Элизабет О’Роарк

Братья Лэнгстром. Пробуждение Оливии

Freedom. Запретные чувства. Сенсационные романы Элизабет О’Роарк

WAKING OLIVIA Elizabeth O’Roark

Copyright © 2016 by Elizabeth O’Roark All rights reserved.

Во внутреннем оформлении использованы иллюстрации: © Lana Nikova, Ianisme, archetype, liansyahmora nasution, GelgelNasution, GSapphire, Larisa Rusina, AA Stocks, bamban heru cahyanto, stockvit / Shutterstock.com

Используется по лицензии от Shutterstock.com

© Евсюкова А., перевод на русский язык, 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Глава 1

Оливия

Сегодня мой первый день в новом университете, и я иду как на казнь. В этом нет ничего удивительного, ведь мне предстоит встреча с человеком, способным разрушить мою жизнь.

Первым делом я нахожу столовую, сверяясь с довольно паршивой картой кампуса, которую мне выслали в прошлом месяце. Всем легкоатлетам выдают план питания, вне зависимости от того, живут ли они в общежитии. И, учитывая, что последние три месяца я ела исключительно яйца и рамен, это, пожалуй, к лучшему.

Наполнив поднос едой, я сажусь за свободный столик. Омлет, овсянка и яблоко – вот завтрак, который ждет меня каждый день на протяжении всего учебного года. Для начала я принимаюсь за яблоко, молясь про себя, чтобы оно не вздумало совершить обратный путь.

Я уже знаю, что эта встреча ничем хорошим не закончится. То, что после инцидента в прошлом университете хоть кто-то решил меня взять, уже само по себе невероятно и наверняка новый тренер скажет, что я зачислена с массой оговорок. В лучшем случае меня ждет серия предупреждений и угроз, в худшем – он выдвинет условия, на которые я просто не смогу согласиться.

«Они сами захотели принять тебя и даже предложили стипендию, – напоминаю себе. – Все пройдет не так уж плохо».

Но меня все равно мутит, сколько бы я это ни повторяла.

Факультет легкой атлетики расположен в огромном здании, которое возвышается почти над всеми прочими в кампусе – что отлично демонстрирует приоритеты Университета Восточного Колорадо. Наверное, я должна быть благодарна, ведь именно поэтому мне вообще дали стипендию.

Когда секретарь приглашает меня войти, на ее лице ни тени беспокойства – значит, она одна из тех немногих людей в мире студенческого спорта, кто еще не в курсе того, что я натворила. Большинство же смотрит на меня так, словно я какое-то бешеное животное или та ядовитая малазийская змея, после укуса которой вы теряете сознание, не успев пройти и двух шагов, а затем умираете.

Но двое мужчин, ожидающие меня в кабинете, – другое дело. Сразу видно, что вот они-то прекрасно знают, что произошло. В их взгляде еще с порога читается неодобрение – глаза прищурены, руки скрещены на груди, – из-за чего я уже начинаю закипать.

Сейчас неизбежно последует нотация, и мне придется ее выслушать, потому что у меня нет иного выбора. Питер Макьюэн (тренер, сидящий передо мной) – настоящая легенда, а в данный момент только легенда меня и спасет. Раньше меня называли одаренной бегуньей, благоговейно говорили о моем потенциале. Теперь же единственное, о чем все говорят, – как я чуть не загремела в тюрьму.

Но Макьюэну тоже нужна легенда. В УВК уже почти десять лет не было женской команды по кроссу с шансами на победу: вот почему они пошли на огромный риск, предложив мне стипендию.

Им нужно, чтобы я вернула свои позиции, почти так же сильно, как и мне самой.

Ради шанса работать с Макьюэном я готова изобразить раскаяние и притвориться, что мне жаль. Для Макьюэна – но никак не для второго парня, сидящего рядом с ним. Он едва ли старше меня и с такой внешностью должен позировать для обложки журнала Men’s Fitness, а не торчать здесь с угрюмым видом. Он откидывается на стуле, сверкая голубыми как лед глазами, и у меня сводит зубы от самоуверенной улыбки на его загорелом лице. Я не против, чтобы меня поучал Макьюэн, но черта с два я стану унижаться перед этим типом. «Давай, ублюдок, продолжай сверлить меня своим взглядом. Увидишь, к чему это приведет».

Макьюэн встает и пожимает мне руку.

– Это мой коллега, Уилл Лэнгстром. – Он указывает на другого парня.

Лэнгстром тоже встает, но его глаза по-прежнему прищурены, а взгляд не стал ничуть доброжелательнее. Он выглядит довольно угрожающе, возвышаясь надо мной и глядя так, будто на досуге я убиваю котят. А когда люди чувствуют угрозу, то либо сбегают, либо нападают в ответ. Угадайте, какой вариант про меня… Я с трудом сглатываю, стараясь не запаниковать.

«Держи себя в руках, – предупреждаю я, пока желудок предательски сжимается. – Тебе сегодня нельзя облажаться».

– Оливия, – кратко приветствует Лэнгстром.

– Зови меня Финн. – Я смотрю на него не менее враждебным взглядом.

«Мне вообще не сдалось твое одобрение, кретин».

– Уилл тренирует женскую команду по кроссу, – сообщает Макьюэн.

Сердце ухает вниз, и я ощущаю такое яркое смешение паники, гнева и разочарования, что даже не могу отличить одно чувство от другого. В основном я злюсь на себя. Неужели я действительно думала, что Питер Макьюэн будет тренировать меня лично? О равноправии полов болтают все кому не лень, но ни один вуз не отдаст заслуженного тренера женской команде.

А еще это означает, что мне и впрямь нужно получить одобрение Лэнгстрома, и он ясно дал понять, насколько это выполнимо.

– У тебя два года до выпуска, и лишь от вас двоих зависит, выйдет ли из тебя что-нибудь к этому сроку, – говорит Макьюэн.

Я недовольно переминаюсь с ноги на ногу: не могу сказать, что в восторге от фразы «выйдет ли из тебя что-нибудь». Я поставила три рекорда прохождения трасс, которые до сих пор никто не побил – разве из меня уже что-нибудь не вышло? Черт, мне теперь до конца жизни придется доказывать, что я чего-то стою?

– Мы не будем обсуждать, что произошло между тобой и твоим товарищем в прошлой команде, – произносит он сдержанным голосом, от чего мои напряженные мышцы самую малость расслабляются. – Но, надеюсь, ты понимаешь, что здесь это не должно повториться.

Я киваю, скромно сложив руки на коленях. «Покажи ему раскаяние».

– Потому что мы не станем ждать, пока кто-то снова окажется в больнице по твоей вине: ты вылетишь отсюда при первом же намеке на агрессивное поведение, – предупреждает Макьюэн. – Это ясно?

«Не проявлять ни намека на агрессивное поведение? Нереально. Вы уже в шаге от того, чтобы увидеть один “намек”». Каким-то образом мне удается ограничиться еще одним кивком.

– Твои внеклассные занятия – совсем другое дело, – продолжает он. – Как известно, прошлый тренер уделял особое внимание твоим индивидуальным тренировкам. Здесь такого не будет, это понятно?

Я тяжело вздыхаю. Макьюэн понятия не имеет, что собой представляли мои индивидуальные тренировки на самом деле. Ему невдомек, что они были намного хуже, чем он думает; что при всем желании я не могла остановить этого человека… И поверьте, я пыталась.

– Понятно, – отвечаю я, скрипя зубами.

Макьюэн встает и сообщает, что даст нам с Лэнгстромом возможность переговорить с глазу на глаз. У меня пересыхает во рту, пока я провожаю его взглядом из кабинета, и только когда за ним закрывается дверь, неохотно поворачиваюсь к своему новому тренеру, которого уже чертовски ненавижу.

– Надеюсь, ты здесь не задержишься, – прямо заявляет тот. – Я не куплюсь на этот бред про «хорошую девочку, которая совершила ошибку». Ты чуть не убила человека.

Я отчаянно стараюсь сдержаться, разглядывая пол, стены – что угодно, лишь бы не смотреть на него. С усилием я все же беру себя в руки, от чего мои мышцы напрягаются; я концентрирую всю свою энергию на том, чтобы не взорваться. «Да пошел ты, пошел ты, пошел ты!» Почему я вообще должна слушать этого типа? У него широкие плечи, высокий рост – телосложение пловца или футболиста, а не бегуна. Я не стану указывать автомеханику, как менять масло, так с какого перепугу этот парень будет учить меня бегать?

– Мне любопытно: ты хотя бы сожалеешь?

Я сжимаю кулаки. Люди все время задают мне этот вопрос, но на самом деле ответ им не нужен. Они просто хотят напомнить, что я должна сожалеть. И мне жаль. Жаль, что я потеряла стипендию. Жаль, что мне пришлось уйти и что я больше не смогу бегать в первом дивизионе. Но я не жалею о том, что сделала. Когда вспоминаю Марка Белла с его самодовольной улыбкой и той мерзкой тенью в глубине глаз, мне довольно трудно сожалеть о содеянном.

Главное – не озвучить последнюю мысль вслух…

– Я не хотела, чтобы он так сильно пострадал, – бормочу я.

Это единственный правдивый ответ, который не выставит меня психопаткой.

– Вообще-то не очень похоже на раскаяние, – указывает Лэнгстром.

«Это и не раскаяние, придурок».

– Бегаешь ты дерьмово, – продолжает он. – В последний раз ты поднималась выше третьего места почти два года назад и уже три года не бегала милю за четыре тридцать. Ты сдала позиции.

Эта фраза звучит в моей голове каждый день.

– Я могу их вернуть. Мне просто нужно выкладываться на тренировках, – отвечаю я.

Он скрещивает руки на груди. У него действительно красивые бицепсы, что могло бы полностью меня отвлечь, будь у нас другой разговор.

– Ты обуза, и у меня нет никакого желания тратить на тебя время – которое я мог бы вложить в действительно талантливых спортсменок, – только для того, чтобы ты «выкладывалась». Но Питер что-то в тебе увидел. Он утверждает, будто ты неограненный алмаз.

Эти слова меня мгновенно успокаивают. Питер Макьюэн считает, что я – неограненный алмаз… Это чего-то да стоит.

Его губы сжимаются в тонкую линию.

– Я с ним не согласен.

Если бы я была умнее, то уже собирала бы вещи. Потому что совершенно очевидно, что один из нас должен уйти, и вряд ли это будет он.

На улице я замечаю троих парней, сидящих у кирпичной стены корпуса легкой атлетики.

– Эй, новенькая! – кричит один из них. У спортсменов дерзость развита сильнее, чем у населения в целом, так что они гораздо меньше боятся отказа.

Я останавливаюсь и оглядываюсь на них, перекинув через плечо свои темные волосы. Приятно знать, что как бы я ни облажалась, по крайней мере, одного у меня не отнимешь – моей привлекательности. Иметь шикарную внешность почти так же круто, как владеть суперсилой: это все равно что вытянуть карту «Выйти из тюрьмы бесплатно» и заставлять мужчин игнорировать множество моих недостатков, в том числе ужасных. А у меня их очень, очень много…

– Да? – Я вопросительно поднимаю бровь.

У всех троих появляются хулиганские улыбки, и самый смелый неторопливо выходит вперед. Он горяч. И, судя по его широким плечам, вероятно, футболист. Мне это нравится: худощавые бегуны меня не впечатляют.

– Так ты новенькая?

Я снова приподнимаю бровь:

– Я думала, мы это уже выяснили.

– Меня зовут Лэндон, – представляется он, и я внутренне вздрагиваю.

«Лэндон» – так должны звать кого-то из частной школы, одного из тех ребят, которые носят поло с розовыми воротничками и избивают одноклассников после уроков.

И все же он довольно симпатичный. Не то чтобы такие миловидные парни были в моем вкусе, но после нескольких банок пива мои вкусы становятся значительно шире.

– Привет, Лэндон, – бросаю я и продолжаю идти, ведь мужчины обожают догонять и добиваться.

И конечно, он бросается меня догонять. Они все так чертовски предсказуемы.

– Ты не сказала, как тебя зовут, – говорит Лэндон, поравнявшись со мной.

– А ты не спрашивал.

Он ухмыляется, совсем не смутившись:

– Так как тебя зовут?

Я уже готова закончить разговор.

– Финн, – отвечаю я, не замедляя шага.

Лэндон останавливается как вкопанный.

– Это же мужское имя!

– Я знаю. – Меня начинает это веселить.

– Я хочу, чтобы ты стала моей девушкой, Финн!

Ага. Это я тоже знаю.

Глава 2

Уилл

Мне не нужна эта девчонка в команде.

Я это понял сразу, как только она появилась в кабинете Питера. Если бы на фоне заиграла музыка из «Челюстей», и то вышло бы не так зловеще.

Уму непостижимо, что Питер вообще ее пригласил. Ради бога, да она же избила члена своей же команды. Даже если бы ее талант это компенсировал, он проявляется с переменным успехом. Единичные эпизоды блистательности – а затем месяцы посредственных результатов.

– От нее будут одни неприятности, – говорю я Питеру, после того как она уходит.

Я стараюсь, чтобы мой голос звучал отстраненно, пытаюсь скрыть силу своих эмоций, потому что даже я понимаю, что они выходят далеко за рамки разумного.

– Тебе в команде нужен лидер, – указывает тот. – Тот, кто заставит твоих девочек поверить, что у них есть шанс. Ради кого они захотят выкладываться.

Я устало вздыхаю. До меня тренером женской команды УВК двадцать пять лет был Питер, он известен по всей стране – нет, по всему миру! Он мог бы променять нас на первый дивизион десятилетия назад. В беге Питер – эксперт.

Но, господи, на этот раз он просто не прав.

– У нас есть Бетси, – возражаю я.

В ответ Питер только насмешливо фыркает: Бетси никому не нравится. Она высокомерна, любит над кем-нибудь поиздеваться и лишь ненамного быстрее других девушек, однако ведет себя так, словно уже звезда. И все слишком ее боятся, чтобы ей возразить.

– Ладно, но Финнеган? Серьезно? – продолжаю я. – Неужели ты считаешь, она способна поднять командный дух? Бетси в сравнении с ней просто мать Тереза.

– Ты когда-нибудь видел, как она бегает?

Я качаю головой. Я окончил университет на два года раньше, чем она поступила. Впервые я услышал ее имя несколько лет назад, когда Финнеган еще была первокурсницей и поговаривали, что она станет сенсацией. А потом эти разговоры стихли, и о ней все забыли, включая меня. Жаль, я не могу и дальше про нее не вспоминать.

– Она невероятна. – В голосе Питера звучит легкое восхищение. – Когда она действительно хочет, все остальные на поле выглядят будто в замедленной съемке.

Знаю, он думает, что эта девушка – возможность УВК вырваться вперед, и я признаю, что теоретически это возможно. Но просто не хочу, чтобы она была в команде, и точка.

– Она перестала быть невероятной уже очень давно. И уж точно не похожа на человека, который сплачивает людей.

– Кто лучше тебя сможет ее этому научить? – спрашивает Питер с улыбкой.

Я не желаю ее ничему учить, особенно после того как познакомился с ней лично. Эта девушка – ходячая проблема, и не только потому, что не умеет работать в команде или дает непредсказуемые результаты. Эта проблема из разряда коварных, манипулятивных, слишком сексуальных для своего же блага. Вошла и продефилировала по кабинету Питера, словно модель, длинноногая и загорелая, с большими зелеными глазами и многозначительной улыбкой… Она из тех девушек, которые создают неприятности просто своим существованием, а затем делают все возможное, чтобы их приумножить.

А последнее, что мне сейчас нужно, – еще больше неприятностей.

Глава 3

Оливия

Я на заднем сиденье машины, которая несется по узкой улочке. В конце каждого квартала мы проезжаем знак «Стоп», но лишь иногда сбавляем скорость. Впереди сидит мама на пассажирском сиденье, ее плечи скованы страхом. Мой брат сидит рядом со мной и, обхватив мою руку своей ладонью, сильно сжимает ее, подготавливая к боли.

На очередном перекрестке я вижу женщину: темно-синее платье, опухшие ноги… Она встречается взглядом со мной – ошеломленной, перепуганной до смерти, – и мы обе знаем, что сейчас произойдет.

Тело женщины перелетает через капот. На лобовом стекле кровь, ее брызги похожи на современное искусство. Кровь хлынула так мгновенно, словно женщина истекала кровью еще до того как мы ее сбили. Машина резко тормозит, и ее тело перелетает обратно на асфальт. А потом мы резко газуем и переезжаем эту женщину словно огромный лежачий полицейский. Я резко втягиваю воздух, пытаясь заменить ужас в груди чем-то другим, чем угодно, и задыхаюсь, словно это мои легкие только что были расплющены под автомобилем.

Затем ко мне оборачивается мама, ее глаза полны невыразимого ужаса. Внезапно мы оказываемся в ее комнате.

– Беги, – шепчет она. – Спрячься в лесу.

И хотя я почти парализована этим черным, удушающим страхом, я делаю, как она говорит. Я бегу изо всех сил, охваченная отчаянием и безысходностью.

«В лес, в лес, в лес», – единственная мысль, которая крутится у меня в голове, словно была выжжена в мозгу.

Я должна добраться до леса.

От меня не осталось ничего, кроме стремления выполнить мамин наказ, как будто это может все исправить. Сердце гулко стучит в ушах, а я бегу и бегу, зная, что он следует за мной; зная, что кровь, стекающая по моей спине, – это только начало.

Зная, что я совершила огромную ошибку, и когда остановлюсь, все это меня настигнет.

Я просыпаюсь на улице, которую никогда прежде не видела. Сердце все еще бешено бьется, по мне стекает пот, а руки дрожат. Я по-прежнему в шортах и майке, в которых заснула, и стою босиком, потому что всегда сбрасываю обувь во сне. Я понятия не имею, где нахожусь. Солнце еще не взошло, но в темном небе уже появился намек на рассвет.

– Вот дерьмо, – бормочу я себе под нос, окончательно проснувшись и начиная осознавать, что произошло.

Теперь мне надо искать дорогу в кампус.

У меня уходит больше часа, чтобы найти свою квартиру, потому что я пока плохо ориентируюсь в этом районе. Навскидку я пробежала три мили, до того как проснулась, но пока пыталась отыскать обратную дорогу, пробежала еще около четырех.

Чуть позже я наконец появляюсь на стадионе – без сомнения, единственная, кто сегодня уже намотал семь миль. Я намеренно смотрю куда-то вдаль, притворяясь, что не замечаю, как вся команда перешептывается и бросает в мою сторону косые взгляды. Все они знают, кто я. И большинство бы предпочли, чтобы меня здесь не было. В особенности одна девушка, самая высокая из них, совершенно не скрывает презрения ко мне. Черт… Я еще даже не познакомилась с новой командой, а мне уже хочется кому-нибудь врезать.

К нам подходит Уилл Лэнгстром, мой новый тренер и исключительный придурок, и все тут же переключают внимание на него. Теперь, имея возможность свободно его разглядывать, я вынуждена признать, что он до нелепости привлекателен. Взъерошенные каштановые волосы, слегка впалые щеки, форма верхней губы… Даже походка у него сексуальная, дерзкая, что делает его еще более притягательным. За что я в некотором роде ненавижу нас обоих.

Он широко улыбается:

– Доброе утро, дамы.

– Доброе утро, тренер, – отвечает ему хор голосов.

Я не издаю ни звука. Вся команда смотрит на него так, словно он самый прекрасный принц и Кристиан Грей в одном флаконе. Он мог бы спустить штаны прямо сейчас – и половина девушек тут же упала бы на колени. Неудивительно, что он такая сволочь.

– Полагаю, вы уже познакомились с новыми членами команды, – произносит он, глянув на меня.

Конечно же, все дружно молчат. Он хмурится и представляет им двух первокурсниц, а затем поворачивается ко мне:

– И Оливией Финнеган, которая перешла к нам из Техасского университета.

Все переводят взгляды на меня, очевидно, наслаждаясь тем, что девушку из первого дивизиона настигла карма и ее отправили обратно в младшую лигу. Однако они не могут открыто злорадствовать, поскольку лишь я способна помочь им завоевать титул. По просьбе Лэнгстрома все называют свои имена, но я не особо обращаю внимания. Единственная, кого я запоминаю, – это Бетси: та девушка, что продолжает бросать на меня злобные взгляды. Приятно знать, как зовут человека, которого мне, видимо, предстоит втоптать в грязь.

– Сегодня мы бежим десять миль, и это ваш счастливый день, потому что я побегу с вами. – Голос Лэнгстрома сопровождают недовольные стоны. – Вперед, посмотрим, кто из вас ленился этим летом.

Я не ленилась. Все лето я давала уроки верховой езды днем и бегала утром и вечером. Но сегодня этого никто не увидит.

Бетси стартует, и мы все следуем за ней. Она задает достойный темп. Ничего выдающегося, но, учитывая, что я едва успела принять душ после утреннего забега, у меня никаких возражений.

Просыпаться от кошмаров в незнакомом месте, как сегодня, мне не впервой. Со мной это происходит с детства, обычно когда я испытываю стресс, но иногда и без видимой причины. Я не единственная с такой проблемой: есть и другие «счастливчики», и в интернете этому посвящен отдельный форум, где они делятся своими историями. Но я никогда не рассказывала свою, поскольку даже среди них я ненормальная. Эти люди могут во сне спуститься по лестнице или пробежать один-два квартала. Я же бегу несколько миль, бегу по лесам, просыпаясь в крови и в поту, – что запросто может разрушить мои шансы на карьеру бегуньи, потому что я никак не могу этому помешать.

Иногда это проходит без особых последствий, но сегодня у меня в ногах такая тяжесть, словно на них висят гири. Не то чтобы я не могла пробежать семнадцать миль в день, просто я не могу пробежать их быстро, не могу пробежать спринтом. А во сне я, похоже, выдала настоящий спринт, потому что сил у меня совершенно не осталось. Однако я их нахожу, мне приходится – я не могу и здесь облажаться.

На полпути мы останавливаемся попить воды, и только теперь я впервые оглядываю своих товарищей по команде. Сейчас все они покрыты пылью, поднявшейся во время бега; в этой пыли выделяются тонкие дорожки пота, стекающего у них по рукам. Один взгляд на ту девушку, что бежала впереди, – эту Бетси – порождает у меня дурное предчувствие. В ее позе, ее расправленных плечах есть что-то надменное, агрессивное… Хотя, полагаю, то же самое можно сказать и обо мне.

Уилл всю дорогу молчит, и я невольно испытываю к нему уважение за то, что он вообще может за нами угнаться. Каждый лишний килограмм в теле – будь то мышцы, жир или что-то еще – подобен паре кирпичей, с которыми вам приходится бежать. Лэнгстром тяжелее меня килограммов на сорок: это немало кирпичей.

Когда впереди появляется кампус, я испытываю огромное облегчение. Мне удалось не отстать, и я не опозорилась в первый же день. Я как раз начала замечать характерное головокружение, после которого обычно теряю сознание, так что все могло быть гораздо хуже. Когда мы добегаем до стадиона, Уилл сообщает, что раздаст нам заметки на завтрашней тренировке, и всех отпускает.

Ну, почти всех.

– Оливия, – останавливает меня тренер, в его голосе слышны резковатые нотки. – Нужно кое-что обсудить.

Я тут же напрягаюсь. Вряд ли он заготовил ободряющую речь, чтобы поприветствовать меня в команде. Проходя мимо нас, Бетси ухмыляется.

– Зови меня Финн, – буквально рычу я.

Уилл делает вид, словно не слышал.

– Что, черт возьми, это было? – требует он. – Не знаю, как тебя тренировали раньше, но когда я говорю пробежать десять миль, то хочу увидеть, что ты прилагаешь хоть немного усилий.

У меня отвисает челюсть. Что за фигня? Я там чуть не сдохла, а он еще мной недоволен?

– Ничего подобного! – возмущаюсь я. – Я ни разу не отстала.

– Думаешь, мы тебя взяли в команду, чтобы ты здесь не отставала? – спрашивает он, сощурив голубые глаза. – Нам нужен лидер. А ты еле шевелилась, словно мамаша, которая решила немного сбросить жирок.

Мои руки сами собой сжимаются в кулаки с такой силой, что ногти впиваются в ладони. «Боже, что за ублюдок…»

– Я устала.

– Ты провела точно такую же тренировку, как и все остальные, так что у тебя нет причин уставать, – заявляет Лэнгстром, скрестив руки на груди. – Если только вчера ты не нарушила запрет Питера на выпивку перед занятием.

Я закрываю глаза, чувствуя себя загнанной в угол, в то время как мой пульс учащается. Объяснение, которое я давала в прошлом вузе, здесь не прокатит, поэтому я принимаю очень сомнительное решение сказать правду – что, как правило, ни к чему хорошему не приводит.

– Я немного пробежалась сегодня утром перед тренировкой, – тихо признаюсь я.

Все говорят, что когда сознаешься в чем-то, то испытываешь облегчение, но прямо сейчас я просто чувствую себя беззащитной, маленькой и слабой. А я ненавижу это больше всего.

Уилл сердито поджимает губы.

– И почему же ты это сделала?

Всего на мгновение, на миллисекунду, я непроизвольно встречаюсь с ним взглядом. Отчасти хочется умолять его, чтобы он не задавал вопросов, не допытывался, не отнимал у меня эти секреты. Я отвожу взгляд, потому что отказываюсь умолять его или кого бы то ни было.

– Мне… Мне не спалось.

Пару секунд он молчит, на его скулах играют желваки, но в глазах читается неуверенность.

– Ты у меня на карандаше, – наконец отвечает он. – Будешь бегать, когда я скажу тебе бегать, и точка. Чтобы больше это не повторялось.

Он разворачивается и уходит прочь, а я стою и гадаю, как скоро Лэнгстром выгонит меня из команды. Ведь, если бы я могла это прекратить, я бы вообще здесь не оказалась.

В раздевалке я игнорирую всех до единого. Эти девчонки мне не подруги и не станут моими подругами даже через два года: я уже это проходила и прекрасно помню, к чему это привело.

– Я Эрин, – подает голос девушка, которая переодевается рядом со мной.

У нее необычайно приятная внешность – длинные светлые волосы, россыпь веснушек и большие васильково-синие глаза. Такую девушку можно увидеть в рекламе молока или церковной молодежной группы. Одного взгляда на нее достаточно, чтобы понять: она никогда не страдала. Я не должна ненавидеть ее за это, но ничего не могу с собой поделать.

Склонившись над сумкой, я бурчу в ответ что-то неразборчивое в надежде, что это прозвучит достаточно враждебно, чтобы ее оттолкнуть.

– Так… – начинает она, выпучив глаза и улыбаясь как ненормальная, – это правда, что тебя выгнали из команды за то, что ты избила Марка Белла?

Я крепко сжимаю челюсти. Для нее фиаско всей моей жизни – всего лишь пикантная сплетня. Забавно, как все меня осуждают за то, что я сделала, но не видят ничего плохого в том, какой гребаный восторг у них вызывает эта история.

– Ага, – бросаю я, продолжая складывать вещи в сумку. – Так мне говорили.

– И зачем ты это сделала? – шепчет Эрин, словно мы с ней секретничаем тет-а-тет, тогда как половина команды стоит рядом и греет уши. – Он, наверное, тебе что-то сделал, да?

– Да. – Я пристально смотрю на нее, а затем на остальных девушек, которые уже перестали изображать незаинтересованность и теперь открыто подслушивают. Подхватив свою сумку, я направляюсь к двери. – Он задавал слишком много чертовых вопросов.

Глава 4

Оливия

В столовой я беру лишь салат с курицей гриль, без сыра, без соуса и без хлеба. У лучших в мире бегуний на длинные дистанции примерно пятнадцать процентов жира в организме. Каждый лишний килограмм, с которым нужно бежать, каждую милю задерживает на четыре секунды. Может показаться, что это не так уж много, однако дополнительные пять килограммов на шестимильной дистанции означают опоздание на целых две минуты – и это уже определяет разницу между победой и поражением.

Поэтому я с завистью наблюдаю за футболистами, которые нагружают свои подносы картошкой фри с сыром, бургерами, печеным картофелем и пирогами. Хотя бы раз в своей гребаной жизни я хочу поесть как футболист. Пока я занята созерцанием, напротив меня садится Эрин.

Я издаю приглушенный стон. Эта девушка, видимо, не понимает намеков.

– Извини меня, пожалуйста. – Ее большие синие глаза полны раскаяния. – Мне очень стыдно. Ты была права, я допытывалась и вообще лезла не в свое дело.

– Как скажешь.

Честно говоря, это единственный ответ, на который я способна, потому как в данный момент меня просто завораживает содержимое ее подноса. Мясо, плавающее в подливе, картофель, хлеб, молоко – и пирог на десерт. Здесь минимум две тысячи килокалорий. Один только вид этого вызывает у меня попеременно отвращение и зверский голод. Я разворачиваю газету и молюсь, чтобы она ушла.

– Ты не очень-то дружелюбна, – отмечает Эрин, – тебе это известно?

– Ага. – Вот же намек, почему ты не видишь чертов намек! – Мне не нужны друзья.

– Всем нужны друзья, – возражает она. – Знаешь, ты не сможешь меня отпугнуть.

Я тяжело вздыхаю. Усталость заставляет мою чашу терпения наполняться быстрее, а я не отличаюсь сдержанностью и в лучшие дни.

– Ты так и будешь болтать, пока я пытаюсь читать?

– Да, – щебечет она, вонзаясь зубами в отвратительный кусок сочного мяса. Меня передергивает, но я все равно продолжаю смотреть. – Я общалась с людьми и похуже. Видела бы ты моего брата: он столько раз проходил реабилитацию, что этот центр для него как второй дом. Может быть, даже первый. И когда он употребляет, или отходит от дозы, или проходит детоксикацию, он такой засранец, какого ты еще не встречала.

Ладно, выходит, я ошибалась. В ее идеальном мире все-таки была пара капелек дождя. Но мне по-прежнему плевать.

– Потрясающе, – бормочу я.

– Он уже в порядке, спасибо, что спросила, – сухо отвечает Эрин.

Хоть все это и раздражает, тут мои губы непроизвольно дергаются, и я бы даже улыбнулась, если бы она не восприняла это как поощрение.

– Сейчас он в Лос-Анджелесе, занимается своим «искусством». – Эрин закатывает глаза. – Ты, наверное, думаешь, что Лос-Анджелес не лучшее место для человека, который только что закончил реабилитацию?.. Именно это я и говорила родителям, но они так рады, что он хоть чем-то увлекся, что стараются не обращать на это внимания. Это весь твой обед?

Черт, ради всего святого… Она когда-нибудь замолчит?

– Да.

– Тебе нужна еда, чтобы наращивать мышцы. Тебе правда стоит сходить к нутрициологу, и она подтвердит, что ты питаешься неправильно.

– Нутрициология – моя специализация. Я считаю, у меня все под контролем.

– И все-таки это нездорово.

Я снова подавляю стон. Компания Марка Белла, вероятно, и то была бы лучше. По крайней мере, от него я могла хоть как-то отделаться.

– Ты всегда столько говоришь?

– Всегда. – Эрин улыбается, широко распахнув глаза. – Вот почему мы идеально друг другу подходим: ты почти не говоришь, а я почти не замолкаю. Тебе очень повезло, что ты меня нашла!

Я отправляю в рот последний кусочек курицы и быстро встаю. Боже, как я надеюсь, что в УВК где-нибудь есть другой кафетерий.

После обеда я беру велосипед и еду в самую дальнюю часть кампуса, где старые викторианские дома сменяются полями и лесами и нет никаких ориентиров, подсказывающих, в какой стороне дом. Сегодня утром мне очень повезло, однако так бывает далеко не всегда. Проснуться и обнаружить, что вы посреди ночи на улице, босые и беззащитные, вдали от дома, – это уже страшно, но в десять раз страшнее, когда вы просыпаетесь и понятия не имеете, где, черт побери, находитесь. Поэтому, чем больше территории я изучу за пределами своей квартиры, тем лучше.

У меня правда нет выбора. Я пробовала спать, засунув мобильник за пояс, но это не помогает. В половине случаев я теряю телефон во время бега, а даже если нет, поймать в лесу сотовую связь просто нереально. Да и кому мне звонить? У меня нет друзей.

Я брожу по лесу примерно в трех милях к северу от моего дома, стараясь не обращать внимания на ноющее чувство в животе – страх, что здесь случится нечто ужасное. Столько всего может пойти не так, и я уже не раз попадала в неприятности, даже когда знала, где нахожусь.

И все это в любом случае бессмысленно. Я приехала сюда только ради Макьюэна, в надежде, что он еще может мне чем-то помочь. А вместо этого меня тренирует самонадеянный кретин, который наверняка не занимался бегом даже в старших классах.

Мне не стоило избивать Марка Белла и не стоило приезжать сюда. Возможно, решение здесь остаться тоже заставит меня пожалеть.

На самом деле я почти уверена, что так и будет.

Глава 5

Оливия

На следующее утро я готова поставить Уилла Лэнгстрома на его гребаное место. Его вчерашние слова до сих пор меня выбешивают, хотя прошли почти сутки. Вот же ублюдок… Но сегодня я проспала всю ночь в своей постели, так что посмотрим, что он теперь скажет.

Перед тренировкой все оживленно болтают, и сочетание волнения и страха делает голоса девчонок еще более визгливыми, отчего они раздражают даже сильнее обычного. В особенности Эрин, чей безостановочный поток слов направлен прямо на меня.

Наконец к стадиону не спеша подходит Уилл, и его кривоватая улыбка заставляет всю команду глупо хихикать, будто они увидели солиста любимой группы. Пожалуй, не будь он таким козлом, я бы и сама на него запала. В нем все идеально: голубые словно лед глаза, волнистые волосы, легкий намек на щетину, губы и то, как он приподнимает уголок рта, когда пытается не улыбнуться. Из-под рукава его футболки выглядывает край татуировки, и я жалею, что не могу увидеть ее целиком…

– Сегодня будете бежать шесть миль в хорошем темпе, как на соревнованиях, – объявляет он. – По всему маршруту я оставил метки, которые укажут вам направление. Я буду ехать рядом и оценивать. Всем остановиться на знаке разворота: там мы заново соберемся, и вы побежите обратно.

«Тебе придется оценивать мой зад издалека, Лэнгстром. Приготовься пожалеть о своих словах».

Когда Уилл дает сигнал начинать, я стартую так быстро, что и он, и вся команда сразу пропадают из моего поля зрения. Я их даже больше не слышу. Во мне столько энергии, что я готова летать! Вот что я люблю больше всего: свободу, абсолютную свободу не думать, не вспоминать и не чувствовать вообще ничего.

Я замечаю только разметку на дороге и смутно осознаю, как пролетают мили. Достигнув знака разворота, я продолжаю бежать. Да, знаю, Лэнгстром велел остановиться, но я в своей стихии и я люблю бег больше всего. К черту Лэнгстрома – он даже не бегун.

Когда рядом раздается рев двигателя, я не оборачиваюсь до тех пор, пока до меня не доходит, что это Уилл, который к тому же кричит мне остановиться. Судя по тому, насколько он взбешен, видимо, он кричит уже довольно долго. И, учитывая, что Уилл выдернул меня из этого момента счастья, я злюсь не меньше его.

Откатив машину на обочину дороги, он выходит из нее и направляется ко мне.

– Когда я говорю остановиться, ты должна остановиться, – рычит он.

– Я бежала. Так и должен выглядеть бег, когда ты не пытаешься «немного сбросить жирок», – огрызаюсь я.

– Тащи свою задницу к развороту и прекрати рисоваться, – рявкнув, он уходит прочь.

Я возвращаюсь к развороту как раз в тот момент, когда до него добегает Бетси – та, что вчера была впереди. Она тяжело дышит, хотя это должно было случиться только к концу маршрута, а никак не на середине. Согнувшись, она упирается руками в колени.

– Ты как, Бетс? – спрашивает Уилл.

– В норме. – Она выпрямляется и поворачивается ко мне. – У нас вообще-то не соревнование.

Тут уж я открыто усмехаюсь:

– Он сказал бежать «как на соревнованиях». Так что вообще-то это оно и было.

– Знаешь что, – зло шипит Бетси, – ты больше не в первом дивизионе. Оказалось, до него ты не дотягиваешь, поэтому хватит делать вид, будто ты такая крутая.

Меня охватывает ярость. Минус интенсивных тренировок в том, что, когда вас кто-то выводит из себя, действие адреналина похоже на воинственный хор на задворках сознания, который требует крови.

– Только одна из нас задыхается. – Я подхожу ближе, чтобы встать к ней вплотную. – Так кто притворяется?

– Хватит. – Уилл гневно смотрит на меня и опускает руку мне на плечо, встав между нами. – Вы в одной команде – вот и работайте в команде.

Просто, блин, невероятно. Он обвиняет в стычке меня, хотя это она ее затеяла. Сезон начался всего два дня назад, а меня уже все это достало. Достала Бетси с ее пародией на бег, достала остальная команда, которая оказалась даже медленнее Бетси, и достал Уилл Лэнгстром, оказавшийся самой большой сволочью из всех, кто когда-либо учил меня бегать.

Отправив нас обратно к кампусу, он продолжает буравить меня недовольным взглядом, и я снова резко стартую, заставляя их обоих глотать пыль позади меня. Я собираю весь свой гнев и адреналин и направляю к одной-единственной цели: обогнать Бетси настолько, чтобы после тренировки она начала себя немножко ненавидеть. Сейчас, пока она тщетно пытается угнаться за мной, она чувствует себя никчемной и слабой. Я так уверена, потому что это чувство мне знакомо. После забега она будет на меня зла, но еще больше она будет зла на саму себя. А еще я знаю, что этот гнев будет мучить ее, тянуться долгие дни, потому что именно это испытываю я сама после поражения. И пусть моя ярость никуда не исчезла, эти мысли меня немного утешают.

На стадионе я появляюсь задолго до них. «Не дотягиваю до первого дивизиона, да?» – думаю я как раз перед тем, как замечаю Уилла, который свирепо приближается ко мне.

– Ты это сделала, только чтобы ее позлить.

От гнева и адреналина мои руки снова начинают трястись. Я упираюсь ими в бока, чтобы это скрыть.

– Тебе какое дело? Хотел увидеть скорость – ты ее получил.

– Нет. – Уилл зло сжимает челюсти. – Чего я хочу, так это увидеть работу в команде. Ты можешь бежать с целью победить, Оливия, но не смей бежать с целью кого-то унизить.

– Зови меня Финн, – выплевываю я. Теперь он зовет меня Оливией, просто чтобы выбесить. – И она сама это начала.

– Так она была права? – Уилл складывает руки на груди. – Ты здесь потому, что не дотянула до первого дивизиона?

– Нет, – резко отвечаю я.

– Тогда и веди себя соответственно, – бросает он с отвращением, а потом разворачивается и уходит.

Что за мерзавец! Я только что выжимала больше двенадцати миль в час для этого урода – и получила только гребаную нотацию?

В этот момент финиширует Бетси, хватая ртом воздух, и зло на меня смотрит. Как это ни прискорбно, теперь не она тот человек, которого я ненавижу на стадионе больше остальных.

Я наскоро принимаю душ и иду в кафетерий, в то время как Эрин следует за мной по пятам, словно самый надоедливый в мире пес. Что бы я ни делала и как бы ей ни грубила, до этой девушки все равно не доходит.

– Это было что-то невероятное! – восклицает Эрин. – В смысле, ты правда быстрая. Просто супербыстрая!

Я лишь пожимаю плечами. К чему ложная скромность? Я действительно быстрая, иначе не занималась бы этим. Но ее слова меня беспокоят: она видела, как я хорошо пробежала всего раз, – и уже полна надежд. Я могла бы ей сразу сказать, что рассчитывать на меня – гиблое дело, однако вместо этого просто разворачиваю газету, продолжая ее игнорировать.

К сожалению, похоже, Эрин не единственная в команде, кого я сегодня чрезмерно обнадежила. На дневной тренировке, пока мы ждем Уилла, рядом со мной болтают несколько девушек.

– Это было впечатляюще, – говорит Николь, самая быстрая в команде после меня и Бетси.

– С тобой у нас все шансы занять приличное место в этом году, – соглашается Эрин.

У меня такое ощущение, будто я задыхаюсь. Не хочу, чтобы они на меня рассчитывали. Бог свидетель: я сама не могу на себя рассчитывать.

– Это был всего один забег, – отвечаю я.

К нам подходит Уилл, одетый в серую обтягивающую футболку и шорты. Так раздражает, что вопреки всему он меня чертовски привлекает. Казалось бы: он такой придурок, что это должно было остудить мои гормоны, но, похоже, это все только усугубляет…

Эрин и Николь начинают хихикать; это такой типичный смех двух любительниц посекретничать, какой я, к своей чести, ни разу не издавала.

– Мы обожаем серую футболку, – поясняет Эрин с плутоватой улыбкой.

Когда я в ответ закатываю глаза, Николь смотрит на меня так, словно я тут отрицаю эволюцию:

– Ты не считаешь его сексуальным?

– Просто мне сложно что-то разглядеть под его толстым слоем сволочизма.

– Он не так плох, как ты думаешь, – возражает Эрин. – Вне тренировок он очень мил. Вообще-то и на тренировках он тоже мил.

– Во всяком случае, не со мной.

– Он каждому дает то, что ему нужно. – Склонив голову набок, она смотрит на меня несколько настороженно. – Без обид, Финн, но, похоже, он считает, что тебе нужна дисциплина.

Если бы это так не бесило, я бы, наверное, согласилась.

На тренировке я быстро понимаю, что за утреннее хвастовство мне придется заплатить. Уилл заставляет нас работать на скорость, и пусть у меня больше нет того прилива энергии, который позволял опережать Бетси раньше, будь я проклята, если позволю ей победить. Мы идем ноздря в ноздрю каждый забег на восемьсот метров, обе готовы умереть во время передышек и тем не менее бросаем все силы на очередном повторении. Но, разумеется, Уилл окликает именно меня.

Он грозно приближается, одарив меня своим вечно свирепым взглядом.

– Что ты творишь? – требовательно спрашивает он. В этот момент я вынуждена сложиться пополам, чтобы отдышаться.

– Бегаю по восемьсот, как ты и просил, – отвечаю я, приподняв одну бровь.

– Серьезно? А мне кажется, ты соревнуешься с Бетси.

– Может, это она со мной соревнуется. Почему ты отчитываешь именно меня?

– Потому что от тебя я ожидаю большего. – Он скрещивает руки на груди.

«Ожидаю». Одно это слово заставляет меня чувствовать себя так, будто мне опять не хватает воздуха. Я не хочу, чтобы от меня чего-то ожидали, потому что, видит бог, нет никаких гарантий, что я справлюсь.

– Не стóит.

Лэнгстром смотрит мне прямо в глаза. У него открытый взгляд – не рассерженный и не дерзкий, а искренний, как будто он пытается увидеть во мне то, чего там нет.

– Да, – наконец произносит он и отворачивается, чтобы уйти. – Пожалуй, ты права.

Я снизила его ожидания. Но почему-то не чувствую облегчения, на которое рассчитывала.

За оставшуюся неделю я выслушиваю еще несколько лекций от Уилла и ни одной похвалы. Я делаю все, что он говорит. Я быстра, но не слишком, я больше не соревнуюсь с Бетси (хоть мне и хотелось бы втоптать ее в грязь, а после вытереть ноги о ее останки) – однако он по-прежнему хвалит всех, кроме меня. Я покидаю тренировки с недовольным лицом, но он, похоже, этого даже не замечает. Наверное, он считает, что я недолго буду его проблемой.

Наверное, я и сама так считаю.

Если он уже мной недоволен, то ему совсем не понравится, когда начнутся настоящие проблемы – через две недели после того, как в университете начнутся пары и не за горами будет первое соревнование. Стресс означает кошмары, кошмары означают бег во сне, а он означает, что на соревнованиях я буду «блистать» примерно как семидесятилетняя бабуля, которая впервые залезла на беговую дорожку.

В промежутках между тренировками я стараюсь как можно лучше изучить город и прочесываю леса, так как именно там я чаще всего оказываюсь во сне. Понятия не имею, почему меня тянет в лес, и на самом деле не хочу знать.

Эрин продолжает таскаться за мной на обед, хотя я ей не раз говорила, что предпочитаю есть в одиночестве. На данный момент ее попытки завязать дружбу стали больше напоминать преследование.

– Серьезно? – возмущаюсь я, когда она снова садится за мой столик. – По-моему, мне нужен запретительный приказ.

– Запретительные судебные приказы выдают только при наличии намерения причинить вред, – жизнерадостно сообщает она.

– Я даже не удивлена, что ты так хорошо разбираешься в запретительных приказах, – недовольно бормочу я.

А она просто смеется – как будто я пошутила!

Глава 6

Уилл

– Ну, как успехи? – спрашивает Питер, но сразу понимает ответ по моему лицу и усмехается. – Ты совсем как твой отец, Уилл: он тоже не умел скрывать свои мысли.

Потребовалось почти два года, чтобы любое упоминание о нем перестало причинять боль, и уйдет еще лет двадцать, прежде чем такое сравнение сможет мне понравиться. Я изменил свою жизнь так, как он хотел, – отказался от карьеры альпиниста, стал заниматься фермой, – но отец этого уже не увидит. А даже если бы увидел, это бы все равно ничего не изменило: он бы непременно нашел к чему придраться.

– Нормально, – вздыхаю я, и Питер медленно кивает.

– А как Финнеган?

В моей голове проносится множество ответов: что она все время враждебно настроена, что она смотрит на других девушек из команды так, словно готова пырнуть их ножом… и что у нее есть проблемы. Да, она умеет бегать – но что это было в первый день? Зачем она решила бегать перед тренировкой? Я знаю, что обязан сообщить об этом Питеру, потому что если это будет продолжаться и дальше, то неизбежно приведет к катастрофе: либо она однажды впадет в шок, либо у нее случится сердечный приступ прямо на забеге. Я все это знаю… но почему-то мне вспоминается, какой потерянной она выглядела, когда я потребовал объяснений. Юной, потерянной и разбитой…

– С ней предстоит много работы, – только и отвечаю я.

И это такое преуменьшение, что, честно говоря, больше похоже на откровенную ложь.

После разговора с Питером я отправляюсь на ферму своей матери, по дороге поглядывая на пятерку горных вершин вдалеке, на которые я раньше взбирался. Не знаю, насколько это иронично – по крайней мере, это определенно дерьмово. Судьба смеется мне в лицо, втирает соль в мои раны…

Я поднимался на эти вершины, когда был младше, и всякий раз это происходило вопреки желанию моего отца. Каждое такое восхождение заканчивалось ссорой, из-за чего моя любовь к альпинизму видоизменялась и превращалась из чего-то чистого и светлого в нечто, полное злобы и непокорности. Вспоминая все те восхождения и свое безрассудство, я вынужден признать, что в каком-то смысле отец был прав. Мне действительно нужно было повзрослеть, но я никак не мог этого сделать. А когда мне это удалось, стало слишком поздно, и теперь отец уже никогда этого не увидит.

Наша ферма фактически работа на полный день, которую отец оставил мне после смерти, хотя я никогда не испытывал желания этим заниматься. Она уже приходила в упадок, когда я ее унаследовал. Помимо этого, я работаю тренером – это лишь подработка, позволяющая оплачивать учебу моего младшего брата, но не более того. Из-за двух работ и долгов, также завещанных отцом, мне попросту не хватает часов в сутках (и вряд ли это когда-нибудь изменится), так что дни альпинизма остались для меня в прошлом. Иногда я задаюсь вопросом, смотрит ли отец на меня с небес. Вероятно, он сейчас от души смеется над тем, как все обернулось.

– Джексон вообще приходил этим утром? – недовольно спрашиваю я, зайдя в дом. Мы продали часть фермы, но оставшегося объема работ все равно слишком много для нас и наших помощников, нанятых на неполный рабочий день. – Конюшни выглядят дерьмово. Скорее всего, потому что они и были переполнены дерьмом.

Мама лишь вздыхает:

– Да, приходил. Ты и сам понимаешь, как все устроено, Уилл.

Да, я понимаю. Никто не станет убиваться из-за сезонной работы или работы на неполный рабочий день. Для всех, кого мы нанимаем, это только временный вариант, пока человек не найдет что-то получше.

– Как дела на работе? – спрашивает мама.

«Не очень», – думаю я, но не говорю этого вслух. Она и так чувствует себя виноватой из-за того, что мне вообще приходится заниматься фермой.

– Довольно хорошо. В этом году команда выглядит неплохо.

– Как новенькие девочки?

– У одной есть потенциал. – Эти слова слетают с моих губ, прежде чем мозг успевает их осмыслить. Я не знаю почему, но что-то в этой девушке вызывает у меня желание поговорить о ней и в то же время – желание притвориться, что ее не существует. Мама отворачивается к плите, что-то помешивая в кастрюле.

– Что ж, у тебя есть четыре года, чтобы над ней поработать, – отвечает она. Я наклоняюсь вперед, облокачиваясь на стол.

– Всего два: она к нам перевелась.

– Точно, – кивает мама. – Это Оливия, верно? Питер рассказывал о ней.

Я удивленно приподнимаю бровь. Питер был другом нашей семьи всю мою жизнь, однако я не думал, что он обсуждает с мамой работу. Это немного странно.

– Она действительно быстро бегает, но эта девчонка неуравновешенна, – вздыхаю я. – Ее проблем хватило бы на целую бригаду психиатров.

Мама мягко улыбается, как всегда делала в детстве, когда я выходил из себя. Как будто мое раздражение всего лишь милое ребячество.

– Уилл, она ведь к вам только пришла, – упрекает она.

«Да, она только пришла – и ее личное дело уже толщиной с кулак из-за докладных».

– Питер тебе говорил, что она натворила в Техасе?

– Да, – отвечает мама, – и я прекрасно помню времена, когда ты и сам не мог шагу ступить, чтобы не оказаться на заднем сиденье полицейской машины. Возможно, тебе не стоит судить о ней слишком строго.

Может быть. Вот только я никогда не пытался кого-то убить.

Глава 7

Оливия

Следующие две недели похожи на повторение первой: я надрываюсь на тренировках, а Уилл ведет себя как полный засранец.

Тренировки два раза в день настолько выматывают, что сны вообще перестали мне сниться. Я выкладываюсь по полной ради этого ублюдка, и то, что я до сих пор его не послала, заслуживает уважения. На самом деле за такое достижение я заслуживаю чего-то покруче – например, новенькую тачку или поездку в Диснейленд.

Эрин теперь не только ест вместе со мной: из данных о нашей команде она выписала номер моего телефона и начала слать эсэмэс. Это невероятно раздражает. На первые сообщения я еще отвечала.

Я:

Разумеется, она ответила еще одним эмодзи. Не знаю, почему я вообще до сих пор ее не заблокировала.

Вскоре она стала не единственной, кто пристает ко мне за обедом. Сначала к нам присоединилась Николь, за ней – Меган: девушка с таким объемом темных кудрей, что ее голова заслоняет мне половину кафетерия. Затем за нашим столиком появилась светловолосая девушка по имени Ханна: она тише, чем остальные, но все равно недостаточно тихая.

Бетси со своей небольшой компанией сидит за отдельным столом. Такое ощущение, что мы две соперничающие группировки, и наверняка Эрин и эти девчонки со мной милы только потому, что я бегаю быстрее Бетси и таким образом смещаю баланс сил в их пользу. Понятное дело, их привлекает не моя обаятельная личность: каждый день я лишь слушаю их болтовню в угрюмом молчании.

Десять процентов разговоров идет о беге. Все остальное – о парнях.

– Завтра на тренировке ты увидишь бегунов из мужской команды, – говорит мне Николь за неделю до начала учебы.

Мне абсолютно плевать на парней из мужской команды – бегуны слишком тощие, на мой вкус. Я скорее предпочитаю телосложение Уилла (однако стоит мне осознать эту мысль, как у меня возникает острое желание промыть мозги хлоркой).

– Ммм, и Эрин сможет увидеть Брофтона, – поддразнивает Меган.

– Дэн Брофтон, бесспорно, самый сексуальный парень в команде, – сообщает мне Эрин. – Не считая Уилла, конечно.

Раздается множество озорных смешков.

– Уилл и так не в счет, он не в команде, – возражает Николь.

– Но вот если бы был… – многозначительно говорит Ханна, что снова вызывает море хихиканья.

Тренеры не могут встречаться со студентами, но даже если бы могли – не представляю, что может привлечь девушку в таком мерзавце, как Уилл… Ладно, на самом деле я вполне могу себе это представить. Однако я отказываюсь себе это позволять.

– Вы видели, как на вчерашней тренировке футболка прилипала к его телу? – спрашивает Меган.

– Жалко, что шорты не прилипали, – сквозь хохот отмечает Николь.

Мне вроде как тоже жалко, но я решительно закатываю глаза.

– Я как будто в компании перевозбужденных мальчишек.

– Добро пожаловать в команду, – ухмыляется Эрин.

На следующее утро после тренировки нас уже поджидает команда парней. Нетрудно понять, кто из них Брофтон, потому что я сразу вижу одного из тех красавцев, которые нравятся абсолютно всем. Темные волосы, загадочный взгляд, легкая ухмылка, как будто он представляет тебя обнаженной. Тем не менее я сохраняю невозмутимый вид, когда он неторопливо подходит ко мне.

– Ты, должно быть, та девчонка из первого дивизиона.

– Вау, да ты экстрасенс, – равнодушно комментирую я.

– Ну хорошо. – Он ухмыляется, ничуть не смущенный моим холодным приемом, что раздражает. – На самом деле мы много о тебе слышали.

– И что именно вы слышали? – спрашиваю я, упираясь руками в бока.

Он проводит рукой по волосам:

– Что из-за тебя Марк Белл угодил в больницу.

Я беру бутылку с водой и направляюсь в сторону раздевалки.

– Надеюсь, теперь вы все меня боитесь.

– Ты не выглядишь такой уж страшной, – улыбается он. – К тому же я знаком с Марком. Он был в моей команде по бегу в старших классах, и я отлично знаю, что он подонок мирового уровня. Так что, скорее всего, он получил по заслугам.

Он определенно получил по заслугам. Но это касается только меня и Марка.

Глава 8

Уилл

Я на южном склоне Денали. Пусть это и не самый трудный подъем, все же склон адски крутой. Парни, взбирающиеся вслед за нами, уже устали, что не предвещает ничего хорошего, поскольку у нас еще как минимум три часа до привала.

– Ты в норме? – спрашиваю одного из них. Его зовут Боб, он из Бофорта – города в Южной Каролине, расположенного ниже уровня моря, и потому для Боба это первое серьезное восхождение. Не уверен, что Денали вообще подходит для первого серьезного восхождения, но наших клиентов выбираю не я.

Боб плотно сжимает губы и кивает.

Что ж, я спросил. Это все, что я могу сделать.

Я обращаю взор на вершину горы, и солнечные лучи слегка согревают мое лицо. На такой высоте безумно холодно, поэтому я отбрасываю все ненужные чувства: сейчас не время для неуверенности. Или злости…

Мой отец был не прав. Он говорил, что альпинизм – всего лишь хобби, а не профессия, и что однажды я вновь трусливо покажусь у него на пороге. Он был не прав, и, стоя здесь, на горе, я твердо это знаю. Я знаю, что в мире нет ничего более подходящего для меня. Знаю, что, даже если это восхождение будет моим последним – а ни один серьезный альпинист не идет в гору без понимания, что такая вероятность существует, – оно все равно этого стоит. Я скорее проведу два года вот так, карабкаясь на вершину, чувствуя, как лицо согревает солнце, чем буду всю жизнь горбатиться на ферме. Подобные подъемы – единственные моменты на моей памяти, когда чувство, что чего-то не хватает, наконец покидает меня.

И тут я просыпаюсь. Разумеется, я не в альпинистском лагере. Меня теперь ждут в лучшем случае подъемы, которые я смогу втиснуть в будни или в свои короткие выходные, но они и так слишком загружены. Вероятно, я никогда не покорю Эверест, Аннапурну или другие вершины, о которых мечтал. Я буду всю жизнь корпеть на ферме и на ней же умру точно так же, как и мой отец.

Единственное отличие между нами в том, что у него был выбор.

На самом деле в занятии альпинизмом были и минусы, которые со временем начали бы меня беспокоить. Сложно поддерживать отношения, когда ты уходишь на целые месяцы. К тому же в какой-то момент я бы захотел иметь детей, и мне стало бы тяжело уезжать от семьи. Но тогда мне было всего двадцать четыре: от отношений я хотел лишь удобства, а не обязательств. И у меня все это было… Порой мне кажется, не будь моя жизнь настолько идеальной до смерти отца, сейчас мне было бы не так плохо.

Не проходит ни дня, чтобы после окончания тренировок тихий голосок у меня в голове не предлагал пойти в горы. Я слышу его и сегодня, но игнорирую, как и всегда. Завтра на ферме будут в последний раз обрабатывать поля гербицидами, и перед этим я должен убедиться, что поля готовы. В противном случае мне придется самому избавляться от сорняков еще чертов месяц.

Однако искушающий голос все не уходит даже по дороге из кампуса до фермы. «У тебя есть еще четыре часа до темноты, – уговаривает он. – Многого ты, конечно, не успеешь, но ведь снаряжение уже в машине… Ты заслуживаешь хотя бы один подъем».

Иногда я себя чувствую, как наркоман во время ломки, вот только мои восхождения не причиняли вреда никому, кроме отца. И теперь настало время гребаной расплаты.

Глава 9

Оливия

Начинается учеба.

Благодаря ей и изматывающим тренировкам по ночам я не просто засыпаю, а буквально проваливаюсь в кому, что идеально подходит в моей ситуации – как правило, переутомление отгоняет кошмары.

К началу каждой тренировки мои ноги отдохнувшие, и все же Уилл не становится от этого менее недовольным. Я бегаю хорошо, но он находит, к чему придраться. Несмотря на то что я намного быстрее остальных девчонок в команде, на каждом занятии он ищет поводы для критики: то ему не нравится длина шага и моя скорость на поворотах, то он заставляет меня бегать с чертовым метрономом после тренировки. Я выполняю каждое его гребаное требование, а он продолжает обращаться со мной так, словно я обуза, словно он тренирует меня исключительно из милосердия, к которому его к тому же обязали.

– Хорошая работа, – хвалит он Эрин и Бетси после занятия. Когда подхожу я, его улыбка исчезает. – Финальный рывок у тебя не вышел.

Черт, честное слово… Это уже ни в какие ворота.

– Ну, я все же пришла к финишу раньше других, – огрызаюсь я, – так что, наверное, у остальных он тоже не вышел.

Сбоку на его челюсти есть небольшая мышца, которая напрягается всякий раз, когда он взбешен. Я так хорошо с ней знакома, что она мне почти как родная.

– Если тебя не интересует улучшение своих показателей – освободи место для того, кто хочет учиться, – говорит он.

Я сглатываю ком в горле. Что бы я ни делала, я никогда не смогу угодить ему, потому что он просто хочет, чтобы меня здесь не было. С самого начала мое присутствие в команде его бесило, и ничто этого не изменит.

– Да ты был бы в восторге, если бы я ушла, верно? – отвечаю я. – По-видимому, я единственная в этой команде, кого вечно нужно исправлять.

Он раздраженно проводит рукой по волосам. Даже сейчас, в приступе гнева, я не перестаю подмечать в нем все новые черты… Его глаза ярко-голубые, как Карибы с открытки. Особенно когда он так злится.

– Тебе когда-нибудь приходило в голову, что я требую от тебя большего, потому что считаю тебя способной на большее? – резко спрашивает Уилл. – Все остальные здесь выкладываются по полной, но только не ты. Хочешь, чтобы я оставил тебя в покое и ты могла до самого выпуска просто плыть по течению, так ни разу и не заняв первое место, хотя ты знаешь, что это в твоих силах?

Сейчас он не нападает и не читает нотаций, а говорит со мной честно и открыто, и у меня возникает необъяснимое желание заплакать. Это мне не нравится, уж лучше гнев. Я понятия не имею, что делать с другими чувствами.

– Я иду в душ, – говорю я немного хрипло.

Он кивает с выражением недовольства и замешательства на лице. Возможно, даже беспокойства за меня.

Мне не нужно его беспокойство.

Господь свидетель: долго оно не продержится.

В четверг Ханна приносит огромную посылку от мамы, полную домашнего печенья, грильяжа и даже стопок четвертаков для прачечной.

– Фу, это сахарное. – Ханна бросает пакет печенья в центр стола. – Меня уже от него тошнит, а учеба только началась.

– По крайней мере, твоя мама присылает тебе то, что испекла своими руками, – замечает Николь. – Моя мама только что отправила мне упаковку Oreo. Как будто я не могу пойти в магазин и купить его сама.

Ханна протягивает мне пакет с печеньем, предлагая угоститься, но я сразу же передаю его Эрин, как будто могу отравиться, просто держа его в руках. От всего этого у меня пересыхает в горле, и я чувствую дурноту.

– Да боже мой, Финн, расслабься хоть немного, – ворчит Эрин. Она достает одно печенье и подносит к моему рту, но я уворачиваюсь.

– Не люблю сахарное печенье, – оправдываюсь я.

На самом деле это ложь. Что я действительно не люблю, так это тошнотворное чувство, которое вызвала у меня эта дискуссия, потому что это живое напоминание о том, что у других есть семья, которой они нужны.

– Прямо перед уходом я видела, как подружка Уилла шла в его кабинет, – говорит Николь с многозначительной улыбкой. Я раньше никогда не представляла Уилла с девушкой и… даже не знаю. Наверное, уж лучше она, чем я. – Похоже, у кого-то сегодня будет жаркое утро.

– Необязательно, – возражает Эрин. – Она ведь работает в университете: может, они просто встречаются за завтраком. Она привлекательная?

– Она же встречается с Уиллом. – Николь закатывает глаза. – Сама-то как думаешь?

Что я думаю – у девушки, которая станет с ним встречаться, должен быть заварной крем вместо мозгов. Плевать, насколько он горяч: никакая внешность не стоит того, чтобы терпеть его сволочизм.

Глава 10

Уилл

В среду наступает невыносимая жара, несмотря на то что лето было удивительно мягким для Колорадо. На утренней тренировке девчонки еле ползут, а когда дело доходит до дневного занятия, я даже не уверен, что это можно назвать «работой на скорость».

Я почти готов отпустить их пораньше. Видит бог, у меня полно других дел. Как только я освобожусь здесь, мне нужно скосить траву по периметру полей и опрыскать территорию между нашей фермой и соседней, которую не обработали на прошлой неделе. Затем я должен начать подготовку зернохранилищ: зерна в них осталось слишком мало, и силы тяжести уже не хватает, чтобы оно высыпалось самостоятельно, поэтому мне придется опорожнять их от прошлогоднего урожая вручную.

Так что я переживаю из-за фермы, из-за девчонок – из-за всего, и в этот момент на стадионе появляется мужская команда. Даже при наилучших обстоятельствах они действуют мне на нервы. Прошла всего неделя с тех пор, как мы с ними стали делить стадион, а меня уже достало, что они вечно пялятся на Оливию во время ее бега. Футбольная команда вообще сочинила целую гребаную песню, которую они заводят всякий раз, как Финнеган проходит мимо. Это просто безумие…

Честно говоря, будь я объективнее, я бы их не винил. Оливия не просто красива. Что-то в ней приковывает взгляд, даже когда вы этого не хотите. Она словно горгона Медуза. Но я, в отличие от этих болванов, хотя бы осознаю, что, очень может быть, Оливия и впрямь способна обращать в камень своим испепеляющим взглядом.

– Классно выглядишь, Финн, – говорит Брофтон.

Она закатывает глаза и продолжает идти, однако в этот момент другой парень, Пирсал, наконец отрывает взгляд от ее груди и замечает что-то на спине Оливии, где ее не прикрывает спортивный топ.

– Боже, – произносит он. – Что произошло?

Он проводит пальцем по ее коже, и Оливия подпрыгивает, будто он ее обжег.

– Ничего, – резко бросает она.

Любому, кто хоть немного знаком с Финнеган, прекрасно известно, что когда в ее голосе появляются такие нотки, то подразумевается «Отвали от меня по-хорошему». Однако Пирсал либо не в курсе, либо просто жаждет смерти.

– Не похоже на ничего, – упорствует тот. – Как это произошло?

Когда все оборачиваются, чтобы тоже взглянуть, на лице Оливии отражаются ярость и паника. Меня это беспокоит, и я понимаю, что уже направляюсь к ней с другого конца стадиона.

– Я не знаю, – отвечает она сквозь зубы. Затем, рявкнув на первокурсника, чтобы тот убрался с дороги, она поворачивается к раздевалкам.

– Что значит «не знаешь»? – смеется Пирсал. – Выглядит так, словно тебя пырнули ножом! Ты должна знать.

Прежде чем я успеваю понять, какого черта происходит, она разворачивается и бросается к нему, хватая его сзади за ворот футболки, как будто планирует пинком отправить парня через весь стадион, хотя он на голову выше ее.

– Я же сказала, что не знаю, – рычит Оливия, крепче натягивая его футболку, так что Пирсал начинает задыхаться. – Задашь мне еще один вопрос – и я затолкаю твои яйца тебе же в глотку.

Тут я наконец прихожу в себя и отрываю ее от Пирсала, а затем велю всем продолжать тренировку. Как только зрители расходятся, я резко поворачиваюсь к Финнеган:

– Что, черт побери, это было?

– Он цеплялся ко мне. – Она стоит раскрасневшаяся, частично от гнева, частично от смущения, и избегает моего взгляда.

– Он всего лишь задал вопрос. – Я удивленно смотрю на девушку, не понимая, почему она так завелась из-за чего-то столь незначительного.

– Он надо мной смеялся, – шипит Оливия. Голос звучит сдавленно, словно горе и гнев сжимают ее горло. – Ты разве не расслышал? Кто-то калечит ребенка ножом, а для вас это все гребаная шутка, да?

Я застываю на месте, мучительно медленно скрывая изумление. Она всерьез утверждает, что в детстве кто-то ударил ее ножом? Я даже не знаю, как на это реагировать. Кто вообще мог такое сделать?

– Он наверняка и понятия не имел, что речь о чем-то настолько серьезном, – наконец произношу я.

– Ну конечно, не имел, – закатывает она глаза. – Ни с кем из вас не происходит такое дерьмо. Вы все только сбегаетесь со своей сраной «заботой», пуская слюни в надежде выведать пару кровавых подробностей. Но почему-то при этом осуждают меня, хотя я всего лишь не хочу выставлять свою жизнь на всеобщее обозрение.

Я запускаю обе руки в волосы. Я мог бы перечислить великое множество плохих событий, которые случались с другими людьми, но, честно говоря… Похоже, ее история все бы переплюнула.

– Знаешь, если бы ты просто ответила на вопрос, на этом бы все и закончилось.

– Я и ответила на него, – шипит она, отворачиваясь. – Ты сам-то много помнишь из своего детства?.. И в любом случае, даже если бы я знала, это не его собачье дело.

С ума сойти: кто-то ударил ее ножом.

Я никак не могу это переварить… На самом деле я вообще хочу стереть эту информацию из памяти, потому что она пробуждает во мне сочувствие, а Оливия из тех девушек, которым опасно сочувствовать. Сначала вы их жалеете, но вскоре начинаете им многое прощать и делать ради них исключения. Дело в том, что ее шансы прожить еще одну неделю и не подраться с Бетси отнюдь не велики. Какова вероятность, что она проживет без драк целый сезон? Просто нулевая. Поэтому привязываться к ней в лучшем случае бессмысленно, и я хочу выбросить все это из головы – выбросить ее из головы. Должно быть, я впервые по-настоящему благодарен, что могу отправиться на ферму и целиком погрузиться в работу.

– Что-то случилось на работе? – спрашивает мама, когда я приезжаю домой. Иногда она видит меня насквозь с такой легкостью, что это даже немного пугает.

– Ничего такого уж неожиданного.

– Но что-то не так?..

– Все так, – качаю головой я.

Разумеется, это ложь, но правда в том, что я и сам не знаю, что не так. Я не понимаю почему, но, похоже, в моей голове появилось отдельное место специально для Оливии Финнеган: если я не думаю о чем-то еще, мое внимание автоматически возвращается к ней.

Когда я пробыл в поле по меньшей мере часа два, ко мне подъехала мама на гольф-каре.

– Ты оставил в доме свой телефон, – сообщила она, протягивая мне его. – Он все звонил и звонил.

Только тогда я понимаю, что солнце уже садится.

Вот дерьмо…

Как только я беру его в руки, телефон снова начинает звонить.

– Привет, Джесс, – говорю я, уже заготавливая извинения. Я и впрямь самый паршивый парень на свете. Ей столько всего приходится терпеть…

– Ты весь день не звонил. Во сколько ты приедешь? Мы ведь к семи должны быть у Кэт.

Черт. Уже начало седьмого, я весь в поту, а от мамы до Джессики ехать минимум двадцать минут.

– Я немного опоздаю. Прости. Я помогал маме и…

– Все в порядке, – тут же говорит она. – Я знаю, что твоя мама сейчас на первом месте.

За все время, что мы встречаемся, Джессика ни разу не заставляла меня чувствовать вину за то, что я столько времени посвящаю ферме. Однако сейчас она наверняка расстроенно накручивает на палец локон своих рыжевато-каштановых волос, а ее полные губы надуты от обиды. Эта мысленная картина заставляет меня устыдиться. Она заслуживает лучшего, чем парень, который за весь день о ней ни разу не вспомнил.

И я клянусь себе, что буду больше стараться.

Глава 11

Оливия

Шрам на моей спине – единственная крошечная подсказка о прошлом, которое я едва помню.

Когда-то у меня были и брат, и родители, но они покинули меня один за другим. Теперь мне остались лишь воспоминания о семье. Нечеткие и совершенно ненадежные. Тем не менее я продолжаю думать о них, как бы ни хотела перестать. И в некоторые дни мысли об утерянной семье особенно настойчивы.

Это воскресенье – один из таких дней. Где-то там мой брат празднует свой двадцать четвертый день рождения. Он сбежал, когда ему было восемь. Мэттью всего на три года старше меня, хотя в то время разница казалась просто колоссальной. Год спустя родители тоже меня бросили и уехали. Помню, как я беспокоилась, что однажды брат захочет вернуться, объявится у нашего старого дома, словно заблудившийся пес, но обнаружит, что нас там нет.

Интересно, он так же одинок, как и я? Может быть, уход из дома в таком юном возрасте дал ему фору; возможно, кто-то его приютил. Сейчас он, наверное, уже окончил какой-нибудь университет. Ему всегда нравилось строить: он сооружал замысловатые башни из банок и палочек, такие шаткие конструкции, которые разрушало первое дуновение ветерка. Так что, возможно, теперь он инженер или архитектор. Может быть, он уже женат или подумывает об этом…

На ужин я беру кекс, но не съедаю его сразу, а закрываю глаза и загадываю желание, как будто на нем горит свеча и как будто право загадывать желание сегодня за мной: я желаю, чтобы жизнь моего брата оказалась счастливее, чем моя.

Я просыпаюсь незадолго до рассвета на незнакомой дороге, вся в поту. Сердце в груди все еще колотится как сумасшедшее.

День рождения Мэттью всегда навевает кошмары, так что, пожалуй, мне следовало этого ожидать. Я делаю шаг и вздрагиваю от боли. Подняв ногу, замечаю большой кусок стекла, застрявший в пятке.

– Ну почему, почему ты всегда скидываешь гребаную обувь? – обреченно жалуюсь я и, морщась, вытаскиваю стекло из ноги.

Это происходит далеко не в первый раз, но порез глубокий, и мне чертовски больно, когда я ковыляю обратно домой босиком. Полагаю, я должна радоваться, что это меня хотя бы разбудило. Иногда рана и боль становятся частью сновидения, и все, что попадается под мои босые ноги, только заставляет бежать еще отчаяннее, чтобы спастись от того, что преследует меня.

Когда я возвращаюсь к себе, мне едва хватает времени по-быстрому перебинтовать ногу в надежде, что так я смогу протянуть до конца тренировки.

Но куда уж там…

– Ты бежишь как шестилетка на Дне спорта, – говорит Уилл пару часов спустя.

Я тяжело вздыхаю, чувствуя сегодня утомление сильнее, чем обычно.

– Вот он – тот голос поддержки, которого мне не хватало все выходные, – ехидно отвечаю я. – И к слову: я по-прежнему быстрее всех остальных.

Уилл сурово смотрит на меня ярко-голубыми глазами.

– В данный момент я не тренирую «всех остальных». Я тренирую тебя и хочу знать, почему ты прихрамываешь.

Его глаза прищурены, а взгляд непреклонен. Он уже уверен, что я бегала без его разрешения, и я не собираюсь сообщать ему, что он прав.

– Утром я разбила банку и порезала ногу.

Он смотрит на упомянутую ногу так, словно у него рентгеновское зрение.

– Дай мне взглянуть.

Я закатываю глаза, направляясь к скамейке, и задаюсь вопросом, что им движет: беспокойство или недоверие. Затем я снимаю кроссовку и носок и представляю ему на обозрение свою пятку, нетерпеливо подергивая стопой. Повязка на ней пропиталась кровью.

– Счастлив?

Он бросает на меня хмурый взгляд, а затем подходит ближе, хватает меня за лодыжку, приподнимая стопу, и сдвигает бинт в сторону.

– Оливия, ты должна сходить в медпункт. Здесь нужен шов.

– Все будет в порядке. – Я пожимаю плечами. – Мне просто нужен денек, и все заживет.

Уилл внимательнее осматривает мою стопу.

– Почему твоя нога вся изрезана?

– Она не изрезана. – Я выдергиваю ногу из его хватки, и он издает измученный стон.

– Тебе обязательно все время спорить? У меня есть глаза, и я знаю, как выглядят шрамы. Ты что, каждый день ходишь по битому стеклу?

Этот разговор ни к чему хорошему не приведет. Мне придется выдать либо серию причудливой лжи, либо – что еще хуже – правду.

– Ты в самом деле рассчитываешь на ответ?

– Нет, – он скрещивает руки на груди, как делает всякий раз, когда собирается прочитать мне нотацию, – но я в самом деле рассчитываю, что ты сходишь в медпункт.

Я качаю головой. Я ни за что не смогу ответить на кучу закономерных вопросов врача, которые обязательно возникнут. В лучшем случае меня отправят на какую-нибудь программу для тех, у кого склонность к самоповреждению.

– Хотя у тебя за плечами, несомненно, годы медицинской подготовки, пожалуй, я пас.

Всего на мгновение по его лицу пробегает печаль. Понятия не имею почему, но теперь я жалею, что вообще ему ответила.

– Иди прими душ и подожди в моем кабинете, – вздыхает Уилл.

Я застываю на месте. Неужели я зашла слишком далеко в своем упрямстве? Он сделает мне выговор за то, что я не следовала его указаниям, или, может, меня вообще вот-вот выгонят из команды? Оба варианта возможны. Я отказалась выполнить то, о чем он просил. Я бегала тогда, когда он велел мне этого не делать. Меня предупреждали, что не потерпят моего агрессивного поведения, а я чуть не сломала трахею товарищу по команде. Я, конечно, предполагала, что в конце концов потеряю стипендию, но все-таки рассчитывала, что мое исключение будет более фееричным.

Когда я захожу к нему в кабинет, во взгляде Уилла в равной степени читаются смирение и отвращение, как будто он собирается с духом, чтобы взяться за что-то очень неприятное.

– Снимай обувь.

С очередным вздохом Уилл направляется к шкафу. Он достает небольшую аптечку, а затем придвигает свой стул поближе ко мне и берется за мою лодыжку.

– Что ты делаешь?

– А на что это похоже? – Он бросает на меня раздраженный взгляд. – Очевидно, ты не собираешься идти в медпункт, поскольку следовать даже малейшим указаниям – выше твоих сил, поэтому я сам подлатаю твою ногу.

Я сглатываю. После пробежки пятка покраснела и пульсирует болью. Я бы сказала, сейчас втыкать в нее иглу и накладывать шов – плохая идея.

– Это необязательно, она не особо болит.

Уилл качает головой, осматривая рану.

– Я, конечно, восхищен твоей устойчивостью к боли, Оливия, – и не рассказывай мне, что такая рана не очень болит, – однако это сказывается на твоих результатах, так что хоть раз перестань со мной спорить.

Он обрабатывает порез спиртом (что вызывает адскую боль, хотя я отказываюсь это демонстрировать), а затем протыкает иглой край раны. Я резко втягиваю воздух и полностью замираю, стараясь думать о чем-нибудь другом, пока он накладывает шов столь же ловко и уверенно, как любой хирург.

– Где ты этому научился? – интересуюсь я. Уилл останавливается, и его плечи немного опускаются.

– У меня была небольшая медицинская подготовка на последней работе.

Его тон не располагает к дальнейшим расспросам, но я все равно продолжаю допытываться:

– Ты не всегда был тренером?

Он качает головой, по-прежнему сосредоточенный на моей ноге.

– Я был гидом, – наконец отвечает он. – По альпинизму.

После секундного удивления я понимаю, что это многое объясняет. Теперь ясно, откуда у него подобное телосложение, а его татуировки намекают на то, что он не всегда был таким паинькой с фермы. Но дело не только в этом. В его характере есть что-то напряженное, что-то, требующее от него полной самоотдачи. Он не из тех, кто рожден лишь стоять в стороне и наблюдать за достижениями других людей.

– Ты покорял большие горы?

– Денали и Чогори, – отвечает Уилл, не поднимая головы. Он произносит это ровным голосом, без намека на гордость, будто в этом нет ничего особенного – как по-настоящему крутой парень.

– На черта ты это бросил и стал тренером?

Его челюсть сжимается:

– У меня умер отец, поэтому я вернулся и стал работать на его ферме.

Я вспоминаю тот день, когда во всю глотку кричала, что у всех вокруг идеальная жизнь. Похоже, его жизнь не так уж идеальна.

– Ты вообще хотел быть тренером по кроссу?

– Это хорошая работа. Мне повезло, что я ее получил, – отвечает он, завязывая узел и отрезая нитку.

– Это не ответ на мой вопрос.

– Разве? – Он с громким щелчком закрывает аптечку.

Ладно, возможно, и так.

Мне непривычно чувствовать вину, но теперь она прочно поселилась у меня в груди, совершенно непрошенная, отчего я испытываю смущение и неловкость. По сути, с тех пор как я здесь появилась, я все время была занозой в заднице и вдобавок делала о нем немало поспешных выводов, которые оказались неверны. Похоже, даже зашивание моей раны лишний раз напоминает ему, от чего он отказался.

– Если бы ты когда-нибудь оставил столь прибыльную профессию тренера, наверное, из тебя бы получился хороший врач, – говорю я. – Но заметь, я имею в виду не такого врача, который должен быть приятным, вроде педиатра, а одного из тех, кому можно быть засранцем.

– Вот как? – протягивает он, стараясь не улыбнуться.

Не уверена, что раньше вызывала у него желание улыбаться. Мне вроде как нравится, что сейчас у меня это почти получилось.

– Да. Только представь, какой из тебя был бы, скажем, онколог! Вряд ли слова вроде «выздоровление у вас идет так себе» или «вы должны поправляться быстрее» были бы восприняты пациентами так же хорошо, как и мной.

– Точно, ведь ты их так хорошо воспринимаешь, – смеется Уилл.

Я широко улыбаюсь, чувствуя необъяснимое удовлетворение от нашей беседы. В такие моменты я почти жалею, что я не хороший человек, который способен делать других счастливее.

Или, по крайней мере, не делать их несчастнее.

Глава 12

Уилл

Эта девчонка…

После ее ухода на моих губах еще какое-то время играет легкая улыбка, но стоит мне это заметить, как я начисто стираю ее с лица. Я не могу допустить, чтобы Оливия Финнеган заморочила мне голову. Половина парней в университете и так следит за каждым ее шагом, словно она объект желаний каждого из них. И я отказываюсь присоединяться к этому кружку почитателей.

Сегодня мне было непросто скрыть потрясение, когда она сняла кроссовку. Порез был действительно глубоким. Я встречал немало парней с железной выдержкой, но ни один из них не стал бы бегать с такой раной, если бы только это не был вопрос жизни и смерти.

Но, несмотря на то что ее выдержка впечатляет, я сомневаюсь, что этого будет достаточно, чтобы пережить такие тенденции к саморазрушению. Она продолжает бегать перед тренировками, я уверен, хоть Оливия и не признается. И откуда у нее на ноге столько шрамов?.. Я не шутил, когда спросил ее, не ходит ли она по битому стеклу каждый день.

И все же мне не дает покоя, что она могла бы стать потрясающей бегуньей, если бы только перестала заниматься саморазрушением – в чем бы оно ни заключалось. Эта девушка способна развивать восхитительную, поразительную скорость. Она должна не просто бегать в первом дивизионе – она должна быть его звездой. В другом вузе, с другим тренером Оливия сейчас должна бы готовиться к участию в Олимпийских играх, а не в тихом местном состязании с четырьмя другими вузами третьего дивизиона.

А значит, она способна принести нашей команде победу, которой та не видела более десяти лет. Тем не менее она не показала ничего выдающегося в ТУ, и я подозреваю, что рассчитывать на Оливию Финнеган – заведомо проигрышная затея.

Сразу после ее ухода ко мне в кабинет заходит Питер.

– Ты видел, как Финнеган тут хромала?

– Она порезала ногу, – говорю я, надевая колпачок на ручку. – Поверь мне, это наименьшая из наших проблем.

– Что ты имеешь в виду? – Питер садится напротив, глядя на меня слишком внимательно. Лучше бы я этого не говорил…

– Ничего. Просто от нее одни проблемы.

– Проблемы для тебя или для команды?

– В каком смысле? От нее проблемы у всех, – отвечаю я, откидываясь на спинку стула.

– Похоже, Оливия выкладывается на тренировках по полной. – Он пожимает плечами. – Но она очень-очень привлекательная девушка, Уилл. Вот почему, когда ты говоришь, что от нее одни проблемы, я должен спросить: ты имеешь в виду, что она проблемная ученица или что она стала проблемой лично для тебя?

Я удивленно смотрю на него. Питер знает меня всю жизнь – не могу поверить, что он мог предположить нечто подобное.

– Когда это я вел себя неподобающим образом со студенткой?..

– Никогда, – качает он головой. – И я не имею в виду, что ты мог бы так поступить сейчас. Я абсолютно уверен, что ты бы не стал, но вот поэтому-то тебя может так беспокоить ее присутствие. Ненужное искушение…

– Оливия Финнеган – последний человек на земле, который может стать ненужным искушением.

Питер кивает. Судя по его лицу, он мне верит. Так что я и сам не знаю, почему последние слова мне кажутся ложью.

Глава 13

Оливия

Это начинается за неделю до первого соревнования.

Вся гребаная команда (за исключением Бетси) смотрит на меня так, словно я вестник второго пришествия. И на этой неделе они все – в частности мой тренер – обнаружат, что это не так. Я стараюсь не думать об этом, когда ложусь спать, и стараюсь наполнять свои мысли чем-то приятным. Представляю, будто я на плоту, плыву по спокойному, тихому морю (хотя на самом деле я никогда этого не пробовала). Представляю и молюсь, чтобы это каким-то образом удержало меня в постели сегодня ночью.

На следующее утро я просыпаюсь глубоко в лесу, задыхаясь и обливаясь пóтом, несмотря на прохладу. Бегу к себе домой, снимаю спортивную одежду и отключаюсь. Час спустя звонит будильник. Когда я присоединяюсь к остальной команде на стадионе, пот льет с меня в три ручья.

Это повторяется во вторник, а затем и в среду, и наконец Уилл выходит из себя.

– Что, черт возьми, происходит, Оливия? – требует он. – Ты всю неделю бегаешь вполсилы.

У меня перехватывает горло. Я не могу продолжать лгать, но и правду сказать не могу…

– Просто устала в универе.

Я заставляю себя посмотреть ему в глаза. На его челюсти дергается та самая мышца, которая обычно сигнализирует о том, что он взбешен.

– Это правда? – спрашивает Уилл сквозь зубы. – Или дело в том, что ты бегала перед занятием, хотя я велел этого не делать?

Ну теперь-то я не могу ответить честно, он об этом позаботился.

– Нет, я просто устала.

– Если я узнаю, что ты бегаешь перед тренировками, ты вылетишь из команды, – говорит он, смотря мне в глаза. – Это понятно?

Да пошел ты, пошел ты, пошел ты!

Мне нельзя произнести это вслух, но я об этом громко думаю. Горло сжимается от разочарования и злости. Я так хочу на него закричать! Хочу объяснить, что ничего не могу с этим поделать, что никто на свете не хочет, чтобы это прекратилось, сильнее меня. Но я уже рассказывала об этом раньше, другим людям. Я знаю, к чему все это приведет, и не повторю своих ошибок.

В четверг под конец тренировки Уилл нас всех подзывает к себе и напоминает, чтобы мы не перетрудились в пятницу, пили много воды, ели побольше белка и углеводов, и никакого алкоголя. Затем первокурсницы задают тупые вопросы – на то они и первокурсницы. И наконец Уилл всех отпускает, однако задерживает меня, положив руку на плечо.

– У меня не должно быть нужды это говорить, но все же: завтра никакого бега. Это ясно?

– Я тебя услышала и в первый раз, – рычу я, стряхивая его руку.

– Почему-то у меня такое чувство, что ты не слышишь никого, кроме себя, – бормочет он.

«Конечно, я прислушиваюсь только к себе, идиот, – думаю я. – Из нас только я знаю, что происходит».

И я знаю, что сегодня лишь одна вещь удержит меня ночью в постели: изнурение. Поэтому я бегаю на износ, до темноты, и, когда поздно вечером забираюсь под одеяло, грудь сжимает беспокойство. «Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста: пусть это сработает». Мне очень нужно, чтобы это сработало.

Точно не знаю, к кому обращены мои мольбы – потому что, насколько я могу судить, за всю мою жизнь Бог меня ни разу не слышал и никогда за мной не присматривал.

Когда я снова открываю глаза, то стою посреди поля, босая, мои стопы изрезаны в кровавое месиво, по зудящей лодыжке стекает струйка крови. Футболка насквозь промокла от пота, а сердце бешено колотится, пока я ртом хватаю воздух. Во время таких пробуждений я всегда тяжело дышу: до сих пор не знаю, потому ли, что бежала изо всех сил, или потому что была так напугана.

Пытаясь отдышаться, я не могу удержать рвущийся наружу поток ругательств. Почему, ну почему это обязательно должно было случиться именно в то утро, когда у нас первое соревнование? Мне крышка. Сегодня я ни за что не смогу пробежать нормально. Просто без шансов.

От утренней прохлады по моей влажной коже пробегают мурашки, напоминая, что я должна двигаться. Но куда? Если бы была ночь, по крайней мере, я бы увидела огни кампуса, однако сейчас не видно абсолютно ничего. Конечно, я могу определить, где восток – там, где небо светлее. Но от этой информации никакого толку, если вы не знаете, в каком направлении бежали изначально.

За неимением лучших идей я разворачиваюсь и пускаюсь трусцой через поле. Рано или поздно я наткнусь на дорогу. Рано или поздно наступит день и кто-нибудь подскажет мне, где я нахожусь. Но когда небо совсем светлеет, я понимаю, что лишь сильнее углубляюсь в лес.

Я возвращаюсь назад и начинаю бежать быстрее. Сейчас, видимо, пять – пять тридцать утра, а я должна быть на стадионе ровно к шести, чтобы успеть на автобус, который отвезет нас на место соревнований. С каждым шагом я все больше осознаю, что вот-вот потеряю очередную стипендию.

К тому времени, как передо мной появляется проезжая часть, я уже в отчаянии. Раздается звук старого глушителя и постепенно становится все громче… Когда-нибудь автостоп меня убьет. Однако сегодня у меня особо нет выбора.

Рядом со мной останавливается грузовик, и утреннюю тишину заполняет оглушительный рев его двигателя.

– Тебя подвезти? – спрашивает водитель, а затем, заметив мой внешний вид, хмурится.

На мне одежда для пробежки, но нет обуви. Я в свою очередь не утруждаюсь оценкой его внешности: даже если у него на переднем сиденье окажется мачете, я все равно сяду в этот грузовик.

– Да, если можно, – произношу я, пытаясь перевести дух. – Мне нужно добраться до кампуса.

– Ты бежала сюда от самого кампуса? – удивляется мужчина. Я молча киваю. – На кой черт тебе это понадобилось?

Мне бы очень хотелось прекратить эту игру в двадцать вопросов и вдавить его ногу в педаль газа, но я должна оставаться дружелюбной.

– Я бегала, потом заблудилась, а пока пыталась найти дорогу, похоже, только удалялась от дома, – отвечаю я. В этом даже есть доля правды.

– С ума сойти! Тебе надо быть настоящей бегуньей – отсюда до кампуса не меньше семи миль.

Вот дерьмо.

Наконец-то мы едем. Водитель о чем-то болтает, но я могу думать лишь о том, что я в полной заднице. Похоже, в сумме этим утром я пробежала около девяти миль. У меня нет ни единого шанса прилично выступить на забеге, ни единого шанса прийти к финишу не самой последней. Как, черт побери, я смогу это объяснить?..

– Парень есть? – спрашивает мужчина.

Я бросаю на него настороженный взгляд. Пока он ждет ответа, его глаза нетерпеливо блестят, что мне совершенно не нравится.

– Есть.

– Вряд ли он тебе такой уж парень, если ранним утром ты выпрыгиваешь из его постели ради пробежки, – посмеивается он.

Затем он рассказывает, что у него есть восьмилетний сын, которого он видит всего раз в месяц, и лодка.

– Любишь плавать на лодке?

Я киваю, хотя ни разу в жизни этого не делала.

– Значит, я тебя как-нибудь прокачу. Запиши свой сотовый. – Он протягивает мне какую-то старую квитанцию.

Я на ходу выдумываю номер и возвращаю листок, указывая ему дорогу к женскому общежитию на другой стороне кампуса. Ни за что на свете этот тип не узнает, где я живу.

Как только он скрывается из виду, я тут же бросаюсь через весь кампус к своему дому, наспех переодеваюсь и бегу еще раз через кампус на стадион – и все равно появляюсь с опозданием. Бетси так широко ухмыляется, что меня поражает, как у нее еще не треснуло лицо.

Пока я забираюсь в автобус, Уилл на меня даже не смотрит. Судя по всему, намеренно. Девчонки активно болтают, и из-за эмоционального возбуждения их голоса раздражают еще сильнее, чем обычно. К некоторым из них на соревнование приедут родители. Наверное, это дополнительный повод для волнения – если у вас есть родители, поддержка которых может вас в самом деле порадовать.

Я залпом опорожняю бутылку с водой, хотя мне все равно не удастся компенсировать потерю жидкости за это утро, что бы я ни делала. Сегодня у меня в мышцах та характерная слабость, которая наступает после долгого интенсивного бега. Та слабость, которую ни за что не преодолеть, как ни старайся. На моей памяти я еще ни разу в жизни не убегала во сне так далеко… Это соревнование я завалю так феерично, как никогда прежде.

– А твои родители приедут, Финн? – спрашивает Николь. Я отрицательно качаю головой.

– Они путешествуют. – Такой ответ проще, чем правда, и к тому же менее неловкий.

– Куда они отправились?

– Твоя догадка будет не хуже моей.

И это даже не преувеличение. Насколько я знаю, они путешествовали последние четырнадцать лет с тех пор, как бросили меня на попечение соседей и уехали.

Уилл прислушивается к нашему разговору, по-прежнему сидя с каменным лицом. Пока я за ним наблюдаю, у меня в животе появляется тошнотворное подозрение, что ему уже известно о моем очередном промахе.

– Какая муха его укусила? – шепчет Эрин, когда мы выходим из автобуса.

Я лишь пожимаю плечами. Что бы это ни было, все станет намного хуже после моего провала на забеге. Я встаю в очередь к туалетам, но как только выхожу из кабинки, то сразу чувствую, что мне нужно обратно.

Уилл советует нам стараться идти впереди команды из Дентона – наших главных соперников, – чтобы блокировать их на последней миле. Но ни слова из этого он не адресует мне, как будто я вообще не буду участвовать в соревновании… Что ж, справедливое предположение.

Мы выстраиваемся на линии старта, и меня переполняет слабость. Я понимаю, что должна взять себя в руки. Должна по меньшей мере не отстать от своей команды. Мне снова нужно в туалет, но уже слишком поздно. Звучит пистолетный выстрел, и с самых первых шагов я уже знаю, как все пройдет. Иногда вы сначала чувствуете слабость, но это оказывается преходящим, таким обманчивым ощущением из-за волнения, или же небольшой вялостью, под которой на самом деле скрывается глубокий резерв сил.

Сегодня не тот случай.

Первую милю я держусь рядом с Эрин, ловя на себе ее любопытные взгляды. Я никогда раньше не оставалась так далеко позади, и она, вероятно, думает, что это стратегическая хитрость.

Но это не хитрость. Я бегу рядом с ней, потому что это все, на что я способна.

На второй миле мне становится действительно трудно. Я тяжело дышу, на спине обильно выступает пот, ползая по моей коже словно что-то живое. У меня скручивает желудок, и я подозреваю, что вся вода, которую я выпила по дороге сюда, может вот-вот отправиться в обратный путь.

На третьей миле я все еще бегу с Эрин, но уже еле держусь. Она – все, что поддерживает меня на плаву. В глазах по краям поля зрения начинает темнеть, как будто мы бежим в темноте, а на Эрин направлен прожектор.

Круг света сужается…

Сужается…

Сужается…

Когда я прихожу в себя, то оказываюсь на заднем сиденье машины «Скорой помощи». Она стоит на месте, так что, полагаю, мы все еще неподалеку от трассы.

Позади парамедиков стоит Уилл. Он выглядит немного обеспокоенным, но в основном – по-настоящему разъяренным, как будто я потеряла сознание нарочно. И даже сейчас, когда он так разозлен, что-то в его лице притягивает меня, вызывает сильное желание провести пальцем по изгибу его губ, скулам…

«Стоп», – приказываю я себе. Это неуместно по целой тонне причин. Главным образом потому, что Уилл – ублюдок.

Тут я замечаю, что мне уже поставили капельницу.

– Мне она не нужна, – бормочу я.

– Должно быть, я упустил момент, когда ты получила медицинское образование, – огрызается Уилл, и его тон вызывает у парамедиков пораженные взгляды, а у меня вдобавок отвисает челюсть.

Уилл – ублюдок, однако даже от него я ожидала немного сочувствия к человеку, который лежит, черт подери, под капельницей. Я в открытую сердито смотрю на него.

– У меня нет обезвоживания, а даже если и есть, сейчас я в порядке. Я могу сама выпить столько жидкости, сколько потребуется, и не хочу всех задерживать.

– О, так теперь ты беспокоишься о своей команде! – усмехается тот. – Похоже, твое беспокойство слегка запоздало, не так ли?

– Эй-эй, приятель… – произносит ошеломленный парамедик справа от меня. – Серьезно? Она же просто упала в обморок.

– Мне очень жаль, если мы не заняли никакого места, – сообщаю я Уиллу сквозь стиснутые зубы, начиная ненавидеть его в абсолютно новом ключе. – Я не знаю, что произошло: наверное, я что-то подхватила.

– Интересно получается, – говорит он, глядя мне прямо в глаза. – Потому что ты выглядела абсолютно здоровой, когда бежала через кампус этим утром.

Обратная поездка в кампус становится самой долгой за всю мою жизнь. Кажется, никто не винит меня в нашем поражении (видимо, Уилл не сказал остальным, насколько же я на самом деле виновата), но и счастливых лиц тоже нет. А сам Уилл…

Он вообще за всю дорогу не проронил ни слова.

– В мой кабинет, – шипит он, когда мы покидаем автобус. – Сейчас же.

Я почти хочу отказаться. Он все равно собирается выгнать меня из команды, так зачем мне выслушивать от него разнос? Тем не менее я следую за ним – и это показатель того, как отчаянно я не хочу уходить. Пока мы поднимаемся по лестнице, его лицо настолько холодное и неподвижное, словно оно высечено из камня. Я захожу в его кабинет, и Уилл захлопывает дверь за моей спиной.

– Объяснись, – требует он.

Мой мозг лихорадочно ищет какое-нибудь оправдание. Я не стану рассказывать правду о том, что произошло, – он мне все равно наверняка не поверит.

– Ты о моей пробежке через кампус? – Я выдавливаю усмешку. – Торопилась домой после свидания, только и всего.

– В спортивной одежде? – допытывается он, сощурившись. – Без обуви? С пóтом в три ручья?

– Ты, возможно, не в курсе, – ухмыляюсь я, – но когда секс длится дольше тридцати секунд, девушка тоже может вспотеть.

Его пронзительные голубые глаза смотрят на меня так пристально, что я не могу шелохнуться.

– Хватит нести эту чушь, Оливия. Я хочу услышать правду, и лучше бы тебе действительно не врать. Сегодня утром ты бегала перед соревнованием?

Наконец на меня накатывает смирение, под его тяжелым грузом мне едва удается сидеть прямо. Теперь уже нечего терять: скорее всего, Уилл выгонит меня из команды, что бы я ни сказала.

– Да.

Он сидит, сцепив руки в замок и склонив голову, как будто ждет приговора.

– И сколько ты пробежала?

– Около девяти миль. – Пока я говорю, мой взгляд прикован к полу, а голос едва громче шепота.

– Да ты не в своем уме! – рычит он. – Ты пробежала девять миль утром перед забегом?.. Зачем?

Я не отвечаю. В смысле, он ведь прав, не так ли? Я определенно не в своем уме. Вряд ли на данный момент в этом еще остаются сомнения.

– Это был не риторический вопрос, – резко добавляет Уилл. – Я жду ответа. Я четко велел тебе не бегать перед соревнованием, но ты все равно ослушалась. Если ты не сможешь привести убедительную причину, почему ты это сделала, ты вылетаешь из команды! Ты для нас просто обуза.

– Но об этом еще рано судить! – возражаю я. – Это был только первый забег в сезоне.

Он вскидывает голову и смотрит мне прямо в глаза:

– Я знаю, насколько быстрой ты можешь быть, Оливия. Сегодня мы должны были стать хотя бы призерами, но почему-то этого не произошло. Так что ты именно обуза. Ты не способна следовать указаниям, и мы все поплатились за это.

Я в отчаянии хватаюсь за голову:

– Я не могу это контролировать!

– Тебя кто-то принуждает под дулом пистолета? – Уилл издает усталый и очень печальный смешок. – Видимо, я его не заметил этим утром.

– Я делаю это во сне, понятно? – рычу я. – Это как лунатизм, только я бегаю, когда сплю.

Не могу сказать, что повергает меня в больший ужас: то, что меня уже хотят выгнать, или то, что я только что сказала ему правду. Не знаю, зачем я это сделала. Я признавалась в этом всего раз за всю свою взрослую жизнь, и ничего хорошего из этого не вышло.

На один миг Уилл замирает, а затем закатывает глаза.

– Это самая бредовая вещь, которую я когда-либо слышал, а я слышал немало бреда.

Мне следовало ожидать такой реакции, но тем не менее это больно.

– Отлично, можешь не верить. Выгоняй меня из команды. – Я вскакиваю на ноги. – Хотя знаешь что? Даже не утруждайся: я, черт возьми, сама ухожу.

Я хлопаю дверью и бегу через весь кампус обратно в свою гребаную квартиру, которая мне была нужна только для того, чтобы учиться в этом университете – куда я вообще не хотела поступать. Мне действительно жаль, что я не могу заплакать. Я бы хотела заплакать прямо сейчас.

Я испортила абсолютно все…

Глава 14

Уилл

За ней захлопывается дверь, и я остаюсь в кабинете один, совершенно ошеломленный.

Ее история выглядела настолько притянутой за уши… Я ни на секунду не задумывался, что она может оказаться правдивой… Пока Оливия не подскочила с широко распахнутыми глазами, в которых плескалась боль.

И все-таки это никак не может быть правдой. Существует снохождение, да, но не снобегание же!

Это просто один из многих ее талантов – умение рассказать откровенный бред так, чтобы вам захотелось в него поверить. Как только эти огромные зеленые глаза демонстрируют хоть каплю уязвимости, ей сразу хочется вручить свои ключи от квартиры и отдать всю зарплату. Да поможет Бог тому бедолаге, который станет ее парнем.

Это даже к лучшему, что она ушла из команды. С самого первого дня от нее были лишь одни неприятности – но больше она не моя проблема. И все-таки по дороге на ферму я чувствую странную опустошенность.

– Как соревнование? – спрашивает мама.

«Отвратительно». Моральный дух команды оказался на самом дне, причем я не могу целиком винить в этом Оливию. Я был чертовски зол по дороге на соревнования – и еще больше зол на обратном пути.

– Не спрашивай, – бурчу я. – Пойду проверю лошадей.

На мамином лице появляется та самая улыбка, которая всегда заставляет меня вновь почувствовать себя маленьким ребенком, делающим что-то не то.

– С лошадьми все в порядке. – Она неодобрительно щелкает языком. – Садись за стол, а я приготовлю что-нибудь перекусить.

– У меня нет времени на перекус. Мне нужно сделать гребаную кучу работы, и к семи меня ждет Джессика.

Мама все равно усаживает меня на стул.

– Всего один бутерброд, и я оставлю тебя в покое, – обещает она.

А поставив передо мной бутерброд и порцию жареной картошки, моя мать начинает постепенно вытягивать из меня рассказ об этом крайне неприятном утре.

– Короче говоря, она меня не послушалась, и поэтому мы проиграли, причем я с самого начала предупреждал Питера, что так и будет.

– Похоже, вы проиграли бы в любом случае, с Оливией или без нее? – мягко замечает мама.

– Но если бы ей не приспичило побегать с утра, то мы бы сегодня стали по крайней мере призерами, – настаиваю я, хотя уже не всерьез. – А потом в качестве оправдания она рассказывает совершенно нелепую историю…

Мама с сомнением склоняет голову набок.

– Ты уверен, что это ложь? – спрашивает она. Понятия не имею, почему мама всегда на стороне Оливии, хотя даже ни разу ее не видела.

– Конечно же, ложь. Ты не знаешь эту девушку: она вся состоит из лжи. Люди ходят во сне, но не бегают.

– И ты в этом абсолютно уверен? Ты бы мог поклясться жизнью, что это неправда?

– Да, – отвечаю я после небольшого колебания. Честно говоря, я, пожалуй, вообще не уверен… Но нет, это снова влияние Оливии, и видит бог: мне очень повезло, что теперь его воздействие закончится. – От нее с самого начала были одни неприятности, так что пусть отныне она создает неприятности кому-то другому.

Я отталкиваю от себя тарелку, внезапно обнаружив, что у меня пропал аппетит.

Когда я отправляюсь в поле, мне никак не удается сосредоточиться на делах. Проблема по имени «Оливия» – словно небольшая, но очень настойчивая рана в моем боку, которая постоянно дает о себе знать, стоит мне пошевелиться. Хоть теперь она больше и не моя проблема, у меня из головы не выходит, каким потерянным выглядело ее лицо, и я чувствую себя так, словно пнул что-то маленькое и беззащитное. Эта картинка меня сопровождает, что бы я ни делал: я вижу ее, когда завожу трактор; вижу ее, когда должен осматривать поля; вижу ее, когда запускаю полив; вижу ее, когда уезжаю с фермы и понимаю, что направляюсь вовсе не к Джессике, а обратно на работу.

– Не могу поверить, что я это делаю, – бормочу я, заходя в интернет в своем кабинете.

Не бывает бега во сне. Я злюсь на себя уже за то, что вообще это проверяю. И злюсь на нее за то, что она так сильно влияет на меня.

Вот только стоит мне ввести слова в строку поиска – и страницу заполняют результаты. Просто нескончаемый поток ссылок, связанных с бегом во сне… Именно в этот момент я понимаю, как сильно хотел, чтобы на мой запрос ничего не нашлось. Как сильно мне хотелось верить, что Оливия сознательно разрушает свою карьеру бегуньи, а вовсе не подвержена чему-то, что никак не может контролировать.

Я не хочу ей сочувствовать – не хочу вообще ничего к ней испытывать. И, думаю, проблема в том, что я уже начал это делать. Я уже пекусь о ее судьбе, и есть у меня смутное ощущение, что добром это не закончится, хотя я понятия не имею, откуда оно взялось.

Я открываю один сайт за другим – и все они посвящены бегу во сне. Кроме того, я обнаруживаю множество форумов для тех, кто также этому подвержен. Это столь многое объясняет… Постоянное изнурение и всю ее академическую историю, которая представляет собой длинную череду разочарований. Я достаю ее личное дело из Техасского университета. Они ведь должны были знать о проблеме, но в таком случае разве могли они просто оставить все как есть? Однако я ничего не нахожу в этих документах. Есть лишь заметки, где обсуждаются ее результаты на соревнованиях и неспособность справляться со стрессом. Подразумевается, что виной всему алкоголь или наркотики, но я не представляю, как они могли всерьез в это верить. Оливия зачастую приходит на тренировки изможденной, однако я ни разу не видел, чтобы у нее проявлялись последствия того или иного опьянения.

Я просматриваю сводки о ее академических успехах, которые оказываются столь же неинформативны: она хорошо учится и в коллективе держится особняком. Но тут мне попадаются три заметки, сделанные вскоре после ее поступления в ТУ.

Первая: «Время 03.42. Студентка бегом пересекла вестибюль и попыталась покинуть общежитие. Охранник уведомил ее о том, что ей нельзя покидать здание, и попытался остановить, но девушка впала в истерику, сумела вырваться и скрылась. Позже ее опознали и проинформировали, что в случае дальнейших инцидентов к ней будут приняты дисциплинарные меры. Студентка утверждала, что ей ничего не известно об инциденте».

Вторая заметка сделана две недели спустя: «В 02.19 студентка бежала через вестибюль и не реагировала на команды остановиться. Была оповещена охрана кампуса, которая впоследствии обнаружила девушку, бегущую босиком в южную часть кампуса. Чтобы ее задержать, потребовалось несколько сотрудников охраны; девушка оказывала сопротивление и, похоже, не ориентировалась ни во времени, ни в пространстве. На место происшествия была вызвана бригада «Скорой помощи», после чего студентку доставили в медпункт университета. Связаться с ближайшим родственником пациента не удалось».

Последняя заметка сделана неделю спустя: «По причине стресса, вызванного тесной средой проживания, студентка запросила и получила стипендию взамен предоставленного ей места в общежитии».

У меня такое чувство, будто мое сердце куда-то провалилось… Оливия годами хранила этот секрет, а когда наконец кому-то открылась, этот человек лишь рассмеялся и сказал, что выгоняет ее из команды… Я опускаю голову, пряча лицо в ладонях. Господи боже. Почему я так сомневался в ней? Почему не предоставил ей хоть каплю доверия? Оливия как проклятая выкладывается на тренировках каждый чертов день. Она в точности выполняла все остальные мои указания, так почему же я был столь одержим желанием избавиться от нее, желанием видеть лишь худшее в ней? Я не уверен, что хочу на самом деле искать ответы на эти вопросы, но точно знаю, что это нужно исправить.

Она живет в худшем районе города из всех возможных. Ее жилой комплекс выглядит так, словно был построен в семидесятых годах и тогда же в последний раз ремонтировался. Как только мы разберемся с ее бегом, я должен вернуть ее в общежитие. Даже мне не по себе в этой части города.

Я стучусь к ней, и Оливия приоткрывает дверь, не снимая с нее цепочку.

– Да? – спрашивает она с пустым взглядом.

– Могу я войти?

Она задумчиво прикусывает губу.

– Я сама выйду, – наконец отвечает девушка.

Она снимает цепочку с двери и, стараясь при этом открыть ее как можно меньше, выходит наружу. У меня создалось отчетливое впечатление, что она не хочет, чтобы я видел, что или кто находится в ее квартире.

– Я чему-то помешал? – спрашиваю я, кивая на дверь.

Она бросает на меня гневный взгляд:

– Да, я паковала свое барахло.

Какая-то часть меня хочет рассмеяться: Оливия не собирается облегчать мне задачу… Думаю, это нисколько не удивительно. Я поворачиваюсь к ней и сжимаю пальцами переносицу.

– Прости за то, что сегодня произошло. Мне не следовало сразу обвинять тебя во лжи.

На ее лице возникает какое-то непонятное выражение – что-то удивленное и мягкое, почти ранимое, – но Оливия быстро его стряхивает. Она опускается на бордюр, и я к ней присоединяюсь.

– С чего такая внезапная перемена? – ядовито спрашивает она. – Осознал, что я твой единственный шанс на победу в забеге через две недели?

– Учитывая, какие отвратительные результаты ты показывала до сих пор, ты действительно думаешь, что я возлагаю на тебя большие надежды? – жестко спрашиваю я.

Это прозвучало грубо, но это правда. И я знаю, что она из тех людей, которые лести предпочитают искренность. Я мог бы сказать ей, что она, вполне возможно, смогла бы выиграть предстоящий забег, что я вижу в ней нераскрытый потенциал, который делает возможным практически все, однако я этого не делаю. Оливия бы все равно в это не поверила.

– Я здесь потому, что… похоже, есть вероятность, что я был не прав.

– Как великодушно с твоей стороны, – бросает она, вскакивая на ноги, – что ты допускаешь вероятность, что я не лгу. Спасибо, что заглянул. Приходи еще, если решишь сообщить, что также считаешь возможным, что я не торгую наркотиками и не травлю детей, а пока – иди к черту.

– Сядь, – рявкаю я, указывая на бордюр. – И перестань все усложнять.

Она продолжает стоять, скрестив руки на груди и сердито глядя на меня, но не уходит.

Я прикусываю губу, даже не зная, с чего начать.

– Как давно это с тобой происходит?

Она стискивает зубы. Этого разговора ей до смерти хочется избежать.

– С детства, – говорит Оливия, слегка пожимая плечами. Будто это что-то незначительное, тогда как, судя по всему, это определяло ее жизнь долгие годы.

– Почему это происходит? – Полагаю, это самый важный вопрос, потому что именно он должен подсказать нам, как это прекратить.

– Откуда мне знать? – спрашивает она в ответ, но наконец опускается рядом со мной на бордюр.

Ее ноги испещрены мелкими царапинами. Врачи «Скорой» сегодня упоминали об этом, однако на тот момент я был слишком зол из-за ее утренней пробежки. При этих мыслях мне становится немного дурно… Теперь, если я когда-нибудь снова увижу, что она в царапинах, или хромает, или обессилена, я не смогу не переживать о том, что с ней произошло накануне.

– Что с твоими ногами?

Ее челюсть снова сжимается.

– Полагаю, я пробежала через кусты, – тихо отвечает она. – Такое уже бывало.

– И ты все равно не просыпаешься?

– Если мне будет достаточно больно, – пожимает она плечами.

Я тяжело вздыхаю. Не знаю, что мне делать с этой девчонкой. Это просто чудо, что она до сих пор не получила серьезных травм.

– Ты к кому-нибудь обращалась? К какому-то специалисту?

– Когда я была маленькой – но от этого становилось только хуже.

Я бросаю на нее озадаченный взгляд, с трудом представляя, как эта ситуация может стать еще хуже.

– Каким образом?..

Она лишь качает головой. Очевидно, даже в этот день признаний есть вещи, которые она не готова мне открывать. Ничего, я могу подождать: пока что я не заслуживаю ее доверия, но это обязательно изменится.

– Так не может продолжаться, Оливия. Ты должна это прекратить.

– Думаешь, я сама этого не хочу? – У нее вырывается печальный смешок. – Ты знаешь, как унизительно ловить машину, стоя на дороге босиком в пять утра? Или стучаться в двери к незнакомцам и говорить, что ты понятия не имеешь, где находишься и как сюда попала?

– Господи боже, – выдыхаю я. – Никогда не езди автостопом!

– У меня не было выбора! Иначе я бы не успела на забег.

– Ты попадешь в беду: это гораздо хуже, чем пропустить соревнование. На самом деле, скорее всего, ты уже попадала в беду…

Она закрывает глаза. Я начинаю понимать, как отвечает Оливия. Всякий раз, когда она не начинает спорить с пеной у рта, это означает ее неохотное согласие. Значит, как минимум однажды она уже пострадала, и подозреваю, это было ужасно.

– Но должно же быть какое-то снотворное, которое тебе могут назначить, – настаиваю я.

– Да, и весь следующий день я буду как зомби. Думаешь, сегодня мой бег был дерьмовым? Ты еще не видел, как я бегаю после транквилизаторов.

Как она вообще может думать, что соревнования настолько важны, чтобы ради этого рисковать жизнью?

– Есть вещи важнее, чем бег.

Она смотрит на меня как на сумасшедшего:

– Не для меня.

Эта девушка… Эта глупая, глупая девчонка. Неужели она не понимает, как сильно может пострадать? Что она может потерять вообще всё за одно мгновение?

– А как насчет твоей жизни? – спрашиваю я. – Разве она не важнее, чем бег?

Она поворачивается, приподняв одну бровь; ее взгляд мрачен и непримирим. Для нее нет ничего важнее – это ответ, который я слишком хорошо понимаю. Именно так я сам относился к скалолазанию.

Следующие несколько дней проходят без происшествий. Оливия не опаздывает на тренировки, выполняет все, о чем я прошу, выслушивает замечания молча, даже не хмурясь и не отпуская едких комментариев, но при этом упорно избегает моего взгляда. Она хорошо притворяется, однако я начинаю подозревать, что ее суровая маска существует не просто так. Возможно, за ней скрывается нечто настолько хрупкое, что она сама не уверена, сможет ли выжить без этой защиты.

Это снова случается в пятницу. На тренировке она едва справляется с нагрузкой и в итоге отстает настолько, что бежит с самыми медленными девушками в команде. Я почти сдаюсь и велю ей остановиться. Когда они возвращаются на стадион, ее конечности дрожат и по мышцам пробегают спазмы. Она обхватывает себя руками в тщетной попытке это скрыть. По-прежнему не глядя мне в глаза.

– Хорошо позанимались, девочки! – кричу я. – Можете идти, увидимся в понедельник. Наслаждайтесь последней свободной пятницей.

Финнеган поворачивается, чтобы последовать за остальными, но я останавливаю ее:

– Оливия, задержись.

Она кивает, не поднимая взгляда. Ее колени так сильно дрожат, что стучат друг о друга. На это больно смотреть. Сколько же силы воли ей требуется, чтобы не отставать от команды в такие дни, когда она уже не способна пробежать даже несколько метров?

Я говорю ей присесть и протягиваю воду.

– Что нам с этим делать?

Она бросает на меня быстрый взгляд, одновременно панический и сердитый, и сразу отводит его.

– Я не знаю. Если бы знала, уже бы что-нибудь сделала.

– От чего это становится лучше? От чего – хуже?

– Переутомление, – отвечает она. – От переутомления становится лучше. А от стресса – хуже.

Я обращаю взгляд к стадиону, переваривая услышанное. Это означает, что наши тренировки создают идеальные условия для проявления ее проблемы: они дают недостаточно нагрузки, чтобы утомить ее перед сном, и вдобавок тонны стресса. И на них я веду себя так, будто она потеряет стипендию в ту же минуту, как только облажается. Казалось бы, не нужно быть гением, чтобы тренировать команду по кроссу, и все же в данной ситуации я не понимаю, как ей помочь.

– Но у твоих родителей должен же был быть способ как-то тебя останавливать, – говорю я. – Они не могли позволить ребенку просто так сбежать посреди ночи.

Она переводит на меня взгляд, и на мгновение я опять замечаю в ее глазах это маленькое уязвимое существо, прежде чем оно успевает скрыться. Оливия качает головой:

– Ничто меня не останавливало.

Боже… Мысль о том, что она вот так убегает по ночам, меня всерьез беспокоит. Она думает, что способна со всем справиться, но правда в том, что она ростом метр семьдесят и весом килограммов пятьдесят. Вероятно, ее может одолеть даже крупный ребенок. Когда я думаю о том, что ей приходится добираться домой автостопом…

Эта мысль, словно камень, остается лежать у меня в животе.

– Ты же знаешь, что если окажешься слишком далеко от кампуса, то всегда можешь позвонить мне? – наконец спрашиваю я. – Или если тебя просто нужно будет подвезти? В любом случае, ради бога, больше не езди автостопом.

– И как же мне это сделать, Уилл? – Она почти улыбается. – Когда я выбегаю из дома, то не останавливаюсь, чтобы захватить телефон.

Ну конечно, господи, она права. Мне невыносима мысль о том, что ей опять придется идти на риск, когда это повторится…

– Тебе нужно пойти к психотерапевту.

– Это ничего не даст, – категорически заявляет Оливия.

– Я неправильно выразился. Я имел в виду, что ты идешь к психотерапевту. Это не обсуждается. – Она награждает меня свирепым взглядом, заставляя рассмеяться. – Ты снова смотришь так, словно желаешь мне смерти, так что, по крайней мере, все возвращается на свои места.

Ее губы слегка дергаются. Все неприятности, которые она уже успела доставить, кажутся мне незначительными в тот момент, когда я вижу этот намек на улыбку.

Глава 15

Оливия

Это будет катастрофа.

Уилл наверняка думает, что я пойду к этому психотерапевту и уже к концу сеанса разрыдаюсь, между всхлипываниями восклицая, что никогда не чувствовала себя любимой или что мама пропустила мое выступление в балетной школе, когда мне было пять, или о чем там плачут нормальные люди. А потом вдруг вскочу из своего кресла, исцеленная и готовая двигаться дальше. Вот только я не нормальная девушка. Я настолько далека от понятия нормы, что вряд ли психологи вообще встречали подобные случаи. А у меня богатый опыт общения с психологами – клянусь богом, я могла бы занять место врача и сама вести прием.

Все это не работает.

Моего психотерапевта зовут мисс Дэниелс. У нее невысокая коренастая фигура и широкая фальшивая улыбка. Эта женщина с первого взгляда вызвала у меня острую неприязнь: наверное, это дурной знак.

– Оливия, – произносит она тихим сюсюкающим голоском, словно мы в детском саду. Я даже не беспокоюсь о том, чтобы ее поправить и сказать, что предпочитаю «Финн», потому что уже знаю, что не вернусь в этот кабинет. – Я так рада с тобой познакомиться.

Она продолжает воодушевленно улыбаться с горящими глазами, как будто я к ней обратилась, чтобы спланировать свою поездку на Бали, а ей полагается процент от продаж.

– Пожалуйста, расскажи, что тебя сюда привело.

Что за абсурд… Ей прекрасно известно, что меня привело. Зачем университету платить ей за такой прием, где она просто сидит и слушает, как я рассказываю то, что она может узнать сама?

– Разве этого нет в моей медкарте? – осведомляюсь я.

– Я кое-что прочитала, – воркует она, – но хочу услышать, почему ты решила ко мне прийти.

К ее лицу по-прежнему приклеена улыбка. Это ненормально. Я здесь оказалась не потому, что выиграла в лотерею, так какого черта она улыбается? Я отвечаю, что пришла сюда лишь потому, что меня заставил мой тренер.

– И вы бы это знали, если бы прочитали мою карту, – добавляю я. Эти слова наконец ее задевают: она часто моргает и явно начинает нервничать.

– Ну, тогда мы можем поговорить о том, почему ты не хочешь быть здесь.

– Потому что я это уже проходила. Это просто не работает.

– Не все психотерапевты одинаковы, – говорит она, и у нее снова загорается взгляд. – Может быть, последний специалист просто тебе не подошел.

– Нет, я имею в виду, что вряд ли это вообще кому-то помогает, – отвечаю я. – Вы знали, что психиатры совершают самоубийства чаще, чем представители любой другой профессии?

Ее губы резко дергаются.

– Не думаю, что это правда.

– Погуглите.

– Мне не нужно это гуглить, Оливия, – говорит мисс Дэниелс, начиная краснеть. – Этот сеанс предназначен для того, чтобы ты рассказала о своих чувствах.

– У меня чувство, что вы боитесь это погуглить.

Мне почти ее жаль, но все-таки не совсем. Если она хочет позиционировать себя как эксперт, то, черт возьми, и должна быть экспертом.

Она бросает взгляд на стену позади меня. Уверена, что там у нее есть часы и сейчас она пытается определить, сколько еще минут это будет тянуться. И это будет тянуться, поверьте, потому что я собираюсь сделать эту встречу настолько же неприятной для нее, насколько она неприятна для меня.

Это одна из немногих вещей, в которых я действительно хороша.

Глава 16

Уилл

Во вторник днем я сообщаю девочкам, что на следующее утро их ждет забег с раздельным стартом, и три лучшие бегуньи в начале декабря полетят в Орегон на «Купер инвитейшенел». Я не хочу смотреть на Оливию, но все равно это делаю – и сразу же об этом жалею. Она напугана, я вижу это по ее глазам. Она заслуживает одно из этих мест. Черт, да она заслуживает все три. Оливия лучшая бегунья, которую видел этот вуз за последние десять лет, если не больше. Но этот страх будет только усиливаться, подпитывать сам себя, гарантируя, что она не останется в постели сегодня ночью. Меня переполняет бессилие, когда я отпускаю всех с тренировки. Я ненавижу это чувство и ненавижу то, что она, скорее всего, испытывает его почти все время.

Этим вечером мы с Джессикой отправляемся на ужин пораньше, после чего я провожаю ее до двери, но не захожу внутрь.

– Ты не останешься? – спрашивает она, глядя на меня из-под длинных ресниц и выгибаясь так, чтобы коснуться меня своей грудью. У нее очень стройное, гибкое тело, которому мало кто из мужчин может сказать «нет», и она это прекрасно осознает.

– Извини, мне завтра рано вставать.

Ей известно, что я плохо сплю у нее дома. В этом нет ничего личного; тем не менее я неизбежно оказываюсь на диване, потому что не могу заснуть рядом с кем-то еще – никогда не мог. Но сегодня я не хочу оставаться совсем не поэтому.

– Вообще-то у меня есть будильник, – говорит она, засовывая руку за пояс моих джинсов и принимаясь расстегивать ремень. Я опускаю свою ладонь поверх ее, останавливая.

– Я бы с большим удовольствием зашел, но ты меня слишком отвлекаешь, а я еще должен закончить кое-какую работу.

– Работу? Уилл, уже десять вечера. Что это за работа, которая не может подождать до утра?

На этот вопрос у меня нет ответа.

Мой план просто невозможно описать так, чтобы он звучал разумно или этично. И все же когда я думаю о том, что у меня есть возможность остановить Оливию этой ночью, когда представляю, насколько потрясающей она могла бы быть на забеге после полноценного сна, то готов наплевать на все прочие нюансы.

Но, направляясь к дому своей студентки, я вспоминаю вопрос Питера: не стала ли она для меня ненужным искушением? В тот раз я быстро завершил разговор, однако сейчас должен обдумать его еще раз. Действительно ли я здесь ради ее успеха или все же приехал по другой причине? Оливия Финнеган настолько красива, что неизменно притягивает взгляд, даже когда вам не хочется на нее смотреть. Она вызывает желание запомнить тонкие черты ее лица, ее полные губы, напоминающие розовый бутон. Она так прекрасна, что никакие слова не смогут этого передать. Это такая красота, от которой я забываю, как дышать, в те редкие моменты, когда вижу ее улыбку.

Именно это меня и беспокоит.

Я наблюдаю за ее квартирой. Ее тень движется взад-вперед перед окном, и после того как у нее наконец гаснет свет, я сажусь на ступеньки. Я бы предпочел остаться в машине, но сейчас меня так сильно клонит в сон, что я могу просто отключиться и не заметить Оливию, если она пробежит.

На часах почти 02.30, когда я просыпаюсь от глухого стука, раздавшегося внутри ее квартиры. Мое сердце бешено бьется, как будто я вот-вот перейду границу дозволенного, но опять же, я ведь сижу возле квартиры своей студентки посреди ночи.

Думаю, эту границу я уже перешел.

Глава 17

Оливия

Надвигается буря, что-то плохое совсем рядом. За окном светит яркое солнце, но моя мама, словно торнадо, носится из комнаты в комнату.

– Мамочка? У нас все будет хорошо? – спрашиваю я. В этом доме в любой момент может произойти катастрофа.

Она резко разворачивается ко мне, запуская руки в свои темные волосы, будто собирается вырвать их с корнем. Я не должна была ее прерывать…

– Нет! – кричит она.

Это ее гневно-печальный крик, тот самый, что переполнен слезами, которые она сдерживает. Грусть вызывает у нее желание на ком-то сорваться, а потом чувство вины снова делает ее грустной.

– Просто оставь меня в покое на пять минут, Оливия, прошу!

Я киваю и отхожу в сторонку. Тогда мама падает на колени, рыдая и протягивая руки ко мне.

– Прости меня, доченька. – Она выдыхает в мои волосы. – Мамочка просто немного волнуется.

Она говорит, что мы отправляемся в путешествие, но нам нужно уезжать очень быстро. Она просит меня сбегать в подвал и взять несколько игрушек, а потом сходить в свою комнату и принести белое платье, которое я в последний раз надевала в школу.

Я бегу в подвал и выбираю куклу, с которой даже не играю, которая мне даже не слишком нравится – так что при взгляде на нее мне не будет грустно из-за того, что придется оставить. Я возвращаюсь наверх, однако не успеваю дойти до своей комнаты, когда слышу, как снаружи хлопает дверца машины. Мама резко останавливается, по ее телу пробегает жуткая дрожь.

Надвигается буря. Буря, которая пока что снаружи, но уже скоро настигнет нас.

Мама садится на корточки передо мной.

– Беги через заднюю дверь. Беги со всех ног и не останавливайся, пока не доберешься до леса. Ни в коем случае не возвращайся.

Нет. Безопасно там, где мама. Но не снаружи, где нет укрытий, где может случиться все, что угодно.

– Я хочу остаться с тобой, – умоляю я.

В этот момент слышно, как открывается входная дверь, приближаются тяжелые шаги по ступенькам, и я понимаю, что буря нас настигла. А когда в твой дом пришла буря, бежать уже слишком поздно.

Мама заталкивает меня в шкаф. Она велит мне остаться здесь, спрятаться и не издавать ни звука, пока она не придет за мной: ни единого звука. Мамины слова звучат устрашающе, но ее лицо очень печально.

– Не смотри, – говорит она. – А если он тебя найдет – беги.

Затем она закрывает шкаф.

Я заглядываю в щель между дверцами. Дом заполняет темнота, над головой слышны раскаты грома, и его тень, длинная и узкая, тянется через всю комнату, от дверного проема до кровати, где она сидит, сложив руки у себя на коленях. Я чувствую ее страх. Он переполняет комнату, проскальзывает под дверцы шкафа, а затем заполняет и меня. Она не будет бороться с ним, потому что в этом мире есть вещи слишком большие, слишком ужасные, чтобы с ними бороться, и он – одна из них.

И вдруг я уже бегу, бегу изо всех сил, как она мне велела.

Вниз по склону к высоким колосьям кукурузы, где я буду маленькой, а он большим, и только я смогу спрятаться. Но затем он настигает меня, обхватывает из-за спины, и его руки держат так крепко, так неумолимо, будто я в смирительной рубашке. Я пытаюсь бороться, однако это бесполезно. Я жду, когда придет боль, она должна появиться в любой момент, этот острый опаляющий удар в спину, ощущение липнущей мокрой футболки, и кровь на его руках. Я знаю, что это скоро придет…

Но ничего не происходит.

Он говорит, чтобы я успокоилась, умоляет успокоиться, однако это не голос монстра. Это умиротворяющий голос, который обволакивает меня, пронизывает и расслабляет. Голос, который говорит мне, что я в безопасности, – что на самом деле не может быть правдой, но он повторяет это снова и снова.

Я уступаю ему.

Я верю ему.

Я перестаю бороться и позволяю своему миру погрузиться во тьму.

– Лив. Пора вставать.

Я медленно открываю глаза и понимаю, что больше я не у себя в комнате и за окном уже светло. В мгновение ока мою сонливость сменяет паника. Если я не у себя, значит, я сделала что-то очень плохое. Я убежала или опять потеряла сознание и теперь нахожусь в больнице или где-нибудь еще похуже…

Забег с раздельным стартом. Я пропустила его или вот-вот пропущу.

Эта мысль заставляет меня резко сесть, пока я пытаюсь разглядеть незнакомую комнату, моргая от яркого света. Первым делом я замечаю Уилла. На долю секунды на его лице мелькает какая-то эмоция, которой я никогда прежде не видела – не презрение и даже не забота, – но затем он крепко зажмуривается.

– Господи, Оливия, – вздыхает он. – Прикройся.

О боже. Я смотрю вниз, а затем на постель, где лежит моя майка, которую я, очевидно, сбросила ночью. Ситуация становится все хуже и хуже.

Я натягиваю на себя простыню, но Уилл уже отвернулся и выходит из комнаты.

– Где я?

– Мы поговорим, когда ты оденешься, – хрипло отвечает он; его голос звучит немного сдавленно.

Я прячу лицо в ладонях. «Боже мой, Оливия, что ты натворила на этот раз? И почему это обязательно нужно было делать с ним?» Я не против оказаться обнаженной. Я могу раздеться почти перед кем угодно. Но не перед ним. Моя майка еще слегка влажная, и, когда я натягиваю ее через голову, по моему телу пробегает дрожь. Должно быть, я бегала, а потом в какой-то момент решила раздеться. Но каким образом это произошло именно здесь? И почему я ничего из этого не помню?

Когда я выхожу из спальни, Уилл на кухне наливает кофе, его плечи напряжены, словно он рассержен. И, похоже, он старается на меня не смотреть.

– Где я?

– В моей квартире. – Уилл поднимает взгляд, протягивая мне чашку, а затем стремительно выходит из комнаты.

Я явно совершила что-то ужасное. Я пытаюсь вспомнить вчерашний вечер… Большое количество алкоголя объяснило бы и то, почему я здесь, и то, почему была полуголой, – но я ничего из этого не помню.

Уилл возвращается и протягивает мне футболку, по-прежнему не глядя на меня.

– Надень это, – говорит он. – Сейчас ты все равно что раздета.

Я оглядываю себя. Учитывая, что майка до сих пор влажная и что она изначально была довольно облегающей, полагаю, это не оставляет простора воображению. И напрашивается лишь одно объяснение тому, что я оказалась в его квартире и не помню об этом.

– Почему я здесь? – спрашиваю я. – Мы что?..

– Нет. – От изумления у него отвисает челюсть, и он таращится на меня с оскорбительной смесью шока и отвращения. – Разумеется, мы ничего такого не делали.

– Необязательно делать вид, будто это настолько мерзко, – огрызаюсь я. – Я не такой уж плохой вариант.

Уилл запускает руку в свою шевелюру и задерживает ее в этом положении, давая возможность полюбоваться его действительно привлекательным (и отвлекающим) татуированным бицепсом.

– Ты вообще ничего не помнишь?

Это унизительно, а унижение (как и все остальное) выводит меня из себя. Поэтому я хмуро спрашиваю:

– Разве это не очевидно?

– Я поймал тебя, когда ты выбегала из своей квартиры, – говорит он, опираясь одной рукой о столешницу. – Ты спала или… В общем, не знаю, что это было. Я тебя остановил и ты вроде как просто отключилась.

Я закрываю глаза и чувствую, как меня охватывает ужас. Я бы предпочла, чтобы он увидел меня пьяной. Я бы предпочла, чтобы он увидел меня обнаженной. По крайней мере, я бы имела какое-то представление, кем я была в этот момент, тогда как во время бега во сне я сама для себя загадка. Я боюсь той себя, которой я становлюсь в этих кошмарах… боюсь, кем я становлюсь, когда убегаю от них.

– Я, ммм, что-нибудь делала? – Мои слова звучат так тихо, что я даже не уверена, слышал ли он меня.

– Ты попыталась меня ударить, – произносит он с негромким смешком. – Но я, наверное, это заслужил, учитывая обстоятельства.

– Извини, – бормочу я, бросая быстрый взгляд на его лицо и пытаясь оценить, не пострадал ли он. – Я тебе не навредила?

– Нет, – его губы изгибаются в улыбке, – я в общем-то знал, во что ввязываюсь. В конце концов, ты не особо славишься уравновешенностью.

Я закатываю глаза, а затем заставляю себя задать вопрос, ответа на который боюсь больше всего:

– Я что-нибудь говорила? – Я сама не хочу знать, что могла говорить, и поэтому тем более не хочу, чтобы он это знал.

– Немного. – Он колеблется, и у меня внутри все сжимается. – Ты была очень расстроена. Ты снова и снова повторяла что-то вроде «я сбежала», – я не смог разобрать. А потом ты, похоже, просто потеряла сознание.

Я собираюсь с духом, заставляя себя посмотреть на него, и обнаруживаю на его лице именно то чувство, которое больше всего не хотела бы видеть.

Жалость.

Я испытываю искушение просто уйти, сию же минуту, но останавливает тот факт, что у меня нет обуви и я понятия не имею, в какой части города нахожусь.

– Господи, как это унизительно, – бормочу я, не отрывая взгляда от столешницы. – Как ты оказался у моего дома?

– Мне не следовало там быть… – Его плечи опускаются. – Я знал, что ты будешь переживать из-за сегодняшнего забега и убежишь этой ночью, поэтому ждал. Наверное, я просто думал, что если увижу это своими глазами… – Он вздыхает, качая головой. – Не знаю, что я думал. Я не ожидал, что ситуация окажется настолько серьезной. Ты хоть помнишь, что тебе снилось?

– Нет, – тихо отвечаю я, внимательно глядя на свои руки, сжимающие чашку с такой силой, что уже побелели.

– Возможно, тебе стоит попытаться это вспомнить. Может быть, это ключ к тому, чтобы прекратить бег во сне, – говорит он. – Ты была у психотерапевта?

Я снова закатываю глаза – похоже, он отлично умеет вызывать у меня такую реакцию.

– Она просто идиотка.

В ответ один уголок его рта ползет вверх.

– Полагаю, ты говоришь это о большинстве людей, которых встречаешь.

– Ну, потому что это верно для большинства людей, которых я встречаю. – Я прикусываю губу. – Так, ээ, как я здесь оказалась?

Его полуулыбка исчезает.

– Твоя дверь оказалась заперта. Я мог бы тебя разбудить, но боялся, что тебя это напугает. Я не знал, куда еще тебя отвезти, поэтому отнес тебя в свою комнату, а сам спал на диване. – Он ставит свою чашку на стол и облокачивается на него. – Но это неправильно. Ты ни в коем случае не должна здесь находиться. Меня могут за это уволить.

Впервые я осознаю, как сильно он рисковал сегодня ночью. Ради меня… И мне это не нравится.

– Но ведь ничего не было, – возражаю я.

– Никто в это не поверит, Оливия, – вздыхает он, отворачиваясь. – Только не с тобой.

Я стою, пораженно раскрыв рот. В ТУ у меня, конечно, была определенная репутация – кстати, совершенно незаслуженная, – но не здесь… Это просто нелепо. Я за весь год даже ни с кем не встречалась.

– То, что некоторые парни из команды приглашают меня на свидание, не делает меня местной шлюхой, – огрызаюсь я.

– Я не имел в виду ничего такого, – устало стонет он, потирая глаза. – Ты привлекательна. Вот все, что я хотел сказать.

Робкое теплое чувство пронизывает меня. Этого не должно быть. Мне должно быть все равно, что он думает…

– Привлекательная, да?

Уилл направляется к выходу из кухни.

– Не беспокойся, твой характер полностью перебивает это впечатление. Пошли, а то опоздаем.

По дороге к моему дому он снова и снова притягивает мой взгляд. Почти несправедливо, что Уилл настолько красив: этот подбородок, легкая впалость щек, контраст жестких черт его лица с мягкими контурами губ…

– Вот блин, – говорит он, когда мы уже подъезжаем. – Совсем забыл, что твоя дверь захлопнулась.

– Если что, я храню ключ под цветочным горшком справа. Вдруг ты как-нибудь снова решишь за мной следить.

– Я за тобой не следил, – возмущается Уилл.

Интересно, как долго он просидел у моей двери, просто на случай если я попытаюсь убежать? Я в очередной раз поражаюсь его поступку. Вероятно, его могут уволить уже только за это.

– Похоже, я так и не поблагодарила тебя, – неохотно говорю я, – так что… ммм, спасибо.

– Оливия, я не могу помешать тебе что-либо сделать, – тихо произносит он, глядя прямо перед собой, – но если ты кому-нибудь расскажешь, то я, скорее всего, потеряю работу.

Меня раздражает, что он вообще мог такое подумать, – но, честно говоря, я особо не давала ему повода ожидать от меня лучшего.

– Я бы и так ни за что не рассказала.

Я начинаю снимать его футболку, однако он останавливает меня.

– Просто оставь ее себе. Если кто-нибудь заметит тебя выходящей из моей машины, мне и так придется несладко. Если при этом ты будешь полуголой, ситуация станет намного хуже.

– Еще раз спасибо, – говорю я, вылезая из его авто.

– Оливия, – зовет он. Я оборачиваюсь. Тот нерешительный, виноватый, обеспокоенный Уилл исчез; вернулся Уилл-тренер, строгий и прямолинейный. – Покажи сегодня всем, на что ты способна.

Я киваю, нервно сглотнув. Будь на его месте кто-то другой, мне было бы совершенно плевать. Но ради него – я это сделаю.

Глава 18

Оливия

Тридцать минут спустя мы с Уиллом уже оба на стадионе и стараемся не смотреть друг другу в глаза. У него дерьмовое настроение, и он лает почти на всех во время разминки. На всех, кроме меня.

– Ногу выше, Оливия, – все, что он мне говорит, и даже тут его голос звучит сдержанно.

Словно я больна.

– Ты не можешь так себя вести, – тихо говорю я.

Кажется, он впервые по-настоящему смотрит на меня, с тех пор как я появилась на стадионе.

– Как «так»?

– Не начинай относиться ко мне по-другому. Не надо обращаться со мной так, будто я хрупкая, ведь это не про меня. Все, что ты увидел сегодня, для меня не ново.

– Обычно ты жалуешься на то, как я с тобой строг, – вздыхает он. – Тебе не угодить, верно?

– Во-первых, я не жалуюсь, а во‑вторых, мне больше нравится Уилл-ублюдок. Он, по крайней мере, мне давно знаком.

– Если бы он был тебе так хорошо знаком, – отвечает Уилл, и уголки его губ приподнимаются, – то ты бы знала, что не стоит меня называть подобным образом.

Я отхожу в сторону, испытывая желание рассмеяться и в то же время ощущая беспокойство. Я знаю, как на него злиться, но понятия не имею, как чувствовать это. Или хотя бы что это вообще такое.

После разминки на стадионе появляется Питер вместе с нашей мужской командой: они побегут первыми. Мне бы очень хотелось, чтобы начали с нас. В тот момент, когда пришел Питер, у меня сразу свело желудок, и его продолжит сжимать и скручивать до тех пор, пока все не закончится.

– Ты бледная, – замечает Эрин, сидя рядом со мной на траве. – Ты же не можешь всерьез волноваться – ты самая быстрая из всех девчонок здесь. Ты единственная, кому вообще нечего переживать.

– Иногда все может пойти наперекосяк. – Мой голос напряжен. По какой-то причине даже этот разговор вызывает у меня дурноту.

– Не могу поверить, что говорю это, – произносит она с легкой улыбкой, – потому что ты определенно не похожа на человека, который хорошо все обдумывает, но – тебе нужно поменьше думать.

В ответ я лишь хмуро смотрю на нее.

– Я серьезно! Очисти свой разум. Давай, повторяй за мной. – Она скрещивает ноги и кладет руки на колени наподобие позы лотоса. – Ом-ммм.

– Пожалуйста, Эрин, заткнись.

– Это очень не по-буддийски, – смеется она.

– Знаешь, что еще не по-буддийски? Сломать кому-нибудь нос, – предупреждаю я. – Так что хватит болтать.

Как правило, Эрин недостаточно серьезно воспринимает мои угрозы, и я сомневаюсь, что напугала ее сейчас, – однако в кои-то веки она замолкает.

Уилл жестом приглашает нас на линию старта, странно взволнованный с учетом того, что от него требуется только стоять и выглядеть красиво. И лишь когда мы выстраиваемся у старта и я ловлю на себе его быстро брошенный взгляд, то понимаю, что он беспокоится за меня. Мне это совершенно не нравится. Я не хочу, чтобы кто-то обо мне волновался или желал мне успехов. Когда я разочаровываю только себя, мне и так плохо.

Раздается стартовый выстрел, и я перестаю о чем-либо думать. Мое тело перехватывает у разума контроль, управляя мной словно самостоятельная сущность. Мои ступни толкаются в землю, пока я чувствую характерное хрипение в груди, предупреждающее о том, что я стартовала слишком быстро, – и мне плевать. Я это игнорирую, потому что хочу. Хочу показать Уиллу, что стóю его усилий… За последние пять недель он (пусть и в своей резкой манере) сделал для меня больше, чем кто-либо другой из всех, кого я знала.

Я замечаю его, стоящего у трибун, наблюдающего за забегом, – и не смотрю больше ни на кого другого. Не смотрю даже на линию финиша. Я ее пересекаю и прихожу первой – и все это время вижу только его.

Глава 19

Уилл

Она была великолепна.

Просто чертовски великолепна.

И, по правде говоря, я не удивлен. Я должен съездить к маме, но после сегодняшнего забега Оливии мне трудно думать о чем-то еще. Я хочу помочь ей с этой проблемой, чтобы у нее получилось реализовать все, на что она способна. Я осознаю, что мой подход наивен: наверняка ее семья потратила уже десяток лет на то, чтобы с этим разобраться, так что нет причин думать, что у меня выйдет лучше; однако я должен хотя бы попытаться.

Я отправляюсь в свой кабинет и снова просматриваю ее личное дело. Разозлится ли она, что я позвонил ее родителям? Несомненно. Есть ли мне до этого дело? Не особо. Ее кошмары должны прекратиться. Я думаю о том, как она бегает по своему району посреди ночи во сне, и у меня внутри все сжимается. Всего лишь вопрос времени, когда она пострадает.

В ее личном деле нигде нет сведений о родителях. Она упоминала, что они путешествуют, но если они все еще несут за нее ответственность[1], то должны быть здесь где-то указаны. Однако я нахожу лишь имя и номер телефона ее бабушки. Если ее воспитывала бабушка, почему она просто не сказала об этом?.. Чем больше я пытаюсь разгадать тайну Оливии Финнеган, тем более загадочной она оказывается.

Я набираю номер бабушки. Бодрый голос на другом конце провода сообщает мне, что я позвонил в дом престарелых «Сансет спрингс». В первую секунду я думаю, что неправильно набрал номер, но все-таки прошу позвать к телефону ее бабушку.

– Я тренер ее внучки, – объясняю я, – и она указана в списке ближайших родственников.

– Извините, – оживленно отвечает моя собеседница, – но у нас есть определенные инструкции, согласно которым мы можем передавать мисс Ане звонки только от членов семьи.

Я крепко сжимаю телефон, изо всех сил пытаясь сдержать свое нетерпение.

– Послушайте, это на самом деле важно. Мне нужно связаться с кем-то из родных Оливии, и у нас указан только этот номер.

– Я все равно сомневаюсь, что от нее было бы много прока. У нее болезнь Альцгеймера, – добавляет женщина, понижая голос до шепота. – Я не должна вам этого говорить, но здесь довольно поздняя стадия. В последнее время она не может никого вспомнить.

То есть на экстренный случай у Оливии указан контакт человека с тяжелой стадией болезни Альцгеймера. Что может означать лишь одно: у нее больше никого нет.

– Как давно она у вас живет?

– Ну, такого рода информацию я тоже не должна разглашать, – говорит моя собеседница, а затем ее голос снова понижается до шепота: – Но прошло уже чуть больше четырех лет.

Я растираю грудь от боли, поселившейся в ней во время этого звонка. На тот момент Оливия еще даже не окончила школу. Так кто же воспитывал ее все эти годы? И где ее родители?..

В тот вечер я рассеян во время ужина у Джессики. Стоит мне решить, что я начал понимать, что же пришлось пережить Оливии, и ситуация оказывается еще хуже.

– Кстати, какую работу тебе нужно было сделать вчера ночью? – спрашивает Джессика, вновь привлекая мое внимание.

Мои намерения по отношению к Оливии были совершенно невинными. И если бы они такими и остались, я бы, наверное, сказал Джессике правду.

Вот только этого не случилось… Что-то изменилось во мне, когда я поймал ее прошлой ночью. А потом, этим утром, все изменилось снова, в куда более опасном направлении. Когда я увидел ее спящей в моей постели, с обнаженной спиной, размеренным дыханием и разметавшимися на подушке волосами…

Я сотню раз пытался изгнать из своей головы этот образ, и тот, что последовал за ним, – когда она села и простыня соскользнула до талии…

Мне не удается.

Почти целый день я думал лишь о ней, несмотря на все усилия. У меня такое чувство, будто последние события создали маленькую трещинку, небольшой надлом, который может перерасти в нечто неконтролируемое.

Впервые за те месяцы, что мы встречаемся, я отвечаю на вопрос Джессики ложью.

Глава 20

Оливия

На следующий день ради Уилла я выкладываюсь на тренировке по полной. В точности выполняю каждое его указание. И когда за все занятие он так и не находит ни одного повода для критики, то я притворяюсь шокированной.

– Вау. Даже не за что меня обругать? – спрашиваю я, широко распахнув глаза. – Значит ли это, что ты мной доволен?

– Ты сама знаешь, что хорошо позанималась, – отвечает он, – так что не напрашивайся на комплименты.

– Почти уверена, что это единственный способ выбить их из тебя. – Я закатываю глаза.

– Бегай на соревнованиях так же – и комплименты польются рекой.

Я была в шаге от того, чтобы признать наше общение сносным, но он умудрился все испортить. Мои губы сжимаются в жесткую линию.

– Потрясающе. Короче говоря, как только я научусь не делать во сне того, о чем даже не догадываюсь, – вот тогда ты будешь мной доволен.

Уилл вздыхает, двумя пальцами зажимая переносицу. Я уже успела выучить его настроения и значения его жестов: он так делает, когда расстроен или вынужден иметь дело с чем-то неприятным.

– Иди прими душ и приходи в мой кабинет, – говорит он, отворачиваясь.

Я не представляю, чем, по его мнению, мне поможет беседа в его кабинете. Вероятно, он снова отправит меня к этому тупому психотерапевту, которая даст мне очередное дурацкое задание на дом. В прошлый раз я должна была составить список вещей, которые меня радуют. «Например, пенная ванна, – сказала она. – Разве тебя не радует, когда ты принимаешь пенную ванну?» Я ей ответила, что пенная ванна напоминает о том, что я трачу свое драгоценное время впустую. Этот разговор до сих пор у меня вызывает смех, хотя мисс Дэниелс, похоже, мой ответ не очень оценила.

Я наскоро принимаю душ и прихожу в кабинет Уилла, где он уже меня ждет с особенно мрачным выражением на лице.

– Я не собираюсь возвращаться к психологу, если ты об этом. – Я опускаюсь на стул напротив него.

– Да, ты ясно дала понять о своем отношении. – Уилл почти улыбается.

– Послушай, – я вздыхаю, – я постараюсь не спать всю ночь. Обычно мне это не удается, но, может быть, сработает в этот раз. Еще иногда, если я как следует набегаюсь перед сном, то достаточно устаю, чтобы…

– Нет, – перебивает он. – Я хочу, чтобы на забеге ты была в лучшей форме, а так мы снова получим пародию на бег, которую ты выдаешь после ночи с кошмарами.

Я откидываюсь на спинку стула, изо всех сил стараясь не нагрубить ему:

– Тогда в чем твое волшебное решение?

Он наклоняется вперед с выражением мрачной решимости на лице, глядя мне прямо в глаза.

– Ты останешься у моей мамы.

От удивления мой рот распахивается, и на мгновение я замираю, пораженная абсолютным идиотизмом этой затеи.

– У твоей мамы? – наконец удается мне произнести. – С ума сошел? Я же пыталась тебя ударить! А что бы я сделала с ней?.. И как бы она вообще смогла меня остановить?

Его плечи слегка опускаются, и он тяжело вздыхает:

– Я тоже там буду. Это все равно неправильно, но остальным необязательно знать о моем присутствии. Я буду спать на диване, так что ты не сможешь улизнуть, не разбудив меня.

Что-то сжимается у меня в груди при взгляде на те усилия, которые он затрачивает ради меня. Эта приглушенная боль все распространяется, и я ужасно хочу уйти от этого разговора.

– Ты не должен все это делать, – бормочу я.

– Я этого хочу.

Когда я неохотно встречаюсь с ним взглядом, то понимаю, как сильно ему хочется, чтобы я преуспела – не для него, а для самой себя. Боль в моей груди усиливается, и я отвожу взгляд.

– Ладно, – тихо выдыхаю я.

Всего одно слово, которое и близко не выражает всего того, что я чувствую. Никто прежде не прилагал ради меня вообще никаких усилий.

Не знаю, почему мне больно от того, что их прилагает он.

В пятницу вечером Уилл появляется у моего дома.

– Мне как-то неловко, – бормочу я, точно недовольный подросток, забираясь на пассажирское сиденье его машины.

– Почему? – Он выгибает бровь.

– Твоя мама подумает, что я ненормальная, – отвечаю я, нервно сглатывая.

– И будет в этом не права, потому что?.. – спрашивает он с ироничной улыбкой.

Я бросаю на него свой самый грозный взгляд, но, похоже, у Уилла к нему развилась устойчивость, что довольно досадно.

– Она не подумает, что ты ненормальная, – продолжает он. – Мой брат ходил во сне, когда был маленьким. Разница не такая уж большая.

– Вообще-то разница чертовски большая, но ладно, – вздыхаю я.

– Мама наверняка много времени провела сегодня на кухне, так что не обижай ее и поешь, – предупреждает он.

Мне совершенно не хочется присутствовать на ужине с Уиллом и его мамой, это будет определенно неловко. Одному богу известно, о чем мы сможем поговорить.

– Я уже ела, – отвечаю я.

– Что ты ела?

– Овсянку и яблоко. Я бы поела еще и в кампусе, но не хватило времени.

– Завтра забег, – недовольно ворчит Уилл. – Ты не можешь всерьез полагать, что этого достаточно. Вспомни, что случилось в прошлый раз.

– Прошлый раз был вроде как аномалией, – пожимаю я плечами.

– Ты ведь в курсе, что «аномалия» означает «необычное происшествие», да? – Уилл издает короткий, невеселый смешок.

– Вот почему я сказала «вроде как аномалией», – возражаю я.

Он бросает на меня быстрый взгляд.

– И поэтому ты вроде как поужинаешь у моей мамы.

Ух… Очевидно, этот спор мне не выиграть. На самом деле я не уверена, что выигрываю с ним хоть какие-то споры… Я отворачиваюсь к окну, наблюдая за тем, как мы удаляемся от кампуса. Город удивительно быстро сменяется сельской местностью, и открывающийся вид напоминает мне о том крае, где жила моя бабушка, о бесконечных дорогах, по обе стороны от которых были лишь леса и засеянные поля.

Вскоре Уилл выезжает на ухабистую гравийную дорогу, вынуждая меня подпрыгивать на сиденье аж до потолка его пикапа. Вдалеке я замечаю небольшой домик и солидных размеров сарай.

– Так вот где ты вырос? – спрашиваю я.

– Да. – Уилл вздыхает. – Я полагаю, у тебя по этому поводу есть какой-нибудь остроумный комментарий?

У меня он был, но после этой ремарки я склонна оставить его при себе.

– Вовсе нет, – возмущенно отвечаю я. – Я собиралась сказать, что здесь мило.

– Ну, разумеется.

Остановившись перед домом, Уилл выпрыгивает из машины, и я следую его примеру. Я робко захожу в этот дом, удивляясь тому, насколько больше он кажется внутри, чем снаружи, словно какой-то трюк восприятия из «Алисы в стране чудес». Справа расположена просторная гостиная с кухней, а слева – спальни.

Мама Уилла выходит из кухни.

– Ты, должно быть, Оливия, – говорит она, обнимая меня с таким энтузиазмом, что не остается сомнений: Уилл рассказал ей обо мне далеко не все. – Меня зовут Дороти.

Я отстраняюсь со смущенной улыбкой.

– До ужина еще далеко, – продолжает она. – Уилл, почему бы тебе не пригласить Оливию на небольшую конную прогулку?

Его губы тут же кривятся от ее предложения:

– Нет уж, спасибо.

Я раздраженно фыркаю. Это он заставляет меня оставаться здесь. Необязательно вести себя так, будто я какая-то противная прилипчивая девчонка, от которой он не может избавиться.

– Я действительно настолько ужасна? – возмущаюсь я. – Ты ведешь себя так, как будто тебя только что попросили отдать мне обе почки.

– Завтра забег. А ты можешь себе что-нибудь натереть.

– Я все лето ездила верхом, – возражаю я. – Ничего со мной не случится.

– Хорошо, Оливия, – говорит он с легкой язвительностью в голосе. – Не хочешь прокатиться верхом?

– Я покатаюсь одна. Мне не нужна нянька. – Я выхожу через парадную дверь, но Уилл тут же меня догоняет.

– Куда, черт возьми, ты собралась? – требует он. – Ты вообще умеешь седлать лошадь?

У меня вырывается раздраженный стон.

– Ты действительно думаешь, что я просто запрыгну на лошадь как есть, без седла, и поеду?

– Точно, как глупо с моей стороны, – отвечает он. – У тебя ведь репутация такой сдержанной и здравомыслящей девушки.

Я сердито направляюсь к конюшням, стараясь не обращать на него внимания. Мне мгновенно ударяет в нос резкий запах. Пахнет определенно неприятно – сеном, навозом и травой, запеченными на солнце, кроме того, ощущается слабый запах кожаной сбруи, – однако все это навевает хорошие воспоминания. В детстве я провела не одно лето, убирая конюшни неподалеку от дома бабушки. Когда я заканчивала, то могла покататься на лошадях, и это радовало меня гораздо больше, чем та дерьмовая зарплата, которую я получала.

Уилл подводит меня к Трикси – настолько спокойной кобыле, что я даже не уверена, не заснет ли она по дороге. Как только лошадь оседлана, я забираюсь на нее, однако Уилл меня останавливает, хватаясь за луку седла.

– Даже не думай о том, чтобы ехать быстрее трусцы, – предупреждает он.

– Сомневаюсь, что эта лошадь способна бежать трусцой. – Я закатываю глаза.

Я подмечаю, что себе он подготовил лошадь намного лучше. Он также садится в седло, и мы выдвигаемся, держась подле друг друга. Тем временем Уилл оценивает мою посадку. Единственный признак того, что он остался мной доволен, – вскоре он решает прибавить шагу и ехать впереди.

Хоть мне и не нравится его общество, однако я вынуждена признать, что мне нравится, как он смотрится в седле. Уилл действительно здорово ездит верхом. Сегодня он одет в джинсы, которые на нем чертовски хорошо сидят, и даже на расстоянии в шесть метров я могу оценить очертания его рук. Я представляю, как подкрадываюсь к нему сзади и прижимаюсь носом к его шее, чуть ниже того места, где заканчиваются коротко остриженные волосы… От этой мысли по моим рукам пробегает легкая дрожь.

Нет, я не хочу его.

Не хочу.

Мне не нужны его властность и вечное дурное настроение, я не хочу постоянно наблюдать, как кривятся его губы, когда он злится на меня. В половине случаев я бы просто давала ему по яйцам, вместо того чтобы заняться сексом. Мне необходимо сосредоточиться на той Финн, которая жаждет его страданий, потому что в данный момент… похоже, во мне побеждает другая.

Мы поднимаемся на вершину холма, и перед нами открывается вид на озеро.

– Я думала, тут сплошные леса.

– Папа сделал его для нас с братом, – нахмурившись, отвечает он.

Я бросаю на него подозрительный взгляд. Это не пруд. Это озеро размером с футбольное поле.

– Сделал его? Как, черт возьми, можно сделать озеро?

– С помощью технического образования и большого упорства, я полагаю. – Уилл пожимает плечами. – Раньше мы плавали в нем круглый год. Под озером расположен горячий источник, поэтому оно почти всегда остается теплым.

– Почему? – Мой голос звучит тихо и неуверенно, и я тут же смущаюсь, что произнесла это вслух.

– Почему оно остается теплым?

– Нет. – Я сглатываю. – Зачем вашему отцу было делать озеро для вас?

Уилл неуверенно склоняет голову набок, глядя на меня так, словно пытается в чем-то разобраться.

– Потому что он любил нас, зачем же еще?

Я не отвечаю, но, по правде говоря, мне сложно представить, чтобы кто-то так сильно заботился о своих детях. На самом деле я не могу представить, чтобы кто-то так сильно заботился о ком-либо вообще. И предпочла бы об этом не думать.

– Я готова ехать назад, – сообщаю я, разворачиваясь в сторону конюшни.

В любом случае, солнце уже начинает садиться, так что пора возвращаться. В воздухе чувствуется прохлада… Наконец-то приближается осень.

– Так что все-таки произошло между тобой и Марком Беллом? – спрашивает Уилл, поравнявшись со мной.

Я мгновенно напрягаюсь. Эту тему я не готова ни с кем обсуждать.

– Что ты имеешь в виду?

– Нужно быть в действительно сильном гневе, чтобы врезать битой другому человеку. Я подумал, что он, наверное, изменил тебе или вроде того.

У меня вырывается тихий, сдавленный смешок.

– Нет, мы не были вместе. Я не встречаюсь. – И я уж точно ни за что не стала бы встречаться с Марком.

– В каком смысле не встречаешься? – В его тоне слышится такое удивление, как будто я только что сообщила ему, что никогда не дышу. – Совсем?

Я пожимаю плечами:

– Если я хочу с кем-то переспать, то необязательно, чтобы парень мне все время писал и притворялся, что я действительно нравлюсь ему как личность.

У Уилла отвисает челюсть. Возможно, сейчас он выглядит даже более ошарашенным, чем в тот раз, когда я рассказала ему о своем беге во сне.

– Господи, Оливия, – произносит он, – тогда подожди, пока не встретишь кого-то, кому ты действительно понравишься как личность. И с чего ты взяла, что все они притворяются?

– Я знаю свои сильные стороны, Уилл, и среди них не числится приятный характер. – Я крепче сжимаю поводья. – Ты бы и сам в любой момент это подтвердил.

– Я никогда не говорил, что в тебе нет приятных черт, – тут же возражает он.

– Тебе и необязательно это говорить. Это написано у тебя на лице всякий раз, когда ты смотришь на меня. – Я вздыхаю, утомленная этим разговором. Слава богу, конная прогулка заканчивается, и я смогу от него сбежать. – Не волнуйся, я уже привыкла.

Он хватает мои поводья, останавливая нас обоих.

– Оливия, но ведь есть парни, которым ты бы действительно понравилась. В мире правда есть мужчины с добрыми намерениями.

Он ошибается. Есть парни, которые убеждают себя, что им нравится весь комплект, хотя на самом деле им нравится только его упаковка, – однако даже до них это рано или поздно доходит.

– Когда я ищу, с кем мне переспать, последним, кого я выберу, будет человек с добрыми намерениями, – отвечаю я, отбирая у него поводья. – Нет ничего менее возбуждающего, чем парень, который с тобой слишком мил.

Конкретно в этой сфере жизни я хочу мужчину, который не боится брать контроль над ситуацией. Который будет немного властным, будет точно знать, чего он хочет, кого-то вроде… Нет. Я не собираюсь даже заканчивать эту мысль.

Наконец мы возвращаемся в конюшню и, расседлав наших лошадей, собираемся обратно в дом.

– Наперегонки? – предлагаю я, ожидая, что он откажется.

– Ну, ты сама напросилась, – отвечает Уилл и, к моему полному изумлению, тут же стартует. Я настолько ошарашена, что начинаю бежать лишь секунду спустя.

– Так нечестно! – кричу ему в спину. Он замедляется ровно настолько, чтобы я смогла его догнать, а затем мы несемся во весь дух.

Это мой любимый вид бега. Такой, когда на улице еще тепло, а в спину подталкивает легкий ветерок, отчего вы чувствуете себя настолько мощными и легкими, словно способны взлететь. Под конец Уилл вырывается вперед и побеждает, после чего мы оба, смеясь, обессиленно падаем на крыльцо.

– Ты сжульничал! – восклицаю я.

– И в чем тут жульничество? – возмущается он.

– В том, что ты не говорил, что можешь бегать так быстро! Я бы никогда не бросила тебе вызов, если бы предполагала, что могу проиграть.

На крыльцо выходит Дороти.

– Уилл, ты что, не сказал этой бедняжке, что тоже занимался кроссовым бегом в УВК?

– Серьезно? – изумленно вскрикиваю я, следуя за ним в дом. – Ты занимался кроссом?

– Необязательно выглядеть настолько шокированной. – Он пожимает плечами, однако я продолжаю стоять с открытым ртом.

– Но ты ведь большой, – возражаю я. – В смысле, ты не просто высокий, но, знаешь, еще и широкоплечий… – Я начинаю заикаться, потому что внезапно все это звучит так, будто я описываю его для подросткового журнала. – То есть ты мускулистый, – черт, я делаю только хуже, – и поэтому тяжелый. – Слава богу, я наконец заканчиваю свою речь словами, которые не напоминают порнографические зарисовки.

Уилл одаривает меня легкой улыбкой.

– Широкоплечий и мускулистый, – произносит он, направляясь к столу. – Вот все, что я услышал.

Уилл усаживается, махнув рукой в сторону стула, который мне надо занять.

– Я совсем не так тебя воспитывала, – упрекает его Дороти. – Отодвинь для Оливии стул.

– Мам, мы не на свидании, – громко вздыхает Уилл. – Я не буду отодвигать ей стул.

– Она дама, – возражает его мать, – а для дамы всегда отодвигают стул.

– Мне кажется, даже Оливия согласилась бы, что называть ее дамой – большая натяжка, – говорит Уилл, ухмыляясь, после чего, не вставая, выдвигает мне стул. – Присаживайся, принцесса.

Я сажусь за стол, глядя на изобилие блюд перед собой. Дороти приготовила столько еды, что хватило бы на целую команду, и от нее исходит просто невероятный аромат. Пожалуй, сегодня я бы даже позволила себе поблажку, вот только я действительно не могу есть перед соревнованиями. Если я поем, то завтра вся эта еда будет болтаться у меня в животе как десятикилограммовая гантель.

Я накладываю всего понемногу, и Уилл бросает недовольный взгляд на мою тарелку.

– Клади больше, Оливия.

– Тогда завтра мне станет плохо, – возражаю я.

– Тебе станет еще хуже, если ты будешь голодная, – отвечает он. – Мне напомнить, что случилось в прошлый раз?

Дороти не выглядит особо удивленной этим обменом репликами, значит, ей уже известно, что я потеряла сознание на забеге. Интересно, о чем еще она знает… Я накладываю себе больше еды, продолжая сверлить Уилла взглядом. Завтра я посмотрю на него, когда окажется, что я не могу нормально бежать, потому что у меня в животе полкило макарон.

Несмотря на мои опасения по поводу этого ужина, он оказывается по-своему забавным. Сразу видно, что Дороти обожает Уилла и его младшего брата (который сейчас учится в университете), однако без проблем ставит Уилла на место, когда тот зарывается. Давно пора кому-нибудь это сделать.

После того как с ужином покончено, мы с Уиллом убираем со стола. Я как раз заканчиваю вытирать миску, когда он заходит на кухню и говорит мне просто сесть и оставить ему остальное. Я его игнорирую, не отпуская миску.

– Куда это положить? – спрашиваю я.

– В верхний шкафчик.

Я встаю на цыпочки, пытаясь до него дотянуться, и Уилл подходит ко мне из-за спины.

– Давай я.

Он забирает миску и сам кладет ее на место. Я оборачиваюсь как раз в тот момент, когда он опускает руки от верхней полки, – и мы оказываемся друг перед другом так близко, что его грудь касается моей, и он задевает ее рукой, которая все еще продолжает свое движение от шкафчика.

Я ощущаю острый прилив желания внизу живота, и в этот момент та часть моего мозга, которая отвечает за здравый смысл, попросту отключается. Остается другая часть – которая обращает внимание на запах его кожи, крошечный шрам на переносице и выражение его глаз. Это выражение исчезает так же быстро, как и появилось, однако я совершенно уверена, что еще ни разу не видела у Уилла чего-то подобного.

На мгновение мне показалось, что его мозг тоже отключился.

После того как я переоделась в спортивную одежду для сна, раздается стук в дверь. А когда та приоткрывается, ко мне в комнату с улыбкой заглядывает Дороти.

– Просто хотела убедиться, что тебе ничего не нужно. Обычно я давала Уиллу стакан теплого молока перед сном накануне забега. Тебе принести?

Это вызывает у меня укол зависти и радость одновременно.

– Нет, спасибо, – отвечаю я, слегка запинаясь. – Мне ничего не нужно.

– Хорошо. – Дороти еще раз улыбается. – Спи крепко.

Я ложусь и выключаю прикроватную лампу. Я представляю, как когда-то здесь лежал Уилл, как мама поправляла ему одеяло перед сном… Отчасти я ему завидую, но все равно рада, что у него все это было в детстве. Даже если бы я могла отнять у Уилла это воспоминание, каким-то образом сделать его частью своего детства, я бы этого не сделала.

Я чувствую умиротворение, представляя, как он лежал здесь раньше, а также спокойствие от того, что он сейчас рядом, по другую сторону двери. Возможно, этой ночью у меня даже не будет кошмаров.

Глава 21

Уилл

Я с облегчением выдыхаю, когда она наконец ложится спать.

Весь последний час мне пришлось притворяться, что я вовсе не напуган случившимся на кухне. Когда она обернулась и оказалась едва ли не прижатой ко мне, со своими огромными глазами и с этими губами, которые способны навевать нежелательные мысли в любое время дня и ночи – и успешно навевают, – я не просто подумал о том, чтобы поцеловать ее. Я собирался это сделать. Какая-то низменная часть меня взяла верх и требовала совершить сотню разных вещей, пока я не пришел в себя.

Я был совершенно не в своем уме.

Вот как она воздействует на меня. Она так воздействует на всех вокруг, насколько я могу судить, но я беспокоюсь конкретно за себя. Дело ведь не только в том, что меня уволят. Дело в том, что это неправильно. Оливия доверяет мне. Она рассчитывает, что я помогу ей справиться с этой проблемой, помогу реализовать ее потенциал, – и в это же самое время я не просто представлял, как целую ее, но и действительно намеревался это сделать.

Она не может больше здесь оставаться. Утром я объясню ситуацию Питеру – как мне и следовало поступить с самого начала, когда я только узнал об этом. Если университет будет поставлен в известность о наличии этих проблем, он станет нести ответственность, случись с ней что-нибудь, – так что, вполне вероятно, ее выгонят из команды… Вот почему я до сих пор не говорил об этом Питеру. И все же, возможно, он сможет придумать иное решение. Может быть, если она согласится на психотерапию, он сможет найти ей компаньонку для ночей перед соревнованиями. Единственное, в чем я уверен, – мне эту роль больше никогда нельзя выполнять.

Заснуть на диване мне удается не сразу. И посреди ночи я резко просыпаюсь, с запозданием понимая, что меня разбудила Оливия, а за то время, пока до меня это доходит, она успевает покинуть дом. Я перелетаю через диван, выбегаю за дверь и спрыгиваю с крыльца, минуя все ступеньки. К тому моменту, как я оказываюсь снаружи, Оливия уже на полпути к конюшне: она буквально летит. С огромным усилием мне удается догнать девушку, однако попытка ее остановить выходит не слишком изящной – это скорее напоминает захват из регби, чем доблестное спасение, – и в результате мы оба падаем лицом на землю. Я перекатываюсь с нее, и Оливия порывается подняться, однако я обхватываю ее поперек туловища, так что ей не сбежать. Она кричит, умоляет и борется со мной. Ее невразумительные попытки освободиться выглядят поистине душераздирающе. Что бы сейчас ни происходило в ее сне, Оливия умоляет так, словно от этого зависит ее жизнь, – и делает она это голосом маленькой девочки.

Я притягиваю ее к себе, не обращая внимания на грязь и траву, которыми мы перепачкались, и крепко обхватываю руками, чтобы она не вырывалась.

– Все хорошо, Оливия! – отчаянно взываю я. – Все в порядке, поверь мне. Никто тебя не обидит. Это всего лишь сон.

Я повторяю это снова и снова, пока в конце концов она не перестает бороться. Глаза девушки закрываются, и мы лежим вдвоем посреди поля, поздней ночью, пока один из нас погружен в глубокий сон. Я осторожно беру Оливию на руки. Ее спокойное лицо, пожалуй, самое прекрасное, что я когда-либо видел. Какой бы красивой она ни была днем, то, что передо мной сейчас, в тысячу раз привлекательнее: в кои-то веки Оливия такая уязвимая и доверчивая. Из всех людей она положилась именно на меня, поверила, что я не причиню ей вреда, помогу ей пройти через это. Я смотрю в ее лицо и понимаю, что завтра ничего не расскажу Питеру. Я как-нибудь справлюсь со своими демонами.

В эту минуту меня заботит лишь одно: чтобы мы смогли справиться с ее демонами.

Глава 22

Оливия

Ранним утром раздается стук в дверь, и ко мне снова заглядывает мама Уилла.

– Проснись и пой! – звонко произносит она. Дороти просто чертовски жизнерадостна для этого времени суток, что в равной степени раздражает и умиляет. – Сегодня твой важный день!

И тут до меня доходит, что я по-прежнему в постели. Я резко сажусь, удивленно глядя на нее.

– Я не бегала ночью?

Нахмурившись, Дороти подходит ближе и вытаскивает из моих волос листик.

– Что это у тебя на футболке? – спрашивает она.

Я откидываю одеяло и оглядываю себя с головы до ног: все мое тело и одежду покрывают следы травы и грязи.

К дверному проему подходит Уилл. Он бросает взгляд на мои колени, которым досталось больше всего, и морщится:

– Прости. Мне, по сути, э-э, пришлось повалить тебя на траву.

Я тяжело опускаю голову на руки. Пару секунд я правда надеялась, что не покидала постель этой ночью. Делать это одной и так плохо, а при свидетелях – еще хуже. Дороти тихо выходит из комнаты, и Уилл занимает ее место рядом с кроватью.

– Ты в порядке? – спрашивает он.

Я киваю, а затем поясняю со вздохом:

– Просто это так неловко…

Уилл садится на край кровати, зажав ладони между коленями:

– Тебе не из-за чего смущаться.

– Конечно, это совершенно нормально, когда твоему тренеру приходится ловить тебя посреди ночи, чтобы ты не потеряла стипендию. Я тебя не поранила?

– Нет, но я довольно грузно упал на тебя, так что больше беспокоился о тебе.

Я сглатываю. «Пожалуйста, боже, пусть он скажет, что этим все ограничилось…»

– Я сказала или сделала что-нибудь… глупое?

– Не знаю, почему ты так переживаешь, – говорит Уилл, нахмурившись. – Никто не собирается винить тебя за те действия, которых ты даже не осознаешь, – уверяет он, но вообще-то это не отвечает на мой вопрос.

– Просто… Не люблю, когда наружу вырывается та часть меня, о которой я ничего не знаю, – объясняю я. – Я делаю достаточно глупостей, даже когда нахожусь в сознании.

– Ты не делаешь никаких глупостей. – Уилл встает с кровати. – На самом деле, когда спишь, ты куда привлекательнее, чем когда бодрствуешь.

– Так ты думаешь, что я привлекательная? – поддразниваю я, и он потирает затылок.

– Все люди привлекательны. Некоторые больше, некоторые меньше, – ворчливо отвечает он. – Одевайся. Мы выезжаем через десять минут.

Я быстро принимаю душ, переодеваюсь в форму и подхожу к входной двери, где меня уже ждут Уилл и Дороти.

– Спасибо, что пригласили меня, – говорю я Дороти, гадая, нужно ли пожать ей руку или что-то типа того.

Она притягивает меня к себе и обнимает так порывисто, что от удивления я теряю дар речи.

– Мне было очень приятно принимать такую гостью, Оливия, – отвечает она. – Приезжай в любое время.

Кажется, Дороти в самом деле так считает. Она машет нам на прощание, стоя на крыльце до тех пор, пока мы не скрываемся из виду.

– Твоя мама действительно милая женщина, – замечаю я, оглядываясь на ферму. – Как ты умудрился стать таким козлом?

Уилл закатывает глаза, но я чувствую, что он хочет улыбнуться:

– Ты единственная, кто так считает.

– Ты в этом уверен?

– Не совсем, – смеется он.

За время поездки на место соревнований моя безмятежность постепенно улетучивается. Да, я хорошо выспалась этой ночью, но все равно чувствую себя неважно. По прибытии мы обнаруживаем, что сегодняшняя трасса покрыта грязью, поэтому нам предстоит бежать в кроссовых шиповках, что мне совершенно не нравится. Я стискиваю зубы и начинаю нервно расхаживать взад-вперед, прижимая руки к животу и испытывая желание сбежать от всей этой суматохи, которую поднимает моя команда вместе с толпой зрителей.

«Все плохо, все очень плохо… Это новая трасса, и у меня новые шиповки. Вчера вечером я поела. Боже, зачем я только поддалась на уговоры Уилла и поужинала?»

Трасса на этом забеге представляет собой несколько кругов протяженностью в милю каждый. Мы медленно пробегаем круг один раз, чтобы привыкнуть к трассе, и, пока я бегу, конечности кажутся такими тяжелыми, будто на них повесили дополнительный груз. Когда заканчивается знакомство с маршрутом, Питер подходит, чтобы поговорить с нами. Несмотря на мое первоначальное недовольство из-за того, что моим тренером стал Уилл, теперь я начинаю подозревать, что на самом деле он мне подходит больше. Питер дает универсальные советы: не слишком ускоряться, прижиматься к краю трассы на поворотах и не расслабляться, если окажешься впереди. Все это советовал каждый тренер с тех пор, как изобрели кросс.

Когда Питер заканчивает наставления, нас окружают родители, друзья и другие близкие, которые приехали посмотреть на соревнования, и у меня возникает чувство, словно я не могу дышать. Кроме того, их волнение только усиливает дискомфорт в моем животе. Тем временем Николь знакомит меня со своими мамой и папой и спрашивает, путешествуют ли по-прежнему мои родители. При этом Уилл поворачивает голову в нашу сторону.

– Да, – отвечаю я, задаваясь вопросом, почему он слушает наш разговор. – Их не будет весь сезон.

– Должно быть, здорово, – произносит Николь, поворачиваясь к отцу. – Родители Финн путешествуют неделями. Почему бы вам не делать так же?

Ее отец ворчит, что кто-то должен платить за ее частые походы в Macy's, а я ускользаю от своих собеседников, направляясь к полю за нами.

Тут я снова принимаюсь расхаживать из стороны в сторону, крепко обхватывая руками живот. Мне казалось, что, сбежав из компании других людей, я стану волноваться чуть меньше, но это не так. Мне удалось выспаться этой ночью, поэтому сегодня у меня должен был быть невероятный день, идеальный забег – однако этого не случится. Я чувствую это всем своим существом. Теперь у меня есть все преимущества, в которых мне было отказано в предыдущих соревнованиях, – но я все равно облажаюсь. Что тогда будет с моей необоснованной верой в собственный потенциал?..

– Что-то не так, – шепчу я снова и снова, – что-то не так.

В этот момент ко мне подходит Уилл.

– Выглядишь неважно, – говорит он. – Ты в порядке?

– У меня плохое предчувствие. – Я качаю головой. – Тебе не следовало заставлять меня есть. Боже, зачем я тебя послушала? Я провалюсь.

– Лив, у всех бывает дурное предчувствие перед забегом, – посмеивается он. – Это называется «мандраж».

Я опять качаю головой. Он ошибается. Сегодняшний день обещает стать катастрофой. Я это чувствую. Я знаю это.

– Послушай меня. – Он кладет руку мне на плечо, заставляя встретиться с ним взглядом. – Ты. Справишься. Правда справишься. Просто иди – и пробеги собственную гонку. Знаю, Питер сказал тебе не отрываться от остальных бегунов вплоть до самого конца, но я говорю тебе другое. Будь дерзкой. Вырвись вперед, как только почувствуешь, что готова. И выложись на последней миле: после забега у тебя всегда остается что-то в запасе – сегодня же пусти в ход все свои силы.

Я смотрю ему в глаза и чувствую, как в моей тревоге появляется небольшая трещинка, крошечный дефект, допускающий возможность того, что Уилл прав. Признающий малюсенькую вероятность, что на этот раз он знает больше меня.

Мы вместе подходим к старту, и я занимаю позицию. Эрин приятельски пихает меня в плечо:

– У тебя все получится, подруга.

Я бросаю на нее взгляд. Это и ее соревнование тоже, а она беспокоится обо мне… Лучик света в моей груди становится чуть ярче.

– Спасибо, – шепчу я. – Удачи.

Раздается сигнал к старту. Вокруг меня суматошная мешанина, мы все бежим слишком близко, мне в лицо летит грязь из-под ног девушки впереди меня, и в бок прилетает чей-то локоть.

Я пытаюсь сосредоточиться на том, что сказал Уилл, но вместо этого слышу лишь собственные упреки.

«Я чувствую слабость».

«Мне не надо было есть».

«Мне мешают шиповки, это неудобно. Я должна была тренироваться в них чаще».

«На первой миле не должно быть так тяжело».

Однако Уилл – тот самый Уилл, который до сих пор всегда оказывался прав, когда говорил, что у меня что-то получится, или когда критиковал мою длину шага, или короткий финальный рывок, – он верит, что я справлюсь. И я всеми силами цепляюсь за его слова.

«Ты справишься».

Я отгоняю собственные мысли и вместо этого концентрируюсь на том, что мне сказал Уилл. И я лечу!.. Вниз по полю, к лесной опушке. Какое-то время рядом со мной бегут лишь две другие девушки, и когда мы преодолеваем первую милю и я смотрю на часы, то понимаю, что мы втроем просто несемся. Вот почему было так тяжело: мы пробежали первый круг очень быстро, и как бы я в себе ни сомневалась, мой результат говорит о том, что я молодец.

Все правда в порядке. Сегодня у меня есть все, что мне нужно. И, осознав это, я тут же вырываюсь вперед и забываю обо всех, кто остался позади. Я не соревнуюсь с ними. Я соревнуюсь с собой. Я борюсь с желанием замедлиться, с жжением в мышцах, с болью в груди. Когда остается одна миля, я выпускаю всю энергию, что у меня осталась. Я выжимаю максимальную скорость, и со мной по-прежнему все хорошо, когда вдали показывается линия финиша, когда я выхожу из-за поворота и слышу приветственный звон колокольчиков и крики толпы. Вот тогда я понимаю, что у меня действительно получится. Я достигаю финиша и в первую очередь ищу взглядом Уилла. Он уже бежит мне навстречу, ликуя, и что-то в моей груди тоже тянется к нему, как будто мы связаны. Он быстро ко мне подбегает, но затем резко останавливается и просто хлопает меня по плечу.

– Ты это сделала, – говорит он, и я еще никогда не видела у него такой широкой улыбки. – Ты побила рекорд трассы.

Я улыбаюсь ему в ответ, страстно желая сказать или сделать что-то такое, на что я не способна. Я хочу сказать ему спасибо за то, что он верил в меня. Хочу обвить его шею руками и обнять его так, как меня сегодня обнимала его мама.

Вместо этого я просто стою, потеряв дар речи, не в силах озвучить слова благодарности, застрявшие у меня в горле.

Глава 23

Уилл

Я обещал Джессике, что поеду к ней после соревнований, но вместо этого, сам того не осознавая, направляюсь на ферму.

Как и всегда, мама широко улыбается, стоит мне появиться. Меня просто убивает то, как ей должно быть здесь одиноко: она много лет жила в полном доме, и всего за три года он совсем опустел.

– Не ожидала увидеть тебя сегодня снова, – говорит она.

– Просто решил заскочить на минутку, проверить, как там лошади.

Мама хорошо меня знает. И ей известно, что я всегда проверяю лошадей, если мне нужно что-то обдумать. Когда-то для этого у меня было скалолазание, но теперь это кажется эгоистичным, словно я потакаю своим желаниям, тогда как на ферме уйма работы.

– Как пробежала Оливия? – интересуется мама.

Я не могу удержаться: на моем лице расцветает широкая улыбка. Мне приходилось противиться этому почти всю обратную дорогу от соревнований до кампуса.

– Она побила рекорд трассы!

– Я очень рада. Она мне правда понравилась.

Это я и сам понял. Оливия вновь пробудила в ней материнское начало, как какой-то очаровательный малыш. Мама была в шаге от того, чтобы усадить ее на детский стульчик и начать кормить с ложечки.

– На вкус и цвет… – отвечаю я.

– Ну что ты такое говоришь? – Она цокает. – Оливия была очень милой.

По какой-то причине соглашаться с ней в чем-либо насчет Оливии кажется… опасным.

– Она действует мне на нервы. – В ответ на это мама бросает мне настолько свирепый взгляд, какого я давно уже не видел.

– Каким это образом она может действовать тебе на нервы?

– Просто действует, и все.

Вот только… это неправда. Конечно, она по-прежнему ни черта меня не слушает – ни насчет лошадей, ни насчет посуды, ни даже насчет еды. (Хоть сегодня Оливия и не прекращала жаловаться по этому поводу, вчера она съела от силы полпорции.) И все же мне было странно… легко рядом с ней, чего я никак не ожидал. Комфортно. Возможно, именно это так усыпило мою бдительность, что я позволил случиться тому моменту на кухне. Я вспоминаю, как чувствовал ее тело, прижатое к моему, как при этом выглядели ее губы, спелые, словно бы приглашающие, – и я вздрагиваю.

Испытывать к Оливии неприязнь намного, намного безопаснее, чем иные чувства.

Мама склоняет голову набок, изучая меня излишне внимательно.

– Как у вас дела с Джессикой?

Я вздыхаю. Да, Джессика – моя девушка, о существовании которой я то и дело забывал прошлым вечером.

– Нормально. У нас все хорошо.

– Вы уже довольно долго встречаетесь, – замечает она. – Тебе не кажется, что в таком случае должно быть немного лучше, чем «нормально»?

– К чему ты клонишь? – коротко спрашиваю я.

– Просто я думаю, что Джессика относится ко всему этому несколько серьезнее, чем ты, – пожимает плечами мама.

У меня нет никакого желания обсуждать это с кем бы то ни было, особенно с ней.

– Мы встречались совсем не так долго, и мы оба еще совсем молоды. Я уже говорил ей, что еще очень не скоро женюсь.

– Только потому, что ты это сказал, не значит, что она в это поверила, – предупреждает меня мать.

Я направляюсь к конюшне, внезапно осознавая, что в последнее время у меня слишком много вещей, о которых я стараюсь не думать. И все они связаны с женщинами.

Поэтому я с головой погружаюсь в уборку. К тому моменту, как меня покидает беспокойство и я снова начинаю чувствовать себя уверенно, солнце уже садится.

А это значит, что я страшно опаздываю.

Джессика приготовила нам ужин, и он остыл.

Я извиняюсь перед ней, объясняя свое опоздание тем, что мне нужно было поехать к маме; строго говоря, это неправда, однако я ведь не могу ей сказать, что времяпровождение на ферме мне приносит покой и умиротворение, а у нее дома – нет.

– Все в порядке, – отвечает она. – Я его просто разогрею.

Я чувствую себя виноватым и раздражаюсь из-за этого чувства – отчего мне становится еще хуже. Джессика заслуживает кого-то гораздо более внимательного к ней, чем я.

– Тебе необязательно было все это делать… Я думал, мы поужинаем в ресторане.

– Мы не можем все время питаться в ресторанах, – цокает она. – Ты должен чаще принимать мою заботу.

Я чувствую в груди укол беспокойства. В последнее время в стремлении Джессики наводить домашний уют появилось что-то слегка настораживающее. Пару недель назад она даже предложила стирать мои вещи, от чего я отказался. Я миллион раз говорил ей, что не хочу остепеняться. Более того, я даже намекал, что не уверен, захочу ли вообще.

Сейчас у меня впервые возникает тревожное чувство, что моя мама, возможно, была права.

Глава 24

Оливия

Когда в понедельник я прихожу на стадион, то сразу чувствую, как что-то изменилось.

Это первая победа девушек более чем за пять лет, и мы все испытываем воодушевление, обновленную преданность делу. На этой тренировке все выкладываются по полной, задействуют резервы, о существовании которых и не подозревали. Только по окончании занятия, когда мы собираемся вокруг Уилла, это чудесное настроение рассеивается – по крайней мере у меня.

– Финн, если ты снова придешь первой на следующей неделе, мы точно сможем занять как минимум призовое место! – восторженно восклицает Николь.

Это мгновенно вызывает неприятное чувство у меня в животе. Скорее всего, все присутствующие об этом уже думали, но теперь это озвучили вслух, и надежда стала официальной. Им всем нужно, чтобы я пришла первой, и, если я этого не сделаю, они будут разочарованы. Все целиком зависит от меня, а я этого не хочу. Разумеется, Николь права; вероятно, именно поэтому ее слова меня так беспокоят.

– С пятидесятипроцентной вероятностью она просто грохнется в обморок посреди трассы, – фыркает Бетси.

Я тут же срываюсь, мое волнение как всегда сменяется яростью.

– Но если вдруг такое случится, ты ведь подхватишь эстафету, да, Бетси? – едко спрашиваю я. – Ох… Нет, постой: ты же никогда не занимала приличного места, не так ли?

– Хватит, вы, двое, – останавливает нас Уилл. – Оливия, я бы хотел поговорить с тобой минутку. Сейчас же.

Будь Бетси умнее, она бы стерла эту самодовольную улыбку со своего лица, прежде чем я сделаю это за нее.

Пока остальные девчонки расходятся, у меня от злости сжимаются кулаки, и, чтобы не взорваться, я впиваюсь ногтями себе в ладони. Когда команда наконец оказывается вне пределов слышимости, я набрасываюсь на Уилла:

– Ты всегда винишь меня. Но сейчас она начала это, ты же слышал!

Уилл спокойно встречает мой взгляд, ничуть не смутившись такой вспышкой гнева:

– Да, слышал.

– Так почему ты проводишь беседу именно со мной?

– Потому что именно ты вылетишь из команды в случае очередного инцидента, помнишь? Если ты собираешься вести свою команду к победе, тебе придется прикладывать больше усилий. И, может быть, для начала осознать, что Бетси тебе завидует, и не обращать на это внимания.

Я обхватываю голову руками, чувствуя новую волну разочарования:

– Я не хочу вести никакую команду! Я вообще хочу, чтобы все перестали от меня зависеть.

– Я знаю, что ты этого хочешь, – вздыхает Уилл, – но лишь потому, что ты не уверена, стоит ли им на тебя полагаться. А я уверен, Оливия. Я уверен, что стоит. Если я чего-нибудь и добьюсь в этом сезоне – так это заставлю тебя саму в это поверить.

Мои плечи опускаются. Сложно продолжать на него злиться, когда он говорит мне такое.

– Ты мог бы, по крайней мере, время от времени предлагать ей заткнуться.

Уилл одаривает меня легкой улыбкой.

– Иди в душ. И постарайся по дороге никого не избить.

В следующую пятницу он снова встречает меня на машине, чтобы отвезти к своей маме.

– Я точно вас не обременяю? – спрашиваю я, когда Уилл забирает у меня сумку с вещами.

Он придерживает для меня дверцу машины – как будто на мгновение забыл, что я для него всего лишь бремя, и вместо этого воспринимает меня как девушку.

– С чего ты взяла, что можешь нас обременять?

Я отвечаю не сразу:

– Вы столько делаете для меня… Твоя мама вряд ли в восторге от того, что я снова приеду так скоро.

– Садись в машину, – говорит Уилл. – Моей маме ты нравишься. И она очень рада, что ты к ней приедешь.

Я удивленно поднимаю на него взгляд. Сейчас Уилл не врет, я уверена, но в это все равно трудно поверить. Он пожимает плечами:

– Для меня это такая же загадка, как и для тебя.

Когда мы подъезжаем к Дороти, у дома обнаруживается побитая Honda Civic, которую я не узнаю. Я вопросительно смотрю на Уилла.

– Брендан, – произносит он сквозь зубы. – Мой брат.

Из того немногого, что мне известно, сложилось впечатление, что Брендан более непредсказуем, чем Уилл, но с другой стороны – где еще найти кого-то, настолько же предсказуемого? Я видела детские фотографии Брендана: он был милым мальчишкой с озорной улыбкой. У меня такое чувство, что его озорство никуда не делось и что Дороти это нравится, тогда как Уилла изрядно раздражает.

Прямо как и я сама. Так что, вполне возможно, мы с Бренданом поладим.

Мне не приходится долго ждать знакомства с ним. Предмет нашего обсуждения выбегает из дома и набрасывается на своего ничего не подозревающего брата, опрокидывая того на землю. Брендан – более вытянутая версия Уилла. У него такие же льдисто-голубые глаза, такой же легкий загар, такой же широкий рот, но в нем есть что-то мальчишеское, что уже исчезло у Уилла. Брендан вскакивает с радостным воплем и начинает бегать кругами, крича: «По-бе-да! По-бе-да!»

– Брендан, – вздыхает Уилл, поднимаясь на ноги, – перестань валять дурака и поздоровайся с Оливией.

Моргнув, Брендан, судя по всему, впервые обращает на меня внимание.

– Ох, ни фига себе. В смысле, привет! – говорит он, посмеиваясь над самим собой. – Извини, не ожидал тебя увидеть. То есть я знал, что Уилл приведет домой студентку. Я просто не знал, что это будет… Вау… Прости, я сейчас замолчу.

– Прекрасная идея, кретин. – Уилл берет мою сумку и с силой бьет ею Брендана, заставив того пошатнуться.

– Эй! Не смей использовать мою сумку как оружие! – восклицаю я. – Что, если бы в ней была куча бесценных стеклянных предметов?

– Точно, – ухмыляется Уилл, – ты очень похожа на девушку, которая коллекционирует бесценные стеклянные предметы.

– А вот я легко могу представить, что ты коллекционируешь бесценные стеклянные предметы, Оливия, – говорит Брендан с улыбкой.

Уверена, благодаря этой улыбке девушки ему всегда дают. Как и его брат, Брендан безумно сексуален. Как и его брат, он, похоже, прекрасно это осознает.

– Она скорее из тех, кто бьет бесценные стеклянные предметы, – бормочет Уилл. – Отнеси сумку Оливии в мою комнату.

– Вау. – Брендан приподнимает бровь. – Быть тренером совсем не так уныло, как мне казалось.

– Не выдумывай ерунды, тупица, – говорит Уилл, заталкивая меня в дом.

Брендан забрасывает мою сумку в спальню и неторопливо выходит к нам.

– Я иду в Jimmy’s, это бар в городе, – сообщает он мне, полностью игнорируя Уилла. – Ты уже там была?

– Она не станет пить вечером накануне соревнования, – рычит Уилл.

Я ощущаю вспышку раздражения: как будто я планировала согласиться! Когда он наконец перестанет меня недооценивать?

Брендан снова бросает на меня взгляд, награждая еще одной лукавой полуулыбкой.

– Мне необязательно уходить прямо сейчас, – говорит он маме. – Может быть, этим вечером я побуду с вами. По крайней мере, останусь на ужин.

– Я собиралась отложить ужин, чтобы Оливия могла сначала покататься верхом, – отвечает Дороти.

– Круто, я отправлюсь с ней, – говорит Брендан.

В ходе этого разговора выражение лица Уилла сменилось с обычного сурового на нечто куда более мрачное. Сейчас он прожигает своего брата таким свирепым взглядом, который, как я думала, у него был припасен специально для меня.

– Ты же ненавидишь верховую езду, – произносит он, и Брендан ухмыляется:

– При определенных обстоятельствах – отнюдь.

Глава 25

Уилл

Не помню, когда в последний раз мне так сильно хотелось врезать своему брату.

Но раньше, по крайней мере, у меня для этого были более веские причины. Строго говоря, он не делает ничего плохого. Однако у Брендана хорошенькие девушки заканчиваются так же быстро, как в Starbucks – кофе. Кроме того, он обожает проверять свои навыки, и прямо сейчас он смотрит на Оливию так, как альпинист смотрит на Эверест, стоя у его подножия.

Брендан не только приглашает ее в бар, но, когда она отказывается (ладно, вообще-то я отказался вместо нее), то еще и размышляет, не остаться ли ему дома с Оливией, тогда как он только что потратил на дорогу сюда целых три часа, чтобы повидаться со своими друзьями. Тем самым доказывая, что он по-прежнему принимает девяносто процентов решений не головой, а членом.

– Давай-ка прогуляемся, – говорю ему сквозь зубы.

– Прогуляемся?.. Тебе не кажется, что нам лучше остаться и убедиться, что нашей гостье комфортно?

Клянусь богом, я точно надеру ему задницу…

– Брендан, – печально вздыхает мать, – иди с братом.

Я выхожу из дома, и он следует за мной. С минуту мы идем молча, пока я пытаюсь собраться с мыслями. Брендан начнет к ней приставать просто для того, чтобы досадить мне, так что я должен выбрать правильный подход. Дипломатичный. Ему нельзя ничего запрещать – мне просто нужно спокойно объяснить ему ситуацию, чтобы он понял, насколько Оливия на самом деле хрупка.

– Господи, вот это горячая штучка, – говорит Брендан, шагая рядом со мной. – У тебя чертовски крутая работа.

Я резко разворачиваюсь к нему, оставив всякую надежду на дипломатичность:

– Не лезь к ней.

– Почему это? – насмешливо спрашивает он. – Бережешь ее для себя?

Я отказываюсь даже думать о том, что он только что предположил. Брендан – незрелый болван, поэтому не стоило ожидать, что он посмотрит на ситуацию иначе. Тем не менее это вовсе не значит, что он прав.

– Я ее тренер, ты не забыл?

– Точно. Значит, если она захочет пойти куда-то со мной, нет никаких препятствий, верно? А еще: это не твое собачье дело.

– Оставь ее в покое, – шиплю я, хватая его за воротник и дергая на себя, прежде чем осознаю свои действия.

Мы оба пораженно смотрим друг на друга. С тех пор как мы выросли, я ни разу не был даже близок к тому, чтобы ему угрожать, до этого момента – и мы оба это знаем. Всю нашу жизнь именно я защищал его от отца – и внезапно я сам стал проблемой. Понятия не имею, почему я потерял голову и почему мысль о Брендане с Оливией сводит меня с ума.

– Прости. – Я опускаю руки и отступаю от него. – Просто… Она многое пережила, ясно? Оливия выглядит сильной, но на самом деле это не так, вовсе нет. А ты сам знаешь, как обычно ведешь себя.

Он тут же выпячивает подбородок:

– Ну и что ты хочешь этим сказать?

– Я хочу сказать, что твои девушки тебе, как правило, довольно быстро надоедают.

– Поверь мне, – говорит он, ухмыляясь, – потребовалось бы много, очень много времени, чтобы мне надоела эта девушка.

Меня резко переполняет желание ему врезать. Я всегда прикрывал своего брата – я прикрывал его за эти годы столько раз, что не сосчитать, но моя выдержка вот-вот закончится.

– Только тронь ее, и я расскажу маме, что в прошлом году тебя арестовали за хранение наркотиков.

– Да ты шутишь. – Он застывает, полностью ошеломленный.

Я не прав? Вероятно. Есть ли мне до этого дело? Никакого.

– Иди в дом, попрощайся с мамой и Оливией – и убирайся отсюда к чертовой матери. И лучше тебе здесь не появляться до тех пор, пока Оливия не уедет.

– Серьезно, брат, – Брендан качает головой, – что у вас с ней происходит?

– Ничего. Но Оливия – наш шанс побороться за титул, которого не было больше десяти лет. И я не хочу, чтобы что-то пошло не так.

Судя по его виду, он мне не верит. Я и сам сомневаюсь, что в это верю…

Я возвращаюсь в дом, только когда вижу, как Брендан уезжает. Игнорируя странный взгляд, которым меня награждает мама, я спрашиваю Оливию, не хочет ли она покататься на лошади. Ранее я поклялся, что на этот раз буду вести себя строго профессионально, что мы поужинаем – и на этом все, никакого совместного времяпровождения. Однако история с Бренданом вывела меня из себя, так что сейчас мне плевать. Я хочу прокатиться верхом и по какой-то странной причине хочу, чтобы она отправилась со мной.

– Так, значит, это и есть Брендан, – говорит она по пути к конюшням. – Вы всегда так мило общаетесь?

– Раньше мы были близки. – Я пожимаю плечами. – С тех пор как умер отец, пожалуй, наше общение стало немного напряженным.

– Что изменилось? – спрашивает она, глядя на меня; в ее голосе слышны ироничные нотки.

– Уж точно не Брендан, – бормочу я.

Моя жизнь фактически кончилась, когда умер отец, но Брендан по-прежнему занимается тем же, чем и всегда: тусуется с приятелями, накуривается, спит со всем, что движется, делает лишь необходимый минимум, чтобы его не выгнали из университета. Мне пришлось стать взрослым, тогда как он, похоже, никогда не повзрослеет.

– Это не отвечает на мой вопрос, – тихо замечает она.

Я вздыхаю. Джессика тоже хотела об этом узнать, но я всегда отмахивался от ее расспросов. Однако я не испытываю трудностей в том, чтобы поделиться этим с Оливией, – возможно, просто потому, что она и сама доверила мне часть своего бремени.

– Отец после смерти оставил нам кучу долгов. Оказалось, дела на ферме шли неважно, и никто из нас об этом не знал, поэтому нам пришлось от многого отказаться… Наверное, меня возмущает тот факт, что, по сути, я единственный, кому пришлось от чего-то отказываться.

– Вы когда-нибудь думали продать ферму?

– Мы уже продали ее часть, у нас просто не было выбора… Но это единственный источник дохода моей мамы, и она прожила здесь всю свою взрослую жизнь. Я не могу отнять это у нее. Даже если она продаст ферму, моей зарплаты гида или тренера не хватит, чтобы прокормить себя и ее, плюс оплачивать обучение Брендана. Не говоря уже о том, что уйдут годы на то, чтобы погасить второй кредит, который брал отец.

– И ты считаешь, Брендану следовало бросить университет, чтобы вам помогать? – спрашивает Оливия, однако я качаю головой.

– Просто сейчас он заводит разговор про весь этот бред: пойти на кастинг в какое-то реалити-шоу после выпуска или, может быть, уехать на год в Европу. У него нет ни одной реальной цели – и все-таки он не планирует вернуться и помогать нам.

– В то время как у тебя была цель, и тебе пришлось отказаться от нее, – произносит Оливия, удерживая мой взгляд. – Похоже, ему следовало бы вернуться.

Вот только от Брендана отец никогда не требовал, чтобы со временем тот взял на себя работу на ферме. Он требовал этого от меня. Это и вызвало раскол между мной и братом, эту горечь, от которой мне никак не избавиться. Даже после смерти отец продолжает портить мне жизнь.

Сегодня за ужином Оливия снова вяло ковыряет еду, гоняя ее по тарелке, как будто это сможет убедить кого-то, кроме трехлеток, что она действительно поела.

– Ты так мало ешь, – обеспокоенно отмечает мама. – Все в порядке?

– Все очень вкусно, – заверяет ее Оливия. По какой-то причине та враждебность, которой отмечен едва ли не каждый разговор этой девушки с окружающими, куда-то испаряется, когда она общается с моей мамой. – Просто нервничаю из-за забега.

– Тебе нечего переживать, милая. Просто пробеги свою собственную гонку, а там будь что будет, – успокаивает мама.

– Остальная команда так не считает… Они смотрят на меня так, словно я способна вылечить рак.

– Тебе не нужно беспокоиться о том, что они думают или чего хотят, – отвечает моя мать. – Скажи им, что если они так сильно хотят попасть на региональные соревнования, то им стоит бежать побыстрее.

– Потрясающе, мам, – тихо посмеиваюсь я. – Это как раз то, что нужно Оливии, – совет, как постоять за себя. Может быть, в следующий раз ты научишь ее каким-нибудь боевым приемам.

Моя мать хмуро на меня смотрит, но губы Оливии подергиваются от желания рассмеяться.

– Твои родители придут посмотреть на забег? – спрашивает ее мама. Оливия напрягается, и я замираю в ожидании ее ответа.

– Э-э, нет, – говорит она, уставившись в свою тарелку. – Мы с ними не настолько близки.

– Вроде бы ты говорила, что они путешествуют, – напоминаю я. Ее глаза сужаются, но помимо гнева я замечаю в них нотку страха.

– Да, и в их планы поездки не входит визит ко мне.

Она лжет. Она лгала все это время. И теперь мы оба это знаем.

Вечером, пока Оливия в душе, мама зовет меня на крыльцо.

– Почему ты так вел себя сегодня? – спрашивает она. – Я о твоей перепалке с Бренданом.

– Ты видела, как он на нее смотрел. – Я стараюсь, чтобы мой голос звучал равнодушно.

– Она красивая девушка, Уилл. Полагаю, так на нее смотрят большинство мужчин.

– Но он не просто смотрел. – Я тяжело вздыхаю, опускаясь в кресло-качалку рядом с ней. – Ты же слышала, о чем он говорил: он собирался отменить свои планы и остаться здесь, чтобы приставать к ней весь вечер.

– Не понимаю, что в этом плохого, – тоже вздыхает мама. – Это типичное поведение Брендана.

– Ну, он может идти и демонстрировать свое «типичное поведение» рядом с какой-то другой девушкой. Оливии сейчас не нужны все эти заморочки. У нее и без того хватает проблем, чтобы разбираться еще и с ним.

Мама открывает рот, как будто собираясь со мной спорить, но затем откидывает голову назад и закрывает глаза.

– Может быть, пришло время тебе рассказать Питеру, что с ней происходит.

Я наклоняюсь вперед, уставившись на свои руки. Я повторял себе это уже миллион раз, однако ответ всегда один и тот же.

– Не могу: если Питер узнает, то университет будет нести ответственность, случись с ней что-нибудь. Ее выгонят из команды.

Мама кивает, но продолжает хмуриться.

– Просто, похоже, для тебя это слишком тяжело.

– Не знаю, почему ты так говоришь: я сумел остановить ее на прошлой неделе – смогу и сегодня ночью.

Она встает и целует меня в щеку.

– Милый, – отвечает мама, поворачиваясь, чтобы зайти в дом, – я думаю, мы оба знаем, что я говорю не о ночном беге Оливии.

Глава 26

Оливия

Когда Уилл будит меня на следующее утро, то решительно избегает моего взгляда. Он ведет себя так, будто боится меня.

– Черт, – вздыхаю я. – Я так понимаю, ночью произошло что-то плохое… Что я натворила?

– Ничего. Я поймал тебя даже прежде, чем ты добежала до двери. – Но его голос все равно звучит приглушенно, сдержанно.

– И это все?

– Это все.

Я по-прежнему ему не верю.

Второй забег во многом похож на первый, только опасения у меня иные. Здесь более сложная трасса, чем была на прошлой неделе, и я уверена, что не подготовилась к ней должным образом. Однако Уилл снова меня поддерживает, подробно обсуждает со мной предстоящий забег, убеждает не обращать внимания на свои страхи и просто бежать.

– Все твои переживания похожи на слова какого-то негодяя, который бежит рядом с тобой и кричит на ухо всякую чушь, чтобы деморализовать. Однако это может повлиять на твой бег лишь в том случае, если ты решишь ему поверить.

Точно не знаю почему, но на этот раз я его слушаю. Может быть, потому, что он оказался прав на прошлом забеге, а может, причина гораздо глубже. Если бы Уилл сказал, что я могу спрыгнуть с небоскреба и выжить, возможно, я бы даже в это поверила…

Стреляет стартовый пистолет – и я позволяю словам Уилла заглушить мои мысли. Я убегаю от этого мерзкого существа, которое твердит мне, что я потерплю неудачу; которое убеждено в том, что беда подстерегает за каждым углом. И когда уже приближается линия финиша, я понимаю, что, обогнав это существо, я сумела обогнать и соперниц.

Питер первым подбегает ко мне и сгребает в охапку.

– Такими темпами вы снова вернете нас в игру, юная леди, – восклицает он.

Уилл, подбежавший следом за ним, просто довольно улыбается без лишних слов, но помимо радости на его лице читается беспокойство, отчего прелесть момента изрядно тускнеет. Что бы ни произошло сегодня ночью… Это что-то серьезное. И теперь он держится от меня на расстоянии.

На обратном пути весь автобус ликует. Эрин зовет меня с собой на обед, и, возможно, я бы даже согласилась, если бы не чувствовала острую необходимость поговорить с Уиллом.

Когда я захожу в его кабинет, он собирает вещи и выглядит удивленным – а также не слишком довольным – моим визитом. Я с трудом сглатываю. «Знать всегда лучше, чем оставаться в неведении», – напоминаю я себе.

– Что случилось сегодня ночью? – требовательно спрашиваю я. – Из-за этого ты ведешь себя очень странно, поэтому, пожалуйста, просто скажи мне. Я к тебе приставала или что-то вроде того?

– Так ты об этом беспокоишься? – смеется он, однако его улыбка быстро исчезает. – Ничего страшного не произошло.

– Тогда просто скажи мне правду.

Он испускает тяжелый вздох и проводит рукой по волосам. При этом его трицепс напрягается, и этого почти достаточно, чтобы я забыла про свой вопрос.

– Ты… плакала.

Мгновение я тупо смотрю на него – а потом начинаю смеяться.

– Я никогда не плачу, – возражаю я. За всю свою жизнь не припомню ни одного случая, чтобы я плакала. Я не умею плакать. Мне не раз этого хотелось, но я просто не могла.

Уилл не смеется. Таким печальным я его никогда не видела.

– Ты плакала так сильно, что я едва мог разобрать твои слова.

Я опускаюсь на стул сзади, сжав подлокотники с такой силой, что, будь они чуть менее прочными, непременно сломались бы. С одной стороны, я хочу немедленно уйти и забыть об этом разговоре, но с другой – я просто не могу смириться с тем, что он знает обо мне что-то такое, чего не знаю я.

– Что я говорила?

Он колеблется с ответом.

– Примерно то же, что и в прошлый раз. Ты снова и снова повторяла: «Я не должна была сбегать». Всякий раз, когда я ловлю тебя, ты в ужасе. Ты убегаешь от кого-то. Но вдобавок ты, похоже, испытываешь за это вину. Я слышал, что твои родители якобы путешествуют последние два месяца, однако единственный контактный телефон, который указан в твоем личном деле, – это номер твоей бабушки… Что-то случилось? Ты что, сбежала из дома?

Сердце начинает колотиться где-то у меня в горле, и мне кажется, будто оно сдавливает меня изнутри, мешая полноценно дышать. Уилл каким-то образом уже узнал обо мне слишком много, словно все мои тайны, вся моя жизнь постепенно вырываются наружу, и я никак не могу это остановить.

Я разрываюсь между желанием сбежать от этого разговора – и стремлением сделать ответный выпад.

Естественно, я выбираю второй вариант.

– Я имею право на гребаные секреты, – рычу я. – Поэтому и говорю всем, что они путешествуют. В любом случае, не знаю, почему люди думают, что постоянно расспрашивать о чьих-то родителях – это нормально. И ниоткуда я, черт побери, не сбегала.

– Тогда где твои родители? – не отстает Уилл. Я сжимаю челюсть, опустив взгляд, не в силах смотреть ему в глаза.

– Они бросили меня, когда мне было шесть, – признаюсь я, – и больше я их не видела.

Я ненавижу их за это и ненавижу себя. Будь я каким-то другим ребенком – будь я такой же милой, как Эрин, – все могло бы быть по-другому.

– Есть братья или сестры?..

Из всего списка вопросов, которые я не хочу обсуждать, мой брат стоит на первом месте.

– Если ты клонишь к тому, о чем я думаю, то как психотерапевт ты ничуть не лучше той козы из медцентра.

Моя резкость не вызвала у него никакой реакции, Уилл даже не моргнул. Но и не оставил эту тему:

– Ты не ответила на вопрос.

– У меня был старший брат. Он убежал из дома, когда ему было восемь.

– Ты имеешь в виду, он убежал и больше не вернулся? Вообще? Его так и не нашли?

Мое сердце теперь бьется очень быстро, слишком быстро. Мне нужно выйти, мне нужен воздух…

– Я должна идти, – отвечаю я, вскакивая на ноги.

– Оливия, подожди. – Он тоже встает. – Прости меня.

– Не стоит, – говорю я сквозь зубы. – Они были дерьмовыми родителями, и они сделали мне одолжение тем, что свалили, так что прибереги это грустное лицо для чего-то существенного.

– Ты не думаешь, что это как-то связано с твоими кошмарами?

Эта мысль заставляет меня чувствовать себя беспомощной, а чувство беспомощности приводит меня в ярость. Я закатываю глаза и поворачиваюсь к выходу.

– Какая разница? – спрашиваю я. – Даже если это из-за них – не похоже, чтобы они собирались вернуться и все исправить.

Я почти не помню своих родителей.

Мой отец лишь темная тень на периферии воспоминаний из моего раннего детства, скорее нечто, нависающее где-то на заднем плане в виде угрозы, чем реальный человек. Однажды он брал меня с собой на рыбалку, но в основном у него был скверный характер, и я держалась от него подальше, всякий раз испытывая облегчение, когда он уезжал из города. Однажды он уехал навсегда, а вскоре после этого ушла и мама.

Я не помню, как меня оставили с соседями. На самом деле я ничего не помню. Только краткие вспышки детских воспоминаний об этом переходном периоде, когда меня отдали бабушке, ничего мне не объяснив.

Моя бабушка не хотела, чтобы я у нее жила. Пожалуй, тут я не могу ее винить. Кто захочет принять ребенка, который просыпается с криками посреди ночи, начинает отчаянно молотить руками и выбегает из дома без предупреждения?

Ее разум уже тогда стал от нее ускользать. Сперва она не смогла вспомнить, как называется мороженое. Потом она начала называть меня Алисией, хотя так звали мою мать. Если я ее исправляла, она обычно сердилась, но иногда вместо этого плакала: это звучало так горестно, что я изо всех сил старалась этого избегать, а потому в конце концов перестала ее поправлять. Разумеется, ей становилось хуже, и, разумеется, я задавалась вопросом, не была ли именно я этому причиной – все эти ночные побеги, кошмары, да еще и школьные драки. Вероятно, это не совпадение, что все близкие люди решили так или иначе уйти из моей жизни…

Я пулей вылетаю из его кабинета, чувствуя, как вся моя прежняя доброжелательность к Уиллу испарилась. Эти мысли и так постоянно крутятся у меня в голове, но сегодня он выдвинул их на первый план, чего мне до смерти не хотелось.

Взвинченная, я иду в кампус, чтобы поужинать, и пытаюсь найти, чем бы отвлечься. Лэндон – тот парень, с которым я познакомилась в первый день, – ставит свой поднос рядом с моим.

– Сегодня вечеринка. Ты в деле, моя будущая девушка?

Это не предвещает ничего хорошего.

– Да. Я в деле.

Спустя три часа в мире становится гораздо легче существовать. Когда в моем организме достаточно спиртного, все вокруг начинают казаться куда интереснее – прямо сейчас для меня все чертовски интересные. Если бы еще Лэндон и его приятель Джейсон перестали меня преследовать, я бы назвала сегодняшний вечер почти идеальным.

– Хватит с ним разговаривать, – говорит Лэндон, как только Джейсон от меня отходит. – Ты пришла сюда со мной.

– Это не свидание, Лэндон, – вздыхаю я. – Я могу говорить, с кем захочу.

– Я надеру ему задницу, если он продолжит к тебе приставать, – отвечает он, чем вызывает у меня смех. Парни такие глупые: ни за что на свете я не уйду с этой вечеринки ни с одним из них.

Часы пролетают незаметно, как мелькание незнакомых лиц, с которыми мы теперь лучшие друзья. Такая общительность – верный признак того, что мне пора завязывать с выпивкой, однако я мужественно продолжаю. Мой разговор с Уиллом по-прежнему дает о себе знать, словно ядовитый шип, застрявший у меня в груди, и я продолжу заливать в себя алкоголь до тех пор, пока он полностью не выветрится из моей памяти.

– Давай потанцуем. – Джейсон появляется из ниоткуда. Где-то на задворках сознания мой внутренний голос говорит, что Лэндон из-за этого взбесится, но его заглушает другой голос, более громкий, который говорит, что это не моя проблема.

Джейсон забирает у меня стакан и отставляет его в сторону, а затем хватает меня за руки и тащит на танцпол. Для такого крупного парня он на удивление хорошо танцует, а для такой пьяной девушки я на удивление хорошо сохраняю равновесие. И в общем-то даже не возражаю, когда спустя одну-две песни наш танец превращается скорее в прелюдию. Не то чтобы все остальные на танцполе (роль которого на самом деле выполняет чья-то гостиная) не занимались тем же самым.

Вдруг меня отбрасывают назад, и я заваливаюсь на других танцующих, а Лэндон прижимает Джейсона к полу. Восстановив равновесие, я наблюдаю – удивленная и слегка позабавленная, – как эти два идиота бьют друг другу морду.

– Ты всегда вызываешь столько неприятностей? – спрашивает какой-то парень позади меня. Он горяч. Намного сексуальнее, чем Лэндон или Джейсон.

– Всегда. – Я улыбаюсь ему через плечо.

– Идем, – говорит он, кладя руку мне на поясницу. Он ведет меня во двор, захватывая по дороге еще пива.

Его зовут Эван, и что-то в нем меня особенно привлекает. Он высокий и хорошо сложенный: слишком мускулистый для кросса, но недостаточно накачанный для футбола. Примерно как Уилл.

Только что мы разговаривали на заднем дворе – и вот мы уже в чьей-то комнате. Наверное, я выпила больше, чем думала, но это ничего. Пришло время покончить с этим: встретиться лицом к лицу со своим худшим воспоминанием из ТУ и заменить его чем-то хорошим… Эван целует меня – и я ничего не чувствую. Его рука скользит под мою футболку, под лифчик – и я просто жду, когда это закончится, словно смотрю фильм, который мне не особенно интересен. Я просто испытываю удовлетворение от того, как далеко мы продвинулись, как близки к завершению. А потом его рука перемещается к моим джинсам – и я в панике вскакиваю с кровати.

– Прости. – От удивления он вытаращил глаза. – Я думал, ты не против.

– Я не могу, – задыхаясь, выдавливаю я. – Извини. Я думала, что смогу, но нет.

Эван встает с кровати, протягивая мне мою футболку.

– Все в порядке, Оливия, – говорит он. – Серьезно, все хорошо.

Он куда более мил, чем Марк Белл был бы при тех же обстоятельствах. Но Марк ведь меня и не спрашивал.

И не останавливался, пока я его не заставила.

Глава 27

Уилл

У меня не идет из головы то, что Оливия рассказала мне после забега. Как ее родители могли так поступить с шестилетней девочкой? Я чувствую гнев на людей, которых даже никогда не встречал, потому что они создали все то дерьмо, которое ей приходится сейчас разгребать. Это они виноваты в ее кошмарах и в том, что во время них она рискует своей жизнью. Это они виноваты, что ей приходится выживать за счет стипендий и студенческих займов, моля Бога, чтобы их не потерять.

Мы с Джессикой идем на ужин в ресторан, а затем сидим у нее дома перед телевизором.

– Ты сегодня как-то рассеян, – говорит она. – Все в порядке?

– Да, – отвечаю я, хоть это неправда. – Просто был долгий день.

В действительности причина в другом. Я злюсь из-за проблем Оливии – однако дело не только в этом. Сегодня вечером я чувствую себя как-то странно неудовлетворенным. Мы с Джессикой пошли в ресторан, который выбрал я, и сейчас смотрим фильм, который я давно хотел посмотреть. Она со мной никогда не спорит, всегда делает именно то, чего я хочу, но все это кажется пустым, словно блюдо, которое не может насытить, сколько бы я ни съел.

А прошлым вечером все было совсем не так.

Мы с Оливией спорили за просмотром телешоу, которое я вообще не хотел смотреть, а когда пришло время ложиться спать, я жалел, что вечер подошел к концу. Тем не менее прямо сейчас, сидя рядом со своей девушкой, я хочу только одного: чтобы вечер с ней поскорее закончился.

– Пойдем спать, – предлагает Джессика.

Отчасти я ищу какое-нибудь оправдание, чтобы убраться отсюда, но почему? Потому что испытываю влечение к студентке, которой всего двадцать один, и при этом она – вечная заноза в заднице с целым ворохом проблем, от понимания которых я еще очень далек?.. Уйти сейчас – все равно что сдаться, а этого я делать не намерен.

Я позволяю Джесс затащить меня в спальню и наблюдаю, как она снимает с себя одежду, а затем начинает снимать мою. «Сосредоточься», – говорю я себе. Но на деле это оказывается не так просто.

Она лежит подо мной, однако, закрывая глаза, я вижу лишь Оливию – поэтому я стараюсь держать их открытыми. И все равно представляю ее. Как она спала в моей постели, уткнувшись лицом в подушку; как ее волосы разметались во сне и одна длинная нога высвободилась из-под простыни, обернутой вокруг талии, а спина оказалась обнажена. Как потом она села в постели и эта простыня соскользнула вниз…

Последний образ приходит непрошеным – и я достигаю пика, издав хриплый удивленный возглас и стыдясь самого себя в этот момент.

Джессика прижимается ко мне, и я крепко зажмуриваю глаза, желая хотеть быть здесь, но вместо этого представляя, как обнимал Оливию прошлой ночью, пока она плакала.

Потому что с ней я хотел остаться.

А прямо сейчас, с Джессикой, я отсчитываю секунды до того момента, когда смогу уйти. Как делаю всегда.

В понедельник после тренировки мне приходит сообщение от Джеффа Джордана, одного из помощников тренера по футболу. Он пишет, что ему нужно со мной «поболтать». Вот дерьмо… Разговоры с футбольными тренерами никогда не заканчиваются чем-то хорошим. Они никогда не предлагают отдать вам что-то свое и зачастую стремятся у вас что-то отнять. И грустная правда заключается в том, что в этом колледже – как и почти в любом другом – нужды футбола стоят на первом месте.

– У нас была драка на этих выходных, – говорит он, – у двух игроков. Наш защитник выбыл до конца сезона со сломанной рукой.

– Правда? – Я все еще не понимаю, какое отношение это может иметь ко мне и от какой части наших скудных ресурсов мне придется отказаться, чтобы это исправить.

– Выяснилось, что они подрались из-за одной из твоих девчонок.

Мой пульс начинает учащаться. Джефф еще не успел ничего добавить, а я уже знаю, о какой девушке идет речь.

Он пересказывает мне то, что услышал от своих игроков: как Оливия бегала от одного парня к другому, развлекалась грязными танцами не с тем из них, с которым пришла, и смеялась, когда те подрались. А в конце ушла с вечеринки вообще с третьим. По какой-то причине именно последний факт выбешивает меня больше всего.

– Просто держи ее подальше от моей команды, хорошо? – просит Джефф. – Понятия не имею, кто эта девушка и что в ней такого волшебного, но я не хочу, чтобы кто-то еще из моих парней оказался на скамейке запасных в этом сезоне.

Если бы речь шла о любой девушке из моей команды, я бы тут же ответил Джеффу, что ему следует винить в случившемся тех пьяных придурков, которые устроили драку. Но вместо этого я сам чертовски зол на Оливию – и почти наверняка не по тем причинам, по которым стоило бы.

Глава 28

Оливия

В понедельник днем меня вызывают в кабинет Уилла, что, скорее всего, плохой признак.

– Я кое-что слышал, – начинает он, откидываясь на спинку стула. – Кое-кто серьезно подрался в эти выходные. Из-за девушки.

– Я не дралась из-за девушки, если ты хочешь меня в этом обвинить. – Я закатываю глаза. – Я из другой оперы.

– Рад, что ты находишь это забавным, Оливия, – говорит Уилл, гневно сверкая глазами. – Потому что история, которую я слышал, заключается в том, что эта девушка видит назревающий конфликт и не делает ничего, чтобы его предотвратить, а затем уходит с кем-то другим. И вот я слышу эту историю, и первое, о чем я думаю – моя самая первая мысль! – «Только бы это была не Оливия».

– Довольно несправедливо, что ты сразу предполагаешь, будто этой девушкой была я.

– Этой девушкой и была ты, Оливия.

Мое тело безвольно обмякает на стуле.

– Я не просила их драться, – бормочу я. – И если тебе интересно мое мнение, это довольно мизогинная позиция. Двое взрослых мужчин решают набить морду друг другу из-за девушки, которая не интересуется ни одним из них, – и ты винишь ее?

– Я не говорю, что виновата ты, но ведь ты нисколько не пыталась как-то исправить эту ситуацию, не так ли? И кстати, возможно, это не самая лучшая идея – напиваться в компании парней в два раза крупнее тебя.

Может быть, он и прав, однако тем вечером мне тоже было несладко, так что я не хочу все это выслушивать.

– Я могу сама о себе позаботиться.

– Правда? И чем это обернулось для тебя в прошлом вузе?

Все мое тело напрягается, будто сейчас взорвется, если я не возьму себя в руки. Я ненавижу некоторые из своих решений за их глупость и неоправданность, и еще больше я ненавижу его – за то, что тыкает меня в это носом.

– Ты высказал свою точку зрения. Мы закончили?

– Оливия, ты вольна поступать, как посчитаешь нужным. Но лучше бы мне до конца твоей учебы здесь не слышать очередной истории о том, как ты надралась в стельку.

Я встаю и выхожу из его кабинета, не сказав больше ни слова, потому что, как и в случае с кошмарами, я никак не могу этого обещать.

Всю оставшуюся неделю Уилл неоправданно груб со мной. Он ходит злой, все время меня критикует и ни разу за это время мне не улыбнулся. Наверное, он бы предпочел, чтобы я просто исчезла.

Что касается меня – я бы хотела оставить в прошлом все произошедшее на вечеринке, однако в пятницу утром на мой столик опускается чужой поднос, и, подняв взгляд, я обнаруживаю Эвана. Конечно, в тот вечер он повел себя очень мило, во всех отношениях, но мне неловко об этом вспоминать. Как минимум мне стыдно за то, что я струсила.

– Я искал тебя.

У меня были подозрения, что воспоминания о его внешности подправлены пивом, но, оказывается, нет. Он все такой же симпатичный, каким показался мне тогда: черные волосы, постриженные очень коротко, почти как в армии, красивые губы и озорные глаза.

Я продолжаю есть.

– Зачем? – спрашиваю я без всякого интереса.

– Ты гораздо приятнее, когда в тебе много алкоголя. – Эван улыбается, ничуть не обескураженный моим холодным приемом.

– Все гораздо приятнее, когда в них много алкоголя, – парирую я, возвращаясь к своей газете. – Чего ты хочешь?

– Хочу пригласить тебя куда-нибудь, – отвечает он. Я вздыхаю, потирая переносицу.

– Похоже, ты довольно милый парень, но ведь на самом деле ты здесь только потому, что надеешься, что если угостишь меня ужином, то я с тобой пересплю, а этого не произойдет, так что давай просто не будем терять время.

– Ошибаешься, – возражает Эван, и должна признать, он выглядит слегка оскорбленным. – Как насчет такого: ты сходишь со мной на настоящее свидание, а я даже не буду пытаться тебя поцеловать в конце?

– И что тебе это даст? – Я смотрю на него, приподняв бровь.

– Ты сексуальна, и с тобой очень даже весело, когда ты не пытаешься меня отпугнуть: вот что мне это даст.

– Вообще-то я не хожу на свидания.

– Ты не любишь есть? – спрашивает он. – Не любишь кино? Не любишь концерты музыкальных групп?

– Что ж, да, мне все это нравится, – пожимаю я плечами.

– А завтра вечером, к примеру, тебе было бы веселее готовить рамен у себя дома и смотреть «Проект Подиум» или сходить со мной в ресторан?

– Я не смотрю «Проект Подиум».

– Ты уходишь от ответа, – смеется он.

– Мне нужно подумать. – Я почти улыбаюсь. Эван начинает есть.

– Ты думай. А я просто буду есть свой завтрак.

– Это не значит, что собираюсь подумать над твоим предложением прямо сейчас, – возражаю я. – Я не буду принимать решение спонтанно.

– Ну, я все равно продолжу свой завтрак. Так что просто притворись, что я твой приятель. Твой мегагорячий приятель, с которым ты втайне хочешь встречаться.

Я позволяю себе небольшой смешок. Я не собираюсь с ним встречаться. Не собираюсь. Но не могу сказать, что это худшее предложение, которое я получала.

Глава 29

Уилл

Я перешел черту. Мой гнев, моя реакция на ту ситуацию…

Все это было совершенно неправильно.

Я в этом уверен, потому что после разговора с Оливией я представил, как бы отреагировал, если бы это Бетси, или Ханна, или любая другая девушка из команды напилась и спровоцировала драку. Я бы винил тех, кто провинился на самом деле, – двух идиотов, которые подрались. Но это была не Бетси и не Ханна, это была Оливия. И, кажется, она делает со мной что-то такое, чего не делает никто другой. Если быть честным, больше всего меня разозлила не история с дракой: больше всего меня разозлило то, что она ушла с кем-то с той вечеринки.

Я знаю, что мне нужно сбавить обороты, поэтому так и поступаю всю оставшуюся неделю. Я не разговариваю с ней без необходимости – даже не смотрю на нее без необходимости. Возможно, это вредит ее тренировкам, однако им нанесет еще больший вред моя неподобающая вовлеченность в ее жизнь.

Тем не менее к началу следующей недели состояние Оливии гарантирует, что я больше не могу ее игнорировать.

Во вторник на дневной тренировке я сразу замечаю, что с ней что-то не так. Она справляется с четырьмя забегами на восемьсот метров, но при этом устает намного больше обычного. В такие дни на ее лице появляется выражение мрачной решимости, будто она готова скорее умереть, чем сдаться. И все-таки Оливия еле держится.

В конце пятой восьмисотки я уже не могу просто стоять и смотреть. Я ее окликаю; когда она оборачивается и встречается со мной взглядом, в ее глазах отражается паника, и я понимаю, что она вот-вот потеряет сознание. Я тут же бросаюсь к ней, даже до того, как она начинает падать, однако все равно не успеваю подбежать, прежде чем Оливия оказывается на земле.

Когда она упала в обморок в прошлый раз, я был просто обеспокоен. Теперь же меня охватывает неконтролируемый страх, поскольку я волнуюсь за нее немного больше, чем следовало бы. К тому моменту, когда она наконец открывает глаза, ее уже окружает вся команда.

– Оливия, ты знаешь, где ты находишься?

– Да, – выдавливает она. – Я в порядке. Дайте мне встать.

Я назначаю Бетси за главную и отвожу Оливию к себе в кабинет, чтобы обработать ее порезы.

– У тебя была тяжелая неделя, – отмечаю я, снимая пластырь с ее колена. – В чем дело? Нервничаешь из-за соревнований?

Она вздыхает, уставившись в окно за моей спиной.

– Теперь все ждут, что я прибегу первой.

Хотел бы я сказать ей, что она ошибается, но это не так. Ни у кого в команде достижения Оливии больше не вызывают удивления или трепета. Теперь от нее ожидают выдающихся результатов, и, как бы она ни старалась отталкивать окружающих, я знаю, что ей не нравится их разочаровывать.

– Дело только в этом? Или ты волнуешься из-за того, что в этот раз не будешь ночевать у моей мамы?

Следующее соревнование проходит слишком далеко, чтобы мы могли добраться туда за один день, поэтому вместо дома моей матери мы проведем ночь накануне события в гостинице.

– Немного. – Когда она отвечает, ее поза чрезвычайно напряжена, как будто Оливия пытается сдержать правду.

– Что ты обычно делаешь, когда тебе приходится ночевать в гостинице? Такое ведь уже должно было случаться. И если ты с кем-то делишь комнату, то не получится всю ночь не спать.

К моему удивлению, ее скулы окрашивает намек на румянец. Я и не думал, что она способна смущаться.

– Обычно я говорю тем, с кем живу, что убегаю тайком.

На следующем вопросе мой голос звучит более гневно, чем должен:

– Убегаешь для чего?

– Чтобы раздавать еду бездомным, – огрызается она. – А сам как думаешь? Я их убеждаю, что остаюсь с кем-то из парней.

– И правда остаешься?

– Как мне это поможет? Думаешь, у меня меньше шансов сбежать из комнаты парня, чем из своей? – В этот момент напряжение, о котором я даже не подозревал, слегка спадает.

– Так что ты на самом деле делаешь?

– Выхожу на улицу и гуляю, чтобы не заснуть. Если мне удается найти какое-нибудь заведение, которое открыто всю ночь, я пережидаю там. А когда начинаю засыпать, снова гуляю.

– Оливия, гулять всю ночь перед забегом немногим лучше, чем пробежать шесть миль накануне. На этот раз ты не можешь так делать.

– Ну и каков твой гениальный план, Уилл? – Она усмехается, откинувшись на спинку стула. – Собираешься привязать меня к кровати? Потому что предупреждаю сразу: мне такое очень нравится.

Хвала небесам, я сейчас сижу за столом, потому что определенная часть моего тела реагирует на ее слова так, словно я не ее тренер, а она не запретная для меня территория…

– Нет, – отвечаю я, закрывая глаза в попытке выбросить этот образ из своей головы. – У меня идея получше: ты остановишься в одной комнате с моей мамой.

Глава 30

Оливия

Сперва я отказываюсь. Меня ужасает сама мысль, что я могу навредить Дороти, когда буду не в себе, и даже не замечу этого. Но Уилл обещает, что займет соседнюю комнату, а его мама не будет пытаться меня остановить, – и ему удается меня убедить. Я очень ценю то, что они для меня делают, правда, но все равно отстойно, что все будут думать, будто я живу в одной комнате с Дороти из-за своей плохой репутации.

В пятницу днем мы залезаем в автобус до Нью-Мексико, и Брофтон усаживает свою нахальную задницу рядом со мной.

– Слышал, ты будешь ночевать с мамой Уилла, – говорит он с усмешкой. – Видимо, нам придется вести себя потише, когда я проберусь к тебе в комнату.

– Если бы ты пришел в мою комнату, я бы и так вела себя очень тихо, – смеюсь я. – Мне бы наверняка даже не пришлось просыпаться.

– Продолжай во мне сомневаться, Финн, – отвечает он, широко ухмыляясь. – От этого будет только приятнее, когда ты начнешь выкрикивать мое имя.

– Единственное, о чем бы я кричала с тобой, – чтобы мне кто-нибудь принес лупу.

Все вокруг смеются, однако плечи Уилла напрягаются, из чего я делаю вывод, что он нас слушал и остался недоволен. Ну и пошел он. Я не монахиня и не давала обет безбрачия, когда вошла в команду.

Разговор переходит к распределению по комнатам и тому, сколько ребят вместо ночевки с командой остаются с родителями. Я мысленно отключаюсь, глядя в окно на горный пейзаж. Но мое созерцание прерывает долбаная Бетси, которая намеренно повышает голос, чтобы я ее наверняка услышала:

– Почему твои родители никогда не приходят, Финн? Должно быть, ты им нравишься не больше, чем всем остальным.

– Зато я удивляюсь, что твои вообще утруждаются, – парирую я. – Учитывая, что ты никогда не приходишь к финишу среди первых.

– Хватит, – сдержанно произносит Уилл, даже не поворачиваясь.

Мне не нравится, что он нас одергивает, словно каких-то детей, но, по крайней мере, он позволил мне оставить последнее слово за собой.

Когда мы прибываем на место соревнований, нас встречают родители Эрин, сияющие широкими улыбками. Я хочу испытывать раздражение по этому поводу, но, как ни странно, не могу. Мне нравится Эрин. Да, я завидую ей и все же не хотела бы отнимать этого у нее. Пусть, когда я смотрю на общение других семей, где-то в глубине души рождается чувство, словно меня обделили; словно каждая пара хороших родителей, гордых за своего ребенка и интересующихся его жизнью, могла бы быть моей, не принадлежи она кому-то другому (как бы нелепо это ни звучало). Однако, даже будь это правдой, я бы ни за что не хотела, чтобы Эрин, как я, осталась одна, сама по себе. Она слишком милая, слишком нежная… Если кто-то из нас должен был вытянуть несчастливый билет, я рада, что это оказалась я.

Ее родители приглашают меня поужинать вместе с ними. Я соглашаюсь, испытывая странное огорчение из-за того, что пропущу ужин с Дороти и Уиллом, что не имеет никакого смысла. Ради всего святого, с чего мне вообще хотеть ужинать с этим засранцем и его мамой? Я принимаю душ и причесываюсь, наношу легкий макияж, надеваю узкие джинсы и свою любимую блузку королевского синего цвета.

– Какая красавица, – улыбается Дороти. – Куда собираешься?

Как раз в этот момент к нам стучится Уилл. Когда он смотрит на меня, на мгновение его лицо становится пустым, ничего не выражающим, как будто он вообще не ожидал меня здесь увидеть.

– Вы готовы ужинать? – спрашивает он.

– Эрин пригласила меня поужинать с ней и ее родителями.

– Этого не будет. – Его рот сжимается в тонкую линию.

– В каком смысле?

– В том смысле, что я тебе не доверяю настолько, чтобы отпустить на ужин с Эрин.

– Серьезно? – вспыхиваю я. – Как я могу вляпаться в неприятности, пока буду идти отсюда до комнаты Эрин?

– Я уверен, ты бы сумела вляпаться в целую кучу неприятностей, – парирует он, – но меня беспокоит не это. Я сомневаюсь, что ты за ужином съешь столько, сколько нужно.

– Я поем. Для этого мне не нужна нянька.

– На прошлой неделе мне пришлось силой заталкивать в тебя еду. А теперь у тебя вдруг все под контролем?

– Если я говорю тебе, что поем, – значит, поем.

– Хорошо, у тебя есть два варианта. Либо ты говоришь Эрин, что я тебя не отпустил, либо записываешь каждый кусок, который кладешь в рот, и родители Эрин приходят сюда лично и ручаются, что это правда.

– Уилл, – мягко упрекает его мать.

– Нет, мам, – огрызается он. – Не надо ее поддерживать. Мне слишком много раз приходилось наблюдать, как она теряет сознание, и я не буду на это смотреть еще и завтра.

Когда он хлопает дверью, я оборачиваюсь к Дороти, разинув рот от возмущения, и, к своему глубочайшему удивлению, замечаю на ее лице такую легкую улыбку, которая бывает у людей, когда они смотрят на щенка или младенца.

– Вы его поддерживаете? – требовательно спрашиваю я. – Это просто нелепость! Вы же не думаете, что он прав?

– Нет, – отвечает она, – но думаю, что ему не все равно. А я уже очень давно не видела, чтобы мой мальчик о чем-то так переживал.

Что-то переворачивается у меня в животе от ее слов, одновременно обнадеживая и вызывая тошноту, однако я решительно цепляюсь за свою злость. Мне прекрасно известно, что надежды, как правило, ни к чему не приводят.

Глава 31

Уилл

Я  не знаю, почему так поступил. Наверное, просто был уверен, что Оливия поужинает с нами. И когда увидел, что она принарядилась, но у нее оказались другие планы, я почему-то… Не знаю точно, что за чувство меня охватило. Злость? Разочарование?

Чем бы это ни было, это было нелогично и мне не следовало так себя вести. Я мог настоять, чтобы она хорошо позавтракала утром или просто перекусила, когда вернется от Эрин, но вместо этого я повел себя как помешанный на контроле ублюдок. В результате мы имеем ужин, на котором Питер и моя мама болтают без умолку, в то время как мы с Оливией мрачно смотрим друг на друга через стол.

Когда с едой покончено, я останавливаю ее, прежде чем она уйдет в свою комнату:

– Извини, я перегнул палку. Я должен был разрешить эту ситуацию по-другому.

Ее глаза удивленно распахиваются, а затем уголки рта печально опускаются, и она отводит взгляд. Я мог с легкостью предсказать, что мои слова у нее вызовут неловкость. При встрече с угрозами или жестокостью никто не держится увереннее, чем она. Однако стоит кому-то извиниться или проявить к ней хоть каплю доброты – и Оливия чувствует себя так, словно вдруг оказалась на чужой планете.

Мама ложится рано, поэтому, несмотря на правила, я позволяю Оливии прийти ко мне и посмотреть телевизор. Она растягивается на двуспальной кровати рядом с моей, одетая лишь в футболку и шорты, тем самым открывая мне весьма нежелательный вид на свои длинные загорелые ноги – который мне не удается игнорировать, как бы я ни старался. Мы досматриваем последние сорок пять минут какого-то фильма, однако я совершенно не в состоянии на нем сосредоточиться. Каждое ее движение полностью перетягивает мое внимание на себя, я попросту перестаю замечать что-либо еще. С очередным движением ее футболка немного задирается, обнажая полоску подтянутого живота, и я вынужден подавить тяжелый вздох.

Мне было довольно легко в старшей школе и в вузе. Если я чего-то хотел от девушки, то почти всегда это получал. Должно быть, сейчас это моя кармическая расплата, потому что вряд ли я когда-нибудь хотел чего-то так же сильно, однако я не имею абсолютно никакой возможности это получить.

Когда фильм заканчивается, начинается телевикторина. Один парень выигрывает более пятисот тысяч долларов, хотя мы с Оливией отвечали на вопросы раньше его.

– Мы точно смогли бы его обыграть, – сонно произносит она, переворачиваясь на подушке лицом ко мне. Ее футболка снова задирается, и мне требуется почти сверхчеловеческая выдержка, чтобы на нее не посмотреть.

– Что бы ты сделала, если бы выиграла такие деньги? – спрашиваю я.

– Потратила бы все на шлюх и наркоту, – отвечает она, вызывая у меня смешок.

– Нет, серьезно, что бы ты сделала? Ты бы осталась в университете? Продолжила тренироваться?

Оливия молчит так долго, что я начинаю думать, что уже не дождусь ответа.

– Я бы разыскала своего брата, – наконец произносит она.

Каким-то образом ее слова сжимают мои внутренности железной хваткой. Я не хочу этого знать. Я не хочу знать об этой уязвимой стороне Оливии больше, чем мне известно на данный момент: этого уже слишком много.

– Ты ведь понимаешь, что, вероятно, могла бы просто найти его в интернете, – отмечаю я, но она качает головой.

– Если бы хотел, он бы тоже мог меня найти.

– Так зачем тебе деньги?

– Вероятно, у него была нелегкая жизнь, – тихо отвечает она. – Я просто хочу убедиться, что у него есть все, что ему нужно.

У меня в груди возникает отчетливая боль, пока я слушаю ее объяснения.

– Ты правда веришь, что он все еще жив?

Она отводит взгляд, и ее голос становится жестким и сосредоточенным:

– Мой брат просто безумно умен. А еще хитер. И он был быстрым, он мог обогнать кого угодно. Поэтому я уверена, что он сумел сбежать.

Тут она вскакивает и говорит, что идет спать, прежде чем я успеваю спросить, от чего он убегал. И после того, как она уходит, я продолжаю задаваться вопросом, не преследует ли ее то же самое во снах.

Я выключаю свет, но заснуть мне никак не удается. Убежденность Оливии, что с ее братом все в порядке, не идет у меня из головы. Она цепляется за эту мысль так отчаянно, пожалуй, даже по-детски. Я бы сказал, причина, по которой она не искала своего брата, не имеет ничего общего с тем фактом, что он до сих пор не пытался ее найти…

В конце концов я бросаю свои попытки уснуть и включаю свет, чтобы почитать. Несколько минут спустя в дверях показывается моя мать.

– Почему ты еще не спишь? – спрашивает она.

– Беспокоюсь.

– Оливия – милая девочка, – вздыхает мама. – И она единственная, кто этого не осознает.

Мама права. Похоже, Оливия видит в себе лишь самое худшее и считает, что не заслуживает ни от кого никакой помощи. Тем не менее в ней есть что-то такое, из-за чего мне хочется отдать ей все, что у меня есть.

– Я бы так хотел ей помочь.

Я бы хотел исправить все то зло, что ей когда-либо причинили. Вытащить ее из того ужасного района, положить конец ее кошмарам, защитить от всего плохого, что может подстерегать ее.

– Ты делаешь все, что в твоих силах, – отвечает мама. – Но сейчас тебе действительно нужно немного поспать.

– Не могу. Я так боюсь не услышать отсюда, если она убежит.

Мама колеблется, но затем заходит в мою комнату.

– Займи мою кровать, а я лягу на твоей.

– Даже не знаю, – отвечаю я. – Я ведь уже нарушаю правила, и все это выглядит так…

– Ты искренне беспокоишься за нее, – говорит мне мама. – Я бы не стала этого предлагать, если бы хоть на мгновение допускала, что это на самом деле неправильно.

Я отправляюсь в другую комнату и ложусь на свободную кровать напротив Оливии. Я только-только погружаюсь в сон, когда она начинает говорить. Это что-то неразборчивое, но ее голос звучит очень юно и безумно. Стоит ей сбросить одеяло, как я сразу подскакиваю к ней и, одной рукой удерживая ее на месте, изо всех сил стараюсь убедить, что с ней все в порядке. Я успокаиваю ее снова и снова, уверяя, что она в безопасности.

– Это всего лишь сон, – шепчу я. – С тобой все в порядке.

И происходит нечто невероятное. Она не борется со мной. На мгновение Оливия вздрагивает, как будто ее ударило током, а затем сворачивается в клубок подле меня, прижимаясь головой к моей груди. Ее руки крепко сжимают мою футболку, пока она плачет, даже не просыпаясь.

Я обнимаю ее, пока слезы девушки не затихают и не прекращаются совсем, и тогда происходит нечто чуть менее невероятное, но все же удивительное.

Я тоже засыпаю.

Глава 32

Оливия

Срань господня.

Вот черт, вот черт, вот черт!

Передо мной стоит Уилл Лэнгстром без рубашки.

Я открыто таращусь на него, и, вероятно, это нужно прекратить. Не то чтобы я не предполагала, что он будет выглядеть чертовски привлекательно без рубашки, но это превосходит все, что я могла себе представить. Да, признаю́: иногда я представляю что-нибудь с его участием, и, как правило, это относится к категории 18+. Вот только во время моих фантазий на фоне не звенит будильник и у него нет прижатой к животу подушки или панического выражения на лице, как сейчас.

– Почему ты в моей комнате? – интересуюсь я. Его взгляд становится угрюмым.

– Чтобы разбудить чью-то сонную задницу, – ворчит он.

– И тебе доброе утро, – раздраженно бросаю я, переворачиваясь на другой бок и накрывая голову подушкой. – И я уже видела тебя в шортах, болван. Откуда такая скромность?

У него вырывается недовольный звук, который я игнорирую, и Уилл уходит в свою комнату.

– Она сегодня убегала? – спрашивает Дороти, проходя мимо него.

– Она не покидала своей постели, – отвечает он, не появляясь у меня в поле зрения.

В его формулировке есть что-то подозрительное, но сейчас для меня это не главное. Я не убежала. Перед важным забегом. Перед забегом, из-за которого волновалась до тошноты. Это гребаное чудо!

– Подождите, почему вы только что вышли из комнаты Уилла? Вы спали там? – спрашиваю я у Дороти. Ее глаза удивленно распахиваются:

– Он беспокоился о тебе, поэтому занял мою кровать, а я – его.

Где-то на задворках сознания у меня осталось воспоминание о его руках, обнимающих меня, о том, как я прижималась к его теплой груди посреди ночи.

Может, это был очередной сон… А может, и нет.

Когда мы прибываем на трассу, Уилл в сторонке прохаживается вместе со мной и произносит свою стандартную подбадривающую речь, которая в адаптации для меня не столько «подбадривающая», сколько в духе «хватит сходить с ума». Он поддерживает меня, несмотря на то что в этот момент у него есть тысяча других дел и других людей, с которыми нужно разобраться; несмотря на то что молодой тренер, прогуливающийся с этой конкретной студенткой, не может не вызывать подозрений.

Я знаю: то, что он проводит со мной так много времени, выглядит плохо, и я понимаю, что он снова и снова рисковал своей работой, в то время как я ему доставляла лишь одни проблемы. Сегодня я хочу отплатить ему единственным доступным мне способом. Я собираюсь победить.

Как только раздается пистолетный выстрел, я стартую слишком быстро, у меня слишком рано появляется характерное зудящее чувство в груди, однако я не сбавляю темп. Сегодня я выиграю для него, даже если это меня убьет. Тот голос из подсознания говорит, что я проиграю, если продолжу бежать с прежней скоростью, что у меня ни за что не получится, – но я молча велю ему к черту заткнуться.

Я финиширую на такой скорости, что останавливаюсь лишь шесть метров спустя, словно машина со сломанными тормозами. На этот раз меня ловит Уилл, а не Питер, придерживая за плечи и не давая упасть.

– Еще один рекорд, Лив, – шепчет он как раз в тот момент, когда подбегает Питер.

Я счастлива, но на этот раз мое счастье целиком и полностью принадлежит ему.

Наша команда занимает первое место по сумме баллов всех бегунов. Сегодня нам удалось войти в число призеров, заняв в общем зачете второе место впервые за последнее десятилетие! Все просто в восторге: Брофтон закидывает меня к себе на плечо и начинает кружить, а я в ответ лишь искренне смеюсь, даже не угрожая, что врежу ему. Когда все выстраиваются в очередь, чтобы сесть в автобус, он меня отпускает, но у меня так кружится голова, что я, пошатываясь, врезаюсь в Эрин.

– Будь поосторожнее, – говорит она Брофтону. – Оливия – наш билет на региональные. Отныне обращайся с ней как с нежным цветочком.

– Да уж, это про меня, – смеюсь я. – Такой хрупкий цветочек.

Бетси проталкивается вперед, по непонятной причине источая раздражение, хотя мы только что стали призерами.

– Если бы кто-то не пришел шестнадцатой, – она издевательски усмехается, глядя на Эрин, – мы бы заняли сегодня первое место.

Меня бесит, что ее слова стерли всю радость с лица Эрин.

– А еще мы бы выиграли, если бы ты сама прибежала быстрее, – огрызаюсь я.

Дальнейшие события происходят настолько быстро, что у меня о них остались лишь смутные воспоминания. Только что я заканчивала эту фразу, а в следующую секунду Бетси толкает меня так сильно, что боль от столкновения моего лица с автобусом на мгновение ослепляет. И вдруг я уже прижимаю Бетси к земле, из ее носа льется кровь, а чьи-то руки крепко обхватывают меня со спины, будто я в смирительной рубашке.

– Лив! – кричит Уилл. – Прекрати!

Внезапно я осознаю, что напала на Бетси. Хотя при попытке вспомнить, что именно произошло после того, как мое лицо врезалось в автобус, у меня в голове становится совершенно пусто, словно ничего и не было. Уилл продолжает удерживать меня, оттаскивая от Бетси. Она поднимается на ноги, в то время как вся команда и Питер смотрят на нас с выражением абсолютного шока на лицах.

Все опять как с Марком Беллом.

– Она напала на меня! – кричит Бетси. – Ты говорил, что у нее только один шанс, до первого проступка, – и она его упустила!

– Это была самозащита, – перебивает ее Брофтон. – Я все видел. Бетси ударила Финн головой об автобус.

– Финн просто защищала меня, – также подключается Эрин, – хотя ей не стоило утруждаться. Все знают, что ты просто завидуешь, Бетси.

На их лицах написан страх, и мое сердце сжимается. У меня действительно был всего один шанс – и да, я его упустила. Ханна, Николь, Эрин – все они смотрят на меня с какой-то смесью отчаяния и покорности судьбе, страстно желая все исправить и понимая, что уже слишком поздно.

– Ты обещал, что она никому не навредит, – возражает Бетси, прижимая футболку к своему кровоточащему носу.

– Всем залезть в автобус, – произносит Уилл. – Мы обсудим это, когда вернемся.

Это очень тихая и мучительная поездка. Бетси старается выжать максимум из своей травмы, но постоянно ухмыляется мне, когда никто не видит. Эрин всю дорогу сидит бледная и обеспокоенная. Я чувствую себя совершенно опустошенной и истощенной. Дело не в том, что меня не волнует, что я вот-вот потеряю стипендию. Наоборот: мне настолько не все равно, что я не могу даже думать об этом. Если что, у меня есть запасной план: я могу добраться до Сиэтла и продолжить там свои тренировки. Когда-то эта идея мне даже нравилась, но теперь я не испытываю по этому поводу ни радости, ни сожаления – вообще ничего.

К тому моменту, когда мы возвращаемся в кампус, я настолько разбита и вымотана, как не была никогда прежде, в то время как Бетси ликует, даже не скрывая этого. Мы с ней следуем за Уиллом в его кабинет, и сначала он приглашает Бетси. Спустя некоторое время она выходит, при этом бросая на меня отвратительный ликующий взгляд. Что бы ей ни устроил Уилл, мне достанется еще больше.

Я захожу в кабинет. Уилл сидит, обхватив голову руками, и выглядит сломленным, из-за чего мне становится немного дурно. Он так много для меня сделал – и вот чем я ему отплатила.

– Мне жаль, – шепчу я, опускаясь на стул напротив него. Уилл поднимает голову.

– Ты ведь неглупа. Разве ты не видишь ее насквозь? Она хочет, чтобы тебя выгнали. Бетси злится и завидует с тех самых пор, как ты пришла в команду. Ты должна быть мудрее.

Я пораженно замираю.

– Ты меня не выгоняешь? – спрашиваю я, почти онемев от шока.

– Нет, – устало вздыхает он. – Но это не должно повториться. Тебе нельзя снова попадаться на ее уловки.

– Но она не пыталась задеть меня, – возражаю я. – Она вела себя как сволочь, но по отношению к Эрин.

– Да, – он издает невеселый смешок, – потому что она знала, что ты отреагируешь на ее издевку над Эрин. Я могу списать этот эпизод на самозащиту, но в следующий раз, когда случится нечто подобное – даже если она тебя ударит, – ты должна сдержаться.

Я напряженно выдыхаю. Когда я только пришла в эту команду, мне ничего не стоило слепо пообещать и ему, и Питеру все, что они хотели услышать. Однако теперь я чувствую, что не могу солгать Уиллу о чем-то подобном: ведь, возможно, ему придется за это отвечать.

Я стою, сцепив руки перед собой и уставившись в пол.

– Не знаю, что сегодня произошло и что я делала, – совсем тихо отвечаю я. – Я ничего не помню, начиная с момента, когда Бетси меня толкнула, и вплоть до того, как ты стал оттаскивать меня от нее. Абсолютно ничего. Я даже не знаю, как повалила ее на землю. Я видела, что она истекает кровью, и не осознавала, что это сделала я, пока ты не начал кричать на меня. Поэтому я не хочу обещать тебе, что этого больше не повторится, ведь я не могу это контролировать.

Я наконец встречаюсь с ним взглядом. Он смотрит на меня как на психически больную – которой я, собственно, и являюсь.

– Господи, Лив, – вздыхает он. – Так это случалось раньше?

Я киваю. Такое случалось часто. Удивительно, что я никого не убила.

– Марк Белл, – произносит он. Это не вопрос, а утверждение. У меня тоже вырывается вздох.

– Вроде того. Я помню, как боролась с ним и как потом увидела биту. Больше ничего.

Уилл застывает, и на его лице появляется настороженность.

– Что он тебе сделал?

Я прикусываю щеку изнутри. Произошедшее с Марком Беллом не то, чем мне стоит делиться. Все равно мне никто не поверит.

– Ничего такого, с чем я не смогла бы справиться.

– Я не об этом спросил, – говорит Уилл сквозь зубы. – Я хочу знать, что конкретно он сделал.

Я закатываю глаза, как будто все это не имеет значения. Но на самом деле для меня это очень важно, и он будет единственным в мире человеком, которому я скажу правду.

– Он узнал о моих кошмарах и предложил остаться со мной в ночь перед соревнованием, чтобы я не убежала.

Лицо Уилла слегка вытягивается. Любой может понять, чем закончится эта история. И тогда это тоже мог бы понять кто угодно – кроме меня. С моей стороны было так чертовски глупо довериться Марку, и я сама не знаю, почему все-таки это сделала. Может, потому, что так сильно хотела верить, что у моей проблемы есть решение. Верить, что хоть кто-то готов мне помочь.

– Об остальном ты и сам наверняка можешь догадаться, – вздыхаю я.

Уилл открывает рот, но произнести хоть что-то ему удается не сразу:

– Он тебя изнасиловал?

– Попытался, – отвечаю я. – Вот тут-то и пригодилась бита.

У этого ублюдка хватило наглости написать на меня заявление. И он забрал его лишь после того как я ему сообщила, что той ночью ходила в больницу, где зафиксировали все увечья. На самом деле я, конечно, нигде не была. Несколько синяков и порванная одежда еще ничего не доказывали – но он этого не знал.

– Оливия. – Уилл издает вымученный стон, тяжело опуская голову на руки. – Ты рассказала об этом в университете?

Я смеюсь, однако этот смех звучит совершенно несчастно, словно в любой момент готов перейти в плач, хоть я и не способна на слезы.

– Я спала в его квартире, и у меня была худшая репутация в истории той команды по кроссу. Кто бы, черт возьми, поверил, что это изнасилование? Даже если бы я сняла все на видео – все равно никто бы не встал на мою сторону.

– Это какое-то безумие. – Он откидывается на спинку стула, выглядя беспомощным и ошеломленным. – Вся эта ситуация. Ты должна по-прежнему быть в команде ТУ, а этот ублюдок должен сидеть в тюрьме.

Я вздыхаю. Отличие между нами в том, что Уилл не ждет от жизни несчастий и думает, что, когда они случаются, все можно исправить. А мне известно, что это не так.

– Я в любом случае не могла там остаться. Мне бы ни за что не дали стипендию на еще один год.

– Но дело не в этом! – вскрикивает он. – Ты позволила сотням людей считать, будто ты какая-то психопатка, которая ходит и размахивает битой!

– Уилл, я и есть психопатка, которая ходит и размахивает битой. Я не помню абсолютно ничего, после того как увидела биту в углу комнаты, так почему бы людям не думать обо мне соответственно?

– Так вот в чем истинная причина, – произносит он, откидываясь на стуле. – Ты ненавидишь себя за содеянное. Ты испытываешь вину за то, что все зашло так далеко, и таким образом пытаешься ее искупить.

Почему-то его слова всерьез задевают меня, и мне это не нравится.

– Если вы закончили с психоанализом, доктор Лэнгстром, я, пожалуй, пойду.

– Тебе нужно сходить в медпункт и показать скулу.

– Думаю, с ней все в порядке. – Я пожимаю плечами.

– Точно, – отвечает он с намеком на усмешку, – я и забыл о твоем медицинском дипломе. – Уилл встает и опускается передо мной на колени. – Может быть немного больно, – предупреждает он. – Позволь мне просто убедиться, что она не сломана.

Я закрываю глаза, потому что сейчас он чересчур близко. Его теплые губы, его лицо и непреклонный подбородок лишают меня внутреннего равновесия из-за того, что нас разделяет столь малое расстояние. Его большой палец слегка надавливает на мою скулу. Уилл замирает, когда я морщусь от боли, но не убирает руку с моей щеки, ожидая, пока не пройдет это ощущение. Затем он продолжает осмотр, и простое прикосновение его кожи к моей пробуждает во мне другие чувства. Те, что я не должна испытывать. Мои глаза внезапно распахиваются и находят его взгляд. Его ладонь обхватывает мое лицо, его рот слегка приоткрыт, в то время как он смотрит на мой, и мы оба дышим слишком часто. Я хочу, чтобы он поцеловал меня. Я хочу этого так сильно, что кровь закипает в моих венах, а все разумные мысли вылетают из головы. Это необъяснимое чувство висит между нами, словно зыбучий песок, который затягивает так быстро, что борьба кажется невозможной. Уилл наклоняется ко мне, всего на секунду, а затем вдруг отдергивает руку и практически отскакивает от меня.

– Перелома нет, – резко произносит он. – Просто прикладывай лед на выходных, ладно?

Я чуть не бегом покидаю его кабинет. Мысль о потере стипендии меня пугала, но то, что между нами сейчас произошло, в тысячу раз страшнее.

Глава 33

Уилл

Я отказываюсь думать о том, что сейчас произошло.

Ничего не случилось, абсолютно ничего.

Мы поговорили, я осмотрел ее скулу, она ушла проводить выходные, как посчитает нужным, – и я поступлю так же.

Ничего не случилось.

Да, возможно, из-за этого «ничего» я чуть усерднее работаю на ферме в тот день, снова опаздываю к Джессике и настолько рассеян, что едва могу поддерживать беседу все выходные… Но это не меняет того факта, что ничего не случилось.

У меня было много симпатичных девушек. Джессика, бесспорно, была самой красивой в нашей школе. Но все они воспринимались мной как… взаимозаменяемые. Однако в эту субботу, в тот момент в моем кабинете, Оливию заменить было невозможно. Потребность в ней была острой, настойчивой и болезненной, не похожей ни на что из того, что я прежде испытывал. В тот момент во всем чертовом мире не было ничего, чего бы я хотел больше, чем ее. Мне даже показалось, что я вообще больше ничего и никогда не захочу так же сильно… Это было какое-то безумие, и я воспринимаю его как предупреждение.

Мне нужно держаться от нее подальше.

В понедельник я ее игнорирую. Так будет лучше для всех. Я буду ее игнорировать, она разозлится, и все встанет на свои места. Я лишь надеюсь, что это произойдет поскорее, потому что все, о чем я могу думать на данный момент, – это ее губы. Когда они были всего в нескольких дюймах от моих, меня поразило осознание, что я хочу сделать с ней и получить от нее целую кучу вещей – и хочу этого лишь от нее.

Я даю девчонкам задание пробежать шесть миль и стараюсь задвинуть эти мысли как можно дальше. Я как-нибудь это исправлю. На следующих выходных, когда она останется у моей мамы, я… Не знаю, что я буду делать. У меня есть пять дней, чтобы разобраться с этим, но мне нельзя снова оставаться с ней наедине.

Я как раз собираюсь последовать за девочками, когда мне звонит секретарь Питера.

У нас полиция.

И они пришли к Оливии. К кому же еще?..

Глава 34

Оливия

В понедельник на тренировке Уилл обращается со мной так, словно я больна чем-то заразным, как будто все то дерьмо, что случилось в его кабинете, – исключительно моих рук дело. Я отправляюсь на шестимильную пробежку, а по возвращении обнаруживаю, что он как-то насторожен… но это необычная настороженность.

– В кабинете Питера полиция, – сообщает он. – Они хотят с тобой поговорить. У тебя есть какие-нибудь соображения, о чем может пойти разговор?

Мой желудок мгновенно скручивается в узел. Кажется маловероятным, что во сне я могла совершить что-то противозаконное, хотя я была так же уверена, что никогда не плакала во сне, и тут я определенно ошибалась… Возможно, Марк Белл все-таки решил написать на меня заявление. Или Бетси могла написать заявление. Да это может быть что угодно…

– Нет, – тихо отвечаю я.

– Я не хочу быть застигнутым врасплох, Оливия, – произносит Уилл. – Если ты что-то натворила, пожалуйста, скажи мне прямо сейчас.

Я не выдерживаю. Меня и без того обидело его поведение этим утром, а теперь он обращается со мной так, словно я преступница.

– Может быть, это насчет тех махинаций по подделке денег, которые я проворачиваю у себя в спальне. – Я закатываю глаза. – Уилл, у меня нет условного срока. И, как правило, я не совершаю преступлений.

Я быстро принимаю душ и поднимаюсь в кабинет Питера. Когда захожу, больше всего меня нервирует не присутствие полицейских, а выражение лица Уилла. В нем есть что-то уязвимое и шокированное, и это не сулит ничего хорошего. Что, черт возьми, я могла натворить? Я сажусь рядом с ним, внезапно ощущая чудовищный холод, пробирающий до мозга костей.

– Оливия, эти люди пришли, чтобы поговорить о твоем брате, – говорит Питер.

У меня сразу же учащается сердцебиение, и я начинаю потеть. Мне в голову приходит мысль просто встать и уйти, однако Уилл, кажется, это чувствует. Он предупреждающе опускает ладонь мне на плечо, без слов уговаривая остаться.

– Как вы знаете, ваш брат считался погибшим… – начинает один из детективов.

– Нет, – перебиваю я его. Они не имеют права так утверждать только потому, что не справились со своей гребаной работой. – Его не нашли. Это еще не значит, что он мертв.

– В расследовании появилась новая зацепка, – говорит второй детектив.

У меня перехватывает дыхание. Что бы он ни собирался сказать, я не хочу этого знать. Я испытываю желание заткнуть уши и начать петь, только чтобы его не слушать. Я хочу убежать.

– В прошлом месяце, – продолжает тот, – были найдены останки ребенка, закопанные в лесу примерно в миле от вашего старого дома.

У меня начинает звенеть в ушах, я не могу вдохнуть полной грудью. Я вскакиваю на ноги, однако Уилл преграждает мне путь, хватая за руки и удерживая меня на месте.

– Оливия. Тебе нужно их выслушать.

– Нет, не нужно, – настаиваю я, пытаясь высвободиться. Я чувствую, как паника просачивается в мои вены, а это всегда дурной знак. – Не знаю, кого они там нашли, но это не мой брат.

– Мисс Финнеган, – мягко говорит полицейский, – мы сделали тест ДНК. Его личность подтвердилась.

Мой пот превращается в лед. Я сейчас же ухожу. Я не собираюсь больше слушать ни слова из этого бреда. Я пытаюсь заставить свои ноги двигаться к выходу, прочь из этого кабинета, однако они почему-то не реагируют на команды.

– Была проведена аутопсия, – снова говорит один из них.

– Хватит, – шепчу я. – Прекратите. – Почему я не могу пошевелиться? О господи, мне нужно выбраться отсюда, мне нужно это так сильно, как я еще никогда ни в чем не нуждалась. – Пожалуйста, пусть они прекратят. – Я умоляюще смотрю на Уилла, но страдальческое выражение его лица указывает на то, что он не поможет.

– Мисс Финнеган, нам очень нужно ваше содействие. Ему свернули шею.

Мне нужно уйти.

Мне нужно уйти.

Мне нужно уйти.

Мне нужно уйти.

Я делаю всего один шаг, а затем наступает полная темнота. Передо мной появляется длинный темный туннель, и я проваливаюсь в него…

Самым первым я вижу перед собой лицо Уилла. На дворе уже октябрь, а он до сих пор загорелый. И у него красивые глаза. Такие бледные на фоне его кожи – они будто светятся.

– Я позвонила в девятьсот одиннадцать, – произносит женский голос.

– Нет, – шепчу я. – Мне не нужна помощь.

Женщина начинает спорить, но Уилл прерывает ее, по-прежнему глядя на меня. У меня такое чувство, словно я тону, и его глаза – единственное, что не дает мне пойти ко дну.

– С ней все в порядке. Ей не нужна помощь. – Он поднимает голову и смотрит на полицейских. – Думаю, сейчас вам всем лучше уйти. Ей просто нужна минутка, чтобы прийти в себя.

Я слышу щелчок закрывшейся двери, а затем наступает тишина. Я сажусь, и Уилл слегка отодвигается, но остается рядом со мной.

Мне бы очень хотелось заплакать. Меня переполняет печаль, она настолько бесконечна и беспредельна, что, казалось бы, сейчас я не должна быть способна ни на что другое.

– Ты можешь сделать так, чтобы они ушли, детективы? Я не хочу с ними говорить.

Я крепко зажмуриваюсь. Мой брат… Не могу об этом думать. Но все равно представляю, каким маленьким он был, каким хрупким…

– Меня сейчас стошнит, – шепчу я и наклоняюсь вперед.

Меня выворачивает в мусорное ведро. Уилл откидывает мои волосы с лица, пока я опорожняю свой желудок.

Когда рвота прекращается, я снова сажусь, притянув к себе колени и опустив на них голову.

– У тебя сегодня еще есть занятия? – спрашивает он.

– Астрономия, но я ее пропущу.

– Тогда пойдем, – мягко говорит он, помогая мне подняться. – Я тебя отвезу на ферму. Тебе нельзя весь день сидеть в квартире одной и продолжать прокручивать это в голове.

Тугой комок у меня в груди, и эта пустота в животе… Они никуда не исчезнут, не важно, одна я буду или нет.

– Ты не обязан этого делать. Со мной все будет нормально.

– Тебе не нужно со мной притворяться, – отвечает Уилл. Он кладет руку мне на поясницу, и мне становится легче.

Мы выходим в коридор. Нас сразу окружают полицейские, у которых еще остались вопросы, и Питер, который уговаривает меня вернуться в кабинет, – но на этот раз мне не нужно от них отбиваться, не нужно просить, чтобы они оставили меня в покое.

За меня это делает Уилл.

Глава 35

Уилл

В глазах Оливии появилась пугающая пустота.

Впервые она кажется такой же хрупкой днем, какой бывает во сне. Мы направляемся к машине; она идет рядом, не глядя на дорогу. Я даже не уверен, осознает ли она мое присутствие или что мы вообще куда-то идем.

– Ты в порядке? – спрашиваю я по пути.

– Ага, – отвечает она, но ее явно трясет. Я хватаю ее за руку.

– Все будет хорошо.

Она смотрит на меня и кивает, однако не отпускает мою руку всю дорогу до фермы.

Питер предупредил маму о нашем визите, и она ожидает нас на крыльце. Как только мы останавливаемся перед домом, она сразу оказывается рядом с Оливией и заключает ее в крепкие объятия.

– О, милая, – произносит мама, и слезы текут по ее лицу. – Мне так жаль.

– Все в порядке. Я в порядке, – бормочет Оливия, качая головой. Ее по-прежнему трясет, но, похоже, она этого даже не замечает.

– Думаю, ей нужно прилечь, – говорю я, и, положив руку на спину Оливии, отвожу ее в свою комнату. Взяв одеяло с изножья кровати, я плотно укутываю ее, но, когда встаю, чтобы уйти, в глазах девушки появляется паника. – Хочешь, чтобы я остался?

Она кивает, и я опускаюсь на старый стул рядом с кроватью, раздосадованный своей неспособностью хоть как-то помочь ей. Оливия безучастно смотрит куда-то поверх моего плеча, не переставая дрожать.

– Подвинься, – наконец сдаюсь я, и, когда она освобождает мне немного места, я забираюсь в кровать рядом с ней, просовываю руку ей под голову и прижимаю ее спиной к своей груди. Раньше мы уже лежали вот так, и не раз, хотя она и не догадывается об этом. Я бы не чувствовал себя столь виноватым, если бы какая-то часть меня не жаждала этого.

Когда Оливия засыпает, я осторожно выбираюсь из постели и выхожу из комнаты.

– Как она? – спрашивает мама.

Я опускаюсь на диван. Даже для меня утренние события были травмирующими, поэтому не могу и представить, что сейчас чувствует она.

– Уснула, – вздыхаю я. – В остальном – понятия не имею.

– Бедная, бедная девочка. – Мама смаргивает слезы. – Как думаешь, это как-то связано с причиной ее кошмаров?

Я и сам задавался этим вопросом после разговора с полицией, вот только время не совсем сходится. Ее брат сбежал (или что там с ним на самом деле произошло), когда ей было пять. Кошмары начали ей сниться лишь после того как она переехала к бабушке, а это было год спустя.

– Я не знаю.

Мама берет меня за руку.

– Я рада, что ты ее поддерживаешь.

Я просто киваю. Поддержка – единственное, что я могу ей предложить. И этого совершенно недостаточно.

Я возвращаюсь в кампус, чтобы провести дневную тренировку, и по дороге звоню Джессике.

– Одна из студенток сегодня узнала о смерти члена семьи, – поясняю я. – Она осталась ночевать у моей мамы, так что я не смогу прийти сегодня вечером.

– Ничего страшного, я могу просто приехать к тебе, – радостно заявляет она. – И принесу нам с тобой ужин.

Я вздрагиваю от этого предложения, немного потрясенный тем, что моя девушка решила превратить трагедию Оливии в романтический вечер для двоих. Я мягко отговариваю ее, однако в голосе Джессики отчетливо слышны недовольные нотки, когда она наконец соглашается, что меня также удивляет. До сих пор она столь понимающе относилась к тому, что я много времени уделяю своей маме, но, очевидно, это великодушие не распространяется на помощь студенткам.

После тренировки я направляюсь в квартиру Оливии, чтобы привезти ей какие-нибудь вещи. Наверное, ей понадобится ноутбук, и одежда тоже, хотя здесь мне придется быть осторожным. У меня достаточно проблем, связанных с Оливией, и без лицезрения ее нижнего белья.

Я достаю ключ, спрятанный под цветочным горшком (просто ужасное место для тайника), и захожу в квартиру, однако замираю как вкопанный еще на пороге.

Комната пуста.

Здесь нет ни дивана, ни стола, ни фотографий – ни даже чашки. Если бы я не видел своими глазами, как она неоднократно входила и выходила из этой квартиры, я бы решил, что ошибся дверью. Когда я приезжал, чтобы поговорить с Оливией, мне было ясно, что она что-то или кого-то скрывает, однако мне и в голову не приходило, что она может скрывать это.

В спальне обнаруживаются хоть какие-то признаки ее пребывания, вот только увиденное тревожит меня еще больше. Ее одежда по-прежнему лежит в раскрытом чемодане. У нее есть ноутбук, но нет книг, письменного стола, лампы или кровати – лишь спальный мешок на полу.

Я прислоняюсь спиной к стене и закрываю глаза, впервые осознавая, насколько все плохо и насколько же она одинока. Осознавая, что все ее скромное богатство зависит от сохранения стипендии… которое, в свою очередь, зависит от меня.

К моему возвращению она уже проснулась и сидит на диване, завернувшись в одеяло. Как только она замечает свой чемодан, ее взгляд становится жестче.

– Почему ты не рассказывала, что живешь в таких условиях? Я бы помог тебе.

Оливия открывает рот, но потом снова закрывает.

– Я не нуждаюсь в благотворительности, – наконец тихо произносит она. – У меня есть все необходимое.

Мама выходит из кухни, где она занималась своим любимым делом в периоды стресса – готовкой. Она ставит на стол тарелку со свежеиспеченным печеньем и переводит взгляд с одного из нас на другого.

– Вам надо пойти и заняться скалолазанием. Уилл – отменный инструктор. Ему это всегда помогает, когда дела идут неважно.

Последнее, что мне нужно в данный момент, – это чтобы Оливия в страховочной обвязке крутила своей задницей у меня перед носом в течение нескольких часов.

– Уверен, ей сейчас не до скалолазания, – бормочу я.

Оливия вскидывает голову, встречаясь со мной взглядом. Возможно, ее подстегивает нежелание, сквозящее в моем голосе, но, как бы то ни было, она тут же встает, отбрасывая одеяло в сторону.

– На самом деле я не против.

Дни моего альпинизма остались в прошлом, и это в любом случае плохая идея для времяпровождения с Оливией. Но, судя по всему, я ни в чем не смогу ей отказать даже при наиболее благоприятном раскладе, так что сегодня мне это не удастся и подавно.

Глава 36

Оливия

Мы стоим у подножия здоровенной скалы.

И я бы сказала, что взобраться на нее практически невозможно. Не то чтобы она была абсолютно гладкая, однако и на тренажер со скалодрома совсем не похожа.

– Я не смогу на нее залезть, – уверенно заявляю я.

– Нет, сможешь, – отвечает он. – На тебе будет страховка, и я не позволю тебе пострадать.

Вряд ли он может это гарантировать, и все же я ему верю.

Уилл запрыгивает на скалу и карабкается вверх без видимых усилий, без какой-либо помощи или страховки. Его тело изгибается и перемещается так изящно, словно это танец, движения которого он оттачивал тысячу раз. Это самое возбуждающее зрелище за всю мою жизнь. Каждая мышца в его теле напряжена и четко очерчена, внимание Уилла целиком сосредоточено на его действиях.

– Тебе просто нужно распределять свой вес, – кричит он сверху. – И если прижаться к скале и постараться повторять ее форму – вот как я, – то рукам не придется прилагать особых усилий.

Подозреваю, в его исполнении это выглядит намного проще, и все же, когда Уилл спрыгивает обратно, я с его помощью пристегиваюсь к страховке. Он тщательно проверяет и перепроверяет все узлы как у меня, так и у себя, а затем снова забирается наверх, фиксируя что-то в скале и проталкивая туда веревку. Когда он наконец остается доволен, то с удивительной ловкостью соскальзывает обратно.

– Ты готова?

Он весь светится – пожалуй, таким я его еще никогда не видела. Очевидно, что он счастлив, но дело не только в этом: сейчас Уилл полностью погружен в процесс, вовлечен в наше занятие на сто процентов.

Все мое существо буквально кричит, что это плохая идея, но я все равно киваю. Мне нравится видеть его таким.

Я запрыгиваю на скалу так же, как это делал Уилл, становясь на самые очевидные выступы, а затем лихорадочно ищу, за что можно ухватиться, но, так ничего и не обнаружив, спрыгиваю обратно.

– У тебя все шло хорошо, пока ты не начала паниковать из-за рук, – комментирует Уилл.

Во время следующей попытки я снова встаю на те же выступы, а он кладет руку мне на поясницу, помогая мне сохранить равновесие.

– Чувствуешь? – спрашивает Уилл. – Если балансировать и прислоняться к скале, то даже не нужно ни за что держаться.

Что я сейчас чувствую лучше всего, так это его руку. Жар его широкой ладони распространяется по моей пояснице, затрудняя дыхание, не говоря уже о попытках найти какие-то иллюзорные выступы или балансировать. В конце концов я нащупываю что-то, за что можно ухватиться, и Уилл убирает руку (хотя я бы предпочла, чтобы он оставил ее на месте).

Он заставляет меня отрабатывать продвижение вдоль скалы. У меня выходит неуклюжая, замедленная версия его предыдущей демонстрации.

– У тебя все выглядело в сто раз проще, чем это оказалось на деле! – кричу я, и Уилл смеется в ответ:

– Тебе необязательно кричать: ты всего лишь в футе от земли.

– Придурок, – бормочу я.

– Я все слышал, и это лишний раз доказывает, что тебе не нужно кричать.

Я перемещаюсь туда-обратно снова и снова, и как только у меня начинает неплохо получаться, Уилл разрешает карабкаться вверх. Теперь я понимаю, почему раньше он использовал это как способ уйти от проблем: скалолазание требует такой концентрации, что я просто не могу думать ни о чем другом.

В основном… Примерно в шести метрах над землей мои мысли снова возвращаются к ощущению его ладони на моей спине. Я тут же теряю равновесие и оказываюсь подвешенной на страховке, пока Уилл внизу посмеивается надо мной.

– У тебя отлично получается, – говорит он. – Хочешь сделать перерыв?

– К черту перерыв, – отвечаю я, пристегиваясь к ближайшему скальному крюку. – Я доберусь до вершины, даже если на это уйдет вся ночь.

– Умница, – произносит он с гордостью, и по непонятной причине это вызывает у меня такой прилив счастья, что я на мгновение ошеломленно замираю, продолжая болтаться на страховке.

Спустя час – и еще несколько падений – я наконец достигаю вершины. Мои мышцы дрожат, а руки и ноги наверняка все в синяках. Я соскальзываю вниз по веревке и буквально падаю от изнеможения.

– Что ты почувствовала на вершине? – спрашивает Уилл, пока я лежу, распластавшись на земле.

– Я почувствовала, что до машины тебе придется тащить меня самому.

– Но тебе понравилось, – произносит он. А затем добавляет тихо, задумчиво, словно говоря сам с собой: – Я знал, что понравится.

Той ночью я никак не могу заснуть. Точнее, нет, я слишком напугана, чтобы уснуть. Я все равно закрываю глаза, но вижу лишь лицо Мэттью. Я точно знаю, как выглядит его ужас: я видела его сотни раз в том сне, где мы сидим на заднем сиденье несущейся машины. Я вижу его и теперь – и тут же распахиваю глаза, вскакиваю с кровати и пулей вылетаю из комнаты.

Оказавшись в гостиной, я судорожно хватаю ртом воздух, разочарованная тем, что здесь никого нет. Я зажигаю лампу и, чтобы отвлечься, включаю по телевизору какое-то нелепое реалити-шоу, где взрослые женщины плескают друг в друга напитками. Сердцебиение наконец начинает замедляться, и образ Мэттью постепенно растворяется.

– «Настоящие домохозяйки» – это уже перебор, – произносит Уилл у меня за спиной. – Я отказываюсь это смотреть.

Я оборачиваюсь. Судя по всему, он только вышел из душа… и на нем нет футболки. Я нервно сглатываю, позабыв, о чем он говорил и что я делала до его появления. Единственное, что я осознаю, – у него прекрасный загорелый торс, его тело слегка влажное и сплошь состоит из мускулов… Он настолько привлекателен, что на мгновение я даже беспокоюсь, не издала ли какой-нибудь заметный звук вожделения.

Мой взгляд падает на татуировку в верхней части его руки, у самого плеча, и мои пальцы ненароком тянутся к ней. Пока я исследую узор, едва касаясь его, Уилл неестественно неподвижен. Кажется, он даже не дышит.

– Денали?.. – вслух интересуюсь я.

– Я сделал тату, когда впервые поднялся на нее. Я собирался покорить все семь вершин и отметить татуировкой каждое восхождение.

– Тогда почему у тебя нет Чогори? – спрашиваю я главным образом для того, чтобы не убирать руку с его плеча.

– Потому что на этом подъеме я уже знал, что не смогу взобраться на остальные пять. – Его голос звучит натянуто, настороженно. Уилл отходит от меня и достает футболку из своей сумки.

Проклятье. Пока он натягивает футболку, я пытаюсь насмотреться на его пресс настолько, насколько возможно за эти секунды.

– Я звонил домой как раз перед тем, как взобраться на нее. Думал, что на этот раз отец мог бы действительно мной гордиться, но вместо этого он лишь сказал, что мне пора повзрослеть. Я бросил трубку, как самый настоящий засранец, и пошел на восхождение, а когда вернулся в базовый лагерь, то узнал, что у отца случился инсульт. Он умер еще до того как я приехал домой.

У меня внутри все сжимается.

– Мне так жаль… Значит, тогда ты вернулся домой насовсем?

– Он хотел, чтобы я повзрослел. – Уилл пожимает плечами, как будто все это не имеет большого значения. – Это были его чертовы последние слова, поэтому меньшее, что я мог сделать, – выполнить его волю.

По его голосу слышно, что он винит себя, хотя и не должен. Большинство людей, которых я встречала, вообще не любят брать ответственность за себя и свои промахи; в то же время Уилл зачастую испытывает вину неоправданно.

– Но ведь у тебя была работа, и я уверена, что ты был в ней хорош, Уилл. Это уже гораздо более зрелое поведение, чем у многих.

– У меня был долг перед семьей, – возражает он. – Мне следовало помогать с работой на ферме, а вместо этого отцу приходилось справляться со всем этим одному.

Уилл тянется к стопке постельного белья на стуле, но я забираю его у него из рук.

– Сегодня ты ночуешь у себя в спальне, – говорю я. – Я не собираюсь спать.

– Всю ночь? Оливия, ты же знаешь, что я смогу тебя остановить, если тебе приснится кошмар. Под моим присмотром ты еще ни разу не покинула дом с того первого раза.

– Дело не в этом. – Я качаю головой, но затем колеблюсь: я даже не хочу облекать это в слова…

– Я не хочу видеть его во сне, – наконец признаюсь я.

– Своего брата? – уточняет Уилл, вытаскивая покрывало из стопки у меня в руках и расстилая его на диване. – Я не знал, что он был в этих снах.

– Иногда. Так что…

Он выключает лампу и ложится, похлопывая рядом собой по дивану.

– Иди сюда, – вздыхает он. Уилл чувствует себя виноватым из-за стольких вещей, и я стала одной из них.

– Ничего страшного. – Я напряженно сглатываю.

– Я сегодня устал, и ты устала, Оливия, – настаивает он, вытянув руку. – Так что перестань спорить и ложись спать, черт возьми.

– Ты само очарование, – посмеиваюсь я, однако послушно опускаюсь на диван. Последнее, что я помню – как он укутывает меня одеялом.

Глава 37

Уилл

Как бы сильно я ни устал, заснуть мне не удается. И в происходящем опять столько неправильного – например, то, что я пригласил Оливию лечь рядом якобы для того, чтобы ее успокоить, но на деле, пока она мирно спит в каком-то сантиметре от меня, я тверд как камень. Из предосторожности я подоткнул между нами половину одеяла, когда она уснула. Но это не помогает. Так что, по сути, я страстно желаю свою студентку, изменяю своей девушке (по крайней мере, мысленно) и не вижу никакого выхода из этой гребаной ситуации.

Тем не менее те же причины, из-за которых я сейчас не в силах заснуть, а шорты доставляют мне невероятный дискомфорт, – эти же причины делают меня счастливым оттого, что я здесь: ощущение ее тела, запах ее шампуня; то, как поднимаются и опускаются ее плечи, как вся ее напряженность и дерганность исчезли и уступили место полному умиротворению. Сегодняшний день, наверное, был одним из худших в ее жизни, и все же он оказался одним из лучших за последние годы.

Это было не просто восхождение. Я делился этим с ней. Мне следовало предвидеть, что ей это понравится, что это избавит ее от всех мыслей и эмоций и позволит на некоторое время освободиться от переживаний. Бывают моменты, как сегодня, когда меня поражает тот факт, что у нас с ней гораздо больше сходств, чем различий. И одному богу известно, как бы я хотел, чтобы это было не так.

Глава 38

Оливия

На следующее утро к моему пробуждению Уилл уже успел встать и одеться.

– Я буду готова через пять минут.

– Тебе необязательно сегодня бегать. Почему бы тебе не сделать передышку? Я могу потом вернуться и забрать тебя к началу занятий.

Я качаю головой. Когда вы позволяете людям нянчиться с вами, это делает вас слабее, а я сейчас не в том положении, чтобы становиться слабой.

– Думаю, мне нужно вернуться к тренировкам.

– Хорошо, – вздыхает он, – но на ночь ты остаешься здесь.

– Какой властный, – тихо бормочу я, однако мне крайне непросто притворяться, будто я этим недовольна.

После дневной тренировки Уилл ожидает меня на боковой парковке, где у нас больше шансов остаться незамеченными. Мы не делаем ничего плохого, но тем не менее я волнуюсь: со стороны это бы определенно выглядело сомнительно.

Только забравшись на водительское сиденье, он сразу поворачивается ко мне.

– Хочешь снова в горы? – Когда он спрашивает, его лицо сияет, и даже если бы я не хотела, все равно бы ответила «да».

– Разве тебе не нужно работать на ферме?

– Нужно, – отвечает Уилл с широкой улыбкой.

– Так, значит, я наконец вижу непокорную сторону Уилла Лэнгстрома?

Он выгибает бровь:

– Оливия, это даже близко не похоже на мою непокорную сторону.

Я нервно сглатываю. Не думала, что это возможно, но Уилл только что стал в десять раз сексуальнее.

Мы направляемся к той же скале, что и вчера, и он обучает меня лид-клаймбингу, при котором я поднимаюсь первой, защелкнув карабин со страховочной веревкой в крючья, забитые в скалу ранее, вместо того чтобы полагаться на веревку, закрепленную наверху. Уилл также учит меня, как выполнять нижнюю страховку, так что он взбирается, пока я его страхую, стоя на земле, до смерти напуганная тем, что могу случайно выдать ему слишком много веревки и он разобьется.

Наблюдать, как карабкается Уилл, просто удивительно: вся эта сила, ловкость и грация…

– Ты похож на Человека-паука! – кричу я. Его смех эхом отражается от скал.

– Главное, не забывай держать веревку, на всякий случай! – кричит он в ответ.

По дороге домой он пребывает в приподнятом настроении, заметно счастливее обычного, много смеется и улыбается – но все это резко обрывается, стоит нам вернуться на ферму. На подъездной дорожке стоит бордовый BMW с откидным верхом, и, судя по тому, как напрягся Уилл при виде него, это не предвещает ничего хорошего.

– Это Питер?

– Нет. – Плечи Уилла опускаются. – Это Джессика. Моя, э-э, девушка.

От этих слов у меня сдавливает грудь. Я ничего не знаю о его девушке, но мне определенно не нравится, что она здесь.

– Пойду займусь лошадьми, чтобы вы могли пообщаться.

Уилл кивает, и его губы сжимаются в жесткую линию, пока он направляется в дом, как будто его там ожидает расстрел.

В конюшне я не торопясь чищу и кормлю лошадей. Я рассчитываю, что к моему возвращению Джессики уже не будет, однако даже издалека замечаю ее. Скрестив ноги и перекинув через плечо свои идеальные длинные рыжие волосы, она горделиво сидит на крыльце, словно какая-нибудь королева красоты.

И я уже ее не выношу. Даже на расстоянии. Это не просто неприязнь: мной овладевает такая ненависть, что будь я змеей, то сейчас же набросилась бы на нее, обнажив свои клыки.

Джессика встает и спускается с крыльца, протягивая мне руку.

– Ты, должно быть, Оливия, – говорит она с широкой улыбкой, в которой нет и намека на дружелюбие. – Я Джессика, девушка Уилла.

Я оглядываю ее с головы до ног – ее идеальную прическу, идеальный макияж, дорогую одежду. Она совсем не похожа на девушку, которую я могла бы представить рядом с Уиллом.

– Привет, – отвечаю я ровным голосом.

– Так что же тебя привело сюда этим вечером? – Ее голос звучит слишком бодро и отрывисто; она ведет себя так, будто застала меня за вторжением на чужую территорию и теперь деликатно отправляет восвояси. Это наталкивает меня на мысль, что ее беспокоит мое присутствие.

Так что пусть она беспокоится и дальше.

– Прошу прощения? – переспрашиваю я. В ее глазах мелькает раздражение.

– Почему ты была в сарае?

– Я чистила стойла. Сама знаешь, в каком они ужасном состоянии с тех пор как Джексон уволился. – От моих слов ее улыбка увядает. Очевидно, она не знала про Джексона.

На крыльцо выходит Уилл, по-видимому, только что из душа, и вслед за ним появляется Дороти. Их плечи одинаково напряжены – и на самом деле это первое сходство, которое я пока в них заметила, помимо цвета глаз.

– Вижу, вы уже познакомились, – говорит Дороти с вымученной улыбкой.

– Да, – отвечает Джессика. – Оливия сказала, что помогает с лошадьми. Если вам нужна помощь, нужно было просто попросить меня, Дороти.

Что за чушь. Не знаю, как эта девушка может позволить себе BMW или дизайнерские туфли, работая в университете, но я на сто процентов уверена, что она-то конюшни не чистит.

– Оливия с детства умеет ухаживать за лошадьми, – объясняет Дороти. Джессика обходит Дороти и становится рядом с Уиллом, беря его за руку.

– Ты должен показать мне, как это делается, чтобы в следующий раз я могла помочь. Мне же все равно рано или поздно придется научиться, верно?

Стоп-стоп-стоп… Что это сейчас было? Он что, собирается жениться на ней?

Уилл сглатывает, переводя взгляд с меня на нее.

– Ты готова ехать? – спрашивает он Джессику.

Я замираю. Мне казалось, сегодня он ночует здесь. До сих пор я даже не осознавала, как сильно на это рассчитывала.

– Ехать? Но ведь твоя мама приготовила ужин, к тому же мы проводим здесь так мало времени! Ты же знаешь, я люблю ферму.

– Я думал, мы поужинаем в ресторане, – возражает Уилл, слегка напоминая своим тоном недовольного подростка.

– Мы можем пойти в ресторан в любое время! – восклицает она. – Но как часто выпадает возможность поужинать с твоей мамой и твоей звездной спортсменкой?

«Гораздо чаще, чем ты думаешь, Джессика».

Ужинать в ее компании довольно неловко, особенно не имея представления о моей роли и о том, что Уилл говорил об этом Джессике. Дороти спрашивает меня, как прошло наше восхождение, тем самым чуть-чуть проясняя картину. Я рассказываю, что Уилл учил меня страховать, и она поворачивается к нему с широкой улыбкой:

– Так, значит, ты тоже лазал?

– Да, – подтверждает он, и его губы немного подергиваются. – Приятно, что для разнообразия сегодня Оливия стояла в сторонке и волновалась, а не я.

– Я беспокоилась не о тебе. Я просто пыталась придумать, как мне добраться домой, если ты упадешь.

Мы с Уиллом смеемся, а Джессика переводит взгляд с меня на него, натянуто улыбаясь.

– Надо и нам с тобой как-нибудь заняться скалолазанием.

Уилл быстро моргает, как будто она говорит на иностранном языке, который ему приходится переводить. Или, возможно, он просто забыл о ее присутствии – хотя это трудно представить, учитывая, как та цепляется за его руку.

Джессика меняет тему, заводя разговор о вещах, которые мне неинтересны: о ценах на недвижимость, ресторанах, катании на лыжах. «Богачи такие уроды», – пренебрежительно думаю я, хотя на самом деле Уилла и Дороти богатыми не назовешь, да и, похоже, я единственная, кому здесь скучно.

Только когда трапеза подходит к концу, Джессика поворачивается ко мне с этой своей вежливой улыбочкой. Я еще даже не знаю, о чем она собирается спросить, однако мне уже не хочется отвечать. Это не ее дом: так почему она ведет беседу за столом?

– Итак, Оливия, – произносит Джессика, положив свою салфетку на тарелку, – какие у тебя планы на День благодарения?

Я встаю и начинаю убирать со стола, удивляясь, почему она спрашивает, ведь ей наверняка все равно.

– Пока не знаю.

– Ты должна прийти к нам, – говорит Дороти, – если, конечно, не собираешься домой.

– О, я не согласна, – твердо заявляет Джессика. – Разумеется, Оливия должна съездить домой. Очень важно поддерживать и укреплять свои семейные узы, когда уезжаешь учиться.

Я натянуто улыбаюсь, направляясь на кухню.

– Я подумаю над этим.

Мгновение спустя Джессика тоже появляется на кухне со стопкой тарелок.

– Разве эта семья не великолепна? – спрашивает она, ставя свою посуду на стол и отодвигая мою без видимой причины. – Поражаюсь, как их дом до сих пор не полон питомцев. Дороти просто не может устоять, когда находит бездомное существо, если ты понимаешь, о чем я.

И, одарив меня напоследок фальшивой лучезарной улыбкой, она возвращается в гостиную.

Уилл уезжает с Джессикой, и пусть мне бы хотелось, чтобы он остался, я чувствую облегчение, избавившись от тягостного присутствия его девушки. Я опускаюсь на диван рядом с Дороти.

– Так вот она какая, эта Джессика? Удивительно приятный человек.

– Думаю, ее немного выбило из колеи твое пребывание здесь, – отвечает Дороти. – Обычно она не настолько… напряженная.

– Уилл мог бы найти себе кого-нибудь получше, – ворчливо замечаю я. – Не знаю, чем она ему нравится.

Ну хорошо, это неправда. Любой, у кого есть два глаза, понимает, чем она может нравиться. Наверное, я просто ожидала от него большего…

– Джессика – славная девушка, – вздыхает Дороти. – Но иногда я думаю, что выбор Уилла вызван скорее желанием угодить отцу, чем себе самому. В любом случае, даже если она не та, кого я бы хотела видеть рядом со своим сыном, это не мне решать. И когда-нибудь она может стать моей невесткой, так что мне лучше постараться ее полюбить.

– Вы думаете, он собирается на ней жениться? – недоверчиво спрашиваю я. – На ней? Даже через миллион лет она не будет достаточно хороша для него!

Лицо Дороти немного мрачнеет.

– Я думаю, что Джессика хочет выйти замуж, – осторожно отвечает та. – И она довольно хорошо умеет добиваться своего.

Глава 39

Уилл

В тот момент, когда я увидел машину Джессики перед домом моей матери, у меня внутри все сжалось. Я говорил ей, что не смогу встретиться этим вечером, но, очевидно, она решила взять дело в свои руки. Я предпочитаю разделять разные сферы своей жизни – ферму, тренерство и Джессику. Сегодня ее присутствие ощущалось как своего рода вторжение, но что я мог ей сказать? Джессика – отдельная часть моей жизни, а вот Оливия почему-то нет. Присутствие Оливии на ферме так естественно. Но поскольку я не могу объяснить этого даже себе, то как оправдать это перед Джесс?

Когда мы с Оливией вернулись со скалолазания, мама встретила меня в дверях с уставшим видом:

– Джессике позвонили с работы, и она вышла поговорить. Но ты поставил меня в затруднительное положение. Как много ей известно?

По дороге домой я себя чувствовал на миллион долларов. И тут внезапно меня охватило желание просто лечь и уснуть.

– Ей известно, что Оливия ночевала здесь перед некоторыми забегами.

– А она знает, что ты тоже здесь оставался?

– Это подразумевалось.

Мама неодобрительно цокнула языком:

– Другими словами, ты никогда не упоминал об этом и надеялся, что она решит, будто ты оставался в своей квартире. А теперь Джессика вот-вот увидит Оливию, к которой приревновала бы даже самая уверенная в себе женщина, и узнает, что ты с ней здесь спал.

– Я никогда не спал с ней, – отрезал я. – Джессике не о чем беспокоиться, ты делаешь из мухи слона.

Тогда мама покачала головой и направилась обратно в дом.

– Уилл, несмотря на всех девушек, которых ты успел сменить за свою короткую жизнь, ты все еще многого не знаешь о женской природе.

В тот момент я отмахнулся от ее слов, но теперь, заходя в квартиру Джессики, я начинаю думать, что моя мать была права.

– Ты в порядке? – спрашиваю я.

Я бы хотел, чтобы она просто улыбнулась и согласилась оставить эту тему, но мне прекрасно известно, что она этого не сделает, а значит, мы останемся в этом ужасном подвешенном состоянии до тех пор, пока не поговорим. И разговоры с Джессикой не всегда заканчиваются хорошо; судя по всему, единственный способ разрешить с ней конфликт – это пообещать ей чуть больше, чем я на самом деле готов.

Джессика вздыхает:

– Это и есть та девушка, которая ночевала в доме твоей мамы?

– Да, я рассказывал тебе о ней.

Она втягивает щеки и словно пытается прожевать недовольство.

– Она хорошенькая.

Ее слова – это ловушка. Если я соглашусь, то открою гребаный ящик Пандоры. Но и отрицать это бессмысленно: нужно быть слепым, чтобы не заметить внешность Оливии. В последнее время мне все чаще кажется, что я не способен замечать ничего другого…

– Наверное.

– Так прошлый вечер ты провел с ней?

– Джесс, – у меня вырывается усталый стон, – не делай эту ситуацию странной. Она просто одна из моих учениц.

– Похоже, она-то этого не осознает.

– Уж поверь мне, Оливия прекрасно осознает тот факт, что она одна из моих учениц. Еще никогда в жизни мне не приходилось с кем-то столько бороться.

– Я не это имела в виду, Уилл. Она ведет себя как… – Джессика замолкает, но я чувствую, что ее недовольство растет.

– Как кто?

– Не важно. Просто я не понимаю, почему она должна оставаться с твоей мамой.

– Она только что узнала, что ее брата убили, Джессика. – Я замечаю, как в мой голос проскальзывает раздражение. – Ты действительно хочешь ее упрекнуть за то, что ей нужен кто-нибудь рядом, пока она с этим справляется?

– Нет, но этим «кем-нибудь» необязательно должны быть ты или твоя мама. Это нужно прекратить.

Я чувствую, что начинаю выходить из себя, и делаю все возможное, чтобы мой голос оставался ровным.

– И почему же?

– Потому что это выглядит плохо. Я работаю в отделе по связям с общественностью, и я тебе ответственно заявляю, что никто не поверит, будто ты проводишь время с девушкой, которая выглядит так, просто по доброте душевной.

– Мне плевать, кто и во что поверит, – огрызаюсь я. – Она способна стать бегуньей мирового класса, и с ней наша женская команда одержит победу впервые за десятилетие. Если ей идет на пользу, когда она ночует у моей мамы, – значит, она будет ночевать у моей мамы.

– Пока она для тебя всего лишь шанс на победу – хорошо, пусть будет так.

Я соглашаюсь, потому что это должно быть правдой. Обязано быть правдой. Без вариантов.

Я возвращаюсь домой к маме около одиннадцати. Джессику определенно не порадовало, что я не остался на ночь, но с учетом того, что ситуация Оливии вызвала у нее ноль сочувствия, мне на самом деле плевать.

Я только начал засыпать, когда из комнаты Оливии раздается шум. Она мечется в постели, повторяя что-то снова и снова. По мере того как я тихо приближаюсь к ней, она становится все более взволнованной.

– Хватит плакать, – умоляет она шепотом.

Я сажусь на кровать.

– Оливия, – я провожу рукой по ее спине, как успокаивал бы ребенка, – все в порядке. Все хорошо.

Она хватает меня за руку, и ее глаза распахиваются.

– Перестань плакать, – умоляет Оливия. – Ты должен перестать.

– Оливия, это просто сон. Все хорошо.

– Прошу, перестань плакать, – произносит она, а затем начинает издавать такие тихие детские всхлипы, что мне тяжело их слушать. Я прижимаю ее к своей груди.

– Все в порядке, Оливия. Поверь мне, все хорошо.

– Не плачь, – повторяет она снова и снова. – Не плачь.

Когда она наконец вновь засыпает и я выхожу из ее комнаты, снаружи меня ожидает мама, обхватив голову руками.

– Ты слышала? – спрашиваю я, и она кивает.

– Господи боже, что же произошло с этой девочкой и ее братом?

Хотел бы я знать. Но в равной степени боюсь, что когда-нибудь – и очень скоро – я это узнаю.

Глава 40

Оливия

В среду я возвращаюсь к себе в квартиру.

И Дороти, и Уилл уговаривали меня остаться, даже настаивали, но я отказалась. Наверняка все это мешает Уиллу: ему нужно работать на ферме, а не развлекать меня, и он рискует своей работой в университете всякий раз, когда проводит время со мной. Полагаю, мое присутствие также должно вызывать у них проблемы с Джессикой, хотя это меня не так уж волнует.

Уилл подвозит меня домой перед утренней тренировкой и помогает достать чемодан из багажника. На его лице появляется намек на улыбку:

– Надеюсь, ты приятно проведешь время дома…

Прежде чем уехать, он дожидается, пока я не вставлю ключ в замок, а когда я захожу внутрь, у меня отвисает челюсть.

Я растерянно моргаю. Затем моргаю еще раз. Наконец я делаю два неуверенных шага в свою квартиру и закрываю за собой дверь. Эта комната была пуста, когда я ушла в понедельник утром. Теперь здесь есть диван, журнальный столик, обеденный стол с двумя стульями и телевизор.

Когда он все это сделал? И как?

Я продолжаю обход своей квартиры. В спальне появились кровать, тумбочка, а также небольшой комод.

Я набираю номер мобильного Уилла, чего никогда прежде не делала.

– В моей квартире произошел акт вандализма, – сообщаю я, когда он берет трубку. – Кто-то ко мне вломился и обставил ее.

– Это возмутительно, – отвечает он. – Бывают же ненормальные люди.

Я начинаю смеяться, а затем замолкаю. Для меня нет ничего тяжелее, чем то, что последует дальше.

– Спасибо, – неловко произношу я. – Не знаю, что и сказать.

– Это было не так уж трудно. Почти у всех, кого я знаю, есть что-нибудь, что им не нужно. Тебе также предложили шкаф для пирогов – что бы это ни было – и напольные часы, если захочешь.

Когда разговор завершается, я прижимаю телефон к груди, пытаясь разобраться в клубке эмоций. Я чувствую себя наполненной, счастливой и печальной одновременно. Впервые, с тех пор как я переехала из общежития на первом курсе, у меня появилась мебель – и это приводит меня в восторг, но какая-то часть меня жалеет, что он это сделал. Наверное, потому, что сейчас я испытываю те же чувства, которые бывают после времяпрепровождения с Уиллом.

Словно у меня появилось то, что будет жаль потерять.

В следующую пятницу Уилл снова заезжает за мной, чтобы отвезти к Дороти, но на этот раз меня будут принимать не из благотворительности: Дороти попросила меня остаться и помочь с лошадьми, потому что Уилл будет занят в университете на мероприятиях, связанных с днем посещения родителей. Я бы в любом случае согласилась, но поскольку мне не терпится оказаться подальше от кампуса в эти выходные, это однозначное «да».

Приехав на ферму, мы видим машину Брендана на подъездной дорожке.

– Не знала, что сегодня здесь будет твой брат.

– Я тоже не знал, – цедит Уилл сквозь зубы.

Дороти и Брендан выходят из дома.

– Оливия! – кричит Брендан так, будто мы старые друзья, хватая мой чемодан и обнимая за плечи. – Я это отнесу. Кто где спит?

– О, Уилл не останется…

– Она в моей комнате, а я на диване, – решительно перебивает Уилл.

Я резко втягиваю воздух. В эти выходные нет соревнований, и у него есть собственное жилье, а это значит, что он будет здесь ночевать лишь для того, чтобы защитить свою маму от меня. Не могу его винить за такие опасения, и все же я не ожидала, что будет так больно.

– Волнуешься, что я стану буянить? – спрашиваю я.

– С чего бы мне волноваться? – ухмыляется он. – При мне ты всего-то дважды пыталась с кем-то подраться, не считая того случая, когда замахнулась на меня.

– Пойдем. – Дороти затаскивает Брендана в дом. – Дадим им минутку поговорить.

Как только они заходят внутрь, я поворачиваюсь к Уиллу. Подозреваю, что будь я способна на слезы, то заплакала бы прямо сейчас.

– Я бы никогда не причинила вреда твоей матери.

– Я это знаю, Оливия. – Его лицо смягчается. – Может, я просто хочу остаться. Или, может быть, мне невыносима мысль, что ты заблудишься в лесу. Как бы то ни было, я остаюсь.

– Хорошо, – отвечаю я, пиная землю носком ботинка, – но я буду спать на диване. Одно дело, когда ты уступаешь мне свою комнату перед забегом, однако сегодня нет никаких причин, почему ты не должен спать у себя.

– Ты знаешь, на сколько миль простирается этот лес? – требовательно спрашивает он. – Думаешь, я смогу хоть немного поспать, переживая, что наутро тебя не будет? Кроме того, я не хочу, чтобы мой перевозбужденный братец по утрам выходил в гостиную и смотрел, как ты разгуливаешь в одной пижаме.

– Во-первых, ничего я не разгуливаю, а во‑вторых, я почти всегда ложусь спать в спортивной одежде, так что вряд ли мой наряд можно назвать сексуальным.

– Ты носишь короткую обтягивающую майку без лифчика, – ворчливо замечает Уилл. – Этого достаточно. Видела, как он сейчас на тебя смотрел? Умножь эту реакцию на десять.

Не будь я уверена, что это невозможно, то решила бы, что в его голосе звучат собственнические нотки… Мне это нравится. И еще мне нравится, что он обращает столько внимания на то, в чем я сплю.

– Ладно, – соглашаюсь я. Его глаза округляются от удивления.

– Ты вот так просто сдаешься?

– Конечно, – пожимаю я плечами. – Если для тебя это так важно – пусть будет по-твоему.

– Так вот почему сегодня похолодало, – говорит он, открывая входную дверь. Брендан и Дороти оказываются прямо за ней, и я подозреваю, что они подслушивали. – Ад, должно быть, замерз.

Мое удовольствие от пребывания у Дороти быстро омрачается появлением Джессики с ее широкой фальшивой улыбкой, громким фальшивым смехом и огромным бюстом – к сожалению, последний, скорее всего, настоящий. А также тем, что она постоянно лапает Уилла.

Джессика снова появляется в невероятно дорогом костюме (что у нее за работа такая?). В своем свитере и джинсах я чувствую себя неуклюжей малолеткой. Она обнимает каждого из нас, хотя ее объятие для меня явно пропитано неприязнью.

– Ваша стряпня как всегда выше всяких похвал, миссис Лэнгстром! – восторженно восклицает Джессика, когда мы садимся за стол. Затем она бросает многозначительный взгляд на меня: – Если бы я знала, что у вас соберется такая толпа, то обязательно бы приехала пораньше, чтобы помочь.

– Мне приходилось готовить для целой толпы в одиночку, сколько я себя помню, – отвечает Дороти.

– Что ж, сегодня это было необязательно. – Джессика протягивает руку, чтобы сжать ладонь Уилла. – К тому же я хочу научиться готовить все любимые блюда Уилла.

Вот бы где-то поблизости был блевательный лоток. Мы с Бренданом встречаемся взглядами: похоже, ему тоже такой бы не помешал.

– Итак, куда мы поедем сегодня вечером? – спрашивает Брендан, глядя в основном на меня.

– Мы никуда не поедем, – возражает Уилл. – Нельзя, чтобы кто-то увидел, как я выпиваю со своей малолетней студенткой.

Я его понимаю, но все равно меня это раздражает. В конце концов, мне же не десять – мне начнут продавать алкоголь через каких-то два месяца.

– Вы поезжайте, а я найду что посмотреть по телевизору.

На лице Уилла появляется задумчивое выражение, и у меня возникает мысль, что, возможно, ему действительно нравятся наши с ним вечера на ферме.

– Нет, – отвечает Брендан. – Уилл и Джессика могут пойти в одно место, а мы с тобой пойдем в другое! Проблема решена.

Уилл стискивает зубы.

– Этого тоже не будет. – Когда мы все поворачиваемся к нему, он вздыхает: – Ладно, мы отправимся куда-нибудь все вместе, только пусть это будет подальше от кампуса.

Брендан ухмыляется мне:

– И чтобы там не проверяли возраст. Я как раз знаю такое место.

– Почему я не удивлен?.. – произносит Уилл.

Местом Брендана оказывается загородный бар на самой окраине. Судя по всему, Брендан здесь знаком почти со всеми – что любопытно, ведь его университет находится в трех часах езды отсюда. Приобняв меня за плечи, он представляет меня персоналу как следующую миссис Лэнгстром. К тому моменту, как мы делаем заказ, у меня остается отчетливое впечатление, что я повстречала всех людей с неполным набором зубов в этом штате.

Брендан вслед за мной переводит взгляд на Уилла и Джессику, в напряжении ожидающих нас за столиком.

– Так странно, что он твой тренер. Разве для тебя это не странно?

Я возвращаю взгляд к моему собеседнику.

– Что в этом странного?

– Во-первых, вы почти ровесники… И между вами такая химия. Ну знаешь, как у пары. Когда вы спорите, атмосфера вокруг вас просто переполнена сексуальным напряжением. Постоянно.

Его предположение вызывает у меня легкий трепет. Не могу отрицать, что за последние несколько недель я испытывала некоторое сексуальное напряжение, однако признаваться в этом не собираюсь. Особенно брату Уилла.

– Ты смотришь слишком много порно.

– Вполне возможно, – ухмыляется он, – но к делу это не относится. Что-то между вами происходит.

Уилл находит меня взглядом поверх толпы. Он выглядит несчастным.

– Не пойти ли нам к ним? – спрашиваю я, а тем временем Брендан наливает мне пива.

– Нет. Моему брату нужно осознать, как ему скучно оставаться с Джессикой один на один. И к тому же заставлять его ревновать очень забавно.

Я закатываю глаза:

– Он здесь со своей девушкой. Чего он точно сейчас не испытывает – так это ревности.

– Хочешь поспорить? Смотри. – Брендан кладет руку мне на поясницу, а затем медленно опускает, пока она не оказывается у меня на заднице.

– Убери свою руку или я точно сломаю тебе запястье.

В ответ он ухмыляется:

– Погоди… Три… два… один.

Уилл тут же протискивается между нами.

– Почему так долго? – резко бросает он, хватая кувшин с пивом.

Когда мы встаем и следуем за Уиллом, Брендан наклоняется к моему уху:

– Говорил же.

Как только мы вчетвером усаживаемся за наш столик – я и Брендан напротив Джессики с Уиллом, – возникает неловкость. Я могу говорить с Уиллом весь день напролет, как и с Бренданом, но вот с Джессикой… Что у нее общего с кем-либо из присутствующих?

Брендан терпит напряженный разговор целых две минуты, а потом поворачивается ко мне:

– Ты знакома с тустепом?

– Я только что переехала из Техаса: я могла бы его хоть преподавать.

Он вытаскивает меня из-за стола и ведет на танцпол, где сперва вращает, а затем наклоняет так низко, что моя голова встречается с полом. Брендан смеется:

– Ты сейчас от меня просто в восторге, не так ли?

– Это точно: нет ничего сексуальнее, чем получить сотрясение во время танца.

– Ты и правда не неженка, – вздыхает он. – Неудивительно, что мой брат тобой так увлечен.

– Боже, ну хватит об этом, – со стоном прошу я. – Когда ты так говоришь, вся ситуация выглядит странной. – Я бросаю на него свой самый укоризненный взгляд, но Брендан для него столь же непроницаем, как и его брат.

– Поверь мне, малышка: все и так уже было странно, – усмехается он.

Уилл и Джессика также выходят на танцпол, хотя у Уилла такой вид, словно он предпочел бы находиться где угодно, только не здесь. Брендан тоже их замечает.

– Не будь мой брат таким засранцем в последнее время, сейчас я бы оказал ему хорошую услугу.

– Если только ты не знаешь, где можно заняться скалолазанием в десять вечера, не представляю, чем ты способен ему помочь.

Брендан одаривает меня кривоватой улыбкой:

– Смотри.

Он кружит меня в их сторону, а потом без предупреждения отпускает.

– Меняемся. – Он хватает Джессику за руку. Из нас четверых Брендан единственный, кто выглядит довольным этой заменой, а он тем временем уводит Джессику в танце.

Мы с Уиллом остаемся вдвоем. Пару секунд мы неловко смотрим друг другу в глаза, а затем я разворачиваюсь к нашему столику, однако он меня останавливает, положив ладонь мне на талию.

– К черту. – Он со вздохом берет меня за руку. – Но за пределами этой комнаты об этом никто не должен узнать.

Я закатываю глаза:

– Ты действительно думаешь, что я собиралась хвастаться тем, что танцевала с тобой?

– Меня не зря называют королем тустепа всего Колорадо. – Уголки его губ приподнимаются впервые за вечер. Учитывая его вялый танец с Джессикой, который я только что лицезрела, в это трудно поверить.

– Ну и кто тебя так называет?

– Ты сама будешь так меня называть, когда мы закончим. – На его лице появляется дерзкая ухмылка, благодаря которой он мог бы получить от меня все, что захочет. Буквально все, что угодно.

Он вращает меня сначала в одну, потом в другую сторону так быстро, что я едва поспеваю за его движениями. Я представляла его во многих ипостасях, но в подобной – ни разу.

– Срань господня! – восклицаю я. – Где ты этому научился?

– У мамы. Она на полном серьезе учила нас всем этим дурацким танцам, словно это жизненно необходимые навыки.

Я слегка улыбаюсь, когда у меня в мыслях возникает образ юного Уилла, которого Дороти насильно учит танцевать. Интересно, есть ли у нее видео…

– И как, они тебе пригодились?

– Благодаря им я уложил не одну девушку, – отвечает Уилл, снова вращая меня, и я настолько потрясена, что едва не выпускаю его руку и не улетаю прочь. Уилл выглядит даже более потрясенным, чем я. – Я не должен был этого говорить.

Я вращаюсь обратно и оказываюсь так близко к нему, что моя грудь прижимается к его груди, а наши губы разделяют какие-то миллиметры.

– Уилл, – тихо говорю я, – я и без того знала, что ты можешь этим уложить девушку.

Его глаза встречаются с моими, и я замечаю в них что-то неистовое, какую-то напряженность, которой я прежде не видела.

– Не делай так. – Он вздрагивает, а затем отстраняется и направляется прямиком в уборную.

Я возвращаюсь к нашему столику с желанием побиться об него головой. Черт, почему я решила, что могу сказать ему нечто подобное? У Уилла есть Джессика, а даже если бы не было – вряд ли я бы когда-нибудь его заинтересовала.

Уже за полночь, когда я забираюсь в постель, в мое окно раздается стук. Я поднимаю штору и обнаруживаю Брендана, стоящего с озорной улыбкой на лице и с упаковкой из нескольких банок пива в руках.

– Должно же быть какое-то преимущество в том, чтобы расти в крошечном одноэтажном доме, – подмигивает он. – Одевайся.

Я хватаю толстовку и вылезаю в окно.

– Итак, какие у нас планы? – спрашиваю я.

– Пойдем в конюшню. Мне необходимо немного отдохнуть от Джессики.

Как и мне. Несмотря на то что мы с Бренданом остаток вечера провели, играя в дартс и избегая их, само пребывание с ней в одной комнате портило все удовольствие.

– Ты же не думаешь, что он на ней женится?

– Не-а, – смеется Брендан, – даже Уилл не зайдет так далеко с этим дерьмом о моем отце.

– Ты о чем?

– Сейчас ты ни за что не догадаешься, но в старших классах Уилл доставлял немало проблем: его несколько раз арестовывали, и они с отцом спорили до посинения практически по любому поводу. Отец почему-то считал, что если бы только Уилл перестал валять дурака, то смог бы заполучить такую девушку, как Джессика. Именно так он и говорил: «Возможно, тебе даже удастся заполучить такую девушку, как Джессика». И каждый раз у Уилла было такое лицо, как будто его попросили съесть миску блевотины. А сейчас он снова дома и у них все серьезно… Это просто в голове не укладывается.

Дороти тоже говорила что-то в этом роде, но мне все-таки кажется, что я выдаю желаемое за действительное. Хоть мне совершенно не хочется это признавать, однако даже я понимаю, что есть масса причин, почему мужчина захотел бы встречаться с Джессикой. Даже Уилл.

Мы доходим до конюшни, и Брендан падает на стог сена, махнув мне, чтобы я к нему присоединилась.

– Итак, у меня вопрос, – начинает он, открывая банку пива. – Почему ты ночуешь здесь перед соревнованиями? Я ни от кого не могу добиться прямого ответа.

Что-то во мне смягчается от понимания, что Дороти и Уилл в самом деле не собираются никому рассказывать обо мне. Хотя, зная их, наверное, не стоило удивляться.

– Ты решишь, что я ненормальная…

– Эй, все-таки я числюсь как сексуальный преступник. – Брендан пожимает плечами. – Так что не мне бросать камни.

– Чего?

– Малоизвестный факт: те, кто бегает голышом на публике в ходе вступительных испытаний в студенческое братство, как ни странно, считаются сексуальными преступниками. – Он одаривает меня широкой, необычайно дерзкой улыбкой. – Это так несправедливо! Просто взгляни на меня: да тем девчонкам невероятно повезло, что они смогли это увидеть. В общем, проехали… Лучше расскажи, почему моя мама хочет тебя удочерить, а мой брат рискует работой и здравомыслием ради того, чтобы ты у нас ночевала.

Я колеблюсь с ответом. Я еще никогда добровольно не рассказывала кому-либо свою историю. Уиллу мне пришлось рассказать, так что это другое. И хотя мне по-прежнему стыдно этим делиться, все-таки то, что я раскрыла свою тайну Уиллу и Дороти, как будто делает ее чуть менее мрачной.

– Мне снятся кошмары, и я бегаю во сне. Что-то вроде лунатизма, только по-настоящему стремно.

– Хм. – Он откидывается назад, абсолютно невозмутимый. – То есть ты можешь проделать всю дневную тренировку во сне и даже не заметить? Это даже круто.

У меня вырывается смешок. Разумеется, его реакция совершенно нелепа, однако это такое облегчение, что он не смотрит на меня как на одержимую демонами…

– Пожалуй, «круто» – это преувеличение, но, по крайней мере, когда я ночую здесь, Уилл не дает мне бегать перед соревнованиями.

Брендан лукаво улыбается:

– Разве он не может с этой целью просто ночевать у тебя? Так у вас было бы намного больше уединения.

Я вспоминаю сегодняшний отказ Уилла, и мое сердце снова сжимается.

– Ему это неинтересно. – Я сглатываю ком в горле. – И мне тоже.

– Я на это не куплюсь – ни на то, ни на другое, – отвечает Брендан с ухмылкой. – Но зато я слышал, что его брат чрезвычайно горяч. И свободен. Во всяком случае, это помогло бы Уиллу вытащить голову из задницы.

Я снова смеюсь:

– Потому что у вас еще недостаточно напряженные отношения?

Огонек в глазах Брендана немного тускнеет.

– Ты бы поверила, – произносит он, допивая пиво, – что когда-то он был моим лучшим другом?

Глава 41

Уилл

Сегодня вечером все, что только могло пойти не так, благополучно пошло, начиная с того момента, когда Оливия прижалась ко мне в танце… Господи, мой стояк, наверное, было видно из космоса.

А с Джессикой у нас вообще все наперекосяк. Она была чертовски напряженной весь вечер, но стоило ей услышать, что я ночую у мамы, как все стало еще хуже. Пока мы едем к Джесс, она почти всю дорогу молчит, а когда все же начинает говорить, я мгновенно об этом жалею:

– Оливии нужно найти собственную семью.

Не могу поверить, что именно Джессика – у которой есть огромная любящая семья с их ежегодными поездками на лыжи, отдыхом на море и кучей семейных традиций, – Джессика говорит мне, что та скромная помощь, которую мы можем предложить Оливии, – это уже перебор.

– У ее единственной родственницы болезнь Альцгеймера: так где, по-твоему, ей нужно найти себе семью? Уверен, она с удовольствием прислушается к твоему совету.

– Ты знаешь, о чем я, Уилл. – Джессика раздраженно фыркает. – Тебе необязательно быть ее единственной поддержкой. Ты уже сделал для нее все возможное, но благотворительность должна когда-то закончиться.

Я смотрю на нее так, словно впервые вижу ее истинное лицо… вот только, по правде говоря, я замечал в ней это и раньше. Я видел это еще в старших классах, но только не мой отец. Он считал ее милой девушкой. Она была чирлидершей, королевой бала на выпускном, в то время как я частенько оказывался в наручниках на заднем сиденье полицейской машины. Отец мне раз сто намекал, что если я разгребу бардак в своей голове, то смогу жениться на ком-то вроде нее. «Вот Джессика Харпер, – говорил он. – С такой девушкой можно остепениться».

Неужели все это время я шел на поводу у человека, который никогда по-настоящему не знал Джессику, вместо того чтобы прислушиваться к своей интуиции? Возможно… Хотя в данный момент у меня в мыслях такой хаос, что я не уверен, могу ли сейчас доверять своему суждению. А единственная, с кем я хотел бы это обсудить, как раз и вызывает этот хаос. Оливия.

В субботу, покончив с мероприятиями в честь дня посещения родителей, я заезжаю за Джессикой на обратном пути. Она кричит мне из спальни, что уже почти готова, но затем выглядывает в коридор.

– Заходи, присядь, – говорит она с намеком в голосе. – До ужина у нас еще много времени.

Я качаю головой, избегая ее взгляда, и включаю телевизор.

– Мама просила меня вернуться пораньше. – Это ложь, но прямо сейчас меньше всего на свете я хочу спать с Джессикой. Она надувает губы.

– Пять минут?

– Я пока посмотрю игру, – отвечаю я, не оборачиваясь.

Оливии нет дома, когда мы приезжаем на ферму. Брендан, естественно, беззаботно развалился на диване и смотрит футбол. В такие моменты, когда я думаю о своих двух работах, которые мне нужны, чтобы его кормить и оплачивать его учебу, то вполне понимаю, почему отец был на меня зол. Он хотел, чтобы я ставил интересы семьи на первое место и начал брать на себя часть ответственности. Но, будучи мелким эгоистичным говнюком, я смотрел на ту кучу работы, которая ждала на ферме, – и со всех ног бежал куда подальше.

Джессика уходит искать мою маму, а я опускаюсь в кресло напротив брата и пытаюсь поддержать культурный разговор:

– Ну что, как твоя учеба?

Он пожимает плечами:

– А сам как? Хорошо иметь двух подружек?

– У меня нет двух подружек, – отвечаю я, возмущенно фыркнув.

– Ну конечно же, нет, Святой Уилл. Вчера ты пялился на ее задницу чаще, чем мне представлялось возможным, но, разумеется, у вас ничего не происходит.

– Я понятия не имею, о чем ты.

– Круто. Потому что если тебя она не интересует, то я и сам не прочь к ней подкатить.

У меня такое чувство, словно я не могу дышать. Я так легко могу представить его с Оливией… Вчера в баре они выглядели как пара, и, когда он схватил ее за задницу, лишь присутствие Джессики удержало меня от того, чтобы не оторвать ему руку.

– Я ведь уже говорил: не лезь к ней.

– Я помню, – смеется Брендан, – и я решил, что мне насрать. Рассказывай маме, что меня арестовывали. Давай, расстрой ее, просто потому, что хочешь оставить Оливию себе. Не тебе решать, с кем ей встречаться.

Верно, но и смотреть на это мне необязательно.

– Она может делать все, что ей заблагорассудится. Но пока живешь за мой счет – ты не можешь.

– Поздравляю, Уилл, – с горечью произносит он, поднимаясь на ноги. – Ты просто вылитый отец.

Он прав, однако в данный момент мне, черт подери, абсолютно плевать. У него и так есть все: свобода делать, что захочет, никакой ответственности за ферму. Он не получит еще и Оливию.

Глава 42

Оливия

Ненавижу Джессику.

Я думала, что ненавижу Бетси, но оказалось, мои чувства к ней больше похожи на легкое раздражение в сравнении с тем, что я испытываю к девушке Уилла. И, честно говоря, сегодня вечером она не делает ничего плохого, по крайней мере на первый взгляд. Тем не менее меня бесит, как перед ужином она сидит на коленях у Уилла; как поглаживает большим пальцем его запястье и как он не задумываясь приобнимает ее за талию. Меня бесит, что на ее лице при этом появляется какое-то торжествующее выражение – торжествующее надо мной, – хотя она даже не смотрит в мою сторону.

Уилл уходит на кухню с Дороти, и, когда оттуда раздается его смех, Брендан закатывает глаза.

– Похоже, он нашел свои таблетки от хмурости или типа того. Все выходные он был угрюмым засранцем, – говорит он.

Джессика нам подмигивает:

– Просто ему нужно было немного снять напряжение, если вы понимаете, о чем я.

Сучка.

– Может быть, мне стоит навещать его на работе в течение дня. – Она улыбается, глядя на меня. – Ну знаешь, чтобы он мог выпустить пар.

Именно в этот момент я осознаю, что уже не просто ненавижу ее, но была бы рада увидеть, как она цепляется за жизнь… Хотела бы я, чтобы еще какое-то время она была в сознании и успела понять, что это я спускаю курок.

Весь вечер мне приходится то сжимать кулаки, то стискивать зубы. Расслабляться я начинаю, только когда они собираются уходить.

– Эй, послушай. – Джессика отводит меня в сторонку, когда Уилл выходит из комнаты. – Мне так жаль твоего брата.

Ей нисколько не жаль. Мы обе это знаем. Но я киваю и жду, когда она озвучит то, что на самом деле хочет сказать.

– И поэтому мне ужасно не хочется тебе это говорить, – продолжает она, – но прямо сейчас Лэнгстромы правда не в том положении, чтобы оказывать кому-либо помощь. Им приходится нелегко, и я просто не уверена, что они справятся с дополнительным бременем.

– Я не просила их о помощи.

– Да, но ты ведь знаешь, что я имею в виду: эмоциональную помощь, источник стабильности. Сейчас они не готовы заменить тебе семью, у них достаточно своих проблем. Дороти и Уилл, конечно, никогда этого не скажут, но это же и так очевидно, правда?

Я ненавижу каждое ее слово, однако еще больше я ненавижу то, что, скорее всего, она права.

В воскресенье я возвращаюсь к себе, решив, что отныне буду оставаться у Дороти лишь в случае крайней необходимости. Но давление меня выматывает: люди от меня ждут, что на следующей неделе я смогу прийти первой.

В понедельник мне снится кошмар, поэтому, когда я приползаю на стадион во вторник утром, мои ноги совершенно убитые. Уилл сжимает зубы, но ничего не говорит.

В среду я опять прихожу измученная, и на моих предплечьях видны небольшие порезы – и, похоже, это переполняет его чашу терпения.

– Сегодня ты остаешься у мамы. У тебя стресс, а я не могу допустить, чтобы ты получила травму или переутомилась прямо перед забегом.

Я смотрю себе под ноги.

– Все в порядке. Я не буду ночью бегать.

– Ты же знаешь, что не можешь дать такого обещания. И я думал, тебе нравилось гостить у мамы?..

Я с трудом сглатываю. Мне действительно нравится оставаться у Дороти. И я буду по этому скучать.

– Мне не нужна благотворительность. Я очень ценю то, что вы с мамой сделали для меня, но дальше я справлюсь сама.

– Благотворительность тут ни при чем, – шипит он. – И если не ради себя, сделай это хотя бы ради команды. Ты приблизила нас к тому, чтобы мы впервые завоевали титул. Подумай, как много это будет значить для всех.

Я так устала, что хочу просто свернуться клубком на трибунах и уснуть. Я не смогу победить… Если остаток недели я буду продолжать в том же духе, то всех подведу. И я никак не могу этому помешать, если только не приму помощь от тех, у кого полно своих проблем.

– Ладно. Я поеду.

– Тебе надо просто остаться здесь до соревнования, – говорит Дороти за ужином. – Тогда ты отдохнешь и нормально поешь.

У меня из головы не выходят слова Джессики. «Дороти просто не может устоять, когда находит бездомное существо», «сейчас они не готовы заменить тебе семью»…

– Это очень мило с вашей стороны, – отвечаю я неуверенно, – но у меня есть планы.

– О? – Она заинтересованно склоняет голову набок.

Я бросаю короткий взгляд в сторону Уилла и быстро отвожу его. Я поступила глупо и импульсивно, но на выходных меня так выбесило, когда Джессика трепалась про снятие напряжения, что я в конце концов согласилась сходить куда-нибудь с Эваном, о чем наверняка пожалею.

– У меня… что-то вроде свидания.

Уилл вскидывает голову.

– Свидание? С кем? – требовательно спрашивает он.

У меня вырывается вздох. Я и не подозревала, что этот ужин превратится в допрос.

– Ты его не знаешь. Его зовут Эван, он в команде по плаванию.

Челюсть Уилла сжимается.

– Эван? Ты имеешь в виду Эвана Ренье? Он капитан команды: с чего ты, черт подери, взяла, что я его не знаю?

– Уилл, – упрекает его мать.

– Прошу прощения, – бормочет Уилл, но его челюсть все так же напряжена. – В каком смысле это «что-то вроде» свидания?

Я закатываю глаза:

– Просто я не хочу ни с кем встречаться. Я ему так и сказала, но он предложил мне хотя бы попробовать.

– О-о-о, – растроганно выдыхает Дороти. – Похоже, он действительно милый молодой человек.

– Слишком милый?.. – спрашивает Уилл, и его плечи напрягаются. Очевидно, он вспоминает наш прошлый разговор и гадает, собираюсь ли я переспать с Эваном. И будь я проклята, если позволю ему себя устыдить и пообещаю, что этого не сделаю.

Я поднимаю подбородок и смотрю Уиллу прямо в глаза:

– Нет, он определенно не слишком милый.

Он бросает вилку на тарелку немного сильнее, чем следовало бы, и отодвигается от стола.

– Значит, тебе даже не нравится этот парень, но ты собираешься с ним переспать?

Тут я не выдерживаю. Я готова выслушивать от него критику по многим вопросам, но по этому – да ни за что на свете.

– И с какой стати я не должна этого делать, Уилл? Ты спишь с Джессикой, хотя она тебе не нравится! Почему я не должна поступать точно так же?

Он выглядит так, словно ему дали пощечину.

– Джессика – моя девушка. Конечно, она мне нравится!

Это заставляет меня рассмеяться:

– Чушь собачья! Стоит тебе увидеть ее машину перед домом – и ты сразу мрачнеешь. Стоит ей просто заговорить – и ты вздрагиваешь. Она не только тебе не нравится, но мне кажется, часть тебя активно ее недолюбливает. Тогда как мне на самом деле хорошо в компании Эвана. С ним весело, с ним интересно разговаривать. Что-либо из этого ты можешь честно сказать о вас с Джессикой? И прежде чем отвечать, тебе стоит обратить внимание на то, сколько времени ты проводишь, избегая ее, и спросить самого себя почему.

По окончании моей речи на кухне воцаряется неловкая тишина, а затем Уилл встает из-за стола и уходит. Дороти выглядит скорее ошеломленной, чем рассерженной, но точно я не могу сказать. Все-таки из-за меня ее сын только что ушел из дома.

– Извините.

Она обращает взгляд на меня, ее лицо такое уставшее. Впервые за все время нашего знакомства она действительно выглядит на свой возраст.

– Не стоит, – отвечает Дороти. – Думаю, ему нужно было это услышать.

Но если это на самом деле так, не совсем понимаю, почему у нее такой несчастный вид.

Когда я ложусь спать, Уилл по-прежнему не вернулся, так что я начинаю подозревать, что действительно перегнула палку. Он всегда так беспокоился, что ночью я потеряюсь в лесу, а теперь? Неужели я зашла так далеко, что он разочаровался во мне?..

Мне требуется немало времени, чтобы заснуть, пока я прислушиваюсь и жду, когда откроется входная дверь. Вне всяких сомнений, я буду бегать во сне этой ночью, и впервые в жизни это не связано с соревнованиями, или с моим братом, или с чем-то еще, что случилось со мной давным-давно.

Это связано с парнем.

Глава 43

Уилл

Я сажусь в машину и гоню во всю мочь, словно это позволит мне каким-то образом отгородиться от того, что сказала Оливия. Вот только это не поможет, ведь она была права. Каждое чертово слово из ее уст было правдой.

Моя проблема не столько в том, что мне не нравится Джессика; на самом деле я до ужаса не хочу видеть Джессику. Я боюсь увидеть ее у себя в кабинете, в своей квартире или в ее, или на ферме, хотя проблема не в ней. Кроме того, ничто не заставляет меня стремиться к ней, скучать по ней, думать о ней, когда ее нет рядом. Все эти ночи, которые я провел на мамином диване, я думал об одной девушке, но этой девушкой была не Джессика.

Я зол на Оливию за то, что она указала на это, а также зол на себя за то, что не замечал раньше. Я разворачиваюсь и еду назад, а затем сажусь на крыльцо маминого дома, обхватив голову руками, и меня захлестывает осознание того, насколько печально обстоят дела. Джессика никогда меня не интересовала. Она была просто очередной тщетной попыткой угодить моему отцу – попыткой, предпринятой слишком поздно.

Я принял на себя заботы о ферме, как он и хотел. Стал встречаться с девушкой, которую он для меня выбрал. Потратил два года на искупление, словно мог таким образом показать ему, что чертовски сожалею о той чуши, которую я ему наговорил, и о том, что позволил ему взваливать на свои плечи такую ношу, ни разу не предложив своей помощи. Вот только похоже, что покаяние высасывает из меня жизнь, и при этом оно не вернет мне отца.

Только я встаю с крыльца, как дверь распахивается. Я бросаюсь вперед, проклиная себя за то, что не зашел внутрь раньше, и едва успеваю схватить Оливию, прежде чем она сбежит по ступенькам. Она кричит, бьется, но в конце концов оставляет борьбу, падая мне на грудь с последним слабым вскриком.

Я отношу Оливию в ее комнату. Забавно, что я здесь вырос, но за столь короткий срок она стала комнатой Оливии. Теперь это всегда будет ее комната, даже когда ее здесь больше не будет.

Я укладываю девушку на кровать, однако она продолжает метаться, так что я ложусь с ней рядом. Видит бог, я не должен этого делать – вероятно, в первую очередь потому, что так сильно этого хочу. Я очень часто думаю о том, как засыпал вместе с ней. Лишь одно воспоминание всплывает в моей памяти чаще: о том, как я увидел ее обнаженной… К этому моменту я возвращаюсь намного чаще, чем я готов признать.

Как только она успокаивается, я начинаю отстраняться, однако она перекатывается ко мне. А затем, не открывая глаз и даже не просыпаясь, она приподнимает голову и целует меня.

Мгновение я бездумно тону в своих чувствах, желая лишь этого и чтобы оно не прекращалось. Все, что я осознаю, – это мягкие губы, тепло, гладкая кожа, ощущение того, как ее тело выгибается навстречу моему, – и я отчаянно жажду большего.

Я прихожу в себя секунды спустя, но явно недостаточно быстро, учитывая, что мои руки оказались на ее талии и я почти лежу на ней. Оливия все еще крепко спит, а я на грани… Не знаю чего. Я вылезаю из постели, выхожу из ее комнаты и опускаюсь на диван, снедаемый чувством вины, однако даже оно не способно пересилить мое желание вернуться и проделать все это снова.

Я мечтал о том, что сейчас произошло. Обычно, когда получаешь желаемое, испытываешь благодарность, но про меня так нельзя сказать. Потому что теперь, когда я едва успел почувствовать, каково это, мне предстоит провести всю свою жизнь, осознавая, чего я лишен.

– Такое чувство, что без нее здесь чего-то не хватает, – говорит моя мама на следующий день, протирая стол. – Дом кажется пустым.

Мне не нужно спрашивать, кого она имеет в виду, но я все равно не собираюсь с ней соглашаться. Пусть даже это и правда. Я хватаю пачку квитанций и усаживаюсь на диван.

– Тебе виднее.

– Уилл, порой лучше честно признаться в чем-то самому себе, чем притворяться, будто этого нет, – мягко советует мать.

Я протираю глаза рукой. Неужели настолько очевидно, что я к ней испытываю?.. Видимо, так и есть.

– Хочешь, чтобы я признал, что она мне нравится? Хорошо, признаю́. Нахожу ли я ее привлекательной в том смысле, в котором не должен? Да, полагаю, еще с того самого дня, как впервые встретил ее. Вот. Я выложил все, как есть, и от этого ничуть не легче.

Мама откладывает тряпку в сторону и поворачивается ко мне.

– Если она тебе так сильно нравится, тогда почему ты все еще с Джессикой?

Я тяжело вздыхаю.

– Я думал, мне лучше подождать до Дня благодарения, так как она уже сказала своим родным, что не приедет к ним. Однако это все здорово усложнит…

Иногда я думаю, что до сих пор удерживался от того, чтобы не испортить все еще больше, лишь благодаря тому, что у меня есть девушка. Я слишком часто бываю рядом с Оливией и продолжаю попадать в такие ситуации, когда мне было бы так легко совершить ошибку, – как, например, прошлой ночью. Но обо всем этом я не могу сказать своей матери.

– Я много времени провожу в компании Оливии, – заключаю я, надеясь, что она не заставит меня объяснять все по буквам.

– Тогда, может быть, тебе не стоит оставаться здесь перед соревнованиями. – Мама проходит через комнату и опускается в кресло напротив меня. – Конечно, я не смогу остановить ее, но Брендан смог бы.

Мои руки сами собой сжимаются в кулаки.

– Нет.

– Почему нет? – спрашивает она. – По комплекции он тебе не уступает и почти не уступает в скорости. Уверена, он бы с удовольствием ей помог.

Да, не сомневаюсь, он с готовностью ухватился бы за эту возможность…

– Как раз по причине его удовольствия он и не будет этого делать, – поясняю я с ухмылкой.

Мамины руки лежат на коленях, и она больше смотрит на них, чем на меня.

– Если ты не можешь быть рядом с ней, возможно, тебе стоит уступить это место тому, кто сможет, – тихо произносит она.

Эта идея нравится мне еще меньше. Я не буду мешать Оливии. Черт, у нее даже сегодня с кем-то свидание. От этой мысли меня передергивает.

Брендан, Эван… Весь гребаный мир полон парней, которые могут отнять ее у меня, и однажды кому-то из них это удастся…

Глава 44

Оливия

За мной заезжает Эван, и, будучи джентльменом, он всего несколько раз упоминает о том, насколько же у меня дерьмовый район.

– Но не все так плохо, – говорит он. – Держу пари, здесь не нужно далеко ходить, чтобы найти дурь.

Он везет нас за пределы города, в сторону гор, и мы оказываемся в крошечной забегаловке, где подают лучшее барбекю, которое я когда-либо ела. Позади кафе находится веранда, и прямо под ней протекает небольшой ручеек. Сегодня я не хотела приходить, и я все еще не уверена, что хочу с ним встречаться, но пока что этот вечер вполне ничего.

– Итак, согласись, это лучше, чем есть рамен в одиночестве? – спрашивает Эван.

– Даже не знаю. Ты имеешь в виду, со вкусом креветок или острой курицы?

Он легонько пинает мой ботинок.

– Признайся: тебе это нравится.

– Ну хорошо. – Я неохотно улыбаюсь. – Мне это нравится.

– Супер, – отвечает он, наклоняясь ко мне. – В таком случае я соврал, когда приглашал тебя на свидание: я все-таки попытаюсь тебя поцеловать.

Это приятный поцелуй – столь же приятный, как и само свидание. Но он не идет ни в какое сравнение с поцелуем Уилла прошлой ночью.

Тот поцелуй…

Потрясение от произошедшего не покидало меня весь день, и мои пальцы то и дело тянулись к губам в попытке вспомнить, как это было. Сперва это была лишь моя инициатива. Я проснулась, обнаружив вокруг себя полную темноту и Уилла, который пытался от меня отстраниться, но я хотела, чтобы он остался, и еще много всего… Так что, полусонная, я поддалась этому импульсу.

Его губы были такими же мягкими и податливыми, как я представляла. А затем случилось нечто абсолютно шокирующее: он сам углубил поцелуй. Он жаждал этого. Издав низкий горловой стон и крепко прижав меня к себе, Уилл впился в мои губы, словно мечтал об этом уже очень давно. Это был идеальный поцелуй – поцелуй, меняющий жизнь… К сожалению, Уилл сразу застыл, стоило только поцелую начаться, и тут же отскочил от меня.

Даже сейчас мои пальцы продолжают тянуться к губам, пытаясь вернуть то ощущение.

Он почти не разговаривал со мной этим утром. Даже не взглянул на меня. Но это не имеет значения, ведь теперь я уверена: пусть Уилл и не признает, но отчасти тоже этого хочет.

Глава 45

Оливия

На следующее утро девчонки сводят меня с ума, обсуждая мое свидание. В основном я их игнорирую. Понятия не имею, зачем я вообще им что-то рассказала, но, как бы то ни было, теперь я снова сосредоточена на забеге – и им стоит поступить так же.

От этого зависит наш шанс на участие в региональных. Бетси – самая быстрая в команде после меня, и на моей памяти она финишировала в лучшем случае шестой. А значит, я должна прибежать первой, чтобы мы в сумме набрали достаточно очков, и если я как-нибудь напортачу, весь сезон пойдет коту под хвост.

В субботу вечером я приезжаю к Дороти. Она приготовила чудесный ужин, но я едва могу проглотить хоть кусочек. Они с Уиллом болтают, пока я сижу и составляю бесконечный мысленный список всего, что завтра может пойти не так.

Когда трапеза подходит к концу, Уилл бросает взгляд на мою полную тарелку и вздыхает:

– Пойдем прокатимся верхом.

Мы едем к озеру, которое сделал его отец для него и Брендана. Пока лошади щиплют траву, я гляжу на это озеро и, похоже, начинаю понимать, почему чувства Уилла к отцу так противоречивы. Как можно любить кого-то, кто так к тебе относился? Но в то же время, как можно ненавидеть кого-то, кто хотел подарить тебе целый мир, кто своими руками сделал целое озеро просто для того, чтобы ты был счастливее?

Уилл опускается рядом со мной на траву.

– Ты нервничаешь…

– Необязательно меня подбадривать. – Я слегка пожимаю плечами. – Я и так все знаю. Мне надо просто сделать все, что в моих силах, ни о чем не волноваться – и будь что будет.

– Вообще-то, – ухмыляется он, – я собирался сказать: «Пожалуйста, не продуй завтра».

У меня вырывается удивленный смешок:

– Да ты скотина!

– И еще: просто сделай все, что в твоих силах. А там – будь что будет.

– Вся команда возненавидит меня, если я не займу приличное место, – говорю я, выдергивая пучок травы у своего колена, но Уилл качает головой.

– Как они могут тебя возненавидеть за то, что тебе не удалось то, что и у них не получилось?

– Потому что я единственная в команде, кто способен принести нам победу. – Знаю, это звучит высокомерно, но тем не менее это правда. Все девчонки в команде работают как проклятые, однако усердие определяет лишь часть успеха, а остальное зависит от генетики. – И если бы я не упала в обморок на первом забеге, у нас, вероятно, уже было бы место на региональных. Но благодаря мне у нас его нет.

– А тебе не приходило в голову, что если бы ты не поступила в УВК, мы бы вообще не заняли приличного места ни разу за весь семестр? Но нам это удалось – благодаря тебе.

Может быть, он и прав. Однако это не меняет того факта, что мы все будем очень расстроены, если завтра я облажаюсь. В любом случае, я бы предпочла поговорить о чем-нибудь другом. Например, о том, как он поцеловал меня прошлой ночью. Я бы хотела узнать, понравилось ему это или нет, хочет ли он повторить это снова… Весь день меня одолевают тысячи плохих мыслей, которые я снова и снова прогоняю из своей головы. Но тот поцелуй – приятная мысль, и именно его мне с ним нельзя обсуждать.

– От этого разговора у меня сводит желудок. Мы можем поговорить о чем-нибудь другом?

– Тот детектив оставил мне сообщение, – наконец произносит Уилл. – Похоже, ты не отвечаешь на его звонки.

– Об этом я тоже не хочу говорить.

– Лив, – мягко возражает он, – рано или поздно тебе придется это обсудить.

– Нет, не придется.

– Но почему? Ты ведь сама говорила, что не собиралась пытаться разыскать своего брата во взрослом возрасте. Знаю, слова полицейских были очень шокирующими, но разве на самом деле это что-то меняет?..

Уилл ждет ответа, и я прекрасно знаю, что он будет спрашивать, и спрашивать до тех пор, пока наконец не добьется правды.

– Дело не в том, что он может быть мертв: взрослый Мэттью был бы для меня незнакомцем. Дело в том, что если они правы… – У меня перехватывает дыхание, но Уилл терпеливо ждет продолжения. – Если они правы, то это значит, что мой брат был таким маленьким, таким напуганным… – Мой голос срывается на хрип, и я чувствую, как странная печаль охватывает меня, пульсирует под веками, на подбородке, пытаясь высвободиться из-под кожи. Мое сердце бьется слишком быстро, однако эту гонку ему не выиграть.

Уилл придвигается ко мне, так что его тело оказывается плотно прижато к моему, создавая столь желанное тепло, и обнимает меня одной рукой. Я утыкаюсь лицом ему в грудь, наслаждаясь прикосновением его флисовой кофты к моей коже, твердостью его тела под ней, его запахом и биением его сердца совсем рядом с моим ухом.

– Я бы сделал все, что угодно, лишь бы помочь тебе это как-то исправить, – тихо говорит он, – и меня убивает, что я ничего не могу. Скажи, что мне сделать.

Мне удается ответить только спустя минуту:

– Ты уже помогаешь мне. И ты единственный, кто когда-либо это делал.

Он замирает при этих словах. Его дыхание, его пульс – кажется, все это останавливается. Я поднимаю на него взгляд и смотрю ему в глаза. Не знаю, что Уилл чувствует, но для меня это гораздо больше, чем тренировки, похоть или даже дружба. Когда он успел стать настолько важным для меня?.. Мне хорошо известно, что так сильно беспокоиться о ком-либо небезопасно.

Я замечаю, как по его лицу пробегает паника, тихая и мимолетная, прежде чем он отводит взгляд.

– Хорошо, – тихо отвечает Уилл. – Рад, что сумел тебе помочь.

Обратный путь к конюшням мы проделываем в молчании. Я в равной степени испытываю смущение и злость. Зачем я ему это сказала? Что это могло дать? Я снимаю с Трикси сбрую и по-быстрому прохожусь по ней щеткой, стремясь поскорее уйти от него.

– Так ты планируешь снова встретиться с Эваном? – спрашивает Уилл.

– Не знаю, – отвечаю я без интереса, выходя из конюшни. – Отношения меня не интересуют.

– Ты все время так говоришь, но это полная чушь. – Он выходит следом за мной, чем-то разозленный. – Тебе не нравится одиночество. Даже скучнейший вечер, который только можно себе представить, – просто ужин дома и просмотр телевизора, – даже это ты предпочла бы делать с кем-то другим.

Меня переполняют гнев и печаль, подступая к горлу, сдавливая грудь, голову – словно вот-вот выплеснутся наружу.

– Да, – шиплю я, останавливаясь на месте. – Все это правда, потому что мне нравится это делать с тобой. И что, если бы я тебе сказала, что хочу именно этого – продолжать делать все эти скучнейшие вещи с тобой вдвоем: что бы ты на это ответил?

Я хочу умолять его, чтобы он признал это. Сказал мне, что все эти моменты – когда мы едем к его матери, смотрим телик или проводим время в конюшне, – что эти моменты становятся лучшими событиями его дня, месяца и даже года, становятся для него всем, как это происходит у меня. «Прошу, признай это, Уилл. Пожалуйста».

– Прости, – хрипло произносит Уилл. Он впивается пальцами в ладони, крепко сжимая кулаки. – Я не должен был поднимать эту тему. – Он разворачивается, чтобы уйти.

Я с трудом сглатываю, охваченная отчаянием и злостью. Он не может притворяться, что это ничего для него не значит, не может делать вид, будто абсолютно ничего ко мне не чувствует, ведь я знаю, что это не так.

– Тебе понравилось спать со мной? – спрашиваю я. Уилл тут же замирает как вкопанный. – Я знаю, что ты оставался у меня. Перед последним забегом и в тот раз, когда мы ночевали в гостинице. Ты оставался, когда в этом не было нужды. Так тебе понравилось?

– Оливия, это не может мне нравиться. – Он опускает голову. – Я твой тренер. И никогда не буду для тебя кем-то еще.

Эти слова наносят мне настоящий удар. Мне хочется отшатнуться и вскинуть руки, чтобы защититься от них. Он уже уходит прочь, а я продолжаю стоять, чувствуя, что он только что лишил меня всех причин, по которым я хотела существовать.

Утром Дороти уговаривает меня поесть, но все съеденное почти сразу же выходит обратно. Не удивлюсь, если сегодня снова упаду в обморок. Не этого я хочу для своей команды, и в то же время у меня такое чувство, что больше ничто не имеет значения.

Ночью я так и не уснула. Вместо этого до самого утра пыталась не обращать внимания на пустоту внутри и упрекала себя за собственную глупость. Неужели я действительно думала, что он бросит работу и свою горячую подружку ради меня? У меня нет ни семьи, ни денег, зато есть судимость, и существует хорошая вероятность, что я потеряю стипендию, прежде чем успею закончить учебу. Я затеваю драки, не контролирую себя во время сна и бóльшую часть времени не способна ни на какие эмоции кроме гнева. Кто захочет променять вообще что-либо на это?

– Ты ведь к нам приедешь во вторник? – спрашивает Дороти, обнимая меня на прощание. – На выходные в честь Дня благодарения?

Мой желудок сжимается. Я не могу. Не могу провести с ним еще одни выходные после вчерашнего, наблюдая, как Джессика получает все, чего я хочу и не могу иметь. Пришло время наконец разорвать эти отношения.

– Ох… Я совсем забыла сказать, но я еду домой к Эрин. Простите.

Дороти сразу грустнеет, и чувство вины скручивается у меня в животе вдобавок к прочим переживаниям, которые сейчас там томятся. Однако я никогда не стану частью этой семьи, так что, я полагаю, пришло время перестать притворяться, будто это возможно.

Глава 46

Уилл

Я облажался.

Знаю, что облажался.

Но просто не представляю, что еще я мог сделать.

Я хотел сказать ей, что хочу того же, что и она, и хочу лишь с ней. Что я хочу провести вместе тысячу скучных вечеров, сидя на обшарпанном диване, слушая ее телепередачи со злобными ведущими и высмеивая их гостей. Что я хочу всю жизнь оберегать ее, даже если для этого мне придется всегда спать на диване у ее комнаты. Что еще никогда в жизни я ничего и никого не хотел так, как хочу ее, и мысль о том, чтобы отказаться от нее, не идет ни в какое сравнение с моим отказом от скалолазания…

Но что бы это дало? Я не собираюсь ждать полтора года, только чтобы увидеть, как она идет дальше к своим великим свершениям. И я уж точно не попрошу ее разрушить свое будущее и остаться со мной здесь, в маленьком городке, где она не сможет достичь ничего из того, о чем мечтает.

Тем не менее я облажался, и этим утром я с каждой минутой чувствую, как она все больше отдаляется.

Мы приезжаем на место проведения соревнований, и, как обычно, она начинает расхаживать взад-вперед, вот только сегодня ей от меня ничего не нужно. Передо мной та Оливия, какой она была при нашей первой встрече: та, что тщательно оберегает свои секреты, борется с невыносимым грузом и уверена, что никто не поможет ей с этой ношей.

Раздается выстрел. Она сразу стартует со спринта – как будто это конец забега, а не его начало; как будто ей бежать четыреста метров, а не целых три мили.

– Какого черта она делает? – стонет Питер.

Я вздрагиваю, сразу представляя дальнейшие события: когда она станет выдыхаться и ее догонят первые бегуньи, Оливия запаникует и начнет свое обычное мысленное самобичевание, к которому она так склонна. И тогда она сдастся.

К третьей миле все начинает разворачиваться именно так, как я предсказывал, и я вынужден просто наблюдать, не имея никакой возможности это исправить.

– Черт побери… Она только что проиграла нам региональные, – говорит Питер.

Я выхожу из себя. Он, конечно, мой начальник, и я должен держать рот на замке, но никто не будет винить в этом ее, даже он.

– Проиграла команда, – резко отвечаю я. – Благодаря Оливии мы хотя бы приблизились к тому, чтобы вообще на них пробиться.

Она прибегает четвертой, все равно первая из нашей команды, но тем не менее на несколько позиций ниже, чем нужно. Когда она проходит мимо, я хлопаю ее по плечу.

– Все в порядке, Оливия. Ты сделала все, что смогла.

Она кивает, но в изгибе ее губ и линии плеч читается поражение. Николь и Эрин ее обнимают, но Оливия не реагирует. Как будто это даже не печаль… как будто ее самой вообще нет. Раньше она не хотела переживать за команду, и мне кажется, прямо сейчас Оливия жалеет, что это изменилось.

Как только мы возвращаемся в кампус, я прощаюсь со всеми девчонками. Завтра тренировки не будет, а со вторника начинаются выходные, так что я не увижу их еще неделю.

Не увижу Оливию еще неделю.

Она уходит, и я смотрю ей вслед, жалея, что никак не могу уговорить ее остаться, пока она не исчезает из виду.

Следующие несколько дней жизнь на ферме нагоняет уныние на всех нас. Это напоминает времена сразу после смерти отца: всякий раз, когда мы садились ужинать, вид его пустого стула вызывал у нас тяжелые чувства. Хоть мама ничего и не говорит, я подозреваю, что она винит в этом меня. Я вижу это по ее глазам, по тому, как она слегка поджимает губы, стоит мне произнести имя Оливии. Похоже, единственный человек, которого все это радует, – Джессика.

– Без обид, – говорит она, когда мы едем на ужин во вторник вечером, – но будет здорово провести немного времени в семейном кругу без нее.

В семейном кругу? Боже, я мог бы столько всего на это ответить – мне с трудом удается держать свои мысли при себе.

– И ей пора найти собственную семью, – продолжает Джессика. – Вы не можете быть ее единственной поддержкой.

– Как именно она должна найти семью, Джесс? – Мой голос звучит отрывисто и сердито. – Разместить объявление на сайте?

– Уилл, не нужно грубить. Ты знаешь, что я имею в виду.

– Нет, на самом деле я вообще не врубаюсь, что ты несешь.

– Ты всегда защищаешь ее, – заявляет Джессика обвинительным тоном. – С тех пор как она здесь появилась, ты только и делаешь, что ищешь для нее оправдания, а она успешно этим пользуется.

У Джессики большая семья и родители, которые в ней души не чают. Ни свою машину, ни такую шикарную квартиру она не смогла бы себе позволить на зарплату в университете: все это у нее есть благодаря родителям, которые ни в чем не могут ей отказать. Что делает каждое ее слово еще более ужасающим.

– Чем именно она пользуется, Джессика? Яхтой и особняком моей семьи?

– Уилл, – отвечает она с дрожащими нотками в голосе, – эта неделя была для меня действительно тяжелой. Пожалуйста, не нужно все усугублять.

– И что же в ней было тяжелого? – раздраженно рычу я, еще даже не зная, что она собирается сказать.

– Именно на этой неделе мы потеряли дедушку. – Она прижимает палец к уголку глаза, как будто пытается сдержать слезы. – Я скучаю по семье и вспоминаю своего дедушку, а теперь еще ты на меня злишься… Все это тяжело для меня, понимаешь?

Мы уже почти приехали в город, и я знаю, что должен просто отпустить это, просто пережить этот вечер… но не могу.

– Когда?

– Когда что? – всхлипывает она.

– Когда умер твой дедушка?

– Несколько лет назад.

– Сколько, Джесс?

– Не знаю, в старших классах… Не в этом суть: я говорю о том, что…

Я разворачиваю машину. Я собирался дождаться окончания выходных, но я так просто не могу. Она ждет от меня сочувствия в связи со смертью ее дедушки, который умер по меньшей мере семь лет назад, – но не должен проявлять ни капли сочувствия к той, у кого вся семья мертва или бросила ее.

– Что ты делаешь? Нам не нужно возвращаться. – Она улыбается, вытирая очередную невидимую слезинку, а затем отбрасывает почти всю свою фальшивую грусть. – Я в порядке, просто немного расстроена из-за того, что не увижусь с семьей. Поехали дальше: со мной все будет хорошо.

Я делаю глубокий вдох, стараясь скрыть презрение в голосе и говорить спокойным тоном:

– Прости, Джесс, но из этого ничего не выйдет.

– Уилл, все в порядке. Мне просто нужно было немного поплакать…

– Нет, я не о нашем вечере. Я говорю о нас. У нас ничего не получится.

Даже не отрывая глаз от дороги, я чувствую, как она отпрянула от моих слов.

– Ты бросаешь меня? – задыхаясь, выдавливает она.

– У нас просто ничего не выходит, Джессика. Уверен, если ты задумаешься об этом, то тоже это поймешь.

– Но ведь у нас все хорошо!

– У нас куча проблем. Мы просто их не обсуждали.

– Это из-за секса? Ты ведь сам мне все время отказываешь! Я пыталась с тобой об этом поговорить…

– Дело не в сексе.

– Тогда в чем? Ты не можешь просто порвать со мной, даже не объяснив причины! – Джессика плачет, от чего ее слова становятся почти неразборчивыми. – Все думали, что ты собираешься сделать мне предложение, а вместо этого ты хочешь взять паузу?

– Я никогда не планировал делать предложение, я говорил тебе раз сто, что не хочу остепеняться. И мне не нужна пауза: я хочу расстаться.

Я останавливаю машину перед ее домом.

– Тогда почему? – требует она. – Я не выйду из машины, пока ты не назовешь мне причину.

– У нас нет ничего общего, Джессика, – мягко отвечаю я. – Подумай сама и поймешь, что это правда. Ты не занимаешься бегом, не интересуешься скалолазанием, тебе даже не нравится спорт. А я не занимаюсь тем, что интересно тебе. – По правде говоря, я даже не уверен, чем именно она занимается без меня, кроме работы и шопинга.

– Точно, – шипит она. – Мне все это неинтересно, зато интересно твоей драгоценной Оливии, не так ли?

– Она не имеет к этому никакого отношения.

– Она имеет к этому самое прямое отношение! – кричит Джессика. – У нас все было хорошо, пока не появилась она, и с тех пор все шло под откос! Я поняла, что ты мне изменяешь, еще когда ты перестал со мной спать.

– Я никогда не спал с Оливией, и, думаю, ты это знаешь.

– Чушь собачья! Уилл, по-твоему, я дура? Ты думаешь, я правда поверю, что ты проводишь столько времени с этой девушкой и спишь с ней под одной крышей, но вы ни разу не переспали?

– Да, я рассчитываю, что ты мне поверишь, потому что это правда!

– Тебя поймают! – снова кричит она. – Тебя поймают, и ты потеряешь работу, а твоя мама потеряет ферму. Ты этого хочешь?

– Я не сплю с ней! – выкрикиваю я. – В последний раз повторяю, у меня с ней ничего нет. А теперь, пожалуйста, выйди из машины.

– Хорошо, – отвечает она, вылезая наружу, – я просто напомню, что тебе и необязательно с ней спать. Достаточно того, что вы вместе ночевали у твоей мамы.

Затем она снова заглядывает в салон и улыбается.

– А когда об этом станет известно, ты окажешься по уши в дерьме.

– Ты рано, – отмечает мама.

– Да. – Я вздыхаю, падая на диван и закрывая глаза. – Мы с Джесс расстались.

– Ох, мне очень жаль, – говорит она, стараясь, чтобы это прозвучало искренне, но безуспешно.

– Неправда, – со смехом отвечаю я. – Она тебе никогда не нравилась – можешь это признать.

– У Джессики были свои достоинства, – возражает мама, хотя и сама посмеивается. – Так как же это получилось?

Я включаю телевизор, жалея, что она об этом спросила.

– Джесс снова стала критиковать Оливию, и я не выдержал.

Некоторое время мы сидим в тишине, пока я переключаю каналы.

– Оливия сказала, что собирается к Эрин… Где живут родители Эрин? – спрашивает мама.

Даже от простого упоминания Оливии у меня скручивает живот. Она – последнее, что я хочу обсуждать.

– А что? Планируешь спасательную операцию? – В моем голосе сквозят ехидные нотки.

– Нет, – резко отвечает мама. – Мне просто любопытно.

Я пытаюсь вспомнить, куда Эрин обычно звонит домой. Большинство наших девушек родом из Колорадо, но мне почему-то кажется, что Эрин не из их числа. Когда ее родители приезжали посмотреть на забег, они добирались самолетом… И у них была пересадка в Чикаго.

Нью-Джерси.

Вот, блин.

Оливия никак не смогла бы позволить себе билет на самолет, а на машине туда ехать слишком долго.

Похоже, спасательная операция все же понадобится.

Глава 47

Оливия

Я проиграла.

Уже прошло больше двух суток после забега, и за все это время я не произносила почти ничего, кроме этой фразы. Я подвела их всех, но особенно – Уилла. Если бы он вывел нас на региональные всего на втором году своей работы тренером – это было бы действительно впечатляюще, однако я лишила его такой возможности. Николь, которая выпускается в этом году, я тоже лишила возможности попасть на региональные. И что хуже всего: я позволила этому случиться. Этому не было оправдания. Я была свежей и отдохнувшей и если бы хоть немного думала о том, что я делаю, то непременно сообразила бы, что стартовала слишком быстро. Но я нервничала и злилась, была переполнена горечью и чересчур торопилась оставить все эти чувства позади.

Только я виновата в том, что случилось.

Многие девчонки звонили или писали мне эсэмэс, чтобы убедиться, что со мной все в порядке, от чего я чувствую себя только хуже. Не знаю, как они могут быть добры ко мне, когда я только что всех так подставила.

Кого я только не подвела: я расстроила девчонок, расстроила Уилла и – хуже всего – я расстроила Дороти, отказавшись приехать к ней. Вся моя жизнь – одна большая череда неудач и разочарования тех, кто меня окружает, и, похоже, нарушить эту закономерность в ближайшее время мне не светит.

Двоюродная бабушка однажды сказала мне, что я ядовита. Прошло почти шесть лет, но я по-прежнему не могу с ней не согласиться.

Во вторник вечером кто-то стучится ко мне в дверь. Я так привыкла к своей изоляции, что от этого звука у меня едва не выпрыгивает сердце. Но мне нет нужды открывать, чтобы понять, кто там…

– Ты соврала, – заявляет Уилл, врываясь в квартиру без приглашения, стоит мне отворить дверь. – Ты, черт возьми, соврала! Ты ведь не собираешься ехать домой к Эрин.

На одну миллисекунду в моей груди появляется какое-то тревожное чувство, однако я решительно велю ему заткнуться. Я не нужна Уиллу, я не нужна его семье – и нам всем пора прекратить этот фарс.

– Ладно, я соврала, ты меня раскусил. И что с того?

– Так зачем ты это сделала? – Он начинает сердито расхаживать по комнате, закипая все сильнее. – Ты соврала моей матери прямо в лицо.

Я скрещиваю руки на груди.

– Мне не нужна благотворительность, Уилл. Твоя семья не обязана приглашать меня на каждые выходные. Считайте, что вы от меня свободны.

– О чем ты вообще говоришь? – требует он. – Мы хотели, чтобы ты к нам приехала.

Какая-то часть меня хочет ему верить – и это выглядит невероятно жалко после того, что он сказал мне тем вечером в субботу.

– Что за чушь! Ты совершенно ясно дал понять, что хочешь держаться от меня подальше. И я полагаю, мой провал в воскресенье только укрепил тебя в этом решении. Так что да, я соврала: можешь меня засудить.

Он открывает рот, а затем вновь закрывает. Мгновение Уилл просто стоит и смотрит на меня.

– Боже, иногда мне так хочется тебя встряхнуть. – Он поднимает с пола мой рюкзак и всовывает мне в руки. – Собирайся.

– Нет. Благотворительный проект для Оливии Финнеган, который ты намерен открыть, должен закончиться.

Он воздевает руки к небу в жесте отчаяния и беспомощности, а затем с силой хлопает ими по столу.

– Разуй глаза, Оливия! По какой-то необъяснимой причине моя мама тебя обожает. Прямо сейчас ее одолевает печаль из-за того, что ты не приехала, а ты, оказывается, просто врешь ей, чтобы этого избежать!

В мою душу закрадывается сомнение, и на секунду гнев слегка утихает, однако я от него отмахиваюсь. Лучше бы я вообще не связывалась с его семьей…

– Ты должен был понимать, что на меня не стоит рассчитывать.

– Так в этом все дело? В том, что ты проиграла?

– Нет. – Я тяжело сглатываю: такое чувство, будто мое горло сжимается. – Но я не часть вашей семьи, а сезон соревнований по кроссу фактически окончен, так что, видимо, и наша совместная работа подошла к концу.

Стоит мне это озвучить, как меня охватывает горе, и я чувствую, что не могу сопротивляться его течению. Я больше не увижу ни Дороти, ни ферму, ни лошадей… Все закончилось.

Уилл подходит ко мне ближе.

– Ну, похоже, моя мама видит в тебе дочь, которой у нее никогда не было. Так что, нравится тебе это или нет, ты – часть нашей семьи. Поверь мне, будь моя воля – это был бы кто-нибудь более уравновешенный и менее склонный ко лжи или агрессии, но иногда у нас нет выбора. – Его взгляд упирается в пол, а голос становится более тихим и сдержанным: – Ты нужна нам всем. Ты заполнила пустоту, о существовании которой мы даже не подозревали, однако после твоего ухода не замечать ее стало невозможно.

Я хочу закричать или ответить ему что-нибудь резкое, но вместо этого происходит нечто необъяснимое: у меня возникает чувство, будто я вот-вот расплачусь. Мне так плохо от того, что Уилл на меня рассержен, что Дороти расстроена и что я солгала, а потому была вынуждена сидеть здесь в одиночестве, тоскуя по ним. Мне их так не хватало… Мои глаза наполняются слезами, а губы начинают дрожать. Это так унизительно, и меня злит, что это произошло из-за него и его матери. Что-то у меня в груди сжимается – на этот раз слишком сильно.

Внезапно Уилл меняется в лице, словно его ударили.

– Ты что, плачешь?

– Нет, – выдавливаю я, чувствуя, как слезы катятся по моим щекам. Я отворачиваюсь и направляюсь в ванную. – Уходи.

Он хватает меня за руку и притягивает к себе. На его лице одновременно читаются ошеломление, печаль и надежда.

– И все же ты плачешь. – Уилл словно укутывает меня своими объятиями, крепко обхватывая руками и накрывая мою голову своим подбородком. – Лив, мне так жаль.

Я пытаюсь оттолкнуть его, но он лишь сильнее прижимает меня к себе.

– Время от времени плакать – это нормально.

Мои плечи начинают трястись, я ничего не отвечаю, но больше и не сопротивляюсь. Небольшой взрыв вызвал целое землетрясение, и это пугает меня… Такое ощущение, что этому нет конца, будто во мне неисчерпаемый источник слез.

Так что я даю волю эмоциям. Я плачу так долго и отчаянно, что это поражает даже меня, но слезы все не заканчиваются. Уилл отводит меня к дивану и снова обнимает, притягивая к своей груди.

Рыдания все не утихают, и в конце концов даже мне это уже кажется нелепым.

– Я не могу остановиться, – шепчу я со смехом, который переходит в очередной всхлип.

Он проводит рукой по моим волосам.

– Ничего. Все в порядке.

Я плачу до тех пор, пока не выбиваюсь из сил, пока на меня не наваливается усталость, пока во мне не остается ничего невыплаканного. А потом наконец засыпаю.

Когда я просыпаюсь, в комнате уже светло. Я лежу к нему спиной и чувствую, как что-то настойчиво прижимается ко мне сзади, даже несмотря на мои джинсы и его. Это вызывает у меня смех.

– Похоже, ты уже проснулся, извращенец.

Он издает усталый стон:

– Это не делает меня извращенцем. Каждый раз, когда я пытался сдвинуться, ты снова прижималась ко мне своей задницей.

Я немного ерзаю – и не только слышу, но и чувствую его очередной стон. Мне нравится иметь над ним такую власть – и даже слишком.

– Что-то непохоже, чтобы ты пытался отодвинуться сейчас.

– Если бы ты с меня слезла, я бы это и сделал, – огрызается он. – Иногда с тобой очень трудно быть милым.

Я неохотно сажусь, и Уилл следует моему примеру, опираясь локтями на колени.

– Ну, по моим ощущениям, твоей девушке очень повезло.

Это, с одной стороны, правда, а с другой – достаточно похоже на извинение. Он по-прежнему сидит согнувшись, особо не обращая на меня внимания.

– Мы с ней расстались.

Мое глупое-преглупое сердце начинает биться быстрее. Я знаю, что это произошло не из-за меня, и знаю, что ничего не изменится.

– Почему?

Уилл продолжает смотреть в пол. Я не уверена, потому ли это, что он зол на меня или просто пытается унять эрекцию.

– Причины, по которым я был с ней, были неправильными, и мы с ней хотели разных вещей. Но вернемся к основной теме…

– К размеру твоего члена?

У него вырываются смех и утомленный вздох одновременно:

– Нет, Оливия. К моей маме.

– О.

Он бросает на меня короткий взгляд:

– Ты ведь знаешь, что она будет очень расстроена, если узнает, что ты соврала?

Мысль об этом разрывает мне сердце. Дороти была действительно добра ко мне, а в моей жизни было не так уж много людей, о которых я могла бы сказать то же самое.

– Ты же ей не расскажешь, правда?

– Не расскажу. Потому что ты сейчас поедешь к ней вместе со мной и сообщишь ей, что твои планы изменились. Итак, как я уже говорил часов восемь назад: собирайся.

Глава 48

Оливия

– Мам, я привез тебе ранний подарок на Рождество, – говорит Уилл, когда мы заходим в дом.

Дороти выглядывает из кухни, и на ее лице тут же расцветает улыбка, причем эта улыбка слишком широкая и появляется слишком внезапно, чтобы быть неискренней.

– Оливия? – изумленно выдыхает она. – А как же твоя поездка?

Я сглатываю комок в горле. Дороти в самом деле хотела, чтобы я приехала… Из-за этого у меня возникает чувство, что я снова могу расплакаться.

– Мои планы изменились. – Я перевожу взгляд с нее на Уилла и обратно. – Это ничего?..

Она пересекает комнату и заключает меня в крепкие объятия.

– Ничего? Это гораздо лучше, чем «ничего». Это восхитительно!

К нам выходит Брендан в футболке и пижамных штанах, приглаживая рукой свою взлохмаченную шевелюру.

– Офигеть, ну вы и шумные.

Заметив меня, он пару раз моргает, и по его лицу расползается хитрая ухмылка. Уилл делает шаг вперед, загораживая меня от его взгляда, как будто я стою голая.

– Эй, Гудини, – смеется Брендан, – ты же понимаешь, что от этого она не стала невидимой, да?

За завтраком Дороти предлагает Уиллу заняться со мной скалолазанием, но тот отказывается, добавив что-то о сломанном двигателе, на который хочет взглянуть. Понятия не имею, правда ли это или просто предлог, чтобы не оставаться со мной наедине. В прошлую субботу он чертовски ясно дал понять, что ему от меня нужно, а именно – ничего. Полагаю, несмотря на сегодняшнее утро, в этом его намерения не изменились.

– Я отведу ее, – заявляет Брендан.

– Ни за что, – отвечает Уилл. – Я не хочу, чтобы моя главная бегунья выбыла до конца сезона из-за того, что ты где-то накосячил с ее страховкой.

– Наш сезон уже закончился благодаря мне, – вздыхаю я.

– Благодаря команде мы не едем на региональные, – поправляет он. – А ты не забыла, что через две недели у тебя «Купер инвитейшенел»? Это привлечет внимание национальных СМИ: для тебя это намного важнее, чем региональные.

– То есть у нее две недели даже не будет никаких забегов, а ты плачешь о том, что со мной она может получить травму? – возмущается Брендан. – Да иди ты! Я сейчас, наверное, лазаю даже больше, чем ты, и у Оливии нет никаких причин сидеть и скучать только потому, что тебе захотелось поиграться с двигателем.

Уилл награждает его таким взглядом, который кого угодно заставил бы поежиться, но Брендан в ответ лишь улыбается, показывая ему средний палец.

– Я не хочу лазать, – сообщает мне Брендан, как только мы садимся в его машину. – Все равно сегодня чертовски холодно.

Я посмеиваюсь: чего-то подобного я и ожидала.

– Пожалуйста, хватит втягивать меня в свои планы о том, как раздраконить Уилла. И чем же мы будем заниматься следующие несколько часов?

– Кое-чем гораздо более увлекательным, чем скалолазание, – ухмыляется Брендан.

Он отвозит меня в маленький городок примерно в двадцати минутах езды (городок настолько крошечный, что в нем всего одна главная улица), где мы вдвоем напиваемся в течение следующих пяти часов, а затем еще два часа гуляем по окрестностям, пытаясь протрезветь. Домой мы возвращаемся уже к ужину, и, когда Дороти спрашивает, как прошло восхождение, мы оба начинаем смеяться.

– Я что-то упускаю? – спрашивает Уилл, и та мышца на его челюсти опять подрагивает.

– Да, – отвечает Брендан, широко улыбаясь мне. – Ты упускаешь много интересного.

На следующее утро я встаю в шесть, чтобы помочь Дороти на кухне. Мне нетрудно вставать в такое время, поскольку я все равно делаю это каждый день, однако мне непросто заставить себя так рано подняться с кровати ради готовки.

Когда я, пошатываясь, показываюсь на кухне, Дороти протягивает мне мешок с картошкой, и я тупо смотрю на него.

– Эм… что мне с этим делать?

– Сделай пюре.

Я перевожу взгляд с картошки на нее:

– Э-э, хорошо. Мне ее сначала запечь или типа того?

Как я уже говорила, мои кулинарные способности невероятно ограниченны. За исключением яиц, объем моих навыков включает лишь приготовление говяжьего фарша и соуса для спагетти.

– Ты не шутишь? – посмеиваясь, спрашивает она.

– Ну, картошка должна стать мягкой, верно? – уточняю я, нахмурившись. – Раньше мне приходилось готовить только картофельное пюре из коробки.

– Что, при тебе его никто никогда не готовил?

– Моя бабушка перестала готовить, когда я была еще довольно маленькой, а больше я ни у кого не бывала на кухне, – пожимаю я плечами.

Дороти поворачивается ко мне с печальными глазами.

– Почисти ее, разрежь на четвертинки и отвари. Начнем с этого.

– Кажется, здесь многовато картошки на четверых.

– Питер тоже приедет, – отвечает она, как будто это объясняет, почему мне дали, по ощущениям, двадцать кило картофеля. Меня так и подмывает поддразнить ее за то, что она покраснела, когда упомянула Питера, но я решаю воздержаться.

Чуть позже к нам наведывается Уилл, умилительно сонный, небритый и сексуальный. Как, черт побери, можно выглядеть прямо-таки сносно, только что встав с постели?

– Кыш, – прогоняет его мать.

– Кофе, – отвечает он, проводя рукой по лицу. – Ты не выгонишь меня отсюда без кофе. – Его взгляд падает на меня, и он усмехается: – Так, значит, мама доверила тебе нож?

Я прищуриваюсь, глядя на него:

– Это было до того, как она узнала, что ты заявишься на кухню. Надеюсь, кофе сварится быстро: у меня что-то внезапно появилось такое кровожадное настроение…

Он запрыгивает на столешницу и наблюдает за тем, как я чищу картошку.

– Так могу я что-нибудь съесть прямо сейчас?

– И я, – Брендан показывается в дверном проеме.

– Поешьте хлопьев, – советует Дороти.

– Хлопьев? – стонет Брендан. – Мы ведь растущие организмы.

– Если вы еще немного подрастете, то перестанете помещаться в доме. Брысь! – прогоняет их Дороти.

– Ну ма-а-ам, – хнычет Уилл, и его голос звучит так по-детски, что я не могу удержаться от смеха, – мы умираем с голоду. – Когда это не помогает, он поворачивается ко мне: – Как насчет того, чтобы стащить пару булочек для твоего любимого тренера?

Я изображаю удивление:

– Не знала, что Питер уже приехал.

Он смеется в ответ, одновременно показывая мне средний палец, что определенно не вписывается в рамки типичного поведения тренера.

Когда картошка готова, мы приступаем к пирогам.

– Наверное, этого ты тоже раньше не делала, – говорит Дороти.

Я открываю рот, чтобы подтвердить ее догадку, как вдруг кое-что вспоминаю: я стою на маленьком стульчике рядом с мамой, пока она готовит тыквенный пирог и разрешает мне помогать… Меня пробирает дрожь. Я помню, как она улыбнулась, когда я случайно насыпала слишком много мускатного ореха, а позже объясняла, что тыква считается фруктом, потому что в ней есть семена.

И это воспоминание… не подходит. Этот образ не похож на человека, который способен просто бросить своего ребенка: я предпочитаю думать о монстре, которого создала в своем воображении. Так, по крайней мере, есть вероятность, что часть вины лежит на ней.

К часу дня у нас уже все, или почти все, готово.

– Думаю, нам пора собираться, – говорит Дороти, снимая фартук. Она выглядывает из кухни и кричит парням, чтобы они шли одеваться. Оба в ответ издают схожие звуки недовольства, которые она оставляет без внимания. – Мы все немного принаряжаемся, кстати говоря. Мальчикам это не нравится, и каждый год они жалуются, но правило есть правило.

– О. – Я прикусываю губу. – Не уверена, взяла ли я с собой…

– Я прикупила тебе кое-что, – говорит она с лукавой улыбкой. – Надеюсь, ты не против. Я просто увидела это в магазине и сразу подумала: «Оливия выглядела бы в этом великолепно».

– Ох, вам не стоило. – Лэнгстромы почти так же стеснены в средствах, как и я…

– Мне всегда хотелось дочку, которую я могла бы наряжать. – Она пожимает плечами.

– Может быть, у вас еще будет дочка, – отвечаю я. Возможно, ей просто повезло с генами, но Дороти действительно выглядит молодо. На самом деле даже слишком молодо, чтобы иметь взрослых сыновей.

– Магазин уже закрыт. И как бы то ни было, теперь у меня есть ты, правда? – улыбается она.

У меня начинает щипать глаза. Я радуюсь, что она уже отвернулась и не видит моего лица.

Я следую за ней, растроганная, но также немного обеспокоенная. Что бы она ни купила, мне придется это надеть, а значит, я должна буду просидеть в этом весь ужин рядом с Уиллом и Бренданом, которые будут все время надо мной потешаться. Я заранее злюсь на них, хотя это еще даже не произошло.

Пока Дороти направляется к своему шкафу, я беру фотографию Уилла, которая стоит у нее на комоде. На ней долговязый светловолосый мальчуган без футболки стоит у озера с широкой кривоватой улыбкой, в которой не хватает нескольких зубов.

На моих губах все еще играет улыбка, когда ко мне подходит его мама.

– Ну разве он не прелесть?

– Да, – вздыхаю я.

Он был прелестным ребенком. На фотографии в нем чувствуется что-то настолько свободное и необремененное, что мне больно смотреть. Я замечала в нем проблески этого настроения во время скалолазания, но за пределами гор – почти никогда.

В руках у Дороти два платья.

– Я купила тебе одно на сегодня и одно для осеннего спортивного банкета.

Они оба красивые, но я не ношу платья, поэтому от одной мысли о том, чтобы надеть любое из них, мной овладевают смущение и неуверенность.

– Полагаю, то, что похоже на нижнее белье, на сегодня? – неловко посмеиваюсь я.

– Это платье-комбинация, – ворчит Дороти, – и нет, оно для банкета.

Она дает мне платье, которое непохоже на нижнее белье, и просит примерить его. Это облегающее кремовое платье-футляр из матового трикотажа, повторяющее контуры моего тела так, словно было сшито специально для меня. Дороти издает счастливый вздох, когда я показываюсь перед ней.

– Я знала, что оно будет сидеть на тебе идеально. Тебе нравится?

Я киваю, чтобы порадовать ее:

– Наверное, я просто не привыкла носить платья.

– Может, это и к лучшему, – улыбается она. – Ты достаточно опасна даже в одежде для бега. А теперь иди нанеси немного макияжа, и увидимся на кухне.

Я отправляюсь к себе в комнату и наношу тушь и блеск для губ, презирая себя за то, что вкладываю в это столько усилий; за то, как сильно мне хочется, чтобы Уиллу понравилось, как я выгляжу; за слепую надежду, что это как-то изменит нашу ситуацию, тогда как он ясно дал понять, что у нас ничего не выйдет. Этот подход заведомо обречен на провал, и все же я зачем-то пытаюсь.

Я взяла с собой туфли на каблуках, предполагая, что как-нибудь вечером мы с Бренданом могли бы куда-то пойти. Обувшись, я в последний раз окидываю взглядом свое отражение и чувствую, как у меня в животе поселилось уныние. Я выгляжу хорошо, но этого все равно будет недостаточно. Он ведь ясно мне дал это понять в субботу, правда?..

Я выхожу к остальным. Уилл у обеденного стола разрезает индейку; на нем брюки цвета хаки и рубашка – то есть сегодня он такой нарядный, каким я его еще ни разу не видела. И, конечно, на нем все это смотрится великолепно. Даже в этой рубашке не скрыть его мощное телосложение, широкие плечи, подтянутые руки. Он выглядит сексуальным и таким взрослым, и просто… Не могу точно сказать, в чем же дело, но из-за этого у меня немного перехватывает дыхание.

– Эй, мам! – кричит Уилл. – Ты хочешь?..

Он замолкает, когда я попадаю в поле его зрения. Уилл не улыбается и не двигается. Он просто стоит, вытаращив глаза.

– Ты смотришь на меня так, словно я вошла сюда с отрубленной головой, – говорю я.

– Это было бы не так шокирующе, как увидеть тебя в платье, – бормочет он, возвращаясь к индейке.

Глава 49

Уилл

Вот черт.

Оливия в платье.

В платье, подчеркивающем каждый изгиб ее тела, включая изгибы, о которых даже я не подозревал – а я разглядывал ее действительно немало. На какое-то время я лишен дара речи. Мне хочется сказать, что она великолепна, удивительна, что от ее красоты захватывает дух. Что в ту секунду, как она вошла, у меня внутри все сжалось от чего-то гораздо, гораздо большего, чем вожделение. Но ничего из этого я не могу озвучить вслух, поэтому делаю то же, что и всегда.

Пытаюсь притвориться, будто ее здесь нет.

Приходит Питер, и мы все садимся за стол. Место отца во главе стола он оставляет свободным, позволяя его занять мне, а вместо этого располагается рядом с мамой. Думаю, он просто хочет проявить уважение, но лучше бы он этого не делал: я вроде как рассчитывал за едой говорить с ним о спорте и полностью игнорировать Оливию. Однако теперь он занят разговором с моей мамой, а Оливия сидит прямо напротив меня, такая красивая, что стоит мне поднять взгляд, как он неизменно натыкается на нее, спотыкается, всякий раз замирает на ней.

Было так тяжело видеть ее на кухне с мамой и замечать, как Оливия словно излечивала ее от одиночества – что до сих пор не удавалось ни мне, ни Брендану, ни отцу. Тяжело было видеть, насколько она принадлежит этому месту, и при этом знать, что этого никогда не случится. Тяжело было смотреть на самодовольную улыбку моего брата. Не знаю, куда они ходили вчера, но я уверен, что они не лазали восемь часов подряд.

А теперь мне тяжело сидеть напротив нее, отчаянно пытаясь скрыть чувства к ней от своего начальника. Не знаю, на кой черт маме понадобилось приглашать Питера, но если всплывет правда о том, что Оливия здесь ночует, то он уж наверняка не позволит мне оставаться с ней на ночь. Хотя с учетом того, как она сейчас выглядит, это вполне может быть наилучшим вариантом развития событий…

– Как у тебя учеба, Брендан? – интересуется Питер. – Планируешь выпуститься в этом году?

Брендан пожимает плечами, будто это не имеет значения – тогда как бóльшая часть моей зарплаты уходит на оплату его проклятого обучения.

– Не знаю. В любом случае, вряд ли этот диплом мне пригодится.

– О? Почему это? – спрашивает Питер.

– У меня есть приятель, который нам подыскивает работу в компании по велотуризму на следующее лето.

– По велотуризму?.. – Я чувствую, как моя кровь начинает закипать. – Если ты собираешься тратить свое время впустую, почему бы тебе не потратить его здесь, помогая с работой на ферме? – Господи, я веду себя в точности как мой отец: озлобленно, требовательно и несправедливо. Это ужасно, но я ничего не могу с собой поделать.

В ответ Брендан смеется. Смеется.

– Точно, ведь, впахивая на ферме, получаешь столько же удовлетворения от работы, как когда колесишь по Европе на велике.

Даже до встречи с Оливией я был бы возмущен его отношением. Но сейчас я действительно в ярости, и это связано не столько с фермой, сколько с тем фактом, что у него есть выбор. Если бы он захотел, то мог бы пригласить Оливию куда-нибудь сегодня вечером. Он мог бы сидеть напротив нее в ресторане, наслаждаться тем, как она прекрасна в этом платье, и удивляться своей невероятной удаче. Он может быть тем, кто снимет с нее это платье, когда они вернутся домой. И самое главное: он может уехать вместе с ней, когда она выпустится в следующем году.

Хотел бы я все это сделать… Мне так сильно этого хочется, что от одной мысли об этом я чувствую, как от меня ускользает контроль над собой. Я опускаю голову, думая о вершинах, на которые мне никогда не взобраться, и о девушке, которой мне никогда не заполучить, и меня начинает всерьез беспокоить, что я могу здесь и сейчас взорваться в приступе ярости от такой несправедливости.

Брендан продолжает что-то говорить, обмениваясь с Оливией взглядом. Он смотрит на нее так, словно знает о чем-то, неизвестном всем остальным, как будто он посвящен в ее секреты. Если в конечном итоге он станет ее парнем, я, черт возьми, этого не вынесу. Просто не вынесу…

Когда обед подходит к концу, на моем телефоне раздается уведомление о сообщении, и я практически вскакиваю из-за стола. Мне просто необходимо на пару секунд отвлечься от них, от мыслей о Брендане с Оливией или о ком угодно с Оливией, пока я не сорвался.

Я медленно иду в другую комнату, читая сообщение на экране в основном для виду. Оно от Джессики: она пишет так беззаботно, будто вечера вторника и вовсе не было. Она несколько раз писала вчера с вопросом, можем ли мы поговорить, однако я ее проигнорировал. Я решил, что она поехала в Денвер, но, оказывается, нет: сейчас она пишет, что едет к нам. «У меня есть небольшой подарок для твоей мамы, – сообщает она, – а потом, может быть, нам с тобой удастся поговорить».

А мне казалось, что этот вечер хуже уже не станет.

Глава 50

Оливия

За обедом Уилл вел себя странно: кажется, он зол, хотя я не уверена, на кого именно. Я и сама немного злюсь на него. Точнее, мне просто больно. Я знала, что, даже если я приоденусь, это ничего не даст, но все-таки думала, что, быть может… Не знаю, о чем я думала. Меня в платье Уилл игнорирует так же успешно, как и в любой другой одежде, и мне не стоило удивляться.

– К нам едет Джессика, – вздыхает он, возвращаясь к столу. – Похоже, она купила тебе подарок, мам.

Все время, пока Уилл это говорит, он не сводит глаз с меня, как будто я бомба замедленного действия.

– В чем проблема? – спрашиваю я.

– Когда мы расставались, – он нервно проводит рукой по волосам, – Джессика выдвинула кое-какие обвинения насчет тебя.

Взгляды всех присутствующих обращаются на меня, из-за чего я начинаю испытывать вину и жалеть о том, что приехала, хоть они и не хотели вызвать у меня такие чувства.

Я встаю из-за стола:

– Я просто поеду домой.

– Нет, ни в коем случае, – поспешно говорит Дороти. – Тебе не нужно сбегать только лишь потому, что Джессика что-то неправильно поняла.

– И в любом случае, на это нет времени, – добавляет Уилл. – Она будет здесь с минуты на минуту.

– Тогда я пойду в конюшню, – отвечаю я, направляясь к выходу. – Я могу немного почистить лошадей.

– Ты же в платье, – возражает он, однако я уже выхожу за дверь.

Я действительно хочу уйти, мне вообще не следовало приходить, но почему-то до меня это очень долго доходило. Да, сначала я хотела быть здесь и хотела порадовать Дороти. Но больше всего на свете я хотела провести время с Уиллом и таким образом дать ему еще один шанс, чтобы передумать, – чего он, конечно же, не собирается делать. Вот только теперь, из-за меня, Питер поймет: что-то не так. И одному богу известно, что наговорит Джессика, когда заявится сюда. Она ведь совсем не глупа: она заглянет в комнату Уилла и увидит мои вещи; она заметит лишнюю тарелку на столе или увидит в ванной мое средство для умывания, и тогда у Уилла на ровном месте возникнут неприятности.

Брендан догоняет меня на пути к конюшням. Это мило с его стороны, но я здесь скорее для того, чтобы зализать свои раны, и предпочла бы это делать в одиночестве.

– Тебе необязательно было уходить, – говорю я. – Ты ведь еще не доел.

– Это того стоило, чтобы увидеть, как моего брата разрывало от злости, когда я пошел за тобой. Кроме того, ты обязана мне объяснить, что происходит между мамой и Питером.

– Но ведь все довольно очевидно. – Я пытаюсь не улыбнуться.

– Да, но как давно это у них началось? – в ужасе спрашивает Брендан. – И что об этом думает Уилл? В смысле, Питер ведь его начальник: это, должно быть, так странно.

И хотя мне сейчас плохо, у меня вырывается смешок:

– По-моему, Уилл об этом даже не подозревает, как это ни удивительно.

– Это как раз совсем неудивительно, – качает головой Брендан. – Он совершенно не замечает собственных чувств, так с чего бы он лучше разбирался в маминых?

Я думала, что хочу побыть одна, но, общаясь с Бренданом, я понимаю, что именно это мне и нужно: не чувствовать себя изгоем или кем-то, кому помогают из жалости. И пусть я не перестала быть ни тем, ни другим – по крайней мере у меня есть компания.

Я беру в руки щетку и начинаю чистить Трикси, пока Брендан наблюдает за процессом, развалившись на сене.

– Мог бы и помочь, ленивая задница.

– Мог бы, – соглашается он, – но тогда у тебя останется меньше работы, а я же знаю, как тебе это нравится. К тому же что будет с моим новым ласковым прозвищем, если «ленивая задница» перестанет мне подходить?

– Я могу придумать еще целую кучу, не сомневайся.

– Да будет тебе известно: я не настолько легкомысленный. Я очень предан тому, что для меня действительно важно.

– Да ты что? – Я приподнимаю бровь. – Так же, как ты предан учебе?

– Давай оставаться в рамках разумного, – ухмыляется он.

В этот момент мы слышим приближающиеся голоса: высокий голос Джессики с ее тупым притворным хихиканьем и низкий тембр Уилла. Мы с Бренданом переглядываемся.

– Это не к добру, – шепчу я. На этот раз Брендан не улыбается. Пожалуй, он выглядит даже не менее взволнованным, чем я.

Джессика входит в конюшню, и стоит ей меня увидеть, как она мгновенно сощуривается и награждает меня еще более злобным взглядом, чем обычно. Уилл входит следом за ней, его челюсти сжаты.

– Джессика настояла на том, чтобы поздороваться с Бренданом.

– Я так и знала, что найду здесь тебя, – говорит мне Джессика.

Брендан делает шаг вперед и, приобняв за талию, притягивает меня к себе.

– У тебя проблемы с моей девушкой, Джессика?

– Твоей девушкой? С каких это пор она твоя девушка? – спрашивает она.

Брендан поворачивается ко мне:

– Сколько уже прошло, малышка? Все началось с той ночи, когда я впервые выманил тебя через окно спальни? Недели четыре назад? Или пять? – Его история звучит правдоподобно, потому что, по сути, это и есть правда. Он нигде не соврал – всего лишь забыл упомянуть о том, что между нами ничего не было.

– Да, около пяти, – соглашаюсь я.

– Вздор, – отвечает Джессика.

– Ты мне не веришь? – спрашивает Брендан, после чего разворачивает меня к себе за талию и впивается в мои губы. При этом он крепко обнимает меня, не позволяя отстраниться, а затем раскрывает мои губы языком и вдобавок хватает за задницу.

Это продолжается гораздо дольше необходимого, и к тому моменту, когда Брендан наконец меня отпускает, я немного пошатываюсь. Он одаривает меня своей кривоватой ухмылкой, а затем шлепает по заднице для пущей убедительности.

Джессика резко разворачивается и гневно уходит прочь. Уилл еще секунду стоит на месте, и в его лице читается что-то еще помимо злости. У него такой вид, словно ему причинили боль, причем настолько сильную, что, когда он уходит вслед за Джессикой, я испытываю желание побежать за ним – невероятно глупое желание, учитывая, сколько раз он отвергал меня.

Я прислоняюсь спиной к столбу между стойлами. Такое ощущение, будто в нашей ситуации что-то сместилось и все стало неустойчивым.

– Тебе не следовало этого делать, – говорю я. Брендан пожимает плечами.

– Возможно, я только что спас ему работу. Даже если нет, это того стоило: ты видела его лицо?

– Почему тебе так нравится его мучить? – Я поднимаю бровь.

– Это именно то, что делают братья. И вообще, ему нужен кто-то, кто бы его расшевелил.

– Мне кажется, тебе стоит найти другой способ вести себя по-братски, – вздыхаю я, поднимая щетку, которую уронила, когда он на меня набросился. – Например, на какое-то время вернуться и помочь ему на ферме после выпуска.

– Помочь? Зачем? У Уилла все идет хорошо.

Я смотрю на него с недоверием:

– Брендан, ты правда так думаешь? Он работает на двух работах, чтобы ты мог закончить образование. Ваш отец оставил столько долгов, что они с Дороти даже не могут нанять помощников на постоянной основе. Уилл не хочет тебе об этом говорить, но это место просто тонущий корабль, а ты бежишь со всех ног, пока он вычерпывает воду.

– Супер… – Брендан выглядит потрясенным. – И вдобавок ко всему он теперь думает, что я пытаюсь украсть его девушку.

– Я не его девушка, – возражаю я.

Снаружи раздается шум, и, подняв голову, я как раз успеваю заметить, как к нам приближается Уилл, глядя только на Брендана.

– Вот черт, – бормочет Брендан, и секундой позже кулак Уилла врезается в челюсть брата.

Брендан стойко принимает удар, слегка отшатнувшись. Я даже не успеваю оправиться от шока, когда Уилл хватает меня за руку и вытаскивает наружу.

– Что, черт возьми, это было? – требует он. – Ты с ним встречаешься?

Я стою, разинув рот от потрясения.

– Не могу поверить, что ты его ударил! И, разумеется, мы не встречаемся.

– Не встречаетесь? Тогда какого дьявола ты позволила ему себя поцеловать?

– А какой у меня был выбор? – восклицаю я. – Он соврал, чтобы спасти твою задницу, а я ему подыграла. Ты должен спасибо сказать!

Уилл придавливает меня к стене, удерживая за плечи, его лицо всего в дюйме от моего, и сейчас он рассержен сильнее, чем я когда-либо видела.

– Ну, этого ты от меня не услышишь, – огрызается он. – Так что не делай так больше.

Его тело, прижатое к моему, – просто сплошные мускулы, и мой гнев превращается в нечто иное, во что-то горячее, что растекается по всему телу, заставляя чувствовать себя слабой. Я ощущаю его дыхание на своих губах, и его полные ярости глаза отмечают перемену во мне ровно в тот момент, когда я замечаю, что и в нем что-то изменилось. А затем его рот накрывает мой, сминая мои губы, в то время как его руки притягивают меня ближе, крепко схватив за талию.

Никакой неуверенности, никаких колебаний. В происходящем есть что-то настойчивое, почти отчаянное, и я теряю восприимчивость ко всему кроме него. Его губы, язык, чуть хриплое дыхание; его руки, скользящие вдоль моих бедер под платьем…

Никогда в своей жизни я ничего не хотела так сильно. Я впитываю и запоминаю каждую деталь – но это слишком. Его мягкие губы и шершавая небритая кожа, его запах и его тепло. Это слишком, слишком хорошо, однако даже и близко недостаточно.

Внезапно Уилл отстраняется с широко распахнутыми глазами.

– О боже, – выдыхает он. – Прости, пожалуйста. Я не могу… Этого не должно было случиться. Прости.

Мое сердце обрывается вниз, когда я смотрю, как он уходит. Я хочу догнать его и не позволить ему опять вот так уйти. Я хочу упасть на землю и разрыдаться… Меня переполняют злость, печаль и возбуждение одновременно, и я понятия не имею, как мне реагировать.

Но в первую очередь – я ошеломлена.

Уилл поцеловал меня.

Уилл поцеловал меня так, словно для него это было жизненно необходимо. Словно он задыхался, а я была кислородом.

Он поцеловал меня так, словно у него даже не было вариантов.

Я по-прежнему стою, прислонившись к стене, когда из конюшни выходит Брендан, потирая челюсть. Он оценивает мое растрепанное состояние и ухмыляется:

– Так и знал, что это сработает.

Глава 51

Уилл

Я возвращаюсь в дом и сажусь за стол, даже не пытаясь скрыть свои чувства. Сейчас это все равно бессмысленно.

– Полагаю, с Джессикой все прошло не очень хорошо, – говорит мама, вглядываясь в мое лицо.

– Так и есть, – вздыхаю я.

Пусть я избежал неприятностей с Питером, но, господи, этот день обернулся просто гребаной катастрофой. И как бы мне ни хотелось винить в этом кого угодно другого – Брендана, Оливию, Джессику, даже Питера, – проблема на самом деле во мне.

Мама наливает кофе и болтает с Питером, пока я оцениваю ситуацию. Я только что поцеловал девушку, которую тренирую, в то время как мой начальник был у нас дома. Меня не волновало, что это было неправильно по тысяче причин и не могло нас никуда привести или что-либо значить; не волновало, что это лишь создаст еще больше проблем, которые придется решать, и больше воспоминаний, которые придется забыть. Мне просто было все равно. Я хотел ее и на секунду, перед тем как окончательно пришел в себя, планировал овладеть ею прямо там, у стены конюшни, в нескольких метрах от моего брата.

И я по-прежнему хочу этого, так же сильно, как и тогда.

Мама спрашивает, скоро ли вернутся Брендан и Оливия. Мой взгляд перемещается к ней лишь на секунду, пока я пытаюсь скрыть свои мысли. Я понятия не имею: насколько знаю, Оливия может вообще не вернуться.

– Не уверен.

Мама медлит всего мгновение, обдумывая мой ответ, а затем снова поворачивается к Питеру. Похоже, у этих двоих бесконечный поток тем для разговора, причем я даже не подозревал, что у них столько общего. Оказывается, Питер состоит в том же книжном клубе, что и она (а я еще считал, что это исключительно женское хобби), и их общая подруга Тина, по-видимому, чересчур увлекается алкоголем и подозревает, что у ее мужа роман. Наверное, мне не стоило удивляться, что у моей мамы есть другие занятия и интересы, не связанные с нами или с фермой… Просто так странно осознавать, что эта сторона ее жизни пересекается с жизнью моего босса. Мне это не особенно нравится, но сейчас, когда я на грани срыва, это весьма кстати.

Спустя несколько минут Брендан и Оливия возвращаются. По идее, я должен переживать о том, что они скажут, или о том, как мама рассердится, когда узнает, что я врезал брату, – но, честно говоря, прямо сейчас я могу лишь смотреть на Оливию. С растрепанными волосами и припухшими от поцелуев губами она выглядит еще красивее. Не могу поверить, что я это сделал… И не могу поверить, что остановился.

– Боже мой, Брендан! – восклицает мать. – Что с твоим лицом?

Он пожимает плечами, бросая быстрый взгляд на меня:

– На меня грабли упали. Все в порядке: наверное, просто нужно быть осторожнее с тем, что мне не принадлежит.

Оливия даже не смотрит на меня, и я задаюсь вопросом, что это означает. Может быть, она злится за то, что я вот так резко ушел. Или, может, злится за то, что я вообще ее поцеловал, хотя в это трудно поверить. То, как все ее тело выгибалось навстречу моему, и тот ее резкий вдох, когда мои губы переместились к ее шее, – все это указывало на то, что наши желания совпадали.

Настает очередь пирога. Как ни странно, нам удается пережить десерт без того, чтобы я на кого-то не набросился или не нарушил правила Национальной ассоциации студенческого спорта.

– Я еду домой, – сообщаю я, как только мы заканчиваем убирать со стола, и бросаю быстрый взгляд на маму и Оливию, чтобы пресечь любые возражения.

Мы с Питером одновременно направляемся к нашим машинам.

– Уилл… – начинает он, а затем замолкает. В конце концов он качает головой и кладет руку мне на плечо. – Ты вырос прекрасным человеком. Я знаю, что могу тебе доверять.

Надо же, а я-то думал, что хуже мне уже не станет.

Я возвращаюсь на ферму поздно ночью, когда все наверняка спят, и с первыми лучами солнца меня снова нет. Да, я ее избегаю, и непохоже, чтобы у меня был выбор. Сейчас я чувствую, словно некая дверь, которую я наглухо запирал все это время, распахнулась настежь и только и ждет, когда Оливия в нее войдет.

Приезжает механик, чтобы починить комбайн. Всю дорогу до поля он рассказывает мне какую-то историю о сепараторе для зерна, а у меня в голове звучит тихий стон Оливии, зародившийся где-то глубоко в ее груди, когда она отвечала на мой поцелуй, и я вспоминаю, каково было гладить ее бедра…

Я избегаю ее, так как понимаю, что слаб. Хуже всего – я хочу, чтобы она взяла инициативу в свои руки, не обращала внимания на все мои возражения и тем самым сняла с меня ответственность. Вот только, если, конечно, она меня не свяжет – что я теперь неизбежно буду представлять позднее, – все целиком и полностью зависит от меня. И я не могу так поступить ни с ней, ни с Питером.

Через какое-то время ко мне подъезжает мама на гольф-каре и приносит мне ланч.

– Тебя так долго не было, я уж и не знала, собираешься ли ты возвращаться.

– Здесь много работы. – Я пожимаю плечами.

– Здесь почти нет работы, которая не могла бы подождать… Так ты не хочешь мне рассказать, за что ты ударил своего брата и почему целый день от всех прячешься?

Мне стоило догадаться, что она ни за что не поверит истории Брендана о нападении граблей. Я запускаю пальцы в свои волосы и с тяжелым вздохом провожу по ним рукой.

– Он поцеловал Оливию, – отвечаю я. – Он сказал, что просто пытался прикрыть меня перед Джессикой, но ему необязательно было так увлекаться.

Мама качает головой, глядя на меня:

– Уилл, ты так влюблен в эту девушку, что уже не можешь рассуждать здраво. Нужно что-то менять, иначе события очень быстро примут нежелательный оборот.

Тут я срываюсь. «Нужно что-то менять»… Мне так надоело это слышать!

– Что я вообще могу изменить, мам? Я не могу уволиться: мы не можем себе этого позволить. Наверное, я мог бы выбить для нее стипендию в другом вузе… Теперь, когда у нее появилось несколько побед, вероятно, я мог бы даже устроить ее в вуз первого дивизиона, но я не собираюсь вот так ее выдергивать с места, когда ей осталось доучиться всего три семестра. К тому же я даже представить не могу, как отпускаю ее в другой город, где ее некому будет остановить…

– Что, если Питер попробует подыскать тебе другую должность в УВК?

– Мне все равно нельзя будет встречаться с ней. И в любом случае все это бессмысленно: она уедет после выпуска, а я нет.

Мама склоняет голову набок и прикусывает щеку.

– Я бы не стала так сразу отчаиваться, – тихо говорит она. – Такие вещи имеют свойство разрешаться сами собой, когда это действительно нужно.

– Для меня уже давно ничто не разрешается само собой, мам. – Она, как никто другой, должна понимать, что в нашей ситуации нет места оптимизму. – И я не вижу особого смысла надеяться, что это волшебным образом изменится.

– Хорошо, давай побеспокоимся об этом позже. А пока возвращайся домой и свози Оливию полазать: она надрывается в попытке хоть чем-то себя занять, и пора это прекратить.

– Мне казалось, она была занята тем, что развлекалась с Бренданом, – едко отвечаю я.

– Твой брат любит тебя. Знаю, у него странный способ это демонстрировать, но я думаю, что он пытается тебе помочь.

Оливия в ярости. Она даже не смотрит на меня, когда я к ней подхожу, и напряженность ее позы говорит о том, что она делает это намеренно. Она опять со мной настороже, как было в самом начале, когда она только приехала; словно только и ждет, что ей причинят боль. Мне это ужасно не нравится, но и исправить я ничего не могу.

– Поехали лазать, – предлагаю я.

Она предпочла бы и дальше на меня злиться, но, очевидно, заняться скалолазанием хочет сильнее: я вижу по ее лицу, когда она неохотно уступает этому желанию.

По дороге на гору мы почти не разговариваем. Может быть, она ждет, что я сам начну разговор и объяснюсь. Или, может, истина настолько очевидна, что нам обоим нет нужды это озвучивать вслух.

На шоссе, когда мы поворачиваем налево, она наконец поднимает на меня взгляд.

– Обычно мы едем в другую сторону.

– Верно. Я думаю, ты уже готова к подъему посерьезнее.

На ее лице почти проступает улыбка, и это первый проблеск радости за весь день, который я за ней замечаю.

– Неужели ты в самом деле признаéшь, что у меня что-то получается?

– Не-е-ет, – я слегка улыбаюсь, – я лишь признаю`, что ты уже не так ужасна в этом, как раньше.

– Ужасна? – фыркает она. – Ты возьмёшь свои слова обратно, придурок.

Когда мы подъезжаем к горе, на меня накатывают сомнения. Это действительно сложный подъем, требующий немалых навыков, и я выбрал его по идиотской причине. Я искал что-то достаточно трудное, чтобы заглушить эту неловкость между нами, отодвинуть ее на задний план, но теперь беспокоюсь, как бы Оливия не убилась в процессе.

– Ты ведь знаешь, что я просто шутил: у тебя действительно хорошо получается. Однако, глядя на эту скалу, я уже не уверен, что это хорошая идея…

– Можешь слиться, если струсил, – бросает она через плечо. – А я взбираюсь.

Черт.

Кто-то уже проложил здесь маршрут, но я не слишком ему доверяю, поэтому поднимаюсь первым, проверяя, прочно ли держатся в скале крючья. Я прохожусь по маршруту примерно до середины – сегодня Оливии этого хватит. Каждый крюк я проверяю всем своим весом, чтобы убедиться, что они выдержат ее. Когда я остаюсь доволен страховкой, то спускаюсь обратно к подножию скалы и беру веревки.

– Твоя цель сегодня не в том, чтобы залезть на вершину, – говорю я. – Сегодня я хочу, чтобы ты просто попрактиковалась с такими углами наклона. Там будет пара моментов, когда ты почувствуешь, будто откидываешься назад: просто помни, что я тебя держу, хорошо? Если силы хвата у тебя пока маловато, можешь просто соскользнуть обратно.

Оливия закатывает глаза, не менее самоуверенная, чем обычно.

– Нормальная у меня сила хвата, – дерзко отвечает она.

Меня это должно раздражать, но вместо этого я чувствую сильнейший прилив вожделения, еще крепче сжимая веревку в кулаке.

И, пока я наблюдаю за тем, как она начинает карабкаться по склону горы, это чувство никуда не уходит. Манера ее восхождения напоминает сражение, и что-то в этой настойчивости порождает во мне целую массу желаний, которые я никогда не смогу удовлетворить.

Она добирается до середины гораздо быстрее, чем я от нее ожидал.

– Отлично! – кричу я наверх. – А теперь давай спускайся.

– Как же. – Она оглядывается на меня, изогнув одну бровь. – Думаешь, я сдамся на полпути, после того как ты сказал, что я ужасна?

Вот дерьмо. Я не рассчитывал, что она меня не послушается, – хотя почему, черт возьми, я на это не рассчитывал? Когда она вообще меня слушала?

– Я не говорил, что ты ужасна! – кричу я. – Но серьезно, Лив, подъем становится все труднее, а ты наверняка выдыхаешься. К тому же я не проверял остальные крючья. Не глупи.

– Если ты не хотел, чтобы я глупила, – кричит она в ответ, – не стоило совершать роковую ошибку и говорить мне, что я в чем-то ужасна!

Она возобновляет восхождение, оставляя середину склона позади, а мне остается лишь наблюдать. В данный момент Оливия все еще в безопасности, пока она недалеко от последнего крюка, который я проверял, но это ненадолго. Я понятия не имею, кто готовил этот маршрут и как давно это было: возможно, этим крючьям хватит легкого дуновения ветра, чтобы расшататься и вылететь. Если бы только здесь был кто-нибудь еще, чтобы я мог передать ему страховочную веревку и полезть вслед за ней, но я застрял и вынужден просто стоять и смотреть, как она поднимается, отчего я испытываю такой гнев, какого у меня не было никогда прежде.

– Оливия, остановись! – приказываю я, когда она вщелкивается в новый крюк, однако Оливия меня полностью игнорирует.

Я замечаю у нее признаки усталости. В ее плечах и кистях появляется дополнительное напряжение: не знаю, хочет ли она таким способом меня наказать, но, черт побери, ей это удается. Я изо всех сил пытаюсь что-нибудь придумать, чтобы заставить ее остановиться, – и в то же время я ею восхищаюсь. В отдельные моменты ее грация и ловкость выглядят сверхъестественными, и мне так хочется… Проклятье. Мне хочется очень много всего, но ничему из этого не суждено сбыться.

– Спускайся сейчас же! – наконец рявкаю я. – Я серьезно, Оливия. Прямо сейчас! Ты слишком устала и можешь пострадать.

Она по-прежнему меня игнорирует.

– Я никогда больше не возьму тебя лазать, если ты не остановишься! – угрожаю я в отчаянии.

– Я все равно больше никогда не буду с тобой лазать, придурок! – кричит она в ответ, и я слышу в ее голосе обиду, скрывающуюся за гневом. – Кем, черт возьми, ты себя возомнил? Поцеловал меня, а потом просто сбежал, как будто я собиралась тебя преследовать или вроде того.

– Оливия, я сбежал не поэтому. Пожалуйста, спустись, и мы это обсудим.

Вот тогда-то это и происходит. Ее рука соскальзывает с выступа у нее над головой, и она начинает падать. У меня на глазах разворачивается мой худший кошмар: Оливия падает, кричит, первый крюк под ее весом вырывается из скалы, и она на полной скорости летит вниз. От страха я замираю на месте и могу лишь наблюдать за ее падением, понимая, что, если второй крюк не выдержит, она умрет. Она разгонится еще сильнее, а дальше либо ее вес выдернет все остальные крючья, либо ее впечатает в скалу, как чугунный шар для сноса зданий.

Это не может длиться больше двух секунд, но это самые долгие, нескончаемые две секунды в моей жизни, пока я жду, выдержит ли следующий крюк – тот крюк, который я не проверил.

Веревка натягивается, дергая крюк, и он выдерживает, однако набранный импульс все равно впечатывает ее в скалу. На мгновение я теряю дар речи. Я не могу произнести ни слова, чтобы спросить, не ранена ли она. Прошло уже немало времени с тех пор, как я в последний раз молился, но в эту миллисекунду я молюсь так горячо, как никто и никогда прежде.

– Я в порядке! – кричит она мне, словно знает, что сейчас происходит у меня в душе. Мое сердце по-прежнему бьется где-то в районе горла.

– Просто не двигайся. Я спущу тебя вниз.

– Я в порядке, – повторяет она. – Я могу снова взбираться.

– Нет, – резко отвечаю я, мой голос звучит намного жестче, чем требуется. – Даже не думай об этом.

Глава 52

Оливия

Я чувствую, что скоро буду вся в синяках, и, пока Уилл опускает меня вниз, мое сердце все еще бьется как сумасшедшее, словно вот-вот выпрыгнет из груди. Сейчас он накричит на меня за то, что я полезла дальше, после того как он четко сказал этого не делать – и оказался прав, черт побери.

Итак, пока Уилл спускает меня на землю, я готовлюсь выслушать гневную отповедь. Но вместо этого Уилл заключает меня в объятия даже прежде, чем мои ноги успевают коснуться земли. Его грудь прижата к моей спине так крепко, что я чувствую, как бешено колотится его сердце – совсем как мое.

– Господи Иисусе. – Он зарывается лицом в мои волосы. – Ты напугала меня до полусмерти.

– Прости, – начинаю я, поворачиваясь к нему. – Ты был прав, и мне…

Что-то в его глазах заставляет мой желудок сжаться, как сжимается цветочный бутон, перед тем как раскрыться. И затем он накрывает мои губы своими, заглушая мой удивленный возглас. Это импульсивный поцелуй, в котором он больше не сдерживается, что напрочь лишает меня способности мыслить ясно.

– Я думал, ты погибнешь, Оливия, – рычит он. – Если ты еще хоть раз выкинешь нечто подобное, я сам тебя прикончу.

Его руки обхватывают мой зад, притягивая ближе. Это порождает острое желание у меня в животе, необходимость сократить расстояние между нами еще больше, в то время как его ладони скользят под мою футболку, и он прижимается кончиками пальцев к разгоряченной коже моей спины. Уилл проводит рукой от талии до моей груди, нежно поддерживая ее вес в своей ладони; его выдох дрожью отдается на моих губах, заставляя выгибаться ему навстречу в немой просьбе о большем. Больше объятий, больше касаний, больше ощущения его кожи…

– Мы должны остановиться, – вздыхает он, но все еще приникает губами к моей шее, а его руки скользят вверх, мне под лифчик.

Я просовываю руку между нами и забираюсь за пояс его брюк. Он резко втягивает воздух, когда я опускаю руку ниже и обхватываю его. Не то чтобы я ожидала чего-то другого, но здесь определенно есть за что ухватиться.

– Оливия, – шипит он. – Я…

Я провожу ладонью по его длине, наслаждаясь тем, как Уилл при этом вздрагивает всем телом и плотно зажмуривается.

– Ох, черт, – выдавливает он. – Перестань. Мы должны остановиться.

Не обращая внимания, я провожу большим пальцем по его головке, набухшей, скользкой, такой готовой… Из его груди вырывается рваный вдох, хоть он и хватает меня за запястье, чтобы остановить.

– Пожалуйста, – умоляет он хриплым шепотом, прислоняясь своим лбом к моему. – Не уверен, что у меня хватит самообладания, чтобы остановиться, если это зайдет еще дальше.

Если у него сложилось впечатление, что это заставит меня передумать, то он меня не так уж хорошо знает.

– Отлично.

Он прижимается губами к моим волосам, а затем отстраняется.

– Господи, я уже больше не знаю, что я делаю, – произносит он. – Если бы только все было по-другому… Но это не так. Ничего не изменится, ничто не сможет этого оправдать. Мы оба это знаем. До недавнего времени я так старался поступать правильно, но когда происходит очередное дерьмо – когда ты срываешься со скалы или Брендан целует тебя, – то я просто теряю свой гребаный рассудок. Я даже не знаю, что сказать. Прости меня. Мне так жаль… После произошедшего я должен сейчас же ехать к Питеру и подать заявление об уходе, но я даже этого не могу сделать…

Я хочу на него злиться, но у меня не выходит. Он выглядит таким измученным, таким виноватым… Уилл хочет помочь нам всем. Он хочет спасти меня, дать Брендану возможность окончить университет; он хочет сохранить ферму, подарить Питеру победный сезон и поступить правильно по отношению ко всем – а я саботирую все его усилия, подвергаю все это риску…

Я говорю ему, что все понимаю, на время игнорируя ту часть себя, которая не понимает. Ведь если бы я действительно была для него важна, он бы просто попросил меня подождать.

Вечером, залезая в кровать, я знаю, что это моя последняя ночь в этом доме в обозримом будущем – возможно даже, что и во всем будущем. Так и должно быть, хотя бы ради моей психики. Дороти, Брендан, ферма – в конечном итоге, ничего из этого не будет в моей жизни. Как и Уилла, и именно это меня убивает: я для него важна – просто недостаточно. Почему-то от этого чуть ли не хуже. Ведь я бы ждала его хоть десять лет, если бы он только попросил.

Я чувствую боль в груди, а мое горло сжимается.

– Не смей плакать, – яростно шепчу я.

Я загоняю обратно эту печаль. Я не собираюсь плакать из-за Уилла. Я не собираюсь плакать из-за чего-либо вообще.

Мама называет меня ранней пташкой. «Пожалуйста, давай спать, малышка», – обычно бормочет она, когда я забираюсь по утрам в ее постель.

Вот почему я так удивлена, увидев, что Мэттью встал раньше меня и стоит в дверях комнаты.

– Папа дома, – тихо говорит он.

– Ох. – Мое сердце ухает вниз.

На этот раз отца не было довольно долго, так что я успела поверить, что снова могу дышать полной грудью, и почти успела забыть, каково это – начинать утро со страха, гадая, что ждет нас сегодня, когда мы спустимся вниз.

Мы вместе идем на кухню и молча садимся на свои привычные места за столом, пока мама заканчивает приготовление завтрака. Еще только забираясь на стул, я понимаю, что сегодня будет один из плохих дней. Это сразу видно по его взгляду, по тому, как он пугающе неподвижен. Сегодня мы будем не просто ходить вокруг него на цыпочках, а ходить на цыпочках по острию ножа.

Мы начинаем завтракать в напряженном молчании. На маме лица нет, но он не обращает внимания ни на нее, ни на меня с братом. Он не ест, а вместо этого открывает счета, один за другим, становясь все злее и злее. У меня такое чувство, как будто что-то сдавливает мою грудь и руки, как будто меня сжимают со всех сторон…

Одну квитанцию он рассматривает дольше других. Кажется, что воздух в комнате сгущается вокруг него, пока мы ждем.

– Что это? – спрашивает он маму, держа квитанцию у нее перед носом. Его тихий голос не предвещает ничего хорошего: это намного опаснее, чем когда он кричит.

Я буквально кожей чувствую исходящий от нее страх, когда она отвечает на его вопрос.

– У Дейзи были припадки, – произносит она едва слышно, выдавая слабость. Она не должна показывать слабость – даже я это знаю. Мой отец всегда способен учуять страх, как хищник чувствует кровь.

И реагирует он так же, как хищник.

– Я не спрашивал, что не так с этой долбаной собакой. Я спросил, за что счет.

– За лекарство, – шепотом отвечает она. – Ветеринар сказал, что ей это необходимо, иначе припадки станут хуже.

Мне всего пять, но даже я знаю, что ей нужно замолчать, прекратить оправдываться, перестать вести себя так, будто она в чем-то провинилась.

Он ничего не говорит. На мгновение он замирает, и мы ждем, что его рука вот-вот прорежет воздух и она рухнет со стула с испуганным вскриком.

Но вместо этого он поворачивается к Дейзи, свернувшейся калачиком в углу комнаты.

– Сейчас я покажу, как мы поступаем с больной собакой, – говорит он.

Дейзи не подозревает об опасности: она ластится к нему, когда он берет ее на руки. Порой, когда я подумаю, что сейчас произойдет нечто ужасное, этого не происходит. И тогда я чувствую себя глупо за то, что боялась, как будто нужно было быть сумасшедшим, чтобы ожидать чего-то плохого. Он бережно держит ее у себя на руках, и Дейзи расслабляется. Мы все расслабляемся.

А потом отец хватает Дейзи за шею и сворачивает ее.

Она по-прежнему лежит у него на руках, с открытыми глазами, неподвижная. Наступает абсолютная тишина. Я слышу только свое сердцебиение в ушах, и больше ничего. А затем раздается наш дружный крик, симфония слез, боли и неверия. Мама чуть не задыхается, захлебываясь слезами.

– О боже мой, боже мой, боже мой, боже мой, – только и может повторять она.

– Ты убил ее! – хнычет мой брат.

– Перестань плакать, – говорит ему отец. – И пойди выкопай яму.

Но Мэттью его не слушает. Он отчаянно плачет, уронив голову на стол; все его тело поникло, обмякло от горя. Отец хватает его за шиворот, так что лицо Мэттью отрывается от стола.

– Я сказал, прекрати плакать, черт побери, и иди выкопай яму! – кричит он.

Я перестаю плакать так быстро, что даже слегка закашливаюсь. Перестаю мгновенно, как будто это компенсирует тот факт, что Мэттью не может. Мэттью всегда был мягок, в отличие от меня – и это единственное во мне, что когда-либо радовало отца.

«Перестань плакать, Мэттью. Ты должен перестать. Посмотри на меня, – безмолвно умоляю я. – Ты можешь перестать так же, как я. Посмотри на меня».

Даже мама уже пришла в себя. Она хватает Мэттью за руку и сквозь собственные слезы убеждает его успокоиться и пойти на улицу, как сказал папа. Но он не слушается. Он не может. Его слезы своего рода безумие, самоубийство, и он просто не может остановиться.

Я вскакиваю так порывисто, что роняю стул позади себя.

– Я это сделаю! Я сделаю! – Мой голос истеричен от энтузиазма. – Я могу выкопать яму!

– Вот моя девочка, – кивает отец. – Рад, что хоть кто-то в этой семье пошел в меня.

Мэттью бросает на меня взгляд. На его лице написаны презрение и ненависть. Я сделала это ради него, но внезапно сама оказалась монстром – таким же, как и мой отец.

Глава 53

Уилл

Ее крики поднимают всех в доме.

Я оказываюсь в ее комнате первым, а спустя несколько секунд за мной поспевают мама и Брендан: столпившись в дверях, они ошалело смотрят на нас.

– Я выкопала яму, – произносит Оливия, расцарапывая себе горло, как будто ей нечем дышать. Она хватает ртом воздух, один раз, потом другой. – Я выкопала яму.

Она лежит, свернувшись в комочек, плотно прижав колени к груди. Я делаю попытку притянуть ее к себе, но все ее тело так напряжено, что это бесполезно.

– Все хорошо, Лив. Тебе просто приснился кошмар. Все в порядке.

– Нет, – говорит она, задыхаясь, хватаясь за свое горло. – Это был не сон. Это была я. Я это сделала. Я выкопала яму.

– Какую яму? – спрашиваю я, пытаясь разжать ее руки.

– Ту, где он похоронил Мэттью, – отвечает она. – Это я выкопала яму.

Ее рассказ тяжело слушать.

Оливия говорит урывками, все это время закрывая лицо руками. Она рассказывает, как отец повез ее по шоссе копать яму для их собаки и нашел подходящее место в лесу. Она копала до самого вечера. У нее над головой росло дерево, и через непредсказуемые промежутки времени с него сыпались желуди. К тому моменту, когда отец к ней вернулся, было темно, а ее руки покрывали крошечные точечные синячки. На следующее утро Мэттью исчез. Ее отец сказал, что тот сбежал… Под конец своего рассказа она так отчаянно рыдает, что ее начинает тошнить, и я не могу не думать о том, что, возможно, ей было лучше не помнить об этом.

Я остаюсь с ней до утра. Время от времени она погружается в сон, но каждый раз просыпается, задыхаясь, как будто только что все вспомнила заново. Незадолго до рассвета после очередного пробуждения она лежит на нашей общей подушке, уставившись на меня своими стеклянными, невидящими глазами.

– Нам нужно сообщить об этом полиции, Лив.

Я впервые вижу ее напуганной. Даже вчера после своего падения она так не выглядела.

– Нет, – качает она головой. – Я не могу.

– Оливия, твой отец его убил. Ты знаешь, что это так. Если он все еще жив, то его нужно остановить.

– Я не могу, – отвечает она. – Просто не могу.

Утром я оставляю ее спящей и возвращаюсь на работу, в свой кабинет. На моем столе стоит календарь, у которого справа аккуратно вставлена визитка от детектива, и я беру ее в руки. Почему-то я знал, что рано или поздно именно я сделаю этот звонок, а не Оливия.

Я сообщаю о том, что произошло прошлой ночью, и детектив говорит, что ему нужно немедленно ее допросить.

– Она не станет с вами говорить, – вздыхаю я. – Она боится этого едва ли не больше всего на свете.

– Мне все равно нужно попробовать, – отвечает он. – Информация из вторых рук, полученная от вас, никак не продвинет расследование.

Я с шумом выдыхаю, откидываясь на спинку стула и уставившись в потолок.

– Слушайте, а вы не можете просто взять показания у других взрослых, которые в этом замешаны? По крайней мере попытаться подтвердить эту историю через ее мать, если удастся ее найти?

– Ее мать мертва уже почти пятнадцать лет, так что вряд ли она нам чем-то поможет в этом деле, – сообщает детектив. Мой стул отлетает на пол.

– Мертва? – шепотом переспрашиваю я. – Господи. Оливия даже не знает… Она думает, что мать просто бросила ее.

– Послушай, приятель, – детектив невесело усмехается. – Не знаю, что за сказки рассказывала эта девчонка тебе или себе, но ей прекрасно известно, что ее мать мертва. Это произошло на ее глазах.

Я опускаю голову себе на руки, чувствуя… пустоту. Мой мозг включается не сразу, однако нетрудно догадаться, как могла погибнуть ее мама.

– Так… это сделал ее отец? Его арестовали?

– Этим делом занимался не я, но, похоже, ему нечего было предъявить. Оливия была единственным свидетелем и утверждала, что ничего не видела. Скорее всего, это и спасло ей жизнь, потому что, если бы она заговорила – готов поспорить, он пришел бы за ней.

Я чувствую, как холодок пробирается по моей спине.

– А учитывая, что ее отец все еще на свободе, Оливия вообще в безопасности?

– Думаю, можно смело сказать, что до тех пор, пока этот тип на свободе, Оливия никогда не будет в полной безопасности. Особенно, – добавляет он, – раз она начала вспоминать.

Я медленно и неохотно открываю ноутбук. Часть меня не хочет этого знать так же, как определенная часть Оливии. Эта часть хочет и дальше верить в ту версию событий, которую она создала в своей голове.

Найти статьи о том происшествии оказывается нетрудно, когда знаешь, что искать. Если бы еще несколько месяцев назад я просто ввел в поисковике имя ее матери, то сразу бы на это наткнулся. Возможно ли, что Оливия ни разу этого не делала?.. Да: долгое время что-то предостерегало ее, чтобы она не изучала этот вопрос, уверяло, что она не сможет справиться с тем, что обнаружит.

В первой статье есть фотография, на которую мне больно смотреть. Совсем маленькая улыбающаяся Оливия стоит рядом со своей матерью. Сейчас Оливия очень похожа на нее. В статье говорится, что ее мать получила сорок два ножевых ранения. Оливия пробежала по темноте почти четыре мили и была найдена без сознания на следующий день с кровоточащей раной на спине.

Бег во сне. Шрам на ее спине. То, как она будто отключается от реальности, когда на нее нападают… Даже если бы я попытался предположить причину всего этого, то никогда не придумал бы ничего настолько ужасного.

Я снова звоню в дом престарелых, но на этот раз прошу позвать к телефону не бабушку Оливии, а просто ее ближайшего родственника, ругая себя за то, что не подумал об этом раньше. Ей было всего шестнадцать, когда ее бабушка сюда поступила: Оливия никак не смогла бы самостоятельно отвезти ее во Флориду и поместить в приют, ей бы на это просто не хватило средств, да и возможностей.

К телефону приглашают двоюродную бабушку Оливии. Женщину, которая ради Оливии и пальцем не пошевелила, насколько я могу судить… Я взбешен даже до того, как она берет трубку, так что мне сложно воздержаться от обвинительного тона, когда я представляюсь. Я рассказываю, о чем вспомнила Оливия, и моя собеседница недовольно цокает языком.

– Что ж, было бы здорово, если бы девчонка смогла сообщить об этом полиции еще тогда, правда? – отвечает она.

Я сжимаю двумя пальцами переносицу, пытаясь не выходить из себя.

– Она ничего не помнила до этого момента. Оливия до сих пор считает, что родители ее бросили, – произношу я сквозь стиснутые зубы.

Она снова прищелкивает языком.

– А, та глупая сказочка. Аня позволяла ей в это верить, но я бы на ее месте сразу все это пресекла. Девчонка прекрасно знала, что произошло, она чуть не умерла от потери крови. Такие вещи просто так не забываются.

Я взволнованно сглатываю.

– Какая сказочка?

– О… Ну, Оливия впадала в истерику всякий раз, когда кто-нибудь упоминал о случившемся, и в конце концов это всем надоело. Так что Аня стала говорить «когда мама ушла», и так все и пошло.

К этому времени я так потрясен, что вообще не уверен, смогу ли когда-нибудь прийти в себя.

– Есть ли еще кто-то, с кем я могу поговорить? С кем Оливия жила после того как ее бабушка заболела?

В молчании женщины на другом конце провода чувствуется желание защититься.

– Вы же понимаете, что я не могла взять девочку к себе, – наконец говорит она. – Я слишком стара, чтобы кого-то воспитывать, особенно такого проблемного.

Я готовлюсь услышать ответ, который мне явно не понравится.

– Так с кем она жила?

– Она просто осталась дома одна. У нее все было в порядке: Аня уже давно болела, и Оливия привыкла заботиться и о себе, и о ней. В любом случае, ей было лучше одной.

Она продолжает бормотать еще что-то в свое оправдание, когда я вешаю трубку. А затем невидящим взглядом упираюсь в окно.

Ситуация намного хуже, чем все, что я только мог себе представить… Я хотел защитить ее, хотел помочь ей открыться и впустить свет в те уголки ее души, которые она прятала все это время. Но вместо этого я, возможно, приоткрыл дверь, которой лучше было оставаться закрытой.

Пришло время рассказать Питеру правду, пока я не причинил еще больше вреда.

Рассказ о ночных кошмарах Оливии, о словах детектива и о том, как я останавливал ее по ночам, приводит к довольно очевидному факту, что мы с Оливией спали под одной крышей.

– Уилл, – вздыхает он, потирая глаза. – Я притворюсь, что ты мне этого не говорил. Ведь если ты мне сообщишь, что вы спите под одной крышей, мне придется тебе это запретить, а мы оба знаем, что ты не можешь это прекратить. Поэтому я сделаю вид, что ничего об этом не слышал.

Я слегка киваю, пытаясь скрыть свое удивление. Питер не из тех, кто спокойно относится к нарушениям профессиональной этики. Даже не верится, что он готов спустить это на тормозах.

– Так что же нам делать? – спрашиваю я.

– Я попробую найти психотерапевта, потому что, очевидно, проходить с ней через это должен специалист, а никак не ты и не я. Но пока ничего ей не говори – на следующих выходных у нее «Купер инвитейшенел». Пусть Оливия хотя бы спокойно справится с ним, может быть, даже с экзаменами, прежде чем мы откроем следующий ящик Пандоры.

Я вздыхаю, соглашаясь с ним, даже если мне это кажется не совсем правильным… У Оливии всю жизнь были одни неудачи. Если рассказать ей правду прямо сейчас, это может уничтожить ее шансы на нормальный забег через неделю. А она хочет не правды. Ей нужен именно шанс.

Поэтому я сделаю все возможное, чтобы она его получила.

Глава 54

Оливия

К тому моменту, как я просыпаюсь, Уилла уже нет.

Я сажусь на кровати, прижимая колени к груди, и опускаю на них голову.

Я помогла похоронить своего брата. Почему до меня это так долго доходило? Как я умудрилась убедить себя, что он жив? И если мне удалось забыть о том, как мой отец убил Дейзи и как я выкопала яму… что еще я могла забыть? Моя память – словно жуткий подвал в доме с привидениями, где зло таится в каждом темном углу и куда лучше не лезть. Мне страшно, что еще может поджидать меня там.

Возможно, Уилл тоже этого боится…

Когда он возвращается, я вижу, что в нем что-то изменилось. Он по-прежнему мил со мной, но в то же время как-то насторожен, чего за ним прежде не наблюдалось. Наверное, раз я сама задаюсь вопросом, что еще я могла сделать и кому еще могла навредить, несправедливо сердиться на него за то, что у него возникают те же мысли. Но вот в чем я совершенно уверена: даже если раньше у меня был какой-то шанс расположить его к себе, убедить его, что у нас с ним может что-то получиться, то теперь он безвозвратно утерян.

На следующей неделе вся команда продолжает тренировки в полном составе, хотя причина для этого до конца зимних каникул есть лишь у троих, и все это понимают. Поэтому бóльшая часть команды работает, мягко говоря, спустя рукава. При этом всякий раз, когда взгляд Уилла падает на меня, на его лице читается вина, а всякий раз, когда я смотрю на него, я вижу то, чего у меня никогда не будет. Я испытываю то же двойственное чувство, которое посещало меня утром последнего забега, как будто ничто больше не имеет значения – и уже никогда не будет иметь. Когда-то бег был для меня всем, ведь в моей жизни не было ничего лучше. И по-прежнему ничего нет, на что бы я там ни надеялась… так что мне и впрямь нужно собраться к этому воскресенью.

После заключительной тренировки Эрин протягивает мне пакет с печеньем:

– Возьми на удачу.

– Каким образом это принесет мне удачу?

– Никаким, – она пожимает плечами, – но выбор был между печеньем и моими счастливыми трусами, и я решила, что мои трусы тебе вряд ли нужны.

– Точно, – усмехаюсь я. – Лучше, когда счастливые трусы остаются персональным талисманом.

Эрин меня обнимает. Она любит обниматься. Пожалуй, я даже к этому привыкла.

– Мы любим тебя независимо от того, победишь ты или нет, Финн. И если ты до сих пор этого не поняла, ты просто глупышка.

В Орегон на «Купер» мы летим компанией из девяти человек. Питер с Дэном Брофтоном и еще двумя парнями из мужской команды, плюс Уилл, я, Николь, Бетси и Дороти. Согласно правилам нам в любом случае требуется сопровождающая, поэтому все расходы на Дороти покрывает университет.

Мы прибываем в Портленд под вечер в субботу, и нас распределяют по комнатам. Меня, конечно, размещают с Дороти.

– Я смотрю, тебе по-прежнему нужен надзиратель, – насмехается Бетси. – Не выпускают из виду до самой последней минуты.

– Судя по всему, это играет ей на руку, раз она пришла первой, когда я оставалась с ней в прошлый раз, – многозначительно замечает Дороти. – Может быть, мне стоит присматривать также за всеми.

«Черт побери, а Дороти умеет выпускать коготки, – со смехом думаю я. – Неудивительно, что мы с ней так хорошо ладим».

Мы ужинаем всей компанией. Питер и Дороти сидят рядом и непринужденно болтают, пробуя еду с тарелок друг друга, даже не спрашивая. Со стороны кажется, что они пробыли вместе целую вечность.

– Которые дети из этой прекрасной компании ваши? – спрашивает их официантка.

– Все, – улыбается Питер.

На лице Уилла появляется замешательство, но уже в следующее мгновение он от него отмахивается. Для довольно проницательного человека Уилл поразительно долго упускает происходящее – либо просто отказывается это понимать.

После того как Дороти уходит спать, я прихожу в его комнату и вытягиваюсь на свободной кровати. Уилл заканчивает приготовления к утреннему забегу, изо всех сил притворяясь, что меня здесь нет. Это просто выводит меня из себя.

– Завтра последнее соревнование. – Я поворачиваюсь к нему лицом. – Будешь по мне скучать? – Мой вопрос звучит шутливо и непринужденно, но мне очень важно узнать ответ.

Он поворачивает голову в мою сторону, и ненадолго его взгляд перебегает к моему животу, а затем снова возвращается к моему лицу.

– У тебя футболка задралась, – хрипло говорит он. Я оглядываю свой живот и пожимаю плечами.

– Уверена, пять сантиметров голой кожи тебя не убьют. Ответь на вопрос. – Я провожу пальцем по своей губе, и его взгляд фокусируется на ней. Он выглядит так, будто хочет вонзиться зубами во что-нибудь.

– Это не значит, что мы больше не увидимся. – Он возвращается к своим сборам. – Ты ведь приедешь к нам на каникулы, так?

Я вздыхаю и сажусь прямо, свешивая ноги с кровати. Опять я пытаюсь увидеть в наших отношениях что-то большее, чем есть на самом деле…

– Зачем?

Он опускает аптечку и поворачивается ко мне, нахмурив брови.

– Затем, что… – Его челюсть напрягается. – Потому что мы хотим, чтобы ты к нам приехала. Потому что ты важна для моей семьи.

Я поднимаюсь и пересекаю комнату, так что мы оказываемся в полуметре друг от друга.

– И это все?

– Лив. – Он обессиленно вздыхает. – Это все, чем тебе позволено быть.

Эта боль в моей груди – та, что никогда до конца не проходит, – расцветает снова, как свежий синяк. Не знаю, сколько еще раз я буду задавать тот же вопрос и получать все тот же ответ, прежде чем наконец перестану спрашивать.

– Вот поэтому я и не останусь у вас на каникулы, – отвечаю я, проходя мимо него в свою комнату.

Глава 55

Оливия

На следующее утро Питер подзывает нас всех к себе и произносит свою обычную речь. Вообще он мне нравится, и его наставления даже могли бы мне пригодиться, но сегодня я слишком волнуюсь, чтобы услышать хоть слово.

Я чувствовала себя нормально, когда только проснулась: я нервничала (как и всегда), а также не могла есть (как и всегда), однако мое состояние было в пределах нормы. Лишь по прибытии на трассу я стала расклеиваться. Сегодня довольно холодно, вот только это не объясняет того озноба, который будто проникает мне под кожу.

– Что-то не так, – говорю я Уиллу. – Со мной что-то не то…

– Все так, – заверяет он. Уилл протягивает руку, собираясь прикоснуться ко мне, но затем останавливается и опускает ее. – Ты просто волнуешься.

– Нет, это другое. Меня тошнит. Думаю, меня сейчас вырвет.

– Все с тобой в порядке, – твердо произносит он. – Перестань себя накручивать. Впрочем – давай, накручивай: сама знаешь, что, как только ты побежишь, это пройдет.

Я киваю, однако на этот раз его слов мне мало. Может быть, дело просто в моем провале на прошлом забеге, но мне кажется, причина в другом.

Девушек приглашают к старту. Пока мы ждем сигнала, я ощущаю металлический привкус во рту, а затем он оказывается у меня в желудке, пробирается по моим внутренностям. В этот момент обнаруживают какую-то проблему с системой хронометража, и, пока ее исправляют, мы все нервно дергаемся и перетаптываемся на месте, натыкаясь друг на друга. Я начинаю волноваться, что если меня толкнут локтем еще один раз, то я кому-нибудь врежу.

Наконец-то проблема устранена. Раздается выстрел, и я сразу слишком сильно разгоняюсь, пытаясь убежать от того холодка, что ползет по моей спине, а также от убежденности, что у меня ничего не получится. Я думаю об Уилле, стоящем сейчас в стороне, о том, как он наблюдает за мной и как у него внутри все сжимается, потому что я делаю ровно то же самое, что и на прошлом забеге.

Я заставляю себя сбавить скорость и позволяю другим бегуньям задавать темп. Меня так переполняет волнение, что эта скорость кажется мучительно медленной, однако по мере увеличения дистанции я начинаю чувствовать себя лучше, сильнее, увереннее. Я выравниваю свой темп и иду ноздря в ноздрю с какой-то девушкой из Стэнфорда. Все ждут, что сегодня она победит, вот только я слышу, что она уже тяжело дышит и каждый ее вдох сопровождается хрипом. Мы не пробежали и двух миль, а она уже превозмогает усталость, тогда как я, по ощущениям, могла бы поддерживать данный темп хоть целый день.

Я ускоряюсь и вырываюсь вперед. Для меня это слишком рано, и это риск. Не факт, что я выдержу еще две мили с такой скоростью, но сегодня я так хочу. Я хочу сделать это для Уилла, Питера и Дороти так же сильно, как и для себя. И, возможно, мне это удастся.

Я слышу толпу, собравшуюся на финише, задолго до того, как ее становится видно, и перехожу на спринт. Когда в поле зрения появляется линия финиша, шум толпы уже настолько громкий, что я даже не слышу собственного дыхания. Их рев просто оглушает меня, когда я на бегу разрываю финишную ленту.

Кровь стучит у меня в ушах. Оператор из ESPN бежит рядом со мной, пока я проталкиваюсь вперед, задыхаясь, высматривая лишь одно лицо.

И наконец нахожу его.

Уилл прорывается сквозь толпу мне навстречу и заключает меня в объятия.

– Ты это сделала, Лив, – шепчет он мне на ухо, обдавая его своим теплым дыханием и прижимая меня к себе.

О такой победе я мечтала всю жизнь. Но самая лучшая ее часть – определенно этот момент с Уиллом. Мгновение, которое я буду помнить всегда.

Он медленно отпускает меня, когда к нам подбегают Питер и Дороти.

– Девятнадцать и двадцать две! – вопит Питер.

Для большинства людей эти цифры не имеют смысла, однако мы четверо понимаем, что это значит. Я была всего в пяти секундах от мирового рекорда на дистанции в шесть километров – причем подошла к нему ближе, чем все, кого я когда-либо знала.

Меня проталкивают сквозь толпу, поздравляют и обнимают совершенно незнакомые люди.

Даже Бетси почти дружелюбна со мной, когда финиширует.

– Девятнадцать двадцать две, – произносит она, качая головой. – Ты мне по-прежнему не нравишься, но, святой господь: вот это была скорость.

– Каково это – прийти в нескольких секундах от мирового рекорда? – спрашивает репортер.

Я даю тот ответ, которого от меня ждут, говорю, что я шокирована и очень взволнована и что это лучший день в моей жизни. А все это время я наблюдаю за Уиллом, думая о том, что отдала бы все ради него – свои победы, команду, будущее, – если бы только была ему нужна настолько, чтобы он захотел это принять.

После церемонии награждения мы возвращаемся в гостиницу. Дороти уже готова и ждет меня в холле, пока я выхожу из душа. Наспех одевшись, я как раз закрываю свой чемодан, когда ко мне в номер заходит Уилл, опустив голову и засунув руки в карманы.

– Прошу, все-таки подумай о том, чтобы приехать к нам на каникулы, – тихо говорит он. – Я готов поклясться собственной жизнью, что ничего не случится.

У меня вырывается смешок, резкий и полный горечи.

– Думаешь, я не хочу, чтобы что-нибудь случилось? – спрашиваю я.

Уилл взволнованно проводит рукой по волосам.

– Я просто говорю, что мы сможем справиться с этим.

Я отставляю в сторону чемодан и присаживаюсь на край кровати.

– В этом-то и проблема, Уилл. Ты можешь с этим справиться. Тогда как я не могу. Если бы я действительно была тебе нужна, ты бы меня получил. Или попросил бы меня подождать, пока я не закончу учебу. Но ты ничего из этого не сделал и не собираешься… А ты хоть представляешь, как мне тяжело на тебя смотреть? – Мой голос становится более хриплым, и я делаю паузу, потому что решительно отказываюсь снова плакать из-за него. – Как мне тяжело смотреть на тебя и знать, что ты сделал свой выбор – и не в мою пользу?

Он вздрагивает от моих слов.

– Оливия, дело не в выборе. – В его голосе тоже слышна хрипотца. – Нет у меня никакого выбора.

– Но он есть, Уилл, – шепотом возражаю я. – Мне до выпуска осталось чуть больше года: ты мог бы попросить меня подождать. Хоть сейчас ты мог бы попросить, и я бы это сделала, с радостью. Но ты ведь не собираешься меня ни о чем просить, не так ли?

Он прикрывает глаза, и на его челюсти напрягается тот самый мускул. Он ничего не отвечает.

Я хватаю свою сумку и направляюсь к выходу.

– Именно так я и думала.

Глава 56

Уилл

– Вчера я ходила навестить Оливию, – говорит мама.

Прошло три долгих дня… За это время я ни разу не видел Оливию и ничего не слышал от нее.

Три долгих дня, в течение которых у меня в голове крутится одна и та же фраза, как заезженная пластинка: «Я ее потерял».

Не то чтобы я предполагал, что она когда-нибудь будет моей. Просто отказывался думать о том, что настанет день, когда ее больше не будет рядом. Я рассчитывал, что смогу украсть еще немало таких моментов – дома у моей мамы, на стадионе, в горах – и сохраню их в своей памяти. Как будто от этого будет какая-то польза, когда Оливия исчезнет из моей жизни.

– Как она? – спрашиваю я.

– Ничем не лучше тебя. – Мама останавливается, ставя корзину с бельем на диван. – Изо всех сил делает вид, что с ней все в порядке, хотя совершенно очевидно, что это не так.

В ее голосе слышны какие-то сдерживаемые эмоции, и мне это не нравится.

– Ты говоришь так, словно винишь меня.

– Я действительно виню тебя, Уилл. Ты влюблен в нее. Ты хотя бы сказал ей об этом?

Я резко отодвигаюсь от стола. После всех моих ошибок я в кои-то веки поступаю правильно: не могу поверить, что мама еще и злится!

– Это бы ничем не помогло. Я все равно не могу быть с ней, – отвечаю я, стиснув зубы.

Она сжимает футболку, которую держит в руках.

– Уилл, ради всего святого: Оливия на третьем курсе – совсем скоро она уже не будет студенткой и проблема исчезнет.

Я чувствую пульсацию в виске. Никогда не думал, что моя мать может быть наивной или смотреть на жизнь сквозь розовые очки, но сейчас эти мысли так и вертятся у меня на языке.

– Ну конечно. А что потом? Она приедет к нам и будет жить на какой-то дерьмовой ферме, без тренера, без команды по бегу? На ферме, где она не найдет спонсоров и у нее не будет денег, чтобы летать на серьезные соревнования? Она откажется от своего будущего ради этого?

– Никогда не знаешь, как все может обернуться, – не соглашается она. – До этого еще больше года.

– Мам. – Я встаю, чтобы завершить этот разговор, который уже вел сам с собой множество раз. – Я знаю главное: я не могу уехать, а она не может остаться.

К вечеру субботы, когда должен состояться спортивный банкет, я готов отдать конечность только за то, чтобы увидеть ее снова. Я жажду ее, как наркотик. Это бы ничему не помогло, но сейчас мне плевать. Мне просто нужно ее увидеть.

Всю неделю я спорил с собой, с каждым днем становясь все отчаяннее, а мои аргументы с каждой минутой становились все более нелепыми и менее вменяемыми. «Возможно, я мог бы» – так начинается каждая мысль, и каждая порождена безысходностью. «Возможно, я мог бы найти третью работу, чтобы прилетать к ней время от времени». «Возможно, когда Брендан закончит учебу, я смогу себе это позволить». «Возможно, после университета она сама решит, что бег ей больше неинтересен»…

Это говорит моя слабость, и мне просто нужно пережить этот банкет, не поддаваясь ей. Слава богу, тут есть бар.

Моя мама уже пришла, она сидит рядом с Питером. Понятия не имею, как они оказались здесь вместе. Я мог бы взять ее с собой, если она так хотела сюда попасть. Я доверяю Питеру, но, надеюсь, у него не сложилось неправильного представления об этом вечере.

Я иду к бару. Чтобы это пережить, мне нужно выпить, и, возможно, немало. Я беру пиво, сразу осушаю половину бокала и только потом направляюсь в часть зала, отведенную для нашей команды.

На полпути я встречаюсь взглядом с Джессикой. Полагаю, она здесь как специалист по связям с общественностью, хотя эту задачу она точно могла скинуть на кого-то из подчиненных. Она оставляла мне голосовые сообщения, полные слез и гнева, каждый день со Дня благодарения. Примерно в половине из них она сообщала, что скучает по мне и хочет поговорить. В другой половине – что я пожалею о том, как с ней обошелся.

С широкой улыбкой она решительно направляется ко мне, а затем закидывает руки мне на шею и целует в щеку.

– Уилл! – визгливо восклицает она. – Я так рада тебя видеть.

– Правда? – Я стою неподвижно, ожидая, когда она отстранится.

Джессика смеется и берет меня под руку:

– Если мы расстались, это не значит, что мы не можем быть друзьями, глупенький.

Я приподнимаю бровь:

– Ну не знаю, Джесс. В последнем сообщении ты сказала, что моей матери следовало сделать аборт. Обычно я не говорю подобное своим друзьям.

Она отмахивается от моих слов. Я надеюсь, она уже скоро выпустит мою руку.

– Мне было больно, Уилл. Ты меня ранил. Но сейчас я в порядке, правда.

Ну да, как же.

– Отлично… Что ж, я, пожалуй, пойду и присяду где-нибудь.

– Идем со мной. – Она тянет меня за локоть. – Я заняла тебе место.

Именно в этот момент входит Оливия. На ней зеленое шелковое платье, которое подчеркивает цвет ее глаз, повторяет все ее изгибы и приоткрывает лишь намек на декольте, тем не менее позволяя легко представить то немногое, что оно не продемонстрировало. Этим вечером она пришла с распущенными волосами, ниспадающими ей на плечи и спину и подчеркивающими ее длинную шею и овал лица.

Как и всегда, ее губы меня будто гипнотизируют. Не уверен, видел ли я раньше, чтобы она пользовалась помадой, но по какой-то причине это открывает во мне целую прорву запретных фантазий. Я хочу увидеть эту помаду размазанной; целовать ее так страстно, что ни один из нас не сможет дышать, а затем отстраниться и взглянуть на ее приоткрытый рот, жадно втягивающий воздух, со следами розовой помады по краям.

Боже, я так сильно хочу ее поцеловать, что не уверен, смогу ли пережить весь чертов вечер без этого. Без ее поцелуя и без всего, что за ним бы последовало. Без того, как мои руки стягивают это шелковое платье ей через голову, изучая каждый дюйм ее тела так, как я мечтал последние месяцы…

Вот только сейчас ее взгляд устремлен на то место, где рука Джессики держит мою, а выражение ее лица, беззащитное и уязвленное, – словно нож в сердце. Я отхожу от Джессики и осушаю бокал.

– Я сяду с мамой, – твердо сообщаю я. Она переводит взгляд с меня на Оливию. В глазах Джессики блестит влага.

– Я вижу, что происходит.

– Ничего не происходит, – отвечаю я, уходя прочь. – Ни с ней, ни с тобой.

– Разве Оливия не прекрасна? – восхищается мама.

Мой взгляд снова перебегает на другой конец зала. Ее зеленое платье мерцает, отражая свет и подчеркивая изгибы.

– Я бы сказал, что ей не хватает одежды, – ворчу я.

– Это платье ей купила я, – говорит она, выгибая бровь. – Оно сидит на ней как влитое.

– Именно так. В этом-то и проблема.

Однако мой взгляд по-прежнему прикован к ней, перемещается от ее бедер к талии, к груди, обратно к ее губам. Я снова представляю себе это: размазанная помада, она, едва переводящая дыхание, лежит подо мной…

А затем чья-то рука накрывает ее подвздошную косточку, хорошо различимую через тонкий шелк, и я на огромной скорости вылетаю из этих мечтаний.

Моя похоть сменяется яростью как по щелчку.

Эван. Она пришла сюда с Эваном.

Какого дьявола она с ним? Она говорила, что он ей неинтересен, что он хотел чего-то более серьезного. Она говорила…

Она говорила, что ей нужен я, а я ей отказал.

Она идет дальше, делает то, что ей необходимо, чтобы это пережить. «Так же, как и я», – проносится у меня в голове, когда я встаю из-за стола, чтобы вернуться к барной стойке.

Когда все наконец занимают свои места, она оказывается за соседним столиком, вместе с Эваном, что дает мне до боли хороший обзор на этих двоих. Судя по всему, он физически не способен держать свои руки при себе, и я бы с удовольствием избавил его от этой проблемы. Всякий раз, как она встает, его глаза устремляются на нее, пожирают ее. Когда она возвращается, он вскакивает, чтобы отодвинуть ей стул, и при этом умудряется облапать своими гребаными руками процентов семьдесят ее тела. И если он еще хоть раз попытается заглянуть в ее декольте, я определенно его прикончу.

Я снова иду к барной стойке и перехожу от пива к виски. Обычно я много не пью, но сегодня особый случай. Либо так, либо я слечу с катушек на глазах у сотен свидетелей.

Нам подают еду, вкуса которой я не различаю. Вручают награды, на которые я не обращаю внимания. Она для меня намного реальнее, чем что-либо еще в этом зале или за его пределами; она – единственное, что я способен замечать.

Никто так не знает ее страхи, как их знаю я. Никто не знает, какая она на самом деле хрупкая и нежная. Все эти люди не знают, что она плачет во сне и прижимается ко мне всем телом так, словно хочет оказаться внутри меня. Но я знаю все это. И несмотря на все наши ссоры, в этом зале нет двух людей, которые были бы созданы друг для друга так, как мы двое. Мой мир целиком построен из искусственных правил, устанавливающих, что я должен другим – отцу, семье, университету. Но почему-то все эти правила исключают из моей жизни то единственное, что для меня по-настоящему важно.

Ее.

Если бы не проклятые ферма и универ, она бы сегодня была здесь со мной.

Я наблюдаю, как она что-то говорит Эвану, и он кивает, обняв ее за талию и притягивая к себе, пока она встает из-за стола. Он целует ее. Это просто легкое касание губ, даже близко непохожее на то, что устроил мой чертов братец, но для меня это последняя капля.

– Хватит, – тихо произношу я, вставая.

Не уверен, что` заставляет меня последовать за ней. Я знаю каждой клеточкой своего тела, что это неправильно. Что у меня нет на нее никаких прав. Но я увидел этот поцелуй, увидел выражение его лица, говорящее о том, что в скором времени он намерен уйти отсюда с ней, – и сразу же оказался на ногах.

Я настигаю ее уже в середине коридора. Услышав мое приближение, она взволнованно оглядывается через плечо, но слишком поздно: я уже рядом. Я хватаю ее за локоть, прежде чем она успевает среагировать, и затаскиваю в ближайшую классную комнату.

Она напрягается и вырывается из моей хватки, как всегда сразу готовая к бою. Выпрямившись, Оливия стоит, сверкая глазами и уперев руки в бока. Кипя от негодования, хотя я еще даже не сказал ни слова.

– Ты не имеешь права…

Вот тогда-то я и обхватываю ладонями ее лицо и завладеваю этими губами, о которых мечтал весь гребаный вечер.

Глава 57

Оливия

Его губы накрывают мои, пресекая мою жалкую попытку возразить. Он захватывает их целиком, с такой уверенностью, как будто всю жизнь готовился именно к этому моменту. Его руки запутываются в моих волосах, его язык находит мой, в то время как сам Уилл всем телом прижимается ко мне. Его поцелуи спускаются вниз по моей шее, и у него вырывается стон, в котором слышны одновременно удовольствие и отчаяние.

– Неделю назад я была тебе не нужна, а сейчас вдруг все изменилось? – Я начинаю отстраняться, но он обнимает меня крепче.

– Я никогда не говорил, что ты мне не нужна. Я просто не хочу, чтобы ты застряла в дерьмовом маленьком городке после выпуска.

Я знаю, что есть вещи, которые я должна помнить, другие причины, по которым должна возражать, однако они от меня ускользают. Сейчас все, что от меня осталось, – это мое тело, готовое, беззащитное и томящееся; боль и удовольствие одновременно. Я слишком долго хотела этого – чувствовать, как его руки касаются моей кожи, как мое тело прижимается к нему, а его губы оставляют дорожку из поцелуев на моей шее.

Все это так правильно.

За всю свою жизнь я ни в чем не была так уверена, как в происходящем прямо сейчас. Я знаю, что ничего и никогда не буду желать так же сильно; что во всем мире для меня не может быть ничего важнее этого.

Его руки перемещаются с моих бедер к груди, а затем он стягивает одну бретельку платья, оставляя медленные, развязные поцелуи на моем плече, на ключице; действуя почти благоговейно. Покусывая, а затем заглаживая языком. Он спускает платье мне на талию и одной рукой расстегивает лифчик, после чего обхватывает ладонями мои груди и приникает к ним ртом, в той же манере: остро и в то же время нежно, вызывая во мне настолько сильное желание, что оно граничит с болью. Я жадно хватаю ртом воздух и выгибаюсь ему навстречу, полностью подчиняясь ему, запрокидывая голову к стене.

Он отстраняется ровно настолько, чтобы увидеть мое лицо. Его глаза такого яркого голубого цвета, когда он заглядывает в мои, ища в них что-то, в чем он отчаянно нуждается… Разрешения. Ему нужно мое согласие: как будто я могла бы ему отказать.

– Да, – шепотом говорю я. – Прошу.

– Ты уверена? – Его голос хриплый от желания.

После моего кивка он стягивает платье вниз с моих бедер, позволяя ему соскользнуть на пол. Его руки проделывают тот же путь, двигаясь вниз по моим бедрам, и в результате я остаюсь перед ним лишь в туфлях и трусиках.

– От этого чертового платья я чуть не свихнулся, – говорит он, поглаживая мою кожу и снова целуя меня. Он прижимает меня еще ближе – ощущение его костюма на моей обнаженной коже – и я животом чувствую его пульсирующую эрекцию, точно он отчаянно нуждается в трении.

Уилл просовывает палец под резинку моих трусиков. В тот момент, когда он меня касается, все мое тело содрогается.

– Черт, – шипит он сквозь зубы, зажмуривая глаза. – Ты уже такая влажная.

Его палец скользит назад и вперед, едва касаясь, двигаясь мучительными кругами – прежде чем наконец войти в меня.

– О боже, – шепчу я, изгибаясь к нему всем телом. Он добавляет второй палец, и на этот раз его стон громче моего.

– Господи, Оливия, – рычит Уилл. – Ты будешь моей погибелью.

Я расстегиваю его ремень и молнию на брюках и просовываю руку, чтобы вытащить его из боксеров. Он большой и тяжелый; когда мои пальцы обхватывают его и начинают нежно двигаться по его длине, Уилл издает тихое шипение.

– Стой, – выдыхает он спустя минуту. – Я долго не продержусь, если ты продолжишь в том же духе, а я хочу еще успеть так много всего.

Он стягивает с меня трусики и почти в тот же момент приподнимает меня, а затем, развернувшись, опускает на ближайший стол и оставляет на моих губах еще один быстрый, но страстный поцелуй.

– Ложись на спину, – приказывает он.

Уилл опускается на колени и раздвигает мне ноги, открывая меня своему взору, и скольжение его пальцев заставляет меня выгибаться над поверхностью стола. Внезапно к действиям пальцев присоединяются быстрые движения языка.

– О боже мой, – выдыхаю я. – Уилл… просто…

Его губы и язык лижут, потягивают и ласкают, создавая крошечные язычки пламени, которые распространяются оттуда до самых кончиков пальцев. Я делаю попытку отодвинуться, но он хватает меня свободной рукой за бедро, удерживая на месте.

– Я мечтал об этом каждую чертову ночь последние несколько месяцев, Оливия. Так что позволь мне.

Я не могу даже кивнуть, потому что внезапно все внутри меня перемешивается, превращаясь в размытый водоворот, и нарастает так стремительно, что я уже не знаю, где нахожусь и куда меня уносит этот поток.

– Ох-х, – вырывается у меня.

Но это и близко не передает мои ощущения в данный момент. Для меня это совершенно незнакомая ситуация – уступить контроль кому-то другому, быть перед кем-то настолько беззащитной. Меня переполняет чрезмерное наслаждение, на границе боли, вызывая у меня непроизвольные возгласы. А затем его пальцы проникают в меня, и я взрываюсь криком экстаза и изумления, выгибаясь навстречу его рту.

Он не отстраняется, а вместо этого просовывает руки под мои бедра и притягивает ближе, зарываясь лицом и вызывая одну волну за другой, приливы чего-то совершенно неожиданного для меня.

Когда это состояние начинает отступать, когда моя поясница вновь опускается на стол, а я обретаю способность говорить, Уилл наконец поднимается, и на его лице ярко написаны вожделение и ликование одновременно.

– Святой господь, – выдыхаю я. Я бы хотела быть более красноречивой, но в данный момент у меня в голове больше нет ни одной мысли.

Он наклоняется, чтобы поцеловать меня, и я обхватываю его ногами за талию, притягивая к себе столь внезапно, что он издает в мои губы удивленный возглас.

– Оливия, – произносит Уилл измученным голосом.

– Прошу, – шепотом отвечаю я. Казалось бы, нет более удовлетворенного человека, чем я, и тем не менее сейчас мне просто необходимо то, чего ему хочется больше всего. То, что он так твердо считает неправильным.

Я вижу по лицу Уилла, что его раздирают противоречия, и он делает попытку отстраниться, однако я крепче обхватываю его ногами, прижимая к себе.

– Даже не думай останавливаться сейчас.

Он смещается ровно настолько, чтобы прижаться ко мне там: еще не внутри меня, но он мог бы изменить это в одно мгновение.

– Ты не против?.. – спрашивает Уилл напряженным голосом. – Может, нам стоит…

– Нет, – умоляюще говорю я. – Просто сделай это.

Он толкается внутрь меня, совсем чуть-чуть. Он настолько большой, что даже от этого продвижения я растягиваюсь до боли.

Уилл вздрагивает, резко вдыхая.

– О боже, Лив, – шепчет он. – Господи, как это приятно… Дай мне минутку, а то все закончится, не успев начаться.

Через какое-то время он двигается еще раз, медленно, и из его горла вылетает низкий глубокий звук, когда он наконец входит до конца.

– Все хорошо? – спрашивает он, стиснув зубы.

Я киваю, приспосабливаясь к его размерам, хотя боль все еще перевешивает удовольствие. Но когда он начинает выходить, то баланс смещается, дискомфорт отступает, и волна наслаждения пробегает по моему позвоночнику, вытягивая воздух из легких. Это слишком приятное ощущение, что-то настолько огромное и всепоглощающее, что просто не может закончиться хорошо. Я никогда так не кончаю, но, господи боже мой…

Если бы это могло произойти, это непременно случилось бы прямо сейчас.

Его следующий толчок быстрее, увереннее, но он застывает на месте после моего резкого вдоха.

– Я сделал тебе больно?

– Нет.

Я бы рассмеялась, если бы в данный момент была на это способна. Уилл не причинил мне боли. Он ошеломил меня. Дальше его движения становятся медленными и ритмичными, и Уилл склоняется надо мной, опираясь руками о стол, и находит мои губы.

– Я чертовски долго хотел этого, – говорит он, замирая внутри меня.

– Продолжай, – умоляю я. – Не останавливайся.

– Терпение, – мурлычет он. – Ты не представляешь, как мне сложно не кончить прямо сейчас.

Я хватаю его за ягодицы и толкаю к себе, игнорируя это предупреждение и испытывая упоение от низкого стона, который он издает, погрузившись в меня до упора.

– Лив, – с рычанием выдыхает Уилл. – Черт… – Он дергается назад и опять вперед, почти непроизвольно. Это все, что мне нужно.

Я вскрикиваю, запрокинув голову, потому что это происходит снова, и все внутри меня взрывается яркими вспышками. Он начинает двигаться быстро, грубо, даже отчаянно, а затем застывает, исторгнув один гортанный возглас с последним толчком.

Уилл падает на меня, приникая губами к моей шее и опаляя мою кожу теплым дыханием. Это наибольшая близость, которая у меня когда-либо была с другим человеком, и мне бы хотелось остаться здесь, вот так, навсегда.

Но через мгновение он отстраняется. Я открываю глаза, готовая умолять его не уходить, но слова замирают на губах, стоит мне увидеть выражение его лица.

Глава 58

Уилл

Это немного похоже на пробуждение ото сна. Думаю, что-то подобное испытывает Оливия, когда просыпается: сперва удивление, а затем тошнотворное озарение: «Какого черта я натворил?» Она по-прежнему лежит передо мной, и еще до того, как отстраниться, я чувствую и укол вины, и растущее желание повторить все это снова.

Лучший секс за всю мою жизнь и самая большая ошибка, которую я когда-либо совершал, произошли одновременно. Вина и изумление переплетаются, лишая меня всякой уверенности в том, что я думаю или чувствую о чем бы то ни было. Это было неправильно. Не имеет значения, какие еще у меня были соображения: я только что переспал со студенткой. Я переспал с той, что искала у меня наставления и защиты – даже если она сама никогда бы в этом не призналась. Она будет спорить, что в этом нет ничего плохого, потому что у нее есть чувства ко мне, но разве она может об этом знать? Учитывая, какой дерьмовой была ее жизнь и насколько необходимо ей было опереться на кого-то в этом семестре, как она может отличить любовь от нужды или любовь от благодарности? Никак. Где-то глубоко внутри я это понимал, но поскольку я хотел ее и обезумел от ревности, то решил это проигнорировать.

Она поднимает на меня взгляд, и ее улыбка исчезает.

– О чем ты думаешь? – В ее голосе слышен ужас, и ее челюсть напрягается. – Ты сожалеешь о том, что случилось.

– Оливия, – вздыхаю я, притягивая ее к своей груди. – Дело не в этом. Это было… потрясающе. Мне просто нужно все это обдумать.

– Обдумать что?

Я зарываюсь лицом в ее волосы. Я не хочу начинать этот разговор. Мне бы так хотелось, чтобы я мог просто обнять ее, отвезти домой и разобраться со всем этим позже, когда я буду один. Но такой возможности у меня нет.

– Обдумать, что будет дальше. Я имею в виду, этого не должно было случиться. Мы оба это знаем. Я воспользовался…

– Нет. – Она резко обрывает меня, отстраняясь. – Ты не воспользовался мной. Неужели, решая, правильно это было или нет, ты будешь основываться на том, как это может выглядеть для людей за пределами этой комнаты?

Вот только речь не о том, что думают «люди за пределами этой комнаты». Так думаю я сам. Я не взвесил свой долг перед ней и университетом и свои желания. Нет, я позволил гневу и своей нужде уничтожить все разумные доводы. Я поддался тому, чего до сих пор так старался избежать, проявляя феноменальную сдержанность. И тем самым я не только подвел самого себя, но и, что еще хуже, возможно, поставил под угрозу ее стипендию.

Я отхожу от нее, планируя натянуть свои штаны и боксеры, которые так и остались у меня на середине бедра, но все же сначала поднимаю с пола ее платье и лифчик. Ее обнаженный вид опять вызывает у меня эрекцию – а это последнее, что мне сейчас нужно.

– Оденься, пожалуйста, – хрипло прошу я. – Я не могу ясно мыслить, когда ты без одежды, и мы должны вернуться на банкет, пока кто-нибудь не заметил нашего отсутствия.

Оливия выхватывает свою одежду у меня из рук.

– Так, значит, ты хочешь, чтобы я вернулась и продолжила свидание с Эваном, как будто ничего не было? – спрашивает она, застегивая лифчик и натягивая платье через голову.

Нет. Проклятье…

– Оливия, сейчас на кону и твоя стипендия, и моя работа. Я просто… Я должен во всем разобраться – причем до того, как это сделает кто-нибудь еще. Поэтому самое главное на данный момент – это чтобы мы оба пережили банкет, словно ничего не произошло.

– А что потом?

Ее гнев и ожесточенность меня ничуть не отталкивают. Наоборот, они вызывают у меня желание прижать ее к столу и овладеть снова. Господи, мне необходимо сделать это снова. Но не здесь – в моей квартире, где у нас будет время. И кровать.

– Пожалуйста, давай просто постараемся пережить следующий час? – Мой голос звучит резче, чем мне бы хотелось. – Где-то там Джессика, а еще мой начальник. Черт, да даже начальник моего начальника. Сейчас самое важное, что мы должны сделать, – это вести себя так, будто ничего не случилось.

Она обувает туфли и направляется к двери с высоко поднятой головой и напряженной спиной. Оливия делает так, как я попросил, но меня бесит, что она уходит рассерженной.

– Оливия, подожди…

– Подождать чего? – вспыхивает она. – Ты только что трахнул меня на столе, а теперь прогоняешь. Что еще ты хотел бы к этому добавить?

Она разворачивается и уходит. К тому моменту, как я одеваюсь и возвращаюсь на банкет, они с Эваном уже успевают уйти, что одновременно упрощает мне жизнь и расстраивает. Когда я опускаюсь за наш столик, ко мне поворачивается мама.

– У тебя все в порядке? – спрашивает она, и по ее тону совершенно ясно, что она и сама понимает, что это не так. Я смотрю на пустой стул Оливии.

– Я так облажался, мам, – тихо отвечаю я. Она проводит ладонью по моей руке.

– Тогда не теряй здесь время и пойди разберись с этим.

Как мне рассказать Питеру о том, что я натворил? И как оплатить последний семестр Брендана без источника дохода?

Я мог бы решить эти проблемы, просто солгав всем, но как я смогу жить с самим собой после этого? Как буду смотреть Оливии в глаза каждый день, зная, что снова пожертвовал ею ради мамы, фермы, работы?

У меня нет ответа. Всю ночь я лежу без сна, попеременно то ужасаясь своим поступкам, то прокручивая в голове произошедшее, желая повторения этого так сильно, что мои бедра вжимаются в матрас.

Лишь перед рассветом я оставляю попытки уснуть и решаю сделать то единственное, что всегда помогало мне прояснить мысли.

Я отправляюсь лазать.

Несмотря на то что я уже немного растерял хватку, я выбираю трудный подъем, требующий столько внимания, чтобы вытеснить все лишние мысли. Воздух такой холодный, что я чувствую, как у меня занемели руки, едва надев снаряжение. Однако я все равно начинаю восхождение, вбиваю первый крюк и двигаюсь выше. Изворачиваюсь и напрягаю все свои мышцы, быстро продвигаясь по скале, и вскоре моя футболка уже прилипает к спине, а глаза заливает пот. Я вщелкиваюсь в следующий крюк и снимаю флисовую кофту, сбрасывая ее на землю, прежде чем продолжать.

На полпути к вершине мне в голову приходит одна мысль: «Вот бы Оливия была здесь».

Когда-то это было моим любимым занятием – лазать в одиночку. Теперь же мои приоритеты сместились, расширились, добавив ее к списку необходимых условий. Ее отсутствие отдает ощущением пустоты. Ферма, работа, собственно моя жизнь когда-то были главными для меня, но теперь все это просто белый шум по сравнению с ней.

Я останавливаюсь, удерживаясь за небольшой выступ и опираясь на скалу лишь одной ногой, осознавая, что теперь Оливия не просто часть моей жизни. Она вся моя жизнь. Пусть я сегодня совершил ошибку, пусть я серьезно разочарую Питера и испорчу дела на ферме – я все равно найду способ последовать за ней, когда она уедет.

Потому что из всего на свете, что я люблю и перед чем у меня есть обязательства, она стоит на первом месте.

И именно за нее я не перестану бороться.

Глава 59

Оливия

Я сказала Эвану, что мне стало плохо.

Было нетрудно говорить убедительно: я никогда в жизни не чувствовала себя хуже. Когда Уилл последовал за мной, я решила, что он передумал. Секс с ним был за гранью всего, что я когда-либо представляла. А затем он открыл глаза и попросил вернуться к своему кавалеру. Сказал, что ему нужно подумать. В этом-то и состоит разница между нами.

Мне не нужно было думать.

Я знала.

И ему тоже следовало знать.

Я не ложусь спать. Я сижу, прислонившись спиной к изголовью кровати. Как мне теперь вообще здесь оставаться? Я не представляю, как смогу проучиться еще три сезона, все время тоскуя по нему, видя его ежедневно и вспоминая выражение его лица, когда уходила.

Кто-то стучится в дверь. Я распахиваю ее, вопреки всему надеясь, что это Уилл. Надеясь, что он принял иное решение, чем то, к которому он, казалось, склонялся ранее этим вечером.

На пороге стоит Джессика. Ее тушь размазана, а на платье что-то пролилось. Она проталкивается в мою квартиру мимо меня, и, будучи в шоке, я ей никак не препятствую.

– Я бы пригласила тебя войти, – говорю я, обретая дар речи, – но ты уже сама позаботилась об этом.

– Я все знаю, – шипит она, сузив глаза. – Я знаю о тебе с Уиллом.

Хотя вся моя жизнь полна блефа и лжи, в этот раз все не так просто, потому что не мне придется расплачиваться, если все пойдет наперекосяк. Я пытаюсь принять скучающий вид, но понятия не имею, удается ли это:

– Тут нечего знать.

– Я проследила за вами! – кричит она, и я слышу дрожь в ее голосе. – Я видела, как он бросился за тобой на банкете, и последовала за ним. И уж поверь мне, вы были далеко не тихими.

Мое сердце начинает бешено колотиться, но все же я сразу принимаюсь придумывать оправдание. Сейчас есть только ее слово против нашего. Ее история не имеет никакого веса, если я сама ее не подтвержу.

– Понятия не имею, о чем ты. Я ходила в туалет. Куда ходил Уилл, я не в курсе.

– Ах ты, лживая маленькая сучка, – говорит она.

А затем толкает меня.

Я чувствую ярость внизу живота, доставшуюся мне от отца, и все-таки, ради Уилла, я отталкиваю прочь эту тьму. Я не могу позволить себе усугубить ситуацию…

– Я не знаю, как много тебе известно обо мне, – произношу я, впиваясь ногтями в свои ладони, – но могу гарантировать, что если ты еще хоть пальцем меня тронешь, то пожалеешь об этом.

Она скрещивает руки на груди и заходится гневным смехом:

– Жалеть будешь ты. Знаешь, сколько у меня на него компромата? У меня есть фотографии, на которых он подвозит тебя к твоему дому в семь утра. Ты пила с ним, хотя тебе еще не было двадцати одного. Я сама была свидетелем. Кроме того, я достала счета за гостиницу – у вас, черт побери, были смежные номера! Давай-ка посмотрим, будет ли он тебя по-прежнему хотеть, если на следующей неделе его уволят из-за тебя.

Мне становится дурно. Она загнала его в угол, и это полностью моя вина. Все, что мне остается, – сказать правду… Хотя еще есть небольшой шанс, что ее удастся переубедить.

– Если он тебе хоть немного небезразличен, – шепчу я, – ты не поставишь под угрозу его работу. Ты же знаешь, что им действительно нужны эти деньги.

– А если он тебе хоть немного небезразличен, – Джессика выгибает бровь, – ты оставишь его в покое. Ты действительно считаешь, что сделаешь его счастливым? Подумай сама, сколько у тебя проблем. Можешь ли ты честно сказать, что ты та девушка, с которой ему следует провести свою жизнь? Та, с кем ему было бы лучше растить детей? Просто задумайся о том, как ты рисковала его карьерой, втягивая Уилла в свои проблемы. Разве это любовь, Оливия?

Мне хочется просто послать ее, но я не могу отрицать, что в ее словах есть смысл. Мой перевод в УВК совсем не пошел ему на пользу. Разумеется, я не смогу сделать его таким же счастливым, каким он будет с кем-то другим – с кем-то уравновешенным, из хорошей семьи и, ну, не сумасшедшим.

Я чувствую, словно стою на краю обрыва и единственное, что мне остается, – это прыгнуть, поэтому, тяжело вздохнув, я готовлюсь к прыжку.

– Чего ты от меня хочешь?

– Это же очевидно, – отвечает Джессика. – Я хочу, чтобы ты исчезла.

Глава 60

Уилл

Когда я подъезжаю к дому Питера, он и сам как раз останавливает машину на подъездной дорожке.

В любой другой день мне бы показалось странным, что он успел куда-то съездить и вернуться в такую рань, но прямо сейчас у меня голова больше занята собственными проблемами. Он бросает на меня всего один взгляд и спрашивает:

– Дай угадаю, это как-то связано с твоим долгим отсутствием во время банкета?

Я приподнимаю бровь:

– Кажется, тебе уже известно, зачем я здесь.

– Уилл, только идиот мог, глядя на вас двоих прошлым вечером, не увидеть правду. – Он открывает входную дверь и кивает мне, приглашая войти. – Не нужно рассказывать мне, что произошло, я не хочу об этом знать. Я догадываюсь, что что-то случилось, но если ты мне расскажешь, то это изменит то, как мне придется реагировать. Понимаешь, о чем я?

Я понимаю. Если расскажу ему, что мы переспали, университет начнет расследование. Везде будет фигурировать мое имя, и ее тоже. Ее стипендия может оказаться под угрозой.

Я проглатываю все свои признания, которые уже заготовил.

– Я хочу подать заявление об уходе. Не знаю, как, черт возьми, я буду поддерживать маму, но я больше не в состоянии выполнять обязанности тренера.

– Я приму твое заявление, – кивает Питер. – И послушай меня как своего друга, а не как начальника: мы найдем решение, слышишь? Я помогу оплатить весенний семестр Брендана, и мы подыщем тебе другую должность с примерно той же зарплатой.

– Мы не сможем принять от тебя подобную помощь, – качаю я головой. – Ты и так сделал для нас слишком много.

– Поговорим об этом позже. А пока – почему бы тебе не сообщить маме хорошие новости?

Я устало провожу ладонью по лицу.

– Маме? Честно говоря, с трудом представляю, чем ее порадует новость о том, что я потерял работу.

– Не эта новость, – ухмыляется Питер, – а новость о том, что вы с Оливией вместе. У меня есть подозрение, что она уже давненько на это надеялась.

«Точно, – думаю я. – И не она одна». Не могу поверить, что после всех этих месяцев, когда я хотел быть с Оливией, но убеждал себя, что этого никогда не случится, – вдруг все это оказалось возможным.

– Я расскажу ей чуть позже, – отвечаю я с улыбкой, – но сначала мне нужно кое с кем повидаться.

Я отправляю Оливии сообщение, но она не отвечает.

Я звоню, однако она по-прежнему не отвечает.

Я стучусь к ней в квартиру, но в ответ получаю лишь тишину.

Теперь, когда решение принято и я больше не ее тренер, ожидание кажется невыносимым. Мне не терпится начать, не терпится рассказать ей обо всем и пообещать, что я придумаю, как все это устроить. Если ее желание быть вместе хотя бы немного похоже на мое – у нас все получится.

В ожидании ответа от нее я отправляюсь в свой кабинет и собираю вещи. Лучше сделать это сейчас, пока идут выходные и нет лишних свидетелей. Не знаю, как будет выглядеть мое увольнение, но в любом случае все будут предполагать наихудшую из возможных причин (и, к сожалению, в данном случае они будут правы).

Я снова звоню Оливии, снова отправляю эсэмэс, но она по-прежнему не отвечает. Где же она, черт возьми? По мере того как время идет, а от нее ничего не слышно, мой страх нарастает. Я знаю, что вчера вечером она была расстроена, но неужели я ранил ее так сильно, что она совсем поставила на мне крест?..

Я возвращаюсь к ее квартире и опять звоню в дверь. Так и не дождавшись ответа, я достаю ключ из-под цветочного горшка и открываю сам. И оказавшись внутри, я чувствую, будто из меня высосали весь воздух.

Потому что вся мебель на месте, однако все ее вещи исчезли.

Глава 61

Оливия

Автобусы в Денвер ходят довольно часто. Еще до рассвета я покинула город, оставив позади те горы, которые успела полюбить.

Надо отдать должное Джессике за ее скрупулезность. Она потребовала, чтобы я уехала немедленно и сделала это без объяснений. А также она забрала мой мобильник, просто на всякий случай.

Она считает, что моего отсутствия ей будет достаточно, чтобы вернуть Уилла. И кто знает? Может, так оно и есть.

По приезде в Денвер я звоню Эрин с телефона-автомата. Я опускаю ту часть истории, где только что переспала с нашим тренером, но рассказываю ей все остальное: что у Джессики есть на нас компромат и чем она мне угрожает. Я спрашиваю Эрин, можно ли ненадолго остановиться у ее брата в Лос-Анджелесе, пока я не найду работу и не скоплю немного денег. Лос-Анджелес не то место, где я хотела бы жить, но прямо сейчас мне просто нужно встать на ноги, и я бы предпочла это делать не в женском приюте, где меня ограбят или выгонят за драку в течение нескольких дней.

Но Эрин беспокоит кое-что еще:

– Что мне сказать Уиллу? Ты же знаешь, что он обязательно спросит.

Он не просто спросит. Он будет сходить с ума. Я уже представляю, как он отреагирует, и мне становится дурно: он будет волноваться, начнет винить себя и звонить, приедет ко мне домой, но лишь обнаружит, что меня нет…

– Скажи ему, что мне надоело жить в маленьком городке и я решила, что где-нибудь в другом месте меня ждут перспективы получше.

– С чего ему в это верить?

Это просто. Потому что он сам так говорил.

Поездка на автобусе из Денвера в Лос-Анджелес занимает ровно двадцать два часа.

Я говорю себе, что у меня просто небольшое путешествие, потому что так легче, чем думать о том, что я оставила его навсегда. Да и какая разница? Уж лучше уехать сейчас, чем следующие пятнадцать месяцев еще сильнее влюбляться в того, с кем все равно не смогу быть вместе.

Во время одной из остановок я звоню ему на работу, рассчитывая, что уже достаточно поздно и он точно не ответит. Бодрым, беспечным голосом я оставляю ему сообщение, в котором говорю, что у нас все равно бы ничего не вышло, а УВК был пустой тратой моего времени. Я хочу извиниться и попросить его попрощаться за меня с его мамой, но я этого не делаю, потому что на девяносто процентов уверена, что расплачусь и испорчу все представление.

А повесив трубку, я действительно плачу. Возможно, я больше никогда не услышу его голос, и они с Дороти навсегда запомнят меня как неблагодарную девчонку, которая без колебаний швырнула им в лицо всю их помощь и поддержку…

В понедельник утром, когда я подъезжаю к Лос-Анджелесу, мне на электронную почту приходит письмо – насколько я понимаю, от представителя молодой японской обувной компании «Fumito». В нем сообщается, что они хотят прислать мне документы с предложением о сотрудничестве. Я пишу им ответ и даю адрес брата Эрин в Лос-Анджелесе. Надеюсь, он не выставит меня за дверь совсем уж скоро, и я успею получить эти документы.

По идее, появление спонсора должно меня радовать намного сильнее. Это ведь все, чего я хотела. Но дело в том, что гораздо больше я хочу иметь возможность прямо сейчас позвонить Уиллу и поделиться с ним этими новостями. Без него все как-то не имеет смысла.

Глава 62

Уилл

Когда моя жизнь разваливается на части, лишь мама сохраняет хладнокровие. Хотя бы один из нас должен оставаться в здравом уме, и это точно буду не я.

Мама сидит рядом со мной, пока я звоню Эрин, Николь и наконец Эвану. Никто ничего не знает. Ни университет, ни хозяин квартиры Оливии не слышали от нее ни слова.

И я понятия не имею, кого еще я могу спросить. Все, что мне остается, – это сидеть, схватившись за голову, в отчаянии от собственной глупости и от того, что раньше вся моя жизнь казалась мне неподвластной, а теперь и Оливия – самая важная ее часть – тоже. И виноват в этом я сам.

Мама садится рядом со мной.

– Она не из тех девушек, кто может долго оставаться незаметной, – тихо говорит она, обнимая меня за плечи. – Тебе еще представится шанс все исправить. Сейчас – самый тяжелый период, но потом будет легче.

Я вполуха ее слушаю и отчасти верю ее словам.

Пока мы не получаем звонок из полиции.

Детектив, который ведет дело брата Оливии, говорит, что детали ее истории подтвердились. Они нашли кости животного вперемешку с костями ее брата, а на месте захоронения, как она и сказала, рос дуб.

– Нам необходимо связаться с ней как можно скорее. – В его отрывистом тоне угадывается беспокойство.

Я закрываю глаза.

– Я понятия не имею, куда она уехала. Но, даже если вам удастся ее найти, не уверен, что она согласится говорить с вами.

Мгновение в трубке лишь тишина.

– Сейчас меня волнует другое, – тихо признается он. – После того как мы получили подтверждение насчет костей, мы поехали за ее отцом, чтобы вызвать его на допрос. Но его уже не было. Похоже, кто-то предупредил этого типа, что она начала говорить.

У меня перехватывает дыхание… Она-то молчала. Все, что известно полиции, они знают от меня.

– У вас нет предположений, куда он мог отправиться?

– Мы боимся, что он отправился за ней, – отвечает детектив. – Поэтому очень важно, чтобы мы нашли ее первыми.

Глава 63

Оливия

При нашей первой встрече Шон, брат Эрин, жестко обкурен, а на кофейном столике я замечаю остатки наркоты.

– Оливия! Привет, приветулечки! Это так круто, офигенно круто. Повеселимся, да?

Он говорит, что собирается на вечеринку.

– Ты же любишь веселиться, правда? Ты в деле? – спрашивает он. Полагаю, он имеет в виду не такую вечеринку, где будут торт и подарки.

– Я тренируюсь, и, наверное, мне лучше просто отдохнуть, чтобы завтра пойти искать работу.

– Тебе нужна работа? – Он плюхается на диван и достает телефон. – Я все устрою.

«Уэт-н-уайлд» – это стриптиз-клуб, где у Шона, по-видимому, куча друзей.

Мне еще неделю нельзя работать барменом из-за возраста; технически разносить напитки мне тоже не положено, но владелец клуба говорит, что не станет обращать на это внимание – очевидно, фокусируя все внимание на моей заднице, судя по длине юбки, в которой мне предстоит работать, – но пусть так. Понятное дело, я не могу долго жить у Кристофера Коука, так что мне нужна эта чертова работа. Тем более что от спонсоров пока ни слуху ни духу. Мне даже не удается ничего найти про Fumito в интернете, и теперь вся эта затея кажется немного сомнительной.

Я начинаю работать в «Уэт-н-уайлде» в обед на следующий день. К пяти вечера мне уже тошно от необходимости торчать взаперти. Меня тошнит от бас-гитары. Меня тошнит от того, что сомнительные бизнесмены то и дело задевают мои бедра, когда я наклоняюсь, чтобы поставить их напитки.

Я гадаю, чем занят Уилл в этот момент. Скорее всего, работает на ферме, где сейчас должно быть солнечно и морозно. Возможно, волнуется за меня… Я искренне надеюсь, что это не так.

Народ начинает прибывать после девяти, и я зарабатываю неплохие чаевые, но мне начинает казаться, будто я в тюрьме, из которой мне никогда не выбраться. У меня уже отваливаются ноги от каблуков, которые мне тут положено носить, и я просто жажду выйти на свежий воздух и увидеть немного солнца.

– Ты могла бы заработать намного больше на сцене, – говорит мне один из посетителей. – Или в другой комнате.

Я до конца не уверена, что происходит в другой комнате, поскольку приватные танцы происходят прямо здесь. Однако я догадываюсь, что мне это не нужно. Я бросаю взгляд на сцену, где девушка купается в таком количестве банкнот, сколько у меня не будет и за неделю обслуживания столиков.

Даже этот момент колебания заставляет меня почувствовать себя как в каком-то второсортном кино. «Многообещающая спортсменка, переживая трудные времена, исследует свою темную сторону…»

Я отворачиваюсь от сцены. Я здесь всего на несколько недель, пока не заработаю достаточно, чтобы отправиться в Сиэтл, а затем я начну тренироваться. Я не собираюсь останавливаться на работе в этом стрип-клубе.

Мне так не хватает Уилла… Мне хочется сказать ему об этом, хотя вряд ли его это впечатлит. Я стискиваю зубы, вспоминая, что этого уже никогда не произойдет. Что я больше никогда не увижу, как он улыбается или как напрягается тот мускул на его челюсти в минуты раздражения. Что я больше никогда не увижу его, нависшего надо мной, как во время банкета: сосредоточенного, отчаянного и прилагающего все усилия, чтобы не кончить.

Все будет хорошо. Меня уже кололи ножом, на меня нападали; меня сбивала машина, в результате чего я получила четыре перелома. А однажды я пришла домой и обнаружила, что моя бабушка понятия не имеет, кто я такая. Я пережила все те несчастья. Переживу и это.

– Иди сюда, сладкая, – зовет меня какой-то бизнесмен с тремя дружками; все они в деловых костюмах. – Мы хотим приватный танец.

– Извините, – я качаю головой, – но я только разношу напитки.

– Еще лучше: девственница привата. Я дам пятьсот долларов, если станцуешь для моего друга.

Я снова качаю головой:

– Извините, но нет.

Пятьсот долларов! Пятьсот долларов за жалкие три минуты? Я, должно быть, сумасшедшая, если от этого отказываюсь. Я только что отработала триста шестьдесят минут за каких-то шестьдесят пять долларов. Им бы даже не разрешили ко мне прикоснуться… хотя в этом клубе, похоже, очень гибкое понимание правил.

Но это скользкая дорожка. Если я возьму пятьсот баксов за приватный танец сегодня, то завтра я буду думать, не взять ли мне несколько тысяч за что-то куда более отвратительное.

Еще один парень шлепает меня по заднице, а затем другой спрашивает, не хочу ли я пойти в другую комнату. И при этом я должна оставаться приветливой и милой, чтобы в конце вечера получить свои чаевые… Шон заверил меня, что это «классное» место, но я подозреваю, что он говорил об ощущениях посетителей, а не сотрудниц.

Время идет, и та компания в костюмах становится все пьянее и громче. Самый бойкий из них опять машет, чтобы я подошла, и снова спрашивает о приватном танце.

– Давай же, – уговаривает он. – Мой приятель женится.

Я улыбаюсь и упираюсь рукой в бок, подражая тем девушкам, от которых меня раньше тошнило.

– Ты ведь знаешь, что я не могу, – отвечаю я с акцентом, которого у меня на самом деле нет. – Может быть, я лучше принесу вам всем еще по одной?

Я возвращаюсь к барной стойке и жду, пока приготовят их напитки. Они пьют виски со льдом, а в зубах держат сигары, которые им запрещено здесь курить – крупнейшая карикатура всех времен и народов.

– Даю две тысячи, – говорит он, когда я возвращаюсь с напитками. – Две тысячи, если ты станцуешь моему другу лучший приват в его жизни.

И я начинаю колебаться. Потому что мне нужно завязывать с этим местом. Мне нужно уехать в Сиэтл и попытаться решить проблему с бегом, вместо того чтобы жалеть, что меня не убили еще в детстве заодно с братом.

– Две с половиной тысячи долларов! – выкрикивает он. – Мое последнее предложение.

Я отставляю поднос. Ну здравствуй, скользкая дорожка.

Глава 64

Уилл

Эрин сдалась, как только я рассказал ей, что Оливия в опасности, и через двадцать минут я уже был на пути в аэропорт. Я все еще не могу поверить, как далеко Джессика была готова зайти. Но в данный момент я сильнее всего изумлен: несмотря на то что мы с Оливией поссорились как раз перед этим, она была готова отказаться от всего ради меня.

Как только я найду ее, клянусь богом, я никогда, никогда не буду воспринимать ее как должное.

Я прилетаю в Лос-Анджелес около половины седьмого и сразу же направляюсь в квартиру брата Эрин. Дома я никого не застаю, поэтому просто жду. И жду. Когда наконец появляется Шон и обнаруживает меня на ступеньках, он выглядит почти до смешного испуганным.

– Привет, чувак, – осторожно говорит он. – У меня при себе ничего нет, если ты за этим. Я буду тусить сегодня вечером в «Авалоне».

– Я понятия не имею, о чем ты. Я ищу Оливию.

– О-о. – Он делает шаг назад, как будто думает, что я собираюсь ему врезать. Полагаю, я и впрямь сейчас выгляжу слегка неуравновешенно… – Сестра рассказывала мне о тебе. Мне не нужны неприятности. Она у меня даже не живет.

Я бы и над этим посмеялся, не будь я настолько взволнован. Видимо, Эрин предупредила Шона об отце Оливии, но все равно мозгам этого парня не помешало бы поработать. Я, конечно, не брился несколько дней, однако сомневаюсь, что выгляжу достаточно старым, чтобы иметь взрослую дочь.

– Я не ее отец, тупица, – вздыхаю я. – Я ее тренер.

– О, – Шон нервно смеется, – точно, похоже на правду. Она, наверное, на работе.

– У нее уже есть работа?

– «Уэт-н-уайлд», стрип-клуб на Пятой улице.

– Стрип-клуб? – Я сам не узнаю собственный голос.

– Тут меньше мили, – говорит он, как будто меня волнует расстояние, а не место.

Я ловлю такси и потираю лицо ладонями. Оливия в чужом городе, без гроша в кармане, в отчаянии – и это полностью моя вина. К тому же она даже не догадывается о моих чувствах… Я посылаю в небеса безмолвную молитву, чтобы все это поскорее закончилось, и ситуация не стала еще хуже.

Глава 65

Оливия

«Отлично, Оливия. Только ты могла потерять работу в первый же день».

Итак, сейчас почти десять вечера среды, у меня в кармане семьдесят долларов вместо двух с половиной тысяч, которые я рассчитывала получить после полного рабочего дня. И если я вызову такси, то потрачу еще десятку.

Ситуация – отстой, но я нисколько не жалею о том, что сделала. Не могу поверить, что этот засранец решил, что может лапать меня там и остаться безнаказанным. Возможно, отчасти моя ярость вызвана тем, насколько произвольно могут трактоваться правила. В каком мире мы живем, если Уиллу нельзя этого делать, зато совершенно незнакомому человеку можно?

Через какое-то время я начинаю идти. Здесь всего миля, но это чертовски длинная миля, когда ее нужно пройти одетой, как проститутка.

В Колорадо сейчас одиннадцать… Интересно, что делают Уилл и Дороти? Может быть, они все еще злятся на меня или, может, как раз начали чувствовать облегчение. Рано или поздно так и будет. Как же иначе? Бедный Уилл едва ли хоть раз выспался с тех пор как я появилась в команде.

Но я тоскую по ним. У меня пощипывает глаза и зрение становится размытым, когда я думаю о Уилле; о том, как он сидит на диване у Дороти в одиночестве и, должно быть, винит во всем себя – потому что такой уж Уилл. Я скучаю по нему. Скучаю по всему, что у нас с ним было, и по всему, чего у нас так и не произошло, и я почти уверена, что это никогда не изменится.

Вернувшись в квартиру Шона, я совершенно разбита. Не от ходьбы или долгого дня, а из-за моих душевных страданий. Я достаю из-под коврика ключи, которые он мне оставил, и захожу внутрь, скидываю туфли у кошачьего лотка и включаю свет.

– Привет, Оливия, – произносит голос.

Голос, который, как мне казалось, я уже и не помнила.

Я вся замираю. За исключением рук: они так сильно дрожат, что даже слышно, как звенят в них ключи от квартиры.

Это голос, который я слышала в каждом кошмаре.

Я хочу закричать, но издаю лишь странное жутковатое хрипение, которое вырывается из моего горла отдельными паническими всхлипами.

В моих кошмарах было нечто безликое, некая пустота, представляющая собой чистое зло, что-то бесчеловечное. А теперь это зло стоит передо мной – и я вспоминаю абсолютно все.

Я помню, что он сделал после того как мама велела мне спрятаться в шкафу. Я помню, как хрустнула ее рука, когда он вывернул ее, и помню звук вонзившегося в ее тело ножа, которым он обычно потрошил рыбу. Тогда я побежала к ней, бросилась между ними, и нож вонзился мне в спину… Я помню и это тоже.

Она закричала, чтобы я убегала, и я в панике вскочила с пола и побежала, зная, что он будет преследовать меня. Я бежала так быстро, как только могла, бежала до тех пор, пока мир не начал сужаться и в конце концов даже лунный свет исчез из моего поля зрения.

Я очнулась на кукурузном поле, липкая от крови, совсем одна. Именно тогда я и поняла, что он даже не гнался за мной и что я просто оставила свою мать умирать.

А теперь он наконец пришел за мной, тот монстр, что преследовал меня во снах. Он приближается ко мне и хватает за горло. Его руки держат меня нежно, почти ласково.

– Так, значит, ты ходила в полицию?

– Нет, – шепотом выдавливаю я.

Я не следую правилам – не оправдываться, не показывать страха, – однако просто ничего не могу с собой поделать. Его руки на моей шее сжимаются, совсем чуть-чуть.

– Но ты все-таки кому-то рассказала, правда?

Я хватаю отца за запястья и пытаюсь оторвать их от себя, однако моя сила не идет ни в какое сравнение с его.

– Пусти, – с шипением выдыхаю я. Но его руки еще крепче стискивают мое горло.

Я думаю о том, как он сворачивает шею Дейзи…

И шею Мэттью…

Я вырываюсь еще отчаяннее, и мне удается ослабить его хватку настолько, чтобы втянуть один глоток воздуха, а затем вытолкнуть его обратно – в самом громком крике, на который я способна.

Глава 66

Уилл

Я прихожу в стриптиз-клуб, приготовившись к худшему, но мне сообщают, что ее уволили за то, что она ударила клиента. Я улыбаюсь впервые с тех пор, как узнал о ее исчезновении.

«Узнаю свою девочку», – думаю я, выбегая обратно на улицу. Моего такси уже нет, поэтому я начинаю потихоньку бежать к дому Шона с рюкзаком вещей за спиной, который мне так и не представилось шанса где-то оставить.

Только я заворачиваю за угол у ее дома, как раздается крик – ее крик, – и я начинаю бежать уже со всех ног. Мое сердце едва не выпрыгивает из груди, когда я буквально взлетаю по лестнице и несусь по коридору.

Распахнув дверь, я вижу Оливию, безмолвно обмякшую в руках своего отца, который все еще держит ее за шею. Он начинает поворачиваться как раз в тот момент, когда мой кулак встречается с его лицом, рассекая щеку.

Они оба падают и так и остаются лежать на полу. Безжизненные.

Мою грудь сдавливает неимоверный груз. Накатывающий ужас просто… опустошает меня. В какой-то момент я, видимо, рухнул на колени, даже не осознавая этого, и уже прижимаю ее к себе. Она безвольно, неподвижно лежит у меня на руках.

– Нет, – выдавливаю я. – Нет, нет, нет…

Я так хочу, чтобы она вернулась – не эта оболочка, а сама Оливия, с ее острым языком, нахальством, осторожной улыбкой. Я так хочу все вернуть – все, что у меня было и что я принимал как должное, все плохое и все хорошее. Поэтому я кричу на нее, умоляю, зная, что уже слишком поздно и что в тот момент, когда я перестану кричать, мне придется признать это.

И тут она делает судорожный вдох.

Никогда еще не было звука слаще, чем этот вдох.

Я немного разжимаю объятия, ровно настолько, чтобы увидеть ее лицо. Мгновение она в замешательстве, как будто только что очнулась от глубокого сна, но стоит ей заметить меня, как на ее лице появляется легкая улыбка, радость от того, что я рядом, и это сжимает мне сердце. Меня поражает тот факт, что я способен вызывать у нее такую реакцию. Никогда больше я не буду принимать все это как должное.

И лишь когда взгляд Оливии падает на отца, по-прежнему лежащего без сознания, она, похоже, вспоминает, что произошло, и эта улыбка увядает.

Я притягиваю ее к своей груди, прижимая к себе изо всех сил.

– Черт побери, Оливия. Я думал… Черт. – Я даже не могу произнести это вслух. Просто знаю, что больше никогда в своей жизни я не хочу испытать такой ужас.

Спустя несколько секунд я неохотно отпускаю ее, чтобы позвонить 911, а также связать ее отца – хотя он вряд ли придет в себя в ближайшее время. А потом опять обнимаю ее, провожу рукой по ее волосам, пытаясь убедить себя, что с ней действительно все в порядке.

– Ты могла умереть, – произношу я, задыхаясь от этих слов, ведь такая возможность подобралась к нам невероятно близко. – Прости меня… Мне так ужасно жаль.

– Но ты не сделал ничего плохого.

– Я наделал кучу ошибок. И, клянусь богом, я все это исправлю.

Полиция прибывает с оружием наперевес, хоть я и предупредил диспетчера, что нападавший уже без сознания. Тем не менее сперва они направляют дула пистолетов на меня, и лишь после криков Оливии до них доходит, что я не преступник. Ее отец так и не пришел в себя к этому моменту. Пока его забирают, я испытываю облегчение уже от того, что наконец-то вижу его в наручниках.

Оливию увозят на «Скорой», несмотря на ее возражения. Все это время я не отпускаю ее руку ни на секунду. Вроде бы с ней все в порядке, но вряд ли я когда-нибудь забуду, как она выглядела, когда я только забежал в квартиру Шона.

– Полагаю, Эрин все тебе рассказала, – вздыхает она, когда мы остаемся наедине. – Я так и знала, что если ты узнаешь про шантаж Джессики, то начнешь винить себя и решишь, что должен отправиться за мной.

Я изумленно смотрю на нее:

– Я здесь не потому, что чувствую себя виноватым. И я не понимаю, как ты могла подумать, что я выберу свою работу, а не тебя.

– Но ты ведь в самом деле выбрал работу, а не меня. Ты выбрал работу, когда отослал меня на банкете, чтобы мы сделали вид, будто ничего не произошло. Я поняла, почему ты так поступил, но…

– Оливия, я уволился.

– Что? – Она удивленно распахивает глаза. – Не делай этого! Джессика получила то, чего хотела: я уехала. Она ничего не расскажет…

– Джессика тут ни при чем. Я уволился через несколько часов после банкета. Мне просто нужно было сделать это так, чтобы не поставить под угрозу твою стипендию и не навлечь на Питера неприятности.

– Не надо, – настаивает она. – А как же ферма? Учеба Брендана?

Еще неделю назад я задавал себе те же вопросы, а теперь не могу поверить, что когда-то считал, будто они для меня так же важны, как она.

– Я сделал свой выбор, когда последовал за тобой на банкете. Тогда я поставил тебя на первое место. Все остальное как-нибудь образуется.

– Ты не обязан этого делать, – возражает Оливия. – У нас был секс, а не помолвка. Ты не вводил меня в заблуждение и не говорил, что это может быть чем-то бóльшим, так что перестань играть в благородство и вернись на свою работу.

Я наклоняюсь к ней, легко скользнув губами по ее лбу.

– Мои поступки уже давно были далеки от благородства. И сейчас они не имеют к нему никакого отношения. Я здесь, потому что люблю тебя. Потому что так влюблен в тебя, что даже не могу ясно мыслить.

Она отворачивается от меня.

Я слегка отодвигаюсь, впервые чувствуя тошнотворную вспышку неуверенности. Не знаю, какой реакции я от нее ожидал, но определенно не этой.

– Уилл, я не понимаю, как это может быть правдой, – тихо говорит она. – Мы оба знаем, насколько я ненормальная. С чего тебе хотеть быть со мной с учетом всего, что уже известно?

Я протягиваю руку и нежно беру ее за подбородок, чтобы она посмотрела мне в глаза.

– Я бы отдал все на свете, чтобы изменить твое прошлое, но в то же время оно сделало тебя такой, какая ты есть. Ты считаешь, что в тебе много ужасного, но я люблю в тебе эти вещи. Эту твою хрупкость: то, как ты замираешь, стоит кому-то попытаться обнять тебя, сделать тебе комплимент или показать, что ты ему небезразлична. Я не могу отделить все это от твоей личности, поэтому я люблю тебя целиком. И я должен был сказать тебе это давным-давно.

Она не отвечает, просто смотрит на меня, широко распахнув глаза, как будто все это стало для нее неожиданностью, хотя и не должно было. Все кроме нас двоих поняли это еще несколько месяцев назад.

Я провожу руками по ее волосам и наклоняюсь к ней.

– На случай, если ты не делала этого раньше: сейчас тебе полагается сказать, что ты тоже меня любишь.

– А ты делал это раньше? – спрашивает Оливия.

– Да, – ухмыляюсь я, – секунд пять назад. И она не сказала мне ничего в ответ.

– Я люблю тебя, – улыбается она.

Я касаюсь ее губ своими, желая навсегда сохранить в памяти этот жалобный звук, который она издает, когда я отстраняюсь.

– Еще, – шепчет Оливия.

Врач придет с минуты на минуту, но я поддаюсь ее уговорам, наслаждаясь мягкостью ее губ, жаром ее языка и… Проклятье.

– Мы должны остановиться, – хрипло произношу я, снова отстраняясь.

– Уилл, под больничным халатом на мне ничего нет, – говорит она с улыбкой, которая мгновенно отзывается в моем члене. – Хочешь проверить?

У меня вырывается громкий стон. Эта девушка меня доконает. Но, наверное, я и так это знал – с того самого дня, как мы встретились.

Глава 67

Оливия

Нас отпускают лишь во втором часу ночи, и мы отправляемся в гостиничный номер неподалеку. Я провела на ногах семь часов в стриптиз-клубе, а после этого чуть не умерла, так что, казалось бы, я должна чувствовать усталость, но… что-то в перспективе делить комнату с Уиллом оказывает на меня бодрящее действие.

Уилл бросает рюкзак на кровать, и наши взгляды пересекаются. Я хочу от него очень многого, но не раньше, чем смою с себя воспоминания о больнице, стрип-клубе и, да, о покушении на мою жизнь.

– Мне нужно в душ, – говорю я, закусывая губу.

На мгновение он замирает, и в его глазах появляется что-то немного дикое, но затем он кивает и садится на кровать.

– Да, давай. Тебе нужна?.. – Когда я снимаю юбку, Уилл на мгновение забывает, о чем говорил, и отводит взгляд. – Тебе нужна футболка для сна?

– Вообще-то теперь тебе можно смотреть, – приподнимаю я бровь.

– Думаю, лучше не стоит, – говорит он, сглотнув. – Просто иди в душ. Тебе надо немного отдохнуть.

Отдохнуть? Я в замешательстве издаю тихий смешок:

– То есть ты больше не мой тренер и мы одни в этом номере, но тем не менее ты хочешь, чтобы я немного отдохнула?

– Оливия. – Уилл вздыхает, потирая пальцами переносицу. – Всего несколько часов назад на тебя напали, и ты чуть не умерла. Ты только что выписалась из больницы. Так что да, в данном случае я хочу, чтобы ты отдохнула. У нас еще будет много времени, чтобы сделать все это правильно.

– О боже, – со стоном отвечаю я. – Ты же не собираешься устраивать что-то вроде свечей, лепестков роз и прочего дерьма, правда? Параллельно зачитывая стихи и, может, даже наигрывая медленную мелодию на гитаре?

– Уверен, существует золотая середина между чувствительным, сентиментальным парнем и тем, кто трахает девушку сразу после того как ее выписали из больницы.

Я просто смотрю на него, раскрыв рот от изумления. Он настроен серьезно и, похоже, в самом деле не прикоснется ко мне сегодня. Или, точнее, он думает, что не прикоснется… Я пожимаю плечами, словно соглашаясь с ним:

– Тогда иди первым. Я позвоню Эрин, пока еще не очень поздно.

Я жду, когда он уйдет, – даже сажусь около телефона. А затем, услышав, как включается вода и открывается дверца душевой кабины, снимаю с себя остатки одежды и захожу в ванную вслед за ним. Я ненадолго останавливаюсь, наслаждаясь этим зрелищем: его идеальные руки, подтянутые ягодицы и вода, стекающая по притягательной v-образной линии, где заканчивается поясница.

Само совершенство. И он принадлежит мне.

– Оливия, – вздыхает Уилл, открыв глаза и обнаружив, что я стою в дверях и пялюсь на него. – Что ты делаешь?

Я захожу под душ.

– Не обращай на меня внимания. – Я намыливаю руки. – Я всего лишь хочу принять душ. – Я скольжу ладонями по своему телу, двигаюсь вниз к бедрам и между ног.

– Лив, – стонет он, наполовину умоляя, наполовину предупреждая. Я с удовольствием отмечаю, что он уже возбужден, а я к нему даже не прикоснулась.

– О, как невежливо с моей стороны. – Я обхватываю мыльными руками его член. – Мне следовало сначала позаботиться о тебе.

– Ты же только что вышла из больницы, – произносит Уилл, стиснув зубы.

За все время нашего знакомства он ни разу не терял контроль над ситуацией. Да, я частенько бросала ему вызов, но никогда не оставалось сомнений, у кого из нас власть.

Однако прямо сейчас, пока мои ладони скользят по его напряженному пенису, власть определенно в моих руках.

– Возможно, ты бы предпочел, чтобы я оказалась ниже. – Я опускаюсь на колени и, смыв пену, беру его в рот.

– Черт, – охнув, произносит он, и по одному этому слову слышно, что он сдается.

Его пальцы зарываются в мои волосы. Подняв на него взгляд, я замечаю, что он наблюдает за мной сквозь полуопущенные веки, а его глаза горят лихорадочным блеском. Думаю, я могла бы дойти до пика лишь от его реакции: его тихого стона, того, как он старается не входить слишком глубоко и как, несмотря на все усилия, его бедра все же мягко толкаются вперед.

– Ты должна остановиться, – хрипло просит он. – Я больше не смогу сдерживаться.

Мне нравится, что он теряет контроль. Я уже намереваюсь вернуться к своему занятию, как вдруг меня полностью поднимают над полом и прижимают спиной к стенке душа.

Уилл берет мыло и проводит им у меня между ног, а затем скользит пальцами по оставшемуся мыльному следу.

– Уилл… О боже, это невероятно.

– Этой ночью я планирую довести тебя до оргазма всеми возможными способами, – рычит он мне на ухо, а его пальцы тем временем меня гладят и ласкают до тех пор, пока у меня не начинают слабеть колени. Он твердеет в моей ладони и начинает толкаться в нее, яростно впиваясь в мои губы.

– Я хочу, чтобы ты был внутри, – умоляю я. – Хочу, чтобы ты так кончил.

Со скоростью, которую я и представить себе не могла, он поднимает меня, обернув мои ноги вокруг своего торса, и с силой толкается внутрь, так же как до этого толкался в мою ладонь.

– Это так приятно, – стонет Уилл, прижимаясь губами к моей влажной шее. Он выходит, а затем снова заполняет меня, быстрее и жестче, от чего моя спина проскальзывает по стенке душевой кабины.

Я далеко не девственница; секс всегда мне нравился. Но этот раз не идет ни в какое сравнение со всем, что я испытывала прежде: удовольствие настолько острое, что почти причиняет боль. У меня по коже пробегают мурашки, а из горла вырываются крики, которые я, похоже, не в силах контролировать. Впервые я беспокоюсь не о том, смогу ли кончить, а о том, смогу ли продержаться еще немного.

– Я уже на грани, – тяжело дыша, выдавливаю я.

Я планировала таким образом его предупредить, но, когда он входит еще раз, что-то взрывается у меня внутри, словно фейерверк. Уилл продолжает вколачиваться в меня, продлевая момент, пока внезапно все его тело не напрягается. Он со стоном утыкается мне в шею, прикусывая кожу на ней, когда его настигает оргазм.

Переводя дыхание, Уилл покрывает легкими поцелуями все, до чего может дотянуться.

– Думаю, в следующий раз нам стоит попробовать что-то действительно сумасшедшее, например кровать.

– Я про такое слышала. Звучит довольно опасно.

Он разворачивается, по-прежнему держа меня на руках и по-прежнему находясь внутри меня, и направляется в комнату.

– Ты даже не представляешь насколько.

Глава 68

Уилл

На следующий день в начале пятого мы прилетаем в Денвер. Я иду по аэропорту, изумляясь тому, что мы с Оливией вместе, что я держу ее за руку и что все это происходит на самом деле. Прошлой ночью и этим утром мы с ней провели немало часов, будучи обнаженными, и все-таки я с удивлением понимаю, что снова хочу ее. У нас впереди часовая поездка, и мама с Питером ждут на ферме нашего возвращения, но, кажется, нам придется сделать небольшую остановку в пути…

Оливия уходит в дамскую комнату, пока я жду появления багажа. В этот момент звонит мой телефон, и, увидев имя Джессики, я уже собираюсь сбросить звонок, но затем все-таки решаю ответить. Она звонила без устали последние несколько дней, и, пожалуй, пришло время покончить с этим. Когда стало ясно, сколько наших проблем произошло по ее милости, мне самому захотелось ей многое высказать.

– Уилл! – радостно кричит она в трубку, когда я отвечаю на звонок. – Слава богу. Я столько раз тебе звонила… Ходят слухи, что ты уволился!

– Я действительно уволился, – спокойно говорю я.

– Но почему? – восклицает она. – Я, конечно, намекала, будто могу рассказать, что Оливия спала у твоей мамы, но я бы никогда этого не сделала!

– По-моему, ты не «намекала». Если мне не изменяет память, ты шантажировала этим Оливию, чтобы заставить ее уехать.

Джессика на мгновение замолкает, заново оценивая ситуацию.

– Не знаю, что она тебе наговорила, но тебе ведь известно, как она умеет врать.

Я делаю глубокий вдох, изо всех сил стараясь сохранять самообладание.

– Джессика, я узнал об этом даже не от нее, так что не пытайся вешать мне лапшу на уши. – Я замечаю на ленте сумки Оливии и пытаюсь их выловить, в то время как Джессика продолжает свои попытки оправдаться. Я бы уже завершил разговор, не будь у меня сейчас заняты руки. – Послушай, мне нужно идти, – наконец говорю я, прерывая поток ее слов, – но напоследок я хотел тебя поблагодарить.

Я слышу, как она делает глубокий вдох.

– Поблагодарить? За что же?

– Мне кажется, я бы так никогда и узнал, как много Оливия на самом деле для меня значит, если бы ты не прогнала ее. И это заставило меня многое осознать. Например, помнишь, как я был абсолютно уверен, что в ближайшее время не собираюсь жениться?

– Ага, – мрачно бросает она.

Я замечаю в толпе Оливию, которая направляется ко мне, слегка покачивая бедрами и многозначительно улыбаясь. Я знаю, что хочу видеть эту улыбку каждый день до конца своей жизни.

– Я ошибался, – говорю я и отключаю трубку.

Оливия подходит ко мне, и я притягиваю ее ближе, касаясь ее губ своими, один раз, а затем еще.

– Может, нам сперва заехать ко мне домой? – предлагаю я. – Чтобы привести себя в порядок.

– «Привести себя в порядок»? Так это нынче называется?.. – смеется Оливия.

– Не слышу, чтобы ты возражала.

– Уилл, – отвечает она, прижимаясь губами к моему уху, – я никогда не скажу тебе «нет».

Я люблю свою маму, но она просто мастерски препятствует моей сексуальной жизни. По дороге домой я получаю звонок, в котором она требует, чтобы мы без промедлений ехали на ферму: мол, они с Питером и Бренданом нас уже ждут, а сама она буквально стоит на крыльце.

Как только мы приезжаем, мама выбегает из дома в слезах и с объятиями набрасывается на Оливию.

– Давай дадим им минутку, – предлагает мне Питер, глядя, как они заходят в дом. У него такой вид, словно ему крайне неловко. Таким я его еще ни разу не видел.

Я готовлюсь к тому, что он может мне сообщить. Я ведь уже уволился: неужели Джессике все равно удалось создать нам проблемы?

– В чем дело? – спрашиваю я.

– Я хочу обсудить с тобой пару вопросов, – говорит Питер, нахмурившись. Он засовывает руки в задние карманы брюк и упирается взглядом в свои ботинки. – Первый вопрос касается фермы. В конце прошлого года я общался с руководством университета от имени твоей матери о возможности на целый год сдать в аренду изрядную долю вашей земли факультету сельского хозяйства.

Это совершенно не то, о чем я думал. Я испытываю облегчение, и тем не менее это очень странно…

– Сдать в аренду? Зачем им это нужно? У них ведь есть своя земля.

Тогда Питер объясняет, что спрос на кукурузу упал и наша земля стала бы идеальной экспериментальной площадкой, чтобы продемонстрировать преимущества смены культур.

– Они готовы заплатить за аренду гораздо больше, чем вы когда-либо зарабатывали с продажи урожая, даже в лучшие годы. И вдобавок твоя мама получит двадцать процентов самого урожая, как только тот появится.

– А что будет, когда закончится срок аренды?

– Возможно, они захотят продлить контракт. – Питер пожимает плечами. – Если нет, я планирую уйти на пенсию в ближайшие несколько лет и как раз подумывал, не испробовать ли мне свои силы в фермерстве.

Я озадаченно наклоняю голову набок. Я знаю Питера всю жизнь и ни разу не слышал, чтобы он проявлял интерес к фермерству.

– Так, значит, ты хочешь ее выкупить?

– Не совсем. – Он немного колеблется. – На самом деле я бы хотел жениться на твоей матери.

Я в замешательстве моргаю, задаваясь вопросом, не ослышался ли.

– Что? – со смехом переспрашиваю я.

Он трет лицо руками.

– Дороти говорила, что ты пока не готов…

Прошлой ночью я поспал совсем мало, но, даже будь у меня больше сна, в этом разговоре все равно не было бы смысла.

– Не готов к чему? А она знает, что ты планируешь?.. – Я качаю головой. – Тебе не кажется, что сначала вам стоит хоть на свидание сходить?

– Уилл, – у него вырывается смешок, – мы с твоей мамой встречаемся уже больше года.

Я перевожу взгляд на дом. Оливия с мамой стоят у окна, наблюдая за нами. Оливия даже смеется. Я не понимаю, какого черта тут происходит…

– Но как? То есть – когда вы это успевали?

Но еще не закончив вопрос, я уже вспоминаю о Дне благодарения – о том, сколько у них оказалось общих знакомых, и о том, что они вместе пришли на банкет. А еще мама впервые услышала об Оливии от Питера, а не от меня…

А потом я вспоминаю утро после банкета: Питер как раз возвращался домой, когда я приехал к нему. Я вздрагиваю.

– На самом деле я не хочу этого знать.

Мы вместе направляемся к дому, пока я (невероятно медленно) укладываю это у себя в голове. Думаю, в этом есть смысл. Моя мама знала Питера еще до моего рождения, к тому же я столько переживал, что она здесь совсем одна…

Я почти возвращаю себе способность изображать адекватное поведение, но затем мы заходим внутрь… и я вижу, как Брендан обнимает мою девушку. Стоит ему меня заметить, и его улыбка тотчас угасает – возможно, это как-то связано с тем, что у меня внезапно жутко зачесались кулаки. С преувеличенным вздохом он выпускает ее из объятий:

– Остынь, чувак. Я просто с ней поздоровался.

– В следующий раз используй слова, – советую я, буравя его взглядом.

– Но у Оливии такие классные объятия, – не соглашается он, переводя взгляд на ее грудь. – Это ведь чашечка D? Если не больше.

Она смеется и пересекает комнату, обнимая меня за талию.

– Это было твое последнее объятие, придурок.

Мое настроение не настолько великодушное, как ее. Воспоминание об их поцелуе еще не скоро перестанет выводить меня из себя.

– Сейчас середина недели, – говорю я, изо всех сил стараясь оставаться вежливым. – У тебя разве не должны быть экзамены?

Он качает головой:

– Мне разрешили сдать их пораньше. Я подумал, что тебе здесь может понадобиться помощь.

Брендану было плевать на ферму с того самого дня, как он родился. В детстве он зачастую приходил домой и предлагал разнообразные варианты, где он мог бы работать помимо фермы. Как будто отцу просто не приходило в голову, что на свете бывают профессии, скажем, пилота или пожарного.

– Помощь?.. – В моем голосе сквозит недоверие. Я надеюсь услышать соль шутки, но ее все нет и нет.

– Да. Это когда один человек оказывает содействие другому.

– Я знаю, что это значит, идиот. Хочешь сказать, что ты вернулся для того, чтобы помочь с фермой?

– Если только ты не хочешь, чтобы я помог поухаживать за твоей девушкой – к чему я также готов. – Он пожимает плечами.

Я почти улыбаюсь. Почти.

– Возможно, тебя это удивит, но нет: к этому не готов уже я.

Когда мы собираемся домой, начинает идти снег. Снежинки ложатся на ее ресницы и волосы, отчего она становится похожа на гостью из другого мира, светясь изнутри. Она смотрит в небо и хохочет с таким восторгом – почти как ребенок, – что меня переполняет тепло. Я так сильно ее люблю, что даже не уверен, хватит ли места у меня в груди, чтобы вместить это чувство.

– Что это за взгляд? – спрашивает Оливия. – Больше не хочешь со мной встречаться, раз я тащусь от снега?

Я качаю головой и подхожу к ней ближе, обнимая ее за бедра и впитывая всю эту картину: ее улыбку до ушей, глаза, освещенные лунным светом, и снежинки, сверкающие в волосах.

– Как раз наоборот, – мягко говорю я. – Смотрю на тебя и думаю, возможно ли, что мне так повезло.

Тут ее улыбка меняется с восторженной на какую-то иную, такую теплую, удивленную, пропитанную тихой радостью.

– Нам обоим повезло, – отвечает она, приподнимаясь на цыпочки, чтобы дотянуться до моих губ.

К тому моменту, как мы залезаем в машину, наши волосы насквозь промокли, и мы оба дрожим от холода. Я включаю обогреватель на максимум, и мы отправляемся в путь. Но выехав на магистраль, я не сворачиваю в сторону кампуса.

– Мы куда? – спрашивает Оливия.

Мне даже в голову не пришло отвезти Оливию в ее квартиру. Полагаю, мне следовало ее спросить… А вообще – к черту: я больше не позволю ей и шагу ступить в этот район.

– Ты же не думала, что я собираюсь спать в твоей квартире? – поддразниваю я. – Я, конечно, крут, но все-таки не пуленепробиваем, к тому же на этой неделе мы уже сталкивались с полицией.

– Ладно. Но ты же не будешь вести себя странно? Ты был очень странным в тот раз, когда я впервые спала в твоей квартире.

– Точно, это когда моя горячая студентка вдруг села и продемонстрировала свой бюст? – Я закатываю глаза. – Действительно, с чего тут быть странным.

– Просто я думала, что ты видел женскую грудь до встречи со мной.

– Но твоя грудь исключительная, – говорю я, заезжая на парковку.

От одного воспоминания о том утре я становлюсь твердым как камень… Я достаю ее сумки и направляюсь к дому.

– И все-таки чем-то эта ночь будет похожа на твою первую ночь здесь, – предупреждаю я, отпирая входную дверь.

– Правда? И чем же?

Я заношу сумки внутрь и затаскиваю ее вслед за собой, не теряя времени на то, чтобы зажечь свет.

– Ты не увидишь ничего, кроме моей постели, до рассвета.

Глава 69

Оливия

Вот только у нас не так много времени, чтобы наслаждаться новообретенным счастьем. Мне нужно наверстывать учебу и готовиться к экзаменам, а Уиллу – заниматься фермой и проходить собеседования на работу. И хотя мне нравится наблюдать, как он уходит в деловом костюме по утрам, меня гораздо больше радует та работа, на которой он останавливается к концу недели: должность горного гида в туристической фирме, где он будет водить в походы небольшие группы. Зарплата здесь меньше, чем в университете, но главное, что он снова станет заниматься альпинизмом. Когда Уилл об этом рассказывает, у него горят глаза, чего я не видела всю осень.

Естественно, слухи о наших отношениях распространяются по кампусу со скоростью лесного пожара. За редкими исключениями я никому это никак не комментирую. Одно из таких исключений – Эван. Пусть мы с ним почти не встречались, но Уилл говорит, что тот волновался за меня, когда я исчезла. Поэтому мне кажется, что Эвану стоит знать правду: это честно по отношению к нему. Разумеется, речь не о той части истории, где я переспала с Уиллом во время банкета, на который пришла с Эваном, но я думаю, ему следует знать обо всем остальном.

Эвана мой рассказ не удивляет.

– Я в общем-то обо всем догадался, когда ты исчезла и Уилл начал сходить с ума, – признается он.

Также я рассказываю правду Эрин и Николь. Эрин – потому что она уже вроде как знает, а Николь – потому что она чересчур любопытна и все равно разнюхает обо всем самостоятельно.

– Я хочу услышать все грязные подробности! – с азартом восклицает Николь.

– Ты же не про физические аспекты, правда? – уточняю я.

Она непонимающе смотрит в ответ:

– Конечно, про них! Или ты думаешь, мнеинтересно, что он ест на ужин? По крайней мере ты должна мне сказать, какого размера его…

– Уверена, ты и сама можешь догадаться, – обрываю я ее. – И это самая-самая последняя подробность, которую ты от меня когда-либо услышишь, ясно?

Она не обращает на мои слова никакого внимания и, повернувшись к Эрин, восторженно вопит:

– Я же говорила, что он по-любому огромный!

Я официально становлюсь взрослой в тот же день, когда официально перестаю жить одна. Двадцать первого декабря мы возвращаем всю мебель, которую Уилл одолжил у знакомых, и перевозим последние из моих скудных пожитков в его квартиру. На помощь с переездом приходят Эрин и Брендан, хотя «помощь» Брендана включает гораздо больше ничегонеделания, чем можно было ожидать.

– До сих пор не могу поверить, что вы вместе и что вы съезжаетесь, – несколько изумленно протягивает Эрин, когда мы с ней заходим в квартиру Уилла.

Брендан в данный момент «помогает» тем, что смотрит телик. Эрин бросает на него долгий взгляд, а затем снова поворачивается ко мне:

– В смысле, это так странно… Разве тебе не странно?

На самом деле для меня это самые нестранные события в жизни. Здесь, с Уиллом, я чувствую, что наконец-то дома.

– Нет, – отвечаю я, спихивая ноги Брендана с кофейного столика.

– Просто это так удивительно, – говорит Эрин. – В смысле, я знала, что вы были близки, но это все равно, что узнать, что Брофтон спит с Анджелиной Джоли! Ну то есть, знаешь, это же Уилл…

– Ага, – улыбаюсь я. – Я тебя понимаю.

Иногда я смотрю на него, когда он готовит, одевается или, развалившись на диване, ждет, пока я присоединюсь к нему, – и тоже не могу в это поверить.

Она обнимает меня, прежде чем я успеваю увернуться.

– Это первая светлая полоса в твоей жизни, Финн. Не испорть все, ладно?

Я обещаю ей, что этого не произойдет, и хотя мне обычно плохо удается выполнять обещания, на этот раз у меня хорошее предчувствие.

В тот вечер у Дороти за праздничным ужином к нам присоединяются Питер, Брендан и Эрин. Им я об этом не говорю, но это мое первое празднование дня рождения с тех пор, как мне было десять, отчего даже столь небольшая компания кажется огромной. Дороти по такому случаю наготовила все мои любимые блюда. Я сглатываю комок в горле и впиваюсь ногтями в ладони, чтобы не расплакаться, когда она выносит из кухни торт, на котором написано мое имя, и поет «С днем рождения тебя». Пусть теперь я и способна на слезы, но это не значит, что я начну плакать, даже когда счастлива. Дороти дарит мне еще больше платьев, а Уилл вручает просто самый лучший подарок из всех, что я когда-либо получала – новые кроссовки для бега.

– Как ты узнал?.. – спрашиваю я. Я терпеть не могу кроссовки, которые выдает бегунам университет, но никогда ему об этом не говорила.

– Ты хмурилась всякий раз, когда надевала старые, – посмеиваясь, поясняет он. – Трудно было не догадаться, в чем тут дело.

Много позже, после того как мы вернулись домой и отпраздновали эту дату другими способами, Уилл лежит в постели, удовлетворенный и сонный, пока я вырисовываю пальцем маленькие невидимые круги на его спине. Его спина меня завораживает – все еще загорелая, сплошь из мускулов. Я видела некоторых парней, позирующих в спортзале: даже те выглядели менее подтянутыми, чем Уилл сейчас, хоть он и расслаблен.

– Мы только что съехались, – говорит он ни с того ни с сего, поворачиваясь ко мне лицом, – а ведь у нас и свидания не было.

– Мы ужинали в ресторане, – пожимаю я плечами.

– С моей мамой. И, как правило, при этом ругались.

– Для меня это не важно. – Я изучаю его лицо. – А для тебя?

Он приподнимается на локте, его губы касаются сначала одного моего виска, затем другого.

– Помнишь то платье, в котором ты была на Дне благодарения? Я весь ужин представлял, как ты идешь в нем на свидание с Бренданом, и меня сводило с ума, что твоей парой никогда не смогу быть я. А теперь это может случиться.

Я ему улыбаюсь.

– Я надену то платье прямо сейчас, если это так много для тебя значит, но мне показалось, что платье с осеннего банкета тебе понравилось больше.

– Оно тоже занимает особое место в моем сердце, – ухмыляется он. – Но дело не только в платье. Ты ведь никогда по-настоящему ни с кем не встречалась…

– Почему? Я ходила на свидания.

– С кем-то, кто тебе нравится? С кем ты планировала продолжать встречаться?

Я закатываю глаза, признавая его правоту.

– Может, тогда тебе стоит попробовать, пока еще есть шанс, Оливия, – тихо говорит Уилл, прижимаясь губами к моему уху, – потому что я буду твоим первым и последним парнем.

– Последним, говоришь? Как самоуверенно. – Я хочу сказать это без улыбки, но у меня ничего не выходит.

Он переворачивает меня на спину и нависает надо мной, уже определенно не сонный.

– Именно так. Я никогда ни в чем не был так уверен.

Когда я просыпаюсь на следующее утро, он уже выходит из ванной, наполовину одетый.

– Я сегодня буду весь день на ферме. В пять тридцать я за тобой заеду и повезу на наше свидание.

– Разве тебе не нужно будет подготовиться?

– Я сделаю это у мамы. – Уилл садится на край кровати. – Если мы будем собираться вместе, то просто окажемся в постели.

– И что в этом плохого? Я люблю оказываться с тобой в постели.

Он улыбается. Это такая милая, застенчивая улыбка, от которой сердце переворачивается у меня в груди.

– Потому что я хочу за тобой ухаживать, завоевывать тебя.

– Я уже завоевана. Снимай джинсы, и я покажу, насколько я завоевана.

Секунду он молча смотрит на меня, и я замечаю, что его решимость немного дрогнула, но затем он хватает футболку и натягивает ее через голову.

– В пять тридцать.

Вздыхая, я вылезаю из постели.

– Не рановато ли для свидания?

– Возможно, – с ухмылкой отвечает он, притягивая меня к себе между ног, – но вряд ли я смогу держаться вдали от тебя еще дольше. Надень платье.

Днем я впервые с банкета наношу макияж. Я немного взволнована, но в основном чувствую себя нелепо. Он знает, что обычно я так не выгляжу. Он знает, что мне наплевать на еду, за исключением пирогов Дороти. И вот уже целых семь часов мы живем без секса, так что, когда он вернется, я буду думать совсем не об ужине.

Честно говоря, у меня просто плохое предчувствие насчет нашего свидания, особенно с учетом того, что они с Джессикой наверняка постоянно куда-то выходили. Я представляю, как они разговаривали о «взрослых» вещах: последней реформе в здравоохранении, иностранных фильмах, политике университета – все это не про меня. Я хороша в бессмысленном обмене колкостями. Может, иногда еще я хороша в соблазнении – по крайней мере, с Уиллом, насколько я могу судить. Но я никогда не считала себя девушкой, с которой хочется встречаться, и, наверное, боюсь, что под конец вечера Уилл начнет разделять эту точку зрения.

Как раз когда я заканчиваю приготовления, раздается стук в дверь, и на пороге появляется Уилл. Похоже, он недавно был в душе; на нем костюмные брюки и рубашка без галстука. Мне уже стоило к этому привыкнуть (в конце концов, я видела его при параде и раньше), однако он умеет чертовски хорошо одеваться.

Он заходит в прихожую, и его взгляд задерживается на моих губах.

– Ты накрасила губы.

Я взволнованно сглатываю.

– Могу все стереть. – Я подхожу ближе, скользя ладонями по его рукам, отчаянно желая дотянуться до верхней пуговицы его рубашки.

– Не надо, – со стоном отвечает он. – Уж поверь, мне это нравится.

Уилл притягивает меня к себе, и его губы зависают над моими в каких-то миллиметрах, заставляя мою кожу покалывать, как от холода или от страха, но в самой приятной манере. Я хочу большего, однако он кладет руки мне на бедра и осторожно отстраняется, как будто, если мы не остановимся, один из нас может сломаться.

– Нам пора выдвигаться.

– Уилл, – вздыхаю я, – тебе необязательно это делать.

– Мне необязательно идти на прекрасный ужин со своей восхитительной девушкой? – суховато уточняет он. – Какое «облегчение». Почему ты так странно на это реагируешь? Это же всего лишь ужин.

– Не знаю, – отвечаю я с очередным вздохом. – Просто у меня в этом мало опыта. Полагаю, мне не нравится чувствовать неуверенность в чем-то.

Мгновение он просто стоит, уставившись на меня, а затем из его груди вырывается смех.

– Так, значит, девушка, которая угрожала Пирсалу, что накормит его собственными яйцами, а другого парня обещала отправить в больницу, – теперь она боится сходить на ужин?

– Когда ты так это преподносишь, это звучит глупо. – Я закатываю глаза.

– Ты мне доверяешь? – Пока Уилл ждет моего ответа, его лицо абсолютно серьезно.

Этот вопрос мне даже не нужно обдумывать. Я доверяю ему больше, чем кому-либо из ныне живущих. Больше, чем себе.

– Да.

– Тогда пойдем. – Он переплетает свои пальцы с моими. – Давай сходим на свидание.

Мы приезжаем в город, и Уилл паркуется у ресторана, который я видела раньше, но даже не мечтала когда-нибудь в нем побывать. Он выглядит слишком дорогим, и я испытываю желание упереться ногами и наотрез отказаться туда идти, но вместо этого лишь закусываю губу, беру Уилла за руку и следую за ним.

Теплый воздух окутывает нас, словно одеяло, когда мы заходим внутрь. Кругом темное дерево, белые льняные скатерти и свечи, как в каком-нибудь фильме. Уилл ободряюще сжимает мою ладонь, инстинктивно чувствуя, что мое беспокойство только что возросло в десять раз.

Нас встречает хостес – хорошенькая девушка примерно моего возраста, может, чуть старше, с излишне глубоким декольте. Уилл называет ей свою фамилию, и она улыбается ему (и только ему), как будто он ее счастливый лотерейный билет. Затем она берет меню и ведет нас к столику, облизывая губы и оттягивая свое откровенное платье еще ниже.

Пока мы следуем за ней, она так раскачивает бедрами, как будто снимается в клипе Шакиры. Усадив нас за столик, она наклоняется, чтобы узнать у Уилла, всем ли он доволен, в результате чего содержимое ее декольте еще сильнее обнажается. С вежливой улыбкой он рассеянно отвечает, что все в порядке, но, когда она уходит, я посылаю ей вслед недоброжелательный взгляд.

Мы с Уиллом смотрим друг на друга.

– В чем дело?

– Ты правда не заметил ее поведения? – требовательно спрашиваю я. – Она практически сунула свои буферы тебе в лицо.

На его лице написано искреннее, умилительное недоумение.

– Я ничего такого не заметил.

– Не знаю, как это можно было не заметить.

Мои слова заставляют его рассмеяться, хотя в голосе Уилла слышатся нотки недовольства:

– Наконец-то ты можешь хоть немного почувствовать, каково мне было все это время.

Он, должно быть, шутит. Сколько раз мне приходилось смотреть, как его лапает Джессика?

– Каково было тебе? Это ты всю осень встречался с другой!

– Мне тоже приходилось терпеть немало, поверь, – говорит он с хмурым лицом, откладывая в сторону винную карту. – Брендан? Эван? Брофтон, заигрывающий с тобой в автобусе? Целая футбольная команда, голосящая ту гребаную песню?

– Все это ничего не значило, – бормочу я.

– Об этом я и говорю. Для тебя все это было столь незначительно, что ты их едва замечала. Как и для меня та девушка – предположительно флиртующая – была настолько неинтересна, что я даже не обратил на нее внимания.

Он прав. Футболисты, Брофтон – я их всех едва замечала, потому что все мое внимание занимал Уилл. Почему тогда для меня столь непостижимо, что он может относиться ко мне точно так же?

– Возможно. – Я неохотно улыбаюсь. – Знаешь, это ведь наше первое свидание, а мы уже спорим. Наверное, это не к добру.

Уилл смеется:

– Но держу пари, во время нашего спора ты почувствовала себя в родной стихии, ведь так?

И самое смешное, что так и есть. Сейчас мы ведем себя так же, как и всегда, несмотря на мои опасения. Он все тот же парень, который меня часто раздражает, но при этом всегда будоражит; все тот же парень, один взгляд которого может заставить меня раздеться. И в данный момент он наблюдает за мной в свете свечей с той особенной улыбкой, которой не удостаивался больше никто другой на моей памяти.

– Вряд ли я когда-нибудь захочу с тобой обсудить, скажем, последнюю реформу в здравоохранении, – предупреждаю я.

Он приподнимает бровь:

– А у тебя сложилось впечатление, будто я захочу?

– Наверное, нет, – с улыбкой отвечаю я.

Он тянется через стол и берет меня за руку.

– Просто уточню: это все равно лучшее первое свидание в моей жизни.

– Как и в моей. – Я потираюсь своей ногой о его, и его веки самую малость опускаются, а рот чуть-чуть приоткрывается. И тут я понимаю, что уже множество раз видела у него это выражение, не догадываясь о том, что оно означает: так он выглядит, когда чего-то хочет, но сдерживается изо всех сил. – Возможно, тебе этой ночью даже повезет, если не будешь меня сильно раздражать.

Он быстро проводит по своим губам кончиком языка.

– Оливия, – тихо говорит Уилл, снова возвращаясь к меню, – уверяю тебя: сегодня ночью мне повезет, каким бы раздражающим ты меня ни находила.

К тому времени, как мы добираемся до квартиры, прелюдия становится совершенно необязательной – и, более того, нежелательной. Он прислоняет меня спиной к стене, едва мы заходим внутрь, его губы прижимаются к моим, пока он задирает платье, проводя руками по моим бедрам.

– О боже, – стонет Уилл, проскользнув пальцами мне между ног.

Я тянусь к его ремню, расстегивая на ходу, пока мы движемся к столу – не уверена, чья это инициатива. Все, что я знаю, – черед чего-то медленного и размеренного настанет позже, а прямо сейчас это не нужно ни мне, ни ему. Он разворачивает меня и склоняет к столу лицом вниз, и я, затаив дыхание, слушаю, как он расстегивает молнию, а затем чувствую, как он прижимается ко мне и наконец входит в меня со стоном облегчения. Удерживая меня на месте за бедра, он наклоняется, чтобы поцеловать изгиб моей шеи, шепча мое имя. На моей спине выступает пот, насквозь пропитывая платье, но мне все равно, поскольку Уилл ускоряет движения, а его слова становятся бессвязными. Он вбивается в меня так сильно, что я цепляюсь за дальний конец стола, словно это единственное, что спасает меня от долгого, тяжелого падения. С очередным толчком стол проскальзывает вперед, и я достигаю оргазма.

Он отпускает меня с резким вскриком, а затем наваливается на меня, прижимаясь грудью к моей спине и приникая губами к моей шее.

– Я люблю тебя, – шепчет он. – Господи, я так сильно тебя люблю.

В его голосе есть что-то отчаянное, это знакомо и мне самой. Он так же боится потерять меня, как я боюсь потерять его. У меня в груди расцветает благодарность, потому что я не уверена, испытывал ли кто-то когда-нибудь ко мне нечто подобное.

Впервые в жизни я чувствую себя в безопасности.

Глава 70

Оливия

Не все мои проблемы решаются за один день или даже за один месяц. Для того чтобы меня исцелить, одного Уилла недостаточно. В добровольно-принудительном порядке я начинаю посещать психолога, найденного Питером и специализирующегося на посттравматическом стрессовом расстройстве. Я от нее не в восторге, но, по крайней мере, она не думает, что пенная ванна поможет мне все исправить.

Долгое время на все предложения Уилла о свадьбе и детях я отвечаю уклончиво. Я все еще не настолько себе доверяю, чтобы могла пообещать лучшее в себе кому-то другому. Но постепенно кошмары утихают, и однажды Эрин отмечает, что я обняла ее по собственной инициативе. Во мне что-то изменилось, расцвело, а я и не заметила.

И когда на свадьбе Питера и Дороти Уилл поворачивается ко мне и говорит, что хотел бы, чтобы там, у алтаря, стояли мы с ним, я отвечаю, что хочу точно того же.

Ровно через год с момента нашего первого поцелуя (того, который произошел, пока я притворялась спящей) я выхожу из душа после дневной тренировки и разваливаюсь на диване рядом с Уиллом.

– Как работа? – спрашиваю я.

– Хорошо. – Он поднимает мои стопы и кладет их к себе на колени. Год назад я бы не позволила подобного вообще никому, но теперь дни, когда я бегала босиком, остались в прошлом. В тех редких случаях, когда мне снится кошмар, я даже не успеваю выбраться из постели, прежде чем Уилл меня не остановит.

– Водил одну семью в тур в «Сад богов». Для их сына это было первое восхождение: не представляешь, как он улыбался, когда поднялся метров на шесть.

– Надеюсь, ты понимаешь, что не поведешь ни на какое восхождение наших будущих детей.

– Конечно, поведу. Сама знаешь, ты не способна мне отказать, – отвечает он со своей фирменной кривоватой усмешкой.

– В постели – да. В воспитании детей – не-а. Но поскольку сегодня наша годовщина, я позволю тебе считать, что ты прав.

Уилл качает головой:

– Наша годовщина будет только в декабре.

– Но впервые мы поцеловались именно сегодня, год назад. Уверена, ты это помнишь: в твоей постели, на ферме…

Его глаза широко распахиваются, а челюсть немного отвисает:

– Так ты не спала? Ты сделала это намеренно?

– Ну конечно, – сквозь смех отвечаю я.

– Господи, – ухмыляется он, – ты была еще бóльшим злом, чем я предполагал.

– Тебе это очень даже понравилось.

– Мне это слишком понравилось. Мысли об этом поцелуе потом мучили меня неделями, – говорит он, осторожно поднимая мою стопу и целуя ее изгиб так, что я пытаюсь подавить стон, но у меня ничего не выходит. – Тебе приятно?

– Да, – отвечаю я, дыша чуть тяжелее обычного.

– Теперь у тебя мягкие ножки, – говорит он, снова целуя свод моей стопы. – Уже почти похожи на женские.

– Эти женские ножки все еще способны тебя обогнать и надрать тебе задницу.

Его губы перемещаются к верхней части стопы, затем к лодыжке…

– Мы оба знаем, что это не так, – говорит он, тихонько посмеиваясь.

– Тебе просто не терпится посоревноваться со мной, правда?

– Я не совсем это имел в виду. – Он награждает меня ленивой многозначительной улыбкой, от которой мое сердце сбивается с привычного ритма. – Я только хочу сказать, что, сколько бы ты ни бегала босиком, это не сделает тебя быстрее меня.

Я скидываю ноги на пол.

– Это звучит как вызов. – Я встаю и начинаю медленно пятиться к двери.

– Я всего лишь хотел секса, – произносит он, но тем не менее тут же вскакивает с блеском в глазах, с едва заметной ноткой чего-то дикого, готового вырваться на свободу.

– Думаю, тебе нужно его заслужить, – отвечаю я и с радостным воплем выбегаю за дверь, миную парковку и несусь в сторону полей, залитых лунным светом.

Я бегу изо всех сил, но в приятной манере, и каждой клеточкой своего тела чувствую целый мир – уже не тот ужасный, что был прежде, а этот новый, с ветром и сухой травой, похрустывающей у меня под ногами, словно крошечные фейерверки. В этом беге сосредоточено все, что я люблю: запах близкой зимы, жжение в мышцах, пока я проношусь через поле, и ощущение ледяного воздуха, пронзающего мои легкие. И еще я люблю того парня, что бежит следом за мной, но становится все ближе. Я люблю его так сильно, что даже замедляю ход, впервые желая, чтобы меня поймали.

Эпилог

После того как Оливия окончила университет, мы уехали в Сиэтл, где она начала участвовать в забегах на длинные дистанции.

А я сначала вернулся в ту же туристическую фирму, где работал раньше, но было уже не то. Стоило мне получить все, о чем я раньше мечтал, как произошло нечто странное: моя страсть к скалолазанию поутихла. Я по-прежнему его люблю, но другие вещи я полюбил гораздо сильнее. В какой-то момент мне стало невыносимо видеть лицо Оливии, когда я отправлялся в очередной поход; и к тому же, как бы я ее ни уверял, что вернусь целым и невредимым, мы оба знали, что от меня это целиком не зависит.

Но в основном я бросил альпинизм потому, что скучал по ней. Когда я был в походе в Перу (о чем уже давно мечтал), эти два месяца стали самыми долгими в моей жизни. Вдобавок из-за этого я пропустил ее первую победу в марафоне. И мое решение завязать с восхождениями пришлось весьма кстати, поскольку именно тогда, к нашему общему изумлению, мы узнали, что Оливия беременна.

Так что я стал заниматься другими вещами – теми, что позволяют мне быть здесь сегодня, на трассе сверхмарафона Вестерн Стейтс, в ожидании Оливии на отметке в семьдесят миль. И у нее есть все шансы выиграть этот стомильный забег.

– Еще долго, папуль?

Оливия бежит уже одиннадцать часов. Наш сын задает этот вопрос по нескольку раз в час с того самого момента, как она стартовала.

– Она будет с минуты на минуту, – отвечаю я.

– То же самое ты говорил в прошлый раз. – Его голос звучит укоряюще, очень напоминая интонации его матери.

– Может, нам спуститься к подножию холма, а потом подняться обратно вместе с ней?

Он тут же срывается с места как ужаленный – достойный сын своей матери. Мы с ним трусцой спускаемся к подножию склона и ждем. Когда Оливия нас замечает, ее лицо освещается радостью, несмотря на утомление.

– Мамочка! Ты выигрываешь! – кричит Мэттью. Она смеется, но ее смех обрывается из-за усталости.

– Впереди еще тридцать миль, сынуля. Пока что никто не выигрывает.

– Но папа уже мне сказал, что ты сегодня выиграешь, – сообщает он немного недовольно.

Она улыбается:

– Ну у него, в конце концов, есть крутой диплом: должно быть, он знает, о чем говорит.

Я думал, что буду скучать по скалолазанию, когда поступал в медицинский университет, однако мне нравится то, чем я занимаюсь. И, безусловно, это оказывается очень полезным, когда моя жена пытается пробежать сто миль за один заход. Я почти окончил ординатуру, но у меня такое чувство, что даже после выпуска у меня будет не меньше забот.

Когда мы добираемся до пункта отдыха, моя мама приносит малышку, и Оливия берет ее на руки с тем благоговейным выражением на лице, которое у нее время от времени появляется при взгляде на наших детей. Как будто она не может до конца поверить, что действительно их родила.

– Как ты себя чувствуешь? – спрашиваю я, стаскивая с нее кроссовки. Мозоли, причем серьезные, в этом забеге неизбежны, и сейчас у нее их несколько.

Но когда она смотрит на меня, на ее лице появляется мечтательная улыбка. Она оглядывает нашу семью, собравшуюся вокруг, – семью, которую мы создали сами, и ее глаза наполняются влагой.

– Чувствую себя завершенной, – вздыхает она. – И все это благодаря тебе. Ты меня спас, ты ведь это знаешь?

Она отправляется на последний этап забега, быстро чмокнув меня, Мэттью и малышку. А мы начинаем собираться к финишу, где нас ждут Эрин и Брендан. Я по-прежнему считаю, что их отношения приведут к катастрофе, но как-то Оливия мне напомнила, что раньше люди точно так же говорили о нас, поэтому я держу рот на замке.

– Как дела у нашей девочки? – интересуется Питер.

– Хорошо, – улыбаюсь я. – Думаю, сказывается усталость: она почти расчувствовалась, – качаю я головой. – Спустя столько лет ей все еще кажется, будто я ее спас.

– Ты действительно спас ее, Уилл, – говорит моя мама. – А она спасла тебя.

Наверное, она права. И однажды я скажу Оливии именно это. Но сейчас самое время отправиться к финишу, чтобы увидеть, как моя любимая выиграет этот забег.

Конец

Благодарности

Прежде всего благодарю моего замечательного редактора Дженнифер Робертс-Холл. Ты была идеальным собеседником по всем вопросам, которые касались «Оливии»: даже не знаю, как я раньше выживала без твоей помощи.

Также благодарю Кэти Фостер Майер, которая, в сущности, сразу определяет, будет ли книга опубликована или отправится в мусорное ведро. Спасибо за то, что читала и перечитывала мою работу; за то, что больше меня беспокоилась о требованиях Национальной ассоциации студенческого спорта, о тонкостях юридической ответственности, и за то, что помогла Оливии самой не попасть под подозрение детективов.

Моя признательность Линде Рассел из Sassy Sassy Fabulous PR – за миллион вещей. Спасибо, что последние два месяца всегда была рядом со мной и почти не смеялась над моими конфузами в социальных сетях.

Благодарю моих великолепных бета-ридеров: Лору Уорд Стюарт (которой, как и Кэти, приходится сначала прочитать горы неудачных вариантов, чтобы в итоге получилось что-то стоящее… спасибо, что не бросаешь это!), Нэнси Коулман, Эми Майер, Карен Меткалф, Эрин Томпсон и Дианну Уолстенхолм.

Спасибо Эми Мелдрим Фостер за ответы на все мои вопросы о кроссе, а также Kari March Designs – за великолепные тизеры и обложку.

Большое спасибо моим друзьям (люди, о которых я говорю, меня поймут), моим детям (но упаси вас господь когда-нибудь это прочитать) и моей семье за вашу неослабевающую поддержку и веру в меня.

Примечания

1

В некоторых штатах США родители несут ответственность за ребенка, пока ему не исполнится двадцать один год. – Прим. пер.

Content

Элизабет О’Роарк
Братья Лэнгстром. Пробуждение Оливии

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56

Глава 57

Глава 58

Глава 59

Глава 60

Глава 61

Глава 62

Глава 63

Глава 64

Глава 65

Глава 66

Глава 67

Глава 68

Глава 69

Глава 70

Эпилог

Благодарности

Примечания