Дмитрий Силлов

Закон контролера

ИЗДАТЕЛЬСТВО АСТ ПРЕДСТАВЛЯЕТ СЕРИЮ «СТАЛКЕР»

Аркадий и Борис Стругацкие. ПИКНИК НА ОБОЧИНЕ

Дмитрий Силлов. ЗАКОН ПРИПЯТИ

Дмитрий Силлов. ЗАКОН КРОВИ

Дмитрий Силлов. ЗАКОН ВЫЖИВШИХ

Дмитрий Силлов. ЗАКОН БАНДИТА

Дмитрий Силлов. ЗАКОН ШУХАРТА

Дмитрий Силлов. ЗАКОН ЧЕРНОГО СТАЛКЕРА

Дмитрий Силлов. ЗАКОН ЧЕРНОБЫЛЯ

Дмитрий Силлов. ЗАКОН МУТАНТА

Дмитрий Силлов. ЗАКОН ЗАТОНА

Дмитрий Силлов. ЗАКОН ФУКУСИМЫ

Дмитрий Силлов. ЗАКОН КРОВОСОСА

Дмитрий Силлов. ЗАКОН ВЫБРОСА

Дмитрий Силлов. ЗАКОН КОНТРОЛЕРА

© Силлов Д.О., 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2024

ХРОНОЛОГИЯ РОМАНОВ О СНАЙПЕРЕ

____________________________

СТАЛКЕР. Закон проклятого

СТАЛКЕР. Закон Зоны

СНАЙПЕР. Закон юга

СТАЛКЕР. Закон стрелка

СТАЛКЕР. Закон шрама

СНАЙПЕР. Закон Северо-Запада

СНАЙПЕР. Закон Севера

КРЕМЛЬ 2222. МКАД

КРЕМЛЬ 2222. Сталкер

РОЗА МИРОВ. Закон дракона

СТАЛКЕР. Закон Шухарта

РОЗА МИРОВ. Побратим смерти

СНАЙПЕР. Закон Хармонта

КРЕМЛЬ 2222. Петербург

КРЕМЛЬ 2222. Шереметьево

СТАЛКЕР. Закон «дегтярева»

СТАЛКЕР. Закон Призрака

СТАЛКЕР. Закон клыка

СТАЛКЕР. Закон долга

СТАЛКЕР. Закон свободы

СТАЛКЕР. Закон монолита

СНАЙПЕР. Закон столицы

СТАЛКЕР. Закон сталкера

СТАЛКЕР. Закон торговца

СТАЛКЕР. Закон крови

СТАЛКЕР. Закон Охотника

СТАЛКЕР. Закон Припяти

СТАЛКЕР. Закон якудзы

СТАЛКЕР. Закон лесника

СТАЛКЕР. Закон выживших

СТАЛКЕР. Закон бандита

СТАЛКЕР. Закон Черного сталкера

СТАЛКЕР. Закон Чернобыля

СТАЛКЕР. Закон мутанта

СНАЙПЕР. Закон войны

СТАЛКЕР. Закон затона

СНАЙПЕР. Закон меча

СНАЙПЕР. Закон Кремля

СТАЛКЕР. Закон «Бритвы»

СТАЛКЕР. Закон Фукусимы

СНАЙПЕР. Закон хабара

СТАЛКЕР. Закон кровососа

СТАЛКЕР. Закон Выброса

СТАЛКЕР. Закон контролера

Автор искренне благодарит:

Марию Сергееву, заведующую редакционно-издательской группой «Жанровая литература» издательства АСТ;

Алекса де Клемешье, писателя и редактора направления «Фантастика» редакционно-издательской группы «Жанровая литература» издательства АСТ;

Алексея Ионова, ведущего бренд-менеджера издательства АСТ;

Олега «Фыф» Капитана, опытного сталкера-проводника по Чернобыльской зоне отчуждения, за ценные советы;

Павла Мороза, администратора сайтов www.sillov.ru и www.real-street-fighting.ru;

Алексея «Мастера» Липатова, администратора тематических групп социальной сети «ВКонтакте»;

Елену Диденко, Татьяну Федорищеву, Нику Мельн, Виталия «Дальнобойщика» Павловского, Семена «Мрачного» Степанова, Сергея «Ион» Калинцева, Виталия «Винт» Лепестова, Андрея Гучкова, Владимира Николаева, Вадима Панкова, Сергея Настобурко, Ростислава Кукина, Алексея Егорова, Глеба Хапусова, Александра Елизарова, Алексея Загребельного, Татьяну «Джинни» Соколову, писательницу Ольгу Крамер, а также всех друзей социальной сети «ВКонтакте», состоящих в группе https://vk.com/worldsillov, за помощь в развитии проектов «СТАЛКЕР», «СНАЙПЕР», «ГАДЖЕТ», «РОЗА МИРОВ» и «КРЕМЛЬ 2222».

Я потерял всё.

Друзей – их всех убили, и я не был уверен, что Зона сможет вернуть их к жизни.

Здоровье – мне было слишком больно для того, чтобы надеяться на «ничего страшного, поболит-заживет-перестанет».

Мой нож – его пришлось подарить врагу, обменять на его обещание, которому вряд ли можно доверять. Но у меня просто не было другого выхода.

Но самое главное – я потерял смысл жизни. Я больше не верил в свое Предназначение. Я всю жизнь думал, что у меня есть некая миссия, что я делаю мир чище и лучше…

Но вот сейчас передо мной стояли два человека, которым я разрушил их спокойный и привычный мир, – и я снова пришел к ним просить о помощи. Никогда в жизни я не чувствовал себя более нелепо. Пришло четкое понимание: я несу людям горе. И какое же это, к чертям крысособачьим, Предназначение?

Но слова уже были сказаны, и еще более нелепо было бы после этого развернуться и уйти – вдобавок ко всему еще не хватало, чтобы эти два кузнеца сочли меня идиотом. Хотя уже, наверно, и так сочли: человек поссорил их с постоянными клиентами, чуть не отправил на тот свет, а теперь приперся опять и просит о каком-то ноже.

– Хорошая шутка – это когда смешно, – сказал Шаман в ответ на мою просьбу. – И не кому-то одному, а всем. Иначе это неважная шутка.

Что ж, он был абсолютно прав. Я бы тоже послал куда подальше столь наглого типа, от которого одни проблемы.

Но Медведь, брат Шамана, все-таки решил уточнить диагноз:

– Какой нож? – спросил он сочувственным тоном психиатра, берущего анамнез у неизлечимо больного. Не затем, чтобы что-то узнать – и так все ясно, – а просто потому, что так положено.

– Мне нужна «Бритва», – сказал я.

Кузнецы переглянулись.

– Какая «Бритва»? – осторожно поинтересовался Шаман. – Уж не та ли, которую мы недавно чинили? Ты снова умудрился ее сломать?

Я покачал головой.

– Я ее подарил.

Шаман понимающе кивнул, глядя на меня как на идиота. Вполне нормальная реакция, я бы тоже так смотрел на себя, будь я на его месте.

– Так, может, если она тебе так нужна, имеет смысл сходить к тому, кому ты ее подарил, и забрать свой подарок обратно? – спросил Медведь тоном психиатра, уговаривающего шизофреника не есть одеяло.

– Это невозможно, – сказал я.

– Тогда, думаю, мы вряд ли смогли бы тебе помочь, даже если б захотели, – произнес Шаман. – А с учетом того, что мы не хотим тебе помогать, по-моему, мы все просто сейчас теряем время.

Вот теперь мой уход был обоснован. Причем – надо отдать братьям должное – послали они меня вполне интеллигентно. Другие бы как минимум набили морду, но эти, видимо, решили руки не марать. Хотя по тому, как они непроизвольно сжимали громадные кулаки, отметелить нахального сталкера им очень хотелось.

Я развернулся и пошел к выходу из Распутья Миров – дискообразному порталу, висящему в воздухе, возле которого стоял страж-ктулху по имени Шахх, скрестив на груди могучие лапы и глядя на меня со смесью сочувствия и презрения.

Понимаю его, но все-таки лучше б он не на меня пялился, а на диск – тогда б, может, и оправдал свою должность стражника, стерегущего это место. Но Шахх, поигрывая впечатляющей мускулатурой, смотрел в другую сторону, потому граната прилетела ему точно между скрещенных лап, после чего взорвалась, разметав в разные стороны ротовые щупальца ктулху.

Гранату бросил вышедший из портала крепкий парень в городском камуфляже и черной маске-балаклаве, натянутой на голову. В одной руке у парня был американский автомат LR-300, в другой – еще одна граната РГД-5, такая же, как и неожиданный сюрприз для Шахха, изрядно подпортивший ему физиономию и отбросивший назад метра на полтора.

Парень, выдернувший гранату из подсумка, явно собирался бросить ее в кузнецов, но я среагировал чуть раньше, полоснув по руке парня очередью из моего FN F2000.

Не попасть с расстояния в десять метров было сложновато, соответственно, я был уверен, что не промахнусь. И, зная это, стрелял, уже падая в фиолетовую траву и очень надеясь, что успею упасть прежде, чем какой-то из осколков прилетит мне в челюсть.

Надеялся зря.

Правда, к счастью, прилетел не осколок, а фрагмент окровавленного кулака, больно ударивший меня точно под глаз. Чего только в бою не бывает, но, думаю, получить напоследок в морду от врага, разорванного гранатой, вряд ли кому доводилось.

Парень, верхняя часть тела которого превратилась в кусок разлохмаченного мяса, рухнул на землю. Но из портала уже лезли другие бойцы в той же униформе, на рукавах которых я разглядел нашивки с головой синего орла.

Плохо дело…

По ходу, боргам надоело, что их систематически выпиливают на Распутье Миров, и они обратились к наймитам – группировке наемников, профессионально занимающихся убийствами. Причем, по слухам, не только в Зоне, где была расположена их крупная база, что не случайно, – на зараженных землях до людей, занимающихся разного рода криминалом, крайне сложно дотянуться как правоохранителям, так и военным. Местная группировка наймитов была известна далеко за пределами кордона, ибо на Большой земле было их основное поле деятельности. Здесь же, в Зоне, с ними предпочитали не связываться и не конфликтовать, ибо в случае чего эти отмороженные профи быстро отправляли на тот свет любого, кто осмелился бы перейти им дорогу.

Я осознавал, что сейчас своим выстрелом фактически подписал себе смертный приговор, но мне было плевать. Умереть я не боюсь, ибо делал это уже не раз и в любой момент готов снова встретиться с Сестрой – глядишь, она сменит гнев на милость и простит своего непутевого Побратима. К тому же я был реально должен кузнецам за все хорошее, что они для меня сделали, – и сейчас, нажимая на спусковой крючок снова и снова, я просто расплачивался с этим долгом, только и всего.

У меня было временное преимущество – те, кто выходил из портала, были уверены, что у первого все получилось и им лишь надо завершить зачистку местности. И потому первых двух таких уверенных я классически отработал из положения лежа по принципу «одна пуля – один труп». Парни словили по свинцовому цилиндру между глаз и рухнули рядом с тем, кому я помог подорвать себя своей же гранатой.

А вот четвертый заподозрил неладное – высунул морду из портала, мгновенно оценил ситуацию и подался назад…

Видимо, портал был с характером. На тему «ты или туда ходи, или сюда, туда-сюда не надо». Результатом маневра смышленого наемника оказалась жуткая сцена: податься назад он, конечно, подался, только его лицо осталось на Распутье Миров, а остальное тело, наверно, вывалилось обратно в мир Чернобыльской Зоны.

И это было больно.

Лицо человека исказила жуткая гримаса, он попытался закричать… Но для крика нужны легкие и гортань, которые остались по ту сторону. А на эту сторону от гладкой зеркальной поверхности портала медленно отвалилось перекошенное лицо, которое, словно большая жаба, шлепнулось вниз, разбрызгав в разные стороны рубиновые капли крови.

У меня было несколько секунд, пока на той стороне портала наемники разглядывали товарища по оружию, у которого вместо лица теперь был гладкий кровавый срез. Не думаю, что с таким ранением живут, а если и живут, то ну ее на фиг, такую жизнь. Надеюсь, среди наемников нашелся человек, не лишенный сострадания, который сразу пристрелил несчастного, если тому вдруг не повезло остаться в живых.

Но мне было по большому счету плевать на судьбу всех раненых и здоровых наемников, я не для того впрягся в эту тему, чтоб переживать за их отрезанные морды.

Я сейчас просто отдавал долг, вот и всё. Потому я чуть повернул голову и крикнул через плечо:

– Эй, кузнецы! Валите отсюда на хрен! Я прикрою!

И еще матом добавил несколько слов – в боевой ситуации ядреный русский мат есть лучшее средство убеждения.

А потом мне стало не до кузнецов…

Что и говорить, наймиты были профессионалами и не зря драли с клиентов бешеные деньги. И когда в глубине портала вдруг замигали яркие вспышки, я сразу понял, что это такое.

Так быстро, словно световые очереди из нескольких пулеметов, мигают светодиодные стробоскопы на пуленепробиваемых штурмовых щитах, смонтированные на них для того, чтобы ослеплять противника и заодно подсвечивать цель тем, кто прется сюда, за этим щитом укрываясь.

Надо же, наемники не поленились притащить с собой на операцию бронещит весом под пятьдесят кило. То есть через секунду, а может, и меньше, сюда вывалится группа, во главе которой будет идти «щитовой» – амбал, который тащит на себе махину из броневой стали, возможно, еще и постреливая при этом из пистолета. В подобных штурмовых щитах даже часто паз есть специальный, чтоб щитоносец мог в него вооруженную руку просунуть – хотя это на фиг не надо. За «щитовым», построившись в цепь, обычно прутся его товарищи, время от времени высовывая из защищенной зоны стволы и зачищая то, что по каким-то причинам вызвало опасения.

Остановить «щитового», конечно, можно – если, например, под рукой есть крупнокалиберный пулемет «Корд», работающий с патроном 12,7×108 миллиметров. Такой калибр однозначно посадит на пятую точку любого амбала, ибо даже если пуля тот щит каким-то чудом не пробьет, то ее запреградное действие никто не отменял.

А вот все, что меньше калибром, усиленный щит шестого класса защиты с высокой вероятностью удержит. И поскольку «Корда» у меня с собой не было, я приготовился работать по ситуации – которая, судя по приближающимся из глубины портала стробоскопам, была для меня не особенно обнадеживающей.

В общем, я не ошибся.

Из глубины портала, словно из вертикально поставленного зеркального омута, наконец вынырнула ожидаемая неприятность. Как я и предполагал, это был «Забор-6», наиболее продвинутый на сегодняшний день штурмовой щит в усиленном варианте, соответствующий шестому классу защиты, максимально возможному для пехоты – дальше по характеристикам идет уже танковая броня.

Внизу на «Заборе» болтался бронефартук, прикрывающий ноги «щитового». При этом, когда он из портала выходил, я успел заметить, что «щитовой» перестраховался, напялив еще и специальные бронещитки себе на ноги. В результате получился эдакий живой танк, следом за которым наверняка должна была идти штурмовая группа.

В общем, все было плохо. Еще пара секунд, и вслед за «щитовым» из портала эдакой гусеницей выползут наемники, швырнут наугад гранаты три-четыре, потом рассыплются, попадают в положение лежа, и начнется пальба. Кого не пристрелят сразу, подавят огнем, а там либо добьют, либо возьмут в плен, что, пожалуй, даже хуже смерти. Кузнецы на боргов сильно обиделись и для острастки развесили на шестах головы тех, кто к ним приходил за тем же – или убить, или, взяв живыми, замучить до смерти, чтоб другим неповадно было идти против группировки, за красно-черными это не задержится. Соответственно, в случае плена и мне, и кузнецам придется умирать долго и больно.

Потому во избежание этой неприятной перспективы мне пришлось постараться.

Невысокая фиолетовая трава, конечно, мешала задумке, но я примерно представлял, где у «щитового» должны быть носки его берцев – туда я и всадил наугад несколько пуль прямо через траву, обильно брызнувшую во все стороны лиловым соком, когда через нее пронесся горячий свинец.

Даже не знаю, что должны придумать спецы-конструкторы по защите пехотинца, чтоб обезопасить это уязвимое место. Ботинки разве что сконструировать металлические, как у глубоководного водолаза, с носком из броневой стали. Правда, в таких штиблетах, да еще и с пятидесятикилограммовым щитом, ходить будет проблематично, а в Зоне – практически нереально. Какой бы ты шкаф ни был, в такой экипировке далеко не уйдешь. Потому у «щитового» берцы были обычные, сквозь которые пуля проходит легко и непринужденно, при попадании еще и начиная вращаться, превращая пальцы ноги в кашу из мяса и мелких осколков костей.

Боль от такого ранения, думаю, чудовищная. Сам я такое, к счастью, не ловил и врагу не пожелаю – если, конечно, он не тащит щит, за которым прячутся головорезы, жаждущие моей крови. В общем, судя по тому, какой нечеловеческий крик раздался из-за щита, в своих расчетах я не ошибся и хотя бы один из моих выстрелов не пропал впустую.

А потом стальной лист, к которому был пристегнут человек, его несущий, упал, и мне открылась макушка «щитового», а также его плечи с захлестнувшими их широкими лямками. Понятное дело, что пятьдесят кило далеко в руках тащить не выйдет, потому такие щиты крепятся к человеку специальным подвесом, который очень быстро отстегнуть от себя не получится – особенно когда боль разрывает ногу на части.

Ну, я человек сердобольный, не люблю, когда люди страдают, даже если это мои враги. Потому я одну пулю всадил в затянутую балаклавой макушку, словно в черный центр учебной мишени, после чего шарахнул гранатой из подствольника в тех, кто лез в портал вслед за «щитовым».

Их как раз полторы боевых единицы вылезло. Один наймит целиком и второй наполовину – голова, плечо, рука с автоматом наперевес и нога. Причем целый наймит сразу стрелять начал после того, как упал «щитовой»…

И прицельно, сволочь, начал.

Две пули одна за другой долбанули мне в левую руку чуть ниже плечевого сустава, и, судя по тому, что я ту руку сразу перестал чувствовать, попал наймит хорошо.

Для него, разумеется.

А для меня, можно сказать, фатально…

Но граната уже летела, несмотря на то, что пули наемника сбили мне прицел, – и попала не туда, куда я метил. В каску второго наймита угодила. Точнее, лишь чирканула по ней, выбив искру из металла, нырнула в зеркальную гладь портала, и, судя по тому, как та гладь озарилась изнутри ярким светом, рванула…

А потом случилось странное.

Раздался хлопок – и портал исчез, словно его и не было. Схлопнулся, как я понимаю, после чего на траву посыпались голова с плечом и половиной корпуса наймита, его нога и половина автомата. Значит, вот как оно работает. Стало быть, в Чернобыльской Зоне сейчас валяется на траве зеленого цвета наемническая задница и нога, сокращающаяся в предсмертной судороге.

Правда, оставался еще один наемник, который, вместо того чтоб продолжать стрелять, совершил критическую ошибку – обернулся посмотреть, что это за его спиной так громко и неожиданно хлопнуло.

И это он сделал, конечно, зря, так как в следующее мгновение его голову начисто снес топор, брошенный из-за моей спины.

Хороший бросок, можно сказать, отличный. Я б так точно не смог. Хотя хрен его знает, что я теперь смогу в боевом плане, ибо весьма для меня паскудно выстрелил при жизни теперь уже обезглавленный труп. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять: самое оптимальное для меня – это сейчас перетянуть жгутом конечность выше обширной раны, а все, что ниже, отрезать на фиг. Ибо даже при наличии рядом хорошего госпиталя и грамотного хирурга вряд ли он вернет на место то, что сейчас болталось ниже моего плеча на обрывке рукава и лоскуте кожи. По-хорошему, тут и отрезать нечего. Можно взять кусок мяса, несколько секунд назад бывший моей рукой, и просто оторвать, приложив не особо большое усилие.

Само собой, кровь из меня хлестала соответствующе, мощными толчками покидая мое тело, и я уже успел прикинуть, что мгновений через тридцать-сорок отрублюсь с такой кровопотери, а через пару минут благополучно склею ласты. Что ж, ну и отлично. Можно сказать, ушел красиво, с оружием в руках… кхм, в руке. Так что если правы, например, древние скандинавы, то валькирии уже седлают небесных коней, и скоро я буду объяснять лихим бородатым варварам, что не умею хлестать как не в себя неважное средневековое пиво и вообще кизиловый морс люблю больше всего на свете.

Но тихо-мирно отъехать в Вальхаллу мне не дали.

Мощные грабли, которые язык не поворачивается назвать руками, будто клещами сдавили мне огрызок конечности в районе подмышки, а другие грабли сноровисто перетянули остаток той конечности обычной веревкой, отчего я взвыл словно корабельная сирена – боль от ранения до мозга еще не дошла, зато зверски перетянутое мясо среагировало немедленно.

– Нормально, – раздался густой бас над моей головой. – Если так орет, значит, жить будет.

– А оно надо кому-то, чтоб он жил? – проговорил другой бас, погуще первого. – Я тут навел справки: этот сталкер будто проклятый. Одни беды всем от него.

– Знаешь что, Шаман, – отозвался первый бас. – Я тебе так скажу. Помогать ему нас никто не заставлял, сами согласились, причем не бесплатно. Потом из борговского плена кто нас вытащил? Он.[1] Бесплатно, заметь, и за то ничего не потребовал. И сейчас чернобыльские наемники к нам не на чай с баранками шли, а зачищать нас с тобой. И кто нам помог?

– Да ладно, ладно, – с досадой проговорил Шаман. – Умеешь ты, Медведь, повернуть наковальню так, что я всегда сволочь распоследняя, а ты самый умный.

– Ну, среди нас двоих, думаю, так и есть, – хмыкнул Медведь. – Я самый умный, это факт, зато ты самый здоровый.

– И тупой как валенок, ага, – буркнул Шаман. – Сила есть, а ум – попозже.

– Уважаемые братья, – подал я голос снизу, усилием воли подавив желание заорать еще разок от усиливающейся боли в той части руки, которая у меня осталась. – Можно вас попросить об одной вещи? Вы если хотите меня спасти, то можно уже начинать. А лучше добейте – так и вам меньше геморроя будет на ваши головы, и мне все это уже порядком надоело.

– Хех, надоело ему, – хмыкнул Шаман. – Тебе одному, что ли, надоело? Типа, думаешь, взрослые зрелые мужики за хабаром в вашу Зону лезут? Они туда за альтернативой лезут – или разбогатеть, что маловероятно, или сдохнуть, что на зараженной земле раз плюнуть. И обе альтернативы их устраивают, ибо примерно после тридцатника приходит понимание того, что лучше жизни уже не будет. И выхода три: либо тянуть эту тухлую лямку до финала, либо разбогатеть, либо сдохнуть. В идеале чтоб как свет потушили, раз – и всё. Но и как получится тоже устроит тех, кого вот это все вконец задолбало. Поэтому ваша Зона многим как свет в окошке, единственный выход в этой жизни: или туда, или сюда…

– Слышь, философ, – перебил Шамана Медведь. – Ты если еще минут пять протрендишь, наш сталкер точно отъедет туда, где недовольных нет и всех все устраивает. Давай уже, взяли его и понесли, зря, что ли, веревку на него потратили.

– А что с ней? – удивился Шаман. – Хорошая веревка, прочная.

– В крови вся она уже, – кивнул на мою руку Медведь. – И отстирать непросто будет, все равно пятна останутся.

– Да уж, считай, угробили годную нулёвую веревку, – кивнул Шаман. – Надо было ей не руку этому сталкеру перетягивать, а шею. Так бы хоть точно полезную вещь не зря потратили.

Я хотел было сказать Шаману все, что о нем думаю, но не стал. И не потому, что такой покладистый, – просто голова закружилась от кровопотери и как-то по барабану стали любые разборки. Когда видишь свою конечность отдельно от тела, совершенно все равно становится, кто что о тебе думает или говорит. Пусть хоть весь язык себе об зубы сотрет, плюясь желчью в твой адрес, – пофиг. Если мозги еще варят после такого ранения, в них только две мысли бьются: как жить дальше и надо ли вообще дальше жить? А все остальное на фоне случившегося так, звуковая шелуха, не более.

Медведь, кстати, тоже проигнорировал жестокую шутку брата – видимо, привык за время совместного житья.

– Пулями дум-дум стреляли, – заметил он, повнимательнее рассмотрев мою рану. – Сволочи. Они ж в том мире запрещены конвенцией.

– У наемников во всех мирах одна конвенция: толщина их кошелька, и на остальные им положить с пробором, – сказал Шаман. – Ну что, ладно, понесли так понесли, если ты считаешь, что оно нам реально надо.

После чего схватил меня как мешок с углем, закинул на широченное плечо и понес легко и непринужденно, словно я ничего не весил. Да уж, силища у кузнецов была неимоверная. Встречаются изредка среди рода человеческого эдакие уникумы – не иначе, мутанты, по-другому я такую генетику объяснить не могу.

Ехать на плече в положении вниз головой после серьезной кровопотери и перенесенного болевого шока было неудобно, потому я благополучно потерял сознание – и очнулся уже в положении лежа на широком неважно оструганном деревянном столе, по обеим сторонам которого стояли кузнецы и смотрели на меня словно на неважную металлическую болванку, из которой собирались попробовать выковать что-то путное. И, судя по их взглядам, оба сильно сомневались, что их затея удастся.

– Можно сделать протез из тантала, выдержанного в «ведьмином студне», – видимо, продолжая уже высказанную мысль, произнес Шаман. – Мясо с оторванной руки снимем, протез им обернем, может, и приживется.

– У этого плана где-то процентов тридцать вероятности успеха, – с сомнением в голосе сказал Медведь. – Этот сталкер, конечно, наполовину мутант, но вряд ли настолько, чтоб в его организме прижился такой протез. Но твоя безумная идея насчет «ведьмина студня» меня натолкнула на одну мысль. Что, если попробовать заразить Снайпера волосохвостом?

Шаман удивленно поднял брови, отчего на его лбу образовалось несколько мясистых складок.

– И эти люди что-то говорят насчет моей безумной идеи, – фыркнул он. – Интересно, кстати, как она связана с протезом на основе «ведьмина студня»?

– Безумием, и только, – пожал плечами Медведь. – Понимаю, что никто до нас этого не делал, но вот смотри: волосохвост, конечно, питается кровью носителя, но в то же время он паразит правильный: в отличие от глистов, например, или той же онкологии жрет хозяина изнутри ответственно. Заботится о нем, лечит, поддерживает оптимальное физиологическое состояние. Как люди скот выращивают, например, или урожай. Хочешь покушать – изволь холить и лелеять пищу для того, чтобы она была вкусной и полезной.

– То есть ты предлагаешь просто пришить ему руку как придется, а потом заразить волосохвостом, и пусть эта тварь сама соображает, как ту руку нормально прирастить и вылечить. Я тебя верно понял? – уточнил Шаман.

Медведь снова пожал плечами.

– Ну, мы с тобой не хирурги, на другое учились. Ну да, пришьем на глазок. А там, где мяса и костей не хватает, напихаем свинины – не случайно ж вчера поросенка зарезали, думаю, это провидение. Свиное мясо по составу похоже на человеческое, а там пусть волосохвост сам разбирается со строительным материалом.

Я слушал все это, и идея кузнецов мне совершенно не нравилась. Но, с другой стороны, перспектива остаться без руки мне не нравилась еще больше, потому я встревать не стал – альтернативы-то, в общем, не было.

– Ну, давай попробуем, – фыркнул Шаман. – Ща иголку с ниткой принесу, а ты в подпол сгоняй, вроде была у нас банка с волосохвостом. Если не сдох еще, конечно.

– Не должен, – отозвался Медведь. – Я ему в прошлом месяце двух тухлых крыс в ту банку засунул, так что он как раз должен проголодаться.

Я молчал, притворяясь, что сознание ко мне так и не вернулось – что отчасти было правдой, так как я плавал где-то на границе между явью и забытьем. Пусть эти кузнецы делают что хотят, может, я с их экспериментов поскорее сдохну.

Шаман вернулся быстро со здоровенной цыганской иглой, в которую была продета суровая нитка, полиэтиленовым пакетом с кровавой требухой и свежей костью – полагаю, свиной. А еще за широким поясом у него было заткнуто топорище без следов использования – похоже, новое, недавно вырезанное из деревяхи.

– Очнулся? – хмыкнул он, заметив, что я за ним наблюдаю. – Ща лечить тебя будем. Ты только не обессудь, обезболивающих у нас нету, как и медикаментов, – у нас с братом любая рана быстро зарастает. Порода такая наша, стало быть, кузнечная, н-да. Так что вместо обезболивающих я тебе топорище принес.

И потянул из-за пояса деревяху.

Я не понял, о чем это он. При чем тут обезболивающие – и топорище? Разве что по макушке им меня съездить, дабы я вырубился и не мешал доморощенному хирургу надо мной издеваться.

Но все оказалось прозаичнее.

– Ты его зубами сожми, – сказал Шаман, поднося к моему лицу сомнительный аналог общего наркоза. – Захочется заорать – вгрызайся сильнее. Я во время работы посторонние звуки ненавижу, могу какую-нибудь фигню сделать.

Фигня в таком важном деле, как моя рука, меня не устраивала, потому я послушно зажал зубами кусок дерева, пахнущий смолой.

И тут же понял, что сделал это не зря.

Шаман, особо не церемонясь, воткнул иголку в мое мясо и деловито принялся пришивать мою оторванную, изуродованную, уже слегка посиневшую руку к культе.

Выглядело это довольно жутко и ощущалось, словно кузнец орудовал не обычной иглой, а раскаленной докрасна. Что ж, он оказался прав – топорище помогло. Когда вонзаешь зубы в мягкую древесину, вместо того чтоб орать как ненормальный от запредельной боли, – оно легче. Боль в корнях зубов, принимающих на себя недетскую нагрузку, немного глушит ту, другую, и помогает не отъехать в спасительное забытье. Хотя, может, оно и лучше было бы – вырубиться и не чувствовать это все.

Я б, может, даже и извивался непроизвольно от таких адских ощущений, но мощные лапы Медведя придавили меня к столу. Плечи будто тиски сжали – ни дернуться, ни даже пошевелиться.

– Терпи, – сказал Медведь. – И не выключайся. Так надо.

– Кому надо? – прохрипел я, больно скребанув пересохшим языком по топорищу.

– Тебе надо, – терпеливо разъяснил кузнец. – Может, Мирозданию, которому ты зачем-то нужен. И еще волосохвосту. Он без боли работать не будет. То ли питается он ею, то ли еще что, но на бездыханные тела он вообще не реагирует. Капризная тварь.

Я попытался сфокусировать взгляд на банке, стоящей на том же столе.

Похоже, Медведь не врал. Тварь внутри прозрачного сосуда заметно возбудилась – копна ее тонких щупалец интенсивно шевелилась, словно растревоженный клубок змей. Очень паскудное с виду существо, от одного взгляда на него тошнотворный комок подкатывает к горлу. Оставалось надеяться, что кузнецы знают, что делают…

Между тем Шаман шитье закончил примерно на две трети, оставив кровавый «карман» между культей и изуродованной рукой. Завязав нитку узлом и перекусив зубами длинный конец, Шаман взял свежую свиную кость и принялся крошить ее пальцами над «карманом», словно сырую булку. Нереальная силища для человека, конечно, – хотя кто сказал, что братья обычные люди? Обычные на Распутье Миров не живут, выполняя то ли функции привратников возле входов в иные миры, то ли их хранителей.

Накрошив в «карман» костной муки, Шаман принялся пихать в него свиную требуху, легко разрывая на кусочки фрагменты кишок. А когда напихал, по его мнению, достаточно, то открыл банку, схватил шевелящийся пучок волос и прилепил его на место операции, в тот самый кровавый «карман».

Волосохвост, похоже, только этого и ждал.

Его «шевелюра» моментально облепила мою руку – и тут я понял, что такое настоящая боль!

Мне реально показалось, что от этой мучительной волны, мгновенно разлившейся от руки по всему телу, я сейчас сдохну. Потому что живое тело не способно терпеть такую пытку. Не рассчитано оно на такие страдания и просто обязано или окочуриться, или как минимум отключиться…

Но не тут-то было!

По ходу, волосохвост реально питался чужой болью. Глаза у меня заволокло алой пеленой, тело затряслось, словно меня подключили к высоковольтной линии. По всем законам физиологии я должен был либо сдохнуть от такой адской пытки, либо вырубиться – но ни того, ни другого не происходило. Я бился на этом чертовом столе, выбивая каблуками берцев из дубовых досок пулеметную очередь, из моего рта сочилась кровавая пена, пропитывая алым топорище, которое я грыз, будто обезумевший пес… Щепки от разлохмаченного дерева кололи мне губы, язык и десны, но разве можно было сравнить эту боль с той, что разрывала на куски мое тело изнутри…

Не знаю, как долго продолжалось это ужасное испытание, которое я точно никогда не забуду, но вдруг в один момент все закончилось. Словно меня от высоковольтной линии рубильником отключили.

Раз – и всё.

И лежу я мешком на столе, облепленный своими мокрыми шмотками, насквозь пропитанными потом и кровью.

И пошевелиться нет никакой возможности, потому что сил нет от слова «вообще».

И в черный от копоти потолок я смотрю не мигая лишь потому, что сил нет даже закрыть глаза…

– Неплохо сработал волосохвост, – донесся до меня голос Шамана. – Можно сказать, хорошо сработал. Отпусти этого сталкера, Медведь. Он теперь не дернется, даже если ему начать кувалдой ноги ломать. Волосохвост при первом знакомстве все выпивает из человека – силы, боль, болезни, мысли, эмоции, после чего внедряется в пустое тело, чтоб начать там новую жизнь.

Мои плечи отпустили живые тиски – удивительно, что Медведь, удерживая меня на столе с такой силой, не раскрошил мои кости в труху, как до этого Шаман превращал пальцами в пыль фрагмент свинячьего скелета.

– Что он выпивает все лишнее – правильно, – сказал Медведь. – Человеческий организм капризный, чуть что не по его, включается иммунный ответ. А когда нет сил даже «кыш!» сказать, то и нормально, что к тебе в тело влезло некое существо, от которого тому организму самая что ни на есть польза.

– Это если тому существу хозяин организма понравится, – уточнил Шаман. – В противном случае волосохвост сожрет не только болезни с дурными мыслями, но и мясо с костями. Видел я такую казнь в Третьем мире, откуда он родом. Сначала волосохвоста разозлят, а потом вживляют в преступника. И после той казни остается только кожа, пустая внутри. Ее потом соломой набивают и ставят заместо пугала, когтекрылов отгонять от мясных полей.

– Разумное решение, – согласился Медведь. – Чего добру пропадать?

После чего развязал веревку, стягивающую остаток моей конечности выше локтя, – и это тоже оказалось очень больно, когда стянутые ткани начали возвращаться в исходное состояние. Но мне уже было пофиг, так как с той болью, что я испытал только что, никакая другая сравниться не могла.

Медведь понял, что я не могу пошевелиться, оттянув мне вниз нижнюю челюсть, вытащил из моего рта топорище, после чего повернул мою голову.

– Смотри. На месте твоя рука. Только пока не рабочая. Сейчас внутри нее волосохвост работает, сращивает ткани и кости, преобразуя свиное мясо в твое.

Над локтем, в районе красного, взбухшего, уродливого шрама, и правда было видно, как под кожей кто-то активно возится, словно туда стадо гиперактивных червей вживили.

Я мысленно поморщился. Осознавать, что в тебе живет и чего-то там мутит настолько мерзкая тварь, было неприятно. Судя по рассказам кузнецов, волосохвост сейчас обустраивал дом, в котором собрался жить. Капитально его ремонтировал. Довольно мерзкое ощущение – осознавать, что некий паразит тебя чинит для того, чтобы потом использовать твое тело по своему усмотрению.

Я с трудом разлепил пересохшие губы и прошептал:

– А как его достать… из меня… потом…

Но, несмотря на мой еле слышный шепот, Шаман его услышал.

– Понятия не имею, – сказал он. – Тех, кто его в себе таскает, знаю. Это миллиардеры всякие, а также правители высших эшелонов многих стран. У кого есть деньги, может позволить себе такого паразита, который убивает на корню любую болезнь и продлевает жизнь человеческого тела практически до бесконечности. Конечно, все это не без побочных эффектов в виде порой совершенно нелогичных поступков от носителей волосохвостов. Но тут уж извините: или долгая жизнь без подагры и геморроя, или терпи, что тобой управляет волосато-хвостатая тварь. Причем так, что ты и не заметишь. Ну споткнулся на ровном месте, ну фигню какую-то сморозил. С кем не бывает? А это просто волосохвост от скуки развлекается. Ничего страшного, носителю он не вредит. А вот поприкалываться над ним может.

– Всю жизнь мечтал, чтоб надо мной стебалась тварина из другой вселенной, – проворчал я.

Своим нормальным голосом.

То есть только что языком еле шевелил, а сейчас ничего, пробубнил вполне сносно. И самочувствие стало получше, захотелось даже с этого чертова стола слезть, так как затылок, лопатки и задницу отлежал на нем изрядно.

– Лежи, – рыкнул на меня Шаман. – Это волосохвост тебе порцию дофамина с эндорфинами подбросил, чтоб ты своим кислым настроением состав своей крови не портил – он ее с повышенным сахаром не любит. Еще пару часов поваляйся, пока он тебе руку до конца починит.

– Да пусть поспит лучше, – предложил Медведь.

– Точно, – сказал Шаман. – Лечебный сон ему сейчас самое то что нужно. Только ж его хрен на столе удержишь, уже вон ерзает.

– Тогда, может, искусственный сон применить? – почесав затылок, с сомнением в голосе проговорил Медведь.

– Точно! – обрадовался Шаман. – Давно хотел этому сталкеру прописать искусственный сон!

Я был еще слишком слаб, чтобы сопротивляться, да и движение кузнеца оказалось для меня слишком быстрым и неожиданным. Пудовый кулак резко опустился мне на макушку, и мгновенно чернота весьма оригинального искусственного сна поглотила мое сознание.

* * *

– Как-то ты с дозой сна не рассчитал. Он уже второй день в отключке валяется, как бы не помер.

– Думаешь, его можно убить легким щелчком по наковальне? Да про похождения этого сталкера без малого полсотни книг написано, и в каждой его пытаются грохнуть. Но пока ни у кого, как видишь, не получилось. По мне, так к сожалению.

– Злой ты, Шаман.

– Я не злой, я справедливый. Этот Снайпер только и делает, что миры баламутит и все портит. И нам жизнь подпортил, кстати.

– Как-то я не заметил, чтоб у нас особенно качество жизни упало после того, как он закрыл портал в Чернобыльскую Зону. Объективно оттуда лезли довольно гнусные типы с дешевыми заказами, и, как по мне, без этого портала на Распутье Миров стало немного поспокойнее.

Голоса я пока что различал смутно. Они плавали на краю сознания, словно в густом тумане, и смысл произносимых слов я осознавал весьма условно. Но постепенно туман рассеивался, и сквозь него проре´залась полоска света, вероятно, просочившаяся между моими неплотно сжатыми веками.

– Смотри, он, кажись, в себя приходит, – заметил первый голос, принадлежащий, кажется, кузнецу по прозвищу Шаман, если я ничего не путаю. Голова у меня гудела, словно колокол, по которому заехали рельсой, отчего мое сознание пребывало в состоянии перманентного офигения, в котором перепутать можно все что угодно.

– Похоже на то, – заметил второй голос. – Сейчас придет в себя, и надо будет в него квасу впоить, да побольше. Домашний квас после болезни самое лучшее лекарство.

– Дельная мысль! – согласился первый.

Пока я пытался собрать в кучу себя и свои мысли, в зубы мне ткнулся край кружки с содержимым, приятно пахнущим какими-то травами. Пить хотелось зверски, я это содержимое отхлебнул… и чуть не сблевал прямо в кружку.

Вряд ли омерзительный напиток можно было назвать квасом. Жуткая кислятина, настоянная на полуразложившемся мертвеце, выловленном в болоте, – пожалуй, самое лучшее описание для этой бурды.

Я попытался отстраниться, но железная по ощущениям рука притиснула край кружки к моей пасти:

– Хлебай, мать твою за ногу! – прорычал у меня над ухом громоподобный голос. – Делать мне больше нечего, как с тобой нянчиться!

– Полегче, Шаман, – проговорил второй голос. – У него после заражения волосохвостом временно все органы чувств набекрень. Слышь, Снайпер, или как тебя там. Реально, пей через силу. Иначе волосохвост сочтет, что ты для него так себе кормовая база, и просто выжрет тебя изнутри.

Я осознал сказанное, и, пересилив отвращение, выпил то, что было в кружке, хотя был уверен, что после первых двух глотков меня вывернет наизнанку.

Но – обошлось. Желудок болезненно дернулся несколько раз, но потом, видимо, понял, что вкусовые рецепторы немного брешут, и то, что в него пролилось сверху, можно смело усваивать. И усвоил, в результате чего ко мне почти мгновенно вернулось зрение и даже сил хватило привстать на локте, чтобы оглядеться.

– О, я ж говорил! – искренне обрадовался Медведь. – Надо еще кружку опрокинуть – и будет нормально. Квас, настоянный на травах Одиннадцатого мира, творит чудеса!

– Не надо пока, – поморщился я, все еще ощущая во рту вкус болотной мертвечины. – Я вроде в порядке.

– Это точно, – согласился Шаман, отпустив, наконец, мой затылок. – Рука как новенькая, только рожа бледная, как у зомби. Но это поправимо. Нам тут половину хвоста виверны принесли. Сейчас разделаем, шашлыка налупишься, квасом запьешь, морда будет красная, как из плавильной печки.

Шаман если меня не ненавидел, то недолюбливал – это точно. Другому я б за все эти «морда-рожа» носком берца в подбородок точно зарядил, благо расстояние позволяло. Не уверен, что в моем полуразобранном состоянии получилось бы эффективно – такую башню сковырнуть запросто не получится, – но я б хотя бы попытался.

Но не в этом случае.

Перед кузнецами я чувствовал неслабую вину, плюс вспомнилось – я ж сам к ним приперся просить о помощи. Так что свой гордый и необузданный нрав мне пришлось засунуть куда подальше и просто промолчать. Хотя потом я вспомнил, что виверна – это что-то типа мифического дракона, потому уточнил:

– Чей хвост?

– Мутант такой, из соседней вселенной, – пояснил Медведь. – Съедобный, проверено. И мясо у него лечебное.

– Если местные жители не брешут, конечно, – уточнил Шаман. – Но когда нормально приготовишь, вкусная вивернятина получается.

– А готовим мы нормально, – заверил Медведь.

…Готовили кузнецы, на мой взгляд, ужасно. Пока я приходил в себя и ощупывал руку, которую теперь опоясывал толстый красный шрам, Шаман с Медведем вытащили из кузницы деревянную плаху, мангал, набор ножей в кожаном футляре, развели огонь и принялись разделывать толстый хвост, покрытый чешуей с металлическим отливом.

Надо отдать им должное, разделали красиво, отточенными движениями буквально за несколько минут сняв с хвоста бронированную шкуру и порезав мясо на ровные куски, после чего просто насадили эти куски на шампуры и разложили на мангале. Фиг знает, кто так готовит, может, дикари какие-нибудь в Центральной Африке. Без соли, без специй, не замочив мясо… Хотя жрать захочешь, и так сожрешь. Вон Шахх подошел. Глаза горят, язык вновь отрощенные щупальца облизывает в предвкушении. Я думал, что ктулху свежую кровь обожают, но, судя по виду Шахха, он по пресному шашлыку прям тащится, как еж по стекловате…

В общем, пока я в себя приходил и со стола слезал – а дело это оказалось для меня непростое, все тело затекло, будто я пару суток неподвижно пролежал в тесном гробу, – шашлык приготовился. Судя по виду, наполовину, так, по краям обгорел маленько, а по сути – полусырое мясо.

Но ни кузнецов, ни их щупластого охранника это ничуть не смутило. Похватали шампуры и давай трескать вивернятину, только за ушами писк стоял. Шахх аж подвывал от восторга, зачищая пастью шампур и ловя щупальцами капли мясного сока, норовящие упасть на траву.

И тут кузнецы меня заметили. И даже по этому случаю оторвались от пожирания сомнительного деликатеса.

– О, наш сталкер наконец принял вертикальное положение, – ощерился Шаман. И протянул мне шампур: – На, похавай. Гадость жуткая на вкус для вашей породы, но больше ничего нету. Живем тем, что с разных миров за нашу работу принесут – а носят, сам видишь, всякое.

Есть хотелось, и очень. Видимо, и организм, переживший неслабый стресс, требовал подпитки, и паразит, в нем поселившийся, тоже. Выбора не было, но и я к еде непривередлив. И просроченную тушенку в Зоне ел, и хреновую заплесневевшую колбасу. Снимешь ножом сверху слабо шевелящуюся зелень – и нормально, с полусырым серым батоном вполне годный обед. Так что непрожаренное мясо неестественного розово-оранжевого цвета вполне можно попробовать.

Ну, я и попробовал…

И понял, что ничего вкуснее в жизни не ел!

Мой измученный приключениями организм встрепенулся – и буквально через несколько секунд я понял, что держу в руке пустой шампур, а по моему пищеводу вниз эдаким паровозиком спускается практически нежеваный шашлык. Ощущение было слегка болезненным, но приятным, будто у моего пищевода вдруг резко выросли вкусовые рецепторы, категорически одобряющие столь варварское поедание мяса внеземного происхождения.

Кузнецы переглянулись, синхронно пожали плечами.

– Ничего удивительного, – не переставая чавкать, произнес Шахх. – Я его знаю. Он же только с виду хомо, а на деле мутант. Причем с волосохвостом в тушке, а это как бы серьезный диагноз.

– Ну, тогда приятного аппетита, – сказал Медведь, протягивая мне второй шампур. – Восстанавливайся. Хвост большой, хватит на всех, даже на твоего волосохвоста.

* * *

У кузнецов я прожил, по моим ощущениям, около трех дней – в мире с таким количеством небесных тел, висящих над головой, не просто понять, сколько прошло земных часов. Медведь и раньше относился ко мне более-менее нормально. Шаман же с Шаххом еще некоторое время демонстрировали показное недружелюбие, но им это быстро надоело. Особенно после того, как я взялся помогать в кузнице – восстановленная рука пока еще работала так себе, и ее надо было разрабатывать. Лучше – грубой работой, типа бросания угля лопатой и ворочанья тяжелой тачки, на которой тот уголь надо было возить к огромной печи.

Заказов у кузнецов было много. Постоянно из разных порталов вылезали существа невообразимого вида, таща с собой столь же невообразимые предметы. Какие-то на починку, какие-то на переплавку, с каких-то копию снять – ну и так далее.

Интересно, что кузнецы запросто беседовали с теми существами на их разных и совершенно невероятных языках. Особенно запомнился один, когда тощая кривая кочерга с одним глазом наверху что-то втирала кузнецам свистом закипающего советского чайника, а те ей отвечали в тон оглушительными соловьино-разбойничьими переливами.

У некоторых из этих существ кузнецы явно что-то расспрашивали, порой указывая на меня. Продать, что ли, в рабство собирались? С тачкой и лопатой я управлялся все лучше и лучше, рука восстанавливалась на глазах, так что жилистый сталкер, привыкший ишачить за двоих, мог быть хорошим товаром.

Но все оказалось совсем по-другому.

На третий условный день Медведь подошел ко мне и сказал:

– Мы тут поспрашивали у клиентов насчет твоего ножа. Ситуация следующая. Мы еще когда его восстанавливали, он нам странным показался, а на деле он не только странный, но и уникальный. Ты, наверно, слышал, что в Чернобыльской Зоне нашли только один артефакт «Бритва» подходящей величины, чтобы из него можно было отковать нож?

Я кивнул.

– Так вот, – продолжил Медведь. – Этот артефакт образуется в момент ядерного взрыва в самом его эпицентре. Могут при этом еще несколько мелких получиться, но они для производства ножа бесполезны – две мелкие «Бритвы» сковать в одну не получится, такое уж свойство у этого артефакта. Думаю, теперь ты понимаешь, как в Чернобыльской Зоне появилась твоя «Бритва».

Я кивнул. Что ж тут не понять, сам догадывался о чем-то таком.

– Соответственно, чтобы с нуля сделать новую «Бритву», нужен одноименный артефакт соответствующего размера. Причем надо учитывать, что все «Бритвы» на строгом учете. Если ты помнишь историю, в мире всего было произведено больше двух тысяч ядерных взрывов, большинство которых позиционировались как испытательные. Откровенно говоря, испытывать там было особо нечего, взрыв и взрыв, технически один идентичен другому.

– Ясно, – сказал я. – Все ради «Бритв».

– Верно, – кивнул Медведь. – Ядерные державы штамповали артефакты, за которые в других неядерных государствах, а также в иных вселенных Розы Миров платили просто фантастические деньги.

Я немного знал историю и потому сказал:

– Теперь понятно, почему после Второй мировой войны в США начался такой бурный экономический рост.

– В том числе, – кивнул Медведь. – И не только в США.

– Только непонятно, почему тогда в конце прошлого века запретили испытания ядерного оружия.

– А перестали «Бритвы» получаться на планете Земля в результате ядерных взрывов, потому и отказались от них, – пожал плечами Медведь. – Зачем такие затратные и токсичные эксперименты, если нет от них никакого толку?

– И почему перестали получаться? – поинтересовался я.

Медведь пожал плечами.

– Как в восемьдесят шестом в Чернобыле реактор рванул, так и перестали. Тогда последняя «Бритва» появилась, твоя, – и как отрезало. Ядерные державы еще лет десять потом пытались и так, и эдак взрывать атомные заряды, но все без толку. В результате плюнули и решили, что нечего больше пытаться, только зря планету загрязняем.

– Ясно, – сказал я. – То есть все известные «Бритвы» распроданы и новую бесхозную найти нереально.

– Не совсем, – покачал головой Медведь. – В тысяча девятьсот пятьдесят седьмом году произошла первая в СССР техногенная ядерная катастрофа, которую в то время очень старательно замалчивали и засекречивали. В закрытом уральском городе на химическом комбинате взорвалась емкость для хранения высокоактивных радиоактивных отходов. Рвануло мощно. Если Чернобыльскую аварию и катастрофу на «Фукусиме-1» относят к седьмому уровню международной шкалы ядерных событий, то этой аварии был присвоен шестой уровень. И сейчас она по своей мощи находится на третьем месте после Чернобыля и «Фукусимы». Такой вот исторический факт.

– Сильно, – искренне удивился я. – Не знал.

– Не удивительно, – кивнул Медведь. – Об этой аварии и сейчас предпочитают не говорить. Как и о Заповеднике.

– Что за Заповедник?

– Что такое выброс, ты, наверно, в курсе?

Я усмехнулся.

– Это хорошо, объяснять не придется, – кивнул Медведь. – Тогда выброс тоже был, и хотя накрыл территорию меньшую, чем чернобыльский, но, тем не менее, тоже приличную. Сейчас Заповедник окружает кордон посерьезнее, чем вокруг Чернобыльской Зоны, но все равно пролезть туда пытаются многие.

– Артефакты?

– Не без того, – подтвердил мою догадку Медведь. – Но другие, не такие, как в Чернобыльской Зоне… Но это не главное. Главное, что просто уже более полувека никто не может найти «Бритву», которая обязательно должна была образоваться в результате того взрыва. А искали, сам понимаешь, очень хорошо. И спецслужбы, и сталкеры. Возможно, она все еще там. Либо в Заповеднике, либо в городе Озерном, что недалеко от Заповедника, либо на химкомбинате «Прожектор», где произошла авария и который в том городе находится.

– То есть город цел?

– Ну да, что ему сделается? – пожал плечами Медведь.

– И люди в нем живут?

– Конечно.

– Интересно, – хмыкнул я. – В Чернобыле одни мутанты проживают. А в Озерном – обычные люди?

– Не знаю, обычные или нет, – сказал Медведь. – Сам туда иди и разбирайся. Город закрытый, все, что я знал, – рассказал.

– Иди – это как? – поинтересовался я.

– Да вот, – кузнец кивнул на ряд порталов, окружавших кузницу. – Как где-то что-то серьезное шибанет, у нас тут дыра в тот район открывается. В Озерный как раз в пятьдесят седьмом и открылся вход. И до сих пор не закрылся.

Я не стал уточнять, почему он мог закрыться, – и так замучил кузнеца вопросами.

– Ладно, – сказал я. – Пойду схожу в ваш Озерный. Может, повезет мне «Бритву» найти.

И направился к порталу.

– Погоди, – окликнул меня Медведь. – Прям так собрался идти, что ли?

– Почему нет? – обернулся я.

– Ты себя видел?

Я посмотрелся в сверкающую поверхность портала, словно в зеркало. Ничего так, норм вроде. Черный бронекостюм киба, к которому я обратно пришил оторванный рукав, защитный шлем с опускающимся забралом из многослойного пуленепробиваемого стекла, автомат FN F2000, к которому у меня оставалась еще пара полных магазинов и даже одна граната для подствольника. На первое время сойдет для похода в место незнакомое и наверняка опасное.

– Себя увидел, нормально все вроде, – сказал я.

– Ты в курсе, что такое закрытый город?

Я пожал плечами.

– Думаю, это город, куда так просто не попасть.

– Вот! – Медведь поднял вверх указательный палец. – Почти уверен, что тебя в таком виде пристрелят еще на подходе к Озерному, не говоря уж про кордон, если соберешься пролезть в Заповедник.

– И что делать?

Кузнец почесал макушку. Потом позвал брата, который был занят чем-то в кузнице, и они довольно долго совещались, при этом Шаман был настроен явно неодобрительно, махал руками и порыкивал, на что Медведь реагировал спокойно, но напористо. До меня донесся обрывок их разговора:

– Да все равно ничего не выйдет, – рычал Шаман.

– Мы этого никогда не узнаем, если не попробовать, – спокойно парировал его брат.

И дальше все в таком духе.

Наконец Шаман махнул рукой, видимо, со всем согласившись.

– Ты хотя бы ему «нп» дай, что ли. Чтоб сразу отмучился, если что, – сказал он напоследок и направился обратно в кузницу. Медведь же с довольной ухмылкой подошел ко мне.

– Что такое «нп»? – поинтересовался я.

– Концентрированная смерть, – ответил Медведь. – Не сказать что безболезненная, но зато стопроцентно надежная. Но не думаю, что она тебе понадобится, – считай, что я верю в твои возможности в отличие от брата. Ты, наверно, про Шамана плохо думаешь. Так это зря. Он парень суровый, но отходчивый и в душе добрый – если его не злить.

– Понимаю, я такой же, – кивнул я.

– Короче, нам повезло и сейчас та фаза, когда портал реагирует на мысленные посылы, – сказал Медведь. – Потому тебе нужно очень сильно думать о том, чтобы попасть именно в конец сентября пятьдесят седьмого года, к началу аварии – так больше шансов найти «Бритву», пока ее никуда не утащили. К тому же мы тебе дадим кое-что, что поможет пройти в закрытый город. Но и ты нам принесешь кое-что из того времени. Правда, для этого придется очень сильно постараться.

– Я очень сильно постараюсь, – заверил я.

* * *

В принципе, попасть в Озерное к началу аварии и правда было предпочтительнее, чем если б меня перекинуло в современное Озерное: неважная идея – искать артефакт после того, как прошло столько лет. А так, может, по горячим следам и правда найду «Бритву».

Я шагнул в портал, усиленно представляя висящий перед носом листок старого календаря с надписью «сентябрь 1957», содрогнулся от пронизывающего холода – и вышел в холод, пахнущий грозовым электричеством.

Я стоял посредине трансформаторной подстанции или чего-то сильно похожего на нее. Это было небольшое помещение с серо-белыми растрескавшимися стенами, от которых местами отвалилась штукатурка, обнажив кирпичную кладку. Вдоль этих стен были расположены серые закрытые шкафы с непонятными буквенно-цифровыми обозначениями, набитыми через трафарет, и вполне понятными табличками с надписями «Выключатель нагрузки» «Ввод», «Резервный ввод» и так далее.

Гудение трансформаторов за стеной свидетельствовало о том, что я не ошибся: портал открылся там, где ему было комфортнее тырить дармовую энергию и при этом не особенно бросаться в глаза местным жителям – наверняка на дверях станции висят красноречивые таблички с черепами, костями и надписями «Не влезай, убьет!». Фиг знает, конечно, как к порталу относятся местные электрики, которые обслуживают станцию, хотя вполне может быть, что портал активизируется только тогда, когда к нему подходит тот, кто знает о нем. И правда, зачем тратить драгоценную энергию, когда можно этого не делать? Это в Чернобыльской Зоне аномальная энергия, считай, дармовая, все ей насквозь пропитано, потому и порталы видны всем и каждому. А тут им приходится жаться к таким вот источникам энергии, то есть не до жиру.

Мои предположения подтвердились. Когда я подошел к деревянным дверям подстанции и обернулся, портала уже не было. Схлопнулся за ненадобностью или стал невидимым. Что ж, остается надеяться, что он расхлопнется, когда мне нужно будет вернуться обратно.

Двустворчатая дверь была закрыта на замок с той стороны, но гвозди, которыми крепились петли замка, проржавели насквозь, потому, чтоб выбраться из подстанции, мне оказалось достаточно хорошего пинка.

Гвозди со скрипучим взвизгом вылетели из гнезд, створки двери распахнулись – и тут же струя пронизывающего осеннего ветра ударила мне в лицо.

Подстанция стояла на обочине улицы, по обеим сторонам которой тянулись однотипные трехэтажные дома довольно тяжеловесной архитектуры, построенные без излишеств, но видно, что надежно.

И недавно.

Желтая и светло-зеленая краска на стенах еще нигде не облупилась, и никто не успел их испоганить дурацкими надписями и потеками мочи, которую случайный прохожий не смог или в силу мерзости характера не захотел донести до домашнего унитаза.

Вдоль улицы стояли фонари, меж которыми были натянуты плакаты с преимущественно алым фоном и надписями, от которых у меня ностальгически зачесались изнутри глазные яблоки: «Даешь пятилетку в три года!», «Дело Ленина живет и побеждает!», «Ударным трудом отметим наступающее 40-летие Великой Октябрьской революции!» – и так далее. Видно, что город усиленно готовился к большому празднику, вероятно, к этой самой годовщине революции.

Но что-то пошло не так.

И что именно не так, было понятно. Ибо там, в конце улицы, над крышами домов в вечернее небо взметнулся столб высотой около километра, судя по всему, состоящий из дыма и пыли, который покачивался, словно смерч, и мерцал оранжево-красным светом. От этого столба по тучам, которыми заволокло небо, мерцали сполохи, напоминающие северное сияние.

А еще был ветер, дующий мне в лицо, который я прекрасно видел. Видел, как он, местами заворачиваясь в небольшие вихри, гоняет по улице осеннюю листву, как ерошит шерсть свернувшейся калачиком собаки, то ли уснувшей на канализационном люке, то ли сдохшей на нем. И видел я его потому, что весь он был пронизан мельчайшими пылинками, сверкающими тем же оранжево-красным светом, что и пылевой столб в конце улицы.

Оставалось надеяться лишь на то, что у меня сохранился иммунитет к радиации. Потому что когда пыль сверкает – это очень и очень плохо.

А еще плохо, когда к тебе направляется отряд вооруженных людей в советской военной форме, на головах которых надеты фуражки с кантами и околышами василькового цвета. Если я ничего не путаю, фуражки такого цвета в пятидесятые годы прошлого века носили сотрудники Комитета государственной безопасности СССР.

К счастью, отряд обратил на меня внимание не сразу – подстанцию частично закрывал собой припаркованный возле тротуара крытый фургон с надписью «Хлеб», потому я успел закрыть деревянные двери, всунуть ржавые гвозди сорванных петель замка обратно в прогнившие черные отверстия и хлопнуть себя по плечу, на что существо, к этому плечу прицепившееся, отреагировало возмущенным писком.

Но сработало как надо.

Дело в том, что перед моим переходом в Озерное Шаман с недовольным видом передал мне тварь, очень похожую на клопа размером с ладонь. Тварь шевелила шестью ногами, топорщила усы и негромко, но агрессивно пощелкивала тонкими и длинными челюстями.

– Это что? – подозрительно спросил я.

– Пси-клоп, – пояснил Шаман. – Из Одиннадцатого мира. Сытый. Щелкнешь ему по усам, он разозлится и вцепится в тебя. И будет кровь пить. Пока злится и пьет – воняет. Вонь по воздуху разносится мгновенно, и поскольку во время кормежки вы с клопом одно целое, можешь представлять себя кем угодно, хоть саблезубым драконом. Кем представишь, тем тебя окружающие и увидят.

– Полезное насекомое, – осторожно сказал я.

– Ага, – согласился Шаман. – Только жрет он как не в себя, потому не забывай его отключать. Щелкнешь по усам снова, он от болевого шока жрать перестанет. Только сильно не щелкай. Если переборщить, то он или сдохнет, или обидится, влезет в тебя и начнет выжирать изнутри.

Пока я думал о том, как мне соразмерить силу выключения клопа, Шаман прилепил мне его на плечо, в которое тварь тут же вцепилась намертво, вонзив в ткань бронекостюма все свои тонкие лапки, на конце которых я успел рассмотреть прямые коготки, похожие на миниатюрные кинжалы.

После того как я хлопнул по клопу, мне в плечо немедленно вонзились челюсти – похоже, бронеткань вообще не была препятствием для твари из иномирья. Но это было лучше, чем наловить в брюхо очередей из четырех ППШ, которые держали в руках кагэбэшники с погонами сержантов на плечах.

Командовал сержантами капитан КГБ с непроницаемо-синими глазами под цвет околыша его фуражки, в руке которого уверенно лежал пистолет Стечкина. Видно было, что бойцы невидимого фронта настроены решительно – похоже, обстановка располагала.

– Гражданин, стойте, – властно окрикнул меня капитан. – Держите руки, чтобы я их видел, и приготовьте документы.

Приказ был, конечно, довольно противоречивым – не совсем понятно, как можно держать руки на виду, одновременно доставая документы, которые у людей лежат обычно в карманах. Но мне не раз приходилось иметь дело с представителями закона. Тут главное не делать резких движений и в целом не выпендриваться, тогда с высокой вероятностью можно обойтись без жесткого задержания и вообще легко отделаться.

Потому я неспешно перевел автомат в положение за спину и так же неторопливо, двигаясь как сомнамбула, достал из нагрудного кармана большую двойную спиртовую салфетку в стерильной вакуумной упаковке, которую и протянул приближающемуся капитану. При этом я усиленно представлял, что на мне надеты серое непримечательное осеннее пальто, шляпа того же цвета, универсальные всегда и везде черные ботинки, в руке – кожаный портфель средней потертости, на носу – очки с солидным увеличением. Очки на лице у представителей власти во всем мире ассоциируются с относительной беспомощностью того, к кому они решили проявить внимание, – этому их учат на их же курсах, но, несмотря на полученные знания, данный прием срабатывает почти всегда.

Пока четверо бойцов держали меня на прицеле, капитан, сосредоточенно наморщив лоб, изучал мои спиртовые салфетки, бормоча себя под нос:

– Значит, Николаев Иван Иванович. Старший научный сотрудник Московского института атомной энергетики.

Я понятия не имел, был ли в Москве в те времена такой институт, но ничего лучшего мне в голову не пришло, потому я максимально сосредоточился на детальном воспроизведении в «документе» своего очкастого фото и солидных, на мой взгляд, печатей с гербом Советского Союза. Ясное дело, что я понятия не имел, как выглядит настоящий документ. Но понятие имел капитан, потому я напряженно думал о том, чтобы он увидел то, что ожидал увидеть, – в этом плане, как сказал Медведь, пси-клоп умел грузить чужие мозги просто идеально.

– С какой целью прибыли в Озерное?

– С целью изучения влияния последствий радиоактивного распада на окружающую среду.

В экстремальных ситуациях у меня обычно проявляется дар целевого красноречия – потому, попав в неприятный переплет, мести всякую правдоподобную пургу я могу не хуже легендарного великого комбинатора. – Кстати, товарищи, как ученый, в связи с возможной неблагоприятной экологической обстановкой настоятельно рекомендую вам надеть респираторы или хотя бы марлевые повязки.

Объективно вряд ли при наличии обилия сверкающей пыли на улице такие повязки помогли бы кагэбэшникам, наверняка уже наловившим неслабые дозы радиации, но, может, хоть не летальные дозы получат…

– А с чего вы взяли, что у нас тут неблагоприятная экологическая обстановка? – поднял на меня капитан непроницаемо-синие глаза под цвет околыша его фуражки. И уставился мне «в очки» профессиональным немигающим взглядом. Ну вот. Дашь людям полезный совет – и сразу становишься подозрительным. Как говорится, не делай добра, целее будешь.

– Я сказал «возможная неблагоприятная обстановка», – как можно тактичнее произнес я. И, кивнув на оранжево-красный столб, зависший над крышами, не удержался от продолжения: – Как я понимаю, это у вас северное сияние, не так ли?

– Совершенно верно, – кивнул капитан. – Бывает в наших широтах. Как-то вы больно быстро прибыли из Москвы.

– Как направили, так и прибыл, – сказал я, понимая, что капитану не хватает буквально одной мелочи, чтоб из обычного ученого эпохи развитого социализма я превратился в империалистического шпиона.

– Командировочное удостоверение покажите, пожалуйста.

Я со вздохом протянул капитану вторую салфетку. Он уже было взял ее, и, не отрывая взгляда от моих очков, произнес скороговоркой:

– Быстро – ваш любимый иностранный певец?

– Поль Робсон, – скорее от неожиданности выпалил я, через секунду осознав, что лучше было бы вообще сказать, что слушаю только советских. Просто где-то слышал, что в послевоенном СССР по радио из иностранцев только его, считай, и крутили, остальные были под запретом. Видимо, попал в точку, так как вместо приказа лечь на землю и сложить руки на затылке, в таком же пулеметном темпе последовал второй вопрос:

– Ваша любимая иностранная песня? Быстро!

– «Мы – черный отряд Гайера», – выпалил я.

Несмотря на то что клоп вонял экстремально, я понимал, насколько близок к провалу, так как крови он у меня высосал порядочно – уже красное клоповое брюхо свисало чуть не до моей подмышки – и от той кровопотери я слегка «поплыл». Потому брякнул первое, что на ум пришло. И вряд ли эта песня была из репертуара Поля Робсона…

– Гайера? – наморщил лоб капитан. – Не знаю такой песни. Это немец, что ли?

«Трындец, – пронеслось в моей голове. – После войны всего двенадцать лет прошло, и немцев тут пока что, мягко говоря, не любят».

Но выручил сержант, крепкий парень лет тридцати, с едва заметным шрамом на щеке от пули, пролетевшей по касательной.

– Это народная немецкая песня, товарищ капитан, – проговорил он. – Пролетарская, можно сказать, идейная по содержанию. Один из официальных маршей Национальной Народной Армии Германской Демократической Республики – был, по крайней мере. Похоже, правду говорит москвич. Из интеллигентов. Иностранец соврал бы что-нибудь, мол, только наших знает.

– Ну ладно, Федорчук, похоже, что ты прав, – сказал капитан, нехотя возвращая мне салфетки. – Куда направляетесь, товарищ ученый?

Я показал глазами на конец улицы, слабо подсвеченный взметнувшимся в небеса ярким торнадо.

– Понятно, на «Прожектор», – кивнул капитан. – Вас проводить?

– Благодарю, дорогу найду, – отозвался я. И пошел, чувствуя спиной взгляды кагэбэшников. Интересно, долго они будут мне в затылок пялиться? Еще немного, и проклятая пси-тварь высосет из меня все соки…

К счастью, у патруля было свое задание, и секунд через десять, завернув за угол дома, я смог с чистой совестью щелкнуть по усам обожравшегося клопа, который явно вознамерился высосать из меня всю кровь…

Клоп недовольно хрюкнул, но челюсти из моего плеча вытащил. И на том спасибо.

По-хорошему, невредно было бы переодеться, чтоб каждый раз не привлекать клопа к запудриванию чужих мозгов при виде первого встречного – так никакой крови не напасешься.

Потому я совершил преступление.

За домом был обычный советский двор: детская площадка с травмоопасными конструкциями, сваренными из стальных труб, лавочками, изрезанными перочинными ножами, гипсовым бюстом Ленина посреди клумбы с хилыми цветами и несколькими березками, на которых были натянуты веревки для сушки белья.

Думаю, в этом закрытом городе однозначно никто ничего не воровал. Все друг друга знали, краденую вещь моментально бы вычислили, да и обилие правоохранительных органов на квадратный километр территории наверняка зашкаливало. Потому на веревках совершенно свободно висели две гимнастерки, офицерские галифе, три гражданские рубашки и серое пальто на вешалке, которое я нагло стащил. Правда, для очистки совести оставил под местом хищения палку колбасы и пакет с домашними котлетами, которыми меня в дорогу снабдили кузнецы. Не уверен, что в закрытом городе было плохо с продуктами, но больше у меня ничего не было.

Пальто оказалось больше на два размера, но это мне было на руку – я запаковался в него как в мешок, надев его прямо на бронекостюм. Сегментированный шлем после нажатия специальной кнопки сложился сзади, защищая теперь лишь затылок. Я же поднял высокий воротник пальто, который, надеюсь, прикрыл край того шлема, торчащий на уровне ушей. Так себе маскировка, конечно, но дело было к вечеру, потому оставалась надежда, что местные будут пялиться на «северное сияние», взметнувшееся над городом, а не рассматривать случайных прохожих.

Автомат, на мой взгляд, тоже удалось удачно разместить под пальто, хотя, думаю, при дневном свете мою кривую маскировку все равно бы вычислили бдительные советские граждане и доложили куда следует. Оставалась лишь надежда на быстро сгущающиеся сумерки и отвлекающее внимание яркое «торнадо», зависшее над городом.

В сторону его я и направился.

И не только я.

Люди выходили из домов посмотреть на невиданное зрелище – видимо, появилось оно недавно, из чего я сделал вывод, что взрыв произошел несколько часов назад: для того, чтобы сформировался такой визуальный эффект, нужно некоторое время.

В конце улицы собралась толпа – похоже, дальше людей не пускали. Над толпой был виден третий этаж здания и подсвеченная разноцветным смерчем стоячая надпись на крыше, выполненная выкрашенными красной краской металлическими буквами:

ПРОЖЕКТОР

ХИМИЧЕСКИЙ КОМБИНАТ

Люди волновались, из толпы то там, то тут раздавались голоса:

– Почему не пускают?

– Безобразие!

– Мы работники комбината, мы там все знаем, наша помощь просто необходима!

– Хоть скажите, что случилось?

Сквозь редкие просветы между толпящимися людьми я разглядел цепь кагэбэшников в знакомых фуражках, с автоматами в руках, которые были направлены не на толпу, но держались на изготовку. Взволнованных людей пытался успокоить майор с плечами потомственного молотобойца.

– Спокойствие, товарищи! – вещал он басом густым, словно главный церковный колокол. – Ситуация под контролем. На месте работают специалисты, ситуация штатная, прошу разойтись по домам.

– Ага, штатная! – раздался из толпы въедливый голос. – Столб над комбинатом тоже штатный? Ты, майор, мне не заливай. Я всю войну прошел, после Победы уже двенадцать лет в оборонке. Такое свечение в небе я под Семипалатинском видал в сорок девятом, а в пятьдесят четвертом на Тоцком полигоне, и знаю, что это такое…

Майор быстро дернул головой, и в сторону обладателя неприятного голоса резко выдвинулись двое кагэбэшников – я это хорошо рассмотрел, так как толпа при этом слегка расступилась. Похоже, ветеран оборонки прилюдно ляпнул лишнее, и теперь его ждало очень неопределенное будущее.

– И чего Ваську ловят? – проговорил рядом со мной длинный тощий мужик в наспех надетой рабочей робе. – И так уже все знают, что контейнер с отходами рванул.

– Контейнер рванул? – уточнил я. – Что ж там за отходы такие были?

– Токсичные, судя по тому, как небо светится, – отозвался мужик. – А рвануло знатно. В контейнере тех отходов несколько тонн было, и шарахнуло так, что бетонную плиту перекрытия метров на тридцать в сторону откинуло.

«Интересно, – подумал я. – Ядерные отходы сами по себе не взрываются. Может, помог кто?»

Толпа заволновалась, расступилась.

– Идут! Смотри, идут! – раздались голоса.

Цепь кагэбэшников тоже расступилась, пропуская семерых рабочих в грязных спецовках, несущих в руках инструменты. На головах ликвидаторов последствий аварии были каски, на лицах – респираторы. Возможно, эти люди знали о радиации больше, чем остальные. Или же знали больше те, кто их послал выяснять причины и устранять последствия происшествия и потому дал приказ защитить органы дыхания от смертельно опасной радиоактивной пыли.

– Ну, что там? Как там? – взволнованно спрашивали у них люди из толпы, и я отметил про себя, что им действительно не все равно – они искренне переживали за судьбу предприятия, на котором работали.

Но рабочие не торопились делиться сведениями, которые наверняка составляли строжайшую государственную тайну. Лишь один из них, с татуировкой на кисти, бросил через плечо:

– Нормально все.

И дальше пошел вместе со всеми к крытому грузовику, выехавшему из темноты…

А меня будто током дернуло! Блин, где я мог видеть этот взгляд?

Но память, которая ранее меня никогда не подводила, вдруг словно подернулась дымкой, появившейся из ниоткуда. Я был уверен, что узнал этого человека, но обстоятельства нашей предыдущей встречи с ним были словно в тумане.

Как и имя этого рабочего, которое я, несомненно, знал, но никак не мог вспомнить.

Тогда я просто закрыл глаза и попытался вновь представить этого человека. Ничего примечательного, рабочий и рабочий, измазанный копотью и грязью. Почему ж тогда я остановил взгляд именно на нем, выделив его из группы специалистов по устранению последствий аварии?

И тут мой мысленный взгляд зацепился за единственный кадр «кинохроники», которую я прокручивал в своей голове.

Татуировка!

Она была нанесена на кисть рабочего, и, в общем, не представляла собой ничего примечательного. Якорь, а над ним надпись полукругом «ОДЕССА». Ну служил человек в Черноморском флоте или работал в порту. Моряк без татуировки – все равно что автомат без штык-ножа: оружие, конечно, но все равно некомплект.

Правда, якорь, набитый на кисти рабочего, был необычной формы, четырехлапый. Но такой, если мне память не изменяет, находится на гербе Одессы, которому, по-моему, лет двести, не меньше, так что вроде бы на первый взгляд с татуировкой все было нормально. Только вот кисть рабочего пересекал косой шрам, в результате чего четыре лапы якоря получились будто изломанными, похожими на две молнии…

И тут у меня в голове, несмотря на плавающий в ней туман, сошлись пазлы. Ибо после своих приключений во время Второй мировой войны[2] я на досуге особенно стал интересоваться историей того времени, хотя и так знал о ней немало. И в моем мозгу плотно засело, что Одесса – это не только название города-порта, но и аббревиатура латинскими буквами ODESSA, расшифровывающаяся как Organisation der ehemaligen SS-Angehörigen, что в переводе с немецкого означает «Организация бывших членов СС». А что две молнии-руны «зиг» означают эмблему Schutzstaffel, «отрядов охраны», известных во всем мире как «эсэсовцы», я знал и до этого. Стало быть, вряд ли случайно якорь на руке рабочего в результате шрама – или целенаправленного шрамирования – превратился в две молнии…

Что же касается ODESSA, я помнил, что эта международная организация была создана после окончания Второй мировой войны бывшими эсэсовцами в целях взаимопомощи. Группа налаживала связи между бывшими сослуживцами, а также организовывала им защиту от мировых спецслужб, охотившихся за фашистами, которые пытались скрыться от справедливого возмездия. Такой вот исторический факт, м-да.

Ходили слухи, что организация обладает так никогда и не найденными несметными сокровищами РСХА, Главного управления имперской безопасности, которое во времена правления Гитлера входило в состав СС и являлось руководящим органом политической разведки и полиции безопасности нацистской Германии. С такими деньгами, награбленными со всей Европы, членам ODESSA зачастую удавалось уйти от преследования, после чего, изменив внешность, не только покупать себе другую жизнь, но и даже внедряться в руководящие органы других стран. Понятно, что охота за высокими постами стала одной из основных целей выживших фашистов, так как наличие влиятельных лиц во властных структурах значительно расширяло возможности организации, цели которой были, в общем, понятны: если не удалось захватить власть в мире силовыми методами, то необходимо добиться того же политическими инструментами. Бывшие эсэсовцы не собирались сдаваться и отказываться от своих целей захватить весь мир тем или иным способом.

От таких шокирующих выводов туман в моей голове рассеялся, и я вспомнил, где видел этот взгляд. Однажды, когда я попал в прошлое, а точнее в 1941 год, мне повстречался оберфюрер Карл Гебхард, талантливый ученый и один из главных организаторов и участников медицинских экспериментов над заключенными концлагерей во время Второй мировой войны. Признаться, тогда я сам чуть не стал жертвой эксперимента ученого-садиста. Мне повезло остаться в живых, но я навсегда запомнил немигающие глаза Гебхарда цвета хирургического скальпеля.

И у рабочего с татуировкой были точно такие же глаза.

Вот тут я немного и тормознул…

Современные КПК позволяли получить из интернета любую информацию, и после своих приключений во времена Второй мировой войны я выяснил, что по результатам Нюрнбергского процесса дослужившийся до группенфюрера Карл Гебхард был повешен в 1948 году. То есть рабочий со стальными глазами и взглядом Гебхарда не мог быть Карлом Гебхардом. И хотя татуировка как бы намекала на связь ее владельца с СС, но мало ли… Вдруг реально моряку не повезло с ранением руки и я сейчас мысленно гоню на человека, который вообще не при делах?

Но тут длинный мужик, что стоял рядом, подкинул пищу для размышления.

– Чего за рабочие такие, не пойму, – сказал он. – Точно не комбинатовские. Я наших всех на комбинате знаю, как-никак, на проходной со дня открытия работаю, просто сегодня не моя смена. Хотя, если через проходную прошли, значит, с допусками все в порядке. Но надо будет все-таки на всякий случай комитетчикам доложить насчет…

Я дальше не расслышал, насчет чего собирался длинный докладывать сотрудникам КГБ. Потому что я уже шел за рабочими, которые, откинув задний борт тентованного грузовика, один за другим загружались в кузов. При этом я разглядел в тусклом свете фонаря, что номер грузовика заляпан грязью. Бывает, конечно, мало ли. Но когда совпадений становится слишком много, я перестаю верить в совпадения и полностью доверяюсь своей сталкерской «чуйке», которая сейчас прям звенела внутри меня растревоженной натянутой струной, что по моему опыту свидетельствовало – я на верном пути.

Причем у меня появился еще один повод поторопиться, потому что сзади раздался чей-то голос:

– Слышь, мужик, погоди! Это на тебе не мое пальто, случайно?

А впереди, метрах в тридцати, последний «рабочий» уже поставил ногу на стальную скобу откинутого борта – одно движение, и он будет внутри грузовика, который стоял с незаглушенным мотором.

В общем, раздумывать было некогда, и я начал действовать. Как всегда в таких случаях – на интуиции, отключив сознательное. Потому что если начнешь мысли в черепе ворочать, прикидывать, что делать дальше, – потеряешь драгоценные секунды. Потому я предпочитаю в экстремальных ситуациях волевым усилием отпустить контроль над разумом и предоставить своему организму, закаленному во множестве битв, самому вытащить меня из щекотливого положения.

Рванув пояс, который был простым узлом завязан у меня на животе, я сбросил на землю пальто со словами:

– Да на, подавись, куркуль!

При этом я хлопнул ладонью по усам пси-клопа, намертво вцепившегося в ткань моего бронекомбинезона – понятное дело, кому ж охота терять ценную кормушку?

Челюсти твари немедленно вонзились мне в плечо, а сзади раздалось:

– Ну ты, Мишка, фрукт! Без спросу взял мой шмот, а я же еще и куркуль!

Нормально сработал клоп, оперативно. Мгновенно поймал мою мысль и захватил мозг хозяина пальто так, чтоб тот увидел во мне своего лучшего друга.

И не только его. Вперед я тоже послал мысленный импульс вместе с криком:

– Хальт!

В немецком я немного получше стал разбираться за время моего участия во Второй мировой, так что, надеюсь, мой окрик «Стой!» прозвучал без особого акцента и достаточно громко, чтоб рабочий в последний момент бросил взгляд на меня… и застыл на месте с выпученными глазами, глядя, как я бегом несусь к грузовику.

И я понял, что не ошибся. Ни в своих предположениях, ни в своих действиях. Похоже, та «дымка» в моем мозгу появилась не случайно, как только я попытался вспомнить, где мог видеть столь хорошо запомнившиеся мне глаза «рабочего», – то ли мгновенный гипноз это был, то ли еще что. Хорошо, что я догадался глаза закрыть и прервал контакт. Теперь же я сам послал вперед через пси-клопа мысленное изображение – и последние сомнения отпали у меня, когда «рабочий», на лице которого за мгновение успела смениться целая гамма эмоций, ошеломленно пролепетал:

– Майн фюрер?..

Уважаю я свой организм, который умеет в экспромт быстрее, чем мой мозг выдаст что-то путное. Да, предполагаю, что он вряд ли смог бы сгенерить что-то настолько безбашенное, как послать в мозг «рабочего» картину, что к грузовику бежит не кто иной, как слегка поседевший, но вполне себе бодрый Адольф Гитлер. Давно известно: чем абсурднее картинка, тем легче в нее верят те, кто хочет в нее верить.

Теперь сомнений больше не было. Аварию на химкомбинате устроили эсэсовцы из организации ODESSA.

И я, кажется, уже догадывался, с какой целью.

Похоже, они прознали, что с помощью ядерного взрыва можно получить артефакт, из которого реально выковать нож, способный прореза́ть дыры в пространстве и проходы через время. Правда, непонятно, как группу совершенно незнакомых «рабочих» сотрудники КГБ сначала пропустили на секретный комбинат, а потом выпустили обратно, но это сейчас уже было неважно. Потому что думать – это потом.

Сейчас надо было действовать.

– Ага, фюрер, – сказал я, с разбегу сунув под мышку эсэсовцу ствол автомата и нажав на спуск.

Ткань и мясо заглушили звук очереди, только три гильзы звякнули об асфальт. Немца снесло с борта грузовика – думаю, он умер сразу, так как линии выстрелов, по моим прикидкам, прошли сквозь сердце. Что ж, хорошая смерть для нациста, загубившего немало невинных жизней. Быстрая. Можно считать, подарок.

К сожалению, я к этому времени понял: поддерживать образ Гитлера в головах у шести оставшихся эсэсовцев у меня не получится. Энергозатратная это штука, оказывается, посредством пси-клопа пытаться выдать себя за какого-то конкретного известного персонажа. Впечатление было, будто из меня энергия уходит стремительно, будто плотину прорвало. И чтоб у меня остались хоть какие-то силы, клоп снова ладонью по усам отхватил – мол, хорош, спасибо, ну тебя на фиг с такими услугами.

Клоп возмущенно икнул, но выпендриваться не стал – моментально прервалась и боль в плече, куда паразит вновь вонзил свои челюсти, и стремительный отток энергии. Всё. Стало быть, для фашистов в грузовике я больше не фюрер. Ну и ладно, справлюсь без маскировки. Или же сдохну, мне не привыкать.

Грузовик уже трогался, когда я запрыгнул внутрь кузова, понимая, что времени у меня – секунда. Может, две до того, как те, кто там сидел, поймут, что я не тот последний слегка задержавшийся фашист из их команды, которого они ожидали увидеть.

В принципе, две секунды – вполне достаточное время, чтобы в кузове, скудно освещенном лампой над окошком кабины водителя, длинной очередью положить всех оставшихся нацистов.

Но мне Гебхард нужен был живым. Ибо я не был уверен, что «Бритва» у него. Группенфюрер вполне мог спрятать артефакт где-нибудь на территории комбината, и если б я пристрелил Гебхарда, искать «Бритву» можно было всю оставшуюся жизнь. Или – как вариант – организовать свой собственный ядерный взрыв, что, на мой взгляд, было несколько сложновато.

Потому я использовал две секунды по-другому.

«Рабочий» с глазами группенфюрера и татуировкой был плотного телосложения, с мощной шеей и плечами штангиста – лицо изменить можно, а вот с ростом и фигурой сложнее. И хоть по сравнению с сорок первым годом Гебхард несколько похудел, но раскачанные плечи и шея никуда не делись.

Примерно полсекунды у меня ушло на то, чтоб в полумраке кузова рассмотреть троих эсэсовцев, точно не подходящих под вышеописанные параметры.

По ним я и начал стрелять.

Почти успешно…

Того, что был ближе всех, я перечеркнул очередью от груди до макушки. Хороший, кстати, метод в ближнем бою – даже если на противнике бронежилет, первые две-три пули его по-любому остановят, а четвертая-пятая с высокой вероятностью успокоит навеки. Да и вести очередь проще, когда первыми выстрелами к груди пристрелялся.

В общем, с этим фрицем все получилось. Он даже со скамейки встать не успел, как его мозги уже плеснули на брезент из развороченного затылка. А вот пятеро остальных синхронно бросились на меня, одновременно выхватывая из карманов и потайных чехлов ножи и пистолеты. Понятное дело, на то они и эсэсовцы, члены элитных силовых подразделений Национал-социалистической немецкой рабочей партии, прошедшие спецподготовку, сумевшие выжить и во время Второй мировой войны, и – что самое главное – после нее, когда на эсэсовцев по всему миру была объявлена настоящая охота. Что тут говорить, настоящие профессионалы, для которых убийство такая же привычная механическая обыденность, как для нормального человека чистка зубов или завязывание шнурков на ботинках.

Но я тоже все последние годы не пейзажи с натуры рисовал, а только тем и занимался, что зачищал мир от всяких уродов, пытающихся отправить меня в Край вечной войны. Потому ближайшему эсэсовцу я с разворота заехал куцым прикладом FN F2000 в квадратную челюсть и, тут же довернув ствол, всадил пулю прямо в раззявленную пасть ее хозяина.

Выстрел получился удачным – немец, поймав верхними зубами свинцовый цилиндр, резко запрокинул башку, отчего его затылок с хрустом врезался в переносицу того, кто был сзади. Случается такое порой, если кидаться кучей на одного, мешая друг другу.

И тут я краем глаза увидел руку. С покрытыми рыжими волосами пальцами, на одном из которых тускло блестело серебром кольцо с изображением черепа. В руке был зажат длинный немецкий штык-нож К98, который стремительно приближался к моей шее. Грустно, так как я не успевал развернуть автомат в сторону противника, в результате чего пришлось подставить его под колющий удар.

Бельгийский автомат штука, несомненно, удобная, компактная и эффективная. Но в отличие от, например, автомата Калашникова не рассчитанная на грубое и невежливое обращение. Исходя из чего в эту нежную конструкцию тыкать клинками, похожими на небольшой меч, категорически не рекомендуется.

Правда, надо отдать должное FN F2000 – мою шею он от проникающего ранения спас. При этом клинок фашистского К98 с хрустом пробил полимерное цевье бельгийского автомата и в нем застрял.

Ненадолго.

Фриц попался крепкий, рванул штык-нож обратно со страшной силой и благополучно его из цевья выдернул, при этом открыв рябую рожу, широкую как лопата. Понятное дело – сейчас он справится с инерцией рывка назад и вторым ударом уж точно не промахнется…

Разворачивать мое оружие было долго, да и хрен знает, будет оно стрелять с пробитым цевьем или нет, – я конструкцию FN F2000 не изучал, может, там в цевье какие-то важные автоматные кишочки спрятаны, которые ему фриц травмировал и без которых он стрелять не будет. Прикладом бить в такую харю без замаха дело рискованное, не факт, что толк от этого будет.

Потому я сделал единственное, от чего толк будет однозначно: отпустил автомат, сжал до боли указательный и средний палец, подперев указательный большим, и со всей дури вогнал эту конструкцию в глаз фашиста. Китайские мастера называют этот удар «клюв орла» и с их маленькими и узкими ладонями способны пробить им череп человека насквозь. Моя лапа в череп сквозь глазницу, конечно, не пролезет, но всадить в нее два пальца, что называется, до упора я вполне способен.

Прием этот, надо сказать, небезопасный для пальцев. Если кончики указательного и среднего прям с силой вместе не сведешь, есть риск поломать себе довольно хрупкие суставы и фаланги и вдобавок ногти снести об решетчатую кость черепа. Но я в свое время в Легионе долго отрабатывал этот удар, втыкая пальцы сначала в чашку с рисом, потом в сырую глину, потом в подсохшую, потом протыкал ими желатиновые шарики, закрепленные в глазницах специального тренажера, – и навык остался.

Глаз немца лопнул, мои пальцы провалились в его череп, и я ощутил пальцами хруст костей. Тут если неверно ударишь, захрустят скорее твои собственные пальцы – но я справился. Решетчатая кость сломалась штатно, как и было написано в учебниках спецраздела рукопашного боя, после чего ее осколки и мои ногти воткнулись в мягкое…

Убить таким ударом вряд ли получится, но мозг, слегка поврежденный осколками глазницы, всегда и однозначно вырубается на всякий случай. Фриц принялся неторопливо заваливаться назад, мне же ничего не оставалось делать, как шагнуть вперед, перехватить его руку со штык-ножом и воткнуть его в шею другого немца, который пытался в полумраке понять, совместилась ли линия выстрела его «Люгера» с моей тушкой.

Тут мне черный цвет бронекостюма сильно помог – ну и поднятая мной суматоха, конечно, в которой фиг поймешь, где свои, где я, а где густые тени, мечущиеся по тентованным бортам грузовика.

Пока немец осознавал, куда всадить пулю, у него в шее уже торчало двадцать сантиметров стали, плотно засевшей между шейными позвонками – судя по тому, как у эсэсовца резко отказали ноги, клинок попал именно туда. Мне же ничего не оставалось, как забрать из ослабевшей руки фашиста пистолет, на который в данной ситуации надежды было больше, чем на мой раненый автомат.

Один из немцев, телосложением похожий на Гебхарда, валялся на полу грузовика с кровавой блямбой вместо носа – поймал глубокий нокаут от удара товарищеским затылком в переносицу. Бывает же! Когда тебе за несколько секунд удается внутри тесного грузовика, несущегося на полном ходу, отправить на тот свет или вырубить пятерых хорошо подготовленных противников, это, конечно, результат твоей выучки и навыков… процентов так на двадцать. А остальные восемьдесят – только личная удача, и ничто иное.

Правда, был еще шестой. Который хоть и вытащил из кармана компактный пистолет, похожий на полицейский «Вальтер», но применять его почему-то не спешил.

Я же крутанул в кисти трофейный «Люгер», намереваясь опередить немца, похожего телосложением на Гебхарда, пока тот соображает, что ему делать со своим пистолетом, – и бросился вперед.

Убивать этого эсэсовца в мои планы не входило, а вот вырубить – да. И для этого вполне подходил «Люгер», который, как и любой другой пистолет, весьма удобно использовать в качестве кастета. Повернул карманную артиллерию в положение, когда ствол торчит из кулака со стороны большого пальца, а рукоять со стороны мизинца, просунул один палец под спусковой крючок, чтоб случайного выстрела не случилось, – и лупи супостата хочешь стволом в глаз, хочешь рукоятью в лоб.

Это я и намеревался сделать. И уже замахнулся, чтоб рубануть фрица рукоятью между бровей…

И тут мой взгляд наткнулся на его глаза.

Стальные.

Немигающие.

Словно пронзившие мой мозг как два длинных и тонких стилета, воткнувшиеся мне в зрачки, пробившие голову насквозь и упершиеся в затылочную кость с обратной стороны.

Я замер с рукой, занесенной для удара, не добежав до Гебхарда половины шага…

Несомненно, это был он.

Карл Франц Гебхард.

Гениальный врач, личный доктор и школьный друг рейхсфюрера СС Генриха Гиммлера, один из главных организаторов и участников медицинских экспериментов над заключенными концлагерей во время Второй мировой войны. Эти глаза я узнал бы из тысячи, какую бы маску из мяса и кожи ни натянул на свое лицо их хозяин.

И меня группенфюрер узнал тоже.

– Ну вот мы и снова встретились, Иван Николаевич, – проговорил Гебхард. – Как говорят у вас в Советском Союзе, сколько лет, сколько зим.

Пистолет в его руке смотрел мне в живот, но эсэсовец не спешил воспользоваться своим оружием. Видимо, наслаждался моментом.

Он окинул взглядом пол грузовика, на котором валялись его спутники – кто мертвый, кто в отключке.

– Вы просто великолепный экземпляр для опытов, – вздохнул эсэсовец. – Я бы с удовольствием с вами поработал, господин Координатор. Как видите, я выяснил о вас многое после нашей встречи в далеком сорок первом году. Да и сам кое-чему научился за это время – шестнадцать лет не шутка. Можно и подучиться, и себя немного улучшить.

В моей голове билась какая-то мысль, но я не мог сосредоточиться. Что-то в происходящем не совпадало по фактам…

Но псионик – да, несомненно, Гебхард стал очень сильным псиоником – не давал мне собраться с мыслями, хозяйничая в моей голове как в собственном кармане. Видимо, считав мои попытки сосредоточиться на определенной мысли, он рассмеялся:

– Не можете понять, почему я, осужденный на Нюрнбергском процессе и повешенный в сорок восьмом году, сейчас стою перед вами? Все очень просто. Захват сознания группы примитивных людей не такая уж сложная задача даже для обычного гипнотизера, зарабатывающего себе на жизнь в каком-нибудь дешевом балагане. Гораздо сложнее эксперименты с физическим перемещением собственного тела через пространство и время, над чем я сейчас усиленно работаю. А вы, Иван Николаевич, мешаете моей научной работе. Так что извините, но я вынужден устранять все на своем пути, что мешает моим экспериментам. Даже такой уникальный биоматериал, как вы…

Ощущения от пси-вторжения Гебхарда в мою голову были очень болезненными. Мой мозг, словно живую бабочку, насадили на стальную иглу – и он сейчас беспомощно трепыхался на ледяном острие, пытаясь освободиться. Но это было невозможно, и потому я оставался стоять на месте с занесенной рукой, словно в кататоническом ступоре наблюдая, как Гебхард с садистской улыбкой на гладком, будто резиновом лице поднимает свой «Вальтер» на уровень моей переносицы…

И тут грузовик, несущийся по шоссе, сильно тряхнуло. То ли водитель поймал колесом рытвину на асфальте, то ли еще что, но стальной штык в моем мозгу, протянувшийся от глаз эсэсовца до обратной стороны моей затылочной кости, резко сместился в сторону.

Внутри моей головы что-то лопнуло… Я явственно услышал звук, с которым обычно рвется мясо, в которое воткнули нож, а потом провернули клинок в ране. И прочувствовал этот разрыв всем телом, ибо по нему молнией пронеслась волна адской боли, от которой у меня потемнело в глазах…

Но затемнение в зрительных органах никогда не было для меня поводом сдаваться. Болевой шок, прокатившийся по моей нервной системе, мгновенно привел меня в чувство, и я осознал, что больше не скован внешним пси-воздействием.

Но мое тело осознало это раньше…

В Зоне и на войне ведь как? Если доверить мозгу принятие решения, он, словно старый бюрократ, начнет взвешивать все за и против, перебирать варианты, сопоставлять происходящее со своим жизненным опытом… Потому для сталкера, рассчитывающего выжить, думать в суперэкстремальной ситуации – непозволительная роскошь. Надо действовать сообразно своим навыкам, размышлять о ситуации будешь потом.

В прошедшем времени.

Если, конечно, останешься жив…

Дульный срез немецкого пистолета был направлен точно между моих глаз, но грузовик тряхнуло, и линия выстрела сместилась куда-то в район моего уха. Незначительная погрешность, которую опытный боевой офицер легко исправит легким движением руки.

Если, конечно, за долю секунды до этого ему в череп не врежется рукоять «Люгера».

Удар шел в висок Гебхарда, во всяком случае, я туда метил. Но, видимо, надрыв в моем мозгу, произведенный ментальным штыком, подпортил мне координацию движений – надеюсь, что временно.

Рукоять пистолета попала выше виска Гебхарда, и удар получился скользящим. Но когда тебе в череп влетает краем тяжелая стальная деталь, оно тоже мало не кажется.

Группенфюреру не показалось.

Выстрел из «Вальтера» громко хлопнул возле моего уха, но возле – это значит мимо. А я увидел, что из-под клочка кожи, надорванной на голове Гебхарда, брызнула кровь. Сам же он пошатнулся от удара, но устоял, и сейчас его рука с пистолетом решительно двинулась в моем направлении. Группенфюрер был не из тех, кто привык сдаваться, и явно решил довести дело до конца.

Как и я.

В голове у меня было мутно, где-то в центре черепа поселилась острая боль, которая бывает после того, как из тебя вытащат нож, всаженный в твое тело по самую рукоять. Врачи говорят, что в ткани мозга болеть нечему, так как там нет болевых рецепторов, но это, видимо, им просто не втыкали в башку ментальное оружие, от которого жбан болит так, что глаза того и гляди наружу выскочат…

Но сталкер и боль настолько часто вместе путешествуют по Зоне, что наш брат к ней привыкает, как к тяжелому рюкзаку за плечами. Давит на плечи, к земле пригибает, а хрен ли сделаешь, когда идти надо?

Потому я двигался через боль, вдобавок осознавая, что если Гебхард сейчас сконцентрируется, то просто разорвет на фиг мой мозг следующим ментальным ударом. Или пулей – если сумеет совместить линию выстрела с моей физиономией.

Я ударил второй раз по руке Гебхарда, отчего его «Вальтер» с грохотом упал на пол кузова, – и занес руку для третьего, решающего удара стволом пистолета в глаз… как вдруг понял, что ни фига у меня не выйдет.

Ледяной ментальный клинок вновь вонзился в мою голову, и я понял, что это конец. Больно, когда нож ударил тебя – и вышел из тела. Но в разы больнее, когда он входит туда снова, расширяя рану, вспарывая и без того звенящие от боли надрезанные нервы…

От новой лавины ощущений мир перед моими глазами захлестнула кровавая пелена. Ноги подкосились, и я, не в силах удержаться на ногах, рухнул на колени. А может, меня, словно безвольную куклу, умелый манипулятор просто поставил в оптимальное для него положение для продолжения спектакля. Гебхард, как и любой садист-интеллектуал, похоже, любил театральные сцены, где он играл заглавную роль.

– Смотри, – прошипел в моей голове голос, наполненный яростью разъяренной змеи. – Смотри, червь, на того, кто силой сравнился с богом!

Алую пелену перед моими глазами внезапно словно стерли тряпкой. Раз – и нет ее, и прямо мне в лицо смотрит дульный срез моего же трофейного «Люгера», а над мушкой маячат немигающие глаза эсэсовца. А чуть выше его левой брови стремительно зарастает рана, которую я нанес, – кусок сорванной кожи ползет на свое старое место, словно живое существо, живущее своей отдельной от человеческого организма жизнью.

Человеческого ли?

Похоже, садистские эксперименты над узниками концлагерей пошли Гебхарду на пользу. Этот нечеловек в моральном смысле сделал из себя нечеловека и в физическом плане, превратившись в псионика с феноменальными способностями к регенерации. Я прям своей звенящей от боли раной в мозгу почувствовал эту нереальную ментальную силу, сконцентрированную в голове эсэсовца. Ее, наверно, можно было сравнить с огромным, перекачанным атлетом, по сравнению с которым моя психическая энергия казалась худым недомерком ниже на голову, с костями, выпирающими под тонкой кожей. Этот атлет сейчас неторопливо заносил огромный кулак над моей макушкой, чтоб одним ударом расплющить мне череп, – и где-то там, в алой дымке Гебхард, улыбаясь, опускал отнятый у меня «Люгер», ибо гораздо приятнее уничтожить врага мощью своего разума, чем банально пристрелить из пистолета.

И тут вдруг на меня словно что-то нашло…

Я этого ментального атлета будто воочию увидел – здоровенного жлоба с бугрящейся мускулатурой, наглого, самоуверенного тевтонца, привыкшего не просто убивать, а делать это не спеша, растягивая удовольствие, видя ужас в глазах жертвы и ее неспособность что-то противопоставить его звериной силе…

И такое меня зло взяло, что я, тощий недомерок, похожий на узника того самого концлагеря, где Гебхард сотнями убивал людей, с немецкой педантичностью конспектируя в дневник их страдания, вдруг совершенно неожиданно для себя и этого ментального атлета вскочил с коленей – и со всей силы ударил костлявым кулаком в костлявый подбородок гиганта. Так, что удар этот отозвался новой вспышкой адской боли в моей голове, словно она и была тем кулаком, ударившим будто в бетонную стену…

Но атлет пошатнулся.

Его смертоносный кулак разжался, и, схватившись за нижнюю челюсть, амбал отступил на шаг, удивленно таращась на меня. Он все еще мог смять меня массой, задавить мышцами, забить, уничтожить серией ментальных ударов. Но в это мгновение эффект неожиданности сработал в мою пользу, дав мне долю секунды на то, чтобы осознать – я могу сопротивляться! А что еще сталкеру надо для того, чтобы выйти победителем из схватки – или сдохнуть красиво, как древний викинг, идущий с мечом в руке навстречу неравной битве, с громоподобным криком, летящим в небеса, к чертогам Одина, готовым принять его?

Правильно, ничего.

И я бил, снова и снова, кулаками в мясистые ладони, прикрывающие подбородок, чувствуя, как трещат, ломаясь, фаланги пальцев – мои ли, врага ли, не важно. Лупил ладонями в нос, вминая его в череп, тыкал пальцами в глаза, расширенные от удивления. И хотя толку от этого было немного – свалить такую машину дело очень непростое, – но я увидел, как удивление в глазах врага сменилось замешательством, которое после еще нескольких моих ударов превратилось в страх…

И тогда атлет, эта гора мышц, нахальства и самоуверенности, развернулся и побежал с поля битвы в темноту, в глубины сознания своего хозяина, который от растерянности – а может, и от боли – сейчас, держась одной рукой за лоб, отступал в глубину грузовика.

Наваждение спало. Исчез атлет с чертами лица «истинного арийца», какими любили рисовать фашисты идеальных солдат на своих агитационных плакатах. Исчез и я, смертник, похожий на скелет, обтянутый кожей, который сумел обратить в бегство несоизмеримо более сильного противника. Я все еще стоял на коленях, понимая, что все это было наваждение – но яркое настолько, что трудно было поверить, будто битва, произошедшая только что, была только в моей голове.

Хотя, похоже, не только в моей.

– Ты стал псиоником… – пробормотал Гебхардт. – С ума сойти. Я ментальным ударом разрушил барьеры, поставленные самой природой ограничивать силу людей. Какая непростительная ошибка! Которую придется исправить обычным методом.

Эсэсовец поднял пистолет с явным намерением наконец завершить затянувшееся представление, и я, безоружный, в положении на коленях, ничего не мог ему противопоставить – тем более что у меня порядком кружилась и гудела голова, а в таком состоянии непросто предпринять что-либо против расстрела с двух метров…

Но тут внезапно мою руку рванула боль. Я почувствовал, как в районе запястья с треском разорвалась кожа – и в лицо Гебхарду бросилась молния.

Волосатая.

Похожая на разъяренную миниатюрную швабру, растопырившую свои многочисленные веревки в стиле щупалец ктулху из Чернобыльской Зоны.

Болевой шок от разорванной на руке кожи резко привел меня в чувство, и я рванулся в сторону, уходя от пули, выпущенной Гебхардом. Время словно замедлилось, и я увидел, как эта пуля вырвала несколько «веревок» из миниатюрной «швабры», сбив ей прицел, потому врезалась она не в лицо эсэсовца, а в его шею.

Гебхард свободной рукой схватился за извивающийся «черенок» «швабры» и попытался оторвать ее от себя. А ко мне пришло понимание, что это за миниатюрный монстр вырвался из меня и так вовремя пришел мне на помощь.

Во времена уже достаточно давние получилось так, что в моей руке поселилась так называемая пиявка Газира, мутант-паразит, несколько раз выручавший меня очень по-крупному. Черная молния с мордочкой, напоминающей смайлик, способный вылететь из моей руки с невероятной скоростью и убить врага на месте. Правда, в последнее время я был уверен, что пиявка то ли умерла, то ли впала в летаргический сон, так как активности от нее не было никакой.

И вот сейчас она вновь проснулась и пришла мне на помощь… Либо ее разбудил волосохвост – и, похоже, они друг другу понравились. Настолько, что все это время паразит, похожий на клок спутанных волос, меня не беспокоил, крутя в моей руке шуры-муры с пиявкой.

В результате у них, похоже, случилась пылкая любовь, закончившаяся воссоединением в микрошвабру, а когда их носителю стала угрожать реальная опасность, счастливая семейка решила отвлечься от любовных утех и вмешаться.

Сомневаюсь, что вмешательство это случилось из-за великой симпатии ко мне. Скорее всего, симбионт просто защищал не меня, а свой дом, получив от моего мозга сигнал, что сейчас этому дому наступит трындец. Либо же я с поврежденным мозгом симбионта больше не устраивал, и они на семейном совете решили расширить жилплощадь. Гебхард и правда был килограмм на двадцать меня потяжелее, повыше ростом и пошире в плечах, так что версия насчет смены ходячей квартиры была вполне рабочей.

Однако эсэсовец был не просто здоровенный откормленный кабан, мечта любого ктулху Зоны. Он был псиоником, обладающим сверхчеловеческой реакцией, ибо обычный человек никогда бы не смог попасть из пистолета в пиявку Газира, а после поймать ее в полете. Правда, остановить агрессивного симбионта у Гебхарда не получилось – несмотря на ранение, тот продолжал рваться к горлу эсэсовца, неистово сокращаясь в его руке…

Я понял, что сейчас помощь требуется уже не мне, а симбионту – здоровенный эсэсовец запросто мог его задушить или просто раздавить в своей лапище. Потому я метнулся к «Вальтеру», валявшемуся на полу в двух шагах от меня, схватил пистолет, направил его на Гебхарда…

И увидел, что симбионта, с которым он боролся, больше нет.

Вроде бы на мгновение выпал Гебхард из поля моего зрения, и вот уже картина поменялась радикально.

Эсэсовец стоял, сжимая пальцами кольцо, надетое на его палец. Такое же, как у рыжего фашиста, глаз которого я выбил ударом «клюв орла». И сейчас от этого кольца во все стороны разливалось сияние цвета чистого неба, образуя вокруг Гебхарда световой овал, формой очень похожий на портал. Это предположение подтверждалось тем, что за спиной эсэсовца в лазурной дымке виднелись полуразмытые силуэты деревьев…

Я выстрелил дважды, целясь в голову Гебхарда, но пули, достигнув границы портала, словно растворились в нем. Я лишь увидел, как эсэсовец криво ухмыльнулся, повернулся ко мне спиной и начал удаляться, стремительно исчезая, растворяясь вместе с порталом в полумраке кузова грузовика, который все так же несся по шоссе.

Хорошее, кстати, шоссе было, все это время грузовик почти не качало – понятное дело, закрытый город оборонного значения, потому дороги в нем соответствующие. И грузовик был неплохой. С виду обычный ЗИЛ-150, новый, только что с завода, но рева двигателя почти не слышно, что свидетельствует либо о хорошей звукоизоляции кузова, либо о том, что кузов тот, скорее всего, бронированный.

А вот большое овальное заднее стекло кабины водителя бронированным не было точно, так как в нем присутствовало маленькое отверстие с расходящимися от него лучами трещин. Такие отверстия оставляют пули, улетевшие не туда, куда хотел попасть стрелок. Возможно, отлетевшие рикошетом от одной из дуг, на которые был натянут тент.

Что ж, это облегчало мне задачу. Портал исчез вместе с Гебхардом и непонятно куда девшимся симбионтом, свою миссию я благополучно провалил, упустив группенфюрера, так что мне ничего не оставалось, как позаботиться о своем отступлении. Наверняка за грузовиком уже мчатся машины с доблестными кагэбэшниками, так что свалить отсюда так просто не получится. Удивительно, что водитель не отреагировал на возню в кузове, но это ни о чем не говорило – может, видит в зеркала погоню и думает только о том, как от нее оторваться.

Хреново я себя чувствовал – это ничего не сказать, но плохое самочувствие совершенно не повод для того, чтоб не спасать свою шкуру. В спокойные времена я совершенно не против отправиться в Край вечной войны – когда тебя никто не ждет и ты никому особо не нужен в этом мире, перспектива сдохнуть воспринимается достаточно спокойно. Но в экстремальной ситуации у меня всегда просыпается зверский инстинкт самосохранения. И не потому, что я безумно люблю жизнь, скорее наоборот – любят то, что доставляет удовольствие, а кайфовать от моей жизни может только умалишенный. Думаю, это просто упрямство из серии «Эй, Судьба, ты снова решила меня угробить? А вот хрен тебе по всей моське, обломись! Все равно я тебя сделаю, и ты в который раз останешься с носом». Чисто спортивный интерес на тему «кто кого переиграет на этот раз».

Вот именно потому я сейчас прыгнул вперед, выставив предплечье, которым словно тараном вынес пробитое пулей стекло, готовясь обрушить рукоять «Вальтера» на затылок водителя.

И тут же понял, что делать это совершенно не нужно.

Водила лежал грудью на рулевом колесе, а в затылке у него зияла дыра размером с циферблат наручных часов. Ясно-понятно. Пистолетная пуля пробила стекло, расплющилась об него и бесформенным комком свинца влетела в череп водителя. Думаю, он умер мгновенно – выстрел был с небольшого расстояния, и скорость пули даже после пробития преграды в виде стекла была достаточной для того, чтоб прошить голову насквозь.

Однако то, что не придется силовыми методами разбираться с водилой, особой радости мне не добавило, так как через лобовое стекло я увидел стремительно приближающуюся набережную, освещенную парой тусклых фонарей, за которой расстилалась сплошная чернота, словно грузовик летел прямо в преисподнюю. В целом, так оно и было: еще пара секунд, и машина, проломив хлипкое декоративное ограждение набережной, рухнет в озеро, глубина которого неизвестна. Что это озеро, сомнений не было, не зря же город назвали Озерное…

В минуты сурового и быстротечного экстрима моя тушка, закаленная во многих битвах, принимает решения без участия мозга. Но тут и без него ясно, что, например, выпрыгнуть из кузова тентованного грузовика на полном ходу на асфальт идея так себе. Если я даже выживу после такого прыжка, то менее чем через минуту мне будут выкручивать руки кагэбэшники, в худшем – просто пристрелят на адреналине. Да и пока добежишь через весь кузов до выхода из него, грузовик уже будет лететь над озером. Остаться в кузове и после того, как машина рухнет в воду, попытаться выплыть? Возможно, это даже получится. Правда, результат будет аналогичным – или расстреляют сразу, как только я вынырну, или вытащат из воды и расстреляют попозже, либо упекут очень надолго в места настолько суровые и неприветливые, что лучше б расстреляли…

Оба варианта меня категорически не устраивали – и тут мой мозг, неожиданно включившись в процесс экстренного выживания, выдернул из памяти картинку: Гебхардт держится за свой палец, а вокруг эсэсовца разливается лазурное сияние портала.

Хотя нет.

Не за палец.

За кольцо на пальце!

Серебряное, с изображением черепа. Такое же, как я видел на пальце рыжего фашиста, пытавшегося воткнуть в меня штык-нож!

И тут же пришло понимание – я знаю, что это за кольцо!

Во время своего путешествия во времена Второй мировой войны видел я такое на пальце Гебхарда и, вернувшись, ради интереса покопался в энциклопедии на предмет, что оно значит.

И выяснил, что такие кольца выдавались рейхсфюрером СС Генрихом Гиммлером в качестве награды особо отличившимся офицерам своего ведомства. Причем в случае гибели или отставки кольцо было положено сдавать Гиммлеру для возвращения его в замок Вевельсбург, училище по идеологической подготовке офицеров СС, с которым связано большое количество мрачных легенд.

В среде коллекционеров это кольцо считается огромной ценностью, так как осталось их очень немного – ближе к концу войны большинство их были спрятаны приближенными Гиммлера и потом не найдены. Однако отличить подлинник от огромного количества подделок не просто даже опытным экспертам, а подделывают их чуть ли не со дня окончания войны и по сей день, причем порой очень профессионально.

Понятное дело, что у Гебхарда, который был другом Гиммлера с детства, был оригинал – который, оказывается, обладал весьма интересным свойством. По сути, это был артефакт последнего шанса: когда приближенному рейхсфюрера грозил трындец, он активировал кольцо и благополучно сваливал через портал куда-то подальше, оставляя противников в дураках.

Как меня сейчас, например. Помнится, требование Гиммлера возвращать эти кольца являлось вынужденной мерой – чисто чтоб артефакт случайно не оказался в чужих руках. Не зря же в наградном листе к этому кольцу было прямо сказано: «Это кольцо никогда не должно попасть в руки того, кто не имеет права держать его. Если вы покинете ряды СС или погибнете, то кольцо должно вернуться к рейхсфюреру СС». Исторический факт, однако…

Помнится, когда я об этом прочитал, сразу подумал – интересно, с чего бы к обычному серебряному кольцу, даже не считавшемуся официальной наградой, прилагаются такие странные условия владения? Теперь понятно с чего. Нефиг посторонним иметь вещь, способную телепортировать своего хозяина в секретное убежище эсэсовцев.

Я еще осознавал информацию, выдернутую из закромов памяти, а тело уже действовало. Перед глазами возникла картинка, словно кадр из кинохроники: кулак с пальцами, покрытыми рыжими волосами, на одном из которых было надето точно такое же кольцо, как у Гебхарда!

Я рванулся к телу рыжего фашиста, который пытался заколоть меня штык-ножом и которому я вышиб глаз ударом «клюв орла»…

И в это время грузовик, снеся ограждение набережной, рухнул в озеро.

Новенький ЗИЛ-150 был точно бронирован, так как погрузился в воду практически мгновенно. Но у меня оставалось еще несколько секунд до того, как хлынувшая в кузов ледяная осенняя вода вытеснит весь воздух из-под тента.

Искать рыжего не пришлось, он практически под ногами валялся, то ли мертвый, то ли в глубочайшей отключке. И сейчас у меня был только один выход: снять с его пальца кольцо и попробовать свалить так же, как Гебхард.

Я даже успел схватить фрица за руку, в которой все еще был зажат штык-нож, но тут стремительный поток швырнул нас обоих об кабину, забил водой нос, рот, глаза… Блин, давно я не тонул, навык потерял однозначно. Когда есть угроза утопления, пасть все-таки лучше закрывать, иначе воняющее тиной жидкое содержимое озера быстро забьет легкие.

Я мощно кашлянул, вытолкнув из себя озерную воду, и, задержав дыхание, попытался разжать кулак немца, сжатый намертво.

Фигушки.

Эсэсовец был заметно крупнее меня и наверняка сильнее физически, так что пальцы сжал на совесть. Ладно. Попробуем по-нашему.

Я накрыл его кулак ладонью сверху и с силой долбанул по нему коленом снизу, ощутив при этом хруст ломаемых пальцев, после чего мне во вторую ладонь выпал К98. Отлично, кулак расслабить получилось. Осталось только снять кольцо и…

И тут, видимо от боли в сломанных пальцах, фашист пришел в себя. И с ходу попытался меня задушить, непокалеченной рукой схватив за кадык.

Выглядел он в воде, конечно, устрашающе. Перекошенная от ярости рожа в кровавом облаке, расплывшемся вокруг пустой глазницы. Но я повидал в жизни много чего пострашнее одноглазых фашистов, потому за мгновение до того, как волосатые пальцы раздавили бы мое горло, я со всей дури вонзил штык-нож во второй глаз немца.

Клинок вошел в череп с характерным хрустом ломаемых костей глазницы, отдавшимся в ладонь через рукоять, но для того, чтобы убить наверняка, этого бывает недостаточно. Потому, когда острие К98 уперлось в затылочную кость фашиста, я резко повернул рукоять, словно шуруп в доску завинчивал, разрывая плоскостью клинка нежные мозговые ткани.

Надежный как швейцарские часы метод против тех, кто взял тебя за горло, сработал и на этот раз. Эсэсовец дернулся – и расслабился, отпустив мою шею. Стало быть, куда-то отправился. То ли в Вальхаллу, то ли к чертям в котел, туда ему и дорога.

А у меня начал заканчиваться воздух в легких, вследствие чего моя тушка рефлекторно дернулась в сторону выхода из тентованного кузова, теперь уже доверху заполненного водой. Инстинкт самосохранения очень недвусмысленно требовал бросить возню с трупом немца и попытаться спастись более логичным способом.

Но сталкеры народ упрямый. Если чего решили, хрен их свернешь с пути к самоуничтожению. От недостатка кислорода в глазах уже плавали черные пятна, но я упорно пытался стащить кольцо с пальца мертвого немца…

Хренушки.

Оно, блин, то ли приросло к тому пальцу, то ли палец распух после перелома, но кольцо не снималось…

И тогда я поступил неэтично по отношению к покойнику. Выдернул у него из черепа штык-нож, двумя движениями откромсал лезвием проклятый палец, сдернул с него кольцо – и почувствовал, что сейчас отрублюсь…

Но отрубаться было никак нельзя хотя бы потому, что не так я видел собственную смерть. Утонуть в вонючем озере в компании дохлых фашистов – это как-то совсем не по-сталкерски. И потому, скорее от злости на самого себя, я, надев кольцо на средний палец, вместо того чтоб тихо-спокойно умереть, принялся яростно соображать, что нужно сделать для того, чтобы активировать секретные свойства артефакта.

Нажать на череп?

Попробовал – без толку.

Блин, что еще? Просто сильно сдавить?

Нет, бесполезно…

И уже теряя сознание, отплывая куда-то в другую реальность, где звон в ушах от недостатка кислорода начал трансформироваться в звенящий смех каких-то крылатых девиц, очень довольных тем фактом, что в руке у меня зажато холодное оружие, я совершенно случайно ногтями нажал с двух сторон на крохотные серебряные кости, скрещенные за черепом…

И сразу же понял, что нахожусь уже не в ледяной воде. А где же? Сдох со штыком в руке, и валькирии несут меня в чертоги вечной пьянки?

Мозг, отравленный гипоксией, генерировал предсмертные глюки, и чтоб не откладывать дело в долгий ящик, затрудняя работу небесных дев, подал последнюю команду.

И мое тело вдохнуло. Глубоко, от души. Чтоб, если я нахожусь на дне озера, закончить все и сразу.

Но в легкие хлынула не воняющая тиной вода, а чистейший прохладный воздух, от которого я прям на месте чуть не отъехал в кислородный нокаут. Мне, сталкеру, привыкшему вдыхать сырые болотные испарения Зоны, такая кислородотерапия ударила в голову не хуже стакана спирта, опрокинутого в себя на голодный желудок.

Но чистый воздух имеет свойство очень быстро прочищать голову, отравленную углекислым газом собственного производства. Два-три вдоха вернули меня в реальность, и я на всякий случай хорошенько встряхнул головой, дабы убедиться, что окружающий меня пейзаж мне не мерещится.

Я находился в лесу… но в лесу явно рукотворном. Относительно невысокие дубы, метров по пять-шесть высотой, были высажены аккуратными рядами по обеим сторонам неширокой прогулочной дороги, вымощенной тротуарной плиткой мраморного цвета. А может, и натуральным мрамором.

А еще по обеим сторонам этой тропинки росла трава, похожая на ровный зеленый ковер. Слишком ровный для того, чтобы он был естественным, а не искусственно высаженным.

Но не этот слишком уж упорядоченный лес был самым удивительным явлением.

Над моей головой не было неба.

Вместо него на высоте метров тридцати искрился и переливался… лед. Самый настоящий лед, подсвеченный какими-то внешними источниками, которых я не видел за деревьями, и оттого очень красиво переливающийся.

При этом температура воздуха вокруг была вполне комфортной, градусов пятнадцать-восемнадцать тепла, что для меня, успевшего продрогнуть в мокром комбезе, было весьма кстати. Первым вопросом, возникшим в мозгу, было «почему лед не тает при такой температуре?». И тут же сам собой пришел ответ: «Потому же, почему от масляных ламп, горящих внутри, не тают иглу – жилища канадских эскимосов, сложенные из снежных блоков. Значит, в этой гигантской ледяной пещере грамотно отрегулированы обогрев и вентиляция».

И тут же пришел второй вопрос: «А где в нашем мире может находиться ледяная пещера с искусственным лесом внутри, в которую мог сбежать эсэсовец, скрывающийся от правосудия?»

Ответ тоже пришел незамедлительно. Либо это не наш мир, либо…

Но тут я сам себя одернул. Окончательные выводы все-таки лучше делать после более детальной разведки. Для начала надо было выяснить, тот же это мир, куда сбежал Гебхард, или же какая-то совершенно другая вселенная.

Кстати, я с сожалением констатировал, что мой пси-клоп оказался менее устойчивым к погружению в воду, чем я. То есть банально сдох. Усы повисли, три лапы отцепились от бронекостюма, и он болтался на неестественно вывернутой четвертой.

Я аккуратно отцепил насекомое от костюма, осторожно вправил вывихнутую лапу, положил его под дерево – вдруг все не так плохо и он оживет еще? – и пошел по тропинке, с каждым шагом убеждаясь: под ногами все-таки не искусственная плитка, а натуральный мрамор, к которому характерно «прилипали» рифленые подошвы моих берцев. Ну, что можно сказать, богато живут местные любители дубовых рощ, если могут себе позволить высаживать в ледяной пещере искусственные леса, облагораживая их мраморными тропинками.

Впрочем, с тропинки я сошел почти сразу, услышав чьи-то голоса. Встав за одним из дубов, я разглядел прогуливающуюся парочку, при виде которой стало окончательно ясно, куда я попал.

Девушка была одета в униформу военного образца с нашивками, которые я не разглядел. А ее кавалер был в черном плаще нараспашку, под которым виднелась офицерская форма того же цвета, которую особо и рассматривать не имело смысла, и так все понятно – достаточно было разглядеть две молнии на одной из двух крупных петлиц, фуражку и кортик на поясе характерной формы, а также орден – черный крест с белой окантовкой на нагрудном кармане.

Парочка о чем-то беседовала довольно эмоционально – похоже, выясняли отношения, и им было явно не до того, чтобы приглядываться к деревьям, за одним из которых прятался я. Ну и отлично, ибо в случае чего девушку мне точно убивать не хотелось. А вот эсэсовца с боевым Железным крестом времен Великой Отечественной войны я бы прищучил с удовольствием, благо было чем – длинный штык-нож благополучно переехал через портал вместе со мной.

Но я усилием воли приглушил воспоминания о том, что творили во время войны эти звери в человеческом обличье. Сейчас у меня была задача найти Гебхарда и приложить все усилия для того, чтобы отнять у него заготовку для «Бритвы». Я был уже почти уверен, что она у него – иначе зачем бы этому матерому фашисту пробивать барьер в пространстве и лезть в эпицентр ядерного взрыва? Конечно, если Гебхарду станет доступно перемещение не только в пространстве, но и во времени, он однозначно постарается проникнуть в прошлое и изменить исход Второй мировой войны, предотвратив поражение Третьего рейха.

Парочка ушла вглубь парка, я же, прячась за деревьями, пошел в противоположную сторону.

Лес – или, скорее, парк – оказался относительно небольшим по площади и закончился довольно быстро. Я осторожно выглянул из-за крайнего дерева – и тихонько присвистнул.

Вдоль парка тянулась ажурная металлическая ограда в готических завитушках, желудях и дубовых листьях. Скорее декоративная, так как перелезть через нее можно было запросто. Вдоль ограды тянулась асфальтовая дорога с двусторонним движением, по которой туда-сюда ездили разнообразные транспортные средства – автобусы, грузовики, автомобили. Выглядели они довольно архаично, как и все машины шестидесятых годов, что подтвердило мой вывод: кольцо перебросило меня через пространство, но не через время.

И я примерно представлял, куда попал.

В свое время мой хороший друг Виктор Савельев нашел и даже вроде бы уничтожил глубоко засекреченную базу недобитых фашистов, которые обосновались в Антарктиде[3]. Похоже, что я попал на эту самую базу, расположенную под многометровым слоем льда.

Хотя как база…

Город.

Там, за дорогой, раскинулся самый настоящий город с высокими зданиями-колоннами, упирающимися в потолок и поддерживающими ледяной свод. Похожую архитектуру я видел в японском подземном городе, правда, здесь здания были целиком выстроены изо льда. Не знаю, почему он не таял, может, внутри стен текла какая-то охлаждающая жидкость, но надо признать, что белоснежные здания-колонны выглядели весьма впечатляюще.

Однако красоту ледяного города изрядно портили развевающиеся под ледяным потолком огромные алые полотнища со свастикой в белом круге в центре. А еще я разглядел, похоже, вырубленную из целой ледяной глыбы многометровую статую Гитлера, вскинувшего руку в известном всему миру партийном приветствии.

Я невольно скрипнул зубами. Война уж двенадцать лет как закончилась, а этот нарыв продолжает зреть в недрах Антарктиды. И если я сейчас проторможу, то Гебхард получит «Бритву», и тогда нацистские флаги с высокой вероятностью будут развеваться над всей планетой.

Естественно, допустить этого было никак нельзя. Но в то же время искать Гебхарда в подземном городе – все равно что ковыряться в стоге сена в поисках иголки…

Пока я размышлял, со стороны тропинки опять послышались голоса. Я вновь отошел за дерево, выглянул. Ну да, та же парочка возвращалась обратно. И, судя по всему, конфликт у них дошел до крайней точки. Эсэсовец рычал, как волк, которому прищемили хвост, а дамочка довольно мерзко повизгивала на верхних нотах, пытаясь переорать своего спутника.

По ходу, прогулка в парке не пошла на пользу их отношениям. Скорее наоборот. Я осторожно выглянул из-за дерева и увидел кульминацию – эсэсовец кулаком, затянутым в черную перчатку, коротко двинул девушке под дых.

Визг прервался на самой высокой ноте. Я видел – эсэсовец не вложился в удар как следует, но дыхание девице перебил. Она же такого явно не ожидала. Схватилась за живот, в изумлении уставившись на кавалера, и тогда тот, посмотрев пару секунд в расширенные девичьи глаза, отвесил своей спутнице смачную пощечину. Опять же не в полную силу, а лишь для того, чтобы унизить. Причем вместе со звуком пощечины до меня донеслось слово «унтерменш».

Понятно. Видимо, девушка имела славянские корни, так как «унтерменшами», то есть недочеловеками, гитлеровцы называли представителей низших, по их мнению, рас – преимущественно славян и евреев. Странно, конечно: судя по униформе, девушка тоже была военнообязанной. Похоже, что после войны концепция отрицания «унтерменш» у нацистов несколько сместилась в сторону смягчения, но, тем не менее, напомнить «недочеловекам», кто они такие, было вполне в порядке вещей. В том числе и силовыми методами.

Девушка зарыдала, развернулась и побежала к полуоткрытым воротам парка. Эсэсовец же плюнул ей вслед, достал из кармана плаща сигарету, щелкнул зажигалкой. Ну да, воспитывать «недолюдей» дело нервное, после такого без перекура не обойтись.

Конечно, девчонка визжала весьма омерзительно, но это совершенно не повод поднимать руку на женщину. Я такое очень не люблю. А еще у меня созрел некий план. Совершенно безумный, но другой созревать не торопился, потому выбора у меня не было.

В общем, взял я покрепче штык-нож прямым хватом, тихонько вышел из-за дерева и направился к немцу. Коротко стриженная трава хорошо смягчала шаги, пружиня под подошвами словно ковер, хотя так-то можно было особенно и не скрываться. Эсэсовец был на стрессе и между нервными затяжками бормотал про себя что-то типа «недолюди распоясались, забыли, кто они, а кто истинные арийцы».

Я в немецком языке не очень – так, достаточно, чтоб понять, о чем речь, не более. У нас во Французском легионе был один немец по имени Курт, доставал всех игрой на губной гармошке, пока ее капрал не отобрал и не сломал. Со скуки тот немец в редкие свободные минуты пытался общаться с сослуживцами не только по-французски, который знал примерно так же, как и я, но и на своем родном языке. Поскольку на память я никогда не жаловался, кое-что в голове осталось. Плюс когда меня судьба закинула в начало Великой Отечественной войны, хочешь не хочешь, а в немецком я неплохо подковался.

Короче, подошел я к тому эсэсовцу, похлопал его по плечу, и когда он повернулся с вылупленными от удивления глазами, рубанул ему под дых тот же самый нижний крюк рукой, который он отвесил девушке. Правда, не стесняясь вложился, от души, резко вкрутив корпус в удар.

Попал куда надо, но эсэсовец оказался опытным бойцом – сам сломался пополам за долю секунды до того, как мой удар достиг цели, значительно этим его ослабив – и тут же попытался сделать борцовский проход в ноги.

Я с борьбой не очень дружу, это все-таки скорее спорт, чем реальная уличная драка, – пока одного душишь-ломаешь, лежа на асфальте, второй в это время стучит тебе сапогами по голове. Но в схватке один на один борьба может быть очень эффективной, потому у «ударника» против борца арсенал невелик. В основном это работа по болевым зонам: атака глаз, горла, гениталий. А если видишь, что борец пошел в ноги, дело плохо. Коленом в лицо бить опасно, если середина бедра или, еще хуже, коленная чашечка во вражий лоб попадет, от боли сам в калач свернешься, без посторонней помощи.

Потому при такой атаке выход у нашего брата только один.

Я резко рванул таз назад – вместе с ногами, разумеется, оттащив себя таким рывком на полметра назад, и всем весом обрушился на шею эсэсовца, выставив предплечье правой руки перпендикулярно его шее. Такой удар запрещен во всех видах спортивных единоборств из-за своей высокой травматичности, и даже название у него характерное – «гильотина». Что в спорте он запрещен, это правильно, так как смещение шейных позвонков от такого удара запросто может отправить соперника по рингу на тот свет. Но в реальном бою все ограничения спортивных поединков лишь вредят, потому лучше их оставлять на ринге – иначе противник, которого натаскивали не занимать первые места на пьедестале, а калечить и убивать голыми руками, очень быстро покажет разницу между спортом и дракой не на жизнь, а на смерть.

Можно было рубануть по середине шеи, и тогда фашист с высокой вероятностью отъехал бы в Вальхаллу немедленно. Но он был нужен мне живым, потому удар пришелся по затылку. Предплечье рвануло болью – все-таки этот смертоносный удар рассчитан на мягкую шею, а не на твердую кость, – но нужного эффекта я достиг.

Эсэсовец, не достав длинными руками до моих ног считаных сантиметров, со смачным чавканьем впечатался лицом в мраморную плитку. Во все стороны брызнула кровь, словно кусок только что отрезанного мяса на тропинку шлепнулся. Понятное дело, в ближайшие пару месяцев фашист для противоположного пола будет выглядеть крайне непривлекательно. Если доживет, конечно.

Получить хорошо отработанной «гильотиной» по затылку – это почти на сто процентов нокаут, особенно если после этого еще и харей приложиться об камень. Немец как рухнул, так и остался лежать, растопырив длинные и бледные скрюченные пальцы, будто на рояле играть собрался. Готов, стало быть.

Я взял эсэсовца за плечо, перевернул.

М-да… Как и предполагалось, не морда, а кровавое месиво. И глаза закатились под лоб, между век – белки́, как у ктулху. Стало быть, я немного перестарался. Если не принять экстренных мер, фашист может, не приходя в сознание, и копытами щелкнуть. Потому следовало поторопиться, пока еще кто-то не решил прогуляться в парке – например, ударенная девица, решившая, что ради любви не стоит обращать внимание на пару синяков. К сожалению, распространенное заблуждение из серии «бьет – значит, любит». По мне, так если мужик поднял руку на женщину, то любит он ее примерно как боксер свою грушу, не более того.

Кровь на мраморе я наскоро подтер белым носовым платком фашиста, найденным в его кармане, после чего быстренько уволок хозяина платка вглубь парка, подальше от тропинки – поближе к теням, падающим от дубовых ветвей.

Фашист подвернулся очень кстати, так как мне нужна была информация о месте, куда я попал, а также о том, где здесь искать Гебхарда. Но сначала нужно было обыскать пленника, а потом привести в чувство, так как приложил я его серьезно.

Обыскав эсэсовца, я стал обладателем такого же кольца с черепом, который был у меня на пальце – именно был, так как, похоже, этот артефакт оказался одноразовым. После того, как я активировал портал и прошел через него, у меня на пальце остался лишь черный ободок. Кольцо разрушилось, выполнив свою функцию, но теперь у меня был аналогичный трофей, который я надел на палец, прикрыв им черный ободок от слегка подкоптившейся кожи.

Помимо кольца мне достались:

– аккуратный незнакомый мне пистолет с маркировкой SUS на бакелитовых щечках рукояти,

– кинжал на цепном подвесе, состоящем из бляшек, украшенных рунами и черепами,

– удостоверение личности со знакомым орлом на лицевой стороне,

– пачка сигарет,

– золотая зажигалка,

– перьевая чернильная авторучка с пером и корпусом из того же металла,

– связка ключей,

– стальные мини-наручники для пальцев

– и записная книжка, переплет которой был украшен необычным рисунком, природу которого я не сразу понял…

А потом дошло.

Книжка была обтянута хорошо выделанной кожей с нанесенным на ней рисунком, выполненным позеленевшей тушью, – звезда с серпом и молотом внутри, под которым была тиснением выполнена надпись на немецком «Каждому свое. Сделано в концлагере».

Я взял было в руки эту книжку – и тут же выронил, поняв, что у нее за переплет…

Эсэсовец таскал с собой обтянутый человеческой кожей «сувенир» из печально известного концентрационного лагеря. Помнится, работала во время войны в одном из фашистских концлагерей садистка, которая снимала кожу с заключенных, имеющих на теле татуировки, и делала подобные «сувениры». Я только читал об этих ужасных предметах, но самому видеть не доводилось. Много я чудовищного повидал в различных аномальных зонах Розы Миров, но то, что увидел сейчас, пожалуй, было самым страшным кошмаром.

То, что я взял в плен конченого морального урода, сомнений не было. Что ж, тем хуже для него – значит, в методах допроса можно не стесняться. Тем более что эсэсовец вроде начал приходить в себя.

Пока он окончательно не очухался, я снял с него всю униформу и примерил на себя, ибо внедряться в фашистский город в моем черном бронекомбезе было как минимум неразумно. Брюки подошли нормально, сапоги оказались на размер больше – ничего, вторые трофейные носки поверх своих надену, и норм. А вот китель с рубашкой в плечах оказались узковаты, пришлось сзади разрезать вдоль и то и другое, накинув сверху более просторный плащ с утепленной подкладкой. Ремень с портупеей, кобура с пистолетом, кинжал на цепи и фуражка с серебряным черепом дополнили маскарад. Пора было будить фашиста, который все никак не мог окончательно вернуться в этот мир из полуобморочного состояния.

На всякий случай я соединил ему за спиной большие пальцы его же наручниками, после чего резко нажал на две болевые точки под нижней челюстью. Не особо гуманный метод реанимации, но церемониться с любителем жутких «сувениров» из концлагеря я не собирался.

Эффект от подобной «реанимации» подобен удару электрического тока. Эсэсовец дернулся – и тут же добавилась боль в пальцах от его же наручников, что помогло пленнику окончательно прийти в себя – и увидеть клинок штык-ножа, приставленный к глазу.

– Говорить будем? – скучным голосом на немецком поинтересовался я. Видимо, с сильным акцентом, так как фашист рассмеялся натянуто-искусственным смехом, а отсмеявшись, процедил сквозь зубы:

– Мне не о чем разговаривать с унтерменшем.

Понятно. Эсэсовец боялся, голос его выдал, но надо отдать ему должное, держался хорошо. Можно было, конечно, перейти ко второй фазе экспресс-допроса, выколов один глаз, и, приставив острие штыка ко второму, повторить вопрос. Но у этого метода есть недостаток: допрашиваемый может вырубиться от болевого шока. Или сойти с ума от ужаса и осознания невосполнимой утраты – такие случаи известны. А мне никак нельзя было терять такой источник информации: судя по витому погону и петлице с изображением дубового листа, я отловил целого штандартенфюрера, то есть эсэсовского полковника. Второй раз так сто процентов уже не повезет.

Были, конечно, и менее радикальные способы допроса – например, слегка взрезать щеку и потянуть за лицевой нерв, или аккуратно ввести штык в ноздрю, слегка проталкивая его вверх по мере поступления неискренних ответов. Но все это чревато воплями, которые придется жестко пресекать, дабы в парк не набежали любопытные, желающие посмотреть, кто ж так истошно орет в этом царстве красоты и гармонии. Да и не люблю я, если честно, эту неаппетитную возню, которую использую лишь в случае крайней необходимости…

И тут меня самого словно током ударило изнутри. В памяти вдруг всплыли слова Гебхарда: «Ты стал псиоником… Я ментальным ударом разрушил барьеры, поставленные самой природой ограничивать силу людей».

Кто такие псионики, я знал прекрасно. В Чернобыльской Зоне, например, это мутанты, человекообразные существа, способные силой мысли подчинять своих жертв, заставляя тех выполнять свои приказы. Надо же, как интересно девки пляшут… Попробовать, что ли?

И я попробовал, представив, как вхожу в голову фашиста, словно в дом. Ударом ноги выбиваю воображаемую дверь, снося естественную защиту разумного живого существа от проникновения в святая святых, – и вот я уже внутри большого чердака, заставленного коробками. Большими, поменьше и совсем крохотными. Причем коробки эти не стояли на месте, а вяло, словно в невесомости, перемещались туда-сюда.

Некоторые из них были открыты, и в них отчетливо виднелось содержимое. В одной – пульсирующая биомасса синюшного цвета, в другой – мешанина из сломанных детских игрушек, преимущественно кукол с оторванными головами и конечностями, в третьей – миниатюрный древний кинопроектор, проецирующий на крошечный экран черно-белый фильм, где худой и жилистый мужчина представительной внешности методично лупит ремнем пацана лет десяти, перегнув его через колено. Причем пацан не кричит, а лишь вздрагивает от каждого удара, немигающими глазами разглядывая воображаемую точку на засиженной клопами стене.

Я так и не понял – я эдаким странным образом вижу содержимое черепной коробки эсэсовца или же ему удобнее в таком «коробчатом» формате представлять свои мысли, чувства, переживания и воспоминания. Но, как бы там ни было, перед моим внутренним взором предстало то, что принято называть личностью человека, и выглядело оно именно так.

При этом я осознавал, что могу одним легким прикосновением подробно ознакомиться с содержимым любой коробки. Словно я в библиотеку пришел. Выбирай любую книгу, читай, не понравится – бери другую…

Но у меня не было времени копаться в содержимом головы фашиста, сортируя, что мне понадобится, а что нет. При этом я знал, что снаружи, за дверью, которую я мысленно вынес ударом ноги, находится мой «чердак», гораздо больший по размеру, чем тот, куда я попал.

И тогда я просто представил, что все эти коробки оперативно переезжают на мою территорию, – и коробки, послушно выстроившись в цепочку, поплыли к выходу.

Я не знаю, сколько мгновений в нормальной реальности занял «переезд», но подозреваю, что очень быстро. Последняя коробка нырнула в пустой дверной проем, и следом за ней вышел я. Мой ход мыслей был простым и логичным: чем ковыряться в чужой голове, проще перезагрузить всю информацию в свою. Ибо всяко проще фильтровать инфу в своей голове, чем пытаться выудить из чужой крупицы чего-то полезного.

Я перешагнул порог, отделяющий чужой «чердак» от моего, пристыкованного к нему намертво, – и разорвал ментальную связь.

Вот оно, значит, каково, быть псиоником… Вторжение в чужой разум, где все, что человек считал своим личным, неприкосновенным сокровищем, лежит пред тобой, словно товары в лавке. Бери любой, пробуй, исследуй, а хочешь – забери насовсем…

Хотя насовсем, наверно, все-таки лучше не надо.

Фашист сидел, прислонившись спиной к дереву и не мигая уставившись в одну точку. Из полуоткрытого рта на подбородок стекала струйка слюны, но эсэсовец не спешил ее вытереть. Она ему нисколько не мешала. Ему сейчас вообще все было по барабану. Как свежему трупу, в котором медленно затухают жизненные процессы. Видел я такое в Зоне, когда после атаки псионика человек превращается в овощ. Значит, вот как оно происходит на самом деле – просто в голове становится стерильно, как на складе, из которого вынесли все подчистую.

Первой моей мыслью было – переборщил я. Все-таки нельзя так с живым человеком.

И тут же пришла вторая.

С человеком – и правда нельзя. А с тем, кто должен был сдохнуть на виселице двенадцать лет назад, но почему-то не сдох, – можно как угодно.

Я повернулся и неторопливо направился к выходу из парка. Конечно, эсэсовца скоро найдут. И, конечно, установят личность. Но на это потребуется время, которое сейчас было моим единственным козырем. Как только местные фашисты поймут, что некто ограбил их штандартенфюрера в буквальном смысле подчистую, включая содержимое головы, на уши встанет весь город.

Потому дорога была каждая минута.

Но торопиться никогда нельзя, если не хочешь привлекать внимание. Потому я и шел не спеша, прогулочным шагом, попутно анализируя свой самый главный трофей. Его я разместил на условном складе моей головы, в котором еще сам не особенно разобрался. Оказывается, псионик как бы видит свой мозг изнутри, причем так, как ему удобно, и при этом может регулировать происходящие в нем процессы. Мне было удобно «видеть» стеллажи, на которых аккуратно, в подписанных ящиках хранилась нужная мне информация.

«Ящик» эсэсовца был доверху набит коробками, которые я забрал с его «склада», но я прекрасно видел содержимое каждой.

Там было все.

Вся его жизнь – преимущественно пресная и неинтересная. Для него были очень важны его детские и юношеские переживания, которые, как он считал, сформировали его личность – они занимали очень существенную часть «коробки». Но их я быстренько, чтоб не мешались, отправил в утилизатор в виде большой безотходной мясорубки, который сам себе и придумал. Туда же полетели мечты о карьерном росте, деньгах, красивых женщинах и какой-то подводной вилле – все это были объемные, но совершенно для меня бесполезные коробки.

В результате такой сортировки я отобрал то, что было для меня однозначно полезно. Прежде всего – немецкий язык, который я бережно поставил на стеллаж рядом с русским, английским, французским, японским и старославянским. Хороший хабар, ничего не скажешь. Не знаю, конечно, как у меня получится с произношением, но понимать я наверняка теперь буду собеседника на уровне носителя языка.

А еще на особой полке разместилась коробка с секретными данными о том месте, где я сейчас находился.

Как я и думал, кольцо Гебхарда перенесло меня в Антарктиду, на секретную базу нацистов, выживших после Второй мировой войны. Оказывается, как только Гитлер пришел к власти, первым делом он послал экспедицию в Антарктиду, на открытую Амундсеном Землю Королевы Мод, где великий исследователь нашел загадочный артефакт древней цивилизации в виде хрустального черепа.

И экспедиция увенчалась успехом.

Под толщей антарктического льда немцы нашли то, что превзошло все их самые смелые ожидания, – древнюю военную базу арийцев, воинственного народа, жившего на территории современной Индии. Фюрер дал команду приступить к немедленному освоению земель «предков» и открыл практически безлимитное финансирование проекта.

За относительно короткое время усилиями тысяч переправленных туда военнопленных подземная антарктическая база превратилась в город, получивший название «Новая Швабия» или «База 211», где немецкие ученые в спешном порядке пытались воссоздать «чудо-оружие» – наследие существ, живших на земле многие тысячелетия назад.

Их усилия увенчались успехом, правда, «чудо-оружие» гитлеровцам не помогло – война закончилась до того, как фашисты окончательно разобрались в древних чертежах, и созданные ими три образца атомной бомбы попали в руки американцев. Один образец для эксперимента был взорван ими в пустыне Невада, после чего два других были сброшены на Хиросиму и Нагасаки.

Впрочем, в руки фашистов попали не только чертежи атомной бомбы. В тысяча девятьсот сорок шестом году американцы попытались уничтожить Новую Швабию. Вполне обоснованно опасаясь создателей атомной бомбы, они послали к берегам Антарктиды военную эскадру адмирала Берда… которая потерпела сокрушительное поражение от летающих дисков нацистов и, потеряв два корабля, еле унесла ноги.

Разумеется, после возвращения потрепанной эскадры в Америку все, что касалось Новой Швабии, было тут же засекречено правительством США, адмирала Берда упрятали в сумасшедший дом, а с недобитыми фашистами было принято решение не воевать, а договариваться, так как те дали понять всему миру, что новое государство, обосновавшееся в Антарктиде, имеет оружие, способное просто-напросто уничтожить этот мир – и сделает это в случае реальной угрозы их государству, так как терять им нечего.

Вместе с тем фашисты донесли до правительств ведущих держав, что не собираются претендовать на что-то большее, нежели уже занятая ими территория, и готовы к разумному сотрудничеству – в обмен на секретность существования Новой Швабии для основного населения земного шара и обещание не лезть в ее внутренние дела. В результате эти условия были приняты ведущими мировыми правительствами планеты, и сейчас, в пятьдесят седьмом году, шли активные переговоры насчет подписания договора, запрещающего в районе Антарктики любые мероприятия военного характера.

Вот такую ценную инфу скачал я из головы эсэсовца. И, помимо нее, еще кое-что. По крайней мере, теперь я точно знал, куда именно мне нужно идти.

Я вышел из парка и направился к «своей» машине. Штандартенфюрер знал толк в автомобилях своей родины, которые в Новую Швабию, похоже, поставлялись без особых проблем. Я сам в легковых ретромашинах не великий спец, но в голове фашиста была отдельная «коробочка», наполненная под завязку гордостью и восхищением его «трехсотым» «мерином».

Автомобиль и правда выглядел очень круто даже по меркам современного мне мира – черный, блестящий, излучающий солидность и благополучие его хозяина. Я не скажу, что сильно удивился, увидев возле машины дамочку, ударенную фашистом. Щека у нее заметно распухла, под глазом завтра будет вполне себе взрослый фиолетовый фингал. Однако, судя по ее ищущему взгляду, это ее не особо заботило.

Я мысленно коснулся ее мозга – и брезгливо поморщился от обилия заготовленных фраз «я была не права», «прости», «больше такого не повторится»… На фоне этих фраз отчетливо виднелись очертания небольшого ледяного коттеджа, тот самый крутой автомобиль, возле которого она стояла, и сейф приличных размеров, наполовину забитый пачками рейхсмарок нового образца. И где-то там, далеко на горизонте, маячила черная, глухая ненависть, придавленная тяжеленной плитой «здравого смысла».

Наверно, я поступил неправильно, ибо каждый человек волен распоряжаться собственным разумом, телом и своими желаниями.

Но я не мог поступить иначе. И, если быть до конца честным перед собой, мне хотелось понять, насколько далеко простираются мои столь неожиданно открывшиеся возможности псионика.

В общем, я сосредоточился и направленным ментальным ударом, похожим на кроваво-алый выброс из недр разрушенного ядерного реактора, разнес к чертям крысособачьим эту плиту «здравого смысла», высвободив похороненную под ним черноту.

А потом мне стало страшно, когда я увидел, как эта волна цвета ночи, высвободившись, мгновенно превратилась в цунами, мигом поглотившее и сияющий коттедж, и автомобиль, и сейф, и заранее заготовленные фразы. Движение черной волны было настолько стремительным и ужасающим, что я на всякий случай поспешил покинуть сознание девушки, немного офигев от того, что я натворил. Надо ли было настолько радикально менять чужое сознание и оправдано ли это с моральной точки зрения – я не знал. Но эксперимент нужно было довести до конца.

И я довел его, натянув на свою физиономию лицо штандартенфюрера словно маску. Почему-то мне показалось, что это должно сработать. Рассуждая логически, это выглядело так: человек бросает на меня взгляд, и его мозг обрабатывает полученную информацию, сверяясь со своим «складом» на предмет, есть ли там на «полках» изображение похожей физиономии. И если таковое находится, происходит процесс узнавания. Так почему бы вместо того, чтоб каждому встречному-поперечному транслировать «я – тот самый штандартенфюрер», лазая ему в мозги, сразу не наложить себе на лицо информационную матрицу, отражаясь от которой чужой взгляд принесет в мозг своего хозяина те сведения, которые нужны мне?

Я не ждал, что у меня с ходу получится такой трюк, но, видимо, я не зря в Зоне не раз пересекался с мутантами-псиониками, неплохо изучив их повадки и приемы запудривания сталкерских мозгов.

Потому что все получилось как нельзя лучше.

Я был уже в нескольких шагах от машины, когда глаза девушки, наверно, раз в третий скользнули по моему лицу – и я понял по ее слегка удивленному взгляду, что она меня узнала. Видимо, первая реакция была «как я могла не увидеть его сразу?», но она тут же была раздавлена черной волной, рвущейся наружу из разума девушки.

Признаться, я подумал, что она попытается меня пристрелить, тем более что у нее на поясе висела пистолетная кобура, и заранее приготовился реагировать соответственно. После того как я уничтожил ее «здравый смысл», она вполне могла развернуться и уйти, но не сделала этого – и фиг знает, что у нее сейчас было на уме. Снова лезть в мозг, заполненный столь сильными эмоциями, не хотелось, потому я был готов к любому сценарию развития событий – который на деле оказался не самым жестким из возможных.

Девушка подошла ко мне и с чувством, словно отрубая топором угловатые немецкие слова, произнесла:

– Я задержалась здесь только для того, чтобы сказать, как я тебя ненавижу!

Произнеся это, она отвесила мне довольно жесткую пощечину, от которой, пожалуй, у штандартенфюрера мог бы слегка подправиться прикус. Но я расслабил шею, довернув голову в сторону вектора удара, потому для девушки пощечина показалась увесистой и смачной, а у меня лишь щека слегка об десны хлопнула, не причинив моей челюстно-лицевой системе никакого ущерба.

– И тебе всего наилучшего, – совершенно искренне сказал я, после чего сел в машину и уехал.

* * *

Согласно сведениям, полученным из головы эсэсовца, Новая Швабия состояла из девяти городов – так называемых «миров», расположенных в сети подземных пещер Антарктиды. Занимали они немалую площадь около тридцати квадратных километров – примерно как Чернобыльская Зона. Этим городам фашисты дали названия согласно мирам скандинавской мифологии.

Асгард, обитель богов, был столицей правящей верхушки.

В Ванахейме занимались животноводством и выращивали сельскохозяйственные культуры.

В Ётунхейме были расположены военные училища и казармы небольшой, но вполне боеспособной армии Новой Швабии.

Жители Юсальфхейма занимались наукой и медициной.

Население Нифльхейма занималось строительством и исследованием подземного мира Антарктиды, в котором, по мнению ученых, было еще немало неоткрытых пещер, необходимых для расширения фашистского карликового государства.

В Свартальфхейме были расположены технические университеты и оружейные заводы.

В Хельхейме всем заведовали представители организации «Аненербе», занимающейся политической и психологической подготовкой военных, а также различными мистически-оккультными практиками и экспериментами на людях.

В Муспельхейме исследовали оружие, доставшееся в наследство от представителей древней цивилизации, тысячелетия назад населявших эти пещеры, – получалось, что атомную бомбу фашисты изобрели не сами, а просто позаимствовали древнюю технологию.

А в Мидгарде, «мире людей», жила прислуга – те, кто выполнял все хозяйственные работы в остальных восьми «мирах». Насколько я понял, этих людей просто похищали в других странах мира и доставляли сюда, где они жили в положении рабов. Концлагерей тут никто не устраивал – зачем нужна колючая проволока и пулеметные вышки, когда бежать все равно некуда? У прислуги даже были относительно приемлемые условия жизни, правда, когда «Аненербе» требовалась очередная партия людей для опытов, они совершенно спокойно брались из Мидгарда в нужном количестве.

Кольцо с изображением черепа занесло меня в Асгард. В конце войны к власти в Новой Швабии пришла группа диверсантов из элитного разведывательно-диверсионного формирования абвера – соединения «Бранденбург-800». А после войны в Новую Швабию потянулись другие гитлеровцы, которым посчастливилось выжить после поражения Германии во Второй мировой войне. Диверсанты «Бранденбурга» понимали, что их тактические боевые навыки – это не совсем то, что требуется для управления пусть небольшим, но государством, потому им пришлось уступить некоторые рычаги власти эсэсовцам, которые были более подготовлены к административно-политической работе, при этом про себя считая их «кабинетными крысами».

Однако за двенадцать лет «кабинетные крысы» фактически подмяли под себя все руководящие посты в Новой Швабии, оставив «бранденбуржцам» лишь охранные функции. И правда: при наличии у карликового государства ядерного оружия воевать с ним никто не собирался – тем более что оно находилось под многометровым слоем льда и камня, фактически в самом надежном естественном противоракетном бункере на земле. Потому опытным диверсантам «Бранденбурга 800» оставалось лишь скрипеть зубами в бессильной ярости.

Потому сейчас в Новой Швабии всем заправляла ODESSA, «организация бывших членов СС», которая заседала в Асгарде в замке Вевельсбург – точной копии немецкого замка, где в годы войны размещалось училище по идеологической подготовке офицеров СС. Не исключено, что на выбор архитектуры здания повлияло не столько его прошлое, сколько три массивные башни, которые надежно подперли ледяной потолок над зданием треугольной формы.

Туда сейчас я и ехал, так как, согласно информации, скачанной мною из головы эсэсовца, Гебхард был комендантом замка, где у него были и личные апартаменты, и собственная лаборатория. И куда, как не в Вевельсбург, он бы направился первым делом, прибыв обратно в Новую Швабию?

Я ехал по Асгарду и невольно восхищался архитектурой готических зданий, возведенных изо льда. Понятно, что местным инженерам пришлось немало потрудиться над тем, чтобы эти величественные строения не таяли – если, конечно, это был не какой-нибудь искусственный лед. Но, так или иначе, подземный город выглядел очень впечатляюще – словно застывшее царство Снежной королевы, в которое по какому-то странному недоразумению вселились люди.

Народу на улицах было немного – в будний день все находились на своих рабочих местах. Редкие прохожие, следовавшие по тротуарам, преимущественно были либо в черной эсэсовской униформе, такой же, как на мне, либо в форме военной полиции с металлическими горжетами на груди.

Пару раз я видел людей в неприметной серой одежде, с квадратными рюкзаками за плечами, передвигавшихся чуть ли не бегом, – курьерская служба из прислуги. Или документы переносят из офиса в офис, или горячие обеды доставляют сильно занятым господам прямо на рабочие места.

Я невольно скрипнул зубами от бессильной ярости. Помочь этим людям очень хотелось, но сейчас не было никакой возможности для этого. Объективно сейчас стоило задуматься о том, как помочь самому себе. Наверняка работники парка или уже нашли раздетого эсэсовца, или вот-вот найдут его – и рядом с ним странный черный бронекостюм, явно не принадлежащий этому миру. Само собой, те работники доложат спецслужбам о происшествии, но вряд ли очень быстро – мобильные телефоны пока что в этом мире не изобрели. Исходя из чего я надеялся, что полчаса-то у меня точно есть в запасе. И было бы замечательно за это время найти Гебхарда, отнять у него заготовку для «Бритвы» и свалить отсюда подальше, благо второе кольцо с черепом у меня имеется и, как им пользоваться, я уже знаю. Очень надеюсь, что оно переправляет своего владельца туда, куда надо владельцу, а не закидывает того по своей воле в любую понравившуюся точку планеты.

Вевельсбург, в отличие от большинства ледяных зданий Асгарда, был сложен из серого рубленого камня – Гебхард хотел построить копию исторического замка, находящегося в немецком городе Бюрен. Я подъехал к воротам, возле которых стояли двое часовых в характерных касках и с винтовками Маузера. При виде моей машины оба вскинули руки в приветствии, отчего я невольно поморщился. Но в то же время чего я хотел, оказавшись в таком месте? Придется представить, что я глубоко законспирированный советский разведчик в стане врага, у которого есть задание. И пока я его не выполню, нужно, чтоб каждая местная нацистская сволочь считала меня за своего.

Проезжая в ворота, я слегка мысленно коснулся мозга одного из охранников и понял, что не ошибся в своих предположениях. Гебхард прошел пешком в эти ворота с четверть часа назад – видимо, его навыки пользования одноразовыми порталами были отточены получше, чем у меня, которого портал выкинул в рандомном парке.

Я припарковал машину во внутреннем дворе и направился в замок, серый и мрачный, словно огромный склеп, в котором живым людям точно делать нечего.

Охрана тут была на каждом шагу. И если ворота и вход в замок охраняли унтер-офицеры, то у входов во внутренние залы стояли часовые званием не ниже оберштурмфюрера – это весомо подчеркивало значимость объекта, в который я попал. Ну и помогало не заплутать в многочисленных коридорах замка – достаточно было лишь мысленно дотронуться до мозга любого из охранников, чтобы удостовериться: Гебхард совсем недавно проходил именно здесь.

Коридоры замка привели меня ко входу в Северную башню, которую стерег здоровенный двухметровый бугай в чине гаупштурмфюрера с пулеметом MG 42 на ремне, перекинутым через плечо. На рукаве бугая красовалась нашивка в виде кинжала и театральной маски – эмблемы подразделения спецназначения «Бранденбург 800». То есть местная элита почти целого майора, ветерана спецназа, поставила стеречь вход в башню, имевшую для руководства Новой Швабией особое значение.

Слегка коснувшись мозга амбала, я удостоверился – Гебхард прошел именно в Северную башню, примыкавшую к основному зданию Вевельсбурга, и направился было туда, но бугай довольно бесцеремонно преградил мне путь, закрыв проход своей тушей и для убедительности слегка ткнув стволом пулемета в грудь.

– Сожалею, штандартенфюрер, но у тебя нет допуска в этот сектор.

В немецком языке, как и в русском, есть вежливое обращение на «Вы», и совсем невежливое к незнакомому человеку – на «ты», это было четко прописано в информации, скачанной мною из головы эсэсовца. То есть сейчас «бранденбуржец», который был ниже меня по званию, фактически нанес мне оскорбление.

По этому поводу мне пришлось уже не коснуться, а конкретно влезть к нему в голову – и понять, что сторож, в общем-то, имел право меня пристрелить, ничего не объясняя: инструкция, прописанная в его голове заглавными готическими буквами, гласила, что любой, не имеющий допуска и пытающийся пройти в Северную башню, может быть на усмотрение охраны остановлен и передан военной полиции либо расстрелян на месте, невзирая на звание, – так сказать, в назидание другим.

Правда, в голове «бранденбуржца» помимо инструкции, выставленной на передний план сознания, я обнаружил еще кое-что интересное.

Это была обида.

Нет – Обида.

С Большой Буквы.

Огромная, черная, ужасная по своей мощи, похожая на грозовую тучу, внутри которой, словно в клетке, бились кроваво-красные молнии. Вероятно, так мог выглядеть выброс, вот-вот готовый вырваться из недр разрушенного атомного реактора и вдруг внезапно накрытый плотной огромной тучей, рухнувшей на него с неба.

Но вырваться наружу этому стихийному бедствию не давал тяжелый «бутерброд» из относительно тонких бетонных плит, наваленных на него сверху. На этих плитах проступали надписи «Долг», «Честь», «Верность» – но они вряд ли могли бы сдержать кровавый вихрь, рвущийся наружу, ибо на них виднелись трещины и глубокие каверны, прогрызенные сомнениями. Просто основной, самой надежной, толстой и нерушимой плитой был тот же самый, что и у девушки эсэсовца, Здравый Смысл, весьма надежно фиксирующий на месте неистовую душевную стихию.

Я мысленно усмехнулся.

Надо же, насколько этот самый Здравый Смысл надежная субстанция, удерживающая столь сильные эмоции. Даже интересно, что бы начудило человечество, если б однажды в головах миллиардов людей исчез этот мощный фактор. Думаю, планета просуществовала бы недолго, ибо наверняка этот самый Здравый Смысл сдерживает правителей ядерных держав от нажатия красных кнопок – представляю, как им порой хочется это сделать. Примерно как этому бугаю подняться на верхний этаж Северной башни, в Зал Грааля, и расстрелять из пулемета заседавших за круглым столом двенадцать обергруппенфюреров, рыцарей «черного ордена» – и, конечно, главного из них, Карла Гебхарда, которому за выдающиеся достижения одиннадцать остальных собирались сегодня присвоить звание оберстгруппенфюрера.

Ага, значит, получается, что мой старый знакомый почти дослужился до эсэсовского генерала армии. Понятное дело, приволок артефакт, который теоретически может изменить ход истории, и это очень впечатлило его подельников. Если смотреть объективно, с военной точки зрения Гитлер за время Второй мировой войны наделал кучу ошибок, и если, допустим, некая группа офицеров со своей личной армией, оснащенной вооружением образца тысяча девятьсот пятьдесят седьмого года, перенесется лет на двадцать назад и, ликвидировав Гитлера, возьмет власть в свои руки, то фиг его знает, как может закончиться та война…

Но заготовка для «Бритвы» – это еще не сама «Бритва», и основной моей задачей сейчас было даже не вернуть нож себе, а сделать все, чтобы он не попал в руки фашистов. Достойная цель, черт возьми, для того, чтобы рискнуть жизнью.

Но для начала нужно было пройти мимо этой машины для убийства.

В принципе, я мог его ликвидировать, мысленно приказав, например, убить себя об стену. Чпок головой об острый каменный угол – и здравствуй, Вальхалла. С одним человеком я бы точно справился, несмотря на отсутствие тренировки, ибо в целом, как пользоваться своим неожиданным даром, я уже понял.

Но у меня созрел другой план.

– Полегче, солдат, – сказал я, сунув руку за пазуху. – С допуском все в порядке.

После чего достал золотую авторучку.

Как известно любому начинающему гипнотизеру, блестящий предмет помогает оператору погрузить человека в транс. Громила с пулеметом обладал неслабым волевым потенциалом, но при взгляде на ручку недоумение на его лице быстро сменилось на недовольство, которое он неумело попытался скрыть.

– Поздравляю с повышением… обергруппенфюрер, – проговорил «бранденбуржец».

Сейчас его мозг силился понять, как шапочно знакомый офицер, совсем недавно бывший штандартенфюрером, умудрился перескочить через три звания, но логика не была сильной стороной его разума, потому я буквально парой движений своей ментальной «руки» подкорректировал вполне естественное «как же так?» на «нет повода для волнения, все в порядке». Любому сталкеру давно известно, что сильный псионик может убедить человека в чем угодно, потому я не сомневался, что у меня все получится.

Теперь можно было спокойно уйти из чужой головы, занявшись своими делами, – «бранденбуржец», которому я знатно промыл мозги, пропуская меня в Северную башню, был полностью уверен, что с моим допуском все более чем отлично. Однако я, разрывая контакт с чужим разумом, на всякий случай оставил в нем несколько сюрпризов – мало ли, как у меня пойдут дела в той башне, где – теперь я это знал точно – сейчас заседал Гебхард вместе с другими правителями Новой Швабии.

Наверх вела винтовая лестница, и на каждом этаже возле двери стоял эсэсовец в неслабом чине со штурмовой винтовкой StG 44, разработанной фашистами во время Второй мировой войны. Для пятьдесят седьмого года такое оружие уже морально устарело, но, видимо, в Северной башне слишком сильно чтили старые традиции.

Бдительность охраны этажей оказалось притупить довольно легко: все они знали о громиле, стерегущем вход в башню, и отчасти надеялись на него – типичная ошибка перекладывания ответственности на того, кого в душе считаешь более опытным, чем ты сам. Офицеры, стерегущие входы на этажи, не имели такого боевого опыта, как пулеметчик из спецотряда «Бранденбург 800», и, хотя по званию были выше него, в душе понимали, что закаленный в боях ветеран запросто при желании выпилит их всех – навыков у него было не занимать.

Так что, отчасти благодаря громиле-«бранденбуржцу», я поднялся по лестнице, особо не утруждаясь копанием в чужих головах: достаточно было легкого ментального прикосновения, чтобы офицеры при виде меня резко вскидывали вверх правую руку.

Мелькнула у меня мысль отдать им всем поочередно приказ взрезать себе горло этими самыми тренированными руками – благо у каждого на поясе висел черный эсэсовский кинжал. Но мне пока не хотелось оставлять столь явных кровавых следов: мало ли как дело обернется с главным заданием, провалить которое я не имел права. Потому эсэсовские офицеры со слегка помутневшим взглядом остались стоять там, где стояли. Я же, достигнув последнего этажа, забрал из рук последнего зазомбированного мной охранника его StG 44 и толкнул дверь, ведущую в Зал Грааля, который одновременно символизировал Асгард, древнегерманский мир богов, правящих всеми остальными мирами.

* * *

Вероятно, Зал Грааля должен был символизировать зал Рыцарей Круглого стола, но выполненный в стиле зондерготики – просто, строго, без избыточного декора, но в то же время просторный и эффектный, поражающий воображение зрителя обилием свободного пространства и высоким сетчатым сводом, расписанным рунами.

Посредине зала стоял большой, массивный круглый стол, выполненный из дуба, в центре которого стояла простая деревянная чаша – может, тот самый Грааль, за которым веками охотились рыцари всего света, но, скорее всего, его имитация. А в чаше лежал хрустальный череп, подсвеченный изнутри лазурной синевой, отчего глазницы артефакта сияли неестественно-голубым светом.

Вокруг стола в креслах с высокими спинками, увенчанными черепами со скрещенными костями, сидели эсэсовцы в черной форме – те самые обергруппенфюреры, о которых я прочитал в голове «бранденбуржца», охранявшего вход в Северную башню. И стоило мне войти, я понял – лучше б я этого не делал…

Потому что все двенадцать были псиониками. Очень сильными, гораздо сильнее меня. И сейчас они смотрели на меня, даже не повернув голов.

Им это было не нужно.

Я ворвался к ним во время совещания, но не такого, как у обычных бюрократов, собравшихся, чтобы обсудить свои производственные проблемы.

Сейчас они все находились в состоянии объединенного сознания – так им было проще общаться. Что-то вроде видеоконференции, но более скоростной, когда всем не надо выслушивать, что скажет один, – обмен мыслями процесс гораздо более быстрый, чем диалог. Потому, когда я вошел, одному из псиоников достаточно было лишь посмотреть в мою сторону – и меня немедленно увидели все остальные.

И приняли меры.

Им даже не надо было напрягаться – коллективное сознание мгновенно приняло решение, правда, в последнюю миллисекунду его подкорректировал тот, кто был в этом сборище главным.

Карл Гебхард, уже единогласно избранный председателем Общества Двенадцати, получивший звание оберстгруппенфюрера и награжденный Рыцарским крестом Железного креста с Дубовыми Листьями и Мечами за блестяще проведенную операцию по захвату особо ценного артефакта, благодаря которому Вторая мировая война закончится победой Третьего рейха. Я разглядел только сейчас: этот артефакт лежал в чаше Грааля вместе с черепом – бесформенный кусок металла, как и древний хрустальный символ смерти, излучавший знакомое слабое сияние цвета чистого неба…

Общее решение Двенадцати было уничтожить наглеца, посмевшего ворваться в Зал Грааля, разорвать ему мозг ментальным ударом – но Гебхард решил иначе.

Я не умер. Лишь, словно мгновенно придавленный многотонной плитой, рухнул на колени, выронив автомат, – и внутри своей головы услышал мысль Гебхарда, обращенную к остальным членам совета:

«Подождите, господа. Убить его всегда успеется. Это очень интересный персонаж, с которым я уже сталкивался ранее, во время войны. Так называемый Координатор, путешественник во времени, владелец ножа, способного рассекать пространство и время».

«Судя по содержимому его головы, он имел глупость подарить этот нож какому-то ученому, – заметил один из обергруппенфюреров. – И зачем он нам нужен?»

«Возможно, нам пригодится его навык прохождения через время, – заметил Гебхард. – Потому разумнее будет скачать из его головы информацию об этом процессе, нежели уничтожать мозг ее носителя».

«Так что вам мешает это сделать, уважаемый оберстгруппенфюрер? – поинтересовался другой псионик. – Забирайте из его головы то, что вас интересует, и продолжим наше заседание…»

Обмен мыслями у этих типов, полностью уверенных в том, что стоящая на коленях козявка ничем не сможет им помешать, занял от силы секунд десять. Я же все это время не сопротивлялся ментальной плите, которая давила меня сверху все сильнее, так как все усилия я направил на то, чтобы мысленно построить и удержать мощный стальной бронированный щит, отгораживающий от сборища псиоников одно мое маленькое воспоминание о событии, произошедшем совсем недавно…

И этот щит псионики, конечно, заметили.

Правда, поздно.

Лишь через те самые десять секунд, которых вполне достаточно матерому ветерану, чтобы, ринувшись вверх по лестнице, преодолеть все пролеты и, мощным пинком распахнув дверь в Зал Грааля, дать длинную очередь из своего пулемета…

Ментальный удар собрания псиоников по моему щиту был ужасающ – и тот, разумеется, разлетелся на куски, открыв мое воспоминание о том, как я, посетив мозг ветерана-«бранденбуржца», оставил под плитой его Здравого Смысла пси-мину с таймером на одну минуту. Признаться, я не был уверен, что моя воображаемая мина сработает – но она сработала, разнеся к чертям крысособачьим хваленое немецкое благоразумие и высвободив всю обиду и ненависть на тех, кто отнял у подразделения «Бранденбург-800» лавры завоевателей Антарктиды.

Конечно, коллективному разуму псиоников было бы несложно разнести в клочья мозг пулеметчика… если бы они за долю мгновений до этого не разнесли в клочья мой ментальный щит ради того, чтобы в следующую секунду осознать, как я вообще попал в Северную башню и что сделал с сознанием ее охранника. Я даже уловил обрывок мысленного возгласа Гебхарда:

«Поразительно! Он просто догадался о технике пси-минирования, которую Вольфрам Зиверс изобрел лишь после двух лет экспериментов…»

Всякому мощному оружию требуется перезарядка, и пси-оружие – не исключение. Пока эсэсовцы концентрировались для нового удара, пулемет «бранденбуржца» выкосил семерых: стрелять ветеран умел очень метко, даже с рук. MG-42 бился у него в руках как живой, плюясь свинцом и пламенем, взбешенной змеей извивалась лента, и одна за другой лопались головы «рыцарей черного ордена», выплескивая окровавленные ошметки мозгов на спинки резных кресел…

Но все-таки оставшиеся эсэсовцы были опытными бойцами, и, хотя ворвавшийся в зал «бранденбуржец» успел выкосить большинство псиоников, оставшееся меньшинство сосредоточилось – и ударило!

Жуткое, конечно, зрелище, когда от избыточного напряжения в черепе кровь, словно из прорвавшегося нарыва, начинает хлестать из носа, ушей и рта, а глаза лопаются изнутри. Но то, что происходило с пулеметчиком, я схватил взглядом уже в движении, хватая с пола StG-44, после чего катнулся вперед, вышел в положение для стрельбы с колена…

И начал стрелять.

Что говорить, оружие фашисты делали качественно – отдачи от стрельбы практически не чувствовалось, и ствол почти не задирало от коротких очередей. Но немецкая педантичность, аккуратность и любовь к совершенству в данном случае сыграли с нацистами злую шутку: там, где требовалось массовое оружие, которого нужно было очень много, они делали чуть ли не штучные и избыточно сложные механизмы, выпустить которых в достаточном количестве их промышленность была просто не в состоянии. Кстати, это одна из причин, почему отлично собранная и прекрасно работающая военная машина вермахта была разнесена ударами советской оружейной кувалды, пусть сработанной не как швейцарские часы, но массовой, мощной и – главное – стреляющей. Ибо пуля, выпущенная что из вылизанной и дорогущей в производстве немецкой StG-44, что из кондовой и дешевой советской СВТ, убивает одинаково…

Тем не менее надо отдать должное – фашистская штурмовая винтовка хоть и была тяжеловата и несколько неудобно лежала в руках, но стреляла… приятно. Тот случай, когда от процесса стрельбы можно получить эстетическое удовольствие. Все работало мягко, без рывков, ударов механизма, громкого клацания затвора и задирания ствола – лишь отдача мягко и плавно тащила плечо назад, не сбивая прицела.

Правда, вес StG-44 все же сказался на скорости перемещения линии огня. Из автомата Калашникова я бы однозначно положил всех оставшихся пятерых фашистов, работая короткими очередями. А из немецкой штурмовой винтовки получилось прострелить головы только трем.

А потом оставшиеся двое, включая Гебхарда, хором ментально ударили мне по мозгам, да так, что в моих глазах заплясали звезды и адская головная боль саданула в виски, словно их с двух сторон пробили пулями, отчего StG-44 вывалилась из моих рук.

Думаю, этот удар был все-таки не концентрированным. Псионикам такого уровня не составило бы труда размолоть в фарш содержимое моей черепушки. А так я даже смог сообразить, что пси-воздействие подобно выстрелу: ты видишь противника – ты в него стреляешь. Сместился противник – словно ствол огнемета, сместился за ним и твой взгляд, поливая врага разрушающим ментальным пламенем.

Но если ты не видишь противника – например, за массивным дубовым столом, – то и стрелять в него не сможешь…

Упасть под стол в моем положении было несложно, ноги и без того стали ватными. А вот выхватить из кобуры теперь уже после знакомства с содержимым головы эсэсовца хорошо знакомый мне пистолет Sauer 38H, прицелиться и выстрелить – намного сложнее, так как мир после пси-удара противников двоился у меня перед глазами. Потому я на всякий случай выстрелил несколько раз по четырем ногам в черных сапогах, которые я увидел из-под стола, – и когда эсэсовец, заорав от боли в простреленном колене, рухнул на пол, я уже усилием воли сфокусировал зрение и положил ему пулю точно между глаз.

К сожалению, это был не Гебхард. Я услышал удаляющийся топот каблуков его сапог по полу – новоиспеченный оберстгруппенфюрер предпочел свалить вместо того, чтобы получить из-под стола пулю в пятку. Толстых колонн, за которыми можно спрятаться, в зале было много, и сейчас уже я был бы в невыгодном положении, если б попытался найти и прикончить фашиста: из-за любой колонны в меня могли прилететь либо пси-удар, либо пуля.

– И что ты теперь будешь делать, Снайпер? – раздался насмешливый голос эсэсовца, гулко отразившийся разнокалиберным эхом от сводчатого потолка. – Через минуту здесь будет взвод автоматчиков, которых вряд ли впечатлят твои дилетантские пси-способности. Одному тупому пулеметчику ты смог запудрить мозги, но групповое управление куклами тебе точно не под силу. И да, я забыл поблагодарить тебя за то, как ты с твоей куклой избавили меня от этих тупых болванов. Мне гораздо проще будет править Асгардом в одиночку.

Гебхард насмехался самозабвенно и, похоже, был действительно рад гибели обергруппенфюреров, понимая, что любое собрание нескольких влиятельных и могущественных фигур может как поставить кого-то во главе себя, так и сместить.

Но большая радость – как и большое горе – притупляет бдительность. Пока Гебхард драл глотку из-за колонны, я, хоть и с трудом, поднялся на ноги, лег на стол, дотянулся до Грааля, подтащил его к себе вместе с содержимым – и нажал на кости трофейного кольца, которое было у меня на пальце…

Портал открылся мгновенно, расколов дубовый стол на две половины. Там, внутри него, клубился туман цвета чистого неба, в который я и шагнул, изо всех сил представляя облезлую трансформаторную подстанцию на окраине Озерного…

И почувствовал спиной колебания пространства, которые, как я понимаю, могли быть вызваны мощным пси-ударом, не достигшим цели, – ибо через смыкающуюся ткань Мироздания пробиться может лишь затухающее эхо звериного вопля:

– Проклятье! Мы еще встретимся, Снайпер…

* * *

Но мне уже было совершенно наплевать на Карла Гебхарда, оставшегося далеко в царстве льдов. Мне нужно было сосредоточиться на гораздо более важном деле.

Конечно, я не был уверен, что правильно пользуюсь кольцом. Я просто использовал свой предыдущий опыт перемещения в пространстве через «кротовые норы», очень надеясь, что фашистское кольцо не выкинет меня куда-нибудь в центр Антарктиды, ибо мне совершенно не улыбалось стать первым ледяным памятником сталкеру, замерзшему на Южном полюсе…

Все, что есть у сталкера, – это удача. Потому что если ее у него нет, это мертвый сталкер. Надо признать, что я пока еще был жив только потому, что моя удача меня не покинула. Навыки – дело хорошее, конечно, но благодаря одним только навыкам выжить в тех передрягах, в какие я попадал, просто нереально.

Вот и сейчас мне повезло…

Относительно.

Череп выбросил меня точно в то место, которое я представил себе максимально отчетливо, – к той самой трансформаторной подстанции в городе Озерном, внутри которой находился портал, связанный с Чернобыльской Зоной…

С тех пор, как я здесь побывал, прошло всего лишь несколько часов, но, видимо, за это время в связи с аварией произошло усиление охраны всех более-менее важных объектов. И теперь возле дверей подстанции стоял часовой с ППШ в руках.

Думаю, если б он увидел мужика, появившегося из ниоткуда в униформе эсэсовского штандартенфюрера, он бы просто сначала на всякий случай высадил в меня весь автоматный магазин и только потом задался вопросом, что тут делает фашист через двенадцать лет после окончания войны. Судя по усам с проседью и военной выправке, часовой поучаствовал во Второй мировой, а у ветеранов этой войны рефлекс на эсэсовскую униформу был примерно как у сталкеров на ктулху: сначала стреляй, а потом все остальное.

Я даже поймал глазами момент осознания того, что часовой увидел: его глаза сначала расширились от удивления, но в следующую секунду лицо военного исказила такая ненависть, что мне аж не по себе стало. Видимо, за время боевых действий этот простой русский мужик успел насмотреться тех ужасов, что творили фашисты на его земле, и чувства к ним он испытывал соответствующие.

Я прям увидел, как в голове бойца стремительно поднимается черная волна, проламывая тонкую пленку забвения, – человек не способен постоянно ненавидеть, слишком это энергозатратное занятие. И, порой даже против воли самого человека, его психика защищает себя, приглушая наиболее острые воспоминания и гася точки наибольшей нервной активности, связанные с этими воспоминаниями.

Но чем больше человек воюет, чем дольше он видит весь кошмар, связанный с боевыми действиями, и участвует в нем, тем быстрее в случае появления раздражителя сметаются все защитные барьеры психики. И тогда наружу вновь вылезает безжалостный убийца, очень хорошо научившийся уничтожать тех, кто пришел убить и уничтожить все, что ему дорого…

Мне потребовалось невероятное волевое усилие, чтобы на пути этой черной волны поставить единственно возможный барьер, который способен остановить опытного вояку, увидевшего цель, – образ другого вояки, своего, причем очень сильно выше по званию.

Палец часового уже был на спусковом крючке, ствол автомата направлен мне в грудь, но глаза бойца уже вновь удивленно расширились…

Я непроизвольно выдохнул. Есть контакт! Теперь часовой видел то, что я ему внушил. Черная волна замерла в нерешительности – и стала медленно, настороженно оседать, готовая, словно сторожевая собака, одернутая хозяином, броситься вперед при малейшем сомнении в благонадежности приближающегося объекта.

– Стой, кто идет? – запоздало выкрикнул часовой.

– Полковник Звягинцев, – ответил я первое, что пришло в голову. И добавил для пущей важности: – Прибыл из Москвы в связи с аварийной ситуацией. А ты, похоже, собрался меня пристрелить, товарищ солдат?

– Привиделось под утро, извиняйте, товарищ полковник, – сказал часовой, опуская автомат. – С этой аварией всю ночь не спамши, смотрю, вы из темноты выходите, померещилось, что фашист к объекту подбирается.

– Ничего, бывает, – сказал я, подходя ближе и мысленно старательно превращая черный фашистский плащ в офицерскую шинель стального цвета с двумя рядами пуговиц. При этом я понятия не имел, как выглядит полковничья шинель образца пятьдесят седьмого года, потому необходимые детали докачивал из головы часового на ходу.

Но, несмотря на мои усилия по запудриванию головы военного, через них все равно пробивалась логика бойца, успевшего слишком много чего пережить на самой страшной войне человечества.

– Что-то вы рановато на прогулку вышли, товарищ полковник, – прищурился часовой. – И без сопровождения. Странно.

– Что ж, если полковник, то и прогуляться одному нельзя? – усмехнулся я, понимая, что теряю контроль над железобетонной логикой человека, прошедшего всю войну от звонка до звонка. С «кабинетными» фашистами-псиониками было проще – у них не было реального боевого опыта, и, возможно, потому я остался в живых после схватки с ними.

Конечно, я мог выжечь логические центры направленным пси-ударом либо выкачать всю информацию вместе с жизненным опытом из головы бойца, благо опыт имелся. Но передо мной был тот, кто, рискуя жизнью, четыре года защищал от врага мою Родину, служил в разведроте, более сорока раз и в составе группы, и один ходил за линию фронта…

И я не мог себе позволить поступить с ним как последняя сволочь.

Но и очередь в брюхо получать не хотелось, а часовой был в секунде от принятия такого решения. Потому мне пришлось действовать быстро и по старинке, благо я был в одном шаге от солдата, направившего ствол мне в живот.

При работе против огнестрельного оружия главное – это уйти с линии выстрела. Что я и сделал, шагнув вправо и одновременно нанеся круговой удар ногой по стволу ППШ.

В те времена единоборства, конечно, существовали… в тоненьких методичках по подготовке к рукопашному бою Красной армии, где ничего особо примечательного не было, либо в более серьезных пособиях для сотрудников КГБ с грифом «для служебного пользования», то есть без выноса из секретных учреждений для изучения в спецбиблиотеках. Потому простым людям оставались бокс, дзюдо и самбо, что тоже было весьма неплохо, но не предусматривало резких и сильных ударов ногами, о которых советские люди узнают только лет через двадцать, с началом эпохи появления в СССР школ карате.

В общем, мой удар оказался для автоматчика сюрпризом. ППШ развернуло сильно в сторону, после чего я нанес второй удар ногой в дисковый магазин автомата, ибо руками я работать не мог – они были заняты чашей Грааля, бросать которую не хотелось.

Результат удара оказался вполне меня устраивающим – магазин автомата вылетел из гнезда. То ли я фиксирующую защелку сломал, то ли диск, которые выпускались порой в те времена с серьезными допусками, неплотно держался на своем месте, но у меня появились несколько секунд для того, чтобы броситься к дверям подстанции.

Я очень надеялся, что петли замка никто не чинил и они держатся на честном слове…

Но моим надеждам не суждено было оправдаться – кто-то бдительный успел прикрутить их болтами.

Что ж, выхода не было. Я быстро поставил Грааль на землю, выдернул из кобуры Sauer 38H с оставшимися тремя патронами, и высадил их в замок. После чего шарахнул по нему рукоятью пустого пистолета.

Все получилось. Разбитый замок упал на землю, дужка вывалилась из петель. Но сзади уже бежал ко мне разъяренный автоматчик, занося для удара свой лишенный магазина ППШ, словно дубину.

Что ж, если прикладом этого тяжелого автомата со всей дури заехать по башке, то, думаю, это будет уже не башка, а каша из мозгов и осколков черепа. Потому мне ничего не оставалось, как защищаться жестко…

Помнится, я однажды в Зоне попал под ментальный удар псионика, который, видимо, не хотел по какой-то причине выжигать мне мозги. Тогда тварь выбросила вперед открытую ладонь, и я почувствовал, что меня словно оглушило мягкой кувалдой. Ноги стали ватными, мир немедленно стал двоиться перед глазами, оружие выпало из рук…

Что я и повторил, не очень надеясь на результат, но представляя, как из моей ладони вылетает та самая мягкая кувалда и, пролетев пару метров, наподобие молота Тора бьет в мозг часового, вибрирующий от ненависти…

И «кувалда» вылетела.

И ударила точно туда, куда я метил…

Но силы удара оказалось недостаточно.

Слишком многое видел разведчик за годы войны. И от увиденного им на той войне было два выхода: либо сойти с ума, либо выдержать все и так закалить свою психику, что ей любые испытания были бы нипочем.

Ну, почти любые.

Мой «молот» все-таки достиг цели. Часовой споткнулся, взгляд его заметно поплыл, но от этого его удар стал лишь немного слабее.

И тут я допустил ошибку.

Когда обретаешь некий дар и у тебя с ходу все начинает получаться, появляется некоторое головокружение от успеха. Вон как я лихо целую пачку фрицев-мутантов уделал, чем я не суперпсионик? Ну и когда «молотом» кинул в разведчика, был уверен, что сейчас вырублю его и спокойно уйду через портал в подстанции.

Но вырубить ветерана войны у меня не получилось.

А у него меня – да…

В последний момент поняв, что пси-атака не удалась, я попытался уйти от удара, но разведчик на середине движения ловко изменил траекторию движения приклада.

Потом был удар, взрыв боли в макушке – и темнота, мгновенно поглотившая мое сознание.

* * *

Кто хоть раз был под наркозом, знают, как это бывает. Только что ты был в сознании – и вот уже голос медсестры вытаскивает тебя из мутного болота беспамятства участливым воркованием: «Просыпаемся, просыпаемся, все закончилось». И грань эта между ясным сознанием и всплытием на поверхность после пробуждения для обычного человека, думаю, практически незаметна.

Но не в моем случае.

Я столько раз терял сознание, что научился очень четко ощущать границу между реальностью до вырубающего удара по тыкве и состоянием после него. Потому, исходя из своего предыдущего опыта, я сразу по привычке взял под контроль свое всплывающее сознание, похожее сейчас на алкоголика, который чудом не утонул в омуте, куда рухнул после очередной знатной попойки.

Обычно это позволяло отыграть минуту-другую, не показывая тем, кто был рядом, что я прихожу в сознание. Всегда лучше сначала, не открывая глаз, по возможности максимально оценить обстановку, после чего действовать по обстоятельствам.

Но тех, кто был рядом, на этот раз провести не удалось.

– Очухался, сволочь, – прозвучал рядом со мной смутно знакомый голос, и тут же вспышка боли в правом подреберье заставила меня скорчиться, словно червя, перерубленного лопатой.

Я думал, что сейчас от полноты ощущений воткнусь носом в собственное колено, но согнуться не получилось. Даже не открывая глаз было уже понятно: я крепко, надежно, профессионально привязан к стулу, который так же крепко, надежно и профессионально привинчен к полу – иначе бы от моего рывка после удара мы б вместе со стулом рухнули на пол. К тому же, судя по ощущениям, мои руки были заведены назад, за спинку стула, и скованы металлическими браслетами.

Глаза я все-таки открыл: хороший удар в печень способствует быстрому возвращению в сознание.

И увидел следующее.

Я находился в кабинете, словно вытащенном из фильма про «кровавую гэбню».

Это была небольшая комната с некрашеными бетонными стенами, на одной из которых висели портреты Ленина и Хрущева, и стальной дверью с глазком. Посреди комнаты находился деревянный, грубо сколоченный письменный стол с настольной лампой, которую при допросе полагалось направлять в лицо допрашиваемому. На столе лежал толстенный потрепанный телефонный справочник – им, если я правильно помню киношные стереотипы, допрашиваемого полагалось бить по голове для ускорения потока выдаваемых им сведений. При этом на столе, помимо справочника, находился пузатый графин с водой, накрытый граненым стаканом, и выбивающийся из хрестоматийной кинокартинки Грааль, тот самый, который я вытащил из подземных пещер Антарктиды.

Пустой.

Ни хрустального светящегося черепа, ни бесформенной заготовки для «Бритвы» в деревянной чаше не было.

А еще в комнате помимо плотно зафиксированного меня и остальной мебели находился знакомый капитан КГБ с непроницаемо-синими глазами под цвет околыша его фуражки. С патрулем под его началом я встретился первым делом после того, как прибыл в Озерное.

– Значит, Николаев Иван Иванович. Старший научный сотрудник Московского института атомной энергетики, прибывший в Озерное с целью изучения влияния последствий радиоактивного распада на окружающую среду, – проговорил капитан. – Я ничего не перепутал?

В профессиональной памяти, как и в неплохой боксерской подготовке, капитану было не отказать. Интересно, что ему от меня надо? И почему меня, фашиста лютого, шпиона разоблаченного, не везут сейчас под усиленным конвоем на аэродром, чтобы доставить куда положено? Вряд ли местный отдел КГБ располагал полномочиями самостоятельно расследовать подобные происшествия.

Разгадка наступила довольно быстро.

Капитан выдвинул ящик стола, вытащил оттуда какую-то короткую палку с двумя рогами, подошел ко мне и негромко спросил:

– Где хрустальный череп и материал из зоны атомного взрыва?

Вот оно как, значит. Капитан был в курсе того, что находилось в чаше, но не знал, где оно сейчас находится. Одно явно не билось с другим. После удара прикладом в череп соображал я туго: голова болела не на шутку и с внешней стороны, и с внутренней. По ощущениям, на макушке взбухла нехилая шишка, а мозг свернулся в клубок из извилин, ноющих, словно растревоженные зубные нервы.

Но я все-таки сообразил, что если капитан не знает, где артефакты, то разведчик, который меня вырубил, передал ему только пустую чашу, а два трофея из трех зачем-то припрятал. Так откуда тогда капитан знает, что было в Граале?

– Молчим, значит, – глубокомысленно констатировал кагэбэшник. – Ладно.

И, ухватив меня за отворот кителя, с силой рванул его книзу.

Затрещала материя, посыпались оторванные пуговицы, в том числе и с рубашки – силы кагэбэшнику было не занимать. Однако, разодрав на мне шмот, он внезапно замер на мгновение, уставившись мне на грудь.

– Это что за черт?

Ну да, моя пластина в виде стилизованных крыльев со знаком радиационной опасности посредине так никуда и не делась. Как вросла однажды в мое мясо, так там и осталась. Я, помнится, как-то тело поменял на новое – так потом в этом новом теле ту пластину обнаружил. Такой вот мистический дар Буки – а может, проклятие – прилепился ко мне намертво. И, похоже, навечно.

Кагэбэшник прищурился, присматриваясь, – в кабинете было не слишком светло.

– Партак, что ли? – проговорил он. – Не очень хорошая идея для наколки. Был в Древней Греции один самоуверенный юноша, которого звали Икар. Тоже крыльями бредил. Однажды раздобыл их и решил взлететь к солнцу, которое ему те крылья благополучно подпалило. И для юноши это мероприятие окончилось летально. Предполагаешь, к чему я клоню?

– Ни малейшего понятия, – криво усмехнулся я.

Вместо ответа капитан приложил к моей груди «рога» своей палки. Раздался треск, меня выгнуло на стуле от адской боли, в нос ударила вонь горелой кожи.

– Эту ценную вещь нам прислали наши американские друзья по ленд-лизу, – сказал кагэбэшник, отнимая электроды от моей груди. – Называется «электрический хлыст», используется на скотоводческих фермах. Правда, есть у него один недостаток: разряд рассчитан на быков, а человека, возомнившего, что он способен взлететь выше солнца, может поджарить на месте. Поэтому рекомендую по-хорошему рассказать, куда ты дел важные для меня предметы.

– А может, ты сначала расскажешь, откуда о них узнал? – прохрипел я, с усилием проталкивая слова через мгновенно пересохшее горло.

– Понятно, – кивнул капитан. – Что ж, каждый Икар делает свой выбор. А каждое солнце – свой.

И снова приложил ко мне американского предка пока еще не изобретенного электрошокера.

Но на этот раз что-то пошло не так.

В стальной палке послышался треск, завоняло горелыми проводами, и второй искры уже не получилось.

– Проклятье, – раздраженно прошипел капитан, отбрасывая «хлыст» в угол. – Шлют всякое дерьмо, а мы за него золотом платим. Ладно, попробуем поработать дедовским методом. Повторяю вопрос: куда ты спрятал артефакты?

Он подошел к столу, взял телефонный справочник, вернулся – и тут же коротко, без замаха, долбанул меня тяжелой книгой точно по макушке, где была шишка, набухшая после предыдущего удара прикладом.

Знал, куда бить, сволочь…

И чем бить – тоже.

Толстый, но мягкий справочник был отличным орудием подавления воли. Оглушающий эффект от удара им оказался довольно любопытным.

Во-первых, больно. Очень. В том числе и потому, что два удара в одну довольно болезненную точку на вершине черепа – это прям настоящая беда и реальные звезды из глаз.

Во-вторых, сознание резко проваливается в какую-то яму, как желудок во время «мертвой зыби» на море. Чувствуешь себя тупой скотиной, не способной связать две мысли в последовательную цепочку. И все, что хочется, так это чтоб тебя вторым таким ударом не накрыло, и пусть спрашивает этот урод, что ему надо, все сказать готов, лишь бы способность связно мыслить снова вернулась…

Никогда не ощущал себя такой безвольной тварью. И вряд ли дело было только в справочнике – вполне возможно, что капитан вколол мне что-то, вон пустой стеклянный шприц на столе лежит, частично скрытый подставкой массивной карболитовой лампы. Но, как бы там ни было, пасть я раскрыл и ответил честно, хоть и с трудом:

– Не… знаю.

– Понятно, – повторил капитан. – Очередной герой выискался.

И долбанул меня по макушке снова. На этот раз посильнее, так, что я чудом не вырубился от боли.

Но – не вырубился. И, что удивительно, даже немного собрался с мыслями.

Есть у меня особенность такая. Если меня сильно бить, то у меня от злости случается обратная реакция: воля не подавляется, а, наоборот, становится похожей на буйного психа, рвущего на себе смирительную рубашку и пытающегося укусить санитара. Типа, убивай меня, паскуда, но я напоследок кусок мяса из тебя все равно выгрызу! Такая вот очевидная, простоя и понятная цель вырисовывается на почве волны ненависти к ублюдку, который решил надо мной поизмываться. А такая волна в моем случае очень эффективно промывает мозг, находящийся в прострации после серии ударов по кумполу.

Впрочем, несмотря на мою ярость, кагэбэшник меня б и в третий раз ударил. И в четвертый. И молотил бы сколько потребуется до тех пор, пока не выбил из меня мою ярость и не превратил в безвольный овощ, покорно отвечающий на любые вопросы, – по ходу, опыт у него имелся. Но тут я не то чтобы услышал, а скорее ощутил легкую вибрацию в кармане кителя капитана, и то лишь потому, что он стоял совсем рядом со мной. Мне даже, несмотря на боль и ярость, интересно стало, что бы это могло быть?

А потом стало еще интереснее.

Капитан взял справочник под мышку, и достал из кармана узнаваемую пачку папирос «Казбек», которая еле слышно жужжала. Кагэбэшник аккуратно стукнул краем пачки об корешок справочника, после чего вытащил из нее не папиросу, а тонкую антенну и, приложив пачку к уху, сказал еще тише, чем раньше:

– Молчит. Но скоро заговорит.

Пачка что-то пробормотала. Слов было не разобрать, но я уловил в речи говорившего лающий немецкий акцент. Капитан, внимательно выслушав эмоциональную тираду, ответил:

– Понял, слушаюсь.

И, вогнав антенну обратно в пачку, рявкнул во всю силу легких в сторону двери:

– Заводи!

– Есть! – еле слышно донеслось из коридора – видимо, помещение было со звукоизоляцией, чтоб снаружи не так слышны были методы получения чистосердечных признаний от допрашиваемых.

Капитан же сунул пачку в карман и сказал:

– Ладно. Посмотрим, кто из вас первым запоет на очной ставке с пристрастием.

В двери лязгнул замок, и здоровенный амбал с погонами сержанта ввел в кабинет… того самого разведчика, который сумел вырубить меня прикладом возле трансформаторной подстанции.

Одного взгляда на него было достаточно, чтобы понять: часового били гораздо интенсивнее, чем меня. В принципе, понятно почему. Капитан точно знал, что находилось в Граале, а также, видимо, был в курсе, что все три артефакта к подстанции принес я. А потом меня вырубил разведчик, и артефакты исчезли. Ежу ясно, кто их приватизировал. Меня, по ходу, кагэбэшник допрашивал так, на всякий случай, мало ли. А вот разведчику досталось как следует.

Били его профессионально, на лице – ни кровоподтека, ни царапины. Но судя по тому, что он еле переставлял ноги и был бледен как смерть, его внутренним органам не поздоровилось. Наверняка на теле тоже синяков нет, валенок с песком и два контакта, подведенные к зубам, их не оставляют – как и телефонный справочник, которым запросто можно отбить голову до летального исхода.

Третьего стула в кабинете не было, так что амбал просто бросил разведчика в угол, словно мешок с картошкой.

– Свободен, – бросил ему капитан, после чего амбал шустро свалил, аккуратно прикрыв за собой дверь.

– Ну что, твари, – сказал капитан, кладя справочник рядом с лампой. – Короче, так. Кто мне скажет, куда вы спрятали череп и материал, тот останется жить. Второй сдохнет от носового кровотечения, и вскрывать его никто не будет, это я вам гарантирую.

С этими словами капитан достал из ящика ствола стальной шомпол для чистки пистолета и насадку к нему – черный щетинный ерш с торчащими во все стороны жесткими волосками. И принялся неторопливо навинчивать ерш на шомпол.

Не нужно было иметь семи пядей во лбу, дабы понять, что сейчас будет. Шомпол с ершом вводится в ноздрю, а дальше лучше было бы не родиться. Малейший поворот шомпола в голове, не говоря уж о продвижении его вперед и вверх, вызовет такую гамму чувств, что пуля в голову будет за счастье…

Я уж думал, что разведчик валяется на полу без сознания. Оказалось – нет. Его руки были, как и у меня, скованы за спиной наручниками, но он нашел в себе силы приподняться, привалиться спиной к стене и улыбнуться во весь рот, показав окровавленные зубы.

– Давай, гнида фашистская, начинай, – прохрипел он. – Я давно подозревал, что ты на каких-то мразей работаешь, только не знал на каких. Теперь знаю. И предателей на секретный объект ты пустил, чтоб они взрыв устроили. И отход им ты обеспечил. Только не учел, что вот этот хрен пойми кто, который к стулу привязан, вам карты спутает. Материал тебе нужен, который после взрыва остался, и череп, который в этой чашке был? Хрен тебе по всей харе, понял? Лучше тебе меня в расход пустить, пока я не рассказал кому следует, кто ты есть на самом деле.

Понятно. Разведчиков бывших не бывает. Этот ветеран войны следил за капитаном КГБ, которого, получается, завербовала фашистская организация ODESSA. Но зачем? Что могло заставить советского офицера уже после окончания войны работать на проигравшую сторону? Деньги? Так их в СССР того времени было и тратить в общем-то некуда, особенно – работникам КГБ, у которых и так с денежно-вещевым довольствием было очень неплохо.

Капитан криво усмехнулся и озвучил ответ на мой немой вопрос:

– Это я-то гнида фашистская? Да я вас, тварей краснопузых, валил всегда и валить буду за батю с мамкой расстрелянных, за детдом вместо детства, за фамилию мою, которую менять пришлось, чтоб в контору устроиться, потому что я был сыном врага народа. И за то, что я вас как вшей поганых давлю, вы же мне и звания, и награды давать будете, потому что вы сами себя боитесь, в каждом встречном врага видите. И за то, что тебя, паскуда, сегодня вперед ногами отсюда вынесут, мне только благодарность объявят за разоблачение особо опасного шпиона. Но сперва ты мне скажешь, куда спрятал то, что меня интересует. Повыпендриваешься, конечно, героя из себя покорчишь. Но это ненадолго. У меня не герои через пять минут говорить начинают, герои – через пятнадцать, когда я им одну ноздрю прочищу и принимаюсь за другую. Ну что, ветеран Великой Отечественной, готов узнать, тварь ты дрожащая или и правда право имеешь красивые слова говорить?

Капитан разглагольствовал, нагнетая обстановку, пытаясь психологически подавить жертву, которую уже заранее приговорил к мучительной смерти – иначе б не рассказывал в подробностях свою биографию. Впрочем, мне, как второму зрителю и слушателю этого спектакля, тоже ничего не светило – капитан уже решил для себя, что мы оба живыми отсюда не выйдем.

Но я с его решением был категорически не согласен.

Пока кагэбэшник молол языком, я немного пришел в себя – ровно настолько, чтоб более-менее соображать и вспомнить, что я теперь псионик, способный заглядывать в головы людей и управлять ими.

Правда, не в таком состоянии.

После того, как я круто обломился с разведчиком, до меня дошло: людьми с сильной волей управлять намного труднее. Такое и в Чернобыльской Зоне наблюдалось, но как-то я не придавал этому значения. Одними сталкерами псионики крутят как хотят, управляя ими, словно куклами, а с другими у них выходит не очень. Я и сам под такую атаку попадал: мир в глазах начинает двоиться, в теле – слабость, руки и ноги трясутся, того и гляди откажут… Но если напрячься, сконцентрироваться, взять волю в кулак, то псионику можно дать отпор.

Я бы назвал эту способность «сопротивлением». У меня она чуть выше средней – сильные псионики, было дело, брали меня под контроль, хоть и с трудом. Сейчас же я, собравшись и сосредоточившись насколько это было возможно, попытался коснуться мозга капитана…

И понял – бесполезно.

Похоже, его специально тренировали на психологическую устойчивость к внешним воздействиям. Я словно в бетонную стену лбом ткнулся. Будь я в форме, может, и попытался бы пробить ту стену мощным ментальным ударом. Но после стольких ударов по башке моя форма оставляла желать лучшего…

А капитан тем временем присел на корточки перед разведчиком, схватил его за горло и точным движением ввел ему ершик в ноздрю примерно на половину длины.

Мне даже представлять не надо было, какая это боль… Потерпев неудачу с мозгом капитана, я попытался влезть в голову разведчика – и аж сам дернулся невольно, поняв, что он сейчас испытывает…

И внезапно меня осенило!

Разведчик обладал не менее устойчивой психикой, чем была у капитана. Но сейчас, избитый до боли во всем теле, переживающий все прелести жуткой пытки, он был полностью открыт даже для слабого ментального воздействия, так как все оставшиеся силы ушли у него на ненависть к предателю и на то, чтобы не начать кричать от безумной боли…

И тогда я начал действовать!

Откровенно говоря, мог я сейчас не много – с мутной, гудящей головой сконцентрироваться для пси-воздействия очень трудно. Но жить захочешь – сконцентрируешься, а сейчас я хотел жить, что случается со мной крайне редко. Обычно это бывает в ситуациях, когда мне становится интересно, кто же все-таки победит в итоге: я или мой противник.

И я мысленно постарался стать им.

Этим разведчиком, который меня ненавидел нисколько не меньше, чем капитана-предателя…

Влиться в его тело, почувствовать своими его руки, ноги, ощутить, как ершик раздирает нежную внутреннюю слизистую оболочку ноздри, как на губы и подбородок льется теплая струйка крови. И как моя воля подминает его, забивает его «я» глубоко в недра сознания, заполняя чужое тело мной – моими навыками, моим опытом и моим холодным сознанием, которое умеет сочетаться с ненавистью и яростью так, что они не мешают мне действовать максимально расчетливо и предельно жестоко.

Капитан был уверен в своей безопасности. Что может сделать избитый до полусмерти человек, не способный даже стоять на ногах, у которого вдобавок руки скованы за спиной наручниками? Только стонать от боли и бессильной ярости, ощущая, как с каждой секундой уходят из него остатки сил и способности сопротивляться…

Конечно, это больно, ломаться от страданий и унижения, прежде всего – психологически. Всю жизнь уважал себя, тренировал тело и дух, делал из себя то, что принято называть «настоящим мужчиной», – и вот сейчас валяешься на полу словно смятая тряпка, корчась от страданий и ненависти к себе и понимая, что еще немного – и расскажешь все, что от тебя требуется, в обмен на то, чтобы шомпол быстрым и резким толчком вошел в твой мозг, подарив такой желанный вечный покой.

Кагэбэшник улыбнулся своим мыслям. Он любил наблюдать, как ломаются самые стойкие, мнящие себя сильными и несгибаемыми. Это доставляло ему удовольствие гораздо большее, чем власть, секс или алкоголь. В мире не так уж много наслаждений, и самое наивысшее из них – это видеть, как крошатся пьедесталы под теми, кто считал себя выше тебя, – и осознавать, что это ты их расковырял, и остается только еще немного толкнуть надменную статую, чтобы она рухнула к твоим ногам…

Капитан так увлекся процессом, что не заметил, как безвольное тело разведчика вдруг вздрогнуло, и по нему прокатилась непонятная волна, словно допрашиваемого током ударило. А если и заметил, то не придал значения: мало ли как крючит человека на границе между адской болью и беспамятством? Главное, чтоб он в это беспамятство не провалился, тогда все труды насмарку…

А потом случилось странное.

Разведчик неожиданно резко и сильно дернул головой вбок. Шомпол вылетел из его ноздри, и оттуда брызнула кровь прямо в лицо капитана, который рефлекторно отшатнулся назад.

И это он сделал зря, так как в следующую секунду ему в мочку правого уха прилетел удар с ноги, нанесенный основанием большого пальца, сильно оттянутого на себя. Во всяком случае, мне показалось, что удар пришелся именно туда.

Конечно, избитый и измученный человек вряд ли способен нанести такой удар сильно и точно. И не факт, что я сам бы смог это сделать, будь я даже не привязан к стулу.

Но когда ты ментально вселяешься в чужое тело, открываются интересные возможности. Ты можешь им управлять как тебе заблагорассудится, на пределе его возможностей и даже выше этих пределов. Собственное тело так жестко эксплуатировать точно не будешь – просто не получится. Тормознут здравый смысл и инстинкт самосохранения.

С чужим проще. Как говорится, не свое – не жалко.

Я почувствовал, как от мощного удара заныла стопа разведчика, не привычная к таким нагрузкам, но меня это нисколько не впечатлило. Я сейчас мог хоть попытаться головой железную дверь выбить, хоть вообще эту голову об стену разбить как гнилой арбуз – когда голова не твоя, жалеть ее вовсе не обязательно.

Капитан рухнул на пол как подкошенный – удар с ноги в точку гарантированного нокаута всегда приводит к гарантированному нокауту…

Но увы, в данном случае получился лишь нокдаун.

Я был уверен, что попал куда надо, но не учел поправку на то, что пользуюсь не своим телом. Осознание моей ошибки пришло секундой позже. Разведчик был чуть пониже меня и покоренастее, соответственно, длина ноги у него оказалась короче моей на пару-тройку сантиметров, и удар пришелся в челюсть капитана. Тоже нехило приехало, срубило противника конкретно – но все же не так, как хотелось.

Кагэбэшник при падении умудрился не приложиться черепом о бетонный пол, отклонив голову в противоположную сторону. И для страховки руку правильно вытянул. Плохо. Такое бывает только на рефлексах у хорошо подготовленных бойцов. Похоже, в школе КГБ не понаслышке знали, что такое рукопашный бой, и преподавали его основательно. Сейчас капитан быстренько очухается от нокдауна, и из табельного «макарова» просто прострелит разведчику ноги, которыми тот умеет бить так неожиданно и эффективно. Вон он уже встает с пола, хоть и пошатываясь, но вполне уверенно.

Я эту мысль кагэбэшника краем сознания поймал, и она мне очень не понравилась. На все про все у меня было несколько секунд до того, как капитан очухается окончательно, отпрыгнет в дальний угол кабинета и начнет стрелять…

Вставать на ноги было долго, потому мне ничего не оставалось, как бревном катнуть управляемое мной тело в сторону поднимающегося с пола капитана и снова ударить ногами.

Обеими.

По принципу «ножниц» атаковав левую ногу противника…

Кагэбэшник такого от лежачего врага тоже не ожидал и рухнул на пол повторно, после чего я задрал правую ногу как можно выше и с размаху, будто топором рубанув, опустил ее на лицо капитана. Куда попал, не понял, но хруст под пяткой ощутил значительный. То есть что-то сломал. Судя по боли в пятке, не исключаю, что себе – то есть разведчику. Но и капитану тоже, судя по тому, как он взвыл.

Этого допустить тоже было нельзя. К воплям амбал, стоявший в коридоре, был наверняка готов, при допросах с пристрастием это нормально. Но если капитан начнет конкретно, в голос звать на помощь, дело может закончиться плохо. Потому я извернулся, захватил ногами шею кагэбэшника, и, сцепив стопы в замок, надавил.

«Треугольником», на мой взгляд, душить надежнее, чем «ножницами», но когда у тебя руки скованы сзади наручниками, выбирать не приходится. Потому я сейчас давил со всех сил, надеясь, что в школе КГБ не учили вгрызаться любителям борьбы в ноги и откручивать гениталии.

Но капитан, к счастью, был дитя своего времени, когда основной акцент рукопашного боя был направлен на обезоруживание противника и его задержание, потому сейчас он просто по-человечески растерялся. Не ожидал такого от избитого пленника. И сейчас кагэбэшник судорожно пытался дослать патрон в патронник пистолета, который он все-таки достал из кобуры, – но руки уже не слушались. Когда пережаты обе сонные артерии, мозг похож на утопающего: еще дергается, цепляясь за реальность, но толку от этого уже никакого.

Через пару секунд пистолет выпал из руки капитана, а сам он дернул ногами и обмяк. Это хорошо, но надолго ли? Вряд ли я задушил его насовсем – как показывает практика, эдакие уроды так быстро не сдыхают.

Потому действовать надо было быстро.

Признаться, я изрядно устал. Не знаю, как псионики в Зоне могут часами контролировать сталкеров, устраивая бои между ними – соберутся два псио и давай играть в солдатиков живыми людьми. Наверно, дело практики. Я же чувствовал полное истощение сил – хотелось спать, жрать и одновременно сдохнуть, так как меня уже изрядно трясло от нервного перенапряжения.

Но нужно было доделать начатое, так как я не был уверен, что разведчик сумеет это сделать без меня.

Потому мне пришлось еще раз напрячься, чтобы измочаленное тело, находящееся под моим контролем, смогло подкатиться спиной к капитану, валяющемуся в отключке, пальцами найти у него в кармане ключи от наручников и, изловчившись, их открыть.

Когда видишь весь процесс в четыре глаза – свои и разведчика, – контролировать свои действия получается проще, нужно только приноровиться. А вот управление чужим телом с непривычки оказалось делом непростым: нужно было одновременно с этим самым управлением подавлять волю разведчика, что само по себе было довольно сложно, несмотря на то что он был избит и измотан до крайности.

Но я справился, хотя при этом разведчик пару раз чуть не упал – шатало его изрядно. Тем не менее он все же вытащил из-за голенища сапога капитана так называемую финку НКВД, перерезал ремни, которыми я был привязан к стулу, отомкнул мои наручники и, пока я разминал руки и ноги, стоял столбом. Правда, при этом его слегка потрясывало от нервного напряжения: нелегко психике человека, закаленного в боях, пребывать под давлением чужой воли.

Признаться, и я был далеко не в лучшей форме – перед глазами уже плясали красные пятна от нервного перенапряжения. Но я понимал: если я сейчас «отпущу» разведчика, он, скорее всего, бросится на меня, врага лютого, гипнотизера проклятого, который его разум в плен взял… Потому я для начала лишь слегка отпустил тяжелую черную плиту, давящую на психику разведчика, и негромко сказал:

– Слушай внимательно. За нападение на офицера КГБ и тебя, и меня если не расстреляют, то отправят за решетку до конца столетия. Но, скорее всего, расстреляют. Слышишь меня? Понимаешь?

Разведчик хоть и смотрел на меня волком, но худо-бедно соображал уже сам, хотя его двигательные центры я пока на всякий случай держал под контролем – потихоньку начал разбираться в условных рычагах и кнопках сложного механизма, содержащегося в человеческой голове.

Разведчик с трудом кивнул.

– Хорошо, – сказал я. – Короче, слушай. Я тебя в это втравил, я тебя отсюда и вытащу, если ерепениться не будешь. Но в благородство играть не буду. Выбираемся отсюда, а дальше сам решишь, что делать. Договорились?

Разведчик кивнул вторично, правда, после небольшой паузы. Я видел, что он сейчас колеблется между двумя решениями: попробовать меня нейтрализовать и сдать кагэбэшникам с надеждой на помилование либо довериться мне. За первое я его не виню, нормальная мысль для человека своего времени. И если она перевесит, я просто оставлю его здесь без зазрения совести – я, конечно, мужик благородный, но не идиот, чтоб таскать за собой биологическую мину, мечтающую меня уничтожить.

Но перевесила вторая мысль. Разведчик многое видел за свою жизнь и в отличие от многих других людей научился думать своими мозгами. Редкая способность, кстати, в любые времена, ибо большинство людей предпочитает, чтобы кто-то думал за них.

Во всяком случае, пока я снимал с капитана униформу и переодевался, разведчик присел на стул и просто отдыхал, не делая попыток меня прищучить. И на том спасибо.

Я понимал, что в моем состоянии уже не смогу «держать» как следует даже одного человека, полного сил и энергии, не говоря уж о группе людей. Потому была необходима маскировка – чем я сейчас, собственно, и занимался.

В Зоне зачастую обновить шмот и снарягу можно только одним способом: сняв их с убитого либо вырубленного противника. Можно, конечно, это все и у торговцев купить втридорога, если денег девать некуда, но это выбор для богатых. Простым сталкерам трофеи привычнее, чем дорогие покупки. Исходя из чего я, без ложной скромности, профессионально научился снимать шмот с вражьих бесчувственных тел и как можно быстрее натягивать его на себя. Ибо если промедлить, то тебя в процессе переодевания штанов может подстрелить любая «отмычка», только что чудом перебравшаяся через кордон.

В общем, стащить с капитана портупею, гимнастерку, брюки-галифе и сапоги заняло у меня пару минут. Скинуть фашистский шмот и натянуть на себя трофейный советский – столько же, с учетом варварской подгонки по моей фигуре. Капитан был силен, жилист, но в плечах поуже меня, потому пришлось кое-где распороть швы на гимнастерке его финкой. Как-то такое ощущение, что в середине прошлого века народ был в своей массе слегка помельче – фашист, с которого я форму снял, тоже щупловат оказался. Мутации, что ли, какие за полвека произошли с нашим поколением, что мы покрепче предков оказались?

В общем, я переодел капитана в фашистский шмот и переоделся сам. Если приглядеться, видно, конечно, что швы на плечах слегка распороты, но в случае чего я надеялся на свои способности псионика – в целом картина соответствует шаблонам в головах местных силовиков, а детали «подмажем» пси-воздействием. Во всяком случае, я очень надеялся, что получится, потому что чувствовал себя очень хреново – непрекращающаяся череда забойных приключений без отдыха и жратвы, помноженные на нехилое нервное напряжение, выбьют из колеи кого угодно.

– Короче, так, – сказал я разведчику, полностью отпуская контроль над его телом.

И озвучил план.

Тот усмехнулся разбитым ртом.

– Хрен знает, кто ты и на кой тебе оно надо, но это самоубийство. Мы в здании регионального отделения конторы. Тут тебя в твоей порезанной гимнастерке любой опер выкупит за две секунды, а оперов тут много.

– Ну, это мы посмотрим, кто там кого выкупит, – сказал я, проверяя, дослан ли патрон в «макарове», который я забрал у бесчувственного капитана. – Других вариантов все равно нет. Ну ты как, идешь или остаешься?

– Иду, – сказал разведчик, вставая со стула. Его качнуло в сторону, но он удержался на ногах и добавил: – Надеюсь, что дойду.

И, сложив руки за спиной, направился к двери. Я, немного задержавшись напоследок, пошел следом, держа пистолет направленным в поясницу разведчика.

В коридоре возле двери стоял давешний амбал, но я был готов к этому, вломившись в его мозг как грабитель в банк, вырубив ментальным ударом охрану – в данном случае отключив логику. Если б у двери стоял волчара хоть наполовину такой же устойчивый к пси-воздействию, как разведчик, сейчас бы тот волчара уже тащил из кобуры табельное оружие – а мне в силу крайней измотанности организма пришлось бы тупо стрелять в советского сотрудника КГБ, чего мне ну прям очень не хотелось. Свой же, как-никак. Тот случай, когда тебя хотят убить, а ты в силу своих моральных заскоков, конечно, обороняешься, но при этом тебе крайне неудобно. Типа, «извините, пожалуйста, за простреленные колено и локоть, мне искренне жаль, что так получилось».

К счастью, амбал был туповат. Типичный хороший исполнитель, надежный и безынициативный, как автомат Калашникова. Нажал на спуск – стреляет, не нажал – отдыхает. В мозгу у него был несложный набор навыков, хорошо отработанных и вполне достаточных для его должности, не требующей способностей к руководству. Потому для меня оказалось не сложно показать ему то, что он ожидал увидеть, когда открылась дверь кабинета, больше напоминающего пыточную. А именно – бесстрастно-деревянное лицо его начальника над знакомой униформой.

– Короче, старшина, – сказал я. – Слушай приказ. Кабинет закрыть, никого не впускать до моего особого распоряжения.

– А что с задержанным? – несколько обескураженно спросил старшина, вероятно, удивившись необычному приказу.

– Задержанного я сам отконвоирую. А фашист пока пусть в кабинете посидит, подумает о своем будущем. Вопросы?

Старшина мельком кинул взгляд внутрь кабинета, где переодетый в фашистский мундир капитан сидел прикованным к стулу с комком из носков во рту вместо кляпа – причем для надежности этот комок я надежно зафиксировал у него на затылке обрывком ремня. Задохнется от вони, которую вобрали в себя те носки, ношенные сначала фашистом, потом мной, – туда ему и дорога. Выживет – пусть его коллеги разбираются, откуда у него рация, замаскированная под сигаретную пачку, которую я предусмотрительно поставил на середину стола. Понятное дело, что образ тела, сидящего на стуле, я тщательно замаскировал в голове старшины под себя.

– Вопросы, старшина? – с нажимом повторил я.

– Никак нет! – рявкнул амбал, захлопывая дверь спецкабинета и доставая связку ключей.

– Выполнять, – бросил я через плечо и, ткнув разведчика пистолетом в позвоночник, направился вдоль по коридору.

Утро было слишком ранним для того, чтобы в учреждении находилось много сотрудников. Советские круглые часы в конце коридора показывали четверть шестого, и те кагэбэшники, кто попадался нам на пути, были, к счастью, или полусонными, или слишком погруженными в свои мысли для того, чтобы обращать внимание на избитого задержанного, которого куда-то ведет их коллега. Ведет – значит, надо, рабочие моменты, ничего особенного.

Правда, пару раз замечал я взгляды, скользящие по моим погонам, – видимо, не совсем по званию было капитану конвоировать негодяя со следами допроса с пристрастием на лице. Но для корректировки легкого недоумения особых сил не требовалось – даже цыганки, которые ни разу не псионики, умеют «отводить глаза», так что столь ненавязчивую эмоцию, как мимолетное удивление, я легко нейтрализовал, просто переключая внимание сотрудника на что-то другое. Например, на яркий плакат, почти полностью закрывающий трещину на стене, с крупной надписью «Будьте бдительны!», где над ней был изображен суровый, но справедливый борец с классовыми врагами, уверенно смотрящий в светлое будущее.

Я исходил из того, что все коридоры рано или поздно приводят к выходу. И точно. Коридор повернул вправо и закончился «ресепшеном» времен развитого социализма, а именно колченогим пролетарским столом, сколоченным грубо, но надежно. За столом сидел пожилой старлей, родившийся явно в девятнадцатом веке, прошедший две войны и, судя по колючему взгляду, подозревающий в измене всех без исключения.

Пройти мимо такого волчары, думаю, не получилось бы точно: мозги, бронированные многолетним опытом работы сначала в военно-революционном комитете и далее по цепочке ВЧК-ГПУ-ОГПУ-НКВД-МГБ-КГБ, запудрить было не так-то просто. А в моем состоянии просто невозможно. Я только инфу о биографии смог считать с его мозга, она прям на поверхности лежала незащищенная – видимо, хозяин мозга очень ею гордился и не скрывал ни от кого.

Но, к счастью, старлей пил горячий чай из стакана с подстаканником, и за мгновение до того, как его липко-проницательный взгляд упал на мое лицо, я совершенно интуитивно применил простой прием также из цыганского арсенала – мысленно толкнул ветерана невидимого фронта под локоть.

Получилось грубо, но действенно. Коричневая и, судя по пару над стаканом, горячая жидкость плеснула старлею на штаны. Куда именно, я не увидел – стол помешал, но судя по реакции, попало прямо на ширинку.

Когда кипяток выливается на причиндалы, бдительность обычно несколько притупляется. Посему вместо того, чтоб разоблачить мой коварный план, старлей выскочил из-за стола, отряхивая штаны и матерясь столь витиевато, что в другое время я бы остановился послушать и набраться опыта. Но сейчас мне было не до обучения тонкостям великого русского языка, и я просто прошел мимо, слегка нажав разведчику стволом меж лопаток чтобы он чуть шустрее шевелил поршнями.

К счастью, выход из ведомственного здания не был оснащен турникетами и тому подобными неприятностями, поэтому вышли мы без проблем. Возле здания стояли четыре припаркованных легковых автомобиля с глазастыми фарами, которые в наше время уже антиквариат.

Особенно выделялся среди них черный «Паккард Патриций», наверняка поставленный американцами по ленд-лизу для высокопоставленных бойцов невидимого фронта. Я эту модель знаю потому, что она явилась прообразом для знаменитой советской «Чайки» – пожалуй, одного из самых красивых автомобилей периода Советского Союза. И узнаваемых благодаря внушительным «клыкам» непонятного предназначения на хромированных бамперах.

Номер на «Паккарде» был блатной, «2222». Я даже не удивился, когда увидел через стекло ключи в замке зажигания. Естественно, кто ж осмелится угнать машину представительского класса с кожаным салоном, стоящую возле здания КГБ и вылизанную так, как принято во все времена вылизывать кареты больших начальников?

Ну, я к высоким чинам всегда был равнодушен, в Зоне они никого не впечатляют – мутантам все равно, кого жрать, большую шишку или бомжа. Потому я, изначально планировавший выбивать пистолетом стекло и соединять вырванные провода, цивилизованно открыл дверь и, просто сев за руль, завел машину, довольно заурчавшую движком, словно поглаженный кот.

Разведчик тяжело плюхнулся рядом на пассажирское сиденье. Бледный как смерть, того и гляди отрубится.

– Куда? – бросил я, выруливая со стоянки.

– А тебе куда надо? – тяжело спросил разведчик.

– К той подстанции, где ты меня вырубил.

– Это на другом конце города. Езжай прямо, потом налево и снова прямо.

– Принято, – кивнул я – и нажал на педаль газа.

* * *

Машина летела по улицам города мягко и быстро, как и положено ездить таким автомобилям. Правда, я был не уверен, что на очередном повороте не впишусь в угол какого-нибудь дома – картинка перед глазами уже реально двоилась от усталости, нервного напряжения и последствий нескольких чувствительных ударов по черепу…

И тут разведчик меня удивил. Открыл бардачок, уверенно сунул руку внутрь, чем-то щелкнул там, словно открывал вторую потайную дверцу, и в результате этих манипуляций извлек наружу… две авторучки? Но зачем они ему?

Ответ пришел незамедлительно. Разведчик снял колпачок с одной из них, после чего резко воткнул ее мне в бедро.

Я непроизвольно вильнул рулем, но удержал машину на дороге. Рука рванулась было к пистолету, который я сунул в кобуру, сев в машину, но тут разведчик воткнул себе в ногу вторую ручку, выдернул ее и выбросил за окно.

– Расслабься, – сказал он. – Это одноразовый шприц со стимулятором. Сейчас почувствуешь себя будто заново родившимся.

Пока он говорил, я уже почувствовал. От места укола по моему телу стремительно разливалась горячая волна энергии, столь необходимой моему организму. Конечно, потом придет «отходняк», как после любого стимулятора, но это будет потом. Сейчас же в глазах двоиться перестало, а моя тушка налилась такой силой, что казалось, я в случае чего смогу бежать нисколько не медленнее этого автомобиля. Но, ктулху меня побери, откуда простой разведчик знает о секретном отделении в бардачке этой машины, а также о том, что в нем находится?

Но эти вопросы трепыхались где-то на краю моего сознания, как не особо значительные в данной ситуации. Мой мозг был занят другим: я сейчас про себя прикидывал, на сколько хватит терпения старшины-амбала торчать столбом возле двери кабинета. Приказ приказом, но сотрудник КГБ обязан быть не только исполнителем, но и уметь соображать соответственно званию. Хотя объективно меня больше напрягал старлей, проливший чай себе на причиндалы. Этот точно сопоставит факты и поднимет тревогу. Если уже не поднял. Я, конечно, надеялся, что у нас будет хотя бы минут десять в запасе, чтобы доехать до другого конца города…

Оказалось, надеялся зря.

Позади резанул по ушам громкий голос, измененный динамиками:

– Приказываю остановиться!

Я глянул в боковое зеркало.

Ясно, чего ж тут неясного…

В хвост нам пристроились две машины темно-синего цвета с громкоговорителями на крышах. Стало быть, местная милиция отреагировала на призыв КГБ остановить похитителей элитного автомобиля.

– Приказываю остановиться! – вновь проревели динамики – на каждой из машин их было установлено аж по две штуки, и в рассветной тишине их рев звучал впечатляюще. – В противном случае будет открыт огонь на поражение!

– Эти могут, – сказал разведчик. – Не посмотрят, что машина дорогая.

Словно в подтверждение его слов сзади раздалось несколько выстрелов. Одна из пуль, пробив заднее стекло, довольно мерзко вжикнула над ухом и разбила зеркало заднего вида.

– Это они, конечно, зря, – сказал разведчик, после чего вдавил прикуриватель до упора, после чего резко повернул его вправо.

Позади что-то хлопнуло, следом сквозь урчание двигателя пробился звук, словно кто-то мешок гвоздей высыпал. Я вновь глянул в боковое зеркало и увидел, что за нами по дороге тянется шлейф из мелких шипастых «ежей», рассыпанных по асфальту.

И одна из милицейских машин на этот шлейф наехала…

Водила в ней, конечно, молодцом оказался – когда лопнули передние колеса, он умудрился выкрутить руль, и автомобиль не перевернулся. Во второй машине шофер вообще отлично среагировал, вовремя сбросив скорость и съехав на обочину. Ну и отлично. Калечить и убивать советских милиционеров никак не входило в мои планы, и я очень надеялся, что они, в свою очередь, не станут слишком настойчиво пытаться убить меня.

Возможно, убить нас и не было основной целью местных правоохранителей. Но вот остановить «Паккард», видимо, кагэбэшники потребовали категорически.

Мы проезжали участок улицы между двумя длинными двухэтажными домами барачного типа, где ни влево, ни вправо не свернуть, и тут из-за дома слева неожиданно выехал мощный тентованный грузовик, который наглухо перегородил нам дорогу. Причем я увидел в зеркало, что такой же тяжелый монстр выехал и сзади, чтоб я не мог сдать назад. Ничего не скажешь, оперативно кагэбэшники организовали ловушку…

Я сбросил скорость – таранить такую махину было бессмысленно. И при этом удивился тому, как снисходительно хмыкнул сбоку разведчик:

– Ишь ты, быстро «студеров» подогнали, – проговорил он. – Ладно, проверим, как у нашего «Патриция» клыки работают.

Признаться, из сказанного я понял лишь про «студеры», то есть «Студебеккеры» – грузовые машины, которые во время войны американцы поставляли в СССР по ленд-лизу. А про какие «клыки» шла речь, до меня дошло, лишь когда разведчик крутанул влево прикуриватель – вдавленный, но так и не успевший разогреться.

И тогда нашу машину тряхнуло основательно, словно у нее под днищем снаряд разорвался. Автомобиль спереди окутался дымом, но я успел заметить, как из этого дыма вылетели два массивных «молота», которые, как я думал, являлись элементами бампера.

Но я ошибался.

Оказалось, что это на самом деле нечто вроде снарядов без взрывчатки, двух болванок пробивного действия с единственным предназначением: расчищать дорогу от других транспортных средств.

И с этой задачей они справились отлично!

Обе болванки со страшной силой ударили в задние колеса трехосного грузовика, отчего «Студебеккера» развернуло и с силой шмякнуло кузовом об дом, стоящий справа. Вот уж не думал, что две небольшие болванки способны на такое! Ничего не скажешь, впечатляющий эффект, причем не летальный. Оптимальное решение для тех, кто не хочет убивать направо-налево, но в то же время не готов сдаваться на милость победителя.

Я вдавил педаль газа в пол, и «Паккард» послушно рванул вперед. Дорога была свободна, и по ощущениям мы уже скоро должны были быть на месте. Вроде бы неплохой повод для оптимизма, но один вопрос все же зудел у меня в голове, словно заблудившийся в черепе надоедливый комар. А именно: откуда простой солдат, хоть и разведчик, знает секреты премиального и наверняка сверхсекретного спецавтомобиля, доступ к которому есть только у высокого кагэбэшного начальства и узкого круга лиц, приближенных к нему.

И потому, дабы прояснить ситуацию, я задал простой вопрос:

– Кто ты?

– Закономерный вопрос, – ровно отозвался разведчик. – Хотя странно, что его задает перехожий, который наверняка слышал о контролерах.

Угу. Стало немного понятнее, но лишь немного. «Перехожими» издавна называют тех, кто умеет шляться между вселенными Розы Миров. Не знаю, откуда пошло слово: может, от былинных «калик перехожих», которые, появившись не пойми откуда, вылечили богатыря Илью Муромца, – или же банально от слова «переход». Не суть важно, но в мой адрес этот термин применялся не раз, так как я неоднократно переходил из одного мира в другой, искренне надеясь хоть где-то найти себе место, которое я мог бы назвать своим домом. Но вместо дома я с завидным постоянством находил лютый геморрой на все пять точек организма – и при этом ни в одном из миров ничего не слышал о «контролерах».

Перехватив немой вопрос в моем взгляде, разведчик кивнул:

– Что ж, получается, коллеги хорошо обставились и ни разу не засветились в отличие от меня. Но коль уж так вышло, придется раскрыть карты. Контролеры – это те, кто контролирует порталы между мирами, чтоб кто попало не шатался туда-сюда и не нарушал Равновесие вселенных. Но при этом первый закон контролера – это чтобы перехожие не подозревали, кто мы есть на самом деле, ибо такое знание также может нарушить Равновесие.

– И почему ты сейчас раскрылся? – хмыкнул я. – Соврал бы что-нибудь, типа сам у немцев эту машину угнал в свое время вместе с чертежами и схемами.

– Ты бы все равно не поверил, – пожал плечами контролер. – Рояли в кустах, то есть немыслимые совпадения, часто случаются в неважных книжках, а в жизни – очень редко. К тому же есть одно но.

– Какое? – поинтересовался я, вписывая машину в непростой поворот – снижать скорость не хотелось, так как я понимал: сейчас преследователи сделают выводы, подтянут свежие силы и наверняка прицепят к нам свежий «хвост», который может оказаться более эффективным, чем предыдущие.

– Если бы я знал, что ты несешь в свое время и по чьему заданию, я бы тебя просто пропустил, – сказал разведчик. – Но я подумал, что к Распутью Миров рвется кто-то из фашистов, обосновавшихся в Антарктиде, – и среагировал соответственно. К счастью, я успел спрятать два артефакта, которые ты нес с собой, и они не достались предателю.

– А третий прощелкал?

– Ты про Грааль? – поднял брови разведчик. – Так это ж фашистское фуфло. Просто посудина, вырезанная из дубового пня. У них в замке Вевельсбург есть зал с соответствующим историческим названием, и без Грааля там было никак нельзя. Подозреваю, что эту посудину ты там и спер.

– Угадал, – проворчал я.

Надо же, получается, я зря тащил чертову дубовую посудину – реальные артефакты можно было и по объемистым карманам плаща распихать. И в жбан от разведчика отхватил из-за этого чертова псевдоГрааля.

Но, с другой стороны, все, что ни делается, к лучшему – предателя в рядах спецслужбы удалось разоблачить. Пустячок, а приятно, даже несмотря на то, что шишка на затылке ноет довольно сильно. Никакое хорошее дело без трендюлей не обходится. Надо этот знаменательный вывод озвучить разведчику, глядишь, на его основе сформирует второй закон контролера. А то вон у него от благих дел по морде синева расплывается, не иначе носовая перегородка сломана. Значит, сегодня к вечеру физиономия у него распухнет как у алкоголика в терминальной стадии. Никакая маскировка не нужна будет, родная мама с двух метров не узнает. Так что контролеру этому, с учетом его окровавленного и рваного шмота, можно будет легко косить под бомжа и без проблем скрываться от блюстителей закона, пока рожа не заживет.

Впереди показалась знакомая подстанция, к которой я свернул. Сбросил скорость, остановился, вышел. Разведчик вылез следом, заметно с трудом. На стимуляторах и адреналине боль от ушибов притупляется, но стоит немного расслабиться – как сейчас, сидя в комфортной машине, например, – как побитый организм немедленно заявит о себе болезненным нытьем в травмированных местах, требуя отдыха и лечения.

Я шагнул было к дверям подстанции, но контролер меня тормознул:

– Погоди.

Сбоку подстанции находилась небольшая металлическая дверь с красноречивой табличкой «Не влезай, убьет!», дополненной оскаленным черепом, пробитым молнией. Охоту влезать в опасное помещение отбивал и внушительный замок на двери – который контролер открыл без ключа, просто повернув колечко под дужкой. Удобно, если потерял ключи или, как сейчас, лишился всего, и ключей в том числе.

За дверью помимо всяких проводов, кнопок и реле непонятного для меня назначения находилась какая-то массивная, угрожающе гудящая штуковина, похожая на большой металлический чемодан. На штуковине красовалась дополнительная табличка «Не трогать! Опасно для жизни!». Думаю, если даже кагэбэшники заглядывали сюда, вряд ли кто-то из них рискнул обследовать эту стальную штуковину более детально.

Разведчик же щелкнул парой реле, видимо обесточив «чемодан», после чего нажал на одну из кнопок – и бутафорская крышка «чемодана» открылась, явив его содержимое.

Понятное дело, никакого электрооборудования в «чемодане» не было. Внутри него находился плотно набитый так называемый «сидор» – вещмешок с лямками, перевязанный шпагатом комплект униформы старшего лейтенанта КГБ, портупея с кобурой и новые хромовые сапоги. А поверх всего этого лежал артефакт, рожденный в эпицентре ядерного взрыва, и хрустальный череп, загадочно мерцающий пустыми глазницами.

– Забирай свое – и уходи, – сказал контролер.

– А ты? – спросил я. – Может, со мной, в Чернобыльскую Зону? Там такие, как ты, приживаются легко и непринужденно.

Разведчик покачал головой.

– Нет. Мое место здесь, Родину защищать от всяких тварей, что лезут сюда через порталы. И не через порталы – тоже. К сожалению, охрану этого объекта я провалил, значит, сюда назначат другого. А меня просто переведут в иной сектор. Такая у нас работа.

– Кто переведет?

– Тебе пора, – отрезал контролер, протягивая мне артефакты. – Забирай то, за чем пришел, а дверь в подстанцию я сейчас открою.

* * *

…Как я и подозревал, портал активизировался, когда я к нему подошел. Только что ничего не было между электрическими шкафами, и вот на пустом месте – хлоп! – и передо мной раскрылась овальная дыра в другой мир со знакомой фиолетовой травой и тремя светилами на небе.

– Удачи, – бросил мне вслед контролер, захлопывая дверь подстанции. Понятное дело, ему надо было спешить, чтобы второй раз не попасться коллегам по невидимому фронту. А я ведь даже не спросил, как его зовут… Хотя зачем мне эта лишняя информация? Иногда лучше поменьше знать о тех, кто тебе помогает, и о тех, кому помогаешь ты. Чисто ради их же безопасности.

– Удачи, – эхом отозвался я, но вряд ли разведчик меня услышал – из-за деревянной двери раздался лишь тихий звук удаляющихся шагов: контролер явно спешил, оставив за спиной просто очередной эпизод своей биографии, помнить о котором таким людям, как я и он, совершенно ни к чему.

…Фиолетовая трава Распутья Миров с некоторых пор уже перестала казаться мне чем-то необычным – человек ко всему привыкает, даже к двум солнцам над головой и комете, которая с прошлого раза вроде бы еще немного увеличилась в размерах. Скоро сама размером с солнце станет. Интересно, мои знакомые местные контролеры собираются с этим что-то делать или им пофиг, упадет комета на их мир или мимо пролетит? Так то, судя по всему, сюда она и направляется, м-да…

Я вышел из портала, осмотрелся. Вроде всё на месте. И остальные порталы, расположенные кругом, и кузница в центре этого круга. Кстати, а куда контролеры, в смысле кузнецы, подевались? Тишина – аж на уши давит. Если б спали, небось, Шаман храпел бы так, что крыша их кузницы тряслась…

На всякий случай я «макарова» из кобуры достал. Так себе оружие, конечно, но всяко лучше, чем ничего. Тем более что на траве винегретового цвета я разглядел темное пятно. И не одно. Похоже, кровь.

Я встал на колено, дотронулся до пятна. Ага, она самая. Свежая, еще не успевшая свернуться. И небольших участков не успевшей распрямиться примятой травы многовато – по ходу, топтали ее серьезной толпой…

Сдается мне, борги нашли-таки способ отомстить кузнецам. Интересно тогда, а где трупы? Если б борги убили местных контролеров Распутья Миров, думаю, их мертвые тела висели бы сейчас распятыми на стене кузницы, и поверху какая-нибудь дурацкая надпись кровью, типа: «“Борг” очищает мир от заразы Зоны!»

За спиной у меня раздался стон.

Я обернулся – но никого не увидел. Впрочем, как никого… Если присмотреться, то неподалеку от меня в одном месте трава была примята основательно и распрямляться даже не планировала. Крутая маскировка, обычные ктулху так не умеют – их все равно видно, будто они из стекла отлиты. А вот болотные двуногие кровопийцы умеют в маскировку до полного исчезновения.

– Шахх, это я, Снайпер, – негромко произнес я.

Пустота над примятой травой помутнела, стала непрозрачной и постепенно приняла форму тела болотного ктулху, выглядящего, прямо скажем, неважно.

Видно, что Шахх бился до последнего – кровоточащих отверстий от пуль в нем было десятка два. И, судя по выходным отверстиям в конечностях, стреляли в ктулху исключительно «экспансивками», которые еще называют «цветами смерти», – пулями, разворачивающимися в теле наподобие лепестков. От такого даже хваленая регенерация ктулху не спасет.

Правда, много чего повидавший в жизни Шахх и тут нашел выход. На его груди, прикрытый мощной лапищей, лежал окровавленный предмет, напоминающий смятый пакет.

Я подошел, присмотрелся. Ага, он самый. Похоже, неприкосновенный запас консервированной крови Шахх прихватил с собой в битву – и благодаря ему остался жив. Получив фатальные ранения, мутант высосал свой кровавый НЗ, прикрыл лапой пакет, чтоб не демаскировать себя, выпал в режим невидимости – и отрубился. Не знал, что ктулху в отключке могут оставаться в режиме «стелс» – хотя, возможно, это особенность болотных кровопийц, до которых обычным ктулху еще расти и расти по линии эволюции.

Если человек выглядит так, будто вот-вот склеит ласты, – значит, он вот-вот склеит ласты. Если ктулху выглядит так, будто собрался дать дуба, – значит, ему надо хлебнуть крови, и тогда с высокой вероятностью он дуба не даст.

Шахх в прошлом помог мне несколько раз, хотя благодаря ему я пережил не самый приятный, но запоминающийся отрезок своей жизни. Так или иначе, но можно считать, что за мной был Долг Жизни. Но в то же время я понимал: если я сейчас вскрою себе вену и дам Шахху напиться моей крови, я тут однозначно вместо него лежать останусь, стопроцентно склеив ласты, ибо чувствовал я себя архихреново.

Потому я просто развернулся и пошел в жилой отсек кузницы, справедливо полагая, что если ктулху где-то взял пластиковый контейнер с кровью, то где-то поблизости должны присутствовать и другие аналогичные предметы.

Я не ошибся.

В жилом отсеке кузницы стоял большой холодильник, один отсек которого был забит кровяными пакетами.

А в остальных отсеках лежала жратва!

Кузнецы не отказывали себе в гастрономических удовольствиях. Колбасы разных сортов, сыры, рыба копченая и соленая, огурцы-помидоры, как свежие, так и закатанные в банки, судки с холодцом и кастрюльки с разнообразными мясными блюдами, приготовленными с выдумкой и любовью к этому делу.

От вида всего этого изобилия я чуть слюной не захлебнулся, осознав, насколько люто я хочу жрать! Но чувство ответственности звало в дорогу. Поэтому я, зажав в зубах серьезный кусок охотничьей колбасы, в руки набрал пакетов с кровью и отправился в путь, жуя на ходу, словно удав, медленно, но верно заглатывающий пойманную ящерицу.

Шахх уже глаза закатил, готовясь благополучно окочуриться, но я бесцеремонно раздвинул его ротовые щупальца и влил в открывшееся зубастое отверстие содержимое одного пакета. А когда увидел, что крохотные точки зрачков неуверенно появились из-под верхних век, влил в пасть мутанта содержимое остальных пакетов. После чего сел рядом и стал ждать. Без кузнецов артефакты, которые я добыл, не имели смысла, так как я был совершенно без понятия, что с ними делать. Потому оставалось лишь надеяться, что ктулху оклемается и прояснит ситуацию с исчезновением местных контролеров.

Через пару минут Шахх дернул несколько раз нижними конечностями, и я было решил, что это все, предсмертные судороги.

Но ошибся.

Ктулху дернулся еще разок, хрюкнул, булькнул горлом – и, приподнявшись на локте, уставился на меня, словно оголодавший сталкер на банку тушенки.

– Но-но, полегче, – сказал я, инстинктивно немного отодвигаясь назад. – Там в кузнице целая полка крови в холодильнике, хлебай не хочу. А от моей крови, отравленной зоновскими консервами, ты точно в ящик сыграешь.

– Тут ты не прав, – прохрипел Шахх. – Ваша сталкерская кровь по-любому лучше консервированной, так что извини, мне жаль, что так получилось, но желудку не прикажешь.

Тут я, понятное дело, затосковал, понимая, что шансов у меня просто нет. Стрелять из пистолета Макарова в самого страшного убийцу Зоны – это примерно как пытаться зубочисткой убить медведя. В такие моменты понимаешь, что делать добро кому-то, кроме себя, так же глупо, как топить костер деньгами. Никто не оценит, тепла никакого, потери очевидны, а иногда и фатальны. Как сейчас, например.

Я уже приготовился умереть страшно, больно, но с максимальным достоинством, как Шахх расхохотался – с таким звуком прокашливаются движки ржавых советских автомобилей времен Чернобыльской аварии, когда их кто-то зачем-то пытается завести.

– Ты б себя видел, – сказал Шахх, наконец прокашлявшись своим скрипучим смехом. – Не сокращайся, это я пошутил.

– Шутки у тебя такие же уродливые, как ты сам, – проворчал я, утирая тыльной стороной ладони холодный пот со лба.

– Про внешность не будем, – посерьезнел ктулху. – У нашего племени насчет внешности хомо тоже есть свое мнение, но мы его не озвучиваем из уважения к потенциальной пище. Тебя ж тоже в детстве наверняка учили не отзываться плохо о хлебе и макаронах.

– Замнем для ясности, – сказал я, поднимаясь на ноги и наблюдая, как стремительно затягиваются раны на теле Шахха. Эх, людям бы такую регенерацию… – Что тут произошло?

Ктулху сник.

– Плохо всё…

И замолчал.

– Поконкретнее никак? – поинтересовался я.

– Стыдно конкретнее, – вздохнул Шахх. – Расслабился я, когда портал в вашу Зону исчез, из которого ваши шибанутые хомо сюда лезли. Ну и вот…

Ктулху, прячущий глаза как нашкодивший школьник, в другое время мог показаться забавным. Но сейчас мне было не до веселья.

– Ты свои терзания на потом оставь, пожалуйста, – уже начиная слегка беситься, сказал я. – Хватит мять грудные мышцы, рассказывай уже.

– Короче, почти сразу как ты ушел, оно и началось, – мрачно пробормотал в щупальца Шахх. – Пространство в нескольких местах полопалось, и оттуда вывалились семь хомо в экзоскелетах, с пулеметами и тайзерами. И тут же в меня стрелять начали. Одному я башку отшиб, но когда в тебя пулеметы одновременно работают с десяти метров, много не навоюешь. В общем, положили они меня, но, прежде чем отрубиться, я видел, как они в кузнецов тайзерами стреляли. Какой бы ты здоровяк ни был, от удара током такой мощности устоять не получится.

– Значит, хотели их живыми взять, – кивнул я. – И взяли. А труп того, кого ты убил, с собой утащили. Напомни, какого цвета были их экзо?

– Черно-красные, – буркнул ктулху.

– Понятно, – кивнул я. – Получается, что борги ради этой операции не пожалели дорогущих экзоскелетов и еще более дорогих одноразовых артефактов, способных ненадолго пробивать «кротовые норы» в пространстве.

– Что ненадолго – это точно, – сказал Шахх. – Я когда понял, что толку от меня немного, вошел в режим невидимости. И прежде чем отрубиться, увидел, как эти в экзоскелетах кузнецов повязали и с собой утащили в те норы. Которые почти сразу за ними и захлопнулись.

Я почесал в затылке.

– Значит, они теперь в Чернобыльской Зоне. Если живы, конечно. И портала туда у нас теперь нет.

– Ну как нет, – вздохнул Шахх. – Я ж из расы болотных. Мы в режиме невидимости можем не только через пространство своего мира ходить, но и между мирами тоже. Только если я в твою Зону перейду, у меня сил останется только два раза чихнуть и помереть там же на месте.

– А если с собой запас крови взять и там после перехода его в тебя оперативно впоить? – поинтересовался я.

Теперь настала очередь Шахха скрести когтями затылок.

– Ну, теоретически такое, наверно, возможно, – протянул он.

– Так чего мы ждем? Давай ту кровь из холодильника заберем – и вперед!

Ктулху скептически окинул меня взглядом бесцветных глаз.

– То есть ты собрался в свою чокнутую Зону идти в таком виде и с одним пистолетом? – спросил он. И уточнил: – Против тех уродов в экзоскелетах и с пулеметами?

Я слегка стушевался.

– Так-то хабар никто не отменял, – проворчал я. – Многие в Зоне начинали с одним занюханным «пээмом», и ничего, нормально так поднимались.

– Пока ты там со своей карманной артиллерией подниматься будешь, кузнецов на лоскуты порежут, – резонно заметил ктулху. – У твоих черно-красных друзей на них серьезный зуб имеется.

– И что ты предлагаешь? – спросил я. – Червей я больше глотать не буду, хоть убей.

– Да это и не потребуется, – сказал Шахх. – Пошли.

И направился к кузнице.

* * *

Оказывается, под кузницей находился обширный подвал, фактически минус первый этаж, замаскированный просто потрясающе. Фиг догадаешься, что если попытаться повернуть огромную, с виду неподъемную наковальню, то она легко крутанется на девяносто градусов вместе с куском пола, открыв широкий лаз и лестницу, уходящую вниз.

И там внизу был самый настоящий склад всего, что может понадобиться когда-либо или не понадобиться никогда.

Больше половины того, что там стояло на полу, висело на стенах и лежало на многочисленных стеллажах, я распознать не смог. Предметы из других миров зачастую имели вид не просто необычный, но и непостоянный – какие-то медленно перетекали из одной формы в другую, другие то становились полупрозрачными, то уплотнялись. Фиг поймешь, то ли живые это существа, то ли у неживых из других миров это вполне нормальное для них поведение.

Но меня больше заинтересовала та часть склада, где были разложены консервы, снаряжение и самое обычное оружие моего мира, которое не надо было глотать, а потом отрыгивать во врагов – знаем, проходили. Причем для склада кузнецы явно отобрали самое лучшее и качественное. Что-то в заводских упаковках – наверняка подношения за работу, а что-то явно взятое с боя. Особенно много было борговского хабара – красно-черные в последнее время поставили себе целью извести кузнецов, но до недавнего времени получалось у них это неважно. И, как следствие, здесь было немало и трофейной снаряги этой группировки, и качественного оружия, которое небедные борги могли себе позволить.

– Я б на твоем месте переоделся, – сказал Шахх. – И подобрал себе что-то посерьезнее пистолета.

С этим трудно было не согласиться. Идти на боргов в антикварной униформе офицера КГБ было несколько странно при наличии изобилия современных продвинутых бронекомбезов.

Однако среди кучи борговского обмундирования я углядел нечто знакомое – и необычное.

Это был костюм группировки «Воля», но явно какой-то экспериментальный. Не легкая бронезащита, которая держит пистолетную пулю, но против автомата очень так себе, но и не тяжелый штурмовой костюм, и уж тем более не экзоскелет, в котором чувствуешь себя живым танком.

В общем, из кучи разнообразного военного шмота я вытащил средний бронекомбез, где под знакомыми зелеными вставками скрывались усиленные керамические пластины, защищающие грудь, живот и спину. Вкупе со встроенными броненаколенниками и налокотниками получалось тяжеловато, но в общем терпимо в плане мобильности – экзоскелеты, которые тут тоже присутствовали, хоть и снабжены электроприводами, облегчающими движение, но в скорости все же изрядно уступают обычному бойцу в тактическом комбезе, который оказался заметно удобнее стандартных. Не иначе, на заказ делали. И не дешево обошлось, судя по тому, как мягкая, но плотная ткань анатомично отформовалась по моей фигуре – где надо, поджалась, где надо, растянулась. И в итоге создалось ощущение, что ничего более комфортного я никогда не носил. Удачная находка, ничего не скажешь.

Шлем я брать не стал. Вместе с костюмом и оружием совсем тяжко будет, а измотанность моя никуда не делась, хоть я и закинул в себя помимо палки колбасы еще судок холодца и пару бутербродов с сыром, приправив это все стимуляторами из армейской синей аптечки. Энергию они, конечно, хорошо дают, но ненадолго, после чего организм может и вырубиться от перенапряжения.

Мягкие офицерские хромовые сапоги снимать было жалко, но все-таки пришлось сменить их на берцы – никак не влезали в голенища толстые штанины комбеза, а натягивать их поверх сапог как-то уж совсем тупо, хотя такая мысль, признаться, проскользнула.

Разгрузка и рюкзак, плотно набитый жратвой и медикаментами, дополнили снаряжение – и пришло время обзавестись оружием, которого здесь было в изобилии.

Я понимал, что нужно что-то реально мощное, ибо если придется биться с боргами, упакованными в экзоскелеты, то пока будешь обычным оружием ковырять бронескорлупу одного, остальные превратят тебя в мясной рулет, нашпигованный свинцом.

И такое оружие на этом складе нашлось.

Признаться, недолюбливал я штурмовой автомат АШ-12, прежде всего за его массу: этот монстр весил почти вдвое больше автомата Калашникова. Ну и магазин максимум на двадцать патронов хуже, чем на тридцать. И носимый запас тяжелых патронов спецкалибра 12,7Х55 мм меньше, чем «калашовых» 5,45Х39…

Но если нужно было, например, с небольшого расстояния остановить автомобиль, одним выстрелом разрушив двигатель, или же нейтрализовать врага, запакованного в усиленный экзоскелет, то здесь с АШ-12 могла сравниться только легкая артиллерия.

Варианты были, но я специально набрал именно бронебойных патронов, набив ими толстые двухрядные коробчатые магазины и распихав их по подсумкам разгрузки, специально заточенной под этот автомат. Блин, по ходу, когда дело дойдет до серьезной перестрелки, пожалуй, рюкзак с тушенкой, сухарями, водой и аптечками лучше будет сбросить – я все-таки не черепаха-мутант из мультика, чтоб с таким грузом скакать как сайгак и одновременно стрелять…

А Шахх меня, кстати, удивил. Представители его вида вообще недолюбливают вооружение хомо, что и понятно: они сами фактически совершенное оружие. Но тут взгляд ктулху упал на то, что лежало рядом с АШ-12, – и его глаза буквально загорелись.

– Блин, не могу, сейчас слюнями захлебнусь, – сказал мутант, беря в лапы два огромных штурмовых револьвера РШ-12, которые, насколько я знаю, явились побочным продуктом производства вышеназванного автомата: цели те же, патрон тот же, надежность – как у всех револьверов и, как следствие, такое же не шибко скоростное снаряжение барабана на пять патронов. Зато, думаю, слона из такой штуки завалить вполне себе решаемая задача.

Револьверы комплектовались явно рукодельным широким поясом, снабженным рядом ячеек для патронов и двумя кобурами по бокам, который Шахх немедленно надел на себя – после чего принялся тренироваться вытаскивать и вкладывать револьверы в эти кобуры.

– Сейчас ты похож на ковбоя без штанов, – заметил я.

– Наплевать, – флегматично отозвался ктулху. – Только тупые хомо связывают себя неудобными и непрактичными условностями, хотя ты вроде не из таких – можно сказать, исключение, подтверждающее правило. Просто когда ваша раса поймет, что не следует носить штаны, если они тебе не нужны, вы тут же автоматически перейдете на другую ступень эволюции. А пока вы лишь второе звено пищевой цепочки после первого, лишенного груза глупых правил и обычаев.

– Вот уж не думал, что когда-нибудь услышу научное объяснение отсутствия штанов у мутанта, – пробормотал я, искренне удивленный способностями Шахха к софистике.

– То ли еще будет, – глубокомысленно заметил ктулху, одной лапой оглаживая ротовые щупальца, а второй поудобнее пристраивая на талии пояс с револьверами.

Признаться, я не совсем понимал, куда собрался Шахх, если, как он утверждал, борги ушли через «кротовые норы». Но, когда мы вылезли наверх, ктулху выдал неожиданное.

– Короче, хомо, слушай сюда, – сказал он. – Эти дилетанты ушли через свои дырки как бараны, тупо проломив какими-то артефактами границы пространства. А такие проломы зарастают медленно. И хотя ты сейчас их не видишь, я их отлично чую. И даже, наверно, смогу через них пройти в состоянии невидимости. И, может, даже тебя за собой протащить.

– Твои «наверно» и «может» как-то не очень вдохновляют, – заметил я.

– Меня тоже, – честно сказал мутант. – Но ты можешь помочь. У тебя из башки сифонит пси-энергией как из открытой форточки, из чего я делаю вывод, что ты открыл в себе способность работать головой не только как мясорубкой и хлеборезкой. Потому надо сделать вот что.

* * *

То, что задумал Шахх, выглядело довольно безумно, но другого выхода все равно не было. Оказывается, Распутье Миров было отделено от других вселенных толстым межпространственным барьером, который пробить было не так-то просто. Да это и не нужно, когда есть стационарные порталы в иные миры. Но когда такого портала уже нет, все становится гораздо сложнее.

Шахх сказал, что я должен представить, будто он – пуля, пробивающая преграду, а я – пороховые газы, которые толкают его вперед. Так себе образ, конечно, но лучшего он не придумал, да и пофиг, в общем, – лишь бы сработало.

И оно вроде как работало пока что…

Мы шли в плотном тумане вдоль едва заметного мерцающего коридора, который, как объяснил Шахх, оставили борги, – без него пробиться сквозь межпространственный барьер такой толщины и плотности, не имея спецартефактов, было нереально.

Да уж, раньше все проще происходило: махнул «Бритвой», и иди себе в любую вселенную, не обращая внимания ни на какие преграды. Сейчас же мы шли, словно пробиваясь через остановившуюся снежную лавину. Ктулху, в межпространстве ставший видимым, пер вперед, разгребая лапищами плотный белесый туман, а я мысленно толкал его, облегчая ему продвижение и довольно свободно идя следом: туман хоть и смыкался сзади в непроницаемую стену, но делал это довольно медленно, словно нехотя.

Я без понятия, сколько мы так шли, минуту или пару часов. Время здесь не ощущалось вообще, словно эта функция напрочь отключилась в голове. Да это было и неважно, потому что я довольно быстро понял: если я не буду своей мысленной энергией толкать вперед этот лысый рычащий ледокол, он довольно быстро сдуется, и пространство, разделяющее миры, сомкнется, замуровав нас тут навечно.

В принципе, дело продвигалось: Шахх работал экскаватором, я – двигателем этого экскаватора, и мы медленно, но верно шли вперед. Правда, я начал ощущать, что принятых стимуляторов мне может и не хватить: направленная пси-энергия жрала ресурсы организма со страшной силой…

– Где-то еще четверть пути осталось, – прокряхтел Шахх, уже заметно медленнее работая лапами. – Напрячься надо…

И тут появились они.

Сначала я подумал, что это просто наши тени – в междумирье свет был призрачный, тусклый, словно в деревенском нужнике, где под потолком висит самая дешевая, засиженная мухами лампочка.

Но оказалось, что я ошибся.

Они приближались с трех сторон, неторопливо, словно знали, что никуда мы, напрочь измотанные, не денемся. А может, специально ждали, пока мы оба смертельно устанем, чтобы не тратить сил на охоту.

Туман междумирья не был для них помехой. Они пари́ли в нем, словно воздушные шары, легко и свободно. И даже особо не скрывались, хотя в Зоне эти твари ведут себя довольно скрытно и мало кто их видел воочию.

Телекинетики.

Мутанты, передвигающиеся в пространстве силой собственной мысли, с длинными лысыми головами, похожими одновременно и на человеческую, и на лошадиную. Ног у них нет, да они им и без надобности. В Зоне встречаются телекинетики в заброшенных зданиях, во всяком случае, я не припомню рассказов, где летающие мутанты были замечены в других местах. Со зрением у них беда, слепые они, но этот недостаток прекрасно компенсируют переразвитыми остальными органами чувств. Шевельнешься – и немедленно тварь швырнет в тебя, ориентируясь по звуку, кусок бетона или ржавый холодильник. Или тебя самого приподнимет да хрястнет об пол так, что мозги по стенам разлетятся. А потом спокойно высосет из свежего трупа все соки, оставив на грязном полу высохшую мумию, некогда бывшую сталкером.

Здесь швыряться было нечем, но трем телекинетикам это и не требовалось. Они были в своей стихии, и, возможно, именно междумирье являлось их истинным домом, а в Зону они выбирались лишь поохотиться. На зараженных землях они довольно скрытны – видимо, в воздухе нашей вселенной перемещаться быстро не умеют. А вот в тумане междумирья – запросто.

Шахх как добыча им приглянулся больше, и они с невообразимой скоростью ринулись к нему, проигнорировав меня полностью. Помимо жуткой башки, сросшейся с телом, телекинетики обладали мощными и длинными руками, которыми они немедленно вцепились в ктулху и принялись рвать его, легко запуская длинные пальцы в плоть и вырывая из тела Шахха куски мяса. Прежде чем выстрелить, я заметил, как у одного телекинетика отъехала вниз нижняя челюсть, после чего в образовавшееся огромное отверстие тварь засунула сразу два куска кровоточащего мяса.

А Шахх словно оцепенел. Замер на месте. И я сразу понял почему, так как был определенным образом как бы «подключен» к нервной системе мутанта, мысленными импульсами толкая его вперед.

Летающие твари одновременно ударили по мозгу ктулху ментальной волной и парализовали его активность. Будто двигатель выключили. Только что работал – и все, заглох, делай с биологической боевой машиной все что хочешь.

А еще я понял, почему они не атаковали меня. Телекенетики слепые и глухие, но очень чутко реагируют на мозговую деятельность живых существ, за счет чего способны почуять добычу чуть ли не за километр. И поскольку я был «подключен» к Шахху, то и восприняли они нас двоих как один организм.

И тут летающие твари, конечно, просчитались.

Я, не делая лишних движений, выстрелил от бедра, благо расстояние до ближайшего монстра было всего метра три.

И результат этого выстрела получился впечатляющим!

Телекенетик буквально взорвался в воздухе, а точнее, в тумане, обильно забрызгав окружающее междумирье вполне себе человеческой красной кровью. И куски мяса вместе с осколками костей, разлетевшись во все стороны, повисли в воздухе. Я, конечно, в курсе, что патрон 12,7Х55 штука мощная, но чтоб настолько… Хотя это, возможно, специфика междумирья, где обычные законы физики соседствуют с, мягко говоря, необычными.

И тут, наконец, две оставшиеся твари меня заметили! Отвлеклись от пожирания Шахха заживо и ринулись ко мне.

Быстро.

Очень быстро.

Настолько быстро, что я выстрелить не успел, несмотря на то что, типа, легенда Зоны и все такое. На самом деле, если ты даже Супермен в квадрате, вряд ли сможешь среагировать на два живых снаряда, выстреливших собой в твою сторону.

И я не среагировал…

Вместо меня сработала какая-то другая, доселе незнакомая мне система вытаскивания моей тушки из безнадежных передряг.

Сама.

Без какого-либо участия моего медлительного сознания.

Но когда оно только начало во мне работать, я понял: это все. Кранты мне. Не выдержит мой организм такого напряжения, если я позволю себе эдакий расход нервной энергии.

Но выхода не было, иначе твари через четверть мгновения разорвали бы меня на части.

И я позволил…

Мне показалось, что волна силы, вырвавшаяся из меня, разорвала меня, вывернула наизнанку. Так рушится ненадежная плотина под кошмарным давлением воды, стремительно разваливаясь на части.

Но это сработало!

Обоих телекинетиков та невидимая сила внезапно подняла вверх, развела в стороны – и ударила друг об друга…

В междумирье в плане расчлененки, видимо, какие-то очень свои физические законы. Раздался смачный звук, с каким гигантский отбивочный молоток мог бы опуститься на тушу кита, и наверху в тумане повисла кровавая люстра, состоящая из переплетения тончайших алых нитей, на конце каждой из которых трепетал и подрагивал бесформенный кусок мяса…

Со стороны это выглядело одновременно жутко и красиво, но этим благолепием я наслаждался пару секунд. А потом мои ноги подкосились. Я рухнул на колени и понял, что не могу даже пошевелиться. Так чувствует себя умирающий в последние мгновения перед смертью: осознает, что все, трындец, Сестра приближается, которую никто не видит, кроме него, – а поделать ничего не может. Я умирал, я знаю…

Но спокойно сдохнуть мне не дали.

Перед моим затуманивающимся взглядом возникла мерзейшая с виду харя с растопыренными ротовыми щуплами, два из которых были оторваны наполовину и кровоточили:

– Подыхаешь? – осведомилась харя. – А не время, мать твою, подыхать. Выбираться надо.

Я был бы и рад ответить Шахху, мол, отвянь, чудовище, дай помереть спокойно, но язык не поворачивался. За несколько мгновений перед смертью не до разговоров как-то.

– Ага, – сказал ктулху. – Значит, все-таки решил дуба дать. Ладно. Значит, она тебе больше без надобности.

И, схватив меня за руку, оплел мое запястье своими щуплами. Послышалось чавканье, руку кольнула далекая боль, словно не моя. Ну и наплевать, пусть хлебает. Мне теперь кровь и правда ни к чему. Без нее как-то получше даже стало. Легко. Тело будто исчезло, и я совсем уже приготовился было отъехать в мир предсмертных грез, как вдруг случилось неприятное.

Сквозь белесую дымку, начавшую застилать мой взгляд, я увидел, что ктулху, напившись, зачем-то полез в мой рюкзак, достал оттуда моток капронового шнура, отгрыз от него кусок, завязал на концах обрывка две петли, одну затянул себе на поясе, другую зачем-то накинул на меня – и выпал из моего поля зрения.

А потом меня рывками потащило по неровной поверхности междумирья. Очень неприятное ощущение, кстати, не способствующее чинному и возвышенному умиранию. Видимо, Шахх, нахлебавшись моей крови, с новыми силами ринулся вновь пробивать проход сквозь туман, я же в процессе этого болтался сзади, как баржа за буксиром, считая ребрами кочки, выбоины и какие-то выступающие наружу корни деревьев, которых поблизости решительно не наблюдалось.

Приложившись пару раз черепом об такие корни, которых тут было до фига, я, преодолевая ужасную слабость, даже попытался встать на ноги – но не смог. Упал, и, смирившись со своей участью, благополучно вырубился. А может, даже и сдох, что однозначно лучше отключки, за которой обычно следует продолжение затянувшегося кошмара, называемого моей жизнью.

* * *

– Ну что, продрыхся?

Не сдох я, значит. Грустно, но делать нечего, придется смириться с этим неприятным фактом. И даже попытаться приподнять веки, по тяжести сравнимые с броневыми плитами.

Харя никуда не делась, разве что из обрывков оторванных щупалец торчали розовые отростки длиной с мизинец. Ну да, у ктулху регенерация – обзавидоваться…

– Продрыхся, – кивнул Шахх. – По морде лица вижу. И оклемался. Работает, значит, мокрица-то.

– Что работает? – поморщился я, приподнимаясь на локте.

Надо же, после того, что случилось в междумирье, я точно должен был сдохнуть, а не чувствовать себя словно в понедельник после хорошо отмеченного накануне дня рождения: во рту сухость, голова тяжелая, руки-ноги ватные, но если сделать над собой усилие и собраться в кучу, то можно и на работу идти…

– Саркофаговая мокрица, – пояснил Шахх. – Не слышал, что ли? Ее, по легенде, какой-то сталкер, добравшийся до Саркофага и опупевший от голода и жажды, поймал и выпил. Она мясистая, водянистая, вот он ее в рот как из тюбика и выдавил всю. И тут же, осознав, что наделал в состоянии помутнения сознания, хотел застрелиться, чтоб помирать не так больно было. Но вдруг понял, что у него почти мгновенно и сил прибавилось, и мозги прочистились от пси-излучения, которое там крышу сносит не хуже торнадо. Дошел тот сталкер потом до Монумента или нет, история умалчивает, но про мокрицу с тех пор известно. Я в тебя две штуки впоил, пока ты в предсмертных конвульсиях корчился. Еще одна осталась. Будешь? Если их в сознании употреблять, от них толку больше, проверено.

Я посмотрел вниз, куда указывал когтистый палец ктулху, и лишь мощнейшим усилием воли сдержал желание блевануть дальше, чем вижу. В грязной миске скрючилась уродливая блестящая сосиска толщиной с мое запястье, с членистыми ножками и маленьким человеческим лицом.

– Чо, реально никогда не видел? – удивился Шахх, глянув на мое лицо, перекосившееся от омерзения. – Хотя места надо знать, так просто их гнездо не найти. Ну так чего, выпьешь для окончательной реабилитации? Берешь за середину и просто давишь. Сок сам пойдет, только пасть подставляй и не перепутай, с какой стороны сок пойдет. Не с той, где лицо, если что.

– То есть ты хочешь сказать, что напоил меня соком из задницы этой твари? – медленно произнес я, из последних сил сдерживая рвотные позывы.

– Из двух, – уточнил Шахх, кивнув на две смятые оболочки, валяющиеся на полу, которые я сперва принял за какие-то тряпки. – Одной мокрицей я б тебя, считай, с того света не вернул. Пришлось твоей крови хлебнуть, ты уж не обессудь, иначе я бы наши задницы из междумирья не вытащил.

– А из рюкзака пакет с кровью достать было никак? – поинтересовался я.

– Долго, – пожал плечами мутант. – Да и потом, я ж тебе уже говорил, что живая кровь работает гораздо лучше консервированной.

И, предвидя мой вопрос, быстро добавил:

– В ктулху ты опять от этого не превратишься – иммунитет у тебя выработался после того раза. Оттого кровь невкусная. Пил и давился, уговаривая себя, что надо и что другой нет и не предвидится.

– Сочувствую, – сказал я, усилием воли загоняя тошноту обратно в желудок. – Третью пить не буду, обойдусь.

– Ну, как хочешь, – пожал плечами Шахх. – Мы, мутанты, не гордые, нам они тоже на пользу.

После чего взял мокрицу саркофаговую с тарелки и, целиком запихав себе в пасть, принялся жевать, смачно подчавкивая и театрально жмурясь от удовольствия, – видимо, чтобы я понял, какого счастья лишился.

Я отвернулся, чтоб не видеть его довольной хари, и попытался понять, куда он меня притащил.

Когда-то это наверняка был ухоженный бревенчатый деревенский дом, жителей которого эвакуировали после Чернобыльской аварии. То, что Шахх притащил меня в Зону моего мира, сомнений не было – на загаженном, потемневшем полу валялись обрывки советских газет, пустые консервные банки и осколки от разбитых бутылок. Когда-то белая печь была расписана нацарапанными углем похабными надписями, а также знаками радиационной и биологической опасности. А в углу была навалена куча подсохшего дерьма, которую за один раз сотворить сможет разве что трехметровый головорук после того, как сожрет с пяток сталкеров: то есть гадить в тот угол ходили не раз. Короче, ошибки быть не могло – так паскудить в доме, пусть даже заброшенном, люди могут только в моей вселенной. Во всяком случае, в других я подобного свинства не замечал.

Но все равно даже прохудившаяся местами крыша над головой лучше, чем ее отсутствие, а лежать на продавленной вонючей старой кровати удобнее, чем на голой земле, потому я был Шахху благодарен, что он не только вытащил меня из междумирья, но и дал отдохнуть относительно комфортно.

Хотя я до сих пор не понял, сколько спал, о чем и задал вопрос.

– Часа два примерно, считая твою отключку, – сказал Шахх. – Пока я дом этот нашел, потом мокриц, как раз около того и получилось.

– Ясно, – отозвался я. – То есть тех упырей, что кузнецов утащили, мы упустили.

– Отнюдь, – фыркнул ктулху. – Они тоже отдыхали после перехода. К тому же в тяжелом экзоскелете особенно не побегаешь, батарея в момент сядет от повышенной нагрузки. Потому они сейчас идут еле-еле, уверенные, что на отряд из шести живых танков никто не рискнет напасть.

– Откуда инфа? – поинтересовался я.

– Элементарно, – вторично фыркнул мутант, доставая из кармана стоящего на полу рюкзака навороченный КПК, кастомизированный в черно-красных тонах. – У боргов общая сеть, и чтобы к ней подключиться, достаточно иметь один из их коммуникаторов, которые идут в комплекте к любым бронекостюмам. А поскольку кузнецы при нашей помощи истребили немало красно-черных, у нас этого добра завались. Смотри. Я на всякий случай посвежее аппарат взял, того хрена, которому я голову снес, – в траве валялся возле того места, где была «кротовая нора», куда борги свалили.

Он повернул экран КПК так, чтобы я его видел.

– Здесь мы, – ткнул Шахх когтем в знакомую советскую карту Генштаба, которую какой-то современный Кулибин сделал интерактивной. – А тут – они.

По карте неторопливо ползли шесть красных точек.

– К «Вектору» идут, там у них база, – сориентировался я. – Километра четыре им еще пилить.

– А все потому, что дешевые артефакты купили для перехода через междумирье, – наставительно произнес Шахх. – Взяли б подороже, так выкинуло б их прямо в заданную точку.

Я скромно промолчал о том, что на ценник арта, способного хоть как-то пробить «кротовую нору» между мирами, можно приобрести два штурмовых экзоскелета последнего поколения. А сколько может стоить такой артефакт, работающий адресно, я даже предположить затрудняюсь.

Зато сказал другое:

– То, что мы их видим, хорошо. А они нас видят?

– Обижаешь, – фыркнул Шахх. – У нас для таких случаев был прикуплен глушитель обратного сигнала. Надежный, как швейцарские часы. Вот он, к крышке коммуникатора прилеплен.

Я перевернул КПК, с сомнением посмотрел на плоскую блямбу, переливающуюся несколькими оттенками синевы.

– Даже не думай, – заверил меня Шахх. – Куплено у надежного человека, и очень недешево.

Я пожал плечами.

– Ну, если ты так уверен, то возвращаемся к нашим экзоскелетам – вернее, к тем, кто сидит внутри них. Они от нас в получасе интенсивного марш-броска с минимумом экипировки. И выдвигаться надо сейчас, потому что через час, максимум полтора они будут уже на своей базе.

– А ты сможешь интенсивно-то? – поинтересовался Шахх.

– Это мы сейчас узнаем, – сказал я, с опаской поднимаясь с кровати – и тут же схватившись за ее почерневшую от времени и грязи деревянную спинку, на которой какой-то местный поэт вырезал ножом «За Зону и Монумент завалю в момент!». Повело меня знатно, чуть обратно не рухнул на грязный, продавленный матрац. И понял я, что хоть чувствую себя получше, чем перед смертью, но не настолько, чтоб носиться сайгаком по пересеченной местности. И это значило, что кузнецам конец: убивать тех, кто им досадил, борги любят долго и изощренно. А контролеры Распутья Миров завалили красно-черных немало, причем началась вся эта заварушка из-за меня. То есть по всем законам – что Зоны, что совести – вытаскивать их придется мне. Иначе ни Зона, ни моя совесть меня потом не простят.

– Есть еще мокрицы? – спросил я.

Шахх жутко ощерился, растянув страшную зубастую пасть от одного ушного отверстия до другого.

– А то! – сказал он.

И, протянув длинную руку, вытащил из-под кровати вторую миску, в которой копошились еще три членистоногие твари.

* * *

Это только кажется, что изжога – ерунда. Типа, хлопнул антацид, нейтрализующий избыток соляной кислоты в желудке, и свободен, решена проблема.

Может, оно и так, но не в случае с соком саркофаговых мокриц. Я их три штуки подряд выпил, мысленно запрограммировав себя не сблевать, и совершил этот подвиг, мысленно поставив себе жирный плюс, ибо более омерзительной гадости мне в жизни пить не доводилось.

Но, если объективно, лучшего энергетика я в своей жизни не пробовал. Только что не сильно отличался от трупа, и вот уже бегу по пересеченной местности, наблюдая через плечо, чтоб Шахх не отставал. Кабы не ощущение, что мои внутренности горят заживо, было б вообще все супер. Хотя – чего я ждал? Это Зона. Тут любая полезная вещь имеет свою темную обратную сторону, и мерзопакостная саркофаговая мокрица – не исключение.

Ктулху, кстати, тоже крючило, кривило и морщило. Рожа в гармошку собралась, щупла книзу провисли, только вздрагивают, когда из Шахха вонючая отрыжка выходит.

– Да, у нас тоже с мокриц кишки в узлы завязываются, даже хуже, чем у вас, – сказал он, перехватив мой взгляд. – Но ради дела можно и потерпеть.

С этим трудно было не согласиться, особенно когда эффект налицо. Вопрос лишь один – надолго ли?

Внезапно из кармана, куда я положил КПК, раздался приглушенный голос:

– Але, лошары, прием.

Мы с Шаххом переглянулись.

– Это тебя, – сказал он.

– Это нас, – уточнил я, вытаскивая коммуникатор, на экране которого по-прежнему горели шесть красных точек. Только сейчас они не двигались, рассредоточившись в линию, перпендикулярную нашему курсу.

– Вы меня слышите, отмычки, хоть и тихаритесь, – сказал голос из динамика. – Я лично видел, как Вите Паленому ваш ктулху башку снес, потому за нами идет не Витя, а лохи с его КПК.

Я внимательно посмотрел на Шахха.

– Значит, глушитель надежный, как швейцарские часы?

Мутант развел лапами:

– А я чо? Шаман покупал, сказал, товар от проверенного торговца, сделан из какого-то редкого артефакта, потому так дорого.

– Торговец тот, по ходу, сделан из очень распространенного артефакта «сволочь», – сказал я. – Массовое явление в последнее время. Где-то прям в промышленных масштабах штампуют сволочей разных, на любой вкус, цвет и размер.

Ктулху лишь вторично развел лапы, состроив кислую харю, хотя до этого казалось, что и так кислее некуда.

– Ладно, – сказал я. – Значит, теперь исходим из того, что мы видим их коммуникаторы, а они видят наш.

– Короче, лошары, – продолжал голос. – Выходить с поднятыми руками не предлагаю, иначе вы, пожалуй, просто свалите. Если идете за нами, значит, решили вы у нас кузнецов отбить. Хрен знает, зачем вам это надо, но подло со спины по нам вдарить уже не получится. Потому, если у вас хватит духа, давайте решим все здесь и сейчас. Даю три минуты на раздумье, и если решите свалить, то ваши кузнецы получат по пуле в черепа прямо здесь. Ваще не втыкаю, зачем нашему начальству нужны эти официальные казни, когда можно просто на месте зачистить утырков, вместо того чтобы таскать их по всей Зоне. А с вами теперь хоть повод есть их вальнуть прямо на месте при попытке к бегству. Короче, решайте, время пошло.

Стимулятор из саркофаговой мокрицы был и правда хорош, ибо мы почти догнали красно-черных, но при этом так бездарно спалились. И командир красно-черных был прав: решать что-то нужно прямо сейчас.

– Только в кино два героя при столкновении лоб в лоб с шестью танками могут победить всех негодяев, – сказал я. – В жизни таких героев мочат сразу по факту начала огневого контакта.

– Я в курсе, – кивнул Шахх. – Косяк отчасти мой, нефиг расписывать офигенные свойства непроверенной шняги. Потому я сейчас выпадаю в стелс и выдвигаюсь. Сколько положу – все мои. А потом ты подтянешься.

– Угу, – задумчиво промычал я. – И сколько я потом положу, все тоже мои. Только их шестеро в экзо, и просто ударами кулаком в бубен ты им ничего не сделаешь, может, только на задницу посадишь. Но стрелять можно и сидя на заднице. А пара пистолетов, летящих по воздуху, вызовет у боргов желание пострелять и по ним, и между ними.

– Ну да, – невесело протянул Шахх. – Если с пулемета засадят и я тушей поймаю с десяток пуль, невидимость держать не смогу.

– И они тебя превратят в мертвый дуршлаг прежде, чем ты до них добежишь, – подытожил я.

– И чего делать? – потерянно спросил Шахх, вконец растерявший пафос и самоуверенность, присущие любому ктулху, особенно – болотному.

– Есть одна идея, – сказал я. – Не уверен, что у нас хватит сил на ее реализацию, но другого выхода я не вижу.

* * *

Земля в Зоне плодородная настолько, что во Вторую мировую войну фашисты из этих мест эшелонами вывозили чернозем, окультуривая им худосочные в плане сельского хозяйства немецкие поля. А радиоактивные выбросы, смертельно опасные для людей, растительности пошли только на пользу. Исходя из чего здесь трава, кусты и деревья имеют свойство расти ненормально хорошо – правда, за исключением экстремально зараженных мест, где растительность хилая, серая, полумертвая.

Но сейчас мы находились в относительно благополучном месте с точки зрения экологии, где трава была мне выше пояса, но при этом пока что не успела разломать в крошку дорогу еще советских времен, грубо сформированную бетонными плитами, брошенными прямо на землю. Да, мощные стебли пробились между теми плитами, кое-где даже разломали их на несколько частей, но в целом по дороге еще можно было передвигаться.

А еще сегодня было ветрено, и высокая трава гнулась под холодными осенними порывами то в одну сторону, то в другую.

Конечно, Шахху можно было попробовать в режиме невидимости пройти сквозь пространство и, выйдя боргам в тыл, получить серьезное тактическое преимущество. Но я понимал, что после прошлого перехода вряд ли у мутанта хватит сил повторить этот подвиг. Ктулху и так неважно выглядел: морда серая, щупла висят, глаза как у протухшей селедки, мутные и впалые, хоть и держится пока что бодрячком благодаря соку саркофаговой мокрицы.

Потому я сказал следующее:

– Свой крутой пояс сними и держи как можно ниже, авось борги его не заметят за зарослями травы. Когда я скажу – выпадай в невидимость и выдвигайся вперед. Но не беги. Если побежишь, по виду травы и треску ломаемых стеблей красно-черным сразу понятно станет, что к ним чешет кто-то крупный. А так, может, ее колебания примут за очередной порыв ветра.

– Ясно, – кивнул Шахх. – Траву не ломать, бежать медленно и тихо.

– На лету схватываешь, – сказал я. – В первом классе был бы отличником. Но для того, чтоб пойти в школу, надо сначала научиться носить штаны. И щупальца побрить, чтоб не пугать детишек.

Ктулху хотел было что-то ответить, но тут из динамика КПК донеслось:

– Але, лошары. Три минуты прошло аж две минуты назад. Начинаю обратный отсчет, по окончании которого кузнецы получают по своей законной пуле в головной отсек. Десять. Девять…

– Ну, я пошел? – спросил Шахх не особо веселым голосом – по ходу, не верил в мою затею. Признаться, я сам сильно сомневался, получится ли, но ничего более путного в голову не приходило.

И более безумного…

В принципе, мозг человека и ктулху не особенно различается – это я понял сразу, как мысленно коснулся содержимого черепушки Шахха. Ктулху мутант человекообразный, по сути, человек генетически усовершенствованный. И потому мне не стоило большого труда внедриться в чердак Шахха, быстро разобраться, что к чему, – благо опыт уже был – и понять, где у него находится нервный центр «шестого чувства», в обычном состоянии спящего что у людей, что у ктулху. Атавизм, оставшийся нам от общих предков, много столетий назад отвечавший за паранормальные способности, которые помогли выжить хилым первобытным людям в царстве гораздо более сильных хищников – и утраченные за ненадобностью по мере развития цивилизации.

Найти-то я его нашел, но сразу понял – пробудить этот центр не получится. Есть что люди, что мутанты, у которых те способности довольно хорошо развиты для их вида. У некоторых людей и на Большой земле они отлично работают: интуиция, умение предсказывать будущее, подсознательно влиять на других представителей своего вида и так далее. А у некоторых мутантов Зоны и подавно – телекинез, пси-способности, даже телепортация…

Но не у Шахха.

– Восемь, семь, – бесстрастно отсчитывал динамик КПК.

– Иди, – сказал я – и ктулху начал быстро растворяться в воздухе, одновременно удаляясь в сторону боргов, ждавших нас с пулеметами наготове…

Говорят, есть псионики, которые могут работать с «куклами» на расстоянии до трех километров. По-моему, это брехня, очередная сталкерская байка. Чем дальше ты от цели, тем слабее воздействие. И главное: ты должен отчетливо видеть «куклу». Потому от псионика можно смыться, пока он тебя не видит. Но если увидел и установил ментальный контакт, то беда. Будешь, конечно, дергаться, как муха, прилипшая к кончику языка хамелеона, но шансов вырваться будет примерно как у той мухи…

– Шесть, пять…

Я не видел боргов. Но их вот-вот должен был увидеть Шахх, двигавшийся к ним в режиме невидимости. А я сейчас «держал» мозг ктулху и смотрел вперед его глазами, понимая при этом, что по мере удаления мутанта от меня связь с его головой становится все слабее и слабее…

И тогда я, бросив демаскирующий КПК, побежал за Шаххом, изо всех сил стараясь не потерять контакт с его глазами, ищущими засаду боргов, – и понимая, что если борги заметят меня раньше, чем Шахх увидит их, то кранты моей дурацкой затее, так как стрелять по мне красно-черные начнут прямо через пока что невидимого для них Шахха…

Но все же мутант увидел их раньше.

Они особо и не прятались. Тупо повалили корявое дерево, росшее возле дороги, благо дури у новейших экзо с запасом, можно целую рощу выкорчевать, что называется, голыми руками. И, повалив, рассредоточились за стволом, давшим дополнительную защиту от огня противника.

Но не от пси-удара.

Бить через чужую голову в полную силу, разрывая нейронные связи в мозгу и превращая врагов в дебилов, было глупо. Растрата нервной энергии колоссальная, да и вообще не факт, что такое у меня получится, работая через оператора. Вдобавок и Шахху, наверно, могло прилететь от такого удара.

Потому я сделал все гораздо проще.

Отвел боргам глаза.

Ну как отвел. Послал сигнал через мозг ктулху, как через почтовый ящик-посредник, совершенно не представляя, получится ли, и заорал Шахху что есть дури:

«Стреляй!!!»

Разумеется, мысленно, так как пальцы боргов лежали на спусковых крючках, и достаточно было малейшего звука, чтобы вонючий воздух Зоны разорвали шесть длинных очередей…

И Шахх начал стрелять…

Думаю, борги, привыкшие ко всему в Зоне, не особо поразились, увидев, что из высокой травы, гнущейся под порывами ветра, внезапно вынырнули два здоровенных револьвера и начали палить в их сторону. Скорее всего, они гораздо больше удивились тому, что те револьверы они видят расплывчато, словно после литра самогона, а их пальцы, которые должны уже были целую секунду давить на спусковые крючки, слушаются крайне плохо.

Конечно, они начали стрелять в ответ по вспышкам из стволов револьверов, что вполне логично… но толку от этого было немного.

Как, впрочем, и от стрельбы Шахха…

Я с ужасом понял, что мутант стреляет крайне хреново. Возможно, потому, что я не предупредил его о своем присутствии в его голове, а он его ощущал, и это сбивало его с толку. А может, он просто не был приучен таким вот образом работать с двух лап – все-таки стрельба из любого непривычного оружия требует определенных навыков, а огромные штурмовые револьверы РШ-12 довольно своеобразный огнестрел, хотя, на мой взгляд, для ктулху подходят как нельзя лучше.

Но пока что пули летели мимо и у боргов, и у Шахха, а я бежал со всех ног, понимая, что если сейчас не удержу контроль над головой мутанта, то борги немедленно придут в себя, и тогда не поздоровится нам обоим.

И потому, как только я более-менее внятно увидел первый тяжелый тактический шлем экзоскелета, выстрелил с бедра, в полной мере ощутив слегка позабытую мощь штурмового автомата АШ-12. Нет, отдача у него вполне сбалансирована, но это примерно как держать в руках дога, который вдруг гавкнул в полную силу своих легких. Сам на задницу не садишься от раздавшегося сотрясения воздуха, но вполне понимаешь, что за зверюга у тебя в руках.

Первый блин оказался не комом – бронебойная крупнокалиберная пуля толстенное стекло экзошлема не пробила, но силы ее удара вполне хватило, чтобы вмять его вглубь, отчего мгновенно покрывшееся мелкой сетью трещин стекло просто вдавило лицо борга в его череп.

Получилось жутко, но эффектно, когда из шлема во все стороны брызнула кровь даже не фонтаном, а веером. Разумеется, тот, кто был внутри экзоскелета, умер сразу. Но оставались еще пятеро его товарищей, контроль над которыми через голову Шахха я уже держать не мог. Нервные силы почти закончились, а для того, чтоб покинуть чужой мозг, они тоже нужны: образно говоря, с чужого чердака так просто не свалишь, надо хотя бы по лесенке спуститься, на что нужны и силы, и время. Немного, но нужны.

В общем, пока я отсоединялся от тыквы мутанта, борги пришли в себя и осознали следующее: по ним стреляет какой-то тип в костюме ненавистной группировки «Воля» и уже успел убить одного из их товарищей. А рядом с ним из воздуха стремительно материализуется фигура еще одного заклятого врага любого сталкера, на которого у каждого бродяги Зоны рефлекс один: если хочешь выжить – стреляй, потому что убежать не получится…

Бывают в бою мгновения, о которых ты потом будешь помнить всю жизнь – если выживешь, конечно. Такие, как сейчас, например. Когда твой тренированный во многих битвах мозг за крохотную долю секунды оценил ситуацию и ты понял, что не вывозишь ее ни разу. Что палящие над ухом револьверы Шахха не в счет, потому что лупят они куда угодно, только не в цели. И что пока ты будешь пытаться из своего автомата убить пятерых врагов, они со стопроцентной вероятностью изрешетят тебя очередями. Одного, даже, может, двух завалишь, но остальные однозначно грохнут тебя.

И тут меня словно изнутри что-то толкнуло. Нет, не толкнуло. Шарахнуло, словно током, отчего я вместо того, чтобы стрелять из своего АШ-12, отпустил его рукоять и выбросил вперед пустую правую руку так, словно швырял в боргов гранату весом в два пуда.

От такого рывка резко заныл локоть, но эта боль осталась где-то на краю сознания. Гораздо более ярким ощущением было чувство, что по моему телу от живота через руку стремительно прокатилась огненная волна и, прорвав кожу ладони, вырвалась наружу.

Эффект этого оказался ошеломляющим!

Ближайшего ко мне борга швырнуло на спину, при этом я увидел, как у него просто оторвалась голова. Остальным прилетело чуть менее существенно, но тоже мама не горюй. Что их посшибало с ног, это понятно. Но при этом у одного рука неестественно загнулась назад, за спину, и на нее он спиной и рухнул. У второго стекло шлема покрылось белой сетью трещин, хорошо хоть внутрь шлема не вошло – но, думаю, борг однозначно перестал что-либо видеть. У третьего вмялся в грудь броненагрудник, отчего красно-черный, упав на спину, теперь хрипел, рефлекторно скребя пальцами по деформированной броне.

Двум другим, что стояли подальше, повезло больше: их просто сбило с ног. В принципе, небольшая проблема для тренированного бойца, вскочил – и дальше в бой. Но это лишь в том случае, если ты не в тяжелом штурмовом экзоскелете.

Конечно, за счет силовых приводов боец в экзоскелете это не средневековый рыцарь, который, упав, не мог подняться с земли без посторонней помощи. Но для того чтобы встать, ему все равно нужно больше времени, чем человеку без брони. Зато бойцу в более легком бронекостюме требуется совсем немного времени, чтобы поднять ствол автомата и несколькими короткими очередями закончить неравный бой.

Ерунда, что благородные воины не добивают лежачих. Ересь это, взятая из сопливых рыцарских романов. Бой не закончен, пока враг не мертв. Или, если тебе это надо, не взят в плен, обезоружен и надежно связан. Это аксиома войны. В противном случае валяющийся на спине противник непременно попытается тебя убить.

Что, кстати, и сделал борг с металлическими погонами лейтенанта на плечах своего экзо, по всей вероятности, командир отряда. Приподнял пулемет, пока я разбирался с остальными, но Шахх оказался быстрее, всадив ему пулю в бронестекло почти в упор, после чего с киношным пафосом произнес:

– Это тебе за лохов!

– Круто, – сказал я. – Метко стреляешь.

– Пожалуйста, – обиделся мутант. – Я, кстати, только что спас твою башку от очереди. Так что…

– Даже не думай повесить на меня Долг Жизни, – перебил его я. – Я только что спас и твою тушку тоже, а в групповом бою Долгами Жизни не меряются.

– Ну, допустим, – нехотя согласился Шахх. – Пойдем глянем, как там наши контролеры.

* * *

Кузнецы выглядели неважно. Оба связаны на совесть и будто пьяные. Мы с Шаххом полчаса минимум приводили их в чувство, используя аптечку и холодную воду, пока наконец Шаман с Медведем не пришли в себя и не рассказали, что произошло.

Прорыв бронированных боргов через пространство явился для них неожиданностью. Под рукой у кузнецов оказалось только обычное огнестрельное оружие, которое для штурмовиков в экзо было как для слонов дробина. А вот борги подготовились к штурму основательно, учтя прошлые ошибки. Они очень быстро расстреляли из пулеметов Шахха, а кузнецов нейтрализовали электрошокерами и спецружьями со снотворным. Убойная комбинация, кстати. Будь ты хоть десять раз терминатор, но когда в тебя одновременно прилетает разряд в сто двадцать тысяч вольт и шприц с дозой снотворного, способного свалить с ног носорога, то быть героем уже никак не получится.

– Уже прям стыдно! – рычал Шаман, поливая голову водой из фляги. – Второй раз в плен к этим красно-черным придуркам попадаем!

– Стыдно бежать с поля боя, – сказал я. – А если тебя застали врасплох, это значит просто не повезло. Я вот тоже в плен попал меньше суток назад, и ни хрена ужасного. Так, неприятный эпизод биографии, которых сколько уже было и сколько еще будет.

– Хомо дело говорит, – кивнул Шахх. – Кстати, видок у вас кислый. Да и нас со Снайпером потрепало неслабо. Предлагаю прям тут устроить привал. Пожрать, а потом поспать по очереди. Иначе обратно до Распутья Миров мы вряд ли доберемся.

– Годная идея, – одобрил я. – Не отключаем пока что КПК боргов, типа, у них очередной привал, при попытке базы выйти на связь с группой КПК уничтожаем. Но пока хипежа нет, расставляем пулеметы по периметру на случай нападения, хаваем, и вы, товарищи контролеры, идете отдыхать первыми. А мы с Шаххом караулим.

– Откуда информация насчет того, что мы контролеры? – хмуро поинтересовался Медведь. – И с какой это радости вы первыми караулите?

– Информация оттуда, куда вы меня послали, – сказал я. – А насчет отдыха по закону военного времени первым идет отдыхать тот, кто в худшей форме. Вы еще от снотворного не отошли, того и гляди вырубитесь. Потому сейчас мы с Шаххом лучшие сторожа, чем вы.

– Логично, – зевнул ктулху, растопырив щупла зонтиком и интеллигентно прикрыв пасть здоровенной когтистой лапищей. – Два часа вы дрыхнете, два мы – и можно выдвигаться. Думаю, мне двух часов хватит, чтоб набраться сил и провести вас через междумирье.

Кузнецы спорить не стали и, после того как мы обустроили лагерь, развели костер и поели консервов, немедленно завалились спать прямо на траве. Я на голой земле спать не люблю, опасаясь последствий для здоровья. Но у контролеров его по ходу была тонна на двоих – подложили под головы трофейные рюкзаки и немедленно отрубились, огласив окрестности богатырским храпом.

– Прям завидно, – сказал Шахх. – Я б если на сырой земле два часа поспал, хрен бы от ревматизма разогнулся.

– Аналогично, – отозвался я. – Я, пожалуй, вообще спать не буду – рюкзак у меня максимально облегченный и по весу, и по габаритам, так что ни спальника, ни даже коврика-пенки нет.

– А я и не собирался, – хмыкнул Шахх. – Сказал про то, что мы потом тоже спать будем, чисто чтоб они не возмущались. После удара электрошоком хомо обязательно поспать должен, если хочет через пространство напрямую пройти. Иначе нервная система просто выгорит, как плохая проводка под сильным напряжением. Сон в данном случае сработает как перезагрузка системы. Нам же с тобой достаточно просто пожрать и у костра посидеть. Вполне хватит для перехода. Старый коридор, по которому мы сюда прошли, еще не затянулся, так что обратно идти будет полегче.

– Ну и зашибись, – сказал я.

После умятой банки тушенки спать, конечно, хотелось катастрофически, но мой организм как советский солдат, сначала идет столько, сколько может, а потом столько, сколько надо, пока не вырубится от перенапряжения. По ощущениям, вроде бы на ходу я отключиться не должен, так что еще пошевелим нижними конечностями назло всем врагам.

– А все-таки хорошее это дело – победа, – сказал Шахх, лениво потягивая консервированную кровь из пакета и при этом косясь на трупы, которые мы сложили неподалеку. – Приятное ощущение жизни после нее наступает, когда понимаешь, что только что мог погибнуть, но выиграл бой и остался жив.

– Угу, – буркнул я.

По ходу, мутанта прибило пофилософствовать. Бывает такое на расслабоне после боя, частое явление. В эти моменты лучше собеседника не стебать и дать выговориться, какую бы пургу он ни мел. Нервное это, фиг ли, понимать надо. Раньше я думал, что такое только у людей бывает. Ан нет, оказывается, ктулху вон тоже, бывает, на нервяке прет языком почесать.

А Шахха несло дальше, под новый пакет с кровью.

– После такой переделки вкус жизни прям на языке ощущается. Настоящий, концентрированный. Вот ты мне скажи, хомо. Если б ты узнал, что прямо этой ночью уснешь – и больше не проснешься и что осталось тебе жить всего-то полдня. Что б ты сделал прямо сейчас?

– Принял снотворное, – сказал я. – Не люблю оттягивать неизбежное.

– Вот ты душнила-то, – скривился Шахх. – А я б, наверно, оттянулся на полную. Крови налакался от пуза, нашел бы самочку и любил ее все оставшиеся часы…

Правило «пурги» я, конечно, уважаю и всегда готов ее выслушать от боевого товарища с умным видом, согласно кивая в такт его бреду. Но когда он так жестко подставляется, не стебать его становится уже просто невыносимо…

– Если ты крови обожрешься так, что дышать будешь через раз, тебе будет не до самочек, – резонно заметил я. – Тем более что с раздутым пузом наперевес ты будешь смотреться так себе кавалером. Но если все-таки случится чудо и на тебя, пузатого, какая-то ктулхиня клюнет, то картина твоих грез в реальности будет весьма гротескная. Ты ее любишь, кровь в пузе булькает, само пузо мешает процессу…

– Тьфу, – сплюнул Шахх. – Что ты за хомо, а? Всю мечту испоганил. Я ж как бы в образном смысле.

– Я в образном не умею, – пожал я плечами. – Как мне картину нарисовали, так я ее и вижу.

– Понятно, – сказал ктулху. – Фиг знает, как ты там в своем КПК книжки пишешь без воображения – мне кузнецы рассказывали, что ты кучу мемуаров накатал.

– А мне воображение без надобности, – сказал я. – Что вижу, то и пишу.

– Ладно, замнем для ясности, – буркнул вроде как слегка обидевшийся Шахх. – А то еще напишешь свою мерзость про любовь ктулху с набитым брюхом, а кто-нибудь прочитает и сблюет ненароком от твоего творчества.

– По-моему, ты выдаешь желаемое за действительное, – усмехнулся я. – Людям нравится реализм без финтифлюшек и выдуманных соплей. Чтоб как в жизни.

– Ясно, – фыркнул ктулху. – Про искусство, чувства и любовь – это не к тебе.

И, выбросив пустой пакет, потянулся за следующим.

Ну, что ж, жор, как и философствования, после хорошей битвы – это нормально. Если у бойца после пережитого не фляга свистит паровозом, а прибило на покушать и потреньдеть о высоком, это намного лучше, чем если он слезы по грязной роже размазывает или, и того хуже, – пытается застрелиться. Я вот, например, подумал и тоже за второй банкой тушенки потянулся. Если все не сожру, кузнецы проснутся и заточат то, что останется, всяко продукт не пропадет.

Пока я съел треть банки, Шахх допил последний пакет консервированной крови и выкинул его с заметным отвращением.

– Душа просит натурального продукта? – осведомился я.

– А ты, как я погляжу, догадливый, – проворчал мутант.

– Так не сдерживай себя, – посоветовал я. – Пока натурпродукт еще теплый.

– Ну, я, типа, решил завязать с людопитием, – замялся ктулху. – Теперь вот на говяжью консервированную перешел…

– Кузнецы не одобряют – как ты сказал? Людопитие? – предположил я.

– И это тоже, – продолжал мяться Шахх. – Типа, разумный и говорящий мутант – это уже почти человек, а есть, в смысле пить, представителей своего вида – преступление…

– Преступление идти против своей природы, – злорадно заметил я. – Только тупые мутанты связывают себя неудобными и непрактичными условностями, хотя ты вроде не из таких – можно сказать, исключение, подтверждающее правило. Жить вообще нужно в удовольствие. И если удовольствия от жизни нет, то зачем вообще жить?

– Как-то это эгоистично прозвучало, не? – неуверенно попытался отбрехаться Шахх. Но сейчас уже меня перло на философию, которая, как известно, штука заразная.

– Ты сейчас пытаешься обобщенными понятиями отгородиться от собственных желаний, – сказал я. – Когда тебя кто-то обвиняет в эгоизме, это значит, он возмущен тем фактом, что ты любишь себя больше, чем его. Не переживай, кузнецам я ничего не скажу, а твое чавканье за своим храпом они точно не услышат.

– Учти, что ты искуситель и сбиватель с истинного пути, – сказал ктулху, довольно резво поднимаясь с места. – И в том, что сейчас произойдет, виноват только ты.

– Угу, – сказал я. – Я виноват, что ты жрешь как нильский крокодил. И, кстати, нет такого слова «сбиватель».

Но вряд ли Шахх меня услышал – он был занят и аж постанывал от удовольствия, присосавшись к шее ближайшего трупа.

Ну, что ж, в моей маленькой провокации помимо желания поупражняться в софистике было и рациональное зерно: я справедливо полагал, что недостаточно хорошо отдохнувший и покушавший ктулху вряд ли сможет провести всех нас через междумирье, потому пусть хлебает кровь сколько влезет, пока она не свернулась внутри трупов. Если мертвый враг может чем-то тебе помочь, то очень глупо будет пренебречь этой помощью.

* * *

Кузнецы проснулись через два часа почти одновременно – вот что значит «внутренний будильник». Я тоже таким обладаю, просыпаясь обычно минут за пять-десять до намеченного времени. Интересная особенность организма у некоторых людей – чувствовать время, практически аномалия.

Выслушав, что мы спать не собираемся, мол, и так отдохнули, контролеры спорить не стали. Быстро собрались, доели недоеденное, затушили костер, окончательно протерев глаза спросонья, – и уставились на довольного Шахха. Перевели взгляды на его оттопыренное пузо, потом на сморщившиеся шеи и лица боргов, торчащие из экзоскелетов с сорванными шлемами…

– Опять пил, – без вопросительной интонации произнес Шаман.

– Исключительно в целях качественного завершения миссии, – с пафосом произнес ктулху.

– Это бесполезно, – вздохнул Медведь. – Все равно что тебя заставить не есть мясо.

– Если сильно надо, я бы легко записался хоть в веганы, – парировал Шаман. – Но я под это не подписывался, в отличие от некоторых. А кое-кто утверждал, что завязал с людопитием и теперь вполне цивилизованный гуманоид.

– Иногда внешние обстоятельства сильнее личных амбиций, – важно встопорщив щупальца, сказал Шахх.

– Отстань от него, – махнул рукой Медведь. – Когда он человеческой крови напьется, фиг ты его перебрешешь. Она ему в голову бьет и дает плюс сто к болтологии.

Шахх, услышав это, судя по задрожавшим кончикам щупалец, уже собрался было смертельно обидеться, но тут я встрял в беседу:

– Уважаемые, а мы обратно идти планируем? Или подождем, пока борги, не дождавшись возвращения боевой группы, вышлют поисковый отряд прочесать этот район? Как я понимаю, точка выхода этих шестерых из междумирья у боргов была видна, а потом КПК группы зависли здесь. Пока что это похоже на сильно затянувшийся привал, который уже наверняка насторожил борговских операторов.

И действительно, словно в подтверждение моих слов один из КПК запищал, вызывая командира группы.

– Ты прав, мой хилый брат по разуму, пора, – важно кивнул Шахх, которому и правда, похоже, кровь ударила в голову.

И начал стремительно исчезать.

– Следуйте за мной, хомо, – надменно сказала пустота, после чего в пространстве появился размытый, полупрозрачный силуэт, пробитый телом ктулху, – по факту, портал, в который я и контролеры вошли по очереди…

В междумирье ничего особенно не поменялось, за исключением того, что зависшая в тумане пара телекинетиков при виде нас метнулась в разные стороны и исчезла в мгновение ока. Видимо, среди их братии молва о хомо, шастающих туда-сюда между мирами и раздающих трендюли местным обитателям, распространилась довольно быстро.

На этот раз Шахх, по самые щупальца заправившийся кровью, работал своими когтистыми граблями как экскаватор – мне даже подталкивать его не пришлось. Чувства времени в междумирье нет, но мне показалось, что мы довольно быстро прошли границу между двумя вселенными, выйдя в конечной точке именно там, где хотелось.

– Теперь я без автомата шагу не сделаю, – сказал Шаман, ступив на фиолетовую траву Распутья Миров. – Будь у меня хотя бы автомат тогда, я б сумел красно-черным его под шлемы засунуть и применить по назначению.

– А я еще гранатомет прихвачу, – добавил Медведь. – Оружие из разных вселенных, конечно, штука хорошая, но с автоматом Калашникова и советским РПГ ничто не сравнится.

– С этим трудно не согласиться, – сказал я.

– Ну, в общем, благодарю, – немного помявшись, произнес Шаман. – Думаю, вряд ли мы без вас выкрутились бы из этой передряги.

– Присоединяюсь, – сказал Медведь. – С Шаххом мы найдем как рассчитаться, а ты, Снайпер, вправе рассчитывать на нашу благодарность.

– Вы ничего не должны, – сказал я. – Помощь попавшему в беду – это не товар, а естественная реакция на чужие проблемы того, кто считает себя человеком. Кстати, я нашел и заготовку для новой «Бритвы», и то, о чем вы говорили.

И достал из рюкзака оба артефакта.

– Неслабо, – сказал Медведь, прищурившись от света, испускаемого черепом. – Если честно, не думал, что ты его добудешь. Эпичный арт, которому несколько тысяч лет. Никто не знает всех его свойств, но то, что с его помощью можно управлять целыми народами, – факт. Например, благодаря ему Гитлеру удалось превратить в зомби практически все население Германии. Правда, с русскими провернуть то же самое не вышло – почему-то здесь череп оказался бессилен.

– Просто иммунитет у нас на всякую хрень, в том числе тысячелетней давности, – сказал я. – Если честно, стремно мне его отдавать. Не то чтобы я вам не доверяю, но вдруг этот череп у вас отнимут или украдут? Как-то очень не хочется, чтобы на планете появился еще один Гитлер, способный рулить нациями.

– Понимаю твои опасения, – усмехнулся Медведь. – Но нам он нужен не для того, чтобы использовать его в каких-то своих целях. Этот череп слишком сильный артефакт для людей, больно уж большие соблазны появляются у тех, кто им владеет. Потому он должен быть уничтожен. А часть его энергии, освободившейся после уничтожения, мы перенесем в новую «Бритву».

– Кое-что становится понятным, – пробормотал я, почесав в затылке. – То есть вы контролируете не только Распутье Миров, но еще, похоже, следите за Равновесием. Верно?

– Неплохо, Меченосец, – усмехнулся Шаман. – Как видишь, в Мироздании все взаимосвязано. Ты утратил свой нож, пришел к нам, и оказалось, что все произошедшее не случайно.

– Сколько я буду должен за новую «Бритву»? – спросил я, внутренне нехило так напрягшись. Кузнецы, несмотря на то что я им помог, вполне имели право попросить свою цену за такую работу. Помощь помощью, но я слышал, что выковать такой нож неимоверно трудно и под силу далеко не каждому.

Кузнецы переглянулись.

– Как ты сказал? – прищурился Медведь. – Помощь попавшему в беду – это не товар, а естественная реакция на чужие проблемы того, кто считает себя человеком. Думаю, утрата твоего ножа для тебя все равно что часть жизни потерять, то есть беда самая настоящая. Думаю, мой брат присоединится к моей просьбе, и надеюсь, ты не откажешь.

– Какой просьбе? – поинтересовался я.

– Заткнуться насчет оплаты, сходить к холодильнику, пожрать и завалиться спать там, где место найдешь. Иначе с таким ритмом жизни ты скоро банально загнешься.

– Отдыхай, сталкер, – пробасил Шаман. – Ты свое дело сделал, теперь наша очередь.

И, хором развернувшись, ушли в кузницу.

– Слышал, что контролеры сказали? – спросил Шахх. – Пошли, стало быть, к холодильнику.

– Да я как бы дорогу знаю, – осторожно сказал я, покосившись на раздутое пузо ктулху.

– А я не путь тебе показывать намылился, а подзаправиться, – фыркнул мутант. – Или ты думаешь, что проход через границу миров не требует затрат калорий?

– Я думаю, что если ты будешь трескать как не в себя, то или лопнешь, или в скором времени превратишься в жировой шар, – честно ответил я.

– На этот счет не беспокойся, – сказал Шахх. – Лучше покушать впрок, чем потом страдать от того, что вовремя не покушал.

– Это типа такой закон обжоры? – поинтересовался я.

– Слушай, сталкер, тебе никто не говорил, что ты редкий зануда? – поморщился ктулху. – Помяни мое слово, с твоими подколками с тобой никакая самка не уживется, даже если ты не будешь пить, курить, ходить налево и лупить ее за каждый косяк. Это ж реально невыносимо – слушать, как ты гундишь. В общем, ты как хочешь, а я к холодильнику.

И пошел, всей своей мощной фигурой выражая возмущение.

– Ну вот, всегда так: как у собеседника недостаток аргументов, это не он тупит, а я зануда, – проворчал я.

И пошел следом, ибо тушенка дело хорошее, но на одной ней далеко не уедешь. А у кузнецов, помнится, в холодильнике было много интересного…

* * *

За трапезой с Шаххом мы помирились: совместный жор из одного холодильника примирит кого угодно. А когда очередной кусок колбасы уперся мне в нижний конец пищевода, сигнализируя о том, что бак полон под завязку, я понял, что сейчас банально сдохну, если не посплю. Нашел какую-то стопку пустых мешков, похоже, для мусора, и завалился прямо на них, обняв АШ-12 с досланным патроном в патроннике и положив палец на рычаг предохранителя. По-другому в Зоне спать нельзя: пока будешь спросонья затвор дергать, у тебя уже ногу отгрызут или же банально пристрелят…

И приснился мне сон.

Страшный.

Не обычный кошмар, когда спишь и ни разу не боишься того, как твой собственный мозг пытается тебя напугать, потому что в жизни видел вещи и пострашнее. И тогда остается просто спать и ждать, пока закончится эта нудная страшилка, только отвлекающая от нормального отдыха.

Мне снился Кремль.

Не московский, нет.

Другой.

С кирпичными стенами и приземистыми, коренастыми башнями, рассчитанными на долгую осаду. Чистый функционал, ничего лишнего. Крепость стояла на основательном холме, что добавляло проблем осаждающим – которых, впрочем, было немало…

И это точно были не люди.

Вернее, они ими были когда-то, но сейчас представляли собой нечто совершенно иное.

На Кремль лезли мертвые…

Их было много, очень много. Лохмотья кожи свисали с желтых от времени костей, полупустые черепа сочились черной гнилью, многие ползли, лишенные одной, а то и обеих нижних конечностей, цепляясь за землю непомерно отросшими, крепкими ногтями…

Это были даже и не зомби в привычном понимании этого слова. На Кремль накатывались волны мертвой органики, мешанина костей, обрывков плоти и на удивление толстых и крепких ногтей, которым больше подошло бы определение «когти».

И среди этого моря мертвечины через примерно равные промежутки торчали щупальца… Целые пучки щупалец, эдакие кусты шевелящихся отростков с одним общим основанием.

А стены Кремля защищали люди.

То тут, то там со стен срывались вниз длинные струи пламени, хлещущие по атакующим, и тогда воздух наполнялся зловещим треском горящей плоти. Глухо рявкали чугунные пушки, и горячие ядра, врезаясь в мертвых, проделывали в их рядах длинные коридоры – которые, впрочем, тут же заполнялись новыми трупами.

Люди сражались отчаянно. Но их было слишком мало, а мертвецов – слишком много. Но сейчас я точно знал, что могу помочь осажденным. Как – без понятия, но точно мог. Была лишь одна проблема: у меня никак не получалось сдвинуться с места. Я словно окаменел, и мне оставалось лишь наблюдать, как гибкие щупальца сдергивают со стен людей и швыряют их в волну мертвецов, где несчастные немедленно исчезают, словно во взбесившемся болотном омуте.

И это было действительно страшно. И не только потому, что без моей помощи гибель защитников крепости была бы неизбежной. Я знал: там, за стенами Кремля, находится что-то очень важное лично для меня. Что-то, что я должен защитить любой ценой. Но я не мог этого сделать, и все, что мне оставалось, это безмолвно кричать в отчаянии и ощущать, как по моим щекам скатываются холодные слезы…

Но тут внезапно меня тряхнуло. Раз, другой, третий… Картина осады смазалась, словно в холст талантливого художника, написанный акварелью, плеснули водой из ведра, – и я проснулся.

Надо мной висел пучок шевелящихся щупалец, словно вынырнувших из моего кошмара, с двумя белыми глазами сверху. Человек с Большой земли, никогда не бывавший в Зоне, от такого зрелища может и инфаркт получить, я же лишь поморщился:

– Да хорош меня трясти уже, проснулся я, проснулся.

– Точно, проснулся, – кивнул Шахх. – И вроде вменяемый. А то лежишь, пасть открытая, глаза открытые, красные, и из них слезы текут. Думаю, или запор одолел после позавчерашнего, или умом рехнулся.

– Позавчерашнего? – переспросил я.

– Ну да, – кивнул ктулху. – Ты два дня проспал как убитый. А сегодня смотрю, что-то неладное с тобой творится, надо будить. К тому же контролеры в кузне стучать перестали, наверно, скоро готов будет твой нож. Они двое суток вообще не спали, и в кузне у них черт-те что творилось. То свет, будто комета там взорвалась, то вой такой, что даже мне жутко стало, то грохот. Но мне они сказали не входить и никого не пускать в кузницу, потому я тут на страже все это время проторчал. Тебе же все пофиг, продрых двое суток как хоммут, аж завидно. Мне б такие нервы.

– Просто устал немного, – сказал я, садясь на куче мешков и понимая, что впервые за несколько месяцев наконец-то нормально выспался. – Пойдем, что ли, наружу, посмотрим, как там дела у контролеров.

Мы вышли из пристройки, подошли к дверям кузницы, запертым изнутри.

Тишина…

– Ну, это их дела, я внутрь не полезу, – сказал Шахх. – Но у меня для тебя хорошие новости. Пока ты дрых, приходили наши снабженцы от благодарных заказчиков из Четвертого и Одиннадцатого миров, принесли материалы для новых заказов, что тебе неинтересно, и кучу жратвы, что тебя после двухдневного сна должно заинтересовать. А главное – много консервированной крови! Потому предлагаю сходить к холодильнику и отпраздновать твое возвращение из мира снов.

– Интересно, тебя что-то кроме жратвы интересует? – спросил я.

– Вопрос, как я понимаю, чисто риторический, – зевнул ктулху. – Кроме жратвы меня интересуют перспективы личностного и карьерного роста, а также мир во всех вселенных Розы Миров – мечта хоть и утопическая, но, согласись, грандиозная. Ну, так что насчет холодильника? Идем или как?

Ответить я не успел.

С той стороны дверей кузницы раздался грохот отодвигаемого засова, и из недр помещения, дохнувшего на нас удушливым запахом сгоревшего угля и разогретого железа, вышли два контролера. Черные от сажи и переутомления, с осунувшимися лицами – и горящими глазами фанатиков, осуществивших задуманное. Хотя, может, такой эффект давало отражавшееся от поверхности глаз кузнецов неестественно яркое сияние цвета чистого неба, которым горел клинок ножа.

Этот нож, лежавший на толстом куске выделанной кожи, нес Медведь – и я как-то сразу понял, почему он не берет его в руки. Тот случай, когда собственное творение может легко выпить из тебя жизнь, если не знать, как правильно с ним обращаться.

Признаться, и я слегка оробел, когда увидел творение контролеров Распутья Миров. Несомненно, это была «Бритва»…

Но не моя «Бритва».

Чужая.

Так бывает: глянешь на девушку и понимаешь на уровне интуиции – не твоя. Не получится у вас ничего, хоть с виду и красивая она, и вроде нравится, и даже улыбается она тебе слегка, мол, ну что, рискнешь подойти?

Кузнецы остановились. Шаман неторопливо достал из-за пояса добротные ножны, ловко подцепил ими клинок, который скользнул в сшитую точно по мерке кожаную одежду, словно того и ждал.

– Ну вот, – сказал Шаман. – Готова работа. Только не знаю, стоит ли тебе браться за рукоять. Энергия черепа, который мы уничтожили в том числе для того, чтобы зарядить этот нож, слишком древняя. И как-то мы сами не уверены, что ты справишься с такой силой. К тому же ты сам знаешь закон «Бритвы».

– Знаю, – кивнул я. – Такой нож можно продать. Или подарить. Или снять с мертвого тела, убитого не тобой. Тогда от нее новому хозяину будет только польза. По-другому завладеть этим ножом не получится. Отомстит.

– И мы не можем ни продать его, ни подарить, – сказал Медведь. – Мы просто его сделали из артефакта, принадлежащего не нам. И, видит Мироздание, было непросто выковать нож и насадить его на рукоять, не прикоснувшись к нему руками. Ну что, берешь его, сталкер?

Признаться, такого поворота я не ожидал. Вот она, лежит передо мной на куске кожи, точная копия моей «Бритвы» с рукоятью из «вороньего камня» – видимо, у кузнецов остался он с прошлого раза, и те бесценные остатки артефакта, принесенного мной из другого мира, они не пожалели на вторую рукоять.

Но как воспользоваться этим ножом, когда интуиция прям звенит внутри тебя, словно натянутая струна, будто я к голодной аномалии подошел, которая только и мечтает о том, чтобы я к ней прикоснулся, дабы выпить из меня жизнь в мгновение ока?

– Правильно, сталкер, не трогай чужое. Не надо.

Они вышли из-за кузницы один за другим.

Четверо эсэсовцев в черной парадной форме. У троих в руках уже хорошо знакомые мне автоматы StG 44, у четвертого, с погоном и петлицами оберстгруппенфюрера СС, – самый узнаваемый и дорогой немецкий пистолет Второй мировой войны Luger P08, из которого он небрежно целился мне в грудь.

– Ну вот, как я и говорил, мы и снова встретились, Снайпер, – с ухмылкой проговорил Карл Гебхард. – А контролерам я бы порекомендовал на будущее все-таки закрывать порталы, чтобы к ним не приходили нежеланные гости.

Ситуация была, мягко говоря, не очень. Кузнецы свое обещание сдержали, и у них на ремнях за спинами висели автоматы Калашникова – на мой взгляд, более действенное оружие в этом мире, чем экзотические вормганы.

Но – за спинами.

Мой АШ-12 я держал в руках, но толку от этого было мало: одному мне четверых положить не удастся. Может, Гебхарда я и срежу, но при этом его пристяжь наверняка положит или меня, или Шахха, или кузнецов.

– Правильно думаешь, сталкер, – кивнул оберстгруппенфюрер. – Поэтому брось оружие, и никто не пострадает.

Тот случай, когда не стоит выпендриваться и строить из себя героя. АШ-12 упал на фиолетовую траву, а я поинтересовался:

– С чего это ты такой добрый?

– Просто я умею быть благодарным, – хмыкнул Гебхард, подойдя и беря за рукоять «Бритву». – Благодаря тебе у меня не осталось конкурентов в Асгарде, и теперь я единственный его правитель. Кузнецы из артефакта, который добыл я, выковали нож, который изменит прошлое и вернет к жизни разрушенный Третий рейх и былое величие Германии. Разве что ваше бесполезное дрессированное чудовище ничем не отличилось, но я и его оставлю в живых, если вы все не будете делать глупостей.

Он стряхнул с клинка ножны, и «Бритва» засияла нестерпимо ярким светом – так даже мой старый нож не сверкал, когда был заряжен энергией под завязку.

– Великолепная работа, – восхищенно произнес Гебхард. – Кто бы мог подумать, что я окажусь прав и что единственное предназначение древнего черепа ариев – это напитать своей энергией нож, способный обратить вспять прошлое. Признайся, Снайпер, – когда ты пытался выкрасть мой хабар, ты же не мог подумать, что из моего артефакта может быть выкована только моя «Бритва»? И что я поставил именно на тебя в моей многоходовке, решив, что только настоящая легенда Зоны может выполнить все этапы этой крайне сложной миссии и привести меня к цели? Меня впечатлили твои подвиги еще во время Второй мировой войны, и, согласись, я все рассчитал с точностью, достойной Нобелевской премии мира, которую мне непременно вручат, когда я верну этому миру былое величие Германии.

Он торжествующе расхохотался, но его хохот прервал на удивление спокойный голос Шахха.

– Не все.

– Что? – удивился Гебхард, не ожидавший, что в этой ситуации кто-то рискнет вставить слово в его монолог.

– Не все ты рассчитал, хомо, – фыркнув щупальцами, повторил ктулху. – Например, то, что если даже «Бритва» и принадлежит тебе, то находящаяся внутри нее энергия уничтоженного черепа – это точно не твоя собственность…

Ктулху говорил медленно, не торопясь, но я уже в начале его речи понял, что он хочет сказать, ибо в его голове нормально так освоился, когда подталкивал мутанта во время прохода через границу миров. Да он и сам меня как бы в гости на свой чердак пригласил, бросив взгляд в мою сторону – мол, давай, псионик, соображай, что я хочу сказать, пока этот фашист не сообразил раньше тебя…

Что говорить, Гебхард был и сильнее меня как псионик, и опытнее. И он знал это. И оттого не слишком парился насчет меня, особенно при поддержке трех вооруженных эсэсовцев. Ну а чего напрягаться-то, когда враг захвачен врасплох и морально повержен? Вполне можно позволить себе поиздеваться над таким врагом, рассказать ему, что он всю дорогу был лишь пешкой в его игре, которую при желании можно было в любой момент сбить с доски одним щелчком.

И он, конечно, понял, что хочет сказать Шахх.

Но только на долю секунды позже, чем я…

Терять мне было нечего, и я мысленно потянулся к клинку ножа, который Гебхард держал в руке. Вернее, не к клинку, а к тому энергетическому торнадо, что было заключено в нем. Безумному вихрю древней энергии, с которым каким-то чудом сумели справиться кузнецы, заключив его в тюрьму из аномального металла, рожденного в эпицентре ядерного взрыва.

Разумеется, у меня не было ни сил, ни навыков, чтобы справиться с такой энергией. Но стрелочникам не нужно обладать силой великанов, чтобы управлять несущимися поездами.

Им нужно лишь уметь переводить стрелки…

Я лишь мысленно коснулся острия ножа, представив, что вскрываю его кончик как бутылку газировки, – и немедленно стремительная энергетическая волна вырвалась наружу. И все, что мне оставалось, это разделить ее на четыре потока, направленных на совершенно конкретные цели.

Это было непросто с непривычки.

Но я справился.

В следующую секунду три эсэсовца уронили свои автоматы и схватились за головы. Но вряд ли руки смогут помочь удержать в черепе мозг, в который со страшной силой ударила сокрушительная энергетическая волна цвета весеннего чистого неба…

Выглядело это страшно. Ужасное внутричерепное давление вышибло глаза из глазниц, словно пробки из бутылок шампанского. Разбитое в кисель мозговое вещество хлынуло через носы, уши, рты. У одного из фашистов с треском лопнула височная кость, и оттуда брызнула белесо-алая струя, красиво подсвеченная небесной лазурью…

Удивительно, но Гебхард не умер мгновенно, в отличие от своих охранников. Пошатнулся, побледнел как смерть, выронил пистолет, но нашел в себе силы удержать в руке «Бритву», на которую он возлагал столь большие надежды…

И тут я почувствовал, как мою голову словно сжал стальной обруч, который немедленно стал сжиматься еще сильнее. Что и говорить, я не был готов к такой стремительной ментальной атаке, еще не придя в себя от гигантского усилия – ведь для того, чтобы справиться с потоком лазурной энергии, мне потребовались абсолютно все мои силы. И сейчас Гебхард, перехвативший инициативу, убивал меня, а я ничего не мог поделать…

Но тут выручил Шахх.

Когда надо, ктулху умеют двигаться с непостижимой скоростью.

А сейчас было надо!

Шахх бросился вперед серой молнией – и ударил, метя огромным кулаком в голову Гебхарда!

Не сомневаюсь, что эсэсовцу от такого удара пришел бы конец, но фашист успел выбросить руку навстречу мутанту – и я увидел, как кожа на руке Гебхарда разорвалась и из этого кровавого разрыва вылетела черная стрела с пучком щупалец на конце.

В такие мгновения время словно замедляется, и ты не только видишь, например, пулю, летящую в лицо твоему другу. В смертельном бою все чувства обостряются, и мгновенно приходит понимание событий, над расшифровкой которых в спокойной обстановке ты бы точно сломал себе голову.

Я прекрасно помнил, как выстрелил в Гебхарда симбионтом, получившимся из волосохвоста и пиявки Газира. Видимо, мой выстрел тогда достиг цели, но не причинил сильному псионику никакого вреда. Напротив, Гебхард подчинил симбионта своей воле, и сейчас этот гибрид из двух адских чудовищ ударил Шахха прямо в центр щупалец, растопыренных во все стороны.

Послышался треск ломаемых лицевых костей… Ктулху отбросило назад. Он упал на фиолетовую траву и начал корчиться в невероятных мучениях: жуткая тварь, порабощенная волей Гебхарда, выжирала мутанта изнутри – и я ничем не мог ему помочь…

Зато кузнецы смогли помочь мне, так как эсэсовец, тоже истощенный и ментальной атакой, и выбросом из руки своего оружия последнего шанса, успел наклониться, схватить пистолет и направить его на меня.

Но кузнецы успели раньше.

Я и не думал, что они так умеют – одним движением перебросить со спины в руки автоматы Калашникова и немедленно начать стрелять. Правильный навык, кстати. В Зоне может не хватить доли секунды на то, чтобы даже рвануть вниз переводчик огня – потому, хоть это и идет вразрез с техникой безопасности, многие ходят по зараженным землям, дослав патрон в патронник и сняв оружие с предохранителя.

Это меня и спасло.

Линия выстрела, идущая от среза ствола «Люгера», уже почти коснулась моей переносицы, как в Гебхарда ударили пули.

Много пуль калибра 5,45, которые с малого расстояния вышибают из живого человека фонтанчики крови, так как при вхождении в тело сразу же начинают вращаться, превращая раневой канал в глубокую рваную рану.

Когда в тебя практически в упор лупят два автомата лучшей конструкции на планете, никакие пси-способности не смогут отодвинуть неизбежное. Кузнецы хорошо понимали, кто их противник, и как следствие – стреляли в голову. Поэтому, когда мертвый Гебхард рухнул на землю, его лицо напоминало только что перемолотый мясной фарш.

А Шахх все еще был жив. И уже даже не стонал, лишь по его телу пробегали судороги, да в некоторых местах образовались обширные раны, затянутые тонкой пленкой кожи – помесь волосохвоста и пиявки Газира жрала мутанта изнутри, при этом не нарушая целостности кожных покровов. Не знаю, почему это чудовище так берегло кожу, даже предположений нет никаких. В жутких вселенных Розы Миров бывает много такого, чему нет объяснений.

Медведь скрипнул зубами. Шаман, отбросив пустой автомат, с хрустом сжал кулаки.

– Чего ждешь? Бросай. У тебя ж вроде было. Шахху уже ничем не помочь, а если эта тварь вырвется наружу, никому не поздоровится.

Медведь кивнул и вытащил из кармана небольшой шарик, внутри которого словно переливалось яркое пламя. Размахнулся, бросил в умирающего Шахха – и я невольно прикрыл глаза, так как на этом месте немедленно взметнулось вверх ревущее пламя. Будто очень большая, диаметром метра в два аномалия «жара» проявила себя, поймав в свои огненные объятия долгожданную добычу.

– «Нп», – сказал Медведь. – Артефакт «неистовое пламя». Концентрированная смерть. Не сказать, что безболезненная, но зато стопроцентно надежная.

Я закусил губу.

Сильно.

Но боли не почувствовал…

Так случилось, что с Шаххом мы вместе прошли через несколько миров, плечом к плечу дрались с врагами, вместе пили-ели, ругались и мирились… А пиявка Газира несколько раз спасала мне жизнь, и я уже привык, что она дрыхнет у меня под кожей в руке, иногда приходя на выручку, иногда нет – ну, проспала, бывает…

Но сейчас у меня было ощущение, что я одним махом потерял двух друзей. Дружба в Зонах Розы Миров вообще понятие довольно условное: сегодня вы вместе пробиваетесь через толпу врагов, а завтра твой напарник пытается выстрелить тебе в затылок, чтобы забрать из твоего кармана дешевый артефакт. Но в данном случае у меня никогда не было ощущения, что Шахх или пиявка Газира могут сделать мне какую-то пакость, а это на зараженных землях очень дорогого стоит.

Это выше, чем высокие слова о дружбе.

Это бесценно для сталкера.

И я готов был рискнуть жизнью что ради Шахха, что ради пиявки, живущей в моем теле.

Но сейчас им это было уже не нужно.

Мертвым вообще ничего не нужно от живых…

На мое плечо легла огромная лапа.

– Крепись, сталкер, – прогудел над моей головой голос Шамана. – Тяжело терять тех, кто тебе дорог. Но не все так плохо на самом деле.

– В смысле? – не понял я.

– Когда умирает человек ли, ктулху ли, он видит тоннель и движется по нему, думая, что уходит куда-то. На самом деле это просто продолжение цикла, и видит он не тоннель, а выход в мир, из которого только что ушел.

– То есть ты хочешь сказать… что, умирая, мы не умираем на самом деле, а лишь меняем тело, рождаясь вновь?

Шаман усмехнулся.

– А почему, ты думаешь, младенцы так отчаянно плачут первые месяцы новой жизни? Просто они слишком хорошо помнят старую. Кто-то оплакивает тех, кого больше никогда не увидит, а кто-то ревет от мысли, что ему придется снова идти опостылевшей дорогой под названием «жизнь».

– Интересная теория, – сказал я, вспоминая свой посмертный опыт. – А как же быть с теми, кто был при смерти, видел тоннель, но после вернулся обратно в свое тело?

– Иногда младенцы рождаются мертвыми, – пожал плечами контролер. – Ты, конечно, можешь считать это теорией, но лично мне проще думать, что те, кто был мне дорог, просто поменяли тело, нежели навечно покинули этот мир. В общем, как бы там ни было, пока мы живы, нужно идти дальше.

– Кому нужно? – глухо спросил я, чувствуя во рту привкус крови.

– Розе Миров, вселенные которой задыхаются от нечисти. Зоне твоего мира, с которой ты связан цепями судьбы. Но прежде всего это нужно тебе. Сталкер как акула, живет, пока движется вперед, и умирает, если остановится.

– Иногда мне очень хочется остановиться, – искренне сказал я.

– Не получится, – покачал головой Шаман. – Ты жив, а значит, еще не выполнил своего Предназначения. Люди рождаются или с ним, или без него. Тем, кто без него, – проще. Их грохнет кто-то или они сами себя выпилят – Мирозданию плевать. Но если тот, у кого есть Предназначение, остановится, не выполнив его, то там, за Серым порогом, его ждут очень серьезные последствия. Мироздание умеет страшно мстить тем, кто плюет на его волю. Уж поверь, я знаю.

Хотел я сказать, что мне реально наплевать уже и на Мироздание, и на свое Предназначение, но стало мерзко от самого себя: было похоже, что я просто стою и ною о том, как мне хреново. Это было правдой – у меня реально на душе скребли кошки размером с саблезубого тигра, разрывая ее на части, и она ныла, как зуб, изнутри пораженный гнилью…

Но Шаман был прав. Назвался сталкером – будь им, а не скулящей тварью. А не вывозишь, так сунь себе ствол под подбородок и одним движением пальца освободи землю от безвольного персонажа, омерзительного даже для самого себя.

Мне и правда стало противно от собственной слабости. Шахх и пиявка Газира ушли достойно, в бою, и приняли пусть страшную, но красивую смерть. И плевать им теперь, горюет кто-то по поводу их кончины или нет. От них даже пепла не осталось. «Неистовое пламя» бушевало меньше минуты, дочиста сожрав все в радиусе двух метров, и теперь в фиолетовой траве зияла черная проплешина. Ровная как стол и идеально черная, как глубокий космос.

Впрочем, я заметил, что в этой черноте уже пробиваются вверх фиолетовые кончики. Местная трава неестественного цвета, оказывается, была на редкость живучей и уже прямо на глазах прорастала через выжженное пятно. Удивительная сила. Некоторым людям стоило бы поучиться у этой травы упрямству и стойкости к ударам судьбы. Мне, например.

Я повернулся и подошел к Гебхарду, побелевшие пальцы которого все еще сжимали рукоять «Бритвы». Клинок ножа, отдавший большую часть энергии, тускло светился небесной синевой – так же, как моя старая «Бритва» после хорошего боя.

Я прислушался к себе. Нет, я больше не чувствовал отторжения, исходящего от ножа. Похоже, ему было все равно и абсолютно наплевать, в чьей руке он находится.

– «Бритву» можно продать. Или подарить. Или снять с мертвого тела, убитого не тобой. Бери ее, Снайпер. И поверь, ей не все равно, кто будет ее хозяином.

Я внимательно посмотрел на Медведя, который произнес эти слова. Похоже, контролеры знали и умели намного больше, чем хотели показать. А может, я просто задумался и произнес вслух то, что предпочел бы оставить при себе.

Впрочем, время размышлений прошло, пора было действовать. Я наклонился, с усилием разжал успевшие уже затвердеть пальцы мертвеца и вызволил из них рукоять ножа. Шаман протянул мне ножны, и я поспешил вложить в них клинок небесного цвета. Признаться, мне порядком надоело, что старая «Бритва» то и дело норовит влезть мне в руку – и больно это, и таскать в предплечье лишний вес то еще удовольствие. Потому мне совершенно не хотелось, чтобы новому ножу взбрело в клинок то же самое.

– И куда ты теперь? – поинтересовался Медведь.

– Не знаю, – пожал плечами я. – Портал в мою Зону закрыт, а кроме нее я более-менее хорошо знаю только мир Кремля.

– Знаем такой, – кивнул Медведь. – Кстати, с твоей легкой руки его так теперь и называют во всей Розе Миров. И мы его тоже переименовали – «Мир Кремля» все-таки звучит лучше, чем просто номер. Вон тот портал, с сиреневым отливом. Но учти, эта вселенная считается одной из опаснейших. Может, что-то поспокойнее подберешь?

Я покачал головой.

– Всегда предпочитал знакомые трудности незнакомым сюрпризам.

И направился к порталу…

Но войти в него не успел.

С той стороны сиреневого зеркала обозначился четко очерченный фигуристый женский силуэт, и в следующее мгновение на траву Распутья Миров шагнула девушка со смутно знакомым лицом. У меня вообще память на лица так себе, ибо на людей я в основном смотрю расфокусированным зрением – так проще реагировать, если они вдруг выкинут что-то неожиданное или вдруг сбоку внезапно появится противник, по которому надо будет отработать на опережение. На девушках я, признаться, обычно взгляд все-таки фокусирую, особенно на красивых, но привычка часто берет свое, границы зрения вновь расплываются, и оттого лица остаются в моей памяти очень обобщенно.

Даже лица красивых девушек.

Даже если у меня с ними что-то было когда-то давно, по ощущениям, чуть ли не в прошлой жизни.

А эта была красивой, хоть и знакомы мы с ней были очень недолго.

И у меня с ней было…

Вспомнил я ее. Такую сложно забыть насовсем. Русая коса толщиной с мою руку, свернутая в тугой узел на затылке. Густые брови. Большие глаза в тени длинных ресниц. Губы цвета лепестков распустившейся розы. Фигура валькирии, затянутая в кожаный костюм, обшитый поверху средневековой кольчугой. Арбалет выглядывает из-за плеча, на поясе висят меч и мешок с короткими стрелами-болтами. Повзрослела, конечно, тогда совсем девчонка была. Причем не лицом и не фигурой изменилась. Глазами. Тогда все-таки плескалась в них буйная молодость, бешеный азарт, адреналиновая безбашенность. Сейчас же это были холодные глаза сосредоточенной волчицы, идущей по следу за добычей, от которой зависит, будет ли жить ее стая или умрет с голоду.

– Ну, здравствуй, Варвара, – сказал я.

– И тебе поздорову, Снар, – ответила она спокойно, буднично, будто вчера мы с нею расстались возле стен Новгорода, с которого я когда-то помог его жителям снять осаду нечисти[4]. Надо же, сон-то мой вещим оказался, неспроста мне та осада так ярко приснилась.

– А я тебя искала, – продолжала новгородская валькирия. – Прав оказался ведун наш, по верному пути меня направил. Иди, говорит, девица, на Распутье Миров, там найдешь своего Снара.

– Похоже, Предназначение само тебя нашло, сталкер, – сказал Медведь. – Короче, нам с братом надо в один соседний мир сходить по делам, так что кузницу оставляем на вас. Думаю, вам есть о чем поговорить, заодно и хозяйство наше постерегите, пока нас не будет.

И, не дожидаясь нашего согласия, ушли в один из порталов, только их и видели.

– Ну, что ж, – сказал я, изрядно офигевший от такого поворота событий. – Пойдем, поговорим, если есть о чем.

* * *

Разговора не получилось.

То ли полумрак кузницы, разогретой жаром недавней ковки, так подействовал, то ли воспоминания о давней ночи, которая была на редкость горячей, но дальнейшее я помню как в тумане: мой автомат и ее арбалет, упавшие рядом, звон ее кольчуги, ремешки которой расстегивались на редкость туго, наше прерывистое дыхание, ставшее единым, так как оба были не в силах оторваться от губ друг друга…

Да и какие могут быть мысли, когда в порыве взаимной страсти сливаешься с настоящей валькирией, в которой ее созревшая красота слишком избыточна для обычной женщины? Наша давняя встреча была мимолетной, я был слишком измотан битвами, а ночь слишком темна, чтобы я мог оценить эту девушку в полной мере. Сейчас же в небольшие окна кузни лился свет двух солнц и кометы, которая сама уже превратилась в третье солнце. И в лучах этих трех источников света вид роскошного тела Варвары, извивавшегося под моими ласками, сводил с ума, вышибал из головы любые мысли, оставив в ней лишь звериные инстинкты, оставшиеся нам от наших далеких предков…

А потом, когда все закончилось, мы лежали на соломе, пахнущей железом и сгоревшим углем, и смотрели в закопченный потолок кузницы, потому что на большее сил просто не осталось.

Она пришла в себя первой. Приподнялась на локте, глядя на меня.

– А я ведь тогда тебя толком и не рассмотрела, Снар, воин из прошлого моего мира, – сказала она, проведя пальцем по моей груди. – И вот этого не заметила.

Ее ноготь уткнулся в стальную пластину, вросшую в мое тело.

– Что это?

– Крылья, – сказал я, продолжая смотреть в потолок.

Думать решительно не хотелось, как и говорить, потому что мысли и разговоры вырывают из моря блаженства, которое мне решительно не хотелось покидать – но оно уже неумолимо откатывалось вдаль, оставляя меня на берегу.

– Крылья? – переспросила Варвара. – Они что-то значат?

Я усмехнулся. Любое наслаждение заканчивается рано или поздно, и тогда по-любому приходится отвечать на вопросы.

– Наверно, – сказал я. – Был в Древней Греции такой парень, Икар, который сделал себе крылья, чтобы взлететь к солнцу… Наверно, он был сталкером. Когда сталкер не знает, чего хочет на самом деле, он ставит себе цель, которую вряд ли когда сможет достичь. А потом придумывает ей название. Солнце. Судьба. Предназначение.

– Ну и как, долетел тот сталкер до своего солнца? – тихо спросила девушка.

– Не знаю, – совершенно искренне ответил я.

28.06.2023 – 10.10.2023

Глоссарий

(в кавычках даны прямые цитаты из романа Аркадия и Бориса Стругацких «Пикник на обочине»)

Зона

Концепт аномальных Зон придуман Аркадием и Борисом Стругацкими и описан в их знаменитом романе «Пикник на обочине». Согласно роману, Зоны – это территории, образовавшиеся в результате Посещения, предположительно инопланетян. Всего насчитывается шесть Зон, расположенных в разных местах земного шара. Данные территории чрезвычайно опасны для человека из-за аномалий, часто невидимых, любой контакт с которыми чреват увечьями либо смертью.

В Зонах работают ученые со всего мира, изучая природу различных необъяснимых явлений. Также туда нелегально проникают сталкеры, отчаянные охотники за ценными артефактами – предметами с уникальными свойствами, предположительно оставленными в Зонах инопланетянами.

В романе Аркадия и Бориса Стругацких «Пикник на обочине» описана Зона, частично захватившая город Хармонт. В последующих романах серии «СТАЛКЕР», написанных другими авторами, описываются Зоны, преимущественно расположенные на территории России и Украины, в частности Чернобыльская зона отчуждения.

Хармонт

Фантастический город в США, в котором происходят события «Пикника на обочине» Аркадия и Бориса Стругацких. Исходя из близости канадской границы (в романе упоминается Канада – родина физически развитых полицейских), обилия гор, также упоминаемых в романе, а главное – созвучия «Хар-монт», можно предположить, что речь в «Пикнике на обочине» идет о небольшом городе Хавр, расположенном в штате Монтана.

Чернобыль

Город на Украине, вблизи которого находится печально знаменитая ЧАЭС. Концепт серии «СТАЛКЕР» предполагает, что Чернобыльская аномальная зона есть одна из шести Зон, упоминаемых в романе братьев Стругацких «Пикник на обочине».

Группировки

Сталкеры

По определению братьев Стругацких, сталкеры – это «отчаянные парни, которые на свой страх и риск проникают в Зону и тащат оттуда все, что им удается найти». Путь в Зоне сталкеры находят, бросая гайки на места предполагаемого расположения аномалий: если полет гайки отклонится в сторону либо с ней произойдет что-то необычное, значит, на данном участке не все в порядке.

Сталкерство незаконно, за нарушение границы кордона без разрешения властей предусмотрен тюремный срок. В Зоне «Пикника на обочине» Аркадия и Бориса Стругацких оружие сталкерам не требуется, однако дальнейшее развитие событий в романах серии «СТАЛКЕР» диктует необходимость его наличия.

С опытом у сталкеров развиваются необычные способности, например сверхчувствительность. В финале романа братьев Стругацких Рэд Шухарт чувствует аномалии и степень их опасности «не думая, не осознавая, не запоминая даже… словно бы спинным мозгом». Также у сталкеров рождаются дети с отклонениями, хотя, согласно утверждению доктора Валентина Пильмана, мутагенные факторы в Зоне отсутствуют.

Рэдрик Шухарт

Главный герой «Пикника на обочине» Рэдрик Шухарт по прозвищу Рыжий. В начале романа – лаборант Международного института внеземных культур, помимо основной работы промышляющий сталкерством, далее просто сталкер. Волевой человек, обладающий сверхчувствительностью к аномалиям, что помогает ему выжить в Зоне. До самопожертвования любит свою семью. Подвержен вредным привычкам (курит, выпивает). В конце романа братьев Стругацких совершает неоднозначный поступок – отправляет на смерть Артура, сына Стервятника Барбриджа, из-за чего в последующих романах литературного цикла «Пикник на обочине» мучается совестью.

Снайпер

Центральный персонаж саги Дмитрия Силлова о приключениях Снайпера (см. «Хронологию» в начале книги). Сталкер поневоле, у которого воспоминания о прошлой жизни, описанной в романе Дмитрия Силлова «Закон проклятого», стерты и заменены другими (см. роман Д. Силлова «Закон Снайпера»). Отменный стрелок, человек сильной воли, приученный преодолевать любые трудности. В то же время имеет свою слабость – любовь к девушке Марии по прозвищу Сорок пятая. Обладает уникальным оружием – ножом «Бритва», который способен вскрывать границы между мирами – в частности, с помощью «Бритвы» открыты пути во вселенную Кремля (литературная серия «Кремль 2222») и Центрального мира (литературная серия «Роза Миров»).

В романах Дмитрия Силлова «Закон Шухарта» и «Никто не уйдет» из литературного цикла «Пикник на обочине» действует вместе с Рэдриком Шухартом в Чернобыльской Зоне и в Зоне города Хармонт, описанной братьями Стругацкими.

Дегтярь

Сталкер, бывший полковник, получивший свое прозвище за то, что любому другому оружию в Зоне предпочитает пулемет Дегтярева, прокачанный артефактами. Персонаж романа Дмитрия Силлова «Закон “дегтярева”».

Мастер

Знаток подрывного дела. В Зоне использует автомат Калашникова с надписью «Банхаммер», вырезанной на прикладе. Персонаж романов Дмитрия Силлова «Закон “дегтярева”» и «Закон Призрака».

Призрак

Сталкер, однажды сумевший вырваться из аномалии «веселый призрак», вследствие чего и получил свое прозвище. После контакта с аномалией его лицо обезображено. Персонаж романа Дмитрия Силлова «Закон Призрака».

Эдвард

Бывший сталкер, ставший ученым в Киевском научно-исследовательском институте того же профиля, что и хармонтский Институт (см. рассказ Дмитрия Силлова «Тени Хармонта», опубликованный в сборнике рассказов «Хроника Посещения» литературного цикла «Пикник на обочине»). Помимо имени известны три буквы фамилии Эдварда – «Бай…», а также часть его прозвища – «Меч…», озвученного Снайпером, который встречал Эдварда ранее в Чернобыльской Зоне. О своем прошлом ученый распространяться не любит. Согласно информации из романа братьев Стругацких «Пикник на обочине» о русском ученом, прибывшем вместо погибшего Кирилла Панова, и рассказу Дмитрия Силлова «Тени Хармонта», Эдвард направлен в хармонтский Институт из России для обмена опытом.

Японец

Персонаж трех отдельных спин-офф романов Дмитрия Силлова «Путь якудзы», «Ученик якудзы» и «Тень якудзы», также является второстепенным персонажем ряда других романов Дмитрия Силлова. Профессиональный убийца, обучавшийся в Японии древнему искусству синоби.

Армейские сталкеры

Группы бывших военных, дезертировавшие в Зону в поисках наживы. Хорошо организованы, имеют устойчивые связи с Большой землей и военными на кордонах. Часто неофициально нанимаются правительством Украины для глубоких рейдов и зачисток в Зоне, так как регулярные воинские подразделения не знают Зону так, как ее знают армейские сталкеры, живущие в ней.

Борг

Группировка бывших военных, ставших сталкерами. Отличительная особенность – красные погоны с вышитыми на них знаками отличия и униформа черно-красного цвета.

Вернувшиеся

Люди, вернувшиеся в свои сёла после Чернобыльской аварии. Случалось такое, что некоторые эвакуированные в 1986 году пробирались через кордон, возвращались к себе домой и продолжали жить как жили. В нищете, питаясь с огорода и потихоньку занимаясь собирательством дешевых артефактов, которые сбывали торговцам Зоны. Сталкерством это не назвать, так, выживание, не более. Вооруженные группировки так называемых вернувшихся не трогали. Ущерба от этих пугливых людей никакого, дохода – тоже. Вернувшиеся принципиально не собирали дорогие арты, даже если находили. Понимали: поднимешь такое – считай, ты труп, любой ловец удачи легко замочит нищего бедолагу за ценный приз.

А вот польза от них всем была. Ранили неподалеку от села – вернувшиеся подберут и постараются выходить в надежде на благодарность в виде пары «деревянных» рублей. Еду у них опять же можно купить недорого – или отнять, если совести совсем нет. Но такое случалось редко. В любой группировке беспредельщика сами же сотоварищи за такое накажут, и серьезно. Ибо нечего притеснять безобидных и полезных жителей Зоны.

Кстати, что интересно, – мутанты вернувшихся не трогали. Похоже, за своих считали. Почему – непонятно, но факт.

Воля

Военизированная группировка сталкеров, своеобразная «вольница» с более мягким уставом, чем у боргов, за счет чего привлекает в свои ряды большое количество «ловцов удачи». Является довольно грозной силой, имеющей в Зоне серьезное влияние. Отличительная особенность – зеленые нарукавные нашивки с надписью «Воля».

Наймиты

Немногочисленная группировка наемных убийц, в настоящее время имеющая хорошо охраняемую базу в районе деревень Стечанка и Корогод. Предположительно выполняет задания западных спецслужб, не гнушаясь при этом подзаработать заказами на ликвидацию отдельных лиц.

Фанатики Монумента

Военизированная группировка неясного происхождения, прекрасно вооружена и обучена. Прикрывает подходы к ЧАЭС, уничтожая всех, кто пытается проникнуть в зону их влияния. Предположительно членами данной группировки являются так называемые кибы, люди-машины, полностью подчиняющиеся неведомому хозяину. Также имеется версия, что фанатики Монумента – это люди, захваченные «мусорщиками» и запрограммированные ими на охрану их базы в центре Чернобыльской Зоны.

Мутанты

Безглазые псы

Псы, попавшие под воздействие жесткого аномального излучения и сумевшие выжить. Наиболее частые травмы таких собак – это потеря глаз и разложение заживо. При этом часто нежизнеспособные особи все-таки необъяснимым образом остаются в живых – правда, только в границах Зоны. Как только такая особь пересекает линию кордона, она сразу же погибает.

В слюне безглазых псов содержится мутировавший вирус бешенства, который во много раз сильнее и изобретательнее своего предка с Большой земли. Если вовремя не сделать инъекцию сыворотки из армейской аптечки, специально разработанной для условий Зоны, или не прижечь рану, то невидимый мутант, с кровотоком достигнув мозга жертвы, банально превращает ее в зомби.

Бюргеры

Мутанты, получившие свое название из-за картинки в старом журнале, изображающей приземистого и полного немецкого обывателя-бюргера с кружкой пива в руке. Предположительно результаты генетических экспериментов над людьми. Низкорослые карлики, обладающие способностью к телепатии и телекинезу.

Волкопес, или волкособака

Результат скрещивания собаки с волком. Злобный мутант, умный и хитрый. Выросший под воздействием аномального излучения Зоны, размерами порой значительно превосходит своих родителей. Уши волкопса ценятся в качестве сырья для производства дорогих лекарств.

Вормы (трупоеды)

Мутант из мира вселенной Кремля. Название этих мутантов происходит от английского слова worm («червь»). Второе название вормов – «трупоеды».

Вормы – это любые человекоподобные неопознанные мутанты, не принадлежащие ни к одной из организованных групп. По виду напоминают бомжей, но довольно шустрых – иначе не выжить. Питаются в основном мертвечиной. Сведений о них почти нет, потому от вормов, как от плотоядных дикарей, можно ожидать чего угодно. Поодиночке трусливы и осторожны, но в группе представляют смертельную опасность для того, кого выберут своей жертвой.

В мире вселенной Кремля иногда составляют симбиоз с Полями Смерти, как рыбы-прилипалы, питаясь отходами жизнедеятельности и довольно быстро обрастая атрофиями (век, губ, ушей и т. д.), гипертрофиями (пальцы рук до земли и т. д.) и асимметриями (бесформенная голова и т. д.).

Головорук

Биологическая машина для убийства, обитающая в подземных лабораториях ЧАЭС. Вероятно, искусственного происхождения. В высоту около трех метров, глазки маленькие и вылупленные, вместо носа нарост, похожий на обрубленный хобот, бровей нет, вместо рта – зубастая щель под «носом» без намека на губы. Выглядит как чудовище с гипертрофированной головой и огромными руками, явно не соответствующими небольшому туловищу-придатку.

Дампы

От английского dump («мусорная куча»). Обезображенные человекообразные мутанты, прикрывающие отсутствие кожи, нарывы и язвы лоскутами материи. Похожи на пугала или мумии, но в отличие от последних лоскуты их облачения разного цвета. Глазные яблоки без век, глаза с вертикальными зрачками. Охотятся на любых живых существ. Используют только холодное оружие и арбалеты. При разговоре шепелявят вследствие поражения органов речи.

Стандартный отряд дампов состоит из семи единиц. Два стрелка-арбалетчика, два воина с длинномерным оружием (алебарда, копье), остальные с холодным оружием (топоры, шестоперы и т. д.). Командир – мечник. Меч часто искусно откованный, фламберг или двуручник.

Все дампы носят с собой длинные кинжалы для самоубийства, применяемые в случае опасности захвата в плен. На месте навершия такого кинжала находится маленький стальной череп. Каждый дамп в случае опасности быть захваченным в плен готов нанести себе последний удар в нижнюю челюсть снизу вверх, одновременно пробивающий и язык, и мозг. Мол, «лучше умру, но ничего не скажу».

Дампы Купола

Живые плотоядные мумии, охотящиеся на живые объекты внутри Купола. Когда-то сами были Проводниками, из которых высосали все соки Облака.

Живые покойники (зомби) (научное название: «муляжи», «реконструкции по скелету»)

Мертвецы, встающие из могил и пытающиеся вернуться в дома, где они жили ранее. Обладают заторможенными рефлексами и остатками памяти. Доктор Пильман отмечает, что у «живых покойников» есть «одно любопытное свойство – автономная жизнеспособность. Можно у них, например, отрезать ногу, и нога будет… жить. Отдельно. Без всяких физиологических растворов…».

В романе Дмитрия Силлова «Никто не уйдет» описано, что ближе к Серой долине, центру аномальной активности Хармонтской Зоны, «муляжи» становятся более подвижными и агрессивными.

В романе Дмитрия Силлова «Закон Призрака» можно узнать, что существует два вида «муляжей». Первый – это живая реконструкция, произведенная Зоной по скелету давно умершего человека. Вторая – это недавно погибший мертвец, возвращенный к жизни Зоной. У обоих видов «муляжей» сохраняются ограниченные навыки владения оружием, при этом живые мертвецы явно предпочитают пользоваться зубами и отросшими когтями. Укус «муляжа» токсичен, через некоторое время укушенный мертвецом человек сам превращается в зомби.

Земляная пчела

Плотоядное насекомое, охотящееся роем. Свои ульи эти пчелы строят глубоко в почве, разрыхляя ее своими жвалами. Укус одной такой пчелы может парализовать крупное животное. Производят мед, из которого можно делать очень ценный антибиотик.

Зонная росянка

Хищное растение-мутант с длиннющими листьями, произрастающее на зараженных болотах Зоны отчуждения. На кончиках этих листьев – шипы с капельками сладко-ванильного наркотического яда, висящими на остриях. Питается органикой. Квазимуха ли прилетит на запах смертоносного нектара, болотные черви ли приползут полакомиться мясистыми побегами, ворона ли позарится на неестественно блестящие капельки – тут их и захлестнут, завернут в себя, проколют шипами хищные листья.

Яд зонной росянки – очень дорогой и сильный наркотик, вызывающий эйфорию, временное отупение и неистовое сексуальное желание.

Кабан

Обычный кабан, усовершенствованный Зоной до серьезной машины убийства. Больше лесного кабана раза в два-три. Предпочитает вместо растительной пищи питаться свежим мясом. Мощный лоб, от которого рикошетят пули, и длинные клыки делают кабана-мутанта серьезной угрозой для сталкеров.

Квазиеж

Лысый чернобыльский еж.

Квазимясо

Домашние свиньи, мутировавшие под воздействием неведомых излучений Зоны. Чаще всего выглядят как бесформенные нагромождения мяса. При этом могут быть опасны для человека, особенно если в процессе мутации Зона смешала в один организм свинью вместе с каким-нибудь другим животным, птицей или насекомым. Квазимясо встречается с волчьими пастями, медвежьими когтями, увеличенными жвалами жука-оленя и т. д.

Квазимуха

Муха, увеличенная Зоной в несколько раз. Обычно безопасна, и на нее не обращают особого внимания, как на обычную муху. Хотя известны случаи, когда квазимухи кусали людей, а в животных откладывали яйца, вследствие чего те животные становились пищей для личинок квазимухи и в результате погибали.

Крысособака

Мутант из мира вселенной Кремля. Помесь крысы с собакой. Помимо совокупных качеств крыс и собак обладает способностью к телепатии.

Ктулху

Одни из самых страшных мутантов Зоны. Человекообразные существа ростом около двух метров, с лысой головой и щупальцами на месте носа и рта. Крайне сильны, пальцы рук и ног оканчиваются крепкими когтями. Умеют становиться невидимыми, при этом все предметы при непосредственном контакте с телом мутанта, находящегося в режиме невидимости, тоже (сразу или постепенно) становятся прозрачными. В режиме невидимости ктулху способны пробивать «кротовые норы» в пространстве, в том числе между мирами. В романе «Закон “дегтярева”» описан вожак этих мутантов – огромный спящий ктулху, имеющий громадные крылья.

Мертвопак

Немыслимое порождение Зоны, слепленное из мертвых тел. Описание монстра из романа Дмитрия Силлова «Закон “дегтярева”»: «Неведомая сила собрала трупы вместе, слепила в единый комок из тел, голов и конечностей, выкрученных немыслимым образом. Но в то же время это не было хаотичным нагромождением мертвой плоти. Два или три десятка ног жуткой твари находились внизу, многочисленные руки торчали спереди и по бокам, а головы были собраны спереди в одну кучу, напоминающую кошмарный цветок. Посредине – лицо вожака с абсолютно белыми глазами, а вокруг него – морды его подчиненных, обезображенные смертью, с язвами разложения на лбу и щеках, которые не могли появиться так скоро, если б труп гнил себе потихоньку, как положено порядочному мертвецу».

Мусорщики

Представители иной высокоразвитой цивилизации, существа из иного измерения, которых лишь условно можно отнести к мутантам. Внешне похожи на большую пятиконечную морскую звезду с верхним щупальцем, отсеченным на две трети. На месте обрубка расположены несколько глаз. Занимаются тем, что разбрасывают по Зоне артефакты, являющиеся мусором, отходами производства мира «мусорщиков». Являются создателями аномальных Зон – фактически свалок для сброса токсичного мусора своего мира в иные миры.

Мухоловка

Растение-мутант, с виду напоминающее бейсбольную перчатку. Мухоловки – известные хищники, при случае не гнушающиеся даже мелкими мутантами. Да и проходящего мимо человека запросто могут цапнуть, а царапины от их ядовитых игл заживать будут неделю с температурой, галлюцинациями и другими малоприятными спецэффектами. Судя по Энциклопедии Зоны, встречаются эти хищные кусты лишь на берегах водоемов.

Новые люди (нео)

Мутанты, проникшие в Зону из мира Кремля. Нео – бывшие люди, подвергшиеся естественным мутациям под влиянием многолетнего радиоактивного излучения. Внешне сильно напоминают предков людей – неандертальцев. Легко обучаемы. Называют себя «новыми людьми», считая выживших людей тупиковой ветвью эволюции.

Речь: примитивная, личные местоимения – в третьем лице до тех пор, пока не появляется тот, кто сможет научить нео говорить по-другому. Обучаются очень быстро, как речи, так и специальным навыкам.

Оружие: дубины с набитыми в них кусками арматуры, заточенные бесформенные куски железа (например, рессоры), копья с самодельными железными наконечниками, примитивные луки. Мечи – редкость, замечены только у вождей кланов. При этом нео быстро учатся обращению с любым оружием, в том числе и огнестрельным, но только при наличии учителя.

Существует несколько кланов нео, при этом их представители внешне почти ничем не отличаются друг от друга.

Слюна нео – хорошее средство от ожогов.

Носитель

Результат научных опытов с домашним скотом и калифорнийскими червями на экспериментальной ферме в деревне Новошепеличи. Описание мутанта из романа Дмитрия Силлова «Закон “дегтярева”»: «Когда-то, наверно, эти куски красно-черной плоти были быками, коровами и овцами. Сейчас же узнать в этих кошмарных тварях мирную мясо-молочно-шерстяную скотину было весьма затруднительно. Теперь это было просто красное, бугристое мясо на мощных ногах, из которого во все стороны торчали белесо-зеленоватые черви толщиной с мою ногу. На каждый мясной носитель приходилось по два десятка червей, которые, похоже, им и управляли. Причем при таком количестве примитивных мозгов на одного носителя свалить его было достаточно сложно – пока ноги не отстрелишь или покуда все гибкие отростки в кашу не перемелешь, мутант будет переть вперед, словно бык на красную тряпку».

Облака

Движущиеся сгустки энергии внутри Купола, напоминающие облака. Нападают на Проводников, высасывая из них все соки и превращая их в живых плотоядных мумий – дампов Купола.

Олби

Название этого жуткого мутанта происходит от аббревиатуры ОЛБ – «острая лучевая болезнь». Олби – это человек, во время взрыва Четвертого энергоблока оказавшийся на пути мощного потока радиоактивных частиц. Поток изменил собственную структуру биологической материи, и теперь это существо полностью состоит из радиоактивных элементов. Оно способно генерировать направленный поток гамма-квантов, убивающий все живое на своем пути. При его атаке поглощенная доза за секунду составляет более тысячи грэй. Выглядит как медленно движущаяся статуя человека, отлитая из серебристого металла.

Перекати-поле

Ученые до сих пор не пришли к единому мнению, что это такое – мутант или движущаяся аномалия. Большой, плотоядный студенистый шар с крайне токсичным желудочным соком, практически мгновенно растворяющим живую плоть. Причем процесс происходит совершенно безболезненно для жертвы, так как в этом желудочном соке содержится мощный анестетик. Если «перекати-поле», например, подорвать гранатой, то его разорванные части постепенно сползаются вместе, соединяясь между собой, пока оно полностью не восстановится.

Псионик

Человекообразный мутант, способный ментально управлять живыми существами. Чаще всего для того, чтобы, подавив волю жертвы, полакомиться ее кровью. Часто случается, что двое псиоников развлекаются – устраивают бои между своими жертвами, управляя ими посредством мысленных приказов.

Саркофаговая мокрица

Насекомое толщиной с человеческую руку, с членистыми ножками и маленьким человеческим лицом. Ведет скрытный образ жизни, гнездо этих мутантов найти непросто.

По легенде, первую мокрицу поймал и выпил какой-то сталкер, добравшийся до Саркофага и потерявший над собой контроль от голода и жажды. Она мясистая, водянистая, вот он ее в рот как из тюбика и выдавил всю. И тут же осознав, что наделал в состоянии помутнения сознания, хотел застрелиться, чтобы умирать не так больно было. Но вдруг понял, что у него почти мгновенно и сил прибавилось, и мозги прочистились от пси-излучения. Дошел тот сталкер потом до Монумента или нет, история умалчивает, но про мокрицу с тех пор известно.

Сок саркофаговой мокрицы считается одним из лучших энергетиков. Побочный эффект от его применения – сильнейшая изжога, от которой не сильно крепкий желудок может получить летальную в Зоне прободную язву.

Слизень

Бесформенная субстанция, похожая на громадную амебу. За счет развитых ложноножек быстро передвигается. Настигнув жертву, обволакивает ее и переваривает внутри себя. Пули не причиняют вреда этому мутанту. Однако слизни боятся электричества, которое причиняет им боль, а мощные разряды их убивают.

Снарки

Впервые эти жуткие человекообразные существа упоминаются в поэме Льюиса Кэрролла «Охота на снарка». Возможно, это не просто мутанты, а результаты неудачных генетических экспериментов по созданию суперсолдат. Хотя, может, и обычные вояки, попавшие под аномальные излучения.

Чаще всего у снарков полностью отсутствует кожа на лице, оттого взгляд у них жуткий – из глазниц на тебя просто тупо смотрят круглые шарики глазных яблок, лишенные век. Обнаженные нервы причиняют этим кошмарным порождениям Зоны серьезные страдания, поэтому они стараются прикрыть лицо хоть чем-нибудь – когда нет своей кожи, сойдет любой заменитель. Например, кожа, содранная с лица сталкера, или, на худой конец, прорезиненный капюшон от ОЗК с прогрызенными в нем дырками для глаз. Зона прирастит любой материал к гнилому мясу и уменьшит боль.

Укус снарка ядовит. Если сразу не вырезать из себя кусок мяса со следами зубов мутанта, умирать придется очень больно – слюна твари, попавшая в кровь, разносится по всему телу за очень короткое время, и тело начинает меняться. Плоть размягчается, становится похожей на плотный кисель, который снаркам очень удобно кушать. У них отчасти внешнее пищеварение, за счет которого укушенная жертва быстро превращается в деликатес для этих тварей.

В Зоне порой встречаются суперснарки, так называемые буджумы, о которых также написано в поэме Льюиса Кэрролла. Буджумы могут обладать довольно разнообразными формами тела, размерами и способностями. Три разновидности этих суперснарков подробно описаны в романе Дмитрия Силлова «Закон долга».

Спиры

Мутанты из мира Кремля. Созданы до Последней войны путем искусственного разворота эволюции человека до его далеких обезьяноподобных предков. Предполагаемое боевое использование: диверсионно-разведывательная деятельность. Внешне напоминают разумных лемуров, мохнатых, хвостатых, с большими ушами. Рост около метра или меньше. Умеют очень быстро передвигаться, обладают врожденными навыками маскировки. Многие из спиров обладают навыком так называемого шипения – слабого ментального посыла, способного заставить врага дернуться или споткнуться. Также спиры обладают уникальной способностью проходить сквозь аномалии без вреда для себя и общаться с артефактами.

Сфинкс

Мутант с телом льва и кошмарной мордой, похожей на искаженное ненавистью человеческое лицо. Сфинксы всегда «улыбаются». Вернее, их пасть изнутри растягивают многочисленные зубы, оттого и кажется, что мутант улыбается, глядя на тебя не мигая, словно гипнотизирует. Жуткое зрелище, от которого многие действительно замирают на месте, словно домашние коты, увидевшие удава. На затылке сфинкса расположено второе лицо – маленькое, сморщенное, карикатурно похожее на морду недоношенного вампира. Полезная мутация – обзор на триста шестьдесят градусов – это всегда отлично. Особенно в Зоне, где лишние глаза на затылке никогда не помешают.

Телекинетик

Мутант, передвигающийся с помощью телекинеза. Имеет длинную лысую голову, похожую одновременно и на человеческую, и на лошадиную. Порой встречаются в заброшенных зданиях. Со зрением у них беда, слепые они, но этот недостаток прекрасно компенсируется переразвитыми остальными органами чувств. Шевельнешься – и немедленно тварь швырнет в тебя, ориентируясь по звуку, кусок бетона или ржавый холодильник. Или тебя самого приподнимет да хрястнет об пол так, что мозги по стенам разлетятся. А потом спокойно высосет из свежего трупа все соки, оставив на грязном полу высохшую мумию, некогда бывшую сталкером.

Удильщик

Мутант, живущий в воде либо в жидкой болотистой грязи. Обитает на дне, а на берег забрасывает «удочки», похожие на гибких, проворных змей. Чувствительные «удочки» пытаются заарканить добычу и утащить на дно, где ее пожирает удильщик.

Фенакодус

Хищная лошадь-мутант с гипертрофированной мускулатурой, лапами с когтями вместо копыт и пастью, полной острых зубов. Обитают как в Чернобыльской Зоне, так и в мире Кремля 2222 (см. романы межавторского литературного проекта Дмитрия Силлова «Кремль 2222»). Существует мнение, что фенакодусы – это не преобразованные Зоной лошади Пржевальского, а мутанты, прорвавшиеся из мира Кремля 2222 в мир Чернобыльской Зоны и там благополучно размножившиеся.

Аномалии

Болтовня

В романе братьев Стругацких «Пикник на обочине» описан случай, когда лаборант Тендер начинает бесконтрольно болтать. Рэдрик Шухарт приводит Тендера в чувство ударом по забралу шлема, при этом лаборант по инерции бьется носом в стекло и замолкает.

В романе Дмитрия Силлова «Никто не уйдет» бесконтрольная болтовня представлена как опасная аномалия. Если человека вовремя не остановить, как Шухарт остановил Тендера, то жертва «болтовни» через некоторое время начинает задыхаться от удушья и вскоре погибает.

Боулинг

Уникальная аномалия в районе затона, представляющая собой два ряда частных гаражей, меж которыми пролегает дорога. Рядом с гаражами валяются груды ржавого металла – раздавленные танками и бронетехникой зараженные радиацией частные автомобили жителей Припяти, уничтоженные ликвидаторами последствий Чернобыльской аварии.

Аномалия реагирует на тепло. Как только человек или мутант пытается пройти между гаражами, раздавленные автомобили взмывают в воздух и страшными ударами расплющивают добычу.

Бродяга Дик

В романе братьев Стругацких аномалия «Бродяга Дик» описана доктором Пильманом и Ричардом Нунаном во время их беседы. Ричард упоминает о «таинственной возне, которая происходит в развалинах завода», от которой «земля трясется». В свою очередь Пильман говорит о «гипотетическом заводном медвежонке, который бесчинствует в развалинах завода».

В романе Дмитрия Силлова «Никто не уйдет» и рассказе того же автора «Тени Хармонта» шум в развалинах старого завода объясняется вибрациями при открытии порталов между мирами, через которые «мусорщики» прибывают в нашу реальность.

Веселые призраки

«Веселые призраки» – это некая опасная турбуленция, имеющая место в некоторых районах Зоны. В «Пикнике на обочине» братьев Стругацких Рэдрик Шухарт видит, как «над грудой старых досок стоит “веселый призрак” – спокойный, выдохшийся».

В романе Дмитрия Силлова «Никто не уйдет» описана встреча героев с «веселым призраком», находящимся в процессе охоты. Название аномалии объясняется ее свойством менять форму перед атакой, становясь карикатурно похожей на силуэт жертвы. Про этот феномен всякие легенды ходят. Кто-то говорит, что это и вправду призрак предыдущей жертвы аномалии, но, скорее всего, данное явление просто эффект зеркала. Аномалии так удобнее поглощать жертву. Настигла, обволокла, словно в чехол упаковала, – и размазала своими вихрями по прозрачной оболочке. Жуткое зрелище, кстати. Только что стоял человек, трясясь, будто от хохота, – и вот уже вместо него кровавый силуэт, контурами напоминающий несчастную жертву.

Вечная лампочка

Электрическая лампочка, встречающаяся в помещениях Зоны. Горит без признаков какого-либо электропитания, часто даже с оборванными проводами. Загорается, лишь когда чувствует приближение биологического объекта, и гаснет, как только тот удалится на определенное расстояние. Питается жизненной энергией живых существ, и свет – побочный продукт ее обмена веществ. Когда биологический объект проходит под такой лампочкой, она довольно быстро пожирает время его жизни. Взрослая серая крыса, у которой продолжительность жизни около трех лет, под «вечной лампочкой» погибает меньше чем через месяц. Для человека кратковременное нахождение под этими аномалиями практически не опасно, но если кто-то захочет сэкономить на электричестве и ввернет «вечную лампочку» дома в любимый торшер, то год этот кто-то, может, и протянет, но больше – вряд ли.

Вечный костер

Аномалия, порой встречающаяся в Зоне. Никогда не затухающий костер, сложенный преимущественно из костей. Никто не знает, кто и из чьих костей его сложил, но каждый может возле него обогреться и приготовить еду на огне. Но никто не может его потушить или вытащить из него хотя бы одну кость. Даже случайно попавшую в него ветку нельзя трогать. Пытались многие, просто от дури, которую девать некуда. Или от любопытства, что часто одно и то же. Но потом они как-то быстро пропадали в Зоне. Однажды сталкер по прозвищу Водолаз долго глумился над «вечным костром» – и гранаты в него бросал, и водой заливал, и песком засыпал, чуть не тронулся на этой теме. Но потом плюнул и занялся своими делами. И как-то незаметно тоже пропал. А затем кто-то нашел «вечный костер», в котором был череп с четырьмя глазницами – две нормальные, а две крошечные над бровями. У Водолаза их и не видно было почти, так, две складки на лбу, скрывающие эдакие мышиные глазки. Но такого черепа в Зоне больше ни у кого не было. С тех пор эти костры никто не тушит. Если же видят новоиспеченного «пожарника», который «вечный костер» загасить пытается, то просто пристреливают.

Второе внимание

Термин, принадлежащий перу американского писателя Карлоса Кастанеды и обозначающий способность человека видеть истинную картину мира, без шаблонов и стереотипов восприятия, навязанных нам с рождения. Интересно, что способность пребывать и действовать в сфере второго внимания Кастанеда назвал сталкингом (одна из трактовок этого довольно обширного понятия), а людей, практикующих сталкинг, – сталкерами.

Дьявольская жаровня

«Он не помнил, когда все это кончилось. Понял только, что снова может дышать, что воздух снова стал воздухом, а не раскаленным паром, выжигающим глотку, и сообразил, что надо спешить, что надо как можно скорее убираться из-под этой дьявольской жаровни, пока она снова не опустилась на них».

В романе «Никто не уйдет» Дмитрия Силлова «дьявольская жаровня» есть не что иное, как термоэффект, порождаемый транспортом «мусорщиков», по принципу действия схожим с научной «галошей». Чем ниже опустится их «турбоплатформа», летящая над Зоной в невидимом режиме, тем выше температура под ней от работающих двигателей.

Дымка

Аномалия, по виду напоминающая туман. При контакте с органикой вызывает ее активное разложение, оставляя на теле объекта глубокие, длительно не заживающие язвы.

Жара

Аномалия, похожая на огненный столб. Замаскировавшуюся «жару» можно распознать по иссохшему, растрескавшемуся участку земли, от которого исходит тепло. Живое существо, угодившее в эту аномалию, сгорает практически мгновенно.

Жгучий пух

Опасная для человека субстанция, которую по Зоне «ветром как попало мотает». От вредоносного действия «жгучего пуха» «на сто процентов спасают» научные защитные костюмы. По неизвестным причинам «жгучий пух» не перелетает через условную границу Зоны…

Живой туман

Аномалия в районе заброшенного села Заполье, раскинувшаяся на территории старого кладбища. Представляет собой белесый туман, слишком густой для того, чтоб быть просто обычным атмосферным явлением.

Как только в эту аномалию попадает живое существо, туман поднимает из могил мертвецов. Зомби убивают жертву, кормя ее кровью и плотью аномалию. При этом туман может выпускать плотные ложноножки, которые, обвиваясь вокруг ног добычи, помогают ее обездвиживать.

Зеленка

В романе братьев Стругацких «Пикник на обочине» описано, как Рэдрик Шухарт и Артур Барбридж в течение «двух жутких часов на мокрой макушке плешивого холма» пережидали «поток “зеленки”, обтекавшей холм и исчезавшей в овраге».

В романе Дмитрия Силлова «Закон Шухарта» есть подробное описание этой аномалии: «Прямо около заднего колеса “уазика” лежало пятно мха, неестественно зеленого, мохнатенького такого. Для колеса-то ничего, оно “зеленке” без надобности. А вот наступишь на такую пакость, мигом почует живое тепло, схлопнется, наподобие створок дионеи, и не успеешь оглянуться, как она уже вся затекла тебе в сапог или берц. Знавал я одного очевидца, он сказал, что совсем не больно, когда “зеленка” твою ногу переваривает. Больно себе конечность экстренно отпиливать, пока эта пакость, нажравшись, не увеличилась в размерах и не стала подниматься выше. Минут десять у тебя точно есть, говорил мне тот инвалид на деревянном протезе. Он вот уложился, потому что хороший нож с собой таскал, с пилой на обухе, которой кость и перепилил. Другим везло меньше. “Зеленка”-то еще и ползать умеет. Иной раз к сталкерской стоянке подтечет ручейком незаметным, да и переварит всех, пока сонные. Никто и не пикнет, потому что боли нет, так и растворяются люди заживо, не проснувшись. Глядишь, костер еще не догорел, а в сторону от лагеря медленно и печально течет целый зеленый поток, тенечек ищет, чтоб залечь на пару дней, словно сытый удав. Ну, а потом, сдувшись в объемах и проголодавшись, аномалия снова на охоту выползает».

Золотые шары

Летающие аномалии размером с человеческую голову, порожденные «золотым коридором», соединяющим все четыре энергоблока ЧАЭС. Похожи на золотые шары, опутанные электрическими разрядами.

Изумрудный мох

Мох, умеющий медленно ползать в поисках пищи.

Комариная плешь (научное название: «гравиконцентрат»)

Области повышенной гравитации. В романе братьев Стругацких «Пикник на обочине» описан попавший в «комариную плешь» вертолет, фюзеляж которого расплющило в жестяной блин. Также Рэдриком Шухартом в Зоне «обнаружилась ровная, как зеркало, “комариная плешь”, многохвостая, будто морская звезда… а в центре ее – расплющенная в тень птица».

Кротовая нора, или кротовина

Дыра в пространстве, посредством которой можно переместить тот или иной объект из одного места в другое или даже через время перебросить, в прошлое либо в будущее. Представляет собой полупрозрачную область круглой или овальной формы около двух метров в диаметре, эдакий сгусток неведомой энергии, повисший в нескольких сантиметрах над землей. Выдает «кротовую нору» лишь незначительное локальное искажение реальности, эдакое дрожание пространства, словно горячий воздух в полдень над железной крышей. Этим она визуально похожа на «слепой гром». Отличие лишь в размерах аномалий («слепой гром» меньше размерами раза в два-три) и в четкости границ (у «кротовой норы» границы более четкие, «слепой гром» более размыт в пространстве). Обладает способностью зеркально отражать от себя быстро летящие тела, например пули.

Бывают «кротовины» простые, как тоннель, – вошел в одном месте, вышел в другом. Бывают сложные: представил себе, в какую точку прошлого ты решил перебраться, хорошо так представил, конкретно, – и да, действительно переходишь. Или застреваешь намертво в безвременье, если представил плохо или «кротовая нора» просто не захотела с тобой возиться.

Лужа

Аномалия, с виду похожая на обычную лужу. Растворяет всё – плоть, одежду, металлы, почему-то оставляя кости нетронутыми. Растворение плоти происходит абсолютно безболезненно – живой человек, наступив в «лужу», может и не заметить, что у него уже нет мяса на стопе, до тех пор, пока не упадет.

Мертвая трясина

«Трясина под ногами чавкала и воняла. Это была мертвая трясина – ни мошкары, ни лягушек, даже лозняк здесь высох и сгнил».

В романе Дмитрия Силлова «Никто не уйдет» упоминается, что аномалия «мертвая трясина» хороша тем, что на ней никаких других аномалий не бывает, можно по ней идти без промеров, правда, рискуя при этом утонуть или завязнуть в грязи.

Мочало

«Антенны… обросли какими-то волосами наподобие мочала… нигде такого больше нет, только в Чумном квартале и только на антеннах. В прошлом году догадались: спустили с вертолета якорь на стальном тросе, зацепили одну мочалку. Только он потянул – вдруг “пш-ш-ш”! Смотрим – от антенны дым, от якоря дым, и сам трос уже дымится, да не просто дымится, а с ядовитым таким шипением, вроде как гремучая змея. Ну, пилот, даром что лейтенант, быстро сообразил, что к чему, трос выбросил и сам деру дал… Вон он, этот трос, висит, до самой земли почти свисает и весь “мочалом” оброс…»

Мясорубка

Одна из самых опасных аномалий Зоны. Рэдрик Шухарт отмечает, что «здесь все можно пройти, кроме “мясорубки”». В романе братьев Стругацких «Пикник на обочине» описано, что «“мясорубка”, которая уничтожила добычу, на некоторое время становится неопасной, хотя это правило не абсолютное – “мясорубки” бывают с фокусами».

Действие аномалии описывается так: «прозрачная пустота, притаившаяся в тени ковша экскаватора, схватила его, вздернула в воздух и медленно, с натугой скрутила, как хозяйки скручивают белье, выжимая воду». После умерщвления жертвы на земле остается черная клякса, также Шухарт видит, как неподалеку от аномалии «с грубых выступов откоса свисали черные скрученные сосульки, похожие на толстые витые свечи».

Также в «Пикнике на обочине» описан страшно изуродованный сталкер-инвалид, работающий у Стервятника Барбриджа. «Красавчик, звали его Диксон, а теперь его зовут Суслик. Единственный сталкер, который попал в “мясорубку” и все-таки выжил».

Огненная звезда

Редко встречающаяся летающая аномалия, поражающая движущиеся объекты.

Огненный мох

Мох, умеющий приспосабливаться к любым условиям и порой покрывающий значительные площади. Большие скопления «огненного мха» способны к самостоятельной охоте, выбрасывая ложноножки, которые захватывают жертву. После этого добыча затягивается на замшелую территорию, где «огненный мох» обволакивает ее полностью и высасывает все соки.

Петля

Аномалия, в которой время течет по замкнутому кругу. Люди и животные, попавшие в «петлю», переживают одно и то же событие бесконечно. Обычно накрывает небольшие участки пространства, не более двадцати-тридцати метров в диаметре, но изредка встречаются и довольно крупные «петли». Интересная особенность: иногда аномалия исчезает, и тогда проходящие мимо люди видят лишь высохшие трупы или кости тех, кто в реальном времени давно умер, попав в эту страшную аномалию.

Подземный разряд

В романе братьев Стругацких «Пикник на обочине» описан случай, как при использовании миноискателей в Зоне «два сталкера подряд за несколько дней погибли… убитые подземными разрядами».

В романе Дмитрия Силлова «Никто не уйдет» уточняется, что если «подземный разряд» не убивает, а только калечит человека, то ожоговый сепсис развивается почти мгновенно и спасти инвалида практически нереально.

Роженица

Аномалия, воскрешающая мертвецов. Вреда от нее никакого, и не проявляет она себя никак, пока в нее не попадет труп человека или мутанта. Из человека получается зомби, а из мутанта – мутант в квадрате. Такого убить можно, только если мозг напрочь из гранатомета разнести, чтоб даже кусочка в черепе не осталось. Или голову отрезать. Многие раненые мутанты «роженицу» чуют и ползут в нее подыхать, чтобы снова возродиться в виде мутанта-зомби.

Серебристая паутина

Переплетение серебристых нитей, похожее на паутину в лесу на деревьях. Легко рвется «со слабым таким сухим треском, словно обыкновенная паутина лопается, но, конечно, погромче».

В романе братьев Стругацких «Пикник на обочине» описана отсроченная смерть доктора Кирилла Панова от разрыва сердца после соприкосновения с данным артефактом.

В романе «Закон Шухарта» Дмитрия Силлова «серебристая паутина», весьма ценимая профессиональными убийцами на Большой земле, описана подробно:

«В отличие от других смертельно опасных сюрпризов Зоны “серебристая паутина”, можно сказать, весьма гуманна. Тихо-мирно сидел себе человек, выпивал, скажем, в баре после удачного похода, и вдруг – раз, и упал со счастливой улыбкой на лице. И никаких на нем видимых следов, только где-нибудь на сапоге клочок “серебристой паутины” прилепился.

Если тот клочок заметят, то труп просто вытащат баграми на свежий воздух, обольют бензином и сожгут от греха подальше. Если не заметят, могут свезти в морг, где патологоанатом вскроет труп и констатирует атипичный разрыв абсолютно здорового сердца. Причем не банальное нарушение целостности его стенок, а реальное превращение в лохмотья жизненно важного органа, обеспечивающего ток крови по сосудам.

Счастливчики-очевидцы рассказывали, мол, такое впечатление, будто внутри него взрывпакет бабахнул. Кстати, счастливчики они потому, что не многие выживали после того, как потрогали труп погибшего от “серебристой паутины”. Правда, там эффект всегда отсроченный был, наверно, вдали от места своего обитания дьявольские серебристые нити частично теряли силу. Чаще дня через два-три погибали те, кто мертвеца трогал. У кого-то печень взрывалась, у других почки или легкие. Реже инсульты обширные были, да такие, что у людей кровь из глаз на полметра брызгала. Так что в Зоне очень внимательно относились к пьяницам, имевшим привычку нажираться до положения риз. Обычно таких оставляли на полу в луже собственной блевотины до тех пор, пока алкаш не начинал подавать признаки жизни. Тогда и огребал он по полной, на пинках из бара выкатывался, чтоб впредь неповадно было народ пугать. Потому-то в Зоне запойный народ редко встречается, бережет почки, которые за немереное пьянство и без “серебристой паутины” берцами да сапогами порвать могут».

Слепой гром

В романе братьев Стругацких «Пикник на обочине» об этой аномалии рассказывается следующее:

«А вот в тех трех кварталах люди слепли… Между прочим, рассказывают, что ослепли они будто бы не от вспышки какой-нибудь там, хотя вспышки, говорят, тоже были, а ослепли они от сильного грохота. Загремело, говорят, с такой силой, что сразу ослепли. Доктора им: да не может этого быть, вспомните хорошенько! Нет, стоят на своем: сильнейший гром, от которого и ослепли. И при этом никто, кроме них, грома не слыхал…»

В романе Дмитрия Силлова «Никто не уйдет» герой встречается с аномалией «слепой гром», по действию аналогичной явлению, описанному в «Пикнике на обочине». Аномалия напоминает некое дрожание, словно горячий воздух в полдень над железной крышей, которое также описано в романе братьев Стругацких.

Спутник

Артефакт, по виду напоминающий светящийся шар. Если носить его с собой, увеличивает выносливость и скорость бега. Однако в случае, если рядом находятся источники электричества, может быть смертельно опасным – электричество высвобождает энергию «спутника» в виде молнии, часто убивающей того, кто носит артефакт при себе.

Струна

Аномалия, располагающаяся обычно сбоку от захваченного ею дерева. Отрезает «невкусную» для нее голову проходящим мимо живым существам, после чего отравленным древесным соком растворяет обезглавленный труп и получившуюся питательную кашу всасывает корнями.

Тени

Безопасное для человека явление, наблюдаемое в Зоне. «Не понравилась мне эта покрышка. Тень от нее какая-то ненормальная. Солнце нам в спину, а тень к нам протянулась».

В рассказе Дмитрия Силлова «Тени Хармонта» высказывается предположение, что аномальное расположение теней вызвано близостью порталов между мирами, искажающих окружающее пространство.

Тормоз

Небольшая часть пространства, в которой замедлено течение времени. Бывают слабые «тормоза», из которых можно постепенно выбраться. Бывают сильные, попав в который человек, животное или мутант застывают навечно в области остановившегося времени.

Чертова капуста

Аномалия, плюющаяся в человека чем-то опасным. От плевков «чертовой капусты» спасают научные спецкостюмы.

В романах Дмитрия Силлова описана как шар около метра в диаметре, действительно похожий на капусту, словно слепленный из пластов прессованного черного тумана. Аномалия относительно спокойная, если ее не трогать. Если тронуть, плюнет струей ядовито-зеленой слизи, вылетающей под сильнейшим давлением и мгновенно прожигающей одежду, кожу и мясо. Когда «чертова капуста» голодна, может маскироваться, зарываясь в землю и поджидая таким образом добычу. К счастью, голодной эта аномалия бывает редко, так как после удачной охоты очень долго переваривает добычу. В это время она практически не опасна.

Электрод

Аномалия электрической природы. Визуально определяется как пучок молний. Охотясь либо обороняясь, бьет жертву мощным электрическим разрядом, удар которого почти всегда смертелен. Отличается характерным потрескиванием, а также слабым запахом озона, который распространяет вокруг себя.

Хабар (артефакты)

В романе братьев Стругацких «Пикник на обочине» причина появления и настоящее предназначение артефактов не раскрывается, многие артефакты лишь упоминаются без дальнейшего описания.

В романе Дмитрия Силлова «Никто не уйдет» высказывается предположение, что артефакты – это отходы производства более высокотехнологичной цивилизации. Их, проходя сквозь искусственные порталы, сбрасывают «мусорщики», пришельцы из иного мира. Так называемое Посещение было не чем иным, как созданием на Земле мусорных свалок для этих отходов, которые люди назвали Зонами.

Автоген

Артефакт, за считаные секунды расплавляющий любой твердый материал, кроме полимеров. Правда, если работать «автогеном» даже короткое время, держа его голой рукой, то рука потом за сутки высохнет как минимум до локтя, будет как обугленная веточка – отломи да выбрось. Или же человек сам к вечеру полностью в мумию превратится, если минут пять поработает. «Автоген» при взаимодействии с металлом потребляет огромное количество энергии, поэтому знающие сталкеры присоединяют его к автомобильному аккумулятору. Ну, или, на худой конец, «отмычку» посылают двери вскрывать. Потому «автоген» на Большой земле очень ценится криминальными элементами. И сейф вскрыт, и с напарником, который его распаковывал, делиться не надо…

Адреналин

Артефакт, представляющий собой небольшой красный камешек. Если приложить его к голове, наполняет человека безудержной энергией, а потом, если передержать немного, надеясь подзарядиться побольше, через некоторое время дарит такой отходняк, что жить не хочется, хоть реально в петлю лезь. К тому же действие этого прилива сил непродолжительное, потому и цена «адреналина» невелика – сталкерам проще для настроения стакан спирта дернуть, чем рисковать потерять сутки, валяясь в жестокой ломке.

Алмаз

Артефакт-вампир кристаллической структуры. Насосавшись крови, в процессе ее переваривания прожигает любые твердые поверхности.

Батарейка (научное название: «этак»)

Часто встречающийся артефакт. В романе братьев Стругацких «Пикник на обочине» описан как «вечный аккумулятор», имеющий форму «черной круглой палочки». «Этаки» имеют свойство размножаться делением. Применяются в военной промышленности, а также в автомобилестроении.

Браслет

Широко распространенный, часто встречающийся в Зоне артефакт, стимулирующий жизненные процессы человека. В романе братьев Стругацких «браслет» носит Ричард Нунан.

Булавка

Распространенный, часто встречающийся артефакт. При электрическом свете отливает синевой. Делятся на «молчащие» и «говорящие» (более ценные). Простой метод проверки «булавки» – поместить ее между пальцами и нажать. «Он нажал посильнее, рискуя уколоться, и “булавка” заговорила: слабые красноватые вспышки пробежали по ней и вдруг сменились более редкими зелеными». В романе братьев Стругацких «Пикник на обочине» утверждается, что и «молчащие» «булавки» должны «разговаривать», но для этого пальцев мало, нужна специальная машина величиной со стол.

Ведьмин студень (научное название: «коллоидный газ»)

В романе братьев Стругацких «Пикник на обочине» данный артефакт описывается следующим образом: «ночью, когда проползаешь мимо, очень хорошо видно, как внутри там светится, словно спирт горит, язычками такими голубоватыми. Это “ведьмин студень” из подвалов дышит». Скапливается в ямах, из которых имеет свойство выплескиваться. Также описан эффект от попадания человека в «студень» – плоть и кости размягчаются, «нога была как резиновая палка, ее можно было узлом завязать».

Помимо этого, в романе рассказывается о катастрофе в Карригановских лабораториях (вероятно, имеется в виду город Корриган, штат Техас). Тамошние ученые «поместили фарфоровый контейнер со “студнем” в специальную камеру, предельно изолированную… То есть это они думали, что камера предельно изолирована, но когда они открыли контейнер манипуляторами, “студень” пошел через металл и пластик, как вода через промокашку, вырвался наружу, и все, с чем он соприкасался, превращалось опять же в “студень”. Погибло тридцать пять человек, больше ста изувечено, а все здание лаборатории приведено в полную негодность… теперь “студень” стек в подвалы и нижние этажи».

Веретено

Артефакт причудливой формы, возникающий в местах повышенной гравитационной активности. Эта своеобразная «губка», нейтрализующая радиоактивное излучение, встречается достаточно редко и стоит немало.

Однако торговцы в Зоне нашли «веретену» еще более выгодное применение. Размолов артефакт до мельчайших крупинок, барыги продают их сталкерам, которые мигом расхватывают дефицитный товар. Ведь если положить крупинку «веретена» во флягу, то можно наполнять ее из любой радиоактивной лужи. Через несколько минут жидкая грязь превращается в кристально чистую воду. Правда, поговаривали, что если пить ее постоянно, через некоторое время сам очистишься от всего человеческого и превратишься в морального урода, которому наплевать на всех, кроме себя. Но это в Зоне мало кого пугает – тут и так почти все такие, за редчайшим исключением.

Второе сердце

Чрезвычайно редкий артефакт, так называемый уник (от слова «уникальный»). Встречается внутри крупных «электродов», рядом с их «сердцем» – центром аномалии. Представляет собой золотой шарик с яркими цветными пульсирующими нитями, пронизывающими его поверхность. При извлечении из «электрода» золотой цвет и нити пропадают. Тем не менее артефакт сохраняет свое уникальное свойство. А именно: если это «второе сердце» аномалии человек разобьет, например, молотком, раздробит рукояткой пистолета или разрежет ножом, то тот молоток, пистолет или нож оператор сам сможет наделить любым свойством, которым пожелает. Только нужно очень сильно хотеть, иначе ничего не выйдет. Например, в романе «Закон клыка» Снайпер с помощью «второго сердца» починил свой нож «Бритву», вернув ножу свойство вскрывать границы между мирами.

При уничтожении «второго сердца» возможны различные побочные эффекты. Например, когда Снайпер чинил «Бритву», из разрезанных половинок артефакта возникла «кротовая нора» – портал, переносящий оператора в любую временную точку его прошлой жизни либо просто через пространство.

Выброс

Искусственный артефакт, созданный академиком Захаровым. Способен адресно воздействовать на синапсы коры головного мозга, с поразительной точностью начисто стирая фрагменты долговременной памяти.

Газированная глина

В романе братьев Стругацких «Пикник на обочине» описана как некий артефакт или субстанция, находящаяся в банке.

В романе Дмитрия Силлова «Закон Шухарта» предположительно яд зеленоватого цвета, нанесенный на метательные ножи.

Глаз Выброса

Редкий артефакт с золотистым «зрачком» внутри, который иногда находят в Зоне после Выброса. Похож на красный глаз, отчего и получил свое название. Известные свойства: а) порошок из размельченного «глаза Выброса» восстанавливает поврежденные ткани до их оптимального состояния. Хотя и так его тоже можно проглотить, эффект будет немногим меньше, зато продлится чуть дольше. К сожалению, эффект от приема «глаза Выброса» нестабилен. Примерно через сутки ткани возвращаются в первоначальное состояние, но за двадцать четыре часа на энергии внутреннего выброса можно попытаться найти способ починить поврежденный организм; б) является источником колоссальной энергии.

Глаз тьмы

Черный артефакт круглой формы. Обладает свойством завораживать биологические объекты, притягивать к себе. После того, как объект дотронется до него, он превращается в обездвиженную мясную статую. Полезные свойства «глаза тьмы» пока не выявлены, но они наверняка есть, как и у любого артефакта Зоны. И потому стоит он очень дорого. Неразгаданная тайна всегда в цене. Вдруг в нем скрыта вся власть над этим миром или над всеми вселенными Розы Миров?

Гниль

Недешевый одноразовый артефакт. Открывает кратковременный портал в одну сторону, необходимо только хорошо представить, куда тебе нужно. Правда, «гниль» может промахнуться на километр-другой. После активации прыгать в нее надо быстро, иначе схлопнется, да и перекусит пополам. Активируется от сильного удара об твердую поверхность, например об пол, от чего лопается, выплескивая из себя сноп ярчайшего света, похожий на шаровую молнию около полутора метров в диаметре, который и является порталом.

Дочкино ожерелье

Уникальный артефакт, созданный Монументом из «тещиного колье». Одна из подтвержденных способностей – выводит из комы безнадежных больных, которых не удалось вылечить иными способами.

Живая вода

Артефакт, похожий на большую каплю воды. Обладает способностью ускорять восстановление после ранений.

Золотой шар, или Машина желаний, или Зеркало миров

Редчайший артефакт. «Он был не золотой, он был скорее медный, красноватый, совершенно гладкий, и он мутно отсвечивал на солнце. Он лежал под дальней стеной карьера, уютно устроившись среди куч слежавшейся породы, и даже отсюда было видно, какой он массивный и как тяжко придавил он свое ложе».

Согласно сталкерской легенде, данный артефакт способен выполнять желания человека, но далеко не все. «“Золотой шар” только сокровенные желания выполняет, только такие, что если не исполнится, то хоть в петлю!»

Согласно различным романам серии «СТАЛКЕР», данный артефакт может существовать в различных Зонах в форме кристалла, светящегося изнутри.

Зрачок

Артефакт, похожий на расширенный зрачок с белой окантовкой. Ускоряет регенерацию поврежденных тканей организма, однако при этом может одновременно нанести вред, так как радиоактивен.

Зуда

Судя по тому, что Шухарт носит данный артефакт в часовом карманчике, можно сделать вывод, что «зуда» очень небольшая по размерам. Активация происходит посредством нескольких сжатий «зуды» между пальцами. Радиус действия в пределах городского квартала. Эффект: «кто в меланхолию впал, кто в дикое буйство, кто от страха не знает куда деваться». У Рэда Шухарта от действия активированной «зуды» идет носом кровь.

Кольцо

Название этому ранее неизвестному артефакту в романе братьев Стругацких дает Хрипатый Хью. С виду белый обруч. Костлявый Фил надевает его на палец, раскручивает, и «кольцо» продолжает вращаться не останавливаясь. Хрипатый Хью расценивает этот феномен как «перпетуум мобиле» («вечный двигатель»). Бывает разных размеров. Будучи поврежденным, взрывается, выжигая все вокруг себя. Диаметр зоны, поражаемой взрывом, зависит от размера «кольца».

Кровь затона

Уникальнейший артефакт, который Снайпер вынес из затона. Обладает многими свойствами других артефактов, а именно:

– сам выбирает себе хозяина. При этом лишь хозяин может безопасно брать его в руки, других «кровь затона» уничтожает – человек раздувается и лопается;

– останавливает пули, летящие в хозяина;

– разгоняет красный туман затона;

– вылечивает смертельные раны наподобие «синей панацеи», только со стопроцентным положительным эффектом;

– пробивает пространство, вырезая в нем «кротовые норы», которые позволяют хозяину артефакта мгновенно перемещаться из одной точки в другую.

При этом артефакт потребляет очень много энергии, заряжается в местах с высоким радиационным фоном. Однако в случае фатального недостатка энергии может питаться кровью.

Есть предположение, что все свойства артефакта еще не до конца известны.

Муха

Артефакт, похожий на крупную муху. При сильном ударе об твердый предмет взрывается, образуя белую вспышку. При этом взрыв обладает колоссальной разрушительной мощью.

Неистовое пламя

Шарик, внутри которого переливается пламя. При сильном броске и ударе о цель превращается в ревущий столб огня, действующий около минуты. По сути, компактная форма аномалии «жара» кратковременного действия. Похоже, кто-то сумел превратить огненную аномалию в артефакт, являющийся носимым оружием…

Огонь

Артефакт, похожий на сгусток огненных языков. Ускоряет регенерацию поврежденных тканей организма, однако при этом может одновременно нанести вред, так как радиоактивен.

Пластырь

С виду похож на свернутый светло-синий бинт. Развернутый артефакт нельзя долго держать в руках, потому что он начнет искать. Тонкие, почти невидимые нити вылезут из него и начнут шарить в поисках хоть малейшей ранки. Не найдут – полезут под ногти, оторвут их, проникнут глубже, начнут отрывать мясо от костей…

Если не поторопиться, эффект от «пластыря» будет кошмарный, с живой плотью он не церемонится. В результате на земле остается лежать совершенно чистый скелет на багрово-красном плаще из собственной разорванной плоти.

Используется совершенно беспринципными сталкерами для лечения глубоких ран. При этом рану нужно плотно забить чужим горячим мясом, срезанным с живого человека, и сверху залепить «пластырем».

Бинтовать «пластырем» надо быстро, иначе руки, прижимающие артефакт к ране, могут прилипнуть к ней намертво, станут с нею одним целым, прорастут кровеносными сосудами. И если резануть ножом, отделяя одного человека от другого, кровища фонтаном хлынет из обоих, а следом от места разреза и выше плоть начнет чернеть и разлагаться на глазах.

Исцеление от «пластыря» наступает не всегда. Но если наступает, то артефакт срастается с чужим мясом внутри раны, проникает в него, превращает в живую плоть – и сам растворяется в ней без остатка, в результате чего глубокое ранение исчезает на глазах.

Настоящие сталкеры считают лечение «пластырем» мерзким занятием и не подбирают этот артефакт, когда находят в Зоне. Если же обнаруживают его в чьей-то аптечке, то хозяина такого хабара немедленно убивают.

Притяжение Выброса

Синтетический артефакт, созданный академиком Захаровым в лабораторных условиях. Представляет собой крошечный красный камешек, заключенный в сдерживающий контур из сплава палладия с «серебристой паутиной». В романе «Закон кровососа» Захаров носил его на пальце в виде кольца. Извлеченный из сдерживающего контура артефакт притягивает к себе Выброс из недр Четвертого энергоблока радионуклидов в виде аэрозольного коктейля, смешавшегося с волной аномального излучения.

Проводник

Уникальный артефакт, за всю историю Зоны его находили только два раза. То ли показывает, то ли сам прокладывает разрывы в аномальных полях. Помимо этого, «проводник» не только меж аномалий нужную тропку укажет, но и в памяти человеческой необходимые воспоминания отыскать поможет, если возникнет такая необходимость.

Протектор

Искусственный артефакт, созданный академиком Захаровым. Достаточно его проглотить непосредственно перед контактом с источником ионизирующего излучения, и организм будет защищен от последствий облучения. Правда, эффект временный. «Протектор» оттягивает на себя потоки частиц, которые интенсивно бомбардируют его, вследствие чего артефакт стремительно уменьшается в размерах, пока не исчезнет совсем, и тогда организм остается без защиты. При этом размер и масса «протектора» специально рассчитаны так, чтобы продукты его распада фатально не отравили того, кто его проглотит, – соответственно, по окончании действия первого артефакта второй принимать сразу нельзя.

Пустышка (научные названия: «объект 77-Б», «магнитная ловушка»)

Стандартная «пустышка» представляет собой «два медных диска с чайное блюдце, миллиметров пять толщиной, и расстояние между дисками миллиметров четыреста, и, кроме этого расстояния, ничего между ними нет». Вес стандартного артефакта 6,5 килограмма, хотя в романе упоминаются и «малые пустышки», которые свободно переносятся в портфеле вместе с другими артефактами. То, что «пустышка» является «магнитной ловушкой», доказано Кириллом Пановым. Однако остается неясным, «где источник такого мощного магнитного поля, в чем причина его сверхустойчивости».

Делятся на «пустые» (широко распространенные) и «полные» (редчайшие), в которых «синяя начинка между медными дисками туманно так переливается, струйчато».

В романе Дмитрия Силлова «Никто не уйдет» стандартная «полная пустышка» является топливным контейнером для транспорта «мусорщиков», разбрасывающих по Зоне артефакты. «Малые пустышки» представляют собой магазины для «смерть-ламп», оружия «мусорщиков».

В романе того же автора «Закон Шухарта» в пустую магнитную ловушку для сохранности помещен артефакт «шевелящийся магнит».

Пустяк

Так в Зоне называют яркие артефакты, которые с виду – редчайшие «уники», которые должны обладать колоссальной мощью… но на деле толку от них совершенно никакого. Нет в них удивительной аномальной силы, и максимум, на что годится «пустяк», так это подвесить его в виде украшения на новогоднюю елку. Сами по себе эти артефакты тоже уникальные, крайне редко встречающиеся, и их покупают коллекционеры на Большой земле за эффектный внешний вид и безопасность. Но поскольку подделок под «пустяки» существует дикое множество, цена на них очень невелика. Поди пойми, реально ли его из Зоны вынесли, или же сварганили в китайской подворотне из дешевого стекла.

Рюкзак

Иногда здоровые и полные сил сталкеры умирают около костров без видимой причины. Это еще один из необъяснимых феноменов Зоны. Тело такого мертвеца безопасно. В зомби не превращается, псионик не может им управлять. Не разлагается и не представляет интереса в качестве пищи для мутантов. Практически не имеет собственного веса. Неодушевленные предметы, находящиеся с ним в непосредственном контакте, также теряют вес. Вследствие чего в экстренных случаях данный труп может быть использован в качестве контейнера для переноски тяжестей. Однако в силу моральных причин подобное использование мертвых тел не одобряется членами практически всех группировок, вследствие чего данный феномен не может быть отнесен к артефактам, имеющим материальную ценность. Горюч. Рекомендуемая утилизация – сожжение.

Сердце огня

Артефакт, обладающий способностью очень долго гореть, выдавая при этом температуру более 2000 градусов. Изредка используется сталкерами как компактное топливо для костров. Относится к категории «уников» – крайне редко встречающихся артефактов.

Синяя панацея

В «Пикнике на обочине» братьев Стругацких лишь упоминается без дополнительного описания.

В романах Дмитрия Силлова «Закон Шухарта» и «Никто не уйдет» описана как кристалл, похожий на обледеневшую кувшинку, внутри которого, словно живое, беснуется ярко-синее пламя. Способна излечить любое заболевание, в том числе спасти человека после смертельного ранения. Чем сильнее проблемы у больного, тем ярче горит «синяя панацея» внутри его тела. И тем выше вероятность того, что следующего пациента она не вылечит, а выжрет изнутри без остатка. После этого незадачливого кандидата на чудотворное исцеление можно сеном набивать и в угол ставить для красоты. Пустой он внутри, как барабан, нету ничего. Ни костей, ни клочка мяса. Одна шкура задубевшая, как новая кирза, и глаза остекленевшие, синим светом слегка поблескивающие изнутри.

После излечения пациента «синяя панацея» перестает светиться на некоторое время, заряжаясь для следующего чудотворного сеанса. Когда артефакт вылезает из раны, прикасаться к нему не рекомендуется. Может наброситься и начать внедряться в кисть неосторожного исследователя. И тогда только один выход – отрубить руку или отстрелить ее, пока «синяя панацея» не пролезла дальше, влегкую перемалывая плоть и кости, словно титановая мясорубка. После лечения «панацея» опасна только до тех пор, пока полностью не вылезет наружу. Потом она стремительно каменеет.

Смерть-лампа

В романе братьев Стругацких «Пикник на обочине» «смерть-лампа» описывается следующим образом: «Восемь лет назад, – скучным голосом затянул Нунан, – сталкер по имени Стефан Норман и по кличке Очкарик вынес из Зоны некое устройство, представляющее собою, насколько можно судить, нечто вроде системы излучателей, смертоносно действующих на земные организмы. Упомянутый Очкарик торговал этот агрегат Институту. В цене они не сошлись, Очкарик ушел в Зону и не вернулся. Где находится агрегат в настоящее время – неизвестно. В Институте до сих пор рвут на себе волосы. Известный вам Хью из “Метрополя” предлагал за этот агрегат любую сумму, какая уместится на листке чековой книжки».

В романах Дмитрия Силлова «смерть-лампа» является личным оружием «мусорщиков», пришельцев из иного мира, занимающихся разбрасыванием артефактов по земным Зонам. «Малые пустышки» представляют собой магазины для «смерть-ламп».

Сучья погремушка

В «Пикнике на обочине» братьев Стругацких лишь упоминается без дополнительного описания.

В романе Дмитрия Силлова «Закон Шухарта» описана как редчайший артефакт. Обладает свойством на некоторое время порождать в головах всех других существ, находящихся в зоне видимости, необходимые оператору образы – например, в романе «Закон Шухарта» солдаты принимают Шухарта за своего начальника, полковника Квотерблада. Одноразовый артефакт, начинает действовать сразу же после активации, активизируется так же, как и «зуда», посредством сжатия между пальцами.

Помимо основного свойства, обладает двумя неприятными побочными эффектами, из-за которых ее и прозвали «сучьей»:

а) в активном состоянии может начать сильно греметь, если ее хозяин по неосторожности сделает резкое движение;

б) по внешнему виду «погремушки» невозможно узнать, использовали ее ранее или нет, – и рабочая «погремушка», и отработанная выглядят одинаково. То есть покупатель вполне может отдать довольно большие деньги за бесполезный артефакт.

Тещино колье

Артефакт, довольно часто встречающийся в Зоне. Ускоряет процессы регенерации в организме, обладает слабой радиоактивностью.

Ускоритель

Редко встречающийся артефакт алого цвета, светящийся изнутри. Обладает способностью ускорять движения того, кто носит его на своем теле.

Чернобыльская бодяга

Ученые, изучающие Зону, до сих пор спорят – растение это или артефакт. Похожа на мягкий, склизкий на ощупь мясистый и пористый ломоть не очень свежей говяжьей печени. Имеет лапы и неярко выраженную голову в виде нароста. Бегает довольно быстро. А иногда, если сталкер хилый или больной, может и за ним побегать. Прыгнет на затылок, присосется и начинает пить кровь, пока от человека высохшая мумия не останется.

Сталкеры используют «чернобыльскую бодягу» в качестве средства от ушибов и кровоподтеков. Отрубив голову и лапы, прикладывают ее к больному месту, после чего излечение занимает несколько часов. При этом с отрубленными головой и конечностями «бодяга» довольно долго остается свежей и сохраняет свои целебные свойства.

Черные брызги (научное название: «объект К-23»)

Описание артефакта из романа братьев Стругацких «Пикник на обочине»: «Если пустить луч света в такой шарик, то свет выйдет из него с задержкой, причем эта задержка зависит от веса шарика, от размера, еще от некоторых параметров, и частота выходящего света всегда меньше частоты входящего… Есть безумная идея, будто эти ваши “черные брызги” – суть гигантские области пространства, обладающего иными свойствами, нежели наше, и принявшего такую свернутую форму под воздействием нашего пространства…»

На практике «черные брызги» используются в ювелирных украшениях. В романе «Пикник на обочине» упоминается «ожерелье из крупных “черных брызг”, оправленных в серебро».

Шевелящийся магнит

В «Пикнике на обочине» братьев Стругацких лишь упоминается без дополнительного описания.

В романе Дмитрия Силлова «Закон Шухарта» описан как артефакт, способный провоцировать мгновенные неконтролируемые мутации живых организмов.

Щит

Редчайший артефакт, мгновенно реагирующий на быстролетящие предметы. Если носить его на груди, то он способен за пару метров остановить пулю или даже артиллерийский снаряд, который летит в тебя. Недостатками «щита» являются высокая радиоактивность и одноразовость – после срабатывания артефакт разрушается, отдав всю свою энергию.

Об авторе

Дмитрий Олегович Силлов – современный российский писатель, инструктор по бодибилдингу и рукопашному бою, автор многих произведений о самообороне, боевых и охотничьих ножах, а также более сорока романов, написанных в жанре боевой фантастики.

Родился в семье военного. Окончив школу, служил в десантных войсках. После увольнения в запас, получив медицинское образование, активно занимался единоборствами, бодибилдингом, психологией, изучал восточную философию и культуру, историю военного искусства и ножей России. Несколько лет работал начальником службы безопасности некоторых известных лиц, после – инструктором по рукопашному бою и бодибилдингу.

Дмитрий Силлов является автором популярной системы самообороны «Реальный уличный бой», лауреатом Российской национальной литературной премии «Рукопись года», а также создателем популярных литературных циклов «Кремль 2222», «Гаджет», «Роза Миров» и «СНАЙПЕР», публикуемых издательством АСТ.

Личный сайт Дмитрия Силлова www.sillov.ru

Дмитрий Силлов «ВКонтакте» https://vk.com/sillov

Страница Дмитрия Силлова, посвященная ножам России, – https://vk.com/all.about.knives

Примечания

1

Эти события описаны в романе Дмитрия Силлова «Закон хабара» литературной серии «СНАЙПЕР».

2

Эти приключения описаны в романе Дмитрия Силлова «Закон войны» литературной серии «СНАЙПЕР».

3

Эти события описаны в романе Дмитрия Силлова «Путь якудзы», третьем романе трилогии «Якудза», повествующей о приключениях русского ниндзя Виктора Савельева.

4

Об этих событиях можно прочитать в романе Дмитрия Силлова «Шереметьево» литературного цикла «Кремль 2222».

Content

Дмитрий Силлов
Закон контролера

Примечания