В темном углу, сбоку от стойки, был столик на двоих, где Нат Кинг Коул не ухмылялся мне с росписи на стене. Я выбрала его и стала ждать, одновременно испытывая надежду и нервозность. Бармен бросал на меня косые взгляды; здесь только недавно стали принимать женщин. Пятьдесят лет назад, когда открылось это заведение, здесь обслуживали только мужчин, а женщины не приветствовались, даже если их пускали внутрь.

Рид явился ровно в четыре. Три других столика были заняты, и ему понадобилось несколько секунд, чтобы приспособиться к тусклому освещению, прежде чем он заметил меня, сидевшую в углу. Он держал под мышкой какую-то папку.

Как только он сел, то раскрыл папку и выложил мою статью на стол между нами. Достал трубку, набил ее и закурил. Все без единого слова. Подошла официантка и приняла наш заказ на «Кровавую Мэри».

– Зловещее молчание, – сказала я, пока он пыхал трубкой, избегая моего взгляда.

– Статью нельзя считать завершенной без прямых цитат Пикассо, – сказал он. – Ты должна побеседовать с художником.

Каким образом? Пикассо не приезжает в США, а я не могу попасть во Францию.

На мгновение выражение его лица стало почти сочувственным.

– Это хороший материал, – признал он. – Но тебе нужно оформить его. Или хотя бы получить подтверждение художника насчет твоих предпосылок о том, кого он рисовал в 1923 году, кем были его натурщицы. Сара Мерфи. Ирен Лагю. Ты также упомянула горничную из отеля.

«Эта горничная была моей матерью! – Правда, я не сказала ему этого. – Кстати, Пикассо мог быть моим отцом».

– Как? – снова спросила я. – У меня нет денег на поездку. А если бы и были, нет никаких гарантий, что Пикассо согласится со мной говорить. Правда, вы знаете это и так.

Принесли напитки. Тишина, повисшая между нами, становилась все более зловещей. В моей жизни закрывались двери: моя помолвка с Уильямом, моя работа для журнала… И ощущение растерянности снова охватило меня, как в тот вечер несколько недель назад, когда я сделала слишком много неправильных поворотов по пути к Саре Мерфи.

– Знаю, – согласился Рид. – Но статья выглядит незавершенной. Я пока не могу ее принять.

Рид снова закурил, и огонек его дорогой серебряной зажигалки «Данхилл» вспыхнул в сумраке, как маленький факел. Он раскрыл папку.

– Давайте вместе пройдемся по материалу.

Одна из дверей снова приоткрылась, и щель была достаточно широкой, чтобы лучик надежды мог проникнуть внутрь. Рид подвинулся ближе, и мы вместе разобрали статью страницу за страницей.

Он сделал множество пометок на полях, и пока объяснял свои вопросы и поправки, я обнаружила, что скорее соглашаюсь, чем противоречу ему. Это была первая большая статья, которую я написала для него, и он впервые лично отредактировал мою работу, вместо того чтобы передать ее куда-то ниже по служебной лестнице. Он был хорошим редактором. Я понимала возможности, которые он предлагал, и видела слабости так же, как видел их он. Понимала, что если бы я проработала большую часть его аргументов, то статья получилась бы более сильной и содержательной.

И он был прав: мне нужно побеседовать с Пикассо. Благодаря Саре я имела его адрес. Но как добраться туда? Как убедить его встретиться со мной? Я поежилась, подумав, что могу попросить собственного отца о встрече со мной.

Когда мы закончили разбор, Рид вернулся к помеченным страницам, протянул их мне и занял прежнее место за столиком напротив.

– Произошло кое-что еще. На прошлой неделе в офис пришли некие люди, задававшие вопросы о тебе, – сказал Рид с озабоченным видом.

– Надеюсь, это был не Уильям. Мне жаль, что он позвонил в ваш офис. Я просила его этого не делать.

Я выпрямила спину. Извинения нужно приносить с достоинством, иначе они будут выглядеть как признак слабости.

– Этого больше не случится, – заверила я.

– Ты имеешь в виду того парня из юридической конторы? Он твой жених, верно? Да, мы говорили и об этом. Но я сейчас о других людях, имевших при себе жетоны ФБР. Они спрашивали, являешься ли ты Аланой Олсен, которая была студенткой профессора Сэмюэля Гриппи.

Действительно ли в такие моменты сердце замирает – или это только кажется? Я сделала глубокий вдох и заставила себя дышать, потому что голова закружилась от страха.

– Я сказал им, что понятия не имею, – продолжал Рид. – Сказал, что мы встречались только раз и я ничего о тебе не знаю, не считая того, что ты отлично пишешь, судя по предыдущим работам. Что ты, возможно, будешь постоянным автором «Современного искусства», но это еще предстоит решить.

Похвала Рида немного воодушевила. Он вроде бы стал относиться ко мне теплее, и я надеялась, что он увидел мой потенциал, поэтому и изменил свое мнение.

– Послушайте… – Он наконец докурил трубку и выбил угольки в пепельницу. – Я не знаю, во что вы ввязывались в студенчестве. И не хочу знать. Но если у вас неприятности с ФБР, это ставит журнал в неприятное положение. Я не могу нанять коммунистку.

Он говорил очень тихо, почти шепотом, поскольку бар быстро наполнялся и нас могли подслушать.

– Я не коммунистка. Я была знакома с некоторыми коммунистами, и отдельные профессора имели похожие убеждения. Но я… – Как это сформулировать? Большей частью я оставалась в стороне и не принимала участия в первомайских празднествах, не помогала распространять литературу. Моя мать и Уильям настаивали на этом. – Я стояла в пикете у ресторана, поддерживающего расовую сегрегацию, – тихо продолжила я. – Участвовала в маршах, но не более того. Я лишь выступала за равные права для всех американцев.

– Поверю вам на слово. Но если вы не хотите подвергнуться допросу и предстать перед комиссией, то, думаю, вам следует взять неофициальный отпуск и на несколько недель уехать из города.

– Полагаю, вы не собираетесь дать мне аванс, – сказала я.

Рид рассмеялся, но негромко и добродушно.

– Хорошая попытка, но нет. Пока все не уляжется, пока ваша статья не будет закончена и принята, мы не имеем официальных рабочих взаимоотношений. И не говорите мне, куда собираетесь уехать. Я не хочу лгать, если они вернутся в офис и начнут задавать новые вопросы. Но я слышал, что Канны – очень приятное место. Кажется, это недалеко от того городка, где живет Пикассо?

Рид подал знак официанту, который принес счет. Он заплатил за нас обоих и встал, взяв свои шляпу и зонтик.

– Дайте мне десять минут, чтобы не показалось, будто мы сообщники.

Выражение моего лица вызвало у него улыбку.

– Шутка, – сказал он.

Итак, у Дэвида Рида имелось чувство юмора. Отмечено, хотя и неуместно в данных обстоятельствах.

Хотя он и пошутил, я все равно подождала еще десять минут, вспоминая наш разговор и делая пометки насчет статьи. Я цеплялась за эту работу – мой спасательный плот в бурном море, стараясь не думать о людях из ФБР. Я осознала, что Рид не закончил наш разговор. Мы не поговорили об Уильяме, о его деловых отношениях с «Современным искусством» и о том, что это могло значить для меня. Впрочем, это уже не имело значения. Я знала, что не выйду за него замуж; а возможно, и всегда знала. Это было желание моей матери, но не мое. И хотя я была на нее похожа, многое не имело к ней отношения.

В тот вечер я сидела в своей квартире – бывшей квартире моей матери, – накрывшись одеялом на видавшем виды диване, и думала в темноте. Меня снедало беспокойство. По телевизору я видела слушания в комиссии Маккарти; видела, как люди – профессора, драматурги, учителя – подвергались давлению и запугиванию, чтобы они выглядели виноватыми, даже если были невиновны. Как их ближних осуждали только из-за родства с ними. Под угрозой была не только моя карьера, но, возможно, и карьера Элен. А Уильям? Последнее, что ему было нужно, – это быть обвиненным в симпатии к коммунистам только из-за связи со мной, потому что я была студенткой профессора Гриппи и участвовала в маршах против расизма и сегрегации.

Я свернулась в клубок. Моя мать очень гордилась этим диваном со стильной черно-белой обивкой и обтекаемой модернистской формой. Это была первая вещь, которую она смогла купить новой, а не подержанной. В первые послевоенные годы – до того, как болезнь и уход за ней опустошили наши банковские счета, – она добавила другую мебель: кофейный столик из светлой древесины с полкой для журналов, настольную лампу с длинным гибким стержнем, коврик в оттенках кремового и серого цветов. Все в современном стиле, соответствовавшем ее намерению отказаться от прошлого.

Она подвела черту между «тогда» и «теперь», между опасностью и безопасностью. Анна-Мартина убежала от прошлого и не оглядывалась. Или нет? Если история Сары была верной, проводила ли Марти долгие часы, вспоминая о бывшем любовнике? Раньше я думала, что Пикассо был ее любимчиком из-за живописи. Но, возможно, существовали и другие причины. Может быть, когда она поняла, что умирает, то пересмотрела свой полный разрыв с прошлым. Оставила ли она эту газетную вырезку, эту хлебную крошку, лично для меня?

«Нужно больше информации», – сказал Дэвид Рид. Неофициальный отпуск. Одно решение для двух проблем: я стану «недоступной». Меня не смогут допросить, так как не будут знать, где меня найти. Я слышала, как люди пользовались словом «недоступный», говоря о себе или других, если боялись, что им будут задавать вопросы о политической деятельности, пикетировании ресторанов или участии в демонстрациях. Они на какое-то время пропадали.

Я отправлюсь во Францию. Найду Пикассо и поговорю с ним. Неважно, что это казалось невозможным: это нужно сделать. Вероятно, я также смогу найти Ирен Лагю и побеседовать с ней; начать другую статью для «Современного искусства» – о недооцененных женщинах-художницах двадцатых годов. Потом я уговорю Рида опубликовать и ее, несмотря на первоначальное равнодушие. Это тоже нужно сделать.

Но как? Мой банковский счет почти опустел, и у меня не было ценных вещей. Нет, не так… Мать оставила мне автомобиль. Я могла бы продать ее «Фольксваген», и, наверное, тогда у меня будет достаточно денег для поездки туда и обратно.

Я никогда не рассматривала продажу автомобиля, потому что он принадлежал ей и был одной из немногих вещей, которые от нее остались, не считая мебели и коробки с шарфами. Когда я сидела в машине, то могла представить ее рядом. Иногда мне казалось, что я все еще ощущаю аромат ее духов. И, по ее словам, она любила этот автомобиль, поскольку теперь ей больше не придется ездить на поезде. Теперь эти слова приобрели новый смысл.

Неоновая вывеска аптеки на другой стороне улицы слабо освещала стол, где лежала моя записная книжка. Пользуясь только этим пятном света, я начала составлять список нужных вещей. У меня уже был паспорт. Нужно несколько перемен одежды. Во Франции теплее, чем в Нью-Йорке? Нужно будет попросить Элен время от времени заходить ко мне и складывать почту на стол. Продать автомобиль. Комендант дома однажды спросил, могу ли я выставить его на продажу. Утром я первым делом спрошу его, остается ли предложение в силе.

Такой короткий список дел! Как легко оторваться от корней, оставить прежнюю жизнь позади! И как болезненно отказываться от знакомых вещей… Как это бодрит и воодушевляет!

Нужно написать Уильяму. Я задолжала ему хотя бы такую малость. И Джеку. При мысли о нем у меня закружилась голова. Одна ночь изменила все. Тем не менее я не звонила ему после того, как съехала из отеля. Я занималась статьей и разбирательствами с Уильямом. И на заднем плане присутствовал страх того, что чувства Джека были не такими сильными, как мои.

Собирался ли он развестись с Джанет? Даже если так, пройдет определенное время, прежде чем ему захочется завести новые отношения. Но у нас они уже были, и этого нельзя отрицать. Вопрос в том, есть ли у нас совместное будущее. Это был очень серьезный вопрос, поскольку я еще помнила, как презрительно он отозвался о работающих девушках во время нашего первого разговора.

Порывшись в сумочке, я нашла визитку с телефоном его отеля. Это нужно было сделать до отъезда; я не могла уехать в неведении.

Джек поднял трубку после третьего гудка.

– Отель Бреннана, – сказал он. Его голос был приятно знакомым.

– Это я, Алана.

Пауза.

– Алана… После твоего отъезда я понял, что у меня нет твоего номера. Я ждал звонка.

– Правда? – Меня охватила радость. – Извини! Я была немного занята.

– Понимаю. Работа и все такое… – Теперь в его голосе не было презрения – только сочувствие и сожаление. – И твой жених, – добавил он.

– Джек, я больше не обручена с ним.

– Вот как? Отлично! То есть извини: мне очень жаль. Надеюсь, это не из-за меня.

– В основном из-за тебя. – Я представила его за регистрационной стойкой: его волосы при свете лампы, расстегнутый воротник рубашки и галстук, ослабленный к концу долгого рабочего дня…

– Хорошо, – сказал он. – Мне это нравится. Я скучаю по тебе, Алана!

– Джек, какое-то время я буду в отъезде. Не знаю, как долго.

– Тогда мне придется подождать. И я буду ждать! Но, надеюсь, я буду первым, кому ты позвонишь после возвращения. У нас есть незаконченные дела. Много дел. Может быть, на всю жизнь.

Повесив трубку, я была совершенно уверена в моих чувствах к Джеку. Я была влюблена в него так, как никогда не было с Уильямом.

«Подумай об этом потом, – приказала я себе. – А пока соберись, приведи квартиру в порядок и убедительно попроси Элен, чтобы можно было остаться у нее на несколько дней до твоего отъезда из Нью-Йорка». Если люди с жетонами будут стучаться в мою дверь, я не стану дожидаться их прихода.

Я взглянула на верхнюю полку книжного шкафа, где покоилась урна с прахом матери. Она настояла на кремации, жалуясь на то, что красивые гробы – лишь пустая трата денег. Так бывает, когда ты молодая вдова, которая растит ребенка на Манхэттене. Ты беспокоишься о цене гамбургера, подъеме арендной платы и стоимости своих похорон.

Я не знала, где она родилась и имела ли родственников в какой-то стране. Но я знала, где она провела три самых важных месяца в своей жизни, и собиралась отвезти туда частицу ее праха.

Три месяца вместе с Сарой и Джеральдом… Вместе с Пикассо. Что, если расчеты были верными и Марти уже была беременна, когда вышла замуж за человека, который склонялся над моей колыбелью в младенчестве и чью фамилию я носила? Что, если…

Мы думаем, что знаем прошлое, потому что оно прошло. Но на самом деле так никогда не бывает. Позади всегда останутся секреты, как и у моей матери. А я собиралась оставить позади все знакомое и отправиться в неведомое. Я собиралась переплыть океан неизвестности, чтобы на горизонте забрезжил лучик надежды.

«Неизвестное». Я написала это слово в конце своего списка неотложных дел.

Франсуаза Жило расставалась с Пикассо. По словам Сары, его возлюбленная, с которой он жил последние десять лет и которая родила ему двоих детей, собиралась от него уйти. Значит, даже если я смогу найти его, то настроение Пикассо едва ли будет позитивным. Возможно, меня даже не пустят на порог, но я все равно должна попробовать. Я думала о том, что происходит в Средиземноморье, о комнатах с полотнами, еще нигде не выставлявшимися, и о самом присутствии этого человека – величайшего художника в мире.

Возможно, моего отца.

После сбора вещей и составления списка я положила в сумочку паспорт, коробку с карандашами, дополнительный блокнот и уже была готова переодеться в пижаму, как в дверь постучали. Резкий, нетерпеливый стук. По другую сторону двери через дверной глазок я увидела двух мужчин с напряженными лицами.

Люди Маккарти.

Я отпрянула от двери, хотя они не видели меня и снова постучали. Этот стук положил конец моим честолюбивым устремлениям. Постоянная работа в журнале теперь была невозможна. А Джек? Как я смогу встретиться с ним, позволить себе любить его, если это причинит ему вред? Его отель попадет под наблюдение. Его могут вызвать на допрос. Не имеет значения, что он ветеран войны. Маккарти не заботили такие подробности.

«Убирайся отсюда, – приказала я себе. – Немедленно».

На цыпочках пройдя через крошечную гостиную, я взяла собранный чемодан. Скрипнула половица, и я застыла на полушаге. Стук стал более настойчивым. Через кухню к пожарному выходу – и вниз, на улицу.

В тот день я ночевала в квартире Элен. Когда я заснула, мне приснился сон на испанском языке. Я произносила редкие фразы из моего детства: иногда мама забывалась и говорила por favor вместо «пожалуйста» или lo siento, когда расчесывала мне волосы. В моей памяти хранилось множество слов, запрещенных к употреблению моей матерью, поскольку они тоже были частью ее прошлого. Но они были там и ожидали меня.

* * *

Через неделю я была уже во Франции и села на поезд, идущий из Парижа на юг. За день до этого я приземлилась в аэропорту, усталая и дезориентированная после долгого ночного перелета. Мое платье было измято, а волосы разлетелись грозовыми облаками вокруг лица.

Повсюду вокруг суетились люди – большей частью французы, но были и американские военнослужащие в мундирах, бизнесмены и их жены с маленькими детьми примерно одного возраста, рожденными в послевоенные годы после возвращения к нормальной домашней жизни, супружеству и семье. Поколение Сары было «потерянным», но уже подрастало новое, толпившееся у пунктов выдачи багажа и в комнатах отдыха.

Болезненно осознавая, как мало денег у меня осталось, и не имея понятия о том, как долго пробуду во Франции, я решила быть максимально экономной. Никаких такси. Балансируя с чемоданом и французским разговорником в руках, семеня в туфлях на слишком высоких для поездки каблуках, я осознала необходимость ограничиться парижской подземкой и железнодорожными поездами.

Под терминалом аэропорта нашла остановку метро, откуда можно было добраться до транспортного узла Лез-Аль, где можно сделать пересадку и доехать до Лионского вокзала по другой линии. Я локтями проложила путь через толпу и нашла свободное место.

Люди, ехавшие в метро, были совсем не похожи на более состоятельных авиапассажиров, направлявшихся к стоянкам такси. Многие выглядели обшарпанными или истощенными. Их не заботили теснота, запах бензина и голубоватый туман сигаретного дыма; они едва подняли головы, когда услышали, как американка с сильным акцентом спрашивает пожилую женщину, можно ли доехать до Лионского вокзала на этом поезде. Я была так же невидима и анонимна, как и в нью-йоркской подземке, и это подбадривало меня.

«Смешивайся с толпой, – часто говорила мне мать. – Не привлекай внимания».

Я могла совершить перелет из Парижа в Ниццу, вместо того чтобы сутки трястись в поезде, но с моим бюджетом это было исключено. Кроме того, Анна-Мартина не летала. Во времена ее бегства не было регулярных авиаперелетов, а я совершала это путешествие ради нее – как и ради себя. Сам факт пребывания во Франции уже помогал мне ощущать близость к матери. Урна с ее прахом в моем чемодане ни на секунду не покидала мои мысли.

Лионский вокзал, где я оказалась через несколько часов, был похожим на огромную пещеру, но красивым сооружением с арочным стеклянным сводом и рестораном, где потолок был расписан позолоченными фресками. Там подавали блюда, которыми мог бы гордиться любой пятизвездочный ресторан в Нью-Йорке, хотя нехватка продуктов сделала меню коротким. Я позволила себе тарелку лукового супа и чашку крепкого кофе, а потом стала изучать журнальные стенды на перроне перед отправлением вечернего поезда. Я купила открытку Нотр-Дама с почтовым штемпелем и отправила Саре без сообщения на обратной стороне, но с надписью «Спасибо за адрес!». Она поймет, что я имела в виду адрес Пабло.

Она хотела получить прощение от дочери женщины, которую предала, и со временем это произойдет. Но сейчас я испытывала обиду и страх, который пережила моя мать после этого предательства. Сначала это должно уйти на покой.

Затем я послала вторую открытку – Джеку. Здесь было труднее придумать надпись. Одна ночь – все, что у нас было. Но она изменила траекторию моей жизни. «Скучаю по тебе», – написала я. Поймет ли он, как много на самом деле означают эти слова?

Париж ожидал меня за пределами вокзала, но я чересчур устала и слишком сосредоточилась на цели этой поездки, чтобы отвлекаться на городские зрелища. «Потом, – пообещала я себе. – После разговора с Пабло Пикассо».

Если я смогу побеседовать с ним. Если он откроет дверь. Но даже если так и будет, кого он увидит – незнакомку или дочь Анны? Вспомнит ли он?

19

Алана

Воздух меняется, когда вы оказываетесь в Миди, то есть в Южной Франции. Он становится мягким и благоуханным.

Ранним утром я проснулась южнее Лиона, разбуженная ароматом цветов и трав. Было тепло. Даже в конце октября солнце светило так ярко, что тени выделялись четкими силуэтами на фоне мятых подушек и журналов, разбросанных на полу поезда.

Я провела ночь, сидя в отделении второго класса «Голубого поезда». Золоченые вагоны и ужины из пяти блюд, подаваемые в первом классе, были не для меня. У меня затекла шея, руки онемели от сна в неудобной позе. Другие пассажиры зашевелились, зевая и потягиваясь, распаковывая сумки с термосами кофе и вощеные пакеты с бутербродами. Дети хныкали, маленькие собачки иногда разражались визгливым тявканьем.

Я никогда не просыпалась под шум неугомонных требовательных детей, и эти звуки меня поразили. Но при этом они были не более неприятными, чем писк птенцов, зовущих свою мать.

Однажды, когда я была маленькой, голубка устроила гнездо на моем подоконнике, в потаенном углу за горшками герани. Когда оно было закончено, я наблюдала, как птица высиживает два красивых яичка, а потом кормит вылупившихся птенцов. Я целый месяц не отваживалась открыть окно и просыпалась под чарующий писк крошечных голубей, требовавших завтрака.

Моя мать, наблюдавшая вместе со мной, привлекала меня к себе, пока мы сидели на кровати. «Она сделает что угодно ради их безопасности, – сказала она. – Это хорошая мать».

«Хорошая мать, хорошая мать», – кликали колеса на стыках шпал.

Вскоре воздух снова наполнился едкими городскими запахами – поезд проезжал через суматошный порт Марселя, города моряков, торговцев и всего, что им сопутствовало: высоких зданий, закопченных складов, рабочих в кожаных фартуках и прохожих на железнодорожном вокзале.

Поезд сделал несколько остановок, прежде чем продолжить путь в Антиб, отделенный от Валлариса короткой поездкой на автобусе. Пикассо жил в Антибе, но его студия находилась в Валларисе, и я думала, что лучше будет застать его за работой, чем дома. Моя мать, приехавшая из Испании, выглядывала в окошко похожего поезда и видела те же оливковые рощи, цветочные луга и лодки, скользившие по невероятно голубым водам.

Во время войны здесь была вишистская Франция, неоккупированная немцами и находившаяся под управлением маршала Филиппа Петена – коллаборациониста, который следовал нацистскому плану по превращению Франции в антисемитскую, консервативную, фундаменталистскую страну. «Петен и сенатор Маккарти могли бы многое обсудить друг с другом, – подумала я. – У них много общего». После войны Петен был осужден за измену и приговорен к смерти, но де Голль заменил приговор на пожизненное заключение. Старорежимный генерал умер дряхлым безумцем в тюремной крепости на маленьком острове в Атлантическом океане.

Моя мать прочитала смертный приговор в «Нью-Йорк таймс» и оставила газету раскрытой на этой странице для меня. «Этот человек был из тех, кто хочет, чтобы все выглядели и думали одинаково, – сказала она. – Такие как он уничтожили авангардизм во Франции. Кроме Пикассо. Никто не может уничтожить Пикассо».

В истории Сары моя мать опиралась на личный опыт, а не на мнение. В мои студенческие годы, когда я знакомилась с творчеством Пикассо и изучала его работы, моя мать ни разу не упомянула о своем знакомстве с ним. Она с теплотой отзывалась о художнике, но не признавала свою связь с ним. Он был частью прошлого, от которого она сбежала.

Ранним вечером я приехала в Антиб – старинный город, основанный еще греческими мореплавателями, как сообщалось в маленьком путеводителе, с фиговыми деревьями, клумбами артишоков и мощеными улицами. После греков пришли римляне, а потом – средневековые архитекторы, построившие башни и замки в романском стиле. Впоследствии Наполеон проходил по этим узким улицам. Его высокорожденная мать, обедневшая после революции, стирала его белье в местной реке.

На другой стороне залива находилась Ницца. Два города смотрели друг на друга как приветливые старинные друзья или заклятые враги – в зависимости от политики того или иного времени. Залив назывался Бухтой Ангелов, потому что имел форму развернутых крыльев. Ангельских крыльев. О какой песне упоминала Сара? «Спуститесь, ангелы, и всколыхните воды».

Женщина из информационного бюро на Лионском вокзале предупредила меня, что найти жилье в Валларисе будет трудно.

– Это всего лишь поселок, – сказала она. – Там живут горшечники и ремесленники с семьями. Большинство из них теперь работает в студии керамики у Пикассо. Поэтому вам лучше остановиться в Антибе. Вместе с другими американцами, – услышала я ее шепот, когда отходила от окошка.

Она была права. Теперь, после войны, в Антибе было полно американцев, приезжавших насладиться солнцем, пляжами, ресторанами и пройти по стопам греков, римлян и Наполеона.

Наверное, из своей переписки с Пабло и другими французскими друзьями Сара знала, что сонный рыбацкий поселок двадцатых годов превратился в оживленный курортный город в пятидесятых. Маленькое укромное место, где она была счастлива с мужем и детьми, исчезло безвозвратно, и вместе с ним пропала еще одна ниточка, связывавшая ее с умершими сыновьями. Мои чувства были такими же острыми, как у Сары. Часы, проведенные в ее обществе, дали мне лучшее представление о прошлом, чем любые слова моей матери, и вместе с этим представлением пришла мимолетная скорбь по утраченному. «Моя мать старалась защитить меня от этой печали, когда настаивала на том, чтобы я всегда была обращена в будущее», – подумала я.

Крошечный песчаный пляж, который Джеральд расчистил граблями, теперь необыкновенно расширился и был усеян полотенцами, бутылочками с лосьоном от загара и экземплярами журнала «Лук», принесенными вместе с багажом. Маленький берег, наполненный криками чаек и смехом трех маленьких детей – четырех, если добавить Поля, сына Пикассо, – теперь был наполнен перекличкой незнакомых людей.

Я решила найти маленькую гостиницу или пансион как можно дальше от дорогих отелей на передней линии пляжа. Цена будет более приемлемой, и меня не будут окружать голоса американцев, часто говоривших по-французски еще хуже меня и спрашивавших, как пройти к бастиону Сан-Андре, садам на вилле Туре и маяку, расположенному в центре маленького полуострова Антиб.

Я нашла пансион мадам Розы поздним утром после двухчасовой разведки вслепую, когда то и дело сворачивала не туда по узким улочкам, волоча за собой чемодан. Его порекомендовал мне мужчина из журнального киоска возле железнодорожной станции, когда я осведомилась насчет недорогой гостиницы. Ее дом, стоявший посреди пальмовой рощи на вершине пологого холма, был небольшим строением с абрикосовыми стенами. Ручной попугай восседал на насесте у парадной двери и приветствовал меня клекочущим возгласом «Vos chaussures! Vos chaussures![50]» – требованием снять обувь перед входом. Я была только благодарна за это: мои ноги покрылись свежими мозолями.

Я встала, ожидая в дверном проеме, и мадам Роза поспешила навстречу из коридора; ее ярко-рыжие волосы развевались вслед за ней, как знамя. Она находилась в определенном возрасте, который французы называют бальзаковским, и ее узловатые пальцы были усеяны старческими пигментными пятнами, однако она без труда подняла мой чемодан.

– Не обращайте внимания на эту грубую птицу, – сказала она. Я едва разбирала ее местный диалект французского, и, увидев мою растерянность, она перешла на английский. – Попугай достался мне от японского друга. Раньше он часто приезжал, но после войны это прекратилось, и я оставила птицу у себя.

– Говорят, попугаи живут очень долго.

Мадам Роза рассмеялась.

– Он еще и меня переживет! – согласилась она. – Возможно, тогда вы возьмете его с собой.

В пансионе было четыре комнаты для посетителей, и я заняла последнюю, которая еще пустовала, – в мансарде, где, должно быть, раньше жила служанка. Но комната была чистой, кровать – мягкой, белье пахло лавандой, а солнечный свет струился в окно с выцветшей занавеской из голубого тюля. Солнце было таким жарким, что когда его лучи коснулись меня, то показалось, словно блузку только что сняли с гладильной доски. Мне мельком вспомнилась мать, которая гладила мою школьную форму рано утром и спрашивала у меня названия главных мировых рек, пока работала.

– Я арендую эту комнату, – сказала я.

– Хорошо, – ответила мадам Роза. – С питанием? Моя повариха готовит лучшее кассуле[51] в Антибе. И на какое время?

– На неделю, – задумчиво ответила я. – Возможно, дольше.

– Вы задержитесь дольше, – предсказала мадам Роза. – Я вижу это по глазам. Приехали в отпуск?

– Да, – сказала я, слишком уставшая, чтобы раскрывать правду о цели своего приезда.

Мы с Элен сошлись на простом плане: если спустя две недели не появятся незнакомые люди, которые будут спрашивать обо мне, то будем считать, что вернуться домой будет безопасно. Она не могла знать, нагрянут ли они снова ко мне в квартиру, но могла следить за офисом Рида. Он согласился сообщать Элен, если случатся новые визиты. Я надеялась, что к моему возвращению допросы профессора перед сенатской комиссией закончатся, и они перейдут к другой жертве, либо – что гораздо лучше – наконец поймут, что приносят больше вреда, чем пользы для демократии.

Всегда оставалась вероятность, что они разыскивают меня, чтобы я дала свидетельские показания против Гриппи, а не защищала собственную невиновность. Однако если он назвал имена – мое и других студентов, то последствия будут скорыми… либо их вообще не будет.

Все это нельзя было обсуждать на досуге, тем более с мадам Розой, которая напоминала мне пожилых женщин, в жаркую погоду сидевших на табуретках во внутреннем дворе нашего дома и сплетничавших друг с другом. Я также не была готова неформально обсуждать с кем-либо мои планы на встречу с Пикассо или мое намерение о том, как поступить с прахом матери. У меня не было никакого графика для решения этих вопросов. В физическом и эмоциональном смысле я находилась на незнакомой территории и, наверное, только начинала понимать, почему люди хранят секреты: если громко говорить о некоторых вещах, это может закрыть доступ к определенным решениям и возможностям. А другие детали лучше скрывать просто потому, что они опасны.

Уютная комната в доме мадам Розы напомнила мне отель Бреннана. Здесь тоже пахло лавандовыми саше, лежавшими в бельевом шкафу, застарелым дымом и пылью, оставшейся от курильщиков, и уголков, куда нельзя было дотянуться щеткой пылесоса. Мадам Роза принесла мне кучу чистых полотенец и поставила бутылку воды на ночной столик. Когда она закрыла за собой дверь, я в изнеможении опустилась на кровать и несколько часов проспала без сновидений.

Когда я проснулась, полумесяц висел в квадрате неба за оконной рамой. Снизу доносился тихий гул разговоров внутри пансиона и на улице за окном, стрекот цикад, исполнявших нежную вечернюю перкуссию. Воздух был теплым, ласковым и даже вдалеке от побережья имел привкус соли. «Вот я и во Франции, – подумала я. – В городке, где когда-то была моя мать. Как странно и замечательно!» Я всегда собиралась побывать во Франции, но вопрос упирался в деньги. Уильям не хотел, чтобы я путешествовала без него, и не испытывал интереса к посещению этой страны. Я была почти нищей и разрывалась между работой и Уильямом. Но теперь я была здесь.

Потом до меня донесся терпкий и пряный аромат вечернего бриза, и воспоминания потоком хлынули в сознание: старинные, бесформенные воспоминания о том, как я сидела на коленях у матери и такой же запах щекотал мои ноздри.

Она привозила меня сюда, когда я была младенцем! Я была уверена в этом.

Осознание заставило меня потрясенно выпрямиться на кровати. Почему мы приезжали сюда? И почему она никогда не упоминала об этом впоследствии, сделала это частью секретов, в окружении которых мы жили? Я чувствовала себя человеком, которому предложили изучить незнакомую комнату с повязкой на глазах. Я могла лишь продвигаться вперед, надеясь обрести ясность, отыскать правду о жизни моей матери.

Вдруг заурчало в животе. Я проспала ланч и обед, так что успела проголодаться. Ванная и туалет находились дальше по коридору, а поскольку я занимала единственную комнату наверху, они были полностью в моем распоряжении. Я приняла прохладный душ, надела свежую блузку и юбку, собрала влажные волосы в узел на затылке и спустилась вниз.

– О, наша американка проснулась! – Мадам курила на передней веранде, и кончик ее сигареты выписывал оранжевые дуги в темноте. – Хорошо выспались, да?

– Очень хорошо.

Теперь, когда я была внимательнее, чем при первой встрече, то обратила внимание, что она была старше, чем я предполагала: около семидесяти, если не больше. Ее волосы были выкрашены в невероятный красно-рыжий цвет, и она использовала ярко-алую помаду, рисуя ею контур в форме сердечка и игнорируя естественные очертания своих губ. Ее выщипанные брови поднимались высокими дугами. Она выглядела как женщина, которая нашла свой стиль много лет назад, в феминистскую эпоху, и с тех пор придерживалась его. Ее внешность нельзя было назвать неприятной. В сущности, она обладала ностальгическим очарованием, помогавшим мне чувствовать себя непринужденно.

– Проголодались? – спросила она. – Обед давно закончился, но я оставила кое-что для вас в духовке. Подождите здесь. Я принесу вам тарелку и немного вина.

Мы уселись на веранде. Был теплый осенний вечер. Я с удовольствием ела жареную треску с оливками, зеленым горошком и чесночной подливкой, пока мадам Роза при небольшом понукании с моей стороны рассказала историю о том, как приехала в Южную Францию из Парижа и почему осталась здесь. У нее был любовник – многие ее истории начинались с любовников, – и она последовала за ним в Антиб, где он пытался найти работу шеф-поваром. Но он пережаривал мясо, а его заварной крем сворачивался в несъедобную массу. Оказавшись здесь, она поняла, что любит Миди больше, чем мужчину, поэтому осталась, а он вернулся в Париж.

– Это было в 1922 году, и я до сих пор здесь, – сказала она, закурив новую сигарету. – Сначала приходилось нелегко. Здесь почти нечем было заняться; просто маленький городок, где все знают всех. Несколько мелких гостиниц с коротким сезоном, рыбацкие лодки и безумные русские эмигранты, которые вцеплялись в любую работу, которую только могли найти. Я тоже пыталась. Горничная, повариха, гувернантка – перепробовала все. Боюсь, без особого успеха.

Она рассмеялась и тут же закашлялась от сигаретного дыма. Я решила, что хлопать ее по спине будет чрезмерной фамильярностью, и подождала, пока кашель не прекратится.

– Конечно, были и другие мужчины, – сказала она и подмигнула мне. – Я вышла замуж и вот так сумела обзавестись собственной маленькой гостиницей. Здесь был дом его матери, а когда она умерла, мы открыли комнаты для посетителей. Мы были одним из первых пансионов в Антибе. Кроме нас были только сравнительно большие отели – несколько штук, ближе к океану. Мы дружили с мсье Селла. Он содержал гостиницу, розовую, как роза, рядом с пляжем Гару. Иногда он направлял к нам постояльцев – людей, которые не могли позволить себе остановиться в его гостинице. Так что мы поживали неплохо. А потом мой муж умер.

Гару, пляж Сары… И гостиница Селла, где останавливалась ее семья… А также Пикассо и моя мать.

– Вы знакомы с мсье Селла?

– Да, конечно. Здесь все его знают!

– А вы помните американку по имени Сара Мерфи? Она была здесь в 1923 году вместе с мужем и детьми.

– Мерфи? Нет, не помню.

– Тогда была еще горничная…

– В той гостинице было много горничных, – перебила мадам Роза. – Большинство из них не задерживались надолго. – Она помолчала, докуривая сигарету. – Грустно быть одной в таком возрасте, поэтому я много болтаю. А вы как, замужняя женщина? – спросила она и раздавила окурок туфлей.

Я не ответила, разочарованная тем, что мадам Роза не помнила Сару или мою мать. Быть так близко, но оказаться далеко…

– Нет? Возможно… – она не закончила фразу.

– Предполагалось, что я выйду замуж на Рождество.

– Я редко так разговариваю с незнакомыми людьми, – продолжала мадам Роза. – Но мне нравится ваше лицо. Невесты обычно так не хмурятся, когда говорят о предстоящей свадьбе.

– Думаю, вы правы.

Я закончила ужин и отодвинула тарелку. Ночь была такой темной, какой никогда не бывала в Нью-Йорке – не считая войны, когда мы плотно закрывали занавески, а уличные фонари не включали из-за опасности воздушных налетов. Но эта темнота имела совершенно иное качество по сравнению с той, во время войны: она была бархатистой и успокаивающей, а не зловещей. Я откинулась на скрипучем плетеном стуле и задышала полной грудью.

– Будьте осторожны, – сказала мадам Роза. – Вы можете кончить, как я, и остаться здесь. Моя подруга, художница Ирен, всегда говорит, что хочет остаться. Ей здесь очень нравится, но через несколько дней она все равно возвращается в Париж, к своему мужу и к живописи.

Имя Ирен нередко встречается во Франции. Но мне было нечего терять, поэтому я выпрямила спину и наклонилась к мадам Розе, чтобы она могла слышать мои тихие слова. Теперь в пансионе стало шумно, люди смеялись и разговаривали в комнате рядом с верандой.

– Это случайно не Ирен Лагю?

– Вы знаете ее? Да, это она.

Радость от этой удачи заставила меня пожалеть о плотном ужине. Мне стало нехорошо.

– Так ее звали до замужества, – сказала мадам Роза. – Теперь ее уже много лет зовут мадам Кадена. Ее муж – известный врач. Она вышла за него в 1923 году, сразу же после того, как мы с Пьером открыли наш пансион. Она приехала сюда вскоре после медового месяца, чтобы отдохнуть.

Сара упоминала, что Ирен вышла замуж после того, как отвергла предложение Пабло Пикассо. Это должно было оставить шрам в его душе. Чувствовала ли Сара, что сексуальная неугомонность Пикассо тем летом отчасти была вызвана этим отказом, этим предательством Ирен, которая отвергла его притязания и вышла замуж за другого?

В тот момент Антиб стал центром моего мира. Почти все, чего я хотела, находилось здесь или привело меня сюда. Пабло Пикассо. Ирен Лагю, о которой я хотела написать, хотя Дэвид Рид настоял на том, чтобы я сосредоточилась на Пикассо. И здесь хотя бы частично были ответы о тайном прошлом моей матери, смешанном с прошлым Сары Мерфи.

Мадам Роза поджала густо накрашенные губы и выдохнула, надув щеки.

– Вот женщина! Последнее, что ей нужно, – это отдых. Энергия, энергия! Никогда не видела более энергичной женщины!

Тем летом Ирен приехала в Южную Францию. Она дерзко поддразнивала Ольгу, на которой Пикассо женился после ее отказа, и Пабло рисовал портрет Ирен в своей студии.

Меня омыло волной надежды – теплой, как вечерний воздух. Если Пикассо откажется говорить со мной, то, может быть, Ирен согласится? Я возьму у нее интервью, напишу о ней и как-нибудь постараюсь убедить Дэвида Рида, что в «Современном искусстве» пора опубликовать статью об Ирен Лагю – малоизвестной французской художнице, которая была близко знакома с Пикассо и являлась важной частью бурного и необузданного движения авангардистов после Первой мировой войны, экспериментировавшего с живописью и самой жизнью, создававшего образы, которые шокировали своей смелостью, свободой и буйством красок.

– Ирен Лагю все еще приезжает сюда? – поинтересовалась я.

– Не так часто, как раньше. Ее муж стал очень важным человеком – знаменитым хирургом, удостоенным ордена Почетного легиона за свою работу. У нее есть дочь, которая тоже выбрала карьеру врача. Но да, иногда Ирен приезжает в Антиб и посещает меня, свою старинную подругу. Я умею хранить секреты. – И мадам снова подмигнула мне.

– Мне хотелось бы написать о ней и ее живописи, – сказала я. – Но мой издатель хочет статью о Пикассо.

Она восторженно всплеснула руками.

– После отъезда вы должны остановиться в Париже. Я организую для вас такую встречу!

Что-то маленькое зашуршало в кустах возле пансиона. Послышалось вопросительное «мяу», и мадам Роза достала из кармана кусочек рыбы, сохраненный после ужина. Оранжевый кот с рваными ушами вышел на веранду и с достоинством принял рыбку с ее ладони. Она подождала, пока он не закончит трапезу. Когда кот съел и посмотрел на нее в надежде на большее, она погладила его по голове, и он громко замурлыкал.

– Это Томас, – нежно сказала она. – Великий охотник. Никаких мышей у меня на кухне!

От парадной двери донесся встревоженный клекот попугая.

– Сгинь! – крикнула в ответ мадам Роза. – Vos chaussures!

– Как насчет Пабло Пикассо? – спросила я с такой же надеждой, как кот, ожидавший второй порции трески. – Возможно, вы знакомы и с ним?

– Ах, это великий человек! Хотя, когда я увидела его впервые, он еще не был таким. Да, мы встречались. В те времена, когда Антиб еще был маленькой деревушкой. Иногда он приходил сюда и ужинал в кафе с друзьями. С какими-то американцами, которые приехали летом – еще до того, как все остальные начали приезжать сюда. Тогда, как вы понимаете, здесь было очень тихо. Ночью мы могли слышать только пение цикад.

Мадам Роза закурила очередную сигарету и посмотрела вдаль.

Мы находились вдалеке от пляжа, но могли слышать тихие переливы музыки и смеха на верандах прибрежных отелей – даже в эту пору межсезонья.

– Иногда я скучаю по тишине, – вздохнула она. – Что вы хотите узнать о Пикассо? Разве недостаточно видеть его картины?

– Думаю, он был другом моей матери.

Это до сих пор звучало странно для меня. Я еще никому не говорила вслух, даже себе, что он мог быть моим отцом.

– Они познакомились здесь, в Антибе. Это случилось в 1923 году.

Я не сказала, что собираюсь писать о нем. Люди могут замыкаться в себе, когда узнаю́т, что вы журналист и делаете записи.

– И она не рассказала вам все, что знала о нем? Почему?

– У нее были свои секреты.

– Ах… В этом и трудность начет секретов: вы не знаете, что они есть, пока сами не находите их, а потом вдруг начинаете во многом сомневаться. Почему правда так долго оставалась скрытой?.. Значит, вы совершаете паломничество и хотите выяснить то, о чем не говорила ваша мать? Bien[52]! Вот что мне известно о Пикассо: очень симпатичный мужчина. У него было то, что в вашем Голливуде называется сексапильностью, так? Женщины не могли противиться ему. Очень темные глаза. Он вел себя тише, чем большинство мужчин в кафе. Мало пил и всегда оставался начеку. Слушал и наблюдал. Иногда доставал карандаш и делал эскиз на бумажной скатерти. – Мадам Роза изобразила рукой движение рисовальщика, наклонила голову и посмотрела на воображаемый рисунок. – Однажды вечером он нарисовал меня, – продолжала она. – Очень красиво! Но Жан-Марк был ревнивым, и он разорвал рисунок. Ай-ай-ай! Мы могли бы продать его и заработать хорошие деньги… Пабло уже был таким известным, что отельеры сохраняли такие эскизы. Они стоили денег, но Пикассо рисовал только потому, что он не мог не рисовать. И ему нравилось разглядывать девушек. В этом он был похож на остальных мужчин, но вы не могли определить, какая девушка заинтересует его. Думаю, он высматривал интересные формы носа или губ, а не общую красоту. К примеру, когда мой Пьер впервые представил меня ему, Пикассо обратил внимание на мое родимое пятно. – Она указала на коричневое пятно над ее правой бровью – размером с ноготь моего мизинца. – Оно имеет форму Испании, – сказала она. – Ну и ладно… Раньше я носила челку, чтобы скрывать его. Но после того я отпустила длинные волосы и оставила лоб открытым. Потому что у меня есть родимое пятно в форме Испании, которым восхищался Пабло Пикассо!

– И? – настойчиво спросила я.

– Вы хотите узнать, что еще произошло между мной и этим неотразимым мужчиной? – она рассмеялась. – Ничего. Я была занята и влюблена – он был занят и влюблен. Мы встретились, обменялись приветствиями – и не более того.

– В кого он был влюблен?

– Только не в свою бедную жену… Мы все это видели. Во всяком случае, больше нет. Я слышала, что он даже устал от своего медового месяца. И по-прежнему любил Ирен, хотя очень, очень сердился на нее. Он ожесточился, но не настолько, чтобы выкинуть ее из своей постели. Нет, он позволил себе страдать. Но были и другие женщины. Он был очень занят тем летом.

Мадам засмеялась, и кот Томас, убедившись в том, что трапеза не продолжится, удалился в кусты.

– Вы до сих пор видите Пикассо в городе?

– Сейчас? Нет. Он стал старше, как и все мы. Но он настолько богат и успешен, что избегает людей. А его женщина, эта Жило, только что бросила его, так что он пребывает не в лучшем настроении. Он устал от людей, приезжавших сюда лишь ради того, чтобы посмотреть на него. От газетчиков. Фотокамер. Теперь ему нужно уединение. Он остается на своей вилле, подальше от нас и туристов.

Я была рада, что не назвалась журналисткой.

Но новости Сары насчет Пабло устарели. Франсуаза не размышляла об уходе от него – она уже сделала это. Я пала духом: проделала долгий путь ради беседы с сердитым и ожесточенным человеком, избегавшим общества других людей и невзлюбившим журналистов. С человеком, который, возможно, был моим отцом.

– Вам нужно еще поспать, – сказала мадам Роза. – Избавиться от этих темных кругов под глазами. Вам нехорошо?

* * *

На следующий день я занялась ориентировкой: гуляла, ела соленую провансальскую пиццу с толстой корочкой из уличных ларьков, думала и строила планы. Несмотря на многочисленных туристов, Антиб зачаровывал меня своими булыжными мостовыми, старинными стенами и романской церковью. Но океан привлекал мое внимание в первую очередь. Я проходила по улицам, ведущим к нему, сидела на скамьях, обращенных к нему.

Как вода может быть такой синей, а паруса яхт – такими белоснежными?

Для октября здесь было достаточно тепло. Люди продолжали купаться и загорать, и я гадала, сколько времени Пикассо проводил, наблюдая за купальщицами – этими девушками в новомодных бикини. Приморская стена была усеяна мужчинами разных возрастов с жадными глазами. Желание и сексуальность добавляли перчинку в морской воздух, заставляя меня вспоминать о той ночи с Джеком. Были моменты, когда я чувствовала себя слабой от желания к нему, но это быстро сопровождалось разрядкой, какой я никогда не испытывала рядом с Уильямом.

«Он позаботится о тебе и защитит тебя», – говорила моя мать об Уильяме. Она никогда не спрашивала о моих чувствах к нему. Любила ли она человека, которого называла своим мужем? Марти, Анна-Мартина, настаивала на том, что надежность и безопасность были самыми важными вещами в жизни. Она никогда не упоминала о любви: хранила свои тайны.

Она покинула Антиб и Францию, когда уже носила ребенка – свой очередной секрет. Сара подозревала, что Анна была девушкой «в неприятной ситуации», еще когда они познакомились в поезде; но если она правильно сложила пазл, то Анна забеременела после бегства во Францию.

Во второй половине дня я послала Элен телеграмму, в которой сообщала о своем местонахождении и названии пансиона, где остановилась, чтобы оставаться на связи. Нью-Йорк казался очень далеким, городом на другом конце света, а я находилась во Франции и занималась тем, от чего предостерегала меня мать: заглядывала в прошлое.

«Но и в будущее», – мысленно возразила я себе. Будущее могло вырасти из единственного интервью с Пабло Пикассо, который… не хотел разговаривать с журналистами. Но я была убеждена, что он станет говорить со мной. Я найду способ! Это тоже вернуло меня к мыслям о Джеке, который вручил мне цветы для Сары, и эти цветы открыли дверцу к ее воспоминаниям, пробудили в ней желание беседовать со мной.

Вторую телеграмму я отправила Уильяму. Мы не встречались после того вечера в ресторане, когда он отказался забрать обручальное кольцо и разорвать нашу помолвку. «Пока во Франции, – написала я. – Поговорим, когда вернусь». Пожевав кончик карандаша, я задумалась. «Не ношу твое кольцо», – добавила я.

Вернувшись в маленький пансион мадам Розы несколько часов спустя, уставшая и обгоревшая на солнце без шляпы, я обнаружила, что к моей двери была прикреплена записка. Уильям не пожалел времени и денег на трансатлантический телефонный звонок.

Этот жест тронул меня глубже, чем все остальное, сделанное им: больше, чем букеты роз на мой день рождения, ужины в дорогих ресторанах или огромный бриллиант на моем обручальном кольце. Он хотел узнать, все ли в порядке. Хотел, чтобы я знала: ему меня не хватает.

Наша ссора, моя неверность – все это отошло на задний план, и он снова стал моим Уильямом, щедрым и всепрощающим. Я испытывала благодарность. И понимала, что этого недостаточно.

Я пообедала в пансионе ради того, чтобы порадовать мадам Розу, искренне желавшую, чтобы я оценила мастерство ее поварихи, но и ради того, чтобы увидеть других ее клиентов. Нужно было отвлечься, поскольку завтрашний день был чрезвычайно важен для меня. Завтра я попытаюсь встретиться с Пабло Пикассо. С великим художником! И, возможно, любовником моей матери.

В тот вечер в столовой мадам Розы собралась полная компания. Здесь были две английские дамы в возрасте от пятидесяти до шестидесяти лет, приехавшие посмотреть на романскую церковь и старинные греческие стены городка; супружеская пара из Парижа, чей врач рекомендовал морской воздух для здоровья мужа; торговец из Филадельфии, приехавший в Антиб, чтобы убедить владельцев гранд-отелей в абсолютной необходимости приобрести у него американскую фаянсовую посуду.

Когда я вошла в маленькую столовую, они посмотрели на меня и пробормотали тихие приветствия, прежде чем вернуться к уже начатому разговору. Мари, служанка мадам Розы, налила суп в мою миску и положила рогалик на хлебную тарелку.

– Но, мсье, у нас во Франции делают замечательную посуду! – сказала парижанка, вскинув тонкие брови. – Зачем нам ваша продукция?

Торговец усмехнулся.

– Наша посуда гораздо дешевле, – ответил он. – И ее не так просто разбить. Гостиницы не нуждаются в антикварном качестве, – обратился он ко всем остальным. – Им нужно хорошее стандартное качество.

Как только речь зашла о деньгах, американские дамы решили, что беседу нужно направить в более возвышенное русло.

– Я слышала, что неподалеку отсюда живет Пикассо, – сказала та, что носила волосы завязанными в узел. Ее спутница оформила прическу в виде массы седых локонов.

– Вся эта странная современная живопись… – сказала ее спутница, понемногу отхлебывавшая из суповой ложки. – Никогда не понимала ее! Лучше дайте мне Моне или Ренуара. Когда смотришь на их полотна, то хотя бы знаешь, что видишь.

Мадам Роза, сидевшая во главе стола, подмигнула мне над бокалом вина. Для такого случая она облачилась в длинное платье с расшитым бусинами подолом, который производил звук тихого стука дождя по крыше, когда она двигалась. Между переменами блюд она вставляла сигареты в изящный мундштук из слоновой кости и выдувала колечки дыма.

Парижанин покраснел.

– Но мы должны жить в своем времени, а не в каком-то еще! – возразил он, явно тронутый этими словами. – Зачем смотреть на картины, созданные для людей, которые жили много лет назад?

Это был аргумент моей матери, и я сразу же почувствовала к нему симпатию.

– Разве не в этом заключается смысл музеев? – сказала американка, которая начала разговор. – Видеть историю, испытывать то, что видели и ощущали другие люди.

– Музеи… Склады! – сказала парижанка, приглаживая свои уже причесанные черные волосы вокруг узкого лица. – Все это очень хорошо, но нам нужно уделять внимание живым художникам, а не мертвым.

– Этот Пикассо! – фыркнул торговец, явно раздраженный тем, что разговор свернул в сторону от дальнейшей рекламы его посуды. – Парень, который рисует носы на лбу!

Мадам Роза рассмеялась.

– Да, тот самый, – согласилась она.

Она была хорошей хозяйкой и не стала осаживать клиента. Но когда принесли яблочный пирог с кремом, дала ему самую маленькую порцию. Я гадала, мог ли Джек прибегать к такому роду возмездия для раздражительных клиентов в своем отеле. Скажем, один ломтик бекона за завтраком вместо двух…

– Что тут смешного, мадемуазель? – спросила парижанка, поскольку я рассмеялась при виде мстительных порций мадам Розы. – Вы из Нью-Йорка? Вы знаете о галерее Розенберга?

– Я провела много времени в этой галерее, – ответила я. – Мы часто ходили туда с мамой.

– Преступно, что война и немецкое вторжение заставили мсье Розенберга переехать в Нью-Йорк, – сказала парижанка. – Так много преступлений… Итак, вы знакомы с работами Пикассо? Каково ваше впечатление?

– Я хорошо знакома с его работами. Он гений.

Простое утверждение, за которым скрывалось многое. То, что я собиралась заставить его встретиться со мной. То, что он был любовником моей матери. То, что он мог быть моим отцом. «Не вполне застольная беседа», – подумала я.

– У него плохая репутация, – произнес торговец. – Жестокое обращение с женщинами.

– Как и у многих художников. Кстати, и у банкиров или водопроводчиков, – парировал парижанин, жена которого опустила глаза и принялась за яблочный пирог.

– Картины Пикассо могут казаться очень дерзкими, потому что он был бесстрашным, – обратилась я к торговцу. – Но он также мог быть очень нежным и даже традиционным. Вам нужно посмотреть на его ранние работы. Например, «Первое причастие», которое было написано, когда он еще жил в Барселоне. Даже вам это понравится!

– Раз уж вы американка, что вы думаете о сенаторе Маккарти? – спросил парижанин. – О том, кто охотится на коммунистов и их друзей? Вы живете в странной стране – возможно, не такой свободной, как многие говорят…

– Здесь мы обсуждаем такие вещи открыто, – согласилась его жена. – Здесь не опасно говорить о политике.

– Некоторые могут не согласиться с подобным утверждением, – сказала одна из англичанок. Она ничего не добавила, но ее взгляд приобрел отсутствующее выражение, и мне было интересно, о чем она думает, кого вспоминает.

– Пикассо не скрывает своих коммунистических убеждений, – сказала мадам Роза. – С начала войны, когда нужно было выбирать между фашизмом и коммунизмом.

– Я согласна, что люди должны свободно обсуждать свои убеждения, – сказала я. – И жить в соответствии со своими идеалами.

Но я не добавила, что стала одной из тех, кого подручные Маккарти хотели допросить.

20

Алана

Ранним утром, омытая ярко-желтым светом, уже обещавшим полуденную жару, я всмотрелась в зеркало – в отражение незнакомки, которая была мною. Она отвечала мне скептическим вопросительным взглядом, но ее руки дрожали так сильно, что она едва смогла застегнуть блузку.

«Valor[53]», – услышала я шепот моей матери. Это было ее ответом на жизненные трудности.

«Представь отношение Пабло Пикассо к этой ситуации, – приказала я себе. – Ты не можешь подойти к нему и сказать: “Привет! Я вроде бы твоя дочь. Твоя американская дочь. Помнишь ту горничную из гостиницы?” Тогда он решит, что я чего-то хочу. Наверное, денег. Но мне была нужна правда о секретах моей матери.

В глазах незнакомки в зеркале читалось предостережение. Мать точно так же глядела на меня, когда считала, что я иду на слишком большой риск: гуляю одна поздним вечером или отказываюсь от работы со стабильным доходом ради подработки в качестве автора, пишущего об искусстве. «Ты здесь не для конфронтации с человеком, который может оказаться или не оказаться твоим отцом, – предупреждала женщина в зеркале. – Ты здесь для того, чтобы взять интервью у самого знаменитого художника двадцатого века, поскольку это нужно для завершения твоей статьи и получения работы в журнале».

Но в глубине души я хотела сказать ему одно слово: «отец». Думаю, это первобытное желание. Детям нужно знать такие вещи. Но я уже не ребенок! Скоро мне будет тридцать. Всю жизнь я знала Пабло Пикассо как великого художника – основную фигуру большинства моих исследований живописи. Но не более того.

«Верно», – сказала я отражению в зеркале, которое больше не было незнакомкой, но было моей матерью, смотревшей на меня. Я не сознавала, насколько похожа на нее. Я находилась здесь ради беседы с настолько знаменитым художником, что теперь он сторонится журналистов и, похоже, большинства незнакомых людей. И я приехала как раз после того, как он был ранен и отвергнут своей женщиной – Франсуазой Жило. Могла ли я выбрать худшее время? Впрочем, у меня особо не было выбора. Я поспешно уехала из Нью-Йорка, потому что так было нужно. «Но, Франсуаза, почему ты не осталась с ним хотя бы еще на один месяц?» Если бы я встретилась с Пикассо, когда он находился в лучшем расположении духа, это была бы большая разница.

За окном щебетали птицы. Из булочной доносился аромат кофе и свежевыпеченного хлеба. Внизу слышалось высокое стаккато мадам Розы. Она была взволнована, как и обычно при обсуждении продуктов: «Вчерашняя рыба для ланча была несвежей», – пожаловалась она. Моего французского, выученного на курсах в колледже, хватило для понимания этих слов. После двух дней в пансионе я уже знала, что она всплескивает руками для большей выразительности и поджимает густо накрашенные губы.

Повариха пробормотала что-то неразборчивое. Хлопнула дверь. В заведении мадам Розы начинался рабочий день, и мне тоже пора приступать к работе. Я пойду к автобусной остановке, сяду на местный автобус и поеду в Валларис, где Пикассо основал студию керамики и изготавливал блюда, кувшины и статуэтки с носами на лбу, как говорил торговец.

Разумеется, это было совершенно неточно. Я видела фотографии этих статуэток, и они были предметными и реалистичными, с хорошо узнаваемыми людьми и животными. Это были веселые и примитивные символы, для изображения которых иногда хватало нескольких взмахов кисти. Они обладали энергией и жизнерадостностью молодости. Более того, их можно было производить в большом количестве, а Пикассо с самого начала своей карьеры ясно дал понять, что не ценит бедность.

– Волосы, – сказала мадам Роза, когда я вошла в столовую. Она складывала салфетки, но подошла ко мне и перевязала шарф, который я надела на шею. – Волосы уложены неправильно, – пояснила она. – Пожалуй, лучше вот так.

Она заправила пряди мне за уши и заплела волосы в старомодную косу, доходившую лишь до основания шеи.

– Вот. Теперь вы можете быть хорошенькой женщиной повсюду и в любое время! – Она отступила назад, чтобы оценить свою работу. – Лучше показывайте ваше лицо. И не забудьте позавтракать в кафе моего шурина. Его легко найти: оно на рынке, напротив церкви Святой Анны. Он подаст вам хорошую еду за хорошую цену.

– Кафе «Танцующая коза». – Я повторила название, которое она сообщила мне вчера вечером после ужина.

Тогда я сказала ей, что собираюсь посетить керамическое производство, и она одобрительно кивнула, а потом дала мне целый перечень наставлений. Где можно поесть. Что и когда нужно есть. Что сказать водителю автобуса, чтобы он высадил меня на нужной остановке.

– И не разговаривайте с незнакомыми людьми на улице! – закончила она, а я снова почувствовала себя ребенком под материнской опекой.

* * *

Автобусу понадобилось почти полчаса, чтобы проехать пять миль от Антиба до Валлариса. Мы останавливались почти на каждом углу, люди входили или выходили. На каждом из многочисленных изгибов дороги автобус замедлял ход. Пейзаж был прекрасным и непохожим на то, что я видела раньше: маленькие холмы, усеянные средиземноморскими пиниями, поля культурной лаванды с уже собранными ароматными летними цветами и длинные прямые борозды красновато-бурой земли. Далекие океанские просторы пропадали и появлялись снова, манящие и соблазнительные, пока автобус уносил нас все выше и дальше по многоярусным холмам Прованса.

Я подумала, что завтра, наверное, пойду пешком вместо поездки в транспорте, чтобы получить настоящее удовольствие от окружающих пейзажей. Я не могла надолго остаться во Франции и не имела представления, когда смогу вернуться сюда. Но слово «завтра» ободряло. Это было обещание, что мое интервью займет не считаные часы, а целые дни.

Городок Валларис, окруженный виноградниками и зелеными оливковыми рощами, имел характерный для Прованса аромат цветов и пряных трав, усиливавшийся в жаркую погоду. Когда я вышла из автобуса на городской площади, то обошла ее по кругу, чтобы осмотреть узкую главную улицу с рядом кафе, обувной лавкой, галантерейным магазином и ларьками с овощами и фруктами. Старинная каменная церковь в начале улицы возвышалась над городом, словно матриарх.

Слева от меня на площади стояла статуя мужчины, несущего овцу. В Европе часто можно увидеть произведения искусства в публичных местах, особенно на площадях, но эта статуя была неожиданной и единственной в своем роде. Ее история началась с серии рисунков Пикассо во время оккупации Парижа, по которым затем были изготовлены отливки для гипсовых изделий. После войны, когда металл снова стал доступным для использования в мирных целях, эта статуя была отлита в бронзе и подарена жителям Валлариса. Мужчина, несущий овцу, был нагим и изможденным, но выше, чем в реальной жизни. Овца в его руках выглядела испуганной, с удлиненной шеей и выпученными глазами.

Нелегко смотреть на эту статую! В ней я могла видеть реакцию Пикассо на войну: страх, опасность и смерть. Овца имела вид жертвенного животного, а не спасенного живого существа из Нового Завета, которое пастырь сберег, держа на руках.

Эта статуя трогала душу: глядя на нее, нельзя не представить, что война сделала с горожанами, которые ее пережили. Моя война была гораздо более легкой, чем их; я несколько лет обходилась без новой одежды и любимой еды, ходила по затемненным городским улицам; мы прислушивались в ожидании немецких воздушных налетов, которые так и не наступили. Валларис был частью свободной Франции, не находившейся под оккупацией, но местные жители пережили голод, холод и страх. Теперь горожане проходили мимо статуи, занятые повседневными делами, но она стояла в самом центре города – в центре их жизни – как напоминание о том, что сделала война; если они вообще нуждались в таком напоминании.

Я собиралась сразу же отправиться в студию керамики, где работал Пикассо, но вместо этого решила ознакомиться с городом, пройти по узким мощеным улицам, посетить старинную церковь и поесть в кафе «Танцующая коза». Подумать о том, что будет дальше. Как приблизиться к великому человеку? Здесь, во Франции, находясь так близко к нему, я ощущала огромность того, что мне предстояло. И чувствовала себя очень маленькой.

Я выпила кофе в кафе под открытым небом; рыжевато-золотистые листья каштана усыпали мостовую, как разбегающиеся мыши. Мне было интересно, что Марти – Анна-Мартина – могла бы подумать об этом. Ее дочь здесь, в Южной Франции, частично идет по ее стопам и готовится к встрече с человеком, который, пусть и недолго, был ее любовником. Возможно, встрече со своим отцом.

Мужество изменило мне. Когда пришел дневной автобус, я снова села в него и посетила все общественные здания в городе, отведала превосходный ланч из курицы, тушенной с пряностями и чечевицей, и даже поставила свечу в церкви, хотя я не религиозна. Я сделала все, что только могла в Валларисе, за исключением визита в студию керамики Мадура и встречи с Пабло Пикассо.

* * *

– Завтра, – сказала мадам Роза, когда мы снова уселись на открытой веранде после ужина.

Она курила, а я чувствовала себя пристыженной, испытавшей горечь неудачи. Мадам знала, что я расстроена, потому что не смогла в полной мере воздать должное ее превосходному ужину и не участвовала в застольном разговоре.

Тихим прованским вечером, после того как она дала бойцовому коту Томасу его порцию жареной свинины и выбранила надменного попугая, я рассказала о том, как провела день и обошла стороной ту самую мастерскую, которую хотела посетить, – того художника, с которым мне больше всего хотелось побеседовать. И как после многочасовых колебаний я вернулась в Антиб.

Было ли это следствием сбоя внутренних часов после перелета через Атлантику? Я ощущала новую симпатию к моей матери, которая превыше всего хотела оставаться в безопасности и пребывать в настоящем. Однако Анна-Мартина оставила путеводный листок бумаги там, где я смогла его найти. Фактически это она послала меня во Францию – в свое прошлое, к тому, что было оставлено позади.

– Мужество мужчин и женщин отличается, – сказала мадам Роза. – Так? Мужчины должны уметь сражаться и защищать. Женщины должны позволять им это. Вот какой была для нас война: смотреть, как уезжают наши мужчины, стоять прямо и не плакать, хотя мы знали, что некоторые из них не вернутся. Я и мой кузен были очень близки, и он не вернулся…

Она выдохнула большой клуб дыма и замолчала надолго, вспоминая о прошлом.

Я тоже ждала во время войны. Уильяма не посылали на другую сторону Атлантики, но он служил радиоинструктором и был расквартирован в Алабаме. Многие из моих студенческих друзей и коллег не были такими везучими. Один парень, с которым я недолго встречалась, погиб на пляже Окинавы. Другой друг служил пилотом, и его самолет был подбит над Мидуэем. Сьюзен, которая собралась защищать диссертацию по фрескам итальянского Ренессанса, вступила в Красный Крест и погибла под Анцио в Италии. Я думала о Джеке и его искалеченной ноге – причине странной походки. Расскажет ли он мне когда-нибудь подробности того дня, той атаки?

– Я вижу в вас силу, – сказала мадам, вдавив в траву окурок сигареты. Кот воспринял это как намек на окончание его трапезы и удалился с гордо поднятым хвостом: серая тень, растворившаяся в еще более глубокой тени. – Думаю, сегодня звезды были расположены неправильно. Вы должны поехать туда и попробовать еще раз.

Но на следующее утро я проснулась под мелодичный перезвон церковных колоколов. Воскресенье… Керамическая мастерская и большинство магазинов в городе будут закрыты. Нет смысла отправляться туда! Мое облегчение противоречило обещанию мадам Розы. Мое мужество так и не проснулось. Я провела воскресенье, гуляя по океанскому променаду, сидя в кафе, занося мысли в записную книжку, наслаждаясь запахами, видами и структурами Антиба.

Где-то там, рядом с пляжем, находилась розовая гостиница мсье Селла. Я сторонилась ее, откладывая ее посещение на более позднее время, когда наступит нужный момент. Я пойму, когда он наступит.

Хотя я получала удовольствие от прогулок и тратила деньги только на кофе в придорожных кафе, когда уставала, оставалось лишь гадать, что происходило в Нью-Йорке и в отеле Бреннана. Я беспокоилась, что Джек мог быть небрежен при работе с электропроводкой или, хуже того, вернется к прежним отношениям с женой. «Подожди меня! – мысленно обратилась я к нему. – Я скоро приеду».

В понедельник я вернулась в Вилларус, пройдя пешком пять миль по пыльной дороге в холщовых сандалиях, купленных в Антибе. Сандалии обошлись дешевле, чем поездка туда и обратно на автобусе, а веревочные подметки облегчали ходьбу. Медленный ритм движения и тишина вместо шума в переполненном автобусе подарили мне состояние, близкое к трансу. «Тебе нечего терять, но ты можешь многое приобрести, – подумала я. – Ты можешь это сделать».

В середине утра, когда я вышла на городскую площадь, там было много спешивших людей в заляпанных фартуках – скульпторов и ремесленников, чьи руки побелели от работы с глиной и глазурью. Горшечные лавки в городе были открыты и делали хорошую выручку на продаже тарелок и кухонных сосудов, которыми этот город славился с древнеримских времен, когда горшки из Валлариса использовали по всему Средиземноморью.

Эта посуда вышла из моды с появлением более долговечных металлических горшков и фляжек в начале двадцатого века. Но заброшенные фабрики открылись снова во время немецкой оккупации из-за нехватки металла. Теперь старые керамические мастерские были переоткрыты новым поколением горшечников и скульпторов, которые, следуя примеру Пикассо, приезжали сюда со всей Франции.

Значительная часть работ, выставленных в городских лавках, была примером дурного вкуса и поспешной работы без художественных изысков; они были сделаны благодаря новым электрическим печам для обжига и использованию дешевой белой глины, покупаемой на замену местной красной, которая использовалась столетиями. Магазинные витрины были заполнены сувенирами, неуклюжими поделками, которые кричали: «Я был во Франции!» Многие вещи были дешевой имитацией работ Пикассо. Но худшими из всех были фигурки женщин, которые, по словам одного лавочника, изображали Франсуазу Жило – женщину Пикассо. Ту самую, которая оставила его, после чего он замкнулся, ожесточившись. Я поставила нелепую фигурку обратно на полку и перешла к следующей витрине.

В лавке, ближайшей к церкви – напротив статуи мужчины с овцой, – была витрина с работами Пикассо: амфора с изображением козы, тарелки с ободком из кентавров, еще одна амфора с морскими ежами и угрями, большое блюдо, расписанное оливковыми ветвями… Небольшая женская статуэтка напоминала древнекитайские аналоги.

Все они выглядели современными и в то же время почти доисторическими. Пикассо отменил время – он создавал вневременные произведения. Я вошла внутрь и расспросила продавцов, но, разумеется, не могла позволить себе такую покупку. И в любом случае я бы не рискнула положить одну из этих драгоценных вещей в багаж и увезти с собой в Нью-Йорк.

– Он требует, чтобы ими пользовались, а не просто смотрели на них, – сказала женщина за прилавком. – Они для стола, а не для стены.

Звякнул дверной колокольчик, и вошел новый посетитель, поэтому она оставила меня стоять и восхищаться. Моя мать влюбилась бы в эти вещи и захотела бы перевести переплетение оливковых ветвей в текстильный узор для одного из ее шарфов.

После ланча в кафе «Танцующая коза» я решила отправиться в студию Пикассо. «Просто иди туда и посмотри, что будет», – сказала я себе. Женщина из лавки сказала, что Пикассо работал там ежедневно. Его работники создавали заготовки, а потом он придавал им новые формы и раскрашивал, превращал обычную посуду в произведения искусства.

Следуя ее указаниям, я поднялась по каменистому склону холма к низкому зданию с большими окнами промышленного вида на рю де Фурна. Раньше здесь была парфюмерная фабрика, но Пикассо превратил ее в мастерскую. Это была тихая часть города с редкими прохожими и без туристов. Мое присутствие было заметным, как будто я остановилась для того, чтобы пересчитать кирпичи в стенах.

Вокруг было тихо. Я слышала только стрекот цикад – этих шумных насекомых, которые, по словам Сары, будили людей от послеполуденного сна. Когда я постучала в тяжелую деревянную дверь, цикады на секунду замолчали, словно я вмешалась в их разговор. Никто не вышел, и я постучала еще дважды.

На другой стороны улицы находилось старое индустриальное здание – бывшее горшечное производство, превращенное в фабрику по производству стульев с образцами странных вещей из гнутого металла и веревок, выставленными снаружи, – полагаю, для привлечения клиентов. Стулья больше напоминали абстрактные скульптуры и были очень неудобными. Из здания, чтобы полить герань в горшке, вышла молодая женщина. Когда она увидела меня сидящей на камне у обочины, то спросила, не заблудилась ли я и не хочу ли выпить воды.

Я приняла ее предложение. Мы сели рядом, балансируя на неудобных стульях, и я сказала ей, что пришла поговорить с Пикассо. Она не спросила зачем, лишь надула губы и пожала плечами, что могло указывать на любую из сотни разных эмоций.

– Вы не похожи на курьера, – сказала она. – Или на покупательницу. Но это не мое дело, верно? Теперь до него не так просто добраться… Он очень сердит. Еще воды? Можете посидеть и подождать, если хотите.

И я стала ждать там, опасно балансируя между сталью и веревочным плетением. Солнце палило. Пение цикад держало в тонусе. Примерно через час из студии Пикассо вышла женщина – не Франсуаза Жило. Даже ее грубые изображения на статуэтках в городских лавках указывали на округлое лицо, каштановые волосы и изогнутые брови. У этой женщины были черные волосы и квадратное лицо с выступающими скулами.

Она прислонилась к стене и посмотрела на безоблачное небо. Потянулась и зевнула, как после долгой тяжелой работы в мастерской. Возможно, так и было.

Когда она заметила, что я смотрю на нее, то замерла и опустила руки. Ее взгляд был враждебным. Она что-то пробормотала по-французски.

Я встала и подошла ближе.

– Я хочу встретиться с мсье Пикассо.

Ее взгляд стал еще более напряженным.

– Невозможно, – ответила она. – Уходите.

Она отвернулась так стремительно, что ее юбка взметнулась, подняв облачко пыли, и вернулась в студию, закрыв за собой дверь.

Девушка с мебельной фабрики, наблюдавшая за нами, только пожала плечами.

– Видимо, не сегодня, – сказала она.

* * *

– Это Жаклин Руж, – сказала мадам Роза, когда я вернулась в Антиб, вся в пыли и с осознанием очередного поражения. – Я слышала о ней. Крепкий орешек, и она придет на смену Франсуазе Жило. Может быть, уже пришла. Что он в ней нашел?.. Ну, конечно, она красивая. И, говорят, абсолютно предана своему хозяину – душой и телом. Что тут скажешь? Она стережет его и привязана к нему, словно терьер. Он решил стать отшельником, и эта Жаклин ограждает его от мира, чтобы он мог работать.

– Это из-за нее ушла Франсуаза Жило?

Мы были на кухне и вместе лущили горох – последние пестрые стручки из огорода за домом, где мадам Роза также держала клетки с кроликами и курятник.

– Возможно… – Мадам отправила горошину в рот. – У него было много женщин. Франсуаза знала об этом и терпела так долго, сколько могла. Но со временем становится уже слишком. Вы же знаете, Франсуаза и сама художница… Но когда живешь с таким мужчиной, как Пикассо, не остается времени на собственную жизнь – все только для него. Это я узнала от моего повара Пьера.

Мадам Роза открыла последний стручок, подцепив его ногтем, накрашенным красным лаком, и закурила. Она повязала свои рыжие кудри полотенцем, но мелкие локоны выбились наружу и падали ей на глаза.

Из парадного коридора мы слышали попугая, который тихо беседовал сам с собой и иногда гоготал для большей выразительности.

– Когда-нибудь я сделаю из этой птицы суп! – сказала мадам Роза, но я видела, как она целовала его клюв, когда думала, что никто не подглядывает. – Эта статья о Пикассо… Зачем она вам?

Вопрос был прямым и откровенным.

– Потому что он всемирно известен и люди интересуются им.

– Наверное, я смогу организовать вам встречу с Ирен. Но только не с Пикассо. – Она глубоко затянулась, и пепел упал в белую выщербленную миску с горохом. – Ничего, – сказала она и выдула его оттуда.

На следующее утро я повторила пешую прогулку в Валларис, выпила кофе в маленьком кафе и в середине утра снова сидела перед студией Пикассо на рю де Фурна. Я купила книгу для чтения и наполнила термос холодным лимонадом с кухни мадам Розы, взяла с собой ручку и блокнот.

Я постучалась в дверь, уже зная, что мне не ответят, и опустилась на странный стул, где сидела днем раньше.

Шло время. Солнце поднялось еще выше, и тепло ощущалось как накидка на плечах. Я делала эскизы пожелтевшей травы, камней, зернистой почвы и отдаленных пиний, изучая и стараясь воспроизводить их очертания, их фактуру. Моя мать делала так, доставая свой блокнот для эскизов в автобусе или парке, в магазине – практически везде, где цвета или контуры привлекали ее внимание.

К полудню, когда зазвонили церковные колокола, я заполнила уже много страниц, и мой желудок проснулся. Никто не входил в студию и не выходил оттуда, и я не видела лиц, смотревших на меня из окна. Я подумывала о том, чтобы спуститься вниз для ланча. «Останься», – приказало мне что-то. Я потерла ноющую спину, мечтая прилечь среди низких кустов и трав в окружении их нежного аромата. Но мадам Роза предупредила меня: там могли водиться маленькие коричневые скорпионы – не очень опасные, но их укусы довольно болезненны.

В несколько минут второго, когда я уже была готова сдаться и отправиться на ланч, на улице появилась девушка, согнувшаяся от веса корзины, которую несла. Я узнала ее – официантку одного из кафе, где пила кофе. Она поставила корзину перед дверью студии и постучала. Прибыла дневная трапеза для Пикассо!

Жаклин открыла дверь и с опаской посмотрела на меня, прежде чем взять корзину. Она носила тесную белую блузу и длинную юбку, колыхавшуюся при каждом движении, и выглядела как женщина, желающая привлекать взгляды мужчин. Взгляд Пикассо. При виде меня ее лицо застыло от раздражения.

– Уходите, – сказала она.

Я услышала мужской голос, спрашивавший ее, что случилось, и велевший вернуться обратно.

Жаклин что-то крикнула через плечо и снова уставилась на меня.

– Он не примет вас, – настойчиво сказала она. – Уходите.

Новые приказы изнутри; раздраженный, нетерпеливый мужской голос. Звук шагов.

Пикассо подошел к двери. Он был старше и ниже, чем я ожидала, но его было легко узнать по черному берету. Должно быть, в студии, вдали от провансальского солнца, не хватало тепла, поскольку он был одет в толстые штаны и жилет с клетчатой рубашкой, повязал шарф на шею. Глубокие морщины, похожие на фигурные скобки, обрамляли его лицо от носа до подбородка, и там, где берет не закрывал голову, была видна седая щетина. Его движения были быстрыми и точными, как у матадора, который в каждое мгновение сознает, откуда может прийти опасность.

Пикассо держал в руке кисть, с которой на пол капала зеленая краска – словно листья или лепестки, которые никогда не завянут и не побуреют. Это был ярко-зеленый, который моя мать так любила в его композициях…

Он еще не увидел меня и что-то сказал Жаклин по-французски – нечто сердитое и нетерпеливое. Она ответила шепотом и указала в мою сторону. Он проследил за ее взглядом. Теперь оба стояли в дверях, повернув головы ко мне.

Под влиянием момента я окликнула его, воспользовавшись одной из материнских фраз: «Necessitamos hablar»[54]. Иногда нужно заговорить первой, чтобы тебя услышали.

Досада на лице сменилась чем-то иным, когда он увидел и услышал меня. Недоверие? Удовольствие? Трудно сказать…

– Анна? – спросил он.

Пикассо вышел из дверного проема на яркий солнечный свет. Он уронил кисть и, когда Жаклин наклонилась, чтобы поднять ее, отмахнулся, посылая ее обратно в студию, и закрыл дверь за ней.

– Анна? – повторил он, и теперь в его голосе звучали радость и удивление.

Значит, он помнил! Я медленно сделала несколько шагов, как будто к дикому зверю, которого не хотела напугать – или наоборот: не хотела испугаться его сама.

– Я не Анна. Я ее дочь, – сказала я на своем школьном французском. Мадам Роза напомнила мне, что Пикассо не говорит по-английски. – Анна. Антиб. Лето 1923 года.

– Невероятно! – сказал он, но теперь в его голосе было больше радости, чем удивления. Он изучал меня; его взгляд переходил от одной черты к другой – от моих глаз и носа, от шеи – к косе, заплетенной мадам Розой. – Oui[55], теперь я вижу. Разница есть, но небольшая.

Мы приблизились друг к другу и теперь стояли лицом к лицу. Он протянул руку, как будто хотел прикоснуться, но потом передумал.

– Я думал, она умерла, – сказал он. – Герника.

– Она могла отправиться туда, когда покинула Антиб, – сказала я. – Но не осталась там надолго. Она уехала до бомбежки.

– Все это время я считал ее мертвой… – Теперь в его голосе звучал гнев. Глубокая морщина залегла между серо-стальными бровями. – Почему она позволила мне поверить, что умерла?

– Не знаю.

– Она рассказывала обо мне?

– Только как о художнике, не как о друге. Она никогда не говорила мне, что вы с ней… что вы близко знали друг друга.

Мы стояли под ярким солнцем и обменивались испытующими взглядами. Этот мужчина с морщинистым обветренным лицом, заляпанными краской руками и пронзительными черными глазами какое-то время был любовником моей матери. До моего появления на свет, во время секретов.

Что он видел? Женщину с черной косой и такими же темными глазами, как и его собственные. Женщину, которая напоминала ему о другой, которую он знал. Женщину, готовую взломать некие запертые шкафы из прошлого, вторгнуться в его личное пространство.

И, возможно, дать ему какие-то ответы на его вопросы.

– Пойдемте, – сказал он. – Давайте пообедаем вместе. У меня есть вопросы.

– Как и у меня.

21

Алана

Жаклин шепотом выразила протест, и они обменялись быстрыми сердитыми фразами, но Пикассо одержал победу.

– Оставь нас в покое, – сказал он. – Приходи позже: ты еще понадобишься мне в студии.

Он как будто отпускал служанку или храмового послушника. Она гневно воззрилась на меня, и я поняла, что приобрела врага. Но она покорно кивнула ему, взяла свой блейзер и сумочку и так стремительно вышла, что синяя юбка взвихрилась вокруг коленей. Когда мы с Пикассо остались в его студии одни, я объяснила ему то, что считала необходимым в данный момент, – официальную цель моего визита. Другие дела могли подождать, пока я не почувствую более твердую почву под ногами. Дочь Анны научилась быть осторожной.

– Я журналистка, – сказала я и показала ему свой блокнот.

По его лицу пробежала тень беспокойства и отвращения.

– Пусть даже так, – сказал он после долгого размышления. – Даже журналистам нужно есть.

Он сделал широкий жест, будто взмахнул шляпой, и я прошла мимо него к столу, где стояла корзина. Спиной я ощущала его взгляд.

Бросая на меня частые косые взгляды, он открыл корзину и разложил припасы на рабочем столе: бутылку воды, небольшую – белого вина, лепешку, усеянную оливками, розмарином и каплями масла, миску помидорного салата, тарелку холодного мяса. Потом разложил все поровну на двоих, отдав мне долю Жаклин, а вино налил только мне, но не себе.

У Пикассо были замечательные руки – небольшие, но пропорциональные его росту, с сильными и гибкими пальцами, закругленными ногтями и четко выраженными белыми полумесяцами у основания каждого из них. Он обращался с вещами – тарелками, сервировочной ложкой и вилкой – быстро, с уверенностью человека, который не роняет вещи и не делает неуклюжих жестов.

Я затаила дыхание, глядя на него и опасаясь прервать это волшебство – ощущение близости, уже возникавшей между нами. Я боялась, что он даже не вспомнит Анну или не примет меня как ее дочь. Он мог сразу отказать мне, и на этом история бы закончилась. Но я была здесь и разделяла с ним ланч.

– Значит, Анна родила дочь в Америке? – спросил Пикассо и поставил тарелку передо мной. Он переключался с французского на испанский, словно проверяя мои языковые способности. – Вы немного говорите по-испански?

– Очень мало. Дома моя мать говорила только по-английски, не считая нескольких фраз.

«Я дочь Анны, – подумала я. – Твоя ли я дочь?» Осознает ли он такую возможность?

– Расскажите мне, дочь Анны… – произнес он.

– О чем?

– Обо всем. Она ушла ночью. Утром я пришел в гостиницу, и мне сказали, что она съехала. Никакой записки. Никаких объяснений, кроме того, что она собирается вернуться к подруге в Испанию. Почему?

Он настойчиво подвинул ко мне бокал вина, и моя спокойная сдержанность начала таять. Но судя по всему, что я знала, он соблазнил и бросил мою мать. «Не доверяй этому мужчине. Будь осторожна, рассказывая ему что-либо», – подумала я. Мужчине, который мог быть моим отцом.

– Моя мать очень мало рассказывала о том, что случилось тем летом, – сказала я. По сути дела, она не сказала мне ничего. – Все, что я знаю, было рассказано Сарой Мерфи. Она согласилась встретиться со мной, и мы долго беседовали.

– Значит, Анна никогда не упоминала обо мне? – В его глазах полыхнуло разочарование. Есть ли что-то хуже для гордости любовника, чем мысль о том, что о нем забыли?

Пикассо отрезал ломтик сыра и положил мне на тарелку.

– Из овечьего молока – очень вкусный! – сказал он. – Если не можете рассказать мне, почему она уехала, то расскажите, что случилось после ее отъезда. Что с ней стало? Она исчезла до того, как я успел закончить ее портрет.

Существовал ее портрет? Ну да, конечно! Судя по тому, что я узнала о Пикассо, его студия всегда имела двойное предназначение: для соблазнения и для живописи. Эти две вещи шли для него рука об руку.

– Когда она уехала из Антиба и покинула Гернику, то в конце концов оказалась в Нью-Йорке. Там она вышла замуж за американца Гарри Олсена.

За человека, которого я всегда считала моим отцом. Который был моим отцом в самых важных отношениях. Он развешивал игрушки над моей колыбелью, он водил меня на каток, помогал решать школьные задачи и запоминать таблицу умножения.

Это тоже было частью тайны. Где и как они познакомились? Мать никогда не рассказывала мне. «Он водил меня на танцы», – однажды сказала она. Но где и когда? Дети являются центром собственной вселенной; как и большинство из них, я не сомневалась в очевидном – в том, что родители любят меня. До меня у них была отдельная жизнь, о которой я почти ничего не знала. Он вырос в месте под названием Висконсин, но мы никогда туда не ездили. У меня не было бабушки и дедушки с отцовской стороны. «Они на небесах», – сказал он. Никаких тетушек, дядюшек или двоюродных братьев. У нас был свой мир: Гарри, Марти и Алана.

– Я не знаю, где познакомились мои родители. Мать так и не сказала мне. Она не любила говорить о прошлом. Отец умер, когда мне было восемь. Моя мать больше не выходила замуж.

Я знала, что Гарри Олсен обожал ее. В доме на ее день рождения всегда были цветы. Утром по воскресеньям мой отец прикладывал палец к губам и шептал мне: «Давай мы будем вести себя тише и дадим твоей маме выспаться».

Я положила в рот кусочек помидора и позволила кисло-сладкому вкусу ненадолго отвлечь меня от радостных и болезненных воспоминаний, связанных с нашим разговором.

– Значит, ваш дом в Нью-Йорке… – Пикассо тоже отправил в рот вилку салата. – Я никогда не бывал там; даже во время войны, когда Париж находился под оккупацией. Когда многие художники отправились туда ради безопасности. Я не приезжал даже на большие выставки моих работ. Думаю, этот Гувер и его ФБР сильно осложнили бы мой визит, так? Им не нравятся мои политические взгляды. Как и генералиссимусу. Я не вернусь в Испанию, пока Франко находится у власти. Думаю, у них есть на меня досье, как и на моего друга Чарли Чаплина.

– У них много досье на разных людей, – согласилась я. Может быть, даже на меня, но я не призналась в этом.

– Что случилось с ней потом? – спросил Пикассо. – С Анной и ее мужем-американцем.

«Она родила меня», – подумала я, но не сказала этого. Это было очевидно, хотя пока что он не знал про мой возраст.

Я сняла шарф, повязанный на шее, и протянула ему. Это был шарф Марти с желто-зеленым лиственным узором.

– Она стала дизайнером в индустрии моды, – сказала я. – Это одна из ее работ.

Он ощупал шарф и осмотрел его.

– Пожалуй, немного грубовато, – заключил он. – Она приложила слишком много усилий для того, чтобы рисунок казался наивным. И узор слишком плотный. Но цвета и листья хороши.

– Ее работы приобрели широкую известность, – сказала я, уязвленная критикой. – Люди собирают их как произведения искусства.

Мои глаза приспособились к тусклому освещению: отфильтрованный солнечный свет проникал в помещение желтыми полосами через пыльные окна. Теперь я могла осмотреть интерьер студии: полотна, прислоненные к стенам, пьедесталы глиняных скульптур, длинный деревянный стол с образцами керамики Мадура, ожидавшими, когда маэстро закончит формовку все еще пластичной глины и украсит поверхности и обода изображениями коз, кентавров, оливковых ветвей и стилизованными масками женских лиц.

«Ущипни себя! – подумала я. – Ты находишься в студии Пикассо». Марти, которая водила меня за руку по нью-йоркским музеям и галереям с его картинами, в конце концов привела меня сюда. Нет, Анна-Мартина привела меня сюда! Как я смогу соединить этих двух женщин?

– Анна была счастлива до того, как овдовела? – спросил Пикассо. Он снова изучал мое лицо и чертил указательным пальцем набросок среди хлебных крошек на столе. – Она пыталась быть счастливой? У нее все складывалось хорошо? Знаете, я был сердит на нее… Она уехала, не сказав ни слова. Мы были… друзьями.

Друзьями. Он помедлил, прежде чем произнести это слово. Все тщательно взвесил.

«Вы были больше чем друзьями», – подумала я. Но об этом можно поговорить потом. Сейчас я не была готова.

– Некоторые вещи шли хорошо, другие – нет. После смерти моего отца ей было трудно растить ребенка одной.

– Да. Я знаю, что она была одна, без семьи. Возможно, у нее были родственники, но она не могла поехать к ним. Я не помню… – Он налил еще воды в свой стакан и жадно выпил. – Члены семьи – это хорошо, но иногда они могут сбить женщину с толку. Родственники Франсуазы… – Он остановился на середине фразы. – Они убеждали ее расстаться со мной. Ее подруги тоже подстрекали ее к уходу.

– Расскажите, что вам известно о семье Анны, – попросила я. Мне не хотелось слушать о Франсуазе Жило; мне хотелось узнать побольше о моей матери. – Расскажите все, о чем она вам рассказала.

Он указал на блокнот, лежавший рядом с моей тарелкой.

– Я думал, что вы пришли для обсуждения моего искусства. – Теперь в его голосе звучали нотки досады.

– Да, – ответила я. – Но и для того, чтобы поговорить о моей матери. Она называла вас величайшим художником нашего века.

– Вот как? – с некоторой опаской спросил он. Но в его глазах читалась гордость и удовлетворение.

– Что вам известно об Анне? – снова спросила я. – Думаю, вы помните больше, чем рассказываете.

Пикассо глотнул воды и отодвинул тарелку с недоеденным ланчем.

– Когда мы познакомились в Антибе, она была очень молода. Студентка. Училась в Ла-Лонхе – школе изящных искусств Барселоны. Я тоже когда-то учился там, пока не понял, что знаю уже больше, чем мои учителя. Она была знакома с моими работами задолго до нашей встречи, изучала мои кубистские полотна, цирковые картины и арлекинаду. Но когда я разрешил ей немного поработать в моей студии в Антибе, ее работа оказалась слишком незрелой. Она еще не нашла свой стиль. А может быть, была слишком испугана и запирала важные вещи внутри себя.

Это было похоже на мою мать: множество запертых дверей с секретами внутри.

Снаружи донесся шум, и Пикассо направился к двери, хмурясь. Последовал быстрый обмен неразборчивыми для меня французскими фразами. Голос мужчины, явно извинявшийся, стук тележки, наполненной тарелками и кувшинами, готовыми для финальной обработки в руках мастера…

– Мне нужна Жаклин, чтобы оставить опись, – объяснил Пикассо, жестами выразив свое нетерпение.

Франсуаза Жило, которая ушла лишь несколько недель назад, уже была забыта. Пикассо как будто использовал, а потом менял женщин, как другие люди меняют автомобили в вечном поиске новейших моделей. Я испытала ошеломительную нежность к моей матери, когда осознала это. Что бы ни произошло между ними, я надеюсь, что она не любила его так сильно, чтобы переживать душевную драму. Я надеялась, что эта восемнадцатилетняя девушка была бессердечной, несмотря на свою уязвимость и одиночество.

Пикассо велел помощнику разместить заготовки на почти пустом столе и взял одну, чтобы показать мне.

– Пустышка, – сказал он. – Ничто! Но когда я закончу, станет всем – обретет себя.

– Правда, маэстро! – сказал мужчина, начавший разгружать тележку.

– Почему Анна оставила учебу? – спросила я, исполненная решимости не отвлекаться от темы. Я собиралась сохранять спокойствие и оставаться журналисткой, а не дочерью, но потребность в вопросах была похожа на голод. – Это был побег от любовника? Чего она боялась?

Пикассо сказал доставщику еще несколько слов на беглом французском, и тот, поспешно расставив заготовки на столе, вышел на улицу. Лишь когда мы остались одни, он заговорил.

– Вы имеете в виду того испанского паренька? Я не помню, как его звали. Нет, она уехала не из-за него, а по другим причинам. В Испании до сих пор есть вещи, которые не обсуждают даже в семье. Политические вещи. Она попала в беду.

Он подразумевал генерала Франсиско Франко, который вместе со своими националистами свергнул республиканское правительство Испании и установил диктатуру. Каждый раз, когда его имя появлялось в газетах или новостях, моя мать кривилась от отвращения и чего-то еще – сейчас я понимала, что это был страх, – хотя она находилась очень далеко от Испании. Политика Франко имела длинные руки, и многие в Соединенных Штатах поддерживали его диктатуру, потому что он карал и сажал коммунистов. Я слышала, что Маккарти был сторонником Франко.

– Но моя мать покинула Испанию до того, как Франко пришел к власти…

Пикассо смотрел на косой луч света, падавший через окно, и я ощущала его потребность вернуться к работе.

– В стране были трудности еще до прихода Франко, – сказал он и поднялся со стула. – Испанец де Ривера, который брал пример с Муссолини, уже был на месте. Студенты устраивали демонстрации против него, так как знали, что когда он придет к власти, то уничтожит конституцию. Он собирался ввести военные законы. И студенты были правы.

– Значит, Анна маршировала вместе со студентами?

– У нее был незаживший шрам над правой бровью, когда мы познакомились. Глубокий порез. По ее словам, он сильно кровоточил. Ее избили полицейской дубинкой.

Я знала этот шрам и ощупывала его детскими пальцами, когда она выдумывала разные истории о том, как получила его. И в конце каждой истории повторяла, что прошлое не имеет значения, важно лишь настоящее и будущее.

– Выходит, когда полицейские избили ее и того парня, она поняла, что должна покинуть Испанию… Она не могла вернуться в университет или к своей семье. Некоторых ее друзей арестовали и увезли, и она боялась, что заберут и ее.

Пикассо отломил кусочек хлеба и положил в рот.

– Да, – сказал он. – Вы очень похожи на нее. Так бы она выглядела, если бы была старше.

«Спроси, сколько мне лет, – подумала я. – Спроси!» Но он так и не спросил.

– Вероятно, семья отреклась от нее из-за бесчестья дочери, сбежавшей из дома. В те дни дочерям из хороших семей нельзя было даже отправиться за покупками без сопровождения брата или гувернантки. Она сказала мне, что понадобился почти год, чтобы отец разрешил ей изучать живопись в университете вместо учебы с домашним педагогом. Она устроила голодовку, как иногда поступают заключенные, поэтому ее отец в конце концов уступил.

– Она училась, присоединилась к студенческому движению и уехала из Барселоны, – сказала я. – Тем летом она работала во французском отеле. В Антибе, в гостинице мсье Селла. Там вы и познакомились с ней. Сара Мерфи рассказала мне о том лете.

– О чем еще рассказала Сара? – нотки опасения вернулись, и он пристальнее вгляделся в мое лицо, пытаясь понять, что я знаю или не знаю.

– О многом. Она уделила мне много времени.

Он рассмеялся, как будто признавая поражение.

– По-моему, как бы это сказать… Думаю, Сара не имеет склонности к сплетням.

– Но она находилась в разговорчивом настроении.

Между его бровями снова залегла глубокая складка.

– Тогда вы уже знаете все, что вам нужно знать, если не более того. Мы оба знаем.

Не вполне так.

– Я знаю, почему моя мать уехала из Антиба, – сказала я. – Сара рассказала и об этом.

Он отодвинул свою тарелку и сделал еще один глоток.

– Так почему?

– Сара видела ее в студии. Вместе с вами. Она была рассержена и сильно ревновала. Поэтому она рассказала мсье Селла о том, что видела, и Анну уволили.

– Значит, дело было во мне…

Услышала ли я удовлетворение в его голосе? Эгоизм любовника, который всегда хочет быть причиной, находиться в центре внимания?

– Думаю, скорее это было нечто между Сарой и моей матерью, – сказала я. – Предательство.

Он ненадолго задумался над моими словами.

– Вы здесь для того, чтобы поговорить об искусстве, – наконец сказал он. – Давайте начнем.

Вот так Анна перестала быть темой нашего разговора. Ее проигнорировали в той же манере, как это произошло с Жаклин полчаса назад. Я кое-что узнала, но недостаточно. Слишком многое оставалось в тени, прислонясь к дверному косяку и наблюдая за нами.

22

Алана

Я открыла блокнот.

– Давайте начнем. Вы родились в Малаге в 1881 году. В каком месяце? – Я уже знала это, но это был вступительный вопрос, подводка к интервью.

– В октябре. И моим первым словом был «карандаш». Я был практически мертворожденным, вы знали об этом? Ни плача, ни движения, пока мой дядя не прикоснулся ко мне кончиком сигары; вот тогда я завопил. Мой дед родился таким же. У нас это семейная черта.

Пикассо заткнул пробкой бутылку воды и убрал ее в корзину, расчищая рабочий стол.

Раньше я не слышала об этом. Эта была новая деталь, которая заставит Рида сделать особую пометку: прославленный художник, известный своей бурной деятельностью, оказывается, родился неподвижным.

– Это правда? – спросила я.

Он сердито посмотрел на меня.

– Все, что я говорю и делаю, – правда. Особенно мои картины.

Выждав секунду, я сказала:

– Я родилась в Нью-Йорке, в апреле 1924 года.

– И каким было ваше первое слово?

Он не обратил внимания на дату, но я заронила зерно сомнения.

– «Мама». Расскажите о вашем детстве.

Мы беседовали целый час. Пикассо рассказал мне о своих первых уроках рисования под руководством отца, о голубях на площади, которым кидал хлебные крошки, о ранних переездах туда и обратно между Испанией и Парижем, прежде чем он приобрел известность, о люде в умывальнике его первой студии в Бато-Лавур на Монмартре, о друзьях – Апполинере, Гри и Лео Стайне, который познакомил его со своей сестрой Гертрудой… Он рассказал о кубистской картине «Авиньонские девицы», положившей начало так называемому современному искусству, и о собственной реакции на этот исходный пункт движения авангардизма. Это композиция из пяти обнаженных женщин в разных позах и в двухмерной проекции с опасными остроугольными формами. Их лица бесстрастны и похожи на маски. Это одно из самых ранних – возможно, первое – произведений искусства, вдохновленных африканской традиционной живописью. А поскольку африканское искусство стало предметом восхищения, люди начали пересматривать свое отношение к создателям первобытного искусства из древних народов, которым в Америке отказывали в обслуживании за стойками кафе и сажали на задние места в автобусах. К тем, в защиту прав которых устраивал демонстрации профессор Гриппи. С помощью своей живописи Пикассо способствовал началу движения за гражданские права за десятилетия до его расцвета.

– Для меня эта ранняя живопись была чем-то вроде экзорцизма, – сказал он. – Способом избавления от прошлого – его правил – и академических требований. Матисса это раздражало. Хороший признак, вам не кажется? Он считал, что я потешаюсь над модернистским движением. Ха!

Пикассо сделал выразительный и пренебрежительный жест.

Как и у многих людей, сталкивающихся со старостью, его воспоминания были обращены к самым ранним годам, когда все было возможным, а не к последним, когда все тропы были нанесены на карты. Но мне особенно хотелось услышать воспоминания об одном годе.

– Расскажите о том лете в Антибе, – попросила я. – В своей статье я хочу сосредоточиться на этом времени. Думаю, о нем писали редко.

– Я провел много летних сезонов в Антибе и на юге Франции в целом. А теперь остаюсь здесь и зимой. Не люблю парижскую зиму – здешний свет гораздо лучше.

– Тысяча девятьсот двадцать третий год. Вы рисовали и писали много пляжных пейзажей, мужчин и женщин в неоклассическом стиле. И думаю, тогда вы работали над картиной под названием «Влюбленные».

– После войны… Ее еще называли Великой войной. Кубизм умер, потому что выглядел слишком по-немецки. Он напоминал людям не о том, о чем они забыли, а о том, что мы не хотели видеть или рисовать. Гнев. Поэтому да – неоклассицизм, хотя это неточное название. Определения похожи на коробки, которые нужно ломать.

Он отошел от стола и встал перед лучом света, который привлек его внимание. Провел рукой через пылинки, оставляя узор среди них. Я смотрела, держа открытый блокнот на коленях. Внезапно он повернулся, взял меня за руку и потащил к другому рабочему столу с готовыми образцами.

– Посмотрите! – сказал он. – Вот что вам нужно делать. Смотрите! Вы слишком много говорите, просите меня слишком много говорить. Что вы думаете?

Он выбрал сосуд с нарисованным женским лицом: огромные черные глаза и ресницы, которые, как лучи, расходились в разные стороны, словно на детском рисунке солнца.

Мой французский не дотягивал до нужного уровня, и я старалась найти прилагательные для описания мощи предмета, который он держал в руках. Я старалась, но на ум приходили только школьные слова.

– Сила, – сказала я. – Древнее. Современное. И то, и другое. Одна женщина и все женщины.

– Да, – он кивнул с довольным видом. – А это?

Пикассо прошел через студию, выбирая один предмет за другим и спрашивая, что я вижу. Он предлагал описывать первую реакцию, а не думать. Иногда его голос был добрым, иногда – нетерпеливым из-за моей медлительности.

– Искусство не для мозга, – сказал он. – Оно для чувств и сновидений. Думаю, сегодня ночью вы хорошо выспитесь. А они, – он широко взмахнул рукой, – предназначены для того, чтобы у каждого был свой материал для сновидений, для напоминания о забытых вещах. Чтобы находить то, что утрачено. Это не игрушки для богачей.

Это утверждение было лицемерным: богатые коллекционеры раскупали керамику Пикассо сразу же после того, как она выставлялась на продажу, и он знал об этом. Но я понимала, что он имеет в виду. Это были не картины, которые можно было повесить на стены; эти вещи нужно было использовать. Я подумала о сосуде, который он показал мне раньше, – о примитивной маске женского лица, – и попыталась представить его на столе среди драгоценного севрского фарфора XVIII века и хрустальных бокалов. Ничего не вышло! Кто бы ни пробовал воспользоваться этим сосудом по назначению, ему пришлось бы пересмотреть множество своих взглядов. Эта керамика, как и большинство работ Пикассо, тоже имела революционный характер.

Но в студии было кое-что еще, привлекшее мое внимание, – маленькая деревянная лошадка ручной работы с отломанным ухом и кончиком хвоста – следами многолетних детских игр. Я видела ее на фото, полученном от Сары. Он хранил ее все эти годы.

– А это? – Я взяла лошадку.

– Игрушка. Сара выбрала ее для украшения стола, когда у нее не было цветов. – Он выдержал паузу. – Ваша мать, Анна, любила эту игрушку. Возьмите ее. Я собирался подарить ее ей, но у меня не было такой возможности. Заберите ее и сохраните для ваших детей.

– У меня нет детей.

– Значит, вам нужно их завести.

Я оставила это без комментариев и положила лошадку в сумочку.

– Спасибо.

После двухчасовой демонстрации его работ – блюд, тарелок, урн и сосудов, расписанных на древнеримский или доисторический манер, с оливковыми ветвями, рыбами и мифологическими фигурами – Пикассо начал уставать, и его голос стал более тихим и хриплым. Я напомнила себе: ему семьдесят два. Он и сам начал терять интерес к этому интервью. Последовало несколько долгих пауз. Потом он стал промывать кисть, искать тряпку для сушки и вести себя так, словно меня не было рядом, потому что больше не хотел меня видеть.

Что-то в наклоне его головы, намек на одиночество и жизнь в собственных мыслях показались мне странно знакомыми. Я вспомнила слова Уильяма: «Алана, куда ты уходила? Ты избегаешь меня?» Я точно так же рефлекторно наклоняла голову, когда отвлекалась или становилась рассеянной. Когда мы с Пикассо клали руки на стол, я мысленно сравнивала длину наших пальцев, ширину ладоней… Наши руки были созданы для силы, а не для изящества.

– Можно мне прийти завтра? – спросила я. – И принести камеру для студийной съемки?

– Да, да, – нетерпеливо ответил он.

Пикассо стоял за одним из рабочих столов. Он взял заготовку сервировочного блюда и начертил пальцем узор на его ободе, погруженный в глубокое раздумье. Его внимание было полностью сосредоточено на предмете, а не на женщине, стоявшей рядом. Интервью закончилось.

Разговор прервался, а я так и не прикоснулась к той части, которая имела для меня самое важное значение: его отношениям с моей матерью.

– Мне жаль, – сказал он, когда я открыла дверь и вышла на яркое солнце. – Мне жаль, что ваша мать поссорилась с Сарой.

Ни слова о его роли в этой ссоре.

* * *

«Завтра, – сказала я себе, когда возвращалась к мадам Розе. – Завтра я скажу ему, что Анна была беременна, когда уехала из Антиба. Что он может быть моим отцом».

Был ранний вечер, когда жара в Южной Франции ощущается как плотное одеяло. Я шла по пыльной дороге среди низких холмов, в горле першило от пыли. Я устала и физически, и эмоционально. Но внутренне я ликовала. Я добилась первого интервью с Пикассо! Оно прошло не вполне так, как я надеялась, но он говорил долго и свободно; завтра мы побеседуем о его неоклассических картинах и том лете в Антибе. О женщинах того лета. И о том, что моя мать, как я считала, была уверена, во время отъезда оттуда.

Завтра я буду интервьюировать другого Пикассо – любовника моей матери. Как он отреагирует? Он помнил ее и все еще чувствовал определенную боль из-за того, что она покинула его, не сказав ни слова.

Почему она так поступила? «Скорее всего, я так и не получу ответа на этот вопрос», – подумала я. Возможно, ей не нравилось то, что она была очередной из его многочисленных любовниц. Возможно, она понимала, что их роман был слишком непрочным, что он никогда не допустит ее и ребенка в более личные и хорошо защищенные уголки своей жизни. Возможно, поскольку она не могла вернуться к своей семье в Барселону, а ее первый возлюбленный – Антонио – находился в тюрьме, Анна решила уехать как можно дальше от опасной Испании и добраться до самого Нью-Йорка, как делали многие в первые годы фашизма.

Там, под ярким солнцем Прованса, я еще раз попыталась проникнуть в тайны Анны-Мартины и снова оказалась ни с чем. Эти пустота и незнание были частью моего горя от утраты матери. Чтобы оплакать человека и постепенно отойти от траура, нужно знать, кого ты оплакиваешь. Но моя мать по-прежнему была двумя разными людьми. Я нуждалась в едином целом. Воодушевление от встречи и интервью с Пикассо растворилось в новой волне горя. Я опустилась на придорожный камень и заплакала по матери – той, которую знала, и той, которой не знала.

Слезы немного улучшили мое настроение, сделали меня сильнее. Завтра. Завтра я познакомлю его с той частью истории, которую он не знает. О ее дочери. О его дочери.

Но когда я подошла к студии на следующий день, полная надежды и решимости, она оказалась запертой. Я смотрела на тяжелую железную задвижку с висячим замком – сначала изумленно, потом с растущим и тяжким пониманием.

Жаклин… Она не хотела видеть меня. Не хотела моих разговоров с ее возлюбленным, отвлекавших Пикассо воспоминаниями о времени, которое было до нее. Она просто была влюблена, и ее любовь была страстной и собственнической.

Я стучала и колотила ногой в дверь. Я трясла замок и швыряла камешки в окна. Ничего! И когда я была вынуждена примириться с тем, что внутри никого нет, то попробовала притвориться, что это случайность. Он просто забыл! Я надеялась, что он еще придет, и стала ждать. Я ждала два часа, и каждая минута казалась вечностью. «Ты должен быть здесь, – внушала я ему. – Я еще о многом хочу рассказать».

Через несколько часов женщина из мебельной мастерской на другой стороне улицы вышла наружу и принесла мне стакан воды, как уже делала раньше. В ее глазах была жалость.

– Сегодня я его не видела. Если бы он собирался прийти, то уже был бы здесь, – сказала она. – Думаю, вам нужно попробовать завтра.

Я допила воду и протянула ей стакан. Мне хотелось подождать еще, но я понимала: она права. Он не придет.

– Жаклин очень ревнива, – сказала женщина. – Наверное, вы показались ей слишком хорошенькой. Теперь, когда Франсуаза ушла, она хочет заполучить его для себя.

Я встала и медленно вернулась в город, надеясь встретиться с ним по дороге. Этого не случилось.

Когда я вернулась на городскую площадь, то девушка, которая вчера приносила Пикассо корзину с едой, сидела за столиком летнего кафе с кофе и сигаретой. Был ранний вечер – тихое время между ланчем и ужином, когда на черных железных стульях городских кафе полно пожилых мужчин, клюющих носами над газетами и рюмками пастиса. Девушка взглянула на меня с мимолетным интересом, когда я поздоровалась с ней.

– Мсье Пикассо? – уточнила она, когда я спросила, приносила ли она еду сегодня утром. – Нет. Его женщина оставила записку и велела не приносить ему ланч, потому что их здесь не будет. Они отправились в Ним на корриду – бой быков. Последний в этом сезоне.

Вчера он не упомянул, что собирается на корриду, хотя мы проговорили больше двух часов. Это было сиюминутное решение. Кто его принял? Жаклин смотрела на меня внимательно и враждебно, без тени дружелюбия. Вероятно, она увидела в моем лице больше, чем он, – некоторое сходство в форме глаз и линии носа, включившее все ее тревожные звоночки. И вот теперь Жаклин и Пикассо уехали.

– С вами все в порядке, мадемуазель? – осведомилась девушка. – Вам что-нибудь принести? Вы голодны? Нет? Ну как хотите… – Она вернулась к своему кофе и опять закурила.

– Ничего не вышло, – констатировала мадам Роза, встретив меня у двери пансиона. Ее попугай тихо клекотал и чистил перышки, переступая с ноги на ногу на насесте. – Я вижу это по вашему лицу. Держитесь! Есть еще завтра.

– Да, – согласилась я. – Завтра.

* * *

Я ходила в Валларис еще два дня подряд. Но Пикассо так и не вернулся из Нима – или оттуда, куда еще он мог уехать.

– Возможно, они отправились по делам в Париж, – сказала девушка из кафе. – Или в Арль, чтобы повидаться с другим старым художником – Матиссом. Они частенько его посещают. Еще кофе, мадемуазель?

На городской площади дул холодный ветер – пресловутый мистраль Южной Франции, который приходит из долины Роны. Погода изменилась. Солнце светило ярче обычного, и небо было голубее, поскольку мистраль унес с собой все облака и туманы. Мадам Роза сказала мне об этом вчера. К тому моменту наши вечерние посиделки на веранде после ужина, когда она курила, а я рассказывала о Нью-Йорке и своей матери, стали ежедневным ритуалом. Я рассказала ей все… кроме того, что у моей матери был роман с Пабло Пикассо, которого я считала своим отцом.

Я начинала понимать, почему мама была такой скрытной. Она хотела защитить меня от переживаний, которые возникают, когда оказываешься перед запертыми дверьми, от страданий, когда ты отвергнут.

Со своей стороны, мадам Роза научила меня важным вещам о жизни в Южной Франции: какую еду нужно выбирать, какие вина являются лучшими. Она рассказала мне о тридцати двух ветрах Прованса – Руссо, Леванте, Аура-Бруно, но самое главное – о мистрале, который сдувает и уносит все, что не было правильно прикреплено. По словам мадам Розы, сильный мистраль мог оторвать даже хвост у осла. Разметать садовую мебель, сорвать выстиранную одежду с бельевой веревки или черепицу – с крыши. А когда он очень силен и долго не прекращается, то вызывает головную боль и бессонницу, которые могут свести с ума.

Я могла представить Анну в ее постели той ночью в гостинице перед бегством, когда мсье Селла сообщил, что больше не нуждается в ее услугах. Она должна была догадаться, что ее предала Сара. Должна была понять, что покровительственная дружба сменилась враждебностью, как летний бриз сменяется бешеным мистралем.

Сидя в кафе в Вилларусе в третий и последний раз, когда пришла туда в надежде на возвращение Пикассо, я снова попросила кофе, думая о том, что кофеин должен облегчить головную боль. Но вкус кофе только усилил ее, и я не смогла допить даже чашку.

– Он хороший, как всегда, – обиженно настаивала официантка. Но тут ветер подхватил и унес газету, оставленную одним из посетителей. – О-ля-ля! – пробормотала она, устремившись вслед за сорвавшейся со стола белой салфеткой. Та покатилась по улице, словно увлекаемая невидимой рукой.

Я оттолкнула чашку одной рукой, а другой вцепилась в свой шарф – ветер пытался залепить тканью мои глаза и рот, как будто шарф работы Марти старался одновременно утихомирить и временно ослепить меня.

«Хватит прошлого! – услышала я материнский голос в своей голове. – Достаточно».

Понимание того, что из-за ревности и собственничества Жаклин мне, скорее всего, больше никогда не удастся поговорить с Пикассо, было похоже на удар под дых. Он никогда не узнает правды о нашем родстве…

Но, может быть, он уже знал. Во время нашего разговора были моменты, когда он умолкал и странно глядел на меня. Два или три раза он прикоснулся ко мне – к кисти руки и плечу, но не игриво, а нежно, почти покровительственно. Точно так же Гарри Олсен клал руку мне на плечо, когда помогал задувать свечки на именинном торте, или брал меня за руку, когда собирался втолковать что-то важное, на что дети не всегда обращают внимание: подождать, пока на светофоре не загорится зеленый свет, объяснить, что нельзя разговаривать с незнакомыми людьми.

Между мною и Пикассо были всплески нежности. Наверное, мне придется довольствоваться этим. Наверное, секрет Анны, который теперь стал моим, будет и его невысказанной тайной.

Размышления о Пикассо привели меня к мыслям о Джеке и его отеле. Руки Джека тоже были нежными, но то была страстная нежность, смешанная с физическим влечением. Мне его не хватало… Я скучала по нему так, как никогда не скучала по Уильяму.

Каково любить сложного и непредсказуемого мужчину? Каждую мысль и каждый жест Уильяма можно было угадать заранее. Вероятно, поэтому моя мать придерживалась такого высокого мнения о нем. Его любовь была простой; его требования и настроения были такими же предсказуемыми, как рассвет и закат.

Джек с момента первого обмена приветствиями за регистрационной стойкой выбивал меня из колеи. Я никогда не знала, что и почему он собирается сказать, если это не касалось формальных обязанностей хозяина отеля: «Сколько дней вы собираетесь провести у нас?», «Будете ли питаться в нашем ресторане?» Это было ожидаемо. Но были и неожиданные вещи: например, выражение его лица, когда он принес мне букет цветов для Сары, когда взял меня за руку и проводил в номер. Одна мысль о нем заставляла меня вздрагивать от желания.

После того как задул мистраль, я держалась вдали от Валлариса. Стала туристкой, осматривавшей достопримечательности и покупавшей сувениры для друзей. Я съездила на местном автобусе в Грасс и совершила экскурсию по парфюмерной фабрике. Посетила Ванс, где увидела огромную колонну старинного виадука, взорванного немцами. Видела дом, где умер от туберкулеза Д. Г. Лоуренс, и центральную площадь Винтиум, где находился городской форум, построенный древними римлянами. Я видела все это своими глазами – и глазами моей матери.

И все это время ветер раздувал женские юбки, превращая их в колокола из хлопка и льна, уносил мужские шляпы, гнал носовые платки и обрывки бумаги по узким булыжным мостовым. Он как будто говорил: «Отправляйся домой, здесь ты все закончила». Скоро так и будет… Мои финансы истощились, и причин оставаться больше не было.

На третью неделю после моего приезда в Антиб за завтраком мне принесли большой конверт. Горничная наливала апельсиновый сок и раскладывала хлеб, когда мадам Роза с раскрасневшимся лицом вошла в столовую с письмом в руке. Попугай сидел на ее плече и между ругательствами на нескольких языках нежно и осторожно пощипывал ее сережку. Она положила конверт на красно-белую клетчатую скатерть и нетерпеливо сложила руки на груди.

– Доставка лично в руки! – провозгласила она. – Мне пришлось дать мальчику чаевые.

Я понимала, что они будут включены в мой счет. Мы с мадам Розой относились друг к другу очень тепло, но никто не притворялся, что я не являюсь клиенткой, оплачивающей свое проживание и питание.

– Ну как, собираетесь открыть его? – Любопытство сделало ее тон неумышленно резким.

Супруги из Парижа, которые, как и я, рано прибыли к завтраку, выжидающе смотрели на меня, застыв с вилками в руках.

Я взвесила конверт на ладони, ощущая его как символ одного из тех решающих моментов, которые меняют дальнейший ход жизни. Конверт говорил о чьем-то решении, и у меня не было иного выбора, кроме как принять его. Я открыла.

Внутри был набор фотографий всех образцов керамики, которые показал мне Пабло, которые обсудил со мной, а также записка от Жаклин с разрешением однократно воспроизвести их при публикации статьи.

Послание было недвусмысленным: «Твои дела здесь закончены; больше не возвращайся». И мне предстояло писать о керамике Пикассо, а не о том лете в Антибе, где были Пабло, Анна и Сара…

Я была уверена, что это послание от Пикассо. Оно было отправлено в качестве доброго, но также – и прощального жеста.

Мадам вздохнула. Она поняла, что означает этот конверт. Я больше не вернусь в студию в Валларисе. Больше не увижу Пикассо. Я была так близко от цели! А теперь сожалела о том, что с самого начала не пробилась в студию силой и не объявила: «Я твоя дочь!»

Но что, если бы дело дошло до этого? Тогда не было бы никакого интервью, никакого дальнейшего знакомства. Жаклин бы позаботилась об этом! Он мог бы просто вытолкать меня за дверь. Даже если бы он признал меня и заключил в объятия, что дальше? У Пабло Пикассо уже было множество признанных детей: Поль от его жены Ольги, Майя от одной из его первых любовниц Мари-Терезы Уолтер, Клод и Палома от Франсуазы Жило, которая недавно ушла от него… Хотела ли я стать приживалкой – одной из списка тех неугомонных людей, чьи имена появляются в мелких статьях из таблоидов, когда кто-то объявляет себя внебрачным результатом любви Амелии Эрхарт или правнучкой дофина Франции с претензией на трон?

Довольно!

Когда-то моя мать была любовницей знаменитого художника. Потом она дала мне отца по имени Гарри, который помогал растить меня и смотрел на мою мать так, как, я надеялась, кто-то будет смотреть на меня, когда я вырасту. Мать научила меня любить искусство моего времени, а не только пыльные старинные шедевры; еще она научила меня хранить секреты. Это было мое наследие.

Мадам Роза взяла конверт с фотографиями и перебрала их.

– Но они замечательные! – сказала она.

– Да. Теперь у меня достаточно материала для статьи. Это все, за чем я приехала.

* * *

В тот день я выполнила и другую свою задачу в Антибе.

Я распаковала маленькую банку, где хранила горсть праха моей матери, и положила в сумочку. Затем я прошла вниз по склону холма – от пансиона мадам Розы через город на другую сторону Антиба – к океану, где воздух был напитан солью, а постоянные жители окрестностей, домохозяйки, мясники и лавочники сменились туристами в откровенных бикини и цветастых рубашках.

Гостиница мсье Селла с выцветшими розовыми стенами оставалась на прежнем месте, примостившись на краю утеса, но теперь она находилась в окружении более крупных и шикарных заведений. Веранда, где Сара, Джеральд, Ольга и Пикассо пили кофе и смаковали коктейли, была пуста, если не считать двух горничных, которые раскладывали на столиках тарелки и столовые приборы. Я подошла к тому месту, откуда, по моей оценке, была сделана фотография, и заняла позицию Пикассо, выбравшего необычный угол съемки.

С закрытыми глазами я могла ясно представить Сару и Ольгу на заднем плане; Сара улыбалась в камеру, Ольга выглядела мрачной. Веранду обрамляли пальмы, а за ними виднелись отдаленные холмы, покрытые соснами и кипарисами. Я видела свою мать, которая больше не была размытой тенью на переднем плане, а стала темноволосой черноглазой девушкой с прямым длинным носом и шрамом над бровью, все еще красным и припухшим после недавнего бегства из Испании.

С закрытыми глазами я слышала шелест мистраля в пальмовых кронах, и это звучало как шепот в ухе, приветствие из далекого прошлого. Казалось, моя мать находится очень близко – ближе, чем когда-либо после ее смерти. Я знала это место так хорошо, как будто бывала здесь раньше.

«Спасибо, Сара! – подумала я. – Ты хорошо подготовила меня к этому». В этот момент она получила прощение. Они с моей матерью были подругами, потом – соперницами. Но теперь это отошло в прошлое, а мне предстояло разобраться в будущем.

Горничные не обращали на меня внимания и продолжали подготовку к ланчу: аккуратно ставили тяжелые фарфоровые тарелки на салфетки, чтобы ткань не унесло ветром, и тихо переговаривались. Я стояла в тени пальмы, чьи зубчатые кисти плясали на ветру высоко над головой. Было еще не время для ланча, и когда я попросила столик, официантки выразили недовольство.

– Слишком рано, – отрезала одна из них, даже не взглянув на меня.

– Пожалуйста!

Она нахмурилась, но уступила и указала на столик на краю веранды, откуда я могла смотреть на океан через балюстраду. Сара и моя мать тоже видели этот пейзаж.

Я села и заказала чай; после той злополучной чашки кофе я предпочла чаепитие. Я дожидалась нужного момента, прислушиваясь к голосам, которые стихли десятилетия назад. Я видела людей, которых здесь больше не было, и чувствовала себя окруженной ими: Сара, Джеральд, Пабло, Ольга. Сыновья Сары… Мертвые смешались с живыми – время стало единым.

– Анна? – Меня снова окликнули именем матери, как и Пикассо. В дверях стояла женщина в белом фартуке и высокой поварской шапке. Она смотрела на меня изумленно. – Это вы? Но как…

– Я не Анна. Я ее дочь, – повторила я то же, что сказала Пикассо. Однако его я могла узнать, а эта женщина была совершенной незнакомкой. Откуда она знала мою мать? Я в растерянности поднялась со стула.

– Ее дочь… Ну конечно! Как глупо с моей стороны! Должно быть, Анна… Сколько ей сейчас? А вы не помните меня… Разумеется: тогда вы были совсем малышкой! Можно? – Она села напротив и жестом подозвала официантку. – Чай без бисквитов? Немедленно принеси их! – велела она, и официантка поспешила на кухню, вернувшись через несколько секунд с тарелкой navettes – прованских пирожных в форме лодочек.

– Из сливочного масла, – с гордостью сказала повариха. – Никаких заменителей у меня на кухне, даже во время войны. Попробуйте!

Я не была голодна, но взяла пирожное и положила в рот. У меня было много вопросов. «По одному», – услышала я голос матери. Я задумчиво жевала и ждала, позволив этой женщине вести разговор.

– Как поживает ваша мать? – спросила она после того, как я съела два пирожных под ее бдительным взором.

– Она умерла полгода назад.

– Ох, мои соболезнования… – Ее глаза покраснели, и она заморгала, смахивая подступившие слезы.

– Откуда вы ее знаете? – спросила я. Повариха была слишком молода, чтобы работать здесь тридцать лет назад. На вид ей было около сорока: лишь намек на морщины в уголках глаз и никакой седины в каштановых волосах.

– Моя тетя Лоррен была поварихой, когда ваша мама работала здесь горничной. Я помню Анну. Еще чаю? – Снова характерный жест и торопливые шаги официантки, которая принесла новую чашку.

Сильный порыв ветра едва не сбил белую поварскую шапку. Она сняла ее и положила на колени.

– В этом году мистраль пришел рано, – сказала она. – Недобрый знак… Возможно, это значит, что немцы еще вернутся. – Она быстро перекрестила свой лоб и грудь для дополнительной защиты. – Откуда я знаю вашу мать? Иногда она играла со мной. Тогда я была очень маленькой, и я обожала прятки. Пряталась вон за тем растением, – она указала на большой глиняный вазон. – Каждый раз, когда она меня находила, то притворялась изумленной.

– Вы тоже были здесь тем летом?

– Да. Моя семья живет в Иссоре, но летом меня отправляли сюда, к тетушке. Значит, вы дочь Анны. Взрослая… – Она испытующе посмотрела на меня. – Да. Те же черные глаза, такие же волосы…

– Как поживает мадам Лоррен? – Я втайне надеялась поговорить с ней и побольше выяснить о матери.

– Она умерла много лет назад. Ваша мать приезжала на похороны. Вы не помните?

Когда она произнесла эти слова, мое смутное детское воспоминание о солнце и песке упорядочилось и расширилось. Самолет над водой. Долгая поездка по железной дороге. Теплое солнце, колючий песок, шепчущий океан и щекочущий ноздри аромат дикого тимьяна… Я была такой маленькой, что мама могла поднимать меня под мышки и усаживать на колени. Ее руки, обнимающие меня; воздух теплый, как в бане; голубое небо… Мы были здесь, в Антибе.

Это была мадам Лоррен – с ней моя мама прощалась в местной часовне. Мадам Лоррен была холодной и неподвижной женщиной в гробу, которую она оплакивала.

– В каком году это было?

Повариха сосредоточенно нахмурилась.

– Думаю… Да, это было в 1929 году, когда бельгиец Деваль выиграл велогонку «Тур де Франс». Моя тетя хотела поехать в Ним и посмотреть на велосипедистов, проезжавших мимо, но тогда она была слишком больна.

Значит, мне было пять лет. Я была достаточно маленькой, чтобы сидеть у матери на коленях; слишком маленькой, чтобы остались ясные воспоминания – только впечатления.

Она взяла меня с собой. Прилетела из Нью-Йорка сюда – на похороны. Как она могла позволить себе такие траты? Тогда мой отец Гарри был еще жив. Вероятно, до его смерти в семье хватало денег. Лишь после того, как она овдовела, наш обед превратился в ломтики хлеба с джемом, а электричество иногда отключали… до тех пор, пока дизайнерские работы Марти не получили признания.

– Кажется, я помню, – сказала я. – Тогда я впервые видела маму плачущей.

– Моя тетя и Анна были очень близки.

Значит, Сара поняла или истолковала кое-что неправильно. Повариха могла кричать и бушевать, но она дружила с моей матерью; они тепло относились друг к другу.

– Пожалуйста… Что еще вы помните о моей матери?

– Немногое. Тогда я тоже была ребенком. Мадемуазель Анна была очень симпатичной, но часто пугалась. Кажется, в Барселоне она была студенткой и попала в неприятную историю. Иногда она говорила о юноше по имени Антонио и плакала о нем. Показывала мне шрамы там, где полицейские били ее.

Шрамы – во множественном числе. Не только один над глазом. Шрамы, которые она от меня скрывала…

– Что за шрамы? Вы помните?

– Над глазом. Другой – на спине, длинный и узкий. Еще маленький на колене. Помню, когда она впервые пришла в гостиницу мсье Селла, тетя Лоррен уложила ее в постель и заставила проспать два дня. Мне не разрешали играть перед ее дверью, чтобы не беспокоить. Думаю, до того, как прийти сюда, она несколько суток спала под мостами, а потом – сидя в плацкартном вагоне.

Я попыталась представить свою мать, эту чопорную и замкнутую женщину, свернувшуюся клубком на холодной шершавой мостовой ради отдыха, пока наверху проезжали грузовики и автомобили.

– Думаю, она оставалась здесь только летом, – сказала я. – Вы знаете, почему она покинула Антиб?

Ветер немного улегся, и его вздыхающие, иногда ревущие звуки, с которыми все мы жили в последние дни, стихли настолько, что можно было говорить нормальным голосом.

– Случились вещи, о которых взрослые не рассказывают детям, – сказала она. – Вы понимаете, что это? Думаю, мужчина. Но главное – ваша мать была несчастной. Она никогда не планировала быть горничной и помогать поварихе. Я помню, как однажды она пыталась учить меня латыни – произносить слова «Галлия разделена на три части»[56]. Она сказала мне, что Галлия – это Франция. Но вчера она была здесь, а завтра – уже нет. Это случилось в конце лета, и мсье Селла был очень недоволен, пытаясь найти замену. Она покинула нас в самом начале сезона.

Повариха взглянула на часы.

– Скоро на завтрак начнут приходить первые клиенты. Мне нужно вернуться к работе. – Она встала. – Я так рада снова встретиться с вами! Вас зовут Алана, правильно? Да, я помню: маленькая Алана. Когда мы увиделись впервые, вы не доставали мне до пояса. Оставайтесь столько, сколько хотите!

Мы обнялись, и она удалилась на кухню. Вскоре оттуда донеслись крики и грохот кастрюль. Похоже, она унаследовала поварской стиль своей тетушки!

Я сидела, одновременно вспоминая и выдумывая, проливая больше света на темные детали истории моей матери. Когда я допила чай, служанки как раз закончили подготовку столов к ланчу и ушли – думаю, на перекур перед новой предобеденной работой. Мистраль утих, как будто знал, что нужно ненадолго притвориться легким бризом.

Оставшись на веранде одна, я встала и вынула банку из сумочки. Я пустила прах моей матери по ветру – плыть к холмам внизу, к дикому тимьяну и далеким лавандовым полям Прованса.

Анна. Марти. Женщина со шрамами и секретами. Моя любимая мама, частица которой теперь вернулась туда, где началась ее история.

«Отправляйся домой, – услышала я. – Дело сделано».

23

Алана

Я осталась в Антибе еще на неделю. Мадам Роза предоставила мне такую возможность, снизив плату за жилье и стол.

– Когда приедете снова, я возьму побольше, – пообещала она.

Я провела это время за работой над интервью с Пикассо и начала писать новую статью о его керамике в Вилларусе. Я была довольна. Возможно, Жаклин оказала мне услугу, переключив внимание. Например, я могла больше не беспокоиться, что раскрою какие-либо секреты Сары. Ее роман с Пабло Пикассо останется тайной.

Избавление от материнского праха ничуть не уменьшило мое ощущение близости к ней, и я была благодарна за это. И чувствовала, что она была бы довольна новой статьей. «Настоящее и будущее, а не вчерашнее» – звучали в голове ее слова. Я отправила телеграмму Дэвиду Риду: невзирая на расходы, сообщила ему, что пишу о керамике Пикассо, и спросила, интересует ли его эта тема. Он ответил двумя словами: «Да. Продолжай». И я продолжала.

Тем не менее мне хотелось еще разок попасть в студию, снова посмотреть на кувшины с лицами-масками, на блюда, расписанные оливковыми ветвями… Заговорить с Пикассо и сказать ему: «Я знаю, что у тебя был роман с моей матерью. И, возможно, ты мой отец».

И я все-таки вернулась в студию. Жаклин стояла у двери и курила. Она раздавила окурок каблуком, увидев меня, и не позволила войти: захлопнула за собой дверь, и я услышала, как повернулся ключ в замке. Какое-то время я стояла перед дверью, желая, чтобы та открылась; колотила и кричала изо всех сил. Если он был внутри, то игнорировал мое присутствие. Не только Жаклин отгородила меня от него, но еще и слова «ты мой отец», которые так и остались несказанными.

Мне хотелось плакать ради себя и матери. Но я помнила, что это она бросила его. «Сделай то же самое. Здесь все закончилось». На самом деле еще не начавшись. Я вернулась в Антиб с пониманием, что у меня больше нет причин когда-либо снова приехать в Вилларус.

Мистраль продолжал бушевать, срывая черепицу с крыш и унося наволочки с бельевой веревки. Мой аппетит совершенно пропал, и однажды вечером после ужина, когда я заставила себя поесть жирное кассуле мадам Розы, мне стало плохо. Она нашла меня на тропинке возле поленницы для старомодной дровяной плиты, где я утирала рот и кашляла.

Какое-то время она смотрела на меня, а потом взяла за руку и отвела к крыльцу, где мы уселись в осенней прохладе.

– Не возражаете, если я закурю? – впервые спросила она. – Это вас не побеспокоит?

Кот вышел из своего тайника в кустах и с достоинством принял чесночную сардельку из рук мадам Розы. Я отвернулась, пока он ел.

Расстройство желудка продолжалось несколько дней и только усугубилось, когда я собрала свой чемодан и подготовилась к обратному перелету в Нью-Йорк с остановкой в Париже. Утром мадам Роза принесла мне завтрак в постель из-за моего плохого самочувствия. Она потрогала мой лоб: жара не было. Заглянула в глаза и не нашла лопнувших сосудов. Лишь тошнота и отсутствие аппетита…

– Ваш аппетит вернется, – провозгласила она. – Уже скоро. И вы будете есть за двоих.

– Что? – Я встревоженно выпрямилась. Нет, это невозможно! Правда, я…

– Да, это возможно.

Я задумалась. Месячные, приходившие с регулярностью часового механизма, сильно запаздывали. Моя грудь была чувствительна к прикосновениям. Я потрясенно откинулась на подушки, поняв, что беременна.

У меня не будет никакой свадьбы на Рождество! Церемония пройдет тихо и быстро, в городской ратуше. Уильям будет совсем не рад. Уильям…

– Ну? – спросила мадам Роза, все еще сидевшая на краю моей кровати. – Хорошая новость или нет?

Я уставилась на нее, лишившись дара речи. Она засмеялась.

– Ничего, вы привыкнете, – сказала она. – Мадемуазель, будет ли у ребенка отец?

– Думаю, да. Но…

Я посчитала месяцы, припоминая, когда мы с Уильямом в последний раз занимались любовью. Я была за городом, а когда вернулась на похороны матери, он слег с воспалением легких. А потом у него была деловая поездка. А потом были ссоры… Долгий период воздержанности… А потом – Джек. О господи! Что он подумает об этом? Джек, который был женат на Джанет…

– Ах, это проблема! – сказала мадам Роза, прочитавшая выражение моего лица. – Что же, слишком поздно беспокоиться. Что будет, то будет.

С этим мудрым напутствием она покинула меня, потрясенную и испуганную. Я приняла полусидячую позу, подсунув под спину подушку и положив руки на живот. Будущее настигло меня неожиданно. Оно поймало меня и притянуло к земле, как ребенок тянет и сворачивает веревку воздушного змея.

«Мама, – подумала я, – что мне теперь делать? Что сказать Дэвиду Риду, моему будущему работодателю?» Вопрос с постоянной работой закрыт, и мне очень повезет, если он решит пользоваться моими внештатными услугами. А что я скажу Джеку и Уильяму?

Все мои планы, вся моя работа – все пошло под откос.

И все же… Ребенок от Джека. Наш ребенок! Придется строить новые планы, искать другую работу. Я была испугана. Но за оболочкой страха и обещанием его победить таилось иное чувство. Я чувствовала себя неуязвимой создательницей чудес. Создательницей жизни.

Разумеется, мой живот был совершенно плоским, но я представляла, как он растет, разбухает и становится средоточием моей жизни, как я когда-то была средоточием жизни моей мамы. Я думала о том, как буду держать ребенка на руках – так делала моя мать – и петь ему песенки.

Я проспала не более двух часов и проснулась с улыбкой. «Мой маленький, – подумала я. – Я сделаю все, чтобы тебе было хорошо!»

Мадам Роза настояла на том, чтобы я задержалась в Антибе еще на два дня, пока не почувствую себя как следует отдохнувшей. Ее рекомендация и заминка на пути в Париж оказались кстати – пришла вторая телеграмма от Элен.

– Это хорошие новости. Хочу, чтобы они были хорошими, – сказала мадам Роза, вручая мне сложенный лист. – Молодых матерей защищают ангелы.

Новости и правда были хорошими. Очень хорошими! Элен телеграфировала из Нью-Йорка: «Гриппи освобожден. Все обвинения сняты. Исключен из черного списка. Имена не названы. До связи».

Гриппи не потерял свою должность в университете! И хотя подручные Маккарти уже знали, что я участвовала в маршах протеста, они не имели новой информации обо мне и не могли выдвинуть фальшивых обвинений.

Я надеялась, что, возможно, «красная угроза» начинает выдыхаться. Летом, когда Маккарти начал обвинять и допрашивать представителей вооруженных сил – настоящих патриотов, служивших своей стране, это вызвало его массовое осуждение. Общественное мнение стало склоняться против него. Он зашел слишком далеко. Какой бы ни была его истинная цель – создание диктатуры наподобие испанской или «очищение» Америки от всех, кто не разделял его взгляды и образ мыслей, – он потерпел неудачу.

Это было возвращение к здравому смыслу – признак того, что мы наконец залечили раны, оставленные войной. Тогда мы сражались и громили фашистов и нацистов в Европе, а теперь нанесли поражение будущим фашистам в собственной стране и могли вернуться к заботе о наших семьях, работать так хорошо, насколько это было в наших силах, и мечтать о лучшем будущем для свободной страны.

Вернулись к заботе о наших семьях. Я снова вспомнила о моем ребенке.

– Я была права? – спросила мадам Роза, стоявшая в дверях, пока я перечитывала телеграмму. – Хорошие новости?

– Очень! – Я сложила телеграмму и засунула ее между страницами блокнота с записками о Пабло Пикассо.

Было бы замечательно подойти к нему и сказать: «Смотри, твоя дочь снова в безопасности». Но я уже научилась защищать свои чувства от подобных мыслей. У него хватало детей. А у меня были отец Гарри и мать Марти. Я не нуждалась в Пабло, и мой ребенок не будет нуждаться в нем.

* * *

– Теперь вы отправитесь домой? – спросила мадам Роза в последний вечер моего пребывания в ее пансионе.

Она взялась за вязание, когда мы сидели на крыльце за вечерней беседой, потому что от дыма ее крепких сигарет «Голуаз» мне становилось плохо.

Кот украдкой вышел из кустов и сел у моих ног, вылизывая лапы.

– Да.

Обратно в Нью-Йорк, в мою маленькую квартирку. А потом… Что потом?

– Но сначала остановитесь в Париже, – добавила мадам.

– Да, я полечу оттуда. Хочу посмотреть на Эйфелеву башню.

– Конечно, если хотите! Но я подумала, что, возможно, вы захотите посетить мою подругу Ирен. Она согласилась.

– Вы говорили с ней?

Я ела рисовый пудинг – единственное блюдо, которое могла удержать в себе в тот день.

– Да, мы поговорили. И она будет очень рада, если вы напишете о ней. Хватит уже публикаций о мужчинах-художниках!

– Да, – согласилась я. – Хватит о мужчинах!

Мы посмеялись, а потом наступило дружелюбное молчание. Ветер стих. Ночь была спокойной, бархатистой и очень красивой, поэтому я могла представить мою мать, Ирен и Сару в прежние годы, наслаждавшихся ночным небом и привкусом соли в воздухе.

В конце концов, я все же встречусь с Ирен. И начну новую статью – ту, которую буду писать после завершения материала о Пикассо. Вот как устроено будущее: за одной надеждой приходит другая.

– Не забудьте взять побольше карандашей и бумаги, – сказала мадам Роза. – Моя Ирен любит поговорить!

* * *

Я приехала в Париж во вторник утром, растрепанная и усталая после ночного поезда. Моя сумочка разбухла от новой записной книжки и коробки карандашей. Мадам Роза рекомендовала отель на острове Ситэ.

– Он маленький и недорогой, – сказала она. – Там о вас позаботятся; они тоже мои друзья.

Я дотащила свой чемодан до метро, проехала несколько остановок, зевая на ходу, и вышла в северную прохладу под тусклым солнцем недалеко от Нотр-Дама.

Я плохо уживаюсь с религией. Мы с матерью не были атеистками, но и не ходили в церковь. Религия находилась за пределами нашей повседневной жизни. Но старинные серые башни собора и огромное круглое окно-розетка словно приглашали меня внутрь. Я зажгла несколько свечей: за мою мать, за моего ребенка и за себя. Потом, спотыкаясь на неровных булыжных мостовых, которые становились все более узкими, нашла отель. Выцветшая красновато-желтая краска, треснувшее окно на первом этаже, покоробившийся ящик для цветов с увядшей геранью на подоконнике… Первое впечатление не было воодушевляющим.

Отель находился под управлением алжирской семьи и располагался так далеко от популярных туристических маршрутов, как только было возможно. В приемной был лишь маленький стол, подвинутый к стене в узком холле, а единственным общим помещением являлась комната отдыха, используемая и членами семьи, и постояльцами. Лестница, ведущая к моему номеру на третьем этаже, была такой узкой, что я могла прикоснуться к обеим стенам одновременно. Кровать была похожа на армейскую койку, а уборная находилась этажом ниже.

Но у меня был вид на Нотр-Дам и каштан, пусть и с облетевшей листвой: его ветви приветливо постукивали в окно. Напротив отеля располагался детский сад, поэтому улица дважды в день заполнялась детьми и их матерями, которые приходили и уходили. Я решила немного изучить их, когда поняла, что абсолютно ничего не знаю о детях. Это была хорошая комната для грез наяву и построения новых планов.

Сначала пряные запахи блюд, готовившихся на кухне, вызывали у меня тошноту, но на следующий день я привыкла и к ним. В сущности, я ожидала их, поскольку члены семьи предложили мне присоединиться к их столу и разделить с ними трапезу – кускус и баранину, тушенную с кориандром и тмином.

Я стала довольно эмоциональной – мадам Роза предупреждала меня об этом – в результате беременности и гормонов, поэтому когда мадам Насри спросила о цели моего приезда во Францию, разразилась слезами. Похоже, у меня выдался год слез: сначала из-за смерти матери, а теперь – из-за будущего ребенка.

Мадам Насри тоже заплакала из сочувствия ко мне, вытирая лицо уголком передника, покрытого желтыми пятнами от куркумы.

– Жизнь очень тяжела, – простонала она. – Я согласна. Но и хороша, да? Очень хороша.

– Да, очень хороша, – согласилась я.

В отличие от мадам Розы, имевшей шпионскую склонность вытягивать из собеседника все секреты и намерения, мадам Насри не задавала вопросов и не искала ответов. Если я плакала, она плакала вместе со мной, а потом возвращалась на кухню. Если я смеялась, она тоже – а потом возвращалась на кухню. Если мадам Роза заполняла нашу короткую дружбу женской болтовней, то мадам Насри предпочитала молчание.

– Она готовит целыми днями, – сказал мне Самир, один из ее сыновей. – Она из Магриба, маленького поселка на краю пустыни. Там, в Магрибе, французы плохо обращались с ее близкими.

Самир, высокий симпатичный юноша с волнистыми черными волосами и такими же темными пронизывающими глазами, как у Пикассо, приближался к тридцатилетию и еще не женился, о чем его мать часто упоминала за столом. Но у Самира были другие планы. Он объяснил их мне, когда пришел в мою комнату, чтобы починить заевшее окно. Он работал помощником официанта в ресторане «Максим» еще с довоенных времен и во время войны, когда ему приходилось убирать за немецкими офицерами, которые практически захватили это место. Он жил с родителями в силу традиции, но и потому, что экономил деньги и собирался открыть собственный ресторан.

– Когда-нибудь, если мама доживет, она будет работать у меня, – сказал он. – В моем ресторане.

Его мать заглянула в комнату, чтобы проверить, как продвигается работа с окном. И, подозреваю, чтобы убедиться, что мы ведем себя прилично. В отличие от мадам Розы, мадам Насри считала подозрительным, что я путешествую одна.

– Готовить в ресторане? Никогда! – заявила она. – Чтобы парижане потешались над моей едой? Ха! Достаточно того, что они останавливают меня на улице и регулярно требуют предъявить медицинскую карточку. Они хотят убедиться, что я не болею туберкулезом и что мои документы в порядке. Готовить для них? Нет! А ты женишься, Самир, и заведешь детей. Я буду готовить для них.

Самир скорчил гримасу за ее спиной и еще раз толкнул упрямую раму ладонью. Окно скользнуло вверх, и порыв ветерка быстро освежил маленькую комнату. Мистраль не последовал за мной из Прованса, но в Париже имелись собственные осенние ветры, которые могли бы посоперничать с ним. И сегодня городской ветер принес запахи хлебных дрожжей и автомобильных выхлопов. От последнего мне снова стало нехорошо, и я опустилась на кровать, глядя в потолок: это была еще одна рекомендация мадам Розы на случай тошноты.

– Хорошо, Самир, – сказала его мать, обеспокоенно взглянув на меня. – Теперь спускайся вниз. Мадемуазель Олсен нужно отдохнуть.

Ее ударение на слове «мадемуазель» было достаточно явным, и Самир сконфуженно кивнул. Мадам Насри снова посмотрела на меня с нескрываемым подозрением. Она догадалась о причине моей тошноты и не одобрила это обстоятельство. Мадемуазель… Незамужняя женщина.

«Привыкай к этому, – сказала я себе. – Когда твой живот начнет расти и люди увидят, что ты не носишь обручальное кольцо, будет еще много осуждающих взглядов».

* * *

Ирен Лагю согласилась встретиться со мной в кафе «Флора», а не у себя дома на бульваре Монтеня.

– У нее есть чрезвычайно любопытная служанка, – сообщила мадам Роза, когда договорилась о месте и времени нашей встречи, организовав все из крошечного кабинета в своем пансионе в Антибе.

– Лучше всего встретиться в публичном месте, где вы сможете говорить свободно. Ирен приведет подругу, которая знает английский и поможет вам. Ваш французский… – Она помедлила, не желая обидеть меня, но в данном случае сравнение было заслуженным: – Вы говорите по-французски, как ребенок. Если не хуже.

Ирен собиралась приколоть к плащу красную гвоздику, чтобы я могла ее опознать. Но в цветке не было надобности. В половине третьего, когда она зашла в многолюдное кафе (на полчаса позже оговоренного), я мгновенно определила ее по ореолу черных кудрявых волос и прямому, уверенному взгляду. Ей было шестьдесят, но она оставалась красавицей с лицом античной римлянки, какое можно видеть на музейных фресках и статуях.

Было ясно, почему молодой Пикассо сразу же в нее влюбился. Кроме поразительной внешности, в том, как ее длинная стройная шея поддерживала эту скульптурную голову с грузом волос, чувствовалась огромная сила. Она читалась в смелом взгляде ее темных глаз. Я испытала ревность, но не из-за себя, а из-за матери, которая стала любовницей Пикассо уже после, а может быть – и во время его долгого романа с Ирен.

Считалось, что «Влюбленные» были портретом Ирен, и сходство было очевидным, но Пикассо изменил ее энергию, забрал ее силу и смелость, превратив их в нечто более кроткое и менее уверенное. На картине ее необузданные черные волосы были покрыты шарфом, она застенчиво смотрела в сторону. Он приручил ее – по меньшей мере, на холсте.

Живая Ирен Лагю, постаревшая, но все еще прекрасная, помедлила у входа в кафе, озираясь. Она быстро нашла меня, сидевшую за столиком у стены. По соседству расположились влюбленная пара и шумная семья из пяти человек – они отмечали день рождения одного из детей.

Подруга, которую Ирен привела с собой, была старше, выше и проще одета; ее седые волосы были собраны в плотный узел на затылке. Она следовала за Лагю в покровительственной манере, иногда прикасаясь к ее плечу и направляя через лабиринт столов и стульев.

– Нет, так не пойдет, – сказала Ирен, подойдя к моему столику.

Она метнула ледяной взгляд в сторону шумной семьи и махнула рукой официанту в белом фартуке, который тут же к ней поспешил.

– Туда, – она указала на угловой стол, где только что закончила ланч большая компания. Это был стол на шестерых, а не на троих, и я ожидала, что официант откажет. Но этого не произошло. Поклонившись, он очистил стол за считаные секунды и накрыл его на троих.

– Меня здесь знают, – сказала Ирен, выбравшая стул между мной и своей спутницей – на углу. – Здесь уважают художников. Вы Алана Олсен? Та, кого прислала Роза?

Она прищурилась и внимательно присмотрелась ко мне. Подалась ближе, потом отодвинулась, изучая меня под разными углами.

– Ваше лицо выглядит знакомым… – сообщила она после того, как заказала кофе с коньяком. – Почему?

Я не ожидала. От Пабло – да, потому что он был близко знаком с моей матерью и видел ее шрамы, о которых не знала даже я, ее дочь. Но Ирен? Должно быть, они провели вместе лишь несколько минут, когда художница приехала на юг Франции и позировала в студии Пикассо тем летом.

– Вы могли видеть мою мать, – ответила я. – Тридцать лет назад. В Антибе, в гостинице мсье Селла.

– Ах! Та самая горничная, из-за которой произошли неприятности?

– Неприятности?

Ирен и ее спутница обменялись быстрыми взглядами.

– Это моя подруга Таша. Она будет помогать в случае затруднений. Я только что спросила у нее, как сказать «раздор» по-английски. Так вот, ваша мать вызвала раздор между Пабло и Ольгой. Вы знали?

– Узнала недавно. Еще я узнала, что тем летом она была любовницей Пикассо. И она была не единственной женщиной, вызывавшей раздоры.

– Верно. Этот мужчина – настоящий волокита, – сказала Ирен с необыкновенной нежностью в голосе. А затем снова жестко взглянула на меня. – Я его обожаю! Но пришло время… – Она снова быстро посоветовалась с Ташей. – Пришло время рационировать его, как сахар и мыло во время войны. Он подавляет своей личностью. И он не добрый человек.

Официант принес кофе и низко поклонился Ирен Лагю, словно королеве. Она проигнорировала его и продолжала смотреть на меня, размешивая два кубика сахара в своей чашке, а потом добавила третий, словно ради того, чтобы возместить лишения войны.

– Он знает? – спросила она, и в ее темных глазах вспыхнул озорной огонек. – Что вы его дочь? Да, я тоже это вижу.

– Вот как? – Откровенность и уверенность ее заявления изумили меня. – Я очень похожа на мать. Но теперь выяснилось, что похожа и на него.

Это было странное чувство: осознание того, что каждый раз, когда я смотрела в зеркало, то видела не только мать, но и его.

Я сделала глоток мятного чая.

– Не знаю. У меня не было возможности ему сказать. Я встретилась с ним в студии один раз, и мы побеседовали о керамике. После этого меня туда больше не пускали. А потом он уехал из Антиба и отправился в Ним, на корриду.

– Ба! Сезон корриды давно закончился. Он просто убежал! Или Жаклин, эта новая женщина, уволокла его с собой. Я слышала, что она воинственная баба. И ревнивая, как демон.

– У меня сложилось такое же впечатление.

– И что теперь? – Ирен уже теряла интерес к разговору. Она посмотрела на часы и что-то пробормотала, обращаясь к Таше.

– Теперь я возвращаюсь домой, в Нью-Йорк. Но сначала мне хотелось бы задать вам несколько вопросов о вашей работе.

– Вы знаете о моих работах? – Эта тема заинтересовала ее куда больше, чем мое происхождение; она выпрямилась, и ее глаза распахнулись от любопытства. – Необычно, что американка знает об Ирен Лагю! В Америке знают только Пикассо и Матисса.

– Я нашла каталог выставки 1917 года в галерее Боньяра, – сказала я. Казалось дипломатичным не рассказывать ей, каких трудов мне стоило отыскать этот каталог на пыльных полках библиотеки Моргана.

– Да! – с энтузиазмом подхватила она. – Это был очень важный для меня вечер. Мой друг Аполлинер написал предисловие. Думаю, Пабло ревновал ко мне. Он отправился с визитом к своей семье в Барселону, поэтому его не было на открытии. Но Макс Якоб был там. И Кирико[57]. Я выставила несколько… – Она замешкалась и повернулась к спутнице.

– Акварелей, – сказала Таша. – В том январе она выставила акварельные картины. В основном матери с детьми.

Я достала блокнот и начала лихорадочно делать пометки, не только записывая слова, но и описывая внешность Ирен, ее жесты: как она облокачивалась на спинку стула, наклонялась вперед и смотрела – очень похоже на ее фотографию 1917 года, когда состоялась та выставка.

– Мы с Пабло познакомились за несколько месяцев до этого, – продолжала Ирен. – Он был безумно влюблен в меня и отвел меня в ужасное место, где было полно пауков и пахло кошачьей мочой. Я делала вид, что сопротивляюсь, но это была игра. Ох, молодость! – вздохнула она. – Такое веселье, такое раздолье!

Мы беседовали два часа. Время от времени к столу подходил официант, приносивший кофе, коньяк, чай, тарелку с сэндвичами. Подруга Ирен нетерпеливо ерзала на стуле. Очевидно, ей хотелось уйти, но Ирен не меньше желала продолжить разговор. Она подробнейшим образом рассказала о своих работах, выставленных в Гарварде в 1929 году, и о групповой выставке в Музее современного искусства в 1930-м. Еще были парижские выставки в галерее Вейля и в галерее Персье с каталогом, составленным Жаном Кокто.

– После 1930 года все закончилось, – вздохнула она. – После краха на вашей Уолл-стрит наступила Великая депрессия. Больше не было покупателей – по крайней мере заметных; хотя картины Пикассо, конечно же, продолжали продаваться. И, как вам известно, я вышла замуж. Это тоже требует времени. У меня есть дочь, которая умнее меня и очень хорошенькая. Но я беспокоюсь за нее.

Она сделала паузу, чтобы допить кофе и закурить очередную сигарету, а потом пристально посмотрела на меня, прищурив большие темные глаза.

– Понимаете, когда ты заводишь ребенка, то начинается бесконечное беспокойство. Что, если она заболеет? Что, если она выпадет из окна? Что, если она будет совать в рот мелки или сорняки в парке? Ты надеешься, что когда она подрастет, то беспокойство прекратится. Но нет. Моя дочь слишком много работает! Она врач, как и ее отец. И она работает, работает, работает, а я беспокоюсь. Хочет ли она быть похожей на отца, чтобы избежать любого сходства с матерью? Дочери никогда не хотят быть похожими на матерей… Они считают, что мы все делаем неправильно. Может быть, они правы.

Ее спутница подалась вперед и что-то прошептала, указывая на часы. Я подумала о себе в ранней юности, когда поклялась, что не буду похожа на мою чересчур осмотрительную мать. Что увидит во мне моя дочь, если захочет всеми правдами и неправдами не быть похожей на меня? Мне не хотелось знать.

– Она напоминает мне, что скоро нам нужно уйти, – сказала Ирен и взяла перчатки, брошенные на стол. Она наклонилась ко мне и прошептала так, чтобы услышать ее могла только я: – Больше всего я боюсь, что меня будут помнить только как любовницу и натурщицу Пикассо, а не из-за моих работ. Вы поможете мне в этом?

– Помогу, – заверила я.

– Эта картина, «Влюбленные»… Вы знаете, что она написана с меня? Он обещал ее мне, но так и не прислал. Где она? Я не знаю, а он не говорит.

Я помедлила, не желая быть гонцом с дурной вестью, но Ирен казалась мне женщиной, способной выдержать суровую правду.

– Он продал ее американке, сестре Сары Мерфи. А потом она перепродала ее американскому коллекционеру Дейлу Честеру.

В «Современном искусстве» вышла небольшая заметка, посвященная этой продаже и написанная самим Дэвидом Ридом.

Ирен пораженно отпрянула.

– В Америку… Значит, она даже не здесь, не во Франции?

Она рассерженно фыркнула и хлопнула ладонью по столу, заставив официанта посмотреть на нас с тревогой.

– Вот негодяй! – произнесла Ирен и добавила несколько непонятных слов, которые Таша не стала переводить.

– Мне очень жаль, – сказала я.

Я испытала мимолетное сочувствие к этой женщине. Оно было смешано с гневом и раздражением по отношению к мужчине, который был любовником моей матери. Она была права, что ушла от него – независимо от причины. Он не был человеком, который мог бы обеспечить счастливую и надежную жизнь ей и ее ребенку. Он не смог бы гарантировать ей безопасность – во всяком случае, в долгосрочной перспективе; чтобы восемнадцатилетняя девушка со шрамами от полицейской дубинки и семьей, к которой не могла вернуться, чувствовала себя спокойно. Он был повесой и негодяем, как выразилась Ирен. Но женщины обожали его, хотя если бы они сохраняли хоть каплю здравомыслия, то сторонились бы его.

У меня было ощущение, что с этой новой женщиной по имени Жаклин у него все сложится по-другому. Он был старше, а она, вероятно, – еще более непреклонной, чем его предыдущие любовницы. Она останется с ним – к лучшему или худшему.

– Моя мать вышла за Гарри Олсена, – обратилась я к Ирен в попытке сменить тему. – Вскоре после романа с Пикассо.

Она проглотила наживку и заметно успокоилась.

– Гарри? Кажется, я знала этого человека. Он продавал кисти, не так ли?

– Офисные принадлежности.

Ирен забыла о своем гневе на Пикассо, понимающе улыбнулась и взяла меня за руку.

– Да. И он был здесь, в Париже, тем летом, когда ваша мать уехала из Антиба. Почему он оказался в Париже? Я не помню, но сюда приезжали американцы: эта Сара Мерфи, ваша знакомая, и множество других. Он славно проводил время в Париже до возвращения в Нью-Йорк. Однажды вечером, когда я была в кабаре «Проворный кролик»[58], моя подруга привела Гарри к нашему столику. Ах, Гарри, лопоухий и необычайно застенчивый! Он не сводил глаз с девушки, которая разносила сигареты. В кабаре любили набирать иностранок: они соглашались работать за гроши. – Ирена стряхнула пепел в переполненную пепельницу и закрыла глаза, вспоминая. – Эта девушка была очень юной и напуганной. И не зря. Заведение пользовалось популярностью у творческих людей, но также среди воров и сутенеров. А эта девушка выглядела так, словно была готова упасть в обморок от слишком сурового взгляда. Я подумала: «Вот хорошая девочка, у которой выдалось трудное время». А потом поняла, что это та самая служанка из гостиницы в Антибе, на которую положил глаз Пабло. Я не знала, что она была его любовницей. Но зачем притворяться, будто ревнуешь к мужчине, которым нельзя обладать? Думаю, если бы я и знала, это бы не особенно расстроило меня. Я подозвала ее и усадила за стол. Мы с подругой познакомили ее с Гарри. Тот купил ей выпивку, но она не стала пить.

Еще одна история, которую я никогда не слышала от матери… Было трудно принять этот новый образ моих будущих родителей: моя мать – напуганная разносчица сигарет, а отец – беспечный гуляка в парижском ночном клубе. Но я получила еще один фрагмент головоломки: узнала, каким образом моя мать попала в Америку.

– Сара сказала, что моя мать отправилась в Гернику после отъезда из Антиба, – сказала я. – Чтобы пожить там вместе с подругой.

– Вот как? Возможно, так и было – после того вечера в кабаре, где она зарабатывала на билет. Я не знаю.

Значит, новые тайны, которые на этот раз останутся нераскрытыми… Марти уехала из Антиба в Париж, потом – в Гернику, а потом – в Нью-Йорк, где вышла замуж за Генри. Или он, уже влюбленный по уши, последовал за ней в Испанию и увез ее в Нью-Йорк?

– У вас есть еще вопросы? – осведомилась Ирен. – Приходите ко мне в студию завтра, там и поговорим. И вы… – она ткнула пальцем в мою записную книжку, – вы напишете обо мне.

– Да, – сказала я.

– Забудьте о Пабло! – посоветовала Ирен. – Забудьте о нем после того, как напишете статью о его керамике. – Она наклонилась так близко, что я чувствовала запах кофе и коньяка в ее дыхании, аромат гардении – ее духи. – Забудьте о нем, – повторила она и легонько ущипнула меня за руку для большей убедительности.

Я знала, что она говорит не о художнике Пикассо, а о Пабло, который мог быть моим отцом.

* * *

Следующий день я провела в студии Ирен, делая заметки, задавая вопросы и слушая ее подробные рассказы о парижском искусстве двадцатых годов, о людях и политике. Ничто из этого не интересовало меня так сильно, как истории об Анне. Но мать познакомила меня с живописью, и я следовала по ее стопам. Что за жизнь была у этих художников! Романы и соперничества, успехи и провалы…

У Ирен была энциклопедическая память. И пока мы говорили – вернее, она говорила, а я исписывала страницу за страницей, – она расхаживала по студии, доставая холсты.

– Вам это нравится? – спросила она, показывая пастельный рисунок – изображение танцовщицы с шарфом. – А это? – Арлекин в ярком костюме с геометрическим узором. – И это? – Мужчина и женщина, сидящие на скамье, прислонившись друг к другу. – Они вот-вот поцелуются, – сказала Ирен. – Я нарисовала эту картину в 1919 году. И назвала ее «Влюбленные».

Без сомнения, там были изображены Ирен и Пабло.

– За два года до того, как он начал свою картину, – продолжала Ирен. – Моя была первой, однако все знают его работу, а не мою. Мир несправедлив к художницам.

Я выбрала полтора десятка ее работ, которые показались мне самыми лучшими, и мы договорились, что, как только я получу добро от Рида, она организует профессиональную фотосъемку и пришлет мне снимки.

– Он не знает, что вы собираетесь писать обо мне? – она поставила на место последний холст и нахмурилась.

– Еще нет, – призналась я. – Но я в любом случае напишу о вас.

Неделю спустя я возвращалась на самолете в Нью-Йорк, желая попасть домой и нервничая перед встречей с двумя мужчинами, с которыми мне предстояло объясниться. С тремя, если считать Рида. Если дела с ним не сложатся, то останется лишь разобраться с моим будущим и найти способ заработка. Вот и все! «Проще простого», – подумала я, положив голову на тонкую подушку и стараясь хотя бы немного поспать, пока мы летели над Атлантикой.

Я прошла по нескольким тропам, где ступали ноги моей матери, и узнала многое из истории ее жизни, которая теперь стала и моей. С прошлым было покончено. Будущее разворачивалось впереди. И я не представляла иного будущего, кроме того, которое разделю с моим ребенком. Ему понадобится все, что я смогу дать: вся защита, советы и наставления, которые я получила от своей матери.

«Когда я проснусь, то буду знать, что делать», – сказала я себе.

24

Алана

Мы с Уильямом встретились в ресторане у Агостино. Как обычно, я пришла раньше, а он опоздал, поэтому я могла видеть, как Уильям проходит по наполненному залу – этот красивый честолюбивый мужчина, которому не суждено стать моим мужем. Тот самый официант, который обслуживал нас в прошлый раз, когда разговор закончился катастрофой, отодвинул стул для Уильяма и выпрямился, с тревогой ожидая повторения.

«Ты еще не знаешь, что будет, – подумала я. – Убери хрустальные бокалы».

– Путешествие пошло тебе на пользу, – сказал Уильям, опустившись напротив. – Ты выглядишь великолепно!

Он выглядел разочарованным, как будто мой цветущий вид был несправедливостью по отношению к нему и я должна была выглядеть несчастной и тоскующей по его обществу. Обручальное кольцо лежало на столе рядом со стаканом воды – перед ним. Официант заметил это одновременно с Уильямом и опасливо попятился.

– Что это значит? – нахмурился Уильям.

Хорошо, обойдемся без предварительных любезностей. Прямо к делу.

– Я не могу выйти за тебя замуж, – сообщила я.

Уильям прикоснулся к кольцу, откинулся на спинку стула и защитным жестом сложил руки на груди.

– Я думал, ты любишь меня, – сказал он.

– И я тоже. Но, Уильям, нам нужны разные вещи. Мы по-разному представляем будущее. И я изменилась.

– Это из-за моих деловых отношений с «Современным искусством»? Если для тебя это так много значит, я их расторгну. Между нами говоря, я полагаю, что это все равно была бы никчемная сделка. – Он нетерпеливо подозвал официанта, отошедшего в другую часть зала. – Мне мартини, – сказал он. – А тебе?

– Воду.

Мы ждали, пока принесут напитки, даже не глядя друг на друга.

– Ну хорошо, – сказал он, сделав большой глоток мартини. – Почему? Алана, как следует подумай перед ответом, потому что мое терпение имеет пределы. Ты изменилась. Каким образом?

– Я беременна. – Я решила сказать ему об этом сразу, поскольку у нас хватало общих друзей, и лучше бы он услышал об этом от меня, прежде чем моя беременность станет очевидной.

Уильям нахмурился и задумчиво постучал пальцами по столу.

– Мне кажется, это превосходный повод для замужества, а не для отмены бракосочетания. Это несколько раньше, чем я планировал, но тем не менее…

Он был умным человеком. Я тихо ждала. Когда до него дошла правда, он приподнялся со стула, а потом опустился обратно.

– Не мой ребенок, – сказал он.

– Нет, не твой.

Он побелел, потом покраснел. Поднял руку, как будто собирался ударить меня. Этого не произошло, но я все равно оцепенела. Несколько минут мы молчали. Когда он снова взглянул на меня, в его глазах была ненависть.

Перед уходом Уильям прихватил кольцо с бриллиантом и не заплатил за мартини, предоставив мне оплату счета. Отчасти я даже жалела, что он забрал кольцо. Я могла бы его заложить: мне нужны были деньги.

И мне хотелось, чтобы мы оставались друзьями. Но это не входило в его планы, а Уильям не любил менять свои планы и опасался любых перемен. Я сидела за столом, слушая отголоски от грохота захлопнутой двери к надежности и безопасности, обещанной Уильямом.

Неужели я начала это путешествие лишь три месяца назад? Я отправилась разыскивать Сару Мерфи, о существовании которой узнала из газетной вырезки, оставленной в книге матери. У меня был план, у меня был жених, у меня были жизненные цели… У меня было ощущение, что будущее предопределено и я могу заглянуть за его горизонт.

Теперь горизонт моего планирования ограничивался несколькими часами.

Но я обнаружила самое важное – возможность. Я вспомнила о словах Пикассо, услышанных в его студии, когда держала в руках керамический кувшин с нарисованным женским лицом; по его словам, эта вещь далась ему с трудом. «Смысл жизни в том, чтобы найти свой дар», – сказал он. «Это значит, что ты должна продолжать поиски», – подумала я.

Я выждала еще две недели, прежде чем позвонить Джеку, каждый день подвергая испытанию мою потребность, мое желание увидеть его. Для меня это будет точкой невозврата, а не перемены мнения, как было между мной и Уильямом. Я отвлекалась на работу, на дневные грезы – и ждала. Я дочиста выскоблила квартиру, впервые обратив внимание на острые углы, которые могли бы травмировать маленького ребенка, плохо закрепленные предметы, которые могли упасть на него, и половики, на которых он мог поскользнуться. Я нашла небольшую редакторскую подработку, чтобы поддержать себя на плаву, пока дописываю статью о Пикассо.

Когда я все-таки позвонила Джеку – а мое желание услышать его голос стало таким же сильным, как потребность в пище, – мне показалось, что он обижен.

– Почему ты не звонила раньше? – На заднем плане я слышала знакомые звуки: музыку из бара, звяканье тарелок. – Я хочу встретиться с тобой, – сказал он, не дожидаясь ответа.

– Хорошо. Потому что я должна тебе кое-что сказать.

В тот же вечер он приехал на Манхэттен, бегом поднялся ко мне в квартиру и забарабанил в дверь.

– Алана! – кричал он из коридора, разбудив меня и соседей. – Алана, пусти меня!

Я открыла дверь, и мы долго стояли обнявшись и укачивая друг друга. Он целовал мою макушку, а я вдыхала запахи дыма и мужского лосьона от его пиджака.

– Думаешь, будет девочка? – спросил он, когда мы вошли в квартиру и устроились на старом диване с ситцевой обивкой.

– Думаю, да. Каждый раз, когда я вижу что-то розовое в витрине магазина, то останавливаюсь посмотреть. Моя мать говорила, что со мной у нее было то же самое.

Он остался на выходные, и мы проводили долгие дни в постели, обсуждая планы и мечты, но потом ему все же пришлось вернуться в отель. Мы сошлись на том, что какое-то время он будет ездить туда и обратно, по возможности оставаясь в моей квартире и при необходимости возвращаясь к себе.

Когда я получила замечания Рида к моей статье и стала работать над новой версией, это можно было делать где угодно. Но сначала мы съездили в Национальную галерею в Вашингтоне, где я своими глазами увидела картину Пикассо «Влюбленные», написанную летом 1923 года.

Сначала картина была продана самим Пикассо, без посредника, Хойти Уиборг – сестре Сары Мерфи – лишь через несколько месяцев после завершения работы над ней. Хойти перепродала ее богатому коллекционеру, который затем преподнес полотно в дар Национальной галерее. Я гадала, мог ли Пикассо продать картину в приступе раздражения, чтобы избавиться от воспоминаний о Саре после того, как она покончила с их романом. Он сказал Ирен, что она послужила прообразом для этой работы, но теперь, глядя на «Влюбленных», я думала о том, что Пикассо воспользовался образом нежных любовников для выражения своих чувств сразу к нескольким женщинам, а не к одной.

– Она похожа на тебя, – прошептал Джек, обняв меня за плечи.

– Нет, – сказала я. – Это моя мать, Анна-Мартина.

* * *

Я стала толстой, неуклюжей, плаксивой и слишком чувствительной. Мне хотелось, чтобы мать была рядом. Беременность оказалась нелегкой. Тошнота по утрам только усиливалась, как и ломота в суставах, и мне какое-то время было трудно удержать в себе любую пищу. Я скорее теряла, чем набирала вес. Джек кормил меня молочными коктейлями из нового блендера, купленного для его кухни в отеле, массировал мою ноющую спину и распухшие ноги.

Мы проводили часы в полной тишине, просто обнимая друг друга, исполненные благоговейного страха перед будущим, которое нашло нас. Никто из нас не предвидел такого будущего, но оно наступило, и я чувствовала себя огромной, как дом для ребенка от мужчины, о котором ничего не знала еще несколько месяцев назад. А Джек беспокоился о будущем, о деньгах, об электропроводке в отеле, о разболтанной лестничной ступеньке, которую следовало заменить, о выщербленных перилах: «Что, если она упадет? Что, если она будет жевать старые обои? Что, если…»

Мы поочередно утешали и подбадривали друг друга, иногда смеялись, а иногда искали маршрут для отступления, которым все равно не стали бы пользоваться. Вместе. Мы вместе, и скоро у нас появится ребенок.

Сара, которая возилась со своим маленьким внуком, прислала мне одеяло для новорожденного и книгу доктора Спока об уходе за малышом. Однажды она посетила отель, вместо того чтобы пригласить меня к себе, и забросала меня вопросами о встрече с Пикассо, его студии керамики, которую она никогда не видела, и о Жаклин.

Я находилась в нашей общей с Джеком комнате и еще не встала с постели, так что при появлении Сары мое одеяло было усеяно скомканными листами и хлебными крошками.

– Какая вы огромная! – сказала она. – Это может случиться в любой день, да?

Я показала ей игрушечную лошадку, подаренную Пикассо, – амулет, который он хранил все эти годы.

– Он помнит! – с довольным видом сказала Сара. – Наша вечеринка на барже, когда у меня не было цветов… Я купила на рынке игрушки для украшения стола. А ваша мать, Анна? Он помнит о ней?

– Да. Когда он впервые увидел меня, то назвал Анной. Но я не сказала ему, что она была беременна, когда уехала из Антиба. Он не дал мне такой возможности.

Сара задумчиво сложила руки на коленях, наблюдая за мной своими большими голубыми глазами.

– Значит, он не знает… насчет вас.

– Мне кажется, знает. Что-то было в его лице, когда он увидел меня впервые. Но, полагаю, это уже не имеет для него значения.

– Ну да. Типичный Пабло! – Она вернула мне лошадку и вскоре после этого ушла со словами о том, что не хочет меня утомлять.

Наши беседы естественным образом сошли на нет, и больше мы не общались. Нам обеим нужно было думать о будущем, а не о прошлом. Какой бы вред Сара ни причинила Анне, теперь все было излечено временем и правдой. Между нами наступил мир.

В приступе сентиментальности я снова написала Пикассо – просто чтобы посмотреть, выйдет ли из этого что-то. Письмо вернулось ко мне нераспечатанным, и я представила, как Жаклин стоит у двери студии в Валларисе и перехватывает корреспонденцию, решая, что он должен или не должен видеть.

Все эти месяцы ожидания Джек был вне себя от радости и беспокойства. Он говорил, что мы поженимся сразу же после того, как придут документы о его разводе. Так или иначе, меня это не волновало. Мы были вместе, и скоро у нас родится ребенок. Казалось, этого достаточно, но он хотел сделать все правильно: с кольцами, супружескими обетами и всем остальным.

– Как хотела бы твоя мать, – сказал он.

Я не желала идти этим путем вместе с Уильямом. Я не любила его – во всяком случае, не так, как Джека. Потребность в физической близости с ним приходила ко мне, как только я засыпала или просыпалась в его объятиях. Я вообще не спала, когда его не было рядом. Это было ощущение, что мир создан только для нас. Солнце светило для нас, а если шел дождь, то это тоже было для нас.

Я надеялась, что Анна-Мартина никогда не любила Пикассо – только не в том смысле, который создает для людей общее будущее. Она знала, что он не останется с ней, что она будет одной из многих. Какая женщина захочет жить с этим?

Какая из женщин, с которыми был близок Пикассо? Думаю, каждая из них по-своему верила, что станет его последней возлюбленной, единственной и незаменимой. Возможно, это станет правдой для Жаклин.

* * *

Через восемь месяцев медсестры часто напоминали мне – иногда с чрезмерным рвением, – что я слишком стара для рождения первого ребенка. Тридцать лет! Мы с Джеком отметили мой день рождения в его отеле и нашли отличное применение для отдельного номера, который его отец держал для своей тайной подруги. Схватки начались на следующий день, и боль нельзя было сравнить ни с чем, что я испытывала или чего ожидала до тех пор. Я погрузилась в водоворот слез и судорог, крови и чудовищного лязга стальных инструментов, эфирного запаха и встревоженных лиц врача и медсестер.

Мне хотелось, чтобы Джек взял меня за руку, но его в операционную не пустили. Там были только врач, я и акушерка; мы боролись за новую жизнь, и это была смертельная схватка.

– Не дышит, – услышала я слова врача, когда ребенок наконец появился на свет, и очнулась от последних умопомрачительных схваток.

Они подняли ее на руки – крохотное синевато-белое существо, неподвижное, как восковая статуэтка. Они снова и снова хлопали ее по спине, но она не дышала. Снова и снова… Акушерка была готова расплакаться; врач выглядел как человек, который смирился с неизбежным. Я вспомнила о словах Ирен, которая поведала мне, что после рождения младенец Пабло не дышал и врачи считали его мертворожденным.

– Еще раз, – прошептала я, сама не зная, были ли эти слова произнесены вслух или мысленно. – Еще раз!

– Бесполезно, – сказал врач и положил новорожденную на стол рядом с окровавленными инструментами.

– Еще раз! – сказала я, пытаясь сесть и понимая, что на этот раз не думаю, а говорю вслух. – Это фамильная черта.

Акушерка толкнула меня обратно. Судя по испуганному выражению ее лица, она подумала, что у меня начался бред.

– Дайте ее мне! – настаивала я.

– Ненадолго, – согласился врач. Он аккуратно уложил бездыханного младенца рядом со мной.

Я изо всех оставшихся сил ущипнула крошечную ножку. И еще раз. Казалось, сам воздух в комнате затаил дыхание. Ничто не шевелилось. А потом, потом…

Моя дочь гневно заревела и замахала кулачками.

– Добро пожаловать! – сказала я ей. – О, моя драгоценная, добро пожаловать в наш мир! Это начало твоей истории.

Париж, 1954

Ирен

Итак, еще одно дитя, рожденное в муках. Думаю, у вселенной есть чувство юмора!

Помню, когда родилась моя дочь, боль была похожа на занавес между жизнью и смертью. Потом наступили годы ее младенчества и детства, когда все представляло опасность: лающая собака, неведомый сорняк из сада, кусочек еды в дыхательном горле, лихорадка, падение с горки, мальчишка со злобным взглядом… Мы провели наших детей через все это, зная о том, что в противном случае сами умрем, даже если наша жизнь продолжится. Как Сара, потерявшая двоих сыновей… Тогда все для нее было кончено: море и солнце, ее любовь к Франции и даже дружба с Пабло, потому что Пабло не приемлет чужого горя. Если он не может что-то вылепить или нарисовать, этого для него не существует. Но у Сары есть внуки. Ей удалось выжить!

Я сложила письмо Аланы и снова посмотрела на фото ее ребенка. Огромные черные глаза. Завиток черных волос на макушке приятно округлой головы. В отличие от большинства младенцев этот ребенок смотрел прямо в камеру с высокомерным и одновременно любопытным видом. Эта крошка рассмешила меня, потому что именно так иногда посматривал Пабло, задумывая очередную картину.

На фото она сидела на руках у отца – симпатичного мужчины, чей взгляд был исполнен любви и заботы. Новоиспеченный отец! Полагаю, он справится, как обычно и бывает. Даже Пабло справлялся, хотя я помню его сидящим на полу перед его сыном Полем и аккуратно переставляющим детские ручки и ножки в разные композиции, пока ребенок не начинал плакать – не от боли, а от замешательства. Я помню нежность, с которой Пабло обнимал ребенка и целовал его в затылок.

Я ревновала к этому поцелую, к этой нежности. Пабло никогда не отдавал себя женщинам полностью. Возможно, это могло быть иначе с Анной, матерью Аланы. Но Алана тоже ушла от него…

В конечном счете все, что есть у художника, – это его работа. Остальное уходит. Даже старые друзья. Может быть, я больше не встречусь с Пабло. Больше не будет приглашений в его студию и обмена взглядами под одеялом. Думаю, мы завершили эту историю. И пройдет немало времени, прежде чем я пойму, могу ли простить его – не за измены, ложь и самовлюбленность, но за то, что он продал мой портрет. «Я сделаю так, что ты будешь жить вечно», – сказал он, когда приступал к работе. Какая женщина не захочет такого?

Алана обещала, что когда напишет статью о моей работе и карьере (она уже уведомила меня, что мистер Рид близок к согласию по этому вопросу), то обязательно разместит там репродукцию картины «Влюбленные». Я и Пабло… Нет – Пабло и все его женщины. Все влюбленные на свете.

Примечание автора

Пабло Пикассо – художник, которого мы либо любим, либо ненавидим. Или любим и ненавидим одновременно. Он плохо обращался с женщинами и заслужил репутацию неверного и бесчувственного человека. Сочинение романа о Пикассо вовсе не означает, что я оправдываю его поведение. Но как писательница я считаю важным изображать героев со всеми их человеческими изъянами, без деления на хорошее и плохое, ведь большинству людей в разной мере свойственно и то, и другое.

Четыре года я сосредоточенно изучала работы Пикассо и читала все, что другие могли о нем сказать. По моему мнению, он заслужил репутацию гения изобразительных искусств в широком смысле этого слова. Как и ту, другую репутацию. Этот человек мог творить чудеса с карандашом и бумагой, с единственной линией. Его революционные периоды – от кубизма до примитивизма – представляют собой отделение от того, что было раньше. Пикассо разрывал связь с прошлым и создавал произведения, устремленные в будущее. Даже в чрезвычайно плодотворный период американской живописи пятидесятых годов художники жаловались, что в визуальном смысле не могли продвинуться вперед дальше стандартов, которые задал Пикассо.

Был бы мир лучше, если бы Пикассо не родился и не стал тем, кем стал? Не думаю. Вспомните «Гернику» – самое наглядное художественное изображение ужаса войны. Вспомните проникнутые нежностью портреты женщин и детей, его жены Ольги… и ту картину, о которой я упомянула отдельно, – «Влюбленных». В ней есть подлинное сочувствие и сопереживание. Эти картины были написаны далеко не безгрешным человеком, но, несмотря на это – а возможно, и благодаря изъянам его характера, – показали нам новое, более глубокое представление о людях и событиях.

Многие персонажи романа не соответствуют ожиданиям современности. Но я хотела написать о людях, живших в 1923 и 1953 годах – в двух разных эпохах, когда общественные нормы были совершенно другими – и разными. Мы должны понимать уроки истории, а это возможно лишь при достоверной передаче реалий.

И еще одно. После работы над персонажами, историческими и вымышленными, у меня сложилась определенная привязанность к ним и понимание их ограничений, как и их своеобразного очарования.

Любители художественной литературы, созданной на основе исторических фактов, часто хотят отделить реальность от авторского вымысла. Сара и Джеральд Мерфи, Франсуаза Жило, Ирен Лагю и, разумеется, сам Пикассо являются реальными фигурами, и я постаралась воссоздавать их художественные образы максимально близко к правде об их жизни и характере. Алана и ее родители, мадам Роза и Дэвид Рид с его журналом вымышлены.

Благодарность автора

Работа над этим романом была для меня актом веры и решимости; эти два качества необходимы любому писателю для существования. Я приступила к работе еще до ужасов пандемии и изоляции во время локдауна. Я приступила к работе до того, как узнала о скорой смерти самого дорогого для меня человека. Я на несколько месяцев отложила рукопись, не в силах вернуться к ней и снова стать писательницей, а не просто горюющей женщиной. Завершение потребовало всех сил и упорства, какие я смогла в себе найти.

Я не смогла бы обойтись без поддержки многих людей. Большое спасибо Клэр Зион, которая поверила в эту книгу, моему редактору Саре Блумингсток за ее терпение, понимание и способность определить лучшее стилистическое оформление и фразировку! Мой агент Кевин Лайон всегда находил слова, необходимые, чтобы я двигалась дальше. Замечательные люди из Berkley, которые превратили рукопись в книгу, а потом донесли ее до читателей, – художественный редактор и дизайнер обложки Рита Френжи Батур, оформитель внутреннего содержания Джордж Таун, рекламный агент Тара О’Коннор, маркетолог Илайша Кац, выпускающий редактор Линдси Таллох и главный редактор Шарлотта Гринспен.

Спасибо друзьям из моей авторской группы: Шарлотте Гринспен, Харди Гриффину и Нэнси Холзнер, которые обеспечивали меня поддержкой, критикой и вином. Спасибо! Вы знаете, как много это значит, и я желаю вам радости и успеха в ваших начинаниях. Также спасибо Тиму за его вдохновение, идеи и наши замечательные беседы!

Я застенчивый человек, не готовый выходить на публику и знакомиться с незнакомыми людьми, но если вы галерист, музейный сотрудник или библиотекарь, причастный к жизни и работам Пабло Пикассо, то есть немалая вероятность, что вы помогли мне, сами того не зная. Так что я благодарю и вас тоже!

Примечания

1

Мари Франсуаза Жило – французская художница, живописец и график, мемуаристка. Обрела известность в 1964 году, опубликовав автобиографию «Моя жизнь с Пикассо», описывающую ее взаимоотношения со знаменитым художником в 1943–1953 годах. (Прим. ред.)

2

Мария-Тереза Вальтер – французская модель, художница, хореограф, любовница и натурщица Пабло Пикассо, мать его дочери Майи. Их отношения начались, когда Марии-Терезе было семнадцать лет; Пикассо было сорок пять лет, и он все еще жил со своей первой женой, русской балериной Ольгой Хохловой.

3

Дора Маар – французская художница и фотограф.

4

Сара Мерфи – муза Пикассо.

5

«Шекспир и Компания» – книжный магазин, открытый Сильвией Бич на левом берегу Сены в 1919 году. (Прим. пер.)

6

Анри Матисс – французский живописец, рисовальщик, гравер и скульптор. Один из главных европейских художников периода модернизма.

7

Старая детская игра, где раскладываются разноцветные палочки и нужно собрать как можно больше, не сдвинув соседние. (Прим. пер.)

8

Бенито Амилькаре Андреа Муссолини – итальянский политический и государственный деятель, публицист, лидер Национальной фашистской партии, диктатор, вождь, возглавлявший Италию как премьер-министр в 1922–1943 годах. Первый маршал империи.

9

Суд Линча – убийство человека, подозреваемого в преступлении или нарушении общественных обычаев, без суда и следствия, обычно толпой. «Суд Линча» особенно практиковался в США в отношении темнокожих после Гражданской войны.

10

Джордж Орсон Уэллс – американский кинорежиссер, актер, сценарист, который работал в театре, на радио и в кино.

11

Джозеф Рэймонд Маккарти – американский сенатор-республиканец, придерживавшийся крайне правых реакционных политических взглядов, с чьим именем связывают период политических настроений в американском обществе, известный как маккартизм.

12

Гертруда Стайн – американская писательница, теоретик литературы.

13

Поль Розенберг (1881–1959) – французский арт-дилер и галерист. Руководил галереями Розенберга в Париже, Лондоне и Нью-Йорке. (Прим. пер.)

14

Жорж Брак – французский художник, график, сценограф, скульптор и декоратор. Основатель кубизма.

15

«Клепальщица Роузи» – знаменитая картина Нормана Роквелла 1943 года, символизирующая труд американских женщин во время Второй мировой войны. (Прим. пер.)

16

Гийом Аполлинер – французский писатель, поэт, литературный и художественный критик, журналист, один из наиболее влиятельных деятелей европейского авангарда начала XX века.

17

«Герника» – картина Пабло Пикассо, написанная в мае 1937 года по заказу правительства Испанской Республики для испанского павильона на Всемирной выставке в Париже.

18

Коул Альберт Портер – американский композитор.

19

Джозеф Мэллорд Уильям Тернер, также Тернер – английский живописец, мастер романтического пейзажа, акварелист и гравер. Предтеча французских импрессионистов.

20

Прекрасная девочка (исп.).

21

Пол Джексон Поллок (1912–1956) – американский художник, идеолог абстрактного экспрессионизма. (Прим. пер.)

22

Грейс Патриция Келли – американская актриса, обладательница премии «Оскар» и славы самой кассовой актрисы своего времени.

23

Элизабет Тейлор – англо-американская актриса театра и кино, «королева Голливуда» периода его расцвета, трижды удостоенная премии «Оскар».

24

«Эпоха джаза» или «Век джаза» – введенное Ф. С. Фицджеральдом обозначение периода в истории США между окончанием Первой мировой войны и началом Великой депрессии, обусловленное большой популярностью джазовой музыки.

25

Русский балет Дягилева – балетная антреприза, основанная русским деятелем театра и искусства Сергеем Павловичем Дягилевым. Выросшая из «Русских сезонов» 1908 года, функционировала на протяжении 20 сезонов вплоть до его смерти в 1929 году.

26

Добровольная милиция национальной безопасности, больше известная как чернорубашечники или сквадристы, – вооруженные отряды Национальной фашистской партии в Италии после Первой мировой войны и до конца Второй мировой войны.

27

Франсиско Паулино Эрменехильдо Теодуло Франко Баамонде – испанский военный и государственный деятель, каудильо Испании в 1939–1975 годах. Генералиссимус. Был одним из организаторов военного переворота 1936 года, который привёл к кровопролитной гражданской войне между республиканцами и националистами.

28

Бато-Лавуар (фр. Bateau-Lavoir), «корабль-прачечная», «плавучая прачечная» – знаменитое парижское общежитие на Монмартре, в котором в начале XX века проживали многие знаменитые художники, включая Пикассо и Модильяни.

29

Даниель Анри Канвейлер – французский галерист еврейского происхождения, историк искусства и писатель. Приобрел известность благодаря длительному сотрудничеству с Пабло Пикассо. Автор искусствоведческой работы «Путь к кубизму».

30

Коул Альберт Портер (1891–1964) – американский композитор и автор песен. (Прим. пер.)

31

Вацлав Фомич Нижинский – русский танцовщик и хореограф польского происхождения, новатор танца. Один из ведущих участников Русского балета Дягилева.

32

Жан Морис Эжен Клеман Кокто – французский писатель, поэт, драматург, художник, сценарист и кинорежиссер. Одна из крупнейших фигур французской культуры XX века.

33

Игорь Федорович Стравинский – русский композитор. Гражданин Франции и США. Один из крупнейших представителей мировой музыкальной культуры XX века.

34

Пикассо использует слово, которое также имеет значение «пофлиртовать» или «завести интрижку». (Прим. пер.)

35

Здесь «Черт побери!» (фр.).

36

Мигель Примо де Ривера-и-Орбанеха – испанский военный и политический деятель, в 1923–1930 годы – диктатор, председатель правительства при короле Альфонсо XIII.

37

Ава Гарднер (1922–1990) – известная американская актриса, жена Фрэнка Синатры. (Прим. пер.)

38

Баухаус – немецкая высшая архитектурная школа, существовавшая в 1919–1933 годах, обозначившая стиль функционализма и концептуальный подход к интерьеру и архитектуре. (Прим. пер.)

39

Эксклюзивный русский ресторан на Манхэттене, существующий до сих пор. (Прим. пер.)

40

Английский эвфемизм, обозначающий человека, который ведет себя несообразно возрасту: молодится или изображает взрослого, в зависимости от соотношения. (Прим. пер.)

41

Комедия искусства (исп.).

42

Дороти Паркер – американская писательница и поэтесса еврейского происхождения, известная своим едким юмором, остротами и проницательностью в отношении пороков городской жизни XX века.

43

Уистен Хью Оден – англо-американский поэт XX века.

44

Питер Брейгель – нидерландский живописец и рисовальщик, самый известный и значительный из носивших эту фамилию художников эпохи Северного Возрождения.

45

Сэр Антонис Ван Дейк – фламандский живописец, рисовальщик и гравёр в технике офорта, мастер придворного портрета.

46

Ее святейшество (итал.).

47

Доктор (итал.).

48

Французские письма (фр.).

49

Гран-гиньоль – парижский театр ужасов, один из родоначальников и первопроходцев жанра хоррор. Работал в квартале Пигаль. Репертуар театра характеризовался преобладанием криминально-бульварной направленности, жесткой и натуралистичной манерой игры и подачи материала.

50

Ваша обувь! (фр.)

51

Кассуле – мясное ассорти с бобами. (Прим. пер.)

52

Хорошо! (фр.)

53

Ценность (исп.).

54

Нам нужно поговорить (исп.).

55

Да (фр.).

56

Первые слова из «Записок» Юлия Цезаря. (Прим. пер.)

57

Джорджо де Кирико (1888–1978) – итальянский художник-метафизик, предтеча сюрреализма. (Прим. пер.)

58

Знаменитый ночной клуб и кабаре на Монмартре, где начинающие поэты и барды читали стихи и исполняли песни с конца XIX века. (Прим. пер.)

Content

Джин Макин
Любовницы Пикассо

Часть I

1 Ирен Лагю

2 Алана

3 Алана

4 Сара

5 Алана

6 Сара

7 Сара

8 Сара

9 Алана

10 Алана

11 Сара

12 Сара

13 Сара

14 Алана

15 Алана

Часть II

16 Ирен Лагю

17 Алана

18 Алана

19 Алана

20 Алана

21 Алана

22 Алана

23 Алана

24 Алана

Париж, 1954 Ирен

Примечание автора

Благодарность автора

Примечания