Алекс Тарн

Девушка по имени Йоханан Гелт

Издание подготовлено при участии литературного агентства «Флобериум»

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

© Алекс Тарн

© ООО «Вимбо»

* * *

1

Черные шляпы, черные сюртуки, черные пиджаки, черные брюки, черные ботинки. Почерневшие то ли от времени, то ли из солидарности со своими обитателями стены домов – неряшливых, расхлюстанных, исполосованных дугами на скорую руку навешенных проводов и бельевых веревок. На веревках – унылое, застиранное до серости белье – не бельё, а серьё; наверно, даже самые живописные цвета, попав сюда по ошибке или по недоразумению, немедленно блекнут и вянут от одного соседства с черно-серым окружением. Торопливые женщины в платках, париках, заботах. Серьезные девочки в старушечьих кофтах и длинных выцветших юбках над серыми чулками – старшие дети в семье, сызмальства обреченные тащить на худеньких плечах тяжкое бремя помощи измученной работой, хозяйством и ежегодными родами матери. Маленькие стайки школьниц в форменных серых блузах, которые кажутся почти цветными от оживленных девчоночьих лиц и добавляют малую капельку яркости чересчур чопорным улицам. Здесь, как в рыцарском ордене, не столько живут, сколько служат. Служат Всевышнему, долгу, предназначению…

Заприметив наконец стоянку, я принялась втискивать «Шевроле» в тесное пространство между столбом и большим мусорным баком. Получилось не сразу. От толчков взад-вперед проснулся дремавший на пассажирском сиденье Мики, протер глаза, недовольно осмотрелся.

– Куда ты меня завезла? Это что, Газа? Рамалла?

Я фыркнула:

– Размечтался! Рамалла побогаче будет. Бней-Брак.

– Бней-Брак… – он потянулся. – Напомни только, что мы тут забыли?

– Я же объясняла.

– Ты объясняла, но я не понял.

– Меньше бухал бы, был бы понятливей.

– Ну вот, завела шарманку… – он натянул на физиономию выражение безответной жертвы, смирившейся с ежедневными издевательствами.

– Я хочу, чтобы он вернулся. Чтобы вернулся мой муж Мики Шварц. Поэтому мы здесь. Теила сказала, что если и это не поможет…

– То что? Пристрелишь меня? – Мики горько покачал головой. – Может, оно и к лучшему… Ну зачем ты мучаешь тачку? Она у тебя сейчас на дыбы встанет.

– Так не влезает…

– Не влезает… Подожди.

Он выбрался из машины, уперся в бак спиной и неожиданно легко сдвинул его на полметра. Силищи Мики Шварцу по-прежнему было не занимать. Проблема заключалась в другом: мой партнер никак не мог свыкнуться с нормальной жизнью, на которой настаивала я. Адреналиновые наркоманы еще безнадежней героиновых: вторых иногда вытаскивают, в то время как первые, оставшись без постоянной подпитки опасностью – желательно, смертельной, – попросту увядают и осыпаются. Многие из них в таких ситуациях ошибочно полагают, что увядание лечится обильным поливом – вернее, возлияниями. В последние месяцы Мики пил беспробудно, а позапрошлым утром, вернувшись из очередного кабака, начисто отключился в машине, и мне пришлось звать на помощь соседку Теилу, чтобы затащить его бесчувственную тушу в дом.

– Как он ухитрился доехать? – спросила Теила, когда мы с ней вышли на крыльцо отдышаться. – Человек в таком состоянии может видеть только алкогольных чертей, прости Господи. Надо что-то делать, Батшева. Иначе Мики, не приведи Господь, убьет на шоссе и себя, и других.

– А что я могу сделать?

– Возьми его и езжайте к раву, – твердо проговорила соседка. – Рав, с Божьей помощью, поможет.

– К какому такому раву? – изумилась я. – Теила, ты что-то перепутала. Мы с Мики не знаем никаких равов. Ты часто видишь нас в синагоге?

Теила, религиозная воспитательница местного детсада, узкая специалистка по четырехлеткам и мать пятнадцати детей, сурово кивнула:

– Нечасто, и это плохо. Но к раву ехать надо. Скажи, я когда-нибудь давала тебе плохие советы?

Я призадумалась. Советы Теилы касались в основном воспитания моего сына Арика, который в ней души не чаял и упорно считал родной бабушкой. Пусть больше рисует. Давай ему поменьше пасты. Хорошо бы записать парня на плавание. Запрети ему смотреть телевизор по вечерам. Мошик с параллельной улицы – плохая компания… Все по делу, все правильно, хотя и не все выполнимо. Конкретно меня соседка одарила лишь одним-единственным советом, и было это почти три года назад, когда я втихомолку оплакивала Мики, считая его погибшим. Тогда она отправила нас с Малышом к Котелю – писать записочки Вседержителю. Помню, я возразила, что не знаю, о чем Его попросить, а Теила ответила, что это неважно. Чтобы я не парилась, а там, мол, будет видно.

И мы поехали, и в итоге действительно получилось неплохо: Мики воскрес из мертвых. К тому же именно там, возле Котеля, я познакомилась с «ангелом» Ниром Шаашуа, с которого потом пошла-завертелась дальнейшая эпопея с лотереями. В общем, жаловаться на качество советов Теилы не приходилось. Напротив.

– Хорошо, – сказала я. – Тогда научи, куда ехать.

Соседка мягко, но решительно взяла меня за руку.

– Можно устроить тебе визит к раву Каменецки… – сообщила она, понизив голос до благоговейного шепота. – Ты ведь слыхала о святом раве Каменецки?

Я понятия не имела, о ком идет речь, но кивнула, чтобы не разочаровывать Теилу.

– Конечно, конечно…

– Вообще-то к нему не попасть, записываются за год вперед, – продолжила соседка. – Но, говорят, в особых случаях выходит быстрее. Одну из моих невесток приняли всего через три месяца, но это очень, очень большая редкость. Очень.

– А как они отличают особый случай от не особого?

Теила пожала плечами:

– Этого никто не знает. Само получается. Рука Всевышнего.

– Понятно, – улыбнулась я. – Надеюсь, через год Мики еще будет жив.

– Так я вас запишу, – сказала соседка. – Если Бог позволит.

– А потом?

– А потом жди звонка. Может, с Божьей помощью, через полгода, а может, и через год.

Они позвонили тем же вечером. Мужской голос скороговоркой назначил день и час встречи с равом Каменецки.

– Но это же послезавтра… – изумленно отметила я.

– Завтра рав не принимает, – с некоторым смущением произнес мой собеседник. – Только послезавтра, если Небеса захотят. До свидания.

Я положила трубку и в панике бросилась к Теиле. Та сначала не поверила и решила, что я что-то не так поняла. Потом, куда-то отзвонив по своим каналам и убедившись в моей правоте, пришла в состояние полного оцепенения, то есть опустилась на стул и долго молчала, уставившись в неведомые мне священные дали. Примерно через полчаса, когда Теила оттаяла, выяснилось, что на ее памяти никто и никогда еще не получал от великого рава Каменецки столь быстрого приглашения. В дальнейшем, подробно расписывая, куда, собственно, ехать, как одеться и что говорить, Теила поглядывала на меня странным взглядом, в котором читалось то ли боязливое любопытство, то ли благоговейный страх, то ли еще что-то, специфически религиозное, а потому в принципе непонятное таким невежественным дурам, как я.

Так вот и вышло, что через день, усадив в «Шевроле» похмельного, а потому абсолютно беззащитного Мики, я привезла его в Бней-Брак и с десятой попытки припарковалась между мусорным баком, довольно точно символизирующим текущую стадию нашей семейной жизни, и столбом, который наверняка намного лучше меня понимал, что мы тут, черт побери, делаем. Теперь оставалось найти нужный адрес. По словам Теилы, на поклон к раву ходили министры и президенты, так что в моем представлении его резиденция должна была выглядеть ничуть не хуже дворца. Наверно, поэтому мы несколько раз миновали этот обыкновенный двухэтажный дом, не отличавшийся от своих почерневших соседей ни захламленным балкончиком, ни серостью вывешенного на просушку белья.

Вход во двор загораживал широкоплечий парень в шляпе и сюртуке. На меня он не смотрел, только на Мики, но я была к этому готова. Теила предупреждала, что главные тут – мужчины, а тетки при них – так, типа необязательного украшения.

– Кто такой?

Мики мрачно молчал, по-видимому прикидывая, куда бить сначала – в кадык или по надкостнице.

– Мики Шварц, – поспешно вставила я. – Нам назначено.

Парень сверился с блокнотом и посторонился. Мы вошли в тесный маленький дворик, где было черно от шляп и сюртуков. Вдоль одной из стен поднималась к двери второго этажа узкая металлическая лестница, забитая людьми от нижней до верхней ступеньки.

– Кто такой?

Я обернулась. На нас, то есть на Мики, смотрел еще один широкоплечий гвардеец – точная копия первого. Меня, как и прежде, игнорировали.

– Мики Шварц, – еще раз ответила я.

– Пойдем… – парень взял Мики за рукав и подвел нас к лестнице. – Стой здесь, жди своей очереди.

Мики смотрел еще мрачнее, и мне стало страшно, что он вдруг выкинет какой-нибудь фортель или просто плюнет и уйдет. Я ласково взяла его под руку.

– Милый, потерпи, ладно? Ну что тебе стоит?

Очередь продвинулась на одну ступеньку, мы тоже шагнули вверх.

– Ты мне за это ответишь, – хмуро пообещал Мики. – Знал бы я, что придется ждать так долго…

Стоявший ступенькой выше мужчина в светлом дорогом плаще понимающе улыбнулся:

– Да, к раву так просто не попадешь. Сколько вы ждали?

– Восемь месяцев, – соврала я.

– Еще повезло, – тоном знатока сообщил плащ. – Меня в первый раз пригласили только через год с лишним.

– Так вы здесь уже бывали? – обрадовалась я. – Что там внутри? Почему дом такой маленький?

– Маленький? – озадаченно переспросил мужчина. – В таких домах по четыре квартиры. Раву принадлежит одна, на втором этаже. Кухонька, гостиная и две спальни. Всего метров сорок, не больше. Во время приема он сидит в гостиной.

– И что? Надо рассказать ему, в чем дело?

– Поднимайтесь! – крикнули сзади.

Мы поднялись еще на одну ступеньку. Мужчина в плаще рассмеялся:

– Нет, рассказывать ничего не надо. Рав и так знает, что к чему.

Мики явственно скрипнул зубами. Это был совсем плохой знак, и я поспешила заглушить скрежет следующим вопросом:

– Знает? Откуда?

– Оттуда… – мой собеседник многозначительно ткнул пальцем в небо. – Поэтому он заранее знает всё. Хотя иногда нуждается в небольшом пояснении. В таких случаях Берко шепчет ему на ухо.

– Берко?

– Его внук. Он всегда стоит рядом с креслом. Но обычно пояснений не требуется. Рав благословляет, желает удачи – и дело в шляпе! – мужчина опять рассмеялся и похлопал себя по кипе. – Браха ве-ацлаха! И тогда уже можно смело заключать любую сделку! Я за этим сюда и прихожу. Как-то раз хотел подписать важный договор без благословления – и что вы думаете? Сорвалось!

– Поднимайтесь, чего встали! – снова подтолкнули нас задние к столу, мужчина примерился было усесться, но рав едва заметно шевельнул указательным пальцем, и второй гвардеец немедленно потащил просителя к выходу – в сопровождении, впрочем, заветного однократного «буа». Услыхав благословение – скорее, спиной, чем ушами – мужчина обернулся. Лицо его сияло, глаза блестели радостью; прежде чем исчезнуть за дверью, он еще успел вымолвить начальные слова глубочайшей благодарности. Поразительно, сколько счастья может доставить взрослому, солидному и явно небедному человеку обычное старческое рыгание…

– Чего встали? – прошипел входной гвардеец. – Проходите! Ты садись, ты стой. Ну?! Вперед, вперед!

Первое – сидячее – «ты» относилось к Мики, второе – стоячее – ко мне. Не слишком вежливо, но я уже поняла, что присутствие женщины тут замечают лишь по безвыходной необходимости. Мы вошли. Мики недоверчиво потоптался возле табуреточки, явно сомневаясь в ее надежности, но в итоге все-таки сел. Мы одновременно вздохнули: я – с облегчением, табуреточка, напротив, – под тяжестью моего мужа. Рав Каменецки молчал, зато зашевелился благоговейный черный угол сзади и слева от его кресла. По изумленному выражению бородатых лиц я поняла, что происходит что-то экстраординарное.

Действительно, судя по движению очереди, редко кто задерживался тут больше чем на тридцать-сорок секунд, а некоторым и вовсе не давали присесть – как, например, светлому плащу. А мы с Мики… Конечно, я не осмеливалась смотреть на часы, да и время, похоже, текло в этой комнате иначе, но, судя по всеобщей неловкости, минута уходила за минутой, а рав все молчал и молчал, бессмысленно уставившись в обшарпанную противоположную стену. Наконец он шевельнул пальцем. «Сейчас нас вытурят! – мелькнуло в моей голове. – Возможно, даже без рыгания…»

Но выходной гвардеец даже не пошевелился; вместо него пришел в движение Берко. Он приблизил ухо к старческим губам и вслушался в их шевеление, а затем, выпрямившись, что-то коротко прошептал стоящему рядом бородачу. Тот кивнул и повторил действие со своим соседом. Так, от бороды к уху, указание постепенно добралось до двери, ведущей, наверно, в спальню, и исчезло за ней. Внешне это очень напоминало беспроволочный телеграф – небыстрый, зато кошерный. Воображение принялось рисовать мне нескончаемую шеренгу черных бородачей, тянущуюся из дома рава Каменецки по улицам Бней-Брака – и дальше, на тель-авивские проспекты – и еще дальше – по обочинам скоростных магистралей – и еще, и еще, и еще – поверх границ, стран и континентов, к некой неведомой цели…

Как раз в момент, когда я задумалась о том, каким макаром они преодолевают океан, из комнаты вынесли стул. Обычный стул с гнутой спинкой – из тех, какие называют «венскими». Гвардеец почтительно установил его между креслом и табуреткой, увеличив таким образом количество мебели в комнате сразу на тридцать процентов. Гм… на тридцать или на двадцать пять? Я еще занималась подсчетами, когда рядом послышалось:

– Госпожа. Госпожа, пожалуйста, садитесь.

Садиться? Мне? Мне, которую прежде упорно не замечали? Это приглашение казалось настолько невероятным, что я на всякий случай огляделась. Нет, во всей окрестности, тесно уставленной столбами беспроволочного телеграфа, не наблюдалось ни одной госпожи кроме меня. Что ж, гулять так гулять. Я с достоинством уселась, перевела царственный взор на рава и остолбенела. Из его рассеянного старческого взгляда исчезла прежняя белесая муть; теперь на меня смотрели ясные, острые, пронизывающие, поразительно молодые глаза. Если бы стул не был венским, они бы пришпилили меня к спинке, как бабочку, а так всего лишь парализовали. Не снимая меня с этой невидимой булавки, старик поднял руку и тихо, но явственно произнес, указывая в нашу сторону кривым от артрита пальцем:

– Йоханан Гелт! Буа!

В следующее мгновение взгляд погас, рука упала на стол, а ко мне вернулась пропавшая было способность двигаться. Берко мигнул гвардейцу, и тот похлопал Мики по плечу:

– Быстрее, вставай, быстрее…

На выходе я оглянулась; венский стул тоже уносили назад, возвращая комнате ее изначально скупую обстановку: стол, кресло, табуреточка…

– Буа… – прошелестел рав Каменецки, то ли еще раз благословляя нас, то ли уже выпроваживая следующего посетителя, из тех, кому не посчастливилось даже присесть. Потратив на нас как минимум десять минут, старик наверняка сильно выбился из графика.

В молчании мы дошли до машины. Мики не произнес ни слова, даже когда вытаскивал из-под «дворника» извещение о штрафе за стоянку в неположенном месте. Он открыл рот лишь на скоростном шоссе:

– Скажи, Бетти, ты совсем чокнулась? На кой черт ты меня туда приволокла?

– Это всё Теила, – поспешно выдала я заранее заготовленный ответ. – Убедила меня, что хуже не будет. Прости, милый.

– Хуже не будет… – мрачно повторил он. – А что, сейчас настолько плохо?

– Мики, ты бухаешь, не просыхая, – сказала я. – В прош-лый раз мне не удалось в одиночку вытащить тебя из машины, пришлось звать Теилу, чтобы занести в дом твою бессознательную тушу. Не знаю, как ты вообще доехал в таком состоянии. Я не хочу потерять мужа, хотя все к этому идет. Я так больше не могу.

Он возмущенно фыркнул:

– А я могу? Ты же знаешь, мне нужна работа. Моя работа. Я не могу сидеть дома возле твоей юбки. Я погас, Бетти. Да и ты тоже…

– Я? Я тоже?

– Конечно! – тут же воскликнул Мики, торопясь перевести стрелки на меня. – Конечно! Вспомни, какой ты была! Огонь-баба! Не удержать! Метила на роль Бога! Хотела своими руками избавить мир от сволочей! Вспомни, о чем ты мечтала еще два года тому назад. А что сейчас? Эх, да что говорить…

Что ж, это была чистая правда. Тогда, после ликвидации Нисо и перехвата доходов от лотереи, я словно скользила на гребне эйфории, подобно бесшабашной серфингистке, поймавшей невиданную волну, и мне действительно казалось, что она так и будет нести нас от победы к победе еще долгие месяцы, если не годы. Ведь если метод, придуманный мерзким жуком Ольшенблюмом, прекрасно работает в Израиле, нет никакой причины, отчего бы ей не работать в Европе или в Америке… Так, во всяком случае, думала я – и ошиблась. Трюк с подменой выигрышных марок не прошел ни в Румынии, ни в Италии, ни в Чехии.

Мики с самого начала скептически отнесся к моей затее мировой экспансии. Нет такой аферы, говорил он, которая имела бы более-менее постоянный успех без поддержки больших местных тузов. Ольшенблюм только потому и выходит сухим из воды, что его мамаша метит в Верховный суд, а дядя – заместитель Генерального прокурора. Не будь этого, полиция уже давно взяла бы его за гузку. Боятся связываться – вот и всё. А в Чехии и в Италии свои тузы, свои карты и своя колода. Чужакам даже голову не дадут приподнять – сразу утопят. Так оно и получилось: мы потеряли уйму денег и ушли несолоно хлебавши.

Чего я категорически не хотела, так это возвращаться к прежней Микиной профессии. Киллеры долго не живут даже в режиме «справедливого Бога», который он придумал, чтобы считать себя, а затем и нас обоих хорошими людьми, а точнее, «хорошими киллерами». «Хороший киллер» – всё еще киллер, как ни посмотри. И проблема тут не столько моральная – я не испытывала никаких угрызений совести, когда мы уничтожали очередного мерзавца или очередную стерву, – сколько практическая, связанная с издержками этой опасной профессии.

Всегда есть вероятность, что где-то что-то пойдет не так. Поскользнется нога, заклинит ствол, подъедет патруль, подведет легенда, не вовремя обернется тот, кому не положено оборачиваться. Вообще говоря, эти неровности, кочки и ухабы можно до поры до времени сглаживать личным хладнокровием, изобретательностью и способностью к импровизации – но именно что до поры до времени. Когда-нибудь везение закончится – просто по закону больших чисел. Достаточно всего одной ошибки – наподобие той, какую я учудила в метро Сиэтла, толкнув под поезд чудовищную Лотту Вотерс. Тогда это едва не стоило жизни моему мужу: Мики уцелел по чистой случайности, а я долгое время считала его погибшим. И теперь мне меньше всего хотелось заново испытать отчаянное чувство потерянности, которое накрыло меня в те недели. Я уже знала, каково это – потерять его. Я уже пережила эту катастрофу, а потому навсегда утратила роскошь относиться к возможности ее повторения с легкомыслием небитого новичка.

В конце концов, у нас была хорошая семья, Малыш, прекрасный дом, деньги, достаток; мы замечательно подходили друг другу как партнеры – и в постели, и в делах, и в отношении к людям. Вряд ли это можно было назвать сумасшедшей любовью: мы не сходили с ума от близости, у нас не кружилась голова от прикосновений, как это описывают в романах. Надежность – вот что мы ощущали прежде всего. Спина к спине, как два голанчика. Но неужели этого мало? Мики мог бы без труда устроиться на непыльную должность в отдел безопасности какой-нибудь крупной фирмы: тот, кто навострился отпирать замки, взламывать сейфы и проникать в компьютерные системы, сумеет и охранять их. В чем вообще проблема? Отчего бы не жить спокойно, долго и счастливо, как в сказках с хорошим концом, и умереть в один день когда-нибудь лет через сто пятьдесят? Так думала я, уже слетев с вышеупомянутой волны эйфории. И снова ошиблась.

Потому что «жить спокойно, долго и счастливо» получается не у всех. Потому что у каждого человека своя дорога – как у каждого винтика своя резьба и свое место в необъятно-непонятной машине мира. Ты можешь от рождения до смерти искать это место, назначенное тебе и только тебе – искать и не найти, и мучиться от этого, и горько жаловаться, умирая: так и не нашел, черт бы меня побрал! Так и не нашел! А уж коли не нашел, то вроде бы и не жил. Кажется, что это очень плохо, но есть еще хуже. Хуже, когда ты нашел, ввинтился, осознал свое место, а потом своей же волей от него отказался. Когда ты – то ли по глупости, то ли по трусости, то ли по лжи – стал силой, сбивая резьбу и раскурочивая шляпку, ввинчивать себя в другие, неподходящие отверстия.

И это ровно то, что я пыталась делать с Мики и с собой, упорно и насильно прописывая нас по чужим адресам и отверстиям. Дура! Какая дура! Как можно было так лажануться? Ну и что с того, что над входом по этому адресу прибита огромная вывеска: «Тут живут спокойно, долго и счастливо»? Присмотрись получше – вон там, в самом уголке, меленько-меленько, только с лупой и различишь: «Это не для тебя, идиотка. Возвращайся к своему делу…» И еще что-то совсем уже непонятное, ведомое лишь тому, кто писал.

Возвращайся и займись тем, для чего родилась, и, уж конечно, не умножай смертный грех на два, мешая своему мужу, которого ты уже почти довела до полного отчаяния. Удивительно, но эти элементарные вещи пришли мне в голову с огромным опозданием, как будто Микины слова «Я погас, да и ты тоже» были вовсе не словами, а гирляндой внезапно включившихся ламп – включившихся и высветивших темный двор моего замшелого идио-тизма.

– Ну что ты молчишь? – с досадой проговорил он. – Придумываешь, чем бы меня еще уесть?

Я глубоко вздохнула:

– Мики, прости меня, дуру…

Он с опаской покосился на мою покаянную физиономию.

– Что случилось, Бетти? Ты оставила кастрюлю на плите? Разбила «ягуар»? Потеряла полмиллиона на бирже?..

Наверно, Мики продолжил бы перечисление моих возможных промахов, но тут проснулся телефон. Звонил светлоглазый командир «Заслона» Зив, которому мы два года назад передали управление лотереей.

– Мики? Ты один? Можешь разговаривать?

– Один. То есть с Бетти. Она тебя слышит.

– С Бетти еще и лучше, – сказал Зив и немного помолчал, прежде чем продолжить: – Трудно в этом признаваться, но мне не повредила бы ваша помощь.

– А чего ж так трудно, братан? – подбодрил его Мики. – Давай, вперед, тут все свои, не осудят.

Зив смущенно кашлянул. Неловкости в его голосе хватило бы на дюжину политиков, извиняющихся за невыполнение предвыборных обещаний.

– В общем, так. Ольшенблюм отказывается продолжать. Хотел вовсе сбежать из Страны. Я его в последний момент поймал, уже у стойки аэропорта. Поймать поймал, а успокоить не могу. Может, у вас получится…

– Ага, – хохотнул Мики, – непременно получится. Вот только за дрелью заеду…

– Погоди, Мики, – вмешалась я. – Зив, где он сейчас?

– На квартире у одного из наших, в Ришоне. Так трясется от страха, аж зубы стучат.

– А что случилось? Он рассказал?

Зив недоуменно хмыкнул:

– Говорит, на него наехали.

– Врет, – убежденно проговорил Мики. – Кто станет наезжать на сына судьи Далии Ольшенблюм? Разве что арабы.

– Арабы и наехали, – сказал Зив. – Я навел справки: банда из деревни Аз-Зубейдат.

Мики присвистнул:

– Та самая деревня Зубейдат из долины Ярдена? Которые «рюкзачники»?

– Они самые. Но какие у них могут быть дела с этим нашим жирным жуком? Они ведь не лотереями промышляют…

– Это верно, не лотереями… – ухмыльнулся Мики. – Лады, братан, заедем. Прямо сейчас, минут через сорок, если пробки не задержат. Диктуй адресок.

Мы развернулись на ближайшей развязке. Мой муж заметно повеселел: он явно предчувствовал экшен. Несколько километров спустя я не выдержала:

– Слушай, может, уже объяснишь, кто такие «рюкзачники»? Что-то типа сумчатых – кенгуру и так далее? И на черта этим кенгуру напрыгивать на нашего Ольшенблюма? Он что – украл у них кенгуренка?

Мики опять ухмыльнулся:

– Ну наконец-то. Я уж думал, ты никогда не спросишь. Мой тебе совет, Бетти: будь скромнее. Утомительно двадцать четыре часа в сутки строить из себя большого босса. Особенно если ты и без того большой босс.

– Я сейчас кое-кому голову откручу, – пообещала я. – Кто такие «рюкзачники»?

Но этот наглец, как видно, твердо решил сполна отомстить мне за дурацкий визит к рыгающему раву Каменецки.

– «Рюкзачники»… – мечтательно повторил он. – Так мы их называли, когда патрулировали границу с Иорданией. Племя зубейдат издавна промышляет контрабандой – еще со времен британского мандата. Сказал «бедуин» – сказал «контрабандист», так уж они устроены. Что, в общем, логично для кочевников и для нашего района вообще. Сама знаешь, как тут англичане с французами границы чертили: толстым карандашом по крупномасштабной карте. Тут черканули, там черканули. «Вери гуд, мсье…» – «Тре бьен, сэр…» А что карандаш тот десяток племен посередке перерубил – на это и сэру, и мсье чихать хотелось. Туземцы – они туземцы и есть, что о них думать. Так и получилось, что одна часть хамулы – по ту сторону границы, а другая – по эту. Как тут не займешься контрабандой? Знаешь, это напоминает раздел Польши, когда наш брат еврей оказался…

– Мики… – с тихим бешенством прервала его я. – Ближе к делу, Мики. Не надо пересказывать мне учебник истории. Спрашиваю в последний раз: кто такие «рюкзачники»?

– Говорю же: контрабандисты. По ту сторону иорданской границы набивают рюкзак оружием: пистолетами, винтовками, гранатами, патронами и прочими железками; прокладывают их, чтоб не слишком гремели, пакетами с травкой или гашишем и ползут сюда, к нам. В каждый такой рюкзак могут поместиться два-три «калаша» или М-16 и тридцать–сорок пистолетов, не считая наркоту. Но наркота именно что не в счет. Главное – железки. Винтовку можно продать за пятьдесят тысяч шекелей, пистолет – за двадцать. Вот и считай, сколько стоит один такой рюкзачок. На круг выходит больше миллиона.

– Но почему именно рюкзак?

– А ты что предлагаешь? Чемоданчик-тролли? – рассмеялся Мики. – Нет, подруга дорогая, бедуину надо пройти так, чтобы следов не осталось. С иорданской стороны у него всё куплено, а вот наши армейские патрули еще обмануть надо. Рюкзак в этом смысле удобней всего. То есть какие-то следы всё равно остаются, как ни заметай, но не для обычного глаза. Другой бедуин их увидит, а, к примеру, мы с тобой – вряд ли. Зив тоже справится – он с бедуинскими следопытами работал, кое-чему научился… Но у меня, честно говоря, есть по поводу «рюкзачников» и другая версия. Думаю, они воображают себя благородными верблюдами. У верблюда – горб, и у бедуина – горб. Верблюд терпит, и бедуин терпит – тяжесть-то нешуточная. Верблюда этот горб питает, и бедуина тоже…

Я помолчала, переваривая услышанное. Мы съехали с автострады к первым светофорам Ришона.

– Понятно, – сказала я. – Но какая тут связь с Ольшенблюмом? Уж он-то на верблюда никак не похож. Скорее, на жабу.

Мики пожал плечами:

– Вот и узнаем. Мы ведь для этого сюда прикатили, правда?

– Правда.

– Ну вот… – он укоризненно покосился на меня. – Тут хоть какой-то смысл есть, в отличие от твоего рава Буа.

– Не рава Буа, а рава Каменецки, – поправила я. – И не моего, а нашей соседки Теилы. Кстати, если уж об этом: кто такой Йоханан Гелт?

– Понятия не имею. Видимо, рав принял тебя за знакомого мужчину с таким именем.

Я возмущенно помотала головой:

– Меня? За мужчину? При чем тут я? Он обращался к тебе. Ты что – Йоханан Гелт?

Теперь уже замотал головой Мики:

– Он смотрел только на тебя. Глаз с тебя не спускал. Даже в лице изменился…

Какое-то время мы перебрасывались этими «на тебя!» – «нет, на тебя!», и, конечно, я победила.

– Ладно, – вздохнул Мики, – пусть будет по-твоему. Но я не знаю никакого Йоханана Гелта. Может, «гелт» и не фамилия вовсе. На идише это значит «деньги». Деньги какого-то Йоханана. Уж не Ольшенблюм ли? Как зовут эту тварь?

– Йонатан.

– Ну вот, похоже. Йоханан… Йонатан… Допустим, рав Буа слегка оговорился, в его возрасте бывает. Теила утверждает, что он провидец? Вот тебе и объяснение: старикан предупредил нас, что деньгам Йоханана, то есть Ольшенблюма, угрожает опасность. И ведь действительно угрожает!

Он победно воззрился на меня – великий толкователь загадочных формул сенильного рава Буа. Что ж, в самом деле трудно было отказать Мики в изобретательности, особенно учитывая отсутствие иных, более правдоподобных вариантов. Я скорчила кислую физиономию.

– Ты сегодня горазд на нестандартные версии. Сначала «верблюдо-бедуины», теперь «деньги Йоханана»…

– Да хватит тебе дуться! – весело проговорил Мики. – Оставь этого рава в покое. Проехали и забыли. Сейчас у нас другое дело. Чует мое сердце, легко не будет. Зубейдат – серьезная банда. Попусту наезжать не станут.

Не знаю, что там чуяло весьма непростое Микино сердце, но одно не подлежало сомнению: сама перспектива наметившихся сложностей чудесно преобразила моего пропащего мужа. Я ведь знала его до мелочей, вплоть до того, что могла с точностью определить настроение по манере вести машину. Сейчас по улицам Ришона плавно и уверенно катил прежний Мики – совсем не похожий на утреннего похмельного алкаша. Заезжая на стоянку, он перебросился шутками со сторожем, а потом подхватил меня под локоток, и даже самый подозрительный скептик не смог бы усомниться в надежной твердости его руки. Волшебство, да и только! Наверно, поэтому в подъезде, когда стали подниматься по лестнице, у меня вдруг мелькнула совсем уже дурацкая мысль: уж не рав ли Каменецки наколдовал эту вожделенную перемену? Мы ведь ездили к нему именно с такой целью… Конечно, я постаралась тут же выбросить из головы эту суеверную чушь.

2

С подлым жуком Йонатаном Ольшенблюмом мы не виделись больше двух лет – с того момента, как передали его и построенную им лотерейную аферу под управление Зива и ребят из «Заслона». Честно говоря, я с удовольствием и вовсе забыла бы о его существовании. По-хорошему, Ольшенблюма следовало бы уничтожить, растоптать, как мерзкую гадину – такую отвратительную, что после этого уже вовек не отмыть подошвы ботинок. Он почти наверняка продолжал свои садистские игры с подхваченными в барах и одурманенными наркотиком девчонками, ведь подонки остаются подонками, пока их не остановит смерть.

А я, хотя и не знала точно, могла предположить это с высокой степенью вероятности и тем не менее палец о палец не ударила, чтобы закопать мерзавца в песках Ришона по соседству с его покойным кузеном, анархистом Ави Нисангеймером. Получалось, что на мне лежит прямая ответственность за происходящее. Ольшенблюм приносил нам и «Заслону» деньги, которые шли на выкуп земель, защиту поселенцев, борьбу с рамалльским гестапо и прочие благие цели, а потому мы предпочитали закрывать глаза на его отвратные художества. Что, конечно, выглядело крайне сомнительной сделкой, ведь никакая благая цель не оправдывает соглашательства по отношению к низости. Тот, кто мирится с насилием, автоматически становится его соучастником, и меня неспроста мутило при мысли о женщинах, которые просыпались по утрам нагишом в постели этого жирного чудовища – с гудящей головой, провалом в памяти, синяками по всему телу и режущей болью в интимных местах.

Неудивительно, что меня накрыла тошнота, едва я вошла в квартиру и увидела Ольшенблюма. Его огромная туша растеклась по креслу, вернее, пёрла из кресла всеми своими телесами, наподобие квашни из миски. В комнате остро воняло: подонок еще и потел, как свинья перед забоем. Мики взял стул и уселся перед хряком.

– Помнишь меня?

Ольшенблюм мелко покивал, телеса колыхнулись в такт.

– Молодец, – одобрил Мики. – Тогда рассказывай. Только не хитри, ладно? Чтобы мне не пришлось переспрашивать. Помнишь, как я умею переспрашивать?

Толстяк снова кивнул. В глазах его стоял ужас.

– Рассказывай, не бойся, – повторил Мики. – Мы ведь теперь партнеры. Почти друзья. Кто ж тебя защитит, если не я?

– Арабы… – неожиданно тоненьким голоском пропел Ольшенблюм. – Требуют денег.

– Сколько?

– Четыре миллиона. Говорят, Нисо им задолжал. А при чем тут я? Нисо мне даже не брат. Но они требуют.

– За что?

– За товар. Так они говорят: за товар. Мол, Нисо обязал-ся взять товар. Они достали товар, а Нисо пропал, и теперь…

– Погоди, не части, – перебил его Мики. – Какой товар? Наркоту? Женщин? Пушки?

Ольшенблюм пожал плечами:

– Откуда мне знать? Товар и товар…

Мики покосился на меня с немым вопросом, и я поняла, что не смогу помалкивать и дальше. К счастью, меня уже не так мутило, и удалось почти свыкнуться с вонью.

– Вот что, жучила, – сказала я, заставив себя подойти поближе. – Давай попробуем еще разок – только теперь с самого начала.

– С как-кого начала? – жалобно проблеял толстяк.

– С твоих трудовых будней и вечеров. Живет себе красавец Йонатан, любимец женщин. Подсыпает им в стакан хитрые порошки, а когда отключаются, везет к себе и мучает, пока не приходят в себя. Скольких таких ты изнасиловал, сволочь, за последние два года?

Мики толкнул меня локтем. Зив тоже смотрел с тревогой. По их мнению, я вела разговор совсем не в ту степь. Что ж, в чем-то они были правы. Ольшенблюм потел все сильней и сильней. Креслу потом не поможет никакая химчистка.

– Ладно, оставим тему любви и дружбы… – вздохнула я. – Главное, что твоя размеренная благопристойная жизнь вдруг пошла под откос. Причем настолько, что ты вознамерился сделать ноги. Но с чего-то ведь началось, правда? Не сразу ведь арабы наехали? Сначала тебе кто-то позвонил, так? Или ты кого-то встретил… Или еще что-то произошло… Ну, давай, напряги соображалку…

Ольшенблюм судорожно кивнул, вытер лицо рукавом и стал рассказывать. Примерно месяц тому назад ему позвонил Мени из анархистского «Союза Свободы» и принялся умолять связать его с Ави Нисангеймером. По голосу было понятно, что человек пребывает в крайней степени паники. Удивившись, Ольшенблюм ответил, что не имеет ни малейшего понятия о местонахождении Нисо и что по логике вещей «Союз» должен быть куда лучше других информирован на предмет исчезновения своего бессменного вождя. Тут Мени сорвался на крик, ругань и угрозы, что и стало причиной завершения разговора. Но уже на следующий день анархист заявился в рабочий офис Ольшенблюма, и тот вынужден был уделить незваному посетителю достаточное внимание из опасений, что тот устроит шумный скандал.

Выяснилось, что примерно полгода тому назад в бар Red&Black, где обычно тусуются члены «Союза Свободы», зашли три араба откровенно мафиозного вида, и это ознаменовало окончание не только «свободы», но, видимо, и «союза». Удобно расположившись за столиком возле входа, гости подозвали бармена Эрнесто и на вопрос, не хотят ли чего заказать, отвечали со смехом, что вообще-то обычно заказывают им, только не «чего», а «кого», и что здешнему боссу по имени Нисо желательно очень поторопиться, дабы не попасть в число заказанных.

Потом один из них сгреб Эрнесто за грудки, вернее, за нарисованную на футболке бородатую физиономию Че Гевары, и, грубо скомкав в кулаке вдохновенный образ революционного вождя, уточнил заказ: если Нисо не появится здесь в течение часа, здешним обитателям придется дорого заплатить за каждую минуту опоздания. Услышав знакомую по гангстерским фильмам фразу «Время пошло», бармен бросился звонить Мени, который временно остался у анархистов за старшего после исчезновения Нисо. Мени жил в том же районе и не заставил себя ждать. Он наивно рассчитывал объяснить пришельцам, что, хотя Ави Нисангеймер бесследно пропал вместе с автомобилем и двумя помощниками, отчаиваться преждевременно, поскольку вождь «Союза» и прежде имел обыкновение исчезать на длительный срок по своим важным революционным делам.

Арабы опять рассмеялись: они вообще оказались весельчаками и даже не думали отчаиваться. По их словам, теперь, с появлением Мени-заместителя, можно было обойтись и без его пропавшего босса, заказавшего товар на три года вперед. И вот товар доставлен и требует немедленной оплаты, которая и без того сильно запоздала. Ошеломленный Мени попробовал было выяснить, о каком товаре и о какой сумме идет речь, на что гости, разом посерьезнев, посоветовали ему не умничать, а выкладывать деньги. Как раз в этот момент в разговор вмешался другой завсегдатай бара, чьей фамилии Ольшенблюм не запомнил: что-то вроде Перхоткина…

– Наверно, Карподкин? – перебила я.

– Да, верно… откуда ты знаешь? – удивился толстяк. – Именно Карподкин. Дурацкая фамилия. Мени сказал, в «Союзе» его держали из милости. Полупомешанный шлимазл, мальчик на побегушках…

Конечно, я прекрасно помнила юродивого дурачка Карподкина, чье странное погоняло вроде бы представляло собой искаженную фамилию какого-то знаменитого русского анархиста. Говорили, что лет десять-двенадцать назад его завалило в туннеле, который он собственноручно копал в направлении Газы, на соединение с героическими бойцами Хамаса. Идиота успели откопать, прежде чем он задохнулся, но к тому времени бедняга и вовсе лишился последних остатков разума – и без того небогатых. Что, впрочем, лишь помогало его участию в нападениях на поселенцев и в провокациях на армейских блокпостах. В баре Red&Black Карподкин обычно слонялся от стола к столу в надежде на дармовую выпивку. Большей частью его гоняли, но иногда наливали глоток-другой. Поди позабудь такую колоритную фигуру…

Похоже, вмешательство в разговор с арабскими гостями стало решающей глупостью в фантастически глупой жизни анархиста Карподкина. Ему с самого начала не понравилось невежливое обращение пришельцев с великим Че Геварой: виданое ли дело – комкать в кулаке столь значительное лицо? Но, как и свойственно идиотам, Карподкин не отреагировал сразу, а вместо этого долго копил злобу, наливаясь ею, пока не хлынуло через край. Подскочив к арабам, он принялся угрожающе размахивать костлявыми руками и требовать, чтобы невежи немедленно убрались из революционного штаба борьбы за светлое будущее человечества. А не то… – дальше следовало нечто и вовсе нечленораздельное.

С интересом дослушав до конца карподкинскую тираду, гости неторопливо поднялись из-за стола. Первые двое несколькими точными движениями привели Карподкина в бессознательное состояние и резво потащили к выходу его бесчувственное тело. Третий дружеским жестом положил руку на плечо Мени и пообещал обязательно вернуть товарища – причем целиком, если деньги будут в течение недели. А если нет, то по частям. Потому что долг платежом красен.

Десять дней спустя проезжий мотоциклист доставил в бар Red&Black посылку и укатил, не дожидаясь расписки. Кредиторы пропавшего Нисо не стали размениваться на пальцы. В картонной коробке лежала отрубленная кисть левой руки дурачка, хорошо знакомая завсегдатаям бара по татуировке с серпом и молотом. За нею последовали другие части тела. Посылка с головой сопровождалась запиской, адресованной Мени и содержащей всего два слова: «Следующий ты».

На этом этапе Мени окончательно осознал, что погибнет, если не переведет стрелки на кого-нибудь другого. Нельзя сказать, что до этого он пассивно наблюдал за безжалостным расчленением товарища по партии: напротив, анархисты сразу бросили все силы на поиски, отчаянно пытаясь найти если не самого Нисо, то хотя бы разгадку злосчастной, почти марксистской истории о товаре и деньгах. Какой товар? Какие деньги? Где взять второе и с какой целью пропавший Нисангеймер заказывал первое? К несчастью, Нисангеймер не посвящал в свои секретные дела никого, кроме двух телохранителей, которые уже не могли ничем помочь, поскольку исчезли вместе с боссом и его перламутровым «Гранд Чероки».

Оставалась лишь смутная надежда на бывших анархисток, которых Нисо время от времени брал в свои поездки – как он говорил, для оказания секретарских услуг. Долго они в этой роли не задерживались, причем вылетали не только из перламутровой машины, но и из партии, больше никогда уже не возвращаясь ни в «Союз», ни в бар Red&Black. Все они бледнели и начинали дрожать при одном упоминании Ави Нисангеймера. С огромным трудом, больше угрозами, чем увещеваниями, Мени удалось разговорить нескольких таких бывших однопартиек. Увы, девушки тоже не слишком помогли. Впрочем, одна из них вспомнила о визите на склад благотворительной организации под вывеской: «Общество помощи беженцам с Ближнего Востока». Там-то и всплыло имя бессменной председательницы «Общества» судьи Далии Ольшенблюм – родной тетки Нисо и матери его кузена Йонатана.

Мени опознал Йонатана Ольшенблюма по фотографии, найденной в Сети: он как-то раз видел этого толстяка вместе с Нисо. Понятно, что, скорее всего, ни «Общество помощи беженцам», ни уважаемая судья, ни ее жирный сынок не имели какого-либо отношения к темным делишкам между арабами и вождем «Союза Свободы». Тем не менее Ольшенблюм вполне годился для того, чтобы переориентировать бандитов на более подходящую цель. Все-таки как ни крути, а родной кузен, почти брат, то есть намного ближе к пропавшему, чем несчастный дурачок Карподкин или он, Мени – чисто формальный заместитель, ни ухом ни рылом не посвященный в важнейшие партийные секреты. Почему оправдываться перед арабской мафией должны безобидные болтуны из бара Red&Black? Пусть оправдывается ближайший родственник вождя Йонатан Ольшенблюм! Уж он-то наверняка что-нибудь придумает…

День-другой Мени еще сомневался, стоит ли подставлять невиновного, но очередной подарок проезжего мотоциклиста положил конец колебаниям. На сей раз в коробке оказались уже не составные части Карподкина, а взрывное устройство – небольшое, но вредное. Пожар удалось потушить, но несколько анархистов попали в больницу с ожогами, а камрад Че Гевара со знаменитой футболки бармена Эрнесто и вовсе сгорел в огне революционной борьбы. Это было уже чересчур, и Мени, решив, что благо партии важней соображений ложной буржуазной морали, взялся за телефон и перевел стрелки на ни в чем не повинного Ольшенблюма…

Толстяк замолчал и уставился на нас, с надеждой переводя заплывшие жиром глазки с Мики на меня и обратно.

– И что, тебе в самом деле ничего не приходит на ум? – спросила я. – Ни про товар, ни про деньги? Нисо ведь был твоим кузеном и другом…

Ольшенблюм помотал головой:

– Только кузеном. После того дела с сучкой, которая пожаловалась в полицию, от меня отвернулась вся моя чертова семья. Я один, совсем один…

– Еще раз назовешь кого-нибудь сучкой, зарежу, – пообещала я.

– Пардон, пардон… – поспешно забормотал подонок.

– Мне вот что непонятно, – сказал Мики. – Зачем тебе убегать? У тебя родственников полная прокуратура. Что ж они тебя не защитят? Ведь у бандитов на тебя ничего нет. Голый шантаж.

– Прокуратура не станет связываться с арабонами, – развел руками Ольшенблюм. – Против них если кто и может, так только такие, как вы.

– Такие – какие? – поинтересовалась я.

– Такие. Сами знаете какие…

Мы с Мики вышли в коридор.

– Что думаешь, Бетти?

Я пожала плечами:

– А чего тут думать? Кончена наша лотерея. Ничего уже не поможет, даже если предположить, что мы вот прямо сегодня решим вопрос с бандой. Этот жирный подонок напуган до смерти и не станет продолжать. А если станет, непременно проколется. Но скорее всего, просто сбежит. Сейчас Зив перехватил его у стойки регистрации, но в следующий раз сукин сын будет хитрее. Уедет морем или через Синай… да мало ли путей? Он нам больше не нужен.

Мики усмехнулся:

– Не нужен, и…

– Что «и»? Будто сам не понимаешь. Отвезем его в пески Ришона. Сделаем то, что нужно делать с такими мерзавцами.

Он покачал головой:

– Ну и кто после этого психопат – я или ты?

– Слушай, Мики, ты уж реши что-нибудь одно, – прошипела я. – Либо мы с тобой, как ты говоришь, угасли, либо мы такие, каким нам назначено быть. Разве этот мерзавец не заслуживает казни?

– На сто процентов, – согласился он.

– Ну вот! Тогда к чему эти вопросы? Мы и так виноваты, что использовали насильника, а не похоронили его сразу. Скольких женщин он изнасиловал, уже работая с нами? Они и на нашей совести, Мики. А теперь Ольшенблюм еще и опасен для нас, для Зива, для «Заслона». Раньше его хотя бы привязывала к нам общая цель – изымание бабок из лотереи, а сейчас и этого нет. Ты же знаешь: такие подонки всегда найдут способ навредить. Через мамашу-судью, через дядю-прокурора… – или кто там у него еще в родственниках…

– Ладно, убедила, – ухмыльнулся Мики. – Какая-то ты другая, Бетти. Я даже начинаю думать, что поездка к «раву Буа» была не такой уж и бесполезной…

– Смейся-смейся… – отмахнулась я. – Факт, что ты тоже другой.

Смешно сказать, но и самой мне вдруг почудился в полумраке коридора остронаправленный взгляд дряхлого рава Каменецки, прозвучал в ушах его неожиданно сильный голос: «Йоханан Гелт!.. Йоханан Гелт!..»

Мы с Мики вернулись в комнату, и он снова уселся верхом на стул перед Ольшенблюмом. Толстяк смотрел на нас со смешанным выражением страха и надежды. Похоже, ему и впрямь было не на кого положиться, кроме как на нас – своих будущих палачей. Что ж, вполне заслуженно. Я не испытывала ни малейшей жалости к обреченной гадине.

– Так уж и быть, – любезно проговорил Мики, – мы разберемся с арабами. Как-никак мы с тобой коллеги, а коллеги помогают друг другу. Но это займет некоторое время. Думаю, понадобится неделя, максимум – две.

– А как же я? – проблеял Ольшенблюм. – Они могут похитить меня в любой момент. Я не продержусь двух недель.

– О! – подхватил Мики. – Правильно мыслишь, Йони. Одному тебе не продержаться, поэтому придется поиграть в прятки. Мы отвезем тебя в надежно охраняемый дом, пересидишь там. А когда опасность минует, вернешься к маменьке и к нашему взаимовыгодному партнерству. Как тебе такой вариант?

Ольшенблюм облизал губы и благодарно кивнул. Мики хлопнул себя по коленям с видом человека, удачно связавшего все концы.

– Ну и отлично, – сказал он. – Отправимся, когда стемнеет, а пока нарисуй нам детали. Приметы бандитов, номер телефона, места встреч, адрес склада…

– Какого склада? – испугался толстяк.

– Того самого, – с той же ласковой интонацией пояснил Мики. – Склада «Общества помощи беженцам» или как его там. Которым командует твоя мама.

– Зачем? При чем тут мама?

– Мама точно ни при чем, – успокоил его Мики. – А вот насчет склада надо бы проверить. Для чего-то ведь Ави туда заезжал, правда? И кстати, о маме: черкани ей письмецо, чтоб не беспокоилась. Так, мол, и так, дорогая мамуля, уплываю с друзьями на яхте. Проветрю уставшую голову, подышу морским воздухом, изнасилую на Кипре двух-трех британских туристок и вернусь через пару недель. Как тебе такой текст?

Ольшенблюм стеснительно потупился.

– А про британских туристок обязательно?

Мики рассмеялся:

– Конечно нет, Йони. Про туристок я пошутил. Но без яхты, Кипра и двух недель никак не обойтись. Сам посуди: будет плохо, если тебя станут искать не только бандиты, но еще и полиция. Тебе ли не знать, что между ними много общего…

Была уже глубокая ночь, когда мы с Мики закопали труп Йонатана Ольшенблюма в песках между Ришоном и Бат-Ямом, поблизости от могилы его еще более отвратного кузена Ави Нисангеймера. По дороге домой я задремала. Машина шла плавно и уверенно, как акула в глубине океана, и это лучше любых слов свидетельствовало о прекрасном самочувствии моего мужа и партнера. Впер-вые за долгое время мы снова скользили на гребне одной волны. Мне было хорошо и спокойно. Легкий поверхностный сон обволакивал меня необременительным облаком, в котором кружились странные геометрические фигуры, мерцали неопасные огоньки и слышался чей-то далекий-далекий зов: «Йоханан Гелт!.. Йоханан Гелт!..»

Утром – точнее, ближе к полудню – я проснулась свежее морского бриза. Мики хозяйничал внизу у плиты. После завтрака он пододвинул ко мне открытый ноутбук:

– Вперед, Бетти. Хватит бездельничать.

– А что такое? Школьная домашка для Малыша?

– Какая домашка… – фыркнул он. – Займись этим «Обществом помощи беженцам». Что это за помощь, куда ее везут, как отправляют, кто принимает… Короче, все, что удастся выяснить.

– Зачем, милый? – удивилась я. – Разве вчера мы не покончили с этой темой?

Мики покачал головой:

– Конечно нет. «Рюкзачники» так просто не успокоятся – не их стиль. Эти ребята давят до победного конца. Анархисты сдали им Ольшенблюма, так? Теперь Ольшенблюм исчез, значит, что?

Он воззрился на меня своими круглыми глазенапами. Я старательно наморщила лоб, изображая мыслительное усилие:

– Понятия не имею. Запустят спутник слежения за китайцами? Перекопают пустыню в поисках нефти? Начнут разводить пингвинов в долине Ярдена?

– Вернутся к анархистам! – прервал Мики поток моих не слишком реальных предположений. – Вернутся к малахольному Мени из бара и потребуют новую цель. Как ты полагаешь, долго ли он будет думать и гадать, прежде чем вспомнит о тебе?

– А при чем тут я?

– Ни при чем был как раз Ольшенблюм, – напомнил Мики. – В отличие от тебя. Ведь ты как-никак последняя живая душа, видевшая Нисо и его охранников в день, когда они испарились. Добавим к этому, что Мени знает твое реальное имя: Батшева Царфати из квартала Джей-Эф-Кей. Знает он и твой нынешний адрес. Ты, помнится, сказала им, что живешь с хорошо упакованным папиком в богатом поселке Офер. Верно?

Я пожала плечами:

– Верно. А что тут не так? Ты и есть хорошо упакованный папик из богатого поселка.

Он ухмыльнулся:

– Бетти, я серьезно. Этот Мени, может, и дурачок, но мухаммады из племени зубейдат живо сложат один плюс один и тогда уже объявятся здесь, на нашей мирной горушке. Мы ведь не хотим, чтобы мухаммады пришли к нашей горушке, правда? Значит…

Мики снова выжидающе воззрился на меня.

– Значит, наша горушка должна прийти к мухаммадам, – послушно закончила я.

– Молодец! – похвалил он. – В общем, берись за ноут, а я поеду к знающим людям, провентилирую, что слышно о «рюкзачниках» в последнее время. У нас не так много времени.

Мой муж и партнер уехал, а я взялась за ноутбук. На первый взгляд, «Общество помощи беженцам с Ближнего Востока» не представляло собой ничего особенного. На второй взгляд – тоже. Бухгалтерские файлы фиксировали закупки дешевой обуви, одежды и школьных принадлежностей, а также галет, круп, муки, растительного масла, сахарного песка и прочих нескоропортящихся продуктов. Деньги поступали в основном из-за границы: как видно, подавляющее большинство израильтян полагало правильным помогать кому угодно, но только не здоровенным молодым самцам, прорвавшимся в Европу из Сирии, Иордании, Ирака и Судана.

В качестве местных спонсоров выступали арабские правозащитные конторы и неосмотрительные хозяева стомиллионных вилл в Кейсарии и Герцлии-Питуах, волею случая попавшие в засаду на той или иной благотворительной вечеринке. Попробуй-ка не выпиши достойный чек, когда к тебе с милой крокодильей улыбкой подкатывает без пяти минут член коллегии Верховного суда Далия Ольшенблюм. Ка-а-ак? Вы не желаете спасти от голодной смерти несчастных детишек Халеба и Мосула? Уж не пахнет ли тут расовой нетерпимостью? Нет-нет, что вы, дорогая Далия! Я как раз собирался достать чековую книжку. Десяти тысяч хватит? Знаете, пусть будет пятнадцать…

Чего в файлах решительно не наблюдалось, так это какого-либо следа Ави Нисангеймера и его «Союза Свободы». Отчаявшись найти даже тень такой связи, я перешла к получателям. Тут все выглядело столь же невинно, как и на стороне отправителей, действовавших, кстати, под эгидой соответствующего комитета ООН, что обеспечивало гуманитарным посылкам неприкосновенный статус дипломатической почты. Без задержек обогнув бюрократические и таможенные препоны, контейнеры поступали в Мюнхен, на приемный склад, после чего помощь по частям распределялась между местными организациями. Их названия – как правило, нейтральные аббревиатуры типа EHD, GB, Pro&H, SRB, Y4U и прочие комбинации латинского алфавита – не говорили мне ничего. Некоторые из них, впрочем, владели собственными интернет-сайтами – такими же безобидными, как и сайт «Общества» Далии Ольшенблюм.

Проскучав два часа перед экраном, я позвонила анархисту Мени.

– Привет, это Батшева. Сколько лет, сколько зим. Повесишь трубку – застрелю.

Он потрясенно молчал, раздираемый двумя противоречивыми чувствами: желанием немедленно отсоединиться и страхом перед исполнением моей угрозы.

– Алло, Мени, ты там не умер? – ласково пропела я.

– Чего тебе от меня надо?

– Поговорить.

– Ну, говори…

– Нет-нет, вживую, пока это еще возможно для нас обоих, – рассмеялась я. – В вашем долбаном баре часика через полтора. Хочу посмотреть, много ли у тебя прибавилось морщин.

– Твоими молитвами… – хмыкнул он. – Наш бар закрыт после пожара. Не слыхала? Было в новостях.

– Слыхала, что закрыт. Но вы ж его починяете, правда? Еще одна пара рук не помешает. К примеру, я хорошо могу отмывать. А ежели надо замочить, так тут мне и вовсе равных нет. Стучать, правда, не умею, но с этим ты и без меня прекрасно справляешься.

Мени устало вздохнул:

– Хорошо, дело твое, приезжай. Но я не советую. Для твоей же пользы.

– Это почему же?

– Потому что кое-какие люди очень хотят с тобой поговорить. И они тоже большие мастера насчет замочить и отрезать.

«Бедуины! – подумала я. – Выходит, Мики был, как всегда, прав. Они знают обо мне и нагрянут сюда, как только поймут, что толстяк Ольшенблюм исчез вслед за толстяком Нисангеймером…»

Мне стало не по себе, и я постаралась придать голосу чуть больше приблатненной певучести, которая появлялась у моего первого, ныне покойного муженька Менахема Царфати перед тем, как он доставал из кармана опасную бритву. При этом он еще обычно добавлял к каждому предложению имя стоящего перед ним человека, показывая тем самым, что в данный момент все опасности мира конкретно фокусируются там, на этом несчастном беззащитном имени.

– Что ж, Мени. Я ни от кого не прячусь, Мени. Девушек из Джей-Эф-Кей не так-то легко запугать, Мени. Этим мы и отличаемся от анархистских шлимазлов из Флорентина, таких, как ты, Мени.

– Я тебя не запугиваю, Батшева, – тихо проговорил он. – Хочу тебе только добра. Всего лишь предупреждаю, для очистки совести.

– Не старайся, Мени. Не очистишь, Мени. Значит, в баре через полтора часа, Мени.

До Тель-Авива я ехала на поезде и, чтоб зря не терять времени, снова открыла ноутбук – но уже не по теме «Общества помощи беженцам», где потеряла надежду нарыть что-то полезное. Теперь меня интересовало племя зубейдат: уж если они заинтересовались мной, было бы невежливо не отплатить им взаимностью. Поиск по Сети принес несколько серьезных статей и две-три дюжины актуальных газетных репортажей. Статьи, как правило, принадлежали перу заезжих европейских этнографов; местные же репортеры упоминали жителей деревни преимущественно в связи с контрабандой оружия.

На этом довольно однообразном фоне исключени-ем смотрелась разве что заметка о гордом бедуинском мужчине по имени Али. Судя по женитьбе на четырнадцатилетней девочке из деревни Бани-Рашад, этого человека уже не слишком заботила его личная репутация. Бедуины из Бани-Рашад, называемые еще «рашайда», считались в здешних пустынях безродными пришельцами. Окрестные племена водились с ними лишь по крайней необходимости, а уж о родственных связях и речи не шло. Чтобы пойти на такое, нужно было совершенно отчаяться найти себе пару в каком-нибудь другом, более достойном месте.

Но, видимо, подобные компромиссы не проходят даром. Али вспоминал о своем унижении всякий раз, когда супруга попадалась ему на глаза, и, соответственно, поступал так, как обычно и поступают в таких случаях подобные ему уроды, то есть распускал руки. Начиналось с грубых толчков, затем подлец перешел к увесистым оплеухам, а на пятом году совместной жизни, если это можно назвать жизнью, стал и вовсе лупить бедняжку до потери сознания. Его ненависть усугублялась тем, что жена родила двух девочек-погодок, в то время как брали ее в расчете на сына.

Придя в себя после очередного жесточайшего избиения, несчастная женщина забрала дочерей и сбежала из дома, ставшего для нее камерой пыток. Ей удалось – где попутками, где пешком – добраться до Бани-Рашад. Мать, тоже знавшая о побоях не понаслышке, заплакала, увидав ее синяки. Отец горестно вздохнул и разрешил беглянкам остаться, хотя и знал, что по бедуинским законам дети являются неотъемлемой собственностью отца.

Тем временем Али готовился сделать ответный ход. Право было на его стороне, и не отреагировать означало утратить последние остатки уважения в глазах соплеменников. К счастью, деревня поддержала его справедливое возмущение: с точки зрения соседей, теперь уже речь шла не об одиночном никчемном шлимазле, а о чести всего племени зубейдат. В помощь Али отрядили нескольких крепких ребят. Подкараулив на шоссе машину брата сбежавшей жены, они взяли его в заложники, пообещав не выпускать на свободу, пока бедуины рашайда не вернут украденное имущество, то есть дочерей Али. Старшей из них, кстати говоря, едва исполнилось три года.

– Ты можешь остаться здесь, – сказал отец плачущей беглянке. – Но имей в виду: никто больше не возьмет тебя замуж. Тебе уже восемнадцать, и ты испорченный товар. И, само собой, никто не станет воевать из-за двух малолетних девчонок, которые к тому же по закону принадлежат другому племени. Мы обменяем их на твоего брата: как мужчина, он стоит намного дороже, так что сделка заведомо в нашу пользу.

Обмен состоялся через несколько дней. Оскорбленный Али получил девочек, поклявшись при этом, что неблагодарная супруга, перешедшая в статус бывшей, никогда уже больше не увидит своих дочерей. Так оно и случилось бы, если бы материнское сердце силой не приволокло женщину на край деревни, где стояла полуразвалившаяся халупа Али. Спрятавшись за камнем, она дождалась, когда он уедет, и добежала до дома. Девочки бросились к ней навстречу. Свидание длилось несколько минут – всего лишь обнять, вдохнуть запах кудрявых макушек, покрыть поцелуями детские лица – и сразу назад, от греха подальше, чтоб никто не заметил и не рассказал.

Но ведь заметили: в пустыне редко что остается незамеченным. А уж коли заметили, то и рассказали. Узнав о случившемся, Али пришел в ярость. Он только-только начал возвращать себе уважение племени, и вот на тебе: проклятая рашайда осмелилась посрамить его публичную клятву! В тот же вечер он приварил к кузову своего старого пикапа высокую стальную раму, а потом дождался темноты и, усадив девочек в кабину, привез их на холм, хорошо видный из деревни Бани-Рашад.

Зрелище, открывшееся ее жителям поутру, было не из приятных. Обе девочки – трехлетняя и двухлетка – свисали на веревках с импровизированной виселицы, и вороны, радуясь поживе, клевали их мертвые лица. Отца-героя поблизости не наблюдалось: он ушел в горы, дабы в одиночестве скорбеть об умерших детях. Рашайда могли бы без труда найти и наказать убийцу, но его все еще защищал закон: бедуинский мужчина вправе сделать со своим имуществом все что угодно, в том числе и повесить, наподобие освежеванных ягнят.

Правда, существовал и другой, менее радикальный вариант, поскольку Бани-Рашад, в отличие от Аз-Зубейдат, находится в зоне израильской юрисдикции. Местный шейх вызвал полицейских, и те к полудню арестовали Али, который долго не мог понять, чего от него хотят – ведь по бедуинским законам он не совершил ничего предосудительного и уж тем более преступного. Именно на это впоследствии и напирал его адвокат, нанятый правозащитной организацией. На суде много говорилось о древней народной традиции и уникальной культуре коренных жителей страны, вынужденных вести непримиримую борьбу с чужеземными оккупантами и колонизаторами – борьбу, невинными жертвами которой и стали погибшие девочки. Прокуратура возражала, но очень сдержанно, поскольку вполне разделяла точку зрения защиты.

Али получил три года и вышел за примерное поведение через два – по одному за каждую девочку. Об их восемнадцатилетней матери, которая перерезала себе горло еще в утро убийства, не вспоминал никто. Найденная мною заметка как раз и посвящалась этому событию – не смерти матери, Боже упаси, а выходу на волю ее убийцы. Я так зачиталась, что чуть не проехала свою станцию, а потом, уже в такси, корила себя, что забиваю голову совершенно излишней информацией.

Возле бара Red&Black на меня нахлынули ностальгические воспоминания. Как-никак мне пришлось впустую просидеть здесь за стойкой целую неделю, прежде чем тамошние дурачки выслали вперед дебильного Карподкина проверить, что я за фрукт. Ах Карподкин-Карподкин, дебил-романтик… – кто ж знал, что ты так плохо кончишь? Дверь, окрашенная в цвета анархистского флага, почти не пострадала от пожара. А вот внутри, как видно, обгорело практически всё: барную стойку демонтировали, столы и стулья тоже пришлось выбросить. Зато стены уже успели подновить свежей краской. В пустом зале не было ни души – только я, запах ремонта и чудом уцелевший высокий табурет.

– Мени! – позвала я. – Ты где?

– Одну минутку! Сейчас выйду! – откликнулся он из глубины служебного помещения.

Ну да, помню-помню. Оттуда, из внутренней каморки, я уехала тогда на перламутровом джипе вместе с Нисо и двумя его лбами. Как же их звали? Ах да: Ами и Тами, как в детской сказке. Вот только кончилось это совсем не по-детски…

Послышались шаги, и в зал, толкнув ногой дверь, вышел Мени, держа перед собой стопку то ли остекленных рамок, то ли обрамленных картинок. Он пристроил стопку на табурет и взглянул на меня с довольно беспомощным выражением. «Совсем не изменился, – подумала я. – Такой же тель-авивский «ботаник»: тщедушный, обритый наголо, в кругленьких очочках под Леннона. И что их так тянет на приключения? Сидел бы себе спокойненько на кафедре кислых щей у папы-профессора, пересыпал слова из пустого в порожнее…»

– Ты совсем не изменилась, – сказал Мени. – Поможешь, если уж приехала?

– Погоди… Ты что, тут один? А где остальные камрады и, извини за выражение, камрадки? Кто остался на посту сторожить мировую революцию?

Он уныло развел руками:

– Как видишь. На камрадов сильно подействовала история с Натаном.

– С кем-кем?

– С Натаном… – печально повторил Мени. – Это, как выяснилось, его настоящее имя: Натан Зейтельбах, вечная ему память. А мы-то знали беднягу только по прозвищу: Карподкин да Карподкин… Давай повесим?

Меня передернуло.

– Повесим? Кого?

Моей впечатлительной душой еще владело воспоминание о виселице, сооруженной бедуином Али, кладезем традиционной народной культуры. Но Мени имел в виду совсем другое. Он покопался в стопке рамок, вытащил оттуда портрет Карподкина и подошел к дальней от входа стене.

– Вот, я тут крючки наклеил… Посмотри, Батшева, так прямо?

– Правый угол вверх, – сказала я. – Вечно вы тут влево кренитесь. Еще. Еще чуть-чуть. Ага, нормально. Бедный Карподкин. Или как его… Бах-Тарабах?

– Зейтельбах, – без улыбки поправил Мени и подошел к табурету за следующей рамкой. – Ты, наверно, приехала спрашивать про Нисо, да? Но я ничего о нем не знаю, честное слово. Посмотри, так хорошо?

Теперь он пристраивал по соседству с покойным какой-то революционный плакат с винтовкой и Че Геварой.

– Опять правый угол вверх, – сказала я. – Все-таки ты неисправим, Мени. Жутчайший левый уклон. А это что – портрет вашего бармена? Он тоже погиб? Расстрелян американскими наемниками в джунглях Тель-Авива?

И снова Мени никак не отреагировал на мою не слишком уместную шутку. Теперь-то я видела, что бедняга все-таки изменился: стал каким-то заторможенным, прибитым.

– Вымпела союзных партий, – с прежним выражением, то есть вовсе без выражения произнес он. – Ты разве не помнишь – они тут всегда висели. Висели и сгорели… Теперь вот приходится восстанавливать. Вот этот вымпел – от DBS, уругвайского союза зеленых анархо-феминистов. Так прямо?..

– Прямо!

И действительно, можно было уходить прямо сейчас. Я совершенно зря перлась в Тель-Авив из Офера с пересадкой в Беер-Шеве. Попусту вбухала в никуда три драгоценных часа. Мени явно не знал ничего. Да, собственно, и самого-то Мени я не застала: так, кукла, выпотрошенный муляж бывшего анархиста… Но мы продолжили развешивать вымпела союзников. Мне просто казалось неправильным уйти и оставить его одного за этим занятием. Вымпела вымпелами, но в тот момент я чувствовала себя единственным реальным союзником этого сломленного человека.

– Так прямо?

– Стоп, Мени! – воскликнула я. – Что это за вымпел?

– SRD, – тускло сообщил он. – Шварцер унд рутер блок. Союзная нам партия друзей-анархистов из Германии, стритфайтеров. Они, кстати, сюда приезжали полгода назад. Тоже искали Нисо. Вот ведь как. Всем он теперь нужен… Так что, нормально?

Я не ответила. Меня переполняла радость открытия. SRD! Я ведь совсем недавно, не далее как сегодняшним утром, видела точно такую же аббревиатуру, такое же лого и такой же шрифт среди получателей гуманитарной помощи от «Общества» Далии Ольшенблюм. Вот она, искомая связь! Вот ведь как бывает: ходишь-бродишь в темноте, а потом вдруг бац!.. – какая-нибудь ерунда, пустяковая фраза, случайное замечание, дурацкий вымпелок – и вся картина вдруг высвечивается перед тобой во всей своей полноте, наподобие музейного экспоната. Бедуины-«рюкзачники», торгующие оружием; их постоянный клиент анархист Ави Нисангеймер; свободные от досмотра «гуманитарные» контейнеры Далии; и финальный адресат – немецкие анархисты-стритфайтеры, уличные бойцы!

– Мени, – сказала я, – можно я тебя поцелую?

Он отрицательно помотал головой:

– Нет. Ты обманешь.

Я расхохоталась по дороге к выходу.

– Верно, дурачок! Да и как же иначе? Ты ведь рожден, чтобы быть обманутым! Прощай, ошметок камрада!

3

Мики позвонил, когда я уже подъезжала к Беер-Шеве.

– Бетти, куда ты усвистала? Что за манера – ничего не сказав?

– Да смилостивится над своей непослушной рабой ее супруг и повелитель! – взмолилась я. – Если он соблаговолит оставить меня в живых, обязуюсь впредь просить письменное разрешение даже чтобы сходить на горшок…

– Ага, как же… – хмыкнул он. – Кто из нас двоих чей раб – это еще посмотреть. Бетти, я серьезно. Ты далеко?

– В поезде. Буду дома через полчаса. Милый, я все разузнала, можешь нас поздравить. Нисо отправлял…

– Стоп! – оборвал меня Мики. – Не надо по телефону. Расскажешь, когда приедешь.

Дома мы усадили Малыша перед телевизором, чтобы без помех обсудить итоги дня. Выслушав мои догадки о нисангеймерском канале транспортировки оружия германским анархистам, Мики удовлетворенно кивнул: получившаяся картина вполне соответствовала его предположениям. Но против всех ожиданий, наибольший интерес он проявил к истории о бедуине Али из деревни Аз-Зубейдат. По его словам, я раскопала это чрезвычайно кстати.

– Кстати? Почему?

Мики усмехнулся:

– Потому что нам вдвоем не справиться с бандой зубейдат – даже с помощью Зива и ребят из «Заслона». Нужны сильные союзники – например, другое бедуинское племя. Рашайда могут подойти. К тому же… Помнишь, где мы оставили «Гранд Чероки» Нисангеймера?

Я пожала плечами:

– Откуда мне помнить? Мне тогда хотелось умереть от усталости. Возле какой-то бедуинской деревни. Ты сказал, что они разберут автомобиль на запчасти в течение двух часов.

– Не «возле какой-то», а возле Бани-Рашад, – поправил он. – Как видишь, всё один к одному. Будет завтра о чем поговорить с Абульабедом.

– Кто такой Абульабед? Пустынный джинн или халиф из «Тысяча и одной ночи»?

– Скорее, разбойник, – рассмеялся Мики. – Атаман «рюкзачников», которые отрезали голову твоему Кропоткину.

– Карподкину.

– Как скажешь. Ему теперь без разницы. А Абульабеду и вовсе пофиг, как его звали. Я встречаюсь с ним завтра в Долине.

– Возьмешь меня с собой, – твердо проговорила я.

– Вот еще! Зачем ты там? Бедуины ведут переговоры только с мужчинами, а женщины для них…

– …Дешевле скота, – кивнула я. – Знаю. Я нужна тебе не для переговоров, а чтобы он поверил, что ты теперь вместо Нисо. Ведь Мени рассказал им о последней секретарше Нисангеймера. По дикарской мужской логике, кто спит с секретаршей, тот и начальник. Раньше меня возил Нисо, теперь возишь ты. Значит…

– Значит, я и начальник, – задумчиво продолжил Мики. – Что-то в этом есть. Пригодишься и микрофон нацепить. Женщину они не станут обыскивать.

– Микрофон? Зачем микрофон?

– Для Зива. Он будет прикрывать нас на всякий случай. Издали, через оптический прицел. Пусть слышит весь разговор – так надежней.

Назавтра мы выехали чуть свет, оставив Малыша на попечение приглашенной с вечера девушки-помощницы. У перекрестка Альмог нас ждал Зив за рулем видавшего виды джипа природоохраны. Пересев к нему, двинулись дальше – на север, по девяностому шоссе, а еще километров через тридцать свернули налево по едва заметной грунтовке, вьющейся вдоль узкого неглубокого ущелья, и ковыляли там с кочки на кочку, пока Мики не сказал «хватит». Зив достал из багажника винтовку, скатку, рюкзак и с поразительной быстротой вскарабкался вверх по склону.

– Слышишь, какая тишина? – зевнув, проговорил Мики. – Наслаждайся. По уговору встреча через два часа, но он наверняка опоздает. Важного человека положено ждать. Хочешь – свари кофе. Зив наверняка захватил примус и все такое прочее.

Он еще раз зевнул и немедленно задремал, воспользовавшись солдатским умением засыпать не когда хочется, потому что хочется всегда, а когда выпадает свободная минутка. Мне не хотелось возиться с примусом и вообще не хотелось двигаться, чтобы не нарушать спокойствия пустыни. Я примостилась на придорожном камне и стала вслушиваться в музыку тишины. В таких местах мне обычно кажется, что я пришла на концерт. Здешняя тишина только прикидывается тишиной. На самом деле она наполнена шепотом утреннего ветра, шелестом солнечных лучей, суетливой побежкой мелких грызунов и скорпионов, плавным скольжением змей, потом камней, движением сухих трав, дыханием остывшей за ночь земли. Нет ничего торжественней и мощней этой музыки…

– Бетти, проснись! Они едут!

Я проснулась оттого, что Мики тряс меня за плечо. Солнце уже стояло высоко. Снизу из ущелья доносился звук моторов.

– Пересядь в тенечек, вон туда, к стенке, – скомандовал Мики. – И поправь микрофон. Зив, братан, как слышишь? Брось что-нибудь, дай знать.

Сверху тут же скатился камешек. Я пересела в тень, к примусу, и отхлебнула кофе из стаканчика. Кто-то дрыхнет, а кто-то варит кофеек… Жаль, Зива не угостить. Вот уж кому сейчас несладко на солнцепеке.

Бедуины подъехали на двух пикапах «Исузу» – в каждом по трое. Из первой машины вышел молодой парень, не говоря ни слова, осмотрелся, несколько раз прошелся вперед-назад и вернулся в кабину. Минуту-другую не происходило вообще ничего. Мы с Мики, потягивая кофе, глазели на бедуинов в пикапах, они глазели на нас сквозь ветровые стекла. Наконец хлопнула дверца второй «Исузу». Мужчина в длинной белой галабие и красном клетчатом головном платке постоял, разминая кости, шумно вздохнул и двинулся в нашу сторону. К нему присоединился давешний парень из первого пикапа. Оба присели на корточки рядом с нами. Как и предсказывал Мики, они смотрели только на него, полностью игнорируя присутствие низшего существа, то есть меня. Что живо напомнило мне наш недавний визит в Бней-Брак.

Мики молча наполнил два чистых стаканчика и поочередно протянул их гостям. Гости взяли, не поблагодарив даже кивком.

– Подарил ли мне аллах высокую честь говорить с шейхом Абульабедом? – нарушил Мики затянувшееся молчание.

Старший важно кивнул. На вид ему было лет сорок-сорок пять.

– Как твое имя? – спросил он. – И что тут делает эта женщина?

– Милостивый шейх может звать меня Шахаром, – ответил Мики. – А женщина – моя секретарша. Возможно, шейх ее помнит: раньше она была с Нисо, а теперь перешла ко мне.

Бедуин покачал головой:

– Не помню. Нисо приезжал ко мне с другой секретаршей.

– Он их часто менял, – ухмыльнулся Мики. – Эта оказалась последней. Я привез ее сюда, чтобы ты убедился, что все у нас будет по-прежнему.

Абульабед отхлебнул из стаканчика и поставил его на землю.

– Не обижайся, Шахар, но вы не умеете варить кофе. И прятать снайперов тоже. Кто у тебя там наверху? – Он кивнул в направлении Зива. – Думал, мы не заметим? Вон камешки на дороге. Вот след на склоне. Вон сломанная колючка.

Мики восхищенно кивнул:

– Разве в пустыне можно что-то спрятать от бедуина? Вы тут хозяева, мы гости. А что до моего человека там, наверху, пусть шейх примет это как знак особого уважения. Кем бы я был, если бы встретил тебя с одной секретаршей?

Бедуин помолчал, взвешивая ответ, и, видимо, признал его достойным.

– Так что теперь? – спросил он. – Когда ты вернешь долг?

– Пусть милостивый шейх не сомневается: долг будет выплачен сполна, – отвечал мой муж, поедая бедуина преданным собачьим взглядом. – Скажу больше: он был бы выплачен давным-давно, если бы покойный Нисо не вел дела в одиночку. Трудно войти в бизнес, когда не знаешь о нем ровным счетом ничего. Но теперь, слава аллаху, мы с шейхом встретились лицом к лицу как два достойных друга и можем обсудить все детали. А именно: где, чего и сколько.

Абульабед снова помолчал, прежде чем ответить.

– Что ж, справедливо, – сказал он. – Где? Здесь. Мы передадим тебе товар прямо здесь, на этом месте. Чего? Как заказывал Нисо: двадцать пять длинных, пятьдесят коротких и двадцать брикетов. Сколько? Три.

Теперь надолго замолчал Мики. Когда он заговорил, вид у него был крайне озабоченный.

– Да простит меня милостивый шейх, но меня учили другой арифметике. Длинные стоят сорок косых штука. Короткие – двадцать, столько же и брикеты. Вместе выходит два миллиона четыреста тысяч. Как получилось три?

Бедуин всплеснул руками и запыхтел, как примус.

– А неустойка за опоздание? – воскликнул он. – Знаешь ли ты, сколько я должен своим поставщикам? Как, по-твоему, я буду рассчитываться с братьями по ту сторону реки? Думаешь, они не назначат мне штраф?

– Неустойка… штраф… – скорбно скривившись, повторил Мики. – Я бы охотно согласился с милостивым шейхом, если бы опоздание произошло только по нашей вине. Если бы нам не помешали еще и проблемы великого племени зубейдат…

Шейх удивленно вскинул брови:

– Что ты несешь? Какие проблемы?

– Боюсь, что на наш бизнес повлияли ваши разногласия с племенем рашайда, – произнес Мики с прежним скорбным выражением. – По всей вероятности, рашайда убили покойного Нисо и двух его помощников только для того, чтобы навредить милостивому шейху и нашему совместному удачному бизнесу. Думаю, милостивый шейх не станет отрицать, что в отношениях между Аз-Зубейдат и Бани-Рашад есть в последние годы нешуточные… э-э… неприятности.

Бедуины недоуменно переглянулись. Молодой пожал плечами. Старший фыркнул и требовательно воззрился на Мики.

– Ты можешь доказать, что Нисо погиб от руки рашайда?

Мики удрученно вздохнул:

– У меня нет прямых улик. Но есть косвенные: перламутровый «Гранд Чероки», на котором ездил Нисо и его бойцы. Рашайда – жадные собаки. Не только убили, но еще и позарились на дорогую машину. Можешь сам проверить, кто распродавал тогда запчасти от разобранного джипа в специализированные автомастерские. Это не так трудно установить: по стране гоняли тогда всего две дюжины таких моделей, а уж перламутровый и вовсе был единственным.

– Этого мало, – глухо проговорил Абульабед.

Мики развел руками.

– Да простит меня милостивый шейх, но мы ведь оба хотим справедливости. Если нужно заплатить неустойку – заплатим неустойку. Пусть будет не два четыреста, а два с половиной.

– Два девятьсот пятьдесят! – запальчиво возразил бедуин.

Минут десять они яростно торговались, как на рынке при покупке коврика из верблюжьей шерсти. Наконец Мики поднял вверх обе руки, словно сдаваясь.

– Осмелюсь предложить милостивому шейху кое-что другое. Покойный Нисо говорил, что великое племя зубейдат помогает нам еще кое-чем. По его словам, воины шейха хорошо умеют выводить крыс.

Снова наступало молчание.

– Что ж, – сказал наконец Абульабед. – Наверно, Нисо знал, о чем говорит. А что – у тебя тоже завелись крысы?

– Пока нет. У меня другая просьба, – вздохнул Мики. – Покойный Нисо забрал с собой в могилу еще и связи в ментовке. Без этого нам никуда. Так что сейчас я лезу из кожи вон, чтобы завести себе друзей в полицейской форме. К несчастью, деньги не могут купить всё. Но кое-кто очень хочет новые погоны, а для этого надо дать ему что-нибудь важное. Дать сведения. Тогда сукин сын сможет провернуть удачную операцию и получить повышение.

Бедуины, одинаково прищурившись, смотрели на Мики. Его слова явно им не понравились.

– Пусть милостивый шейх не думает, что, говоря «сведения», я имею в виду что-то дурное для нас обоих и для нашего бизнеса, – продолжил Мики. – Нет-нет, дело совсем в другом. Допустим, я мог бы передать легавому, где закопаны те две крысы, от которых воины шейха избавили нас несколько лет тому назад. Это очень помогло бы и нам, и бизнесу. Мент вернул бы тела безутешным родственникам и получил бы за это свою награду, а мы с милостивым шейхом получили бы в ментовке Беер-Шевы своего человека. Если бы милостивый шейх согласился поделиться со мной точными координатами могилы, я был бы готов и на штраф в два семьсот пятьдесят…

Кровь застыла у меня в жилах: я наконец-то поняла суть замысловатой Микиной игры. Три года назад Зив рассказывал нам о двух своих друзьях из «Заслона», которых он пытался внедрить в близкий круг Ави Нисангеймера. Какое-то время казалось, что это удалось: парни ездили вместе с Нисо в Рамаллу, следили за арабскими торговцами, которые втихую продавали евреям земельные участки, и вроде бы завоевали полное доверие босса «Союза Свободы». А потом вдруг исчезли, как будто земля их поглотила.

Зив горевал по ним, как по родным братьям, и испытывал глубокое чувство вины перед их родителями, у которых не осталось даже могилы, на которой можно было оплакать погибшего сына. Сначала он считал, что друзей устранили подельники Нисангеймера из рамалльского гестапо, и в поисках каких-либо зацепок задействовал все доступные ему каналы в армии и в службе безопасности. Но безуспешно: следов не находилось. Мики тоже пробовал помочь, хотя с самого начала сомневался в причастности упырей из Рамаллы – не потому, что те не могли убить, а потому, что такое убийство непременно выплыло бы наружу – уж больно много там паслось израильских осведомителей.

Зато теперь, получив проверенные сведения о тесном сотрудничестве Нисангеймера с бандой из Аз-Зубейдат, Мики сразу подумал о пропавших друзьях Зива. В самом деле, с точки зрения Нисо, логичнее всего было бы «заказать» их не в Рамалле, где его знали многие, а именно здесь, у контрабандистов, с которыми он работал практически в одиночку. Весь этот длинный Микин разговор с шейхом, включая упорную торговлю о деньгах, которые мы, конечно, не собирались платить, преследовал одну-единственную цель: вывести бедуина на признание в убийстве, а затем и выведать у него место захоронения убитых. Ну а бонусом к этому шло вовлечение в нашу войну Зива и его ребят – неизбежное после такого признания. Без подобного аргумента они вряд ли согласились бы на участие в заведомо незаконном бою. Для этого я и прятала на груди микрофон – чтобы Зив услышал всё своими ушами! Ну Мики, ну комбинатор! Я гордилась им в эту минуту, как никогда прежде.

Бедуин молчал, а мы, затаив дыхание, ждали его ответа – я и Мики внизу, Зив с наушником наверху. Наконец Абульабед махнул рукой – типа, была не была – и протянул Мики ладонь для рукопожатия.

– Два девятьсот! – сказал он. – Последняя цена. Включая штраф и крыс. Они, кстати, тут, неподалеку, в пещере на левой стенке. Ахмад покажет, чтоб два раза не ходить. Никто и не думал их закапывать. Шакалам тоже кушать хочется… Ну, по рукам?

Больше всего в тот момент я боялась, что Зив выстрелит; наверно, на его месте я бы так и поступила. Но мужчины менее импульсивны.

– По рукам! – ответил Мики и крепко пожал протянутую руку.

Потом шейх укатил, весьма довольный процессом торговли и заключенной сделкой, а второй пикап ненадолго задержался, чтобы сопроводить нас к пещере с двумя скелетами в истлевших лохмотьях. Ребят убили выстрелами в затылок. Зив опознал их по нитяным фенечкам на запястьях. Обратно мы ехали в молчании. Зив плакал, не стесняясь или даже не замечая собственных слез. Прощаясь на перекрестке Альмог, мужчины обнялись.

– Зив, братишка, – сказал Мики. – Прошу об одном: не торопись, чтоб не наделать глупостей. Клянусь тебе, мы перестреляем сволочей к чертям собачьим, причем очень скоро. Доверься мне, я свистну, когда придет время. Обещаешь?

Зив кивнул, хотя, по-моему, ничего не расслышал.

Когда мы с Мики пересели к себе, он сразу набрал номер приятеля из полиции Беер-Шевы и после первых приветствий перешел к делу.

– Слушай, Моше, я тут с несколькими парнями ходил по Долине к северу от Йерихо. Знаешь, иногда хочется понюхать пустыню вблизи. Ага… Ну да… В общем, набрели на пещеру, а там два скелета явно недавних времен. Каких недавних? Ну… существенно позже восстания Бар-Кохбы. Что ты смеешься? У тебя, случаем, не пропадала пара ребят в последние три-пять лет? Что?.. Больше, чем хотелось бы? Ну вот. Я скину тебе координаты…

Едва закончив с ментом, Мики позвонил бедуинам – нижайше поблагодарить атамана бандитов за оказанную услугу и заверить милостивого шейха, что наши бойцы будут рады присоединиться к его воинам. Мы тоже хотели бы отомстить за убийство Нисо. Рашайда – наш общий враг.

– Мики, – сказала я, когда мы наконец тронулись с места. – Я реально восхищена. Провернуть такую гениальную операцию дорогого стоит. Ты просто бог и царь. Бог и царь.

Как, спрашивается, должен отвечать на такое славословие нормальный человек? Я ожидала что-то вроде: «Брось, девочка. На самом деле я твой верный раб, и все мои успехи вдохновлены исключительно твоим божественным присутствием…»

– Я знаю, – коротко ответил этот самодовольный мужлан, а потом повторил с еще большей уверенностью: – Я знаю. Но это только начало. Мы должны перестрелять эту шоблу раньше, чем они перестреляют нас.

– И как ты думаешь это проделать?

Он пожал плечами:

– Черт его знает. Знающие люди говорят, что в банде полтора десятка вооруженных рыл. Автоматические винтовки, гранаты, даже наплечные ракеты. Сначала надо собрать их всех вместе. Потом – привести в пустынное место типа того вади, где мы встречались сегодня. Ну и… тук-тук-тук…

Мики покосился на меня – уже без прежней уверенности.

Я мстительно хмыкнула:

– Беру свои слова обратно. Никакой ты не бог и не царь. С какого такого перепугу они соберутся полным составом, как на парад? Да еще и в пустынном месте… Но даже если допустить, что это получится, кто устроит им этот твой тук-тук-тук? Ты и Зив с двумя стволами? Из меня снайпер, как из Теилы спринтер. Вы снимете троих-четверых, а потом они поймут что к чему и откроют на вас охоту.

– Зив приведет с собой еще парочку голанчиков, – проговорил Мики. – Может, трех. Но я ведь сразу сказал тебе, что понадобится помощь. Нужно столкнуть их с бедуинами рашайда. Ты слышала мой разговор с Абульабедом. Когда они решат напасть на Бани-Рашад, он обязательно позвонит мне. При атаке на вооруженную деревню лишних стволов не бывает.

– Когда они решат напасть… – насмешливо повторила я. – То есть весь твой план строится на этом. Но с чего ты взял, что они начнут войну с рашайда? Из-за чего? Из-за Нисо? Нисо им никто и звать никак, чужая кровь, за которую мстить не положено. Из-за денег? Но деньги они рассчитывают получить от тебя. Из-за чего еще?

– Из-за чести, – стоял на своем Мики. – Рашайда осмелились помешать бизнесу «рюкзачников». За такое принято наказывать. Вот увидишь, Абульабед обязательно позвонит. Проверит, от кого пришли запчасти перламутрового джипа, убедится, что я не соврал, и тогда уже позвонит.

Вечером к нам приехал Зив. Вдвоем с Мики они засели на балконе и, сдвинув головы над картой, вполголоса обсуждали свои чисто мужские военные стратегии. Моя женская роль сводилась к своевременной подаче кофе, вина и закусок. Впрочем, время от времени в промежутках между книксенами мне удавалось расслышать фрагменты того или иного оперативно-тактического плана. Все они начинались с фразы «Когда позвонит Абульабед…» Когда позвонит Абульабед, мы известим того-то и того-то. Когда позвонит Абульабед, нужно собрать ребят. Когда позвонит Абульабед, мы разместимся вот здесь, на удобном склоне. Когда позвонит Абульабед… Когда позвонит Абульабед…

К ночи у меня создалось устойчивое впечатление, что Абульабед позвонит с минуты на минуту. По крайней мере, мы трое были на сто процентов готовы к его неизбежному звонку. Абульабед не позвонил. Не позвонил ночью. Не позвонил утром. Не позвонил на следующий день. Не позвонил через два дня. Не позвонил через три. На четвертый день я усадила Мики перед собой и изложила свой план. Он выслушал, закрыл лицо руками, помотал головой и сказал, что я психопатка.

– Я и сам сумасшедший, но не настолько, – сказал он. – Существа безумнее тебя нет на белом свете.

– Ты прав, милый, – сказала я. – Но что ты предлагаешь взамен? Ждать, когда позвонит Абульабед? Или когда его бандиты заявятся в наш дом с «калашами» наперевес?

– Но не настолько… – ошеломленно повторил Мики.

Я ласково потрепала его редеющую шевелюру.

– Милый, признай: если тебе так необходим звонок от Абульабеда, будь он проклят, то нет ничего вернее и справедливее, чем мой план. Согласен? Ну, перестань пялиться на меня такими круглыми глазами и скажи: согласен? Только думай быстрее: завтра он как раз работает во вторую смену.

Назавтра я уже стояла на ярко освещенном перекрестке, с непривычки покачиваясь на шестидюймовых каблуках. Помимо туфель, мой наряд включал блондинистый парик, полупрозрачную майку из серии «глянь, какие соски», экстремально короткую юбку и едва заметные при взгляде сзади трусики. Ах да, еще – как же я забыла? – крошечный наушник в ухе. Пожалуй, лишь эта деталь наряда и отличала меня от дорожной проститутки, но о ней не смог бы догадаться ни один потенциальный клиент. Движения в этом месте и в этот час практически не было, но, чтобы зря не рисковать, я до поры до времени пряталась в тени бетонного навеса автобусной остановки. Наконец в наушнике щелкнуло, и Микин голос сказал:

– Он едет, выходи.

Я прочитала короткую молитву, выплыла на свет и при-швартовалась возле шоссе, выпятив бедро наподобие крутого борта рыбацкого баркаса. Полминуты спустя к перекрестку подъехал пикап «Тойота». Светофор как раз сме-нился на красный, так что сукин сын получил возможность не только увидеть меня, но и хорошо рассмотреть. Тем не менее для верности я еще сделала знак ручкой: мол, подваливай, браток, тебя тут ждут. Мики спрашивал, что будет, если он не остановится, но я даже не рассматривала такой вариант. Чтобы неженатый мужик после двух лет в тюряге не остановился возле девахи с такими вот бедрами? Так не бывает.

И действительно, подонок так загляделся на меня, что не заметил, как включился зеленый, и мне пришлось еще раз помахать ему, чтобы начал двигать мослами. «Тойота» подкатила и остановилась, громыхнув всем своим раздолбанным нутром. На вид она была еще старше водителя. Али Зубейдат, убийца из одноименной деревни, перегнулся через сиденье и высунул в окно свою мерзкую харю. Вживую он выглядел еще гаже, чем на фотографиях.

Что греха таить, я знала, что должна убить его. Я знала это с первой же минуты, едва закончив читать заметку о повешенных девочках и их несчастной матери. Нельзя допустить, чтобы подобная мразь отравляла мир своим дыханием. Чего я в упор не представляла, так это как преподнести свое намерение Мики Шварцу, моему мужу и партнеру. Ведь это я настояла на полном прекращении профессионального киллерства – нашего основного занятия. Я потребовала, чтобы мы с ним навсегда уволились с должностей заместителей Бога, своей волей решающих, кому жить, кому умирать. Я загнала своего бедного Мики в глубокую депрессию, в алкогольный туман, в деградацию и разрушение личности. Как же после всего этого прийти к нему с приговором какому-то занюханному бедуину, которого никто не заказывал по причине его полнейшей никчемности?

Как?.. Как?.. Мучаясь поисками ответа на этот непростой вопрос, я одновременно наводила справки. Женщины, в отличие от мужиков, в состоянии параллельно работать в нескольких направлениях – зачастую прямо противоположных. Ведь сколько бы дураки ни смеялись над нашей женской логикой, ее разнонаправленные векторы неизменно сходятся в одну, нужную нам точку. Выйдя по условно-досрочному, Али получил работу на мусорной свалке. В принципе, он мог бы спокойно проигнорировать решение комиссии по освобождению: никто не стал бы разыскивать бедуина из деревни Аз-Зубейдат, расположенной к тому же в пределах рамалльской автономии, вне юрисдикции израильской судебной системы.

Но подобное тянется к подобному: мусор – к мусору, убийца – к кладбищу мертвых вещей. Да и то сказать: на какой еще заработок мог рассчитывать неграмотный тупой недотепа, презираемый своими же соплеменниками, которые наотрез отказывались включать его в круг привычных бедуинских занятий: воровства, контрабанды, рэкета, бандитизма? На свалке же он получал достойную зарплату, да еще и откапывал в грудах мусора то, что потом подлежало продаже, удовлетворяя извечную тягу своего кочевого народа к открытию иных горизонтов – пусть и мусорных, но заново обнаруженных зорким бедуинским оком.

За два-три дня я узнала о нем все, что нужно, включая расписание рабочих смен, маршруты передвижения и даже номер автомобиля – это был тот же самый пикап «Тойота», который подлец использовал для убийства дочерей. Сохранилась даже стальная рама – виселица, приваренная к кузову специально для этой цели… По-видимому, «Тойота» два года терпеливо дожидалась своего хозяина во дворе его развалюхи – просто потому, что никто другой не позарился сесть за руль машины с такой отвратительной историей.

Я собирала эту инфу, еще не вполне представляя себе, как буду ее использовать, но тут как раз выяснилось, что Микины надежды на звонок шейха Абульабеда окончательно накрылись медным бедуинским тазом, и параллельные разнонаправленные линии моей женской логики в очередной раз сошлись в нужной мне точке.

– Подвезти куда-нибудь? – промычал он, пожирая глазами мою грудь.

– Ага. От полтинника до стольника, – сказала я и шагнула вперед.

В ноздри мне ударила вонь свалки – особенная, не похожая на какие-либо другие запахи. Так невыносимо могло вонять лишь варево из растительной гнили, строительных отходов, кровавых больничных бинтов, птичьего помета, тлеющего картона, взбесившихся химикатов, полуобгоревших трупов кошек, крыс и собак, окаменевших экскрементов, дымящейся пластмассы и еще черт знает каких отвратных ингредиентов – невероятное варево, перемешанное ведьминой поварешкой в адском котле, опрокинутом вверх дном под сморщившимся от омерзения небом. Мне пришлось задержать дыхание и проглотить тошноту. «Ты не имеешь права сейчас блевануть, – приказала я себе. – Вспомни о девочках. Они сейчас смотрят на тебя, смотрят и надеются».

– Дороговато… – он по-шакальи облизнулся. – Шестьдесят за всё про всё.

Ну да. Какая же бедуинская сделка без торговли.

– Та-ак… – протянула я. – Ты уж реши, будем трахаться или торговаться.

– Ладно, садись, – сказал он, распахивая дверцу.

Я подошла поближе и отшатнулась. На сиденье высилась груда вонючего хлама: тостеры, позеленевшие медные тарелки, помятый чайник и клубок проводов.

– Смеешься? В мою задницу столько всего не поместится.

Он ощерился, что, вероятно, означало улыбку, и смахнул свои ценности на пол. Когда бедуин очень хочет женщину, он может пожертвовать даже ржавым чайником.

– Садись.

Судя по тому, что в кабине вонь стала и вовсе нестерпимой, главным ее источником был не мусор, а сам водитель. «Терпи, дура, терпи!» Мы отъехали от перекрестка. Скот не отрывал взгляда от моей груди и молчал, как дохлая крыса со свалки. Сомневаюсь, что он знал достаточно слов, чтобы поддерживать простейший человеческий разговор. Зато штаны в деликатном месте топорщились у него весьма красноречиво. Ишак изготовился к случке. Экая мерзость…

Мне уже приходилось находиться рядом с человеком, про которого известно, что он вот-вот умрет. То есть известно мне, известно Мики, известно снайперской винтовке в Микиных руках, но сам человек не имеет об этом ни малейшего представления. Он со своей стороны продолжает жить, хотеть, потеть, жевать, желать, строить планы на завтра, на послезавтра и на годы вперед. Он предполагает купить новую машину, переехать в другой город, развестись и жениться снова, родить детей, состариться, одряхлеть, долго бороться с раком и победить, поскольку к тому времени найдут надежное средство против этой болезни.

А там – кто знает? – может, вовсе не придется умирать, если часто упоминаемые в новостях «британские ученые» среди прочих своих открытий изобретут эликсир молодости. Он не говорит об этом вслух, он даже не думает об этом постоянно – но эта воображаемая картина, этот уходящий в голубую глубину фоновый задник и составляет основное содержание его жизни. Все действие, происходящее с ним на сцене, совершается на этом фоне и определяется им. Не будь этого фона, лишилось бы смысла и само действие, сама жизнь.

А ты смотришь на него и видишь труп. Видишь сцену без задника, с непроницаемой чернотой вместо фона. И возникает странное чувство, будто ты в театре, а перед тобой актер, изображающий несуществующего персонажа… вернее, не актер, а кукла, потому что актер все-таки знает, что персонажа не существует. Потому что актер, сыграв роль, отправится домой, или в бар, или к подружке, а куклу просто снимут с руки и уложат в ящик до следующей ярмарки. В такие моменты главное – не смотреть в зеркало, ведь там ты увидишь вас обоих и неизбежно подумаешь: а сама-то ты кто? Сама-то ты точно так же… Но тут – слава заместителю Бога-Кукловода Мики Шварцу – откуда ни возьмись прилетает тяжелая снайперская пуля и лишает куклу возможности продолжать, а тебя – необходимости додумывать до конца чересчур опасную мысль…

– Сверни здесь, – сказала я. – Далеко не поедем.

Живой труп послушно свернул на грунтовку и проехал еще метров сто.

– Хватит, – сказала я. – Глуши свою тарахтелку.

Он поднял ручник, потянулся к ключу зажигания, и тут я воткнула ему в плечо шприц. Труп ойкнул и схватил меня за руку.

– Пусти! – крикнула я, но подлец держал крепко.

Свободной рукой я сняла туфлю и вдарила ему по роже каблуком – раз, другой, третий… Я лупила каблуком как молотком.

– Пусти! – вопила я. – Пусти, сволочь! Пусти-и-и…

– Бетти, хватит, – голосом Мики произнес за моей спиной Кукловод. – Он уже мертв, ты что, не видишь?

Только теперь осознав, что меня давно уже никто не держит, я спрыгнула на землю.

– Дай воды! Нет, не пить – полей. Полей мне на руки…

Мики лил мне в ладони воду из бутылки, а я пригоршнями плескала ее в лицо, в ноздри, где по-прежнему гнездилась мерзкая вонь, плескала и никак не могла отмыться.

– Хватит, – сказал Мики. – Переоденься, а мы пока погрузим.

Они с Зивом принялись перетаскивать труп в кузов «Тойоты». Оба были одеты по-бедуински – в длинные балахоны, лица замотаны головными платками. Пикап «Пежо», на котором они следовали за машиной Али, принадлежал племени рашайда. Мики угнал его два часа тому назад от кофейни на Первом шоссе. Я тоже переоделась. Зив остался в «Тойоте»; вернувшийся Мики смерил меня придирчивым взглядом.

– Замотай голову, чтобы только глаза были видны, – сказал он. – Да не так! Дай-ка мне… Ну вот, примерно так. Вообще-то лучше сядь на заднее сиденье и не высовывайся. У них там видеокамеры на подъезде. Вдруг потом разглядят что-то не то… Ты как, в порядке?

Я молча кивнула. На холме возле Аз-Зубейдат мне не пришлось выходить из машины. Мики и Зив управились вдвоем. Когда мы отъехали, детоубийца свисал с рамы на своем пикапе – в точности так же, как два с половиной года тому назад свисали несчастные девочки. Отъехав на достаточное расстояние, мы еще раз переоделись и, бросив «Пежо» на обочине, пешком добрались до своей тачки. В ворота Офера наш «Шевроле» въехал уже на рассвете.

– Ну, если он и теперь не позвонит… – сказал Мики.

– Позвонит, не сомневайся, – ответила я. – Вы как хотите, а я под душ. Постою там часик-другой – может, отмоюсь.

Звонок прозвенел уж после того, как мы отправили Малыша в школу. Мики взял трубку и минуту-другую слушал, не произнося ни слова.

– Когда?.. Где?.. – спросил он наконец, выслушал ответ, положил телефон и повернулся к нам. – Звонил Абульабед. Встречаемся в три часа ночи в вади Ганэн. Зив, собирай ребят и предупреди своего приятеля-следопыта из Бани-Рашад. Пусть готовят достойную встречу.

Мики сказал мне остаться дома. Наверно, он готовился к моим возражениям, но я и не намеревалась участвовать в истреблении банды «рюкзачников». Война – неженское дело, особенно когда она превращается в бойню. Мики и Зив уехали воевать, а я уложила Малыша и легла сама. Последние несколько ночей получалось урвать для сна не так уж много времени, и я была уверена, что отключусь, едва коснувшись подушки. Но вышло иначе, как это иногда бывает на фоне крайней усталости. На фоне, на фоне, на фоне…

На фоне задника отнятой жизни бедуина Али Зубейдата. На фоне задника, превращенного мною в непроницаемую черноту. Что там было нарисовано прежде? Наверно, что-то очень примитивное, как у грязного блохастого ишака. Пожрать, поспать, найти себе девку, накуриться дури. Украсть беспризорное, изнасиловать беспомощную, убить беззащитного. Он безусловно заслуживал смерти, а мир заслуживал избавления от этого двуногого зверя. Но я не чувствовала ни радости, ни облегчения – только грусть, щемящую пронзительную грусть, от которой на глаза наворачивались слезы. Я встала с постели и вышла на балкон в надежде, что пустыня поможет мне успокоиться.

О ком или о чем я плакала, воспользовавшись тем, что никто не видит моих слез? Уж, конечно, не об Али Зубейдате. И, видимо, не о повешенных девочках или об их матери, своей рукой перерезавшей себе горло, чтобы сбежать от еще худшей боли. Их я уже отжалела всухую. Тогда о чем? Не знаю. Возможно, о том, что мне приходится ходить в заместителях Бога? Или о Нем Самом, создавшем мир и подарившем людям бесценную свободу поступать так, как им кажется лучше. Да-да, лучше! Лучше! А потом оказалось, что эта свобода породила ад: жирного фалафельщика, который насиловал меня с восьми лет, и моего первого муженька – бандита с опасной бритвой, и этого вот бедуина Али, и еще многих других мерзавцев, убийц и насильников. О ней я плакала, об этой свободе, и о себе, и о Мики, и о Малыше, и о Йоханане Гелте…

Стоп, стоп! При чем тут Йоханан Гелт? Откуда у меня вдруг вылез этот Йоханан Гелт? Кто он вообще такой, этот Йоханан Гелт? Я так удивилась, что перестала рыдать. Ночная пустыня насмешливо смотрела на мои мокрые щеки: вот тебе на, разнюнилась даже девушка из Джей-Эф-Кей, которая вообще-то не плачет никогда. Я вымыла лицо, легла и сразу заснула сном невинного младенчика, еще не знающего, что два или сорок два года спустя его могут повесить на раме, приваренной к кузову старого пикапа.

Проснулась я в одиннадцатом часу от запаха жареного мяса и сразу поняла, что наши дела в полном порядке. После удачной операции на моего мужа всегда нападает жуткий едун. Уж если он в десять утра лопает стейки, запивая их красным вином, значит, ночью все получилось тип-топ. Я спустилась в гостиную. Мики стоял у плиты с полотенцем через плечо.

– Бетти, девочка! – закричал он, не оборачиваясь. – Садись, будем ужинать!

– Милый, сейчас утро, – напомнила я. – Ты не один сейчас жаришь. Взгляни за окно: солнце от тебя не отстает. Мягко говоря.

– Ерунда! – возгласил Мики, размахивая лопаткой. – Я жарю намного лучше! Кстати, это уже третья порция!

Я насыпала в миску хлопья, залила молоком и села к столу.

– Ладно, рассказывай. Что там с твоим любимым телефонным абонентом Абульабедом?

Мики скинул стейки на тарелку и печально вздохнул:

– Кирдык Абульабеду, девочка. Больше уже не позвонит никому. Ты что, вино не будешь? Ну ладно, тогда я один. За упокой наших с тобой проблем…

Армия Абульабеда въехала в узкое ущелье вади Ганэна на шести пикапах: двадцать два бойца, вооруженные автоматами, гранатометами и крупнокалиберным пулеметом, смонтированным на треноге в кузове передней машины. В этом месте шейх планировал соединиться с обещанной подмогой от Мики, а затем совместными силами двигаться в сторону Бани-Рашада, дабы примерно наказать обнаглевшее вражеское племя. Но вышло иначе.

Вместо Мики банду ждала хорошо подготовленная засада бедуинов рашайда. Когда пикапы Абульабеда втянулись в самое узкое место ущелья, по его сторонам и спереди вдруг включились с полдюжины прожекторов, и на бандитов обрушился вал автоматного огня. «Рюкзачники» не имели ни единого шанса выбраться живыми из этого огневого мешка – или рюкзака, если воспользоваться образом, более подходящим к данному случаю.

– Их расстреливали, как уток в тире, – сказал Мики и, жмурясь от удовольствия, прожевал еще один кусок мяса. – Ты уверена, что не хочешь стейк?

– Уверена, – кивнула я. – Значит, ваша помощь даже не понадобилась?

Мики скромно пожал плечами:

– Ну, как тебе сказать… Видишь ли, бедуины не слишком обучены ремеслу стрелкового боя. Палят-то они много и вдохновенно, но попадают редко. И потом, не забывай: Зив и его ребята твердо намеревались отомстить за своих друзей. Ну а мне было важно убедиться, что с Абульабедом покончено. Зив привел троих: все голанчики, все снайпера. В общем, можно суммировать так: рашайда не давали им головы поднять, а мы сидели сверху и аккуратненько, одиночными выстрелами: тук… тук… тук… И так двадцать два раза. Вернее, двадцать два «тука».

– Мики, ты описываешь не бой, а резню.

Он вдумчиво осушил бокал и налил еще.

– Ага. Может, ты не в курсе, но удачный бой – всегда резня. И неудачный тоже – вопрос лишь, кто кого режет. Мне кажется, на этот раз получилось самое то. Никого из наших даже близко не задело.

– А полиция? Неужели никто не подумал вызвать полицию или погранцов? Грохот-то небось стоял на всю округу.

Мики рассмеялся, как будто услышал хорошую шутку.

– Во-вторых, там поблизости армейский полигон. Люди наверняка решили, что идут бригадные учения.

– Ты забыл «во-первых».

– «Во-первых» ты и сама знаешь: полиция не лезет в разборки между племенами. Себе дороже. Так что следствия тоже не будет. Ты уверена, что не хочешь вина?

– Ладно, – вздохнула я, – наливай уже и мне. Ужинать так ужинать.

4

– Цель визита?

– Бизнес.

Чиновник шлепнул печать, и я вышла в кондиционированный чертог зала прилетов мюнхенского аэропорта. Первым, что бросилось мне в глаза, был самодельный плакатик с надписью «Батшева» в руках приземистой толстозадой немки. Короткая стрижка, маленькие стальные глазки… – именно так в моем представлении выглядели охранницы нацистских лагерей. Но выбирать не приходилось – спасибо, что вообще встретили. Я подошла и протянула руку:

– Видимо, вы ждете меня. Я Батшева.

Эсэсовка опустила плакатик.

– Захава, очень приятно, – проговорила она на чистейшем иврите. – Пойдемте.

Мы двинулись в указанном ею направлении.

– Ты израильтянка?

– Родилась там, – без улыбки ответила она. – И жила до двадцати девяти, пока не поумнела.

– Значит, израильтянка! – жизнерадостно констатировала я, желая поскорее загладить вину первоначального непризнания своего человека своим.

Захава остановилась и смерила меня стальным эсэсовским взглядом.

– Какая израильтянка? Я ведь ясно сказала: родилась там. Родилась и уехала. Что тут непонятного?

– Извини, – пробормотала я, – не хотела тебя обидеть. Хочешь быть немкой – без проблем, будь немкой.

– И не немка! – прошипела она и зыркнула по сторонам, как будто ища охранника, который немедленно сопроводил бы меня в направлении «окончательного решения». – Я анархистка! Что тут непонятного?

На всякий случай я тоже осмотрелась. Слава Богу, пока на горизонте не наблюдалось ни черных фуражек с черепами, ни труб крематория.

– Ладно, – сказала я, – извини еще раз. Я ведь тоже анархистка.

Мы двинулись дальше, и я от нечего делать углубилась в обдумывание того любопытного факта, что в слове «неизраильтянка» всего одно отрицание, а в слове «ненемка» – два. А еще, говорят, есть такой ненецкий народ – так там можно и вовсе добиться троекратного эффекта: «нененецкий»! До подземной стоянки мы топали в полном молчании. Моя мюнхенская миссия явно началась не с той ноги. Чего, в общем, следует ожидать, если едешь наобум святых, не имея четкого плана и даже не слишком представляя, какова твоя конкретная задача.

Можно сказать, я приперлась сюда прямиком от нашего с Мики странного «ужина», затеянного им после ликвидации банды «рюкзачников». От «ужина», во время которого мы, против всех и всяческих правил нормальной здоровой жизни, лопали в одиннадцатом часу утра жареные стейки, обильно запивая их вином, а затем, как и следует после прекрасного ужина с прекрасным партнером, поднялись в спальню, чтобы заняться любовью, и были при этом совершенно счастливы. А еще позже, уже после полудня, я сказала ему то, что выглядело в тот момент абсолютно правильным и логичным.

– Милый, – сказала я, – прости меня, дуру, за то, что едва не угробила и тебя, и себя. Мы с тобой оба такие уроды, что можем жить только против правил, и с этим ничего не поделаешь. Когда все идет по правилам, мы гаснем, чахнем и дохнем. Жаль, что я поняла это так поздно.

– Мы не уроды, – возразил Мики. – Мы заместители Бога…

Он намеревался продолжать, но я закрыла ему рот ладонью.

– Ш-ш, милый… Я знаю, что ты намерен сказать. О нашей профессии и все такое. Но смотри: в этой истории с «рюкзачниками» наша профессия вовсе ни при чем. Мы с тобой угробили целую кучу мерзавцев, но ни одного из них нам не заказывали. И тем не менее мы счастливы, как, возможно, не были еще никогда.

Мики смотрел на меня с опаской, явно не зная, чего ожидать, и я ощутила легкий укол совести оттого, что настолько запугала беднягу. Хотя, с другой стороны, в отношениях с любимым мужчиной полезно как можно дольше казаться сложной и небезопасной загадкой…

– К чему ты ведешь, Бетти?

– К тому, что нам вовсе не обязательно возвращаться к работе наемными киллерами. Есть и другие пути.

– Например? – он скептически покачал головой. – Учти, последняя операция не только не принесла нам денег, но и потребовала серьезных затрат. Профессия – это еще и способ заработать. Ольшенблюма больше нет, доходы от лотереи потеряны – и не только для нас. Как тебе известно, Зив и его ребята тоже пользовались этими деньгами. Теперь им снова придется искать средства, а где их взять? Мы уже не сможем помочь.

– Мики, – сказала я, – милый Мики! Ты ведь в курсе, как мне не нравится наш прежний бизнес. Понятия не имею, сколько раз ты был на волосок от смерти. Знаю лишь о той перестрелке в Нью-Йорке, и этого хватило. Мне жутко не хочется испытать такие же чувства еще раз, но если нет иного выбора, то и говорить не о чем. Пусть лучше тебя убьет кто-то чужой неизвестно где, чем ты убьешь себя выпивкой на моих глазах. Сейчас я прошу немного: дай мне еще один шанс.

– Какой шанс, Бетти? О чем ты?

– Хочу прощупать анархистов из Мюнхена. Тех, кому Нисо переправлял оружие. Помнишь, я рассказывала? «Черно-красный блок», SRD. Они приезжали сюда, разговаривали с Мени. Он может связать меня с ними.

Мики, наморщив лоб, недоверчиво смотрел на меня, изо всех сил пытаясь определить, шучу я или попросту сбрендила.

– Зачем? Что это даст?

Я пошарила глазами по потолку, но достаточно убедительного ответа не нашлось и там. Что бы такое придумать? Нельзя же говорить, что мне и самой-то не очень понятно, на кой фиг меня так неудержимо тянет в этот дурацкий Йоханан Гелт… Тьфу!.. При чем тут Йоханан Гелт? Откуда вдруг вылез этот Йоханан Гелт, когда я имела в виду Мюнхен? Так вот: я – неизвестно откуда, но тем не менее очень точно – знала, что обязана туда съездить. Вот только на черта? На черта? Оставалось импровизировать на ходу.

– Ну, предположим… Предположим, они проворачивают какие-то незаконные делишки. А они ведь наверняка что-то там проворачивают, иначе им не понадобились бы контрабандные автоматы и взрывчатка. Два миллиона эти железки стоят здесь, но в Европе наверняка вдвое-втрое дороже. Те же миллионы, только не в шекелях, а в евро. Значит, у сукиных детей есть незаконные бабки на незаконные делишки. И никто не побежит в полицию жаловаться, когда мы отожмем эти незаконные бабки. Ты следишь за ходом моей мысли?

Мой бедный муж помотал головой, как бык, которому залепили камнем промеж рогов. Весь его вид говорил что-то вроде: «Да, женщина может быть загадкой, но чтоб настолько?! Чтоб настолько?!»

– Многие держат меня за сумасшедшего… – проговорил он наконец. – Но ты… Даже сам сатана не смог бы сотворить чертяку безумней тебя.

– Это я уже слышала, причем совсем недавно, – спокойно парировала я, – когда принесла тебе план, как заманить в засаду Абульабеда со всей его армией. Если не ошибаюсь, тогда ты тоже заявил, что у меня поехала крыша. И что в результате? А? Что в результате? Кто оказался прав?

Мики вздохнул:

– Бетти, из этого ничего не выйдет. Ты, наверно, забыла: мы уже пробовали делать бизнес в Европе. Помнишь, что получилось?

– Помню. Но здесь другое. Мики, мне очень нужно в Мюнхен…

И вот я в Мюнхене – прилетела неизвестно к кому и неизвестно зачем. Прилетела и послушно семеню – неизвестно куда и неизвестно за кем, потому что как же иначе назвать толстозадую анархистку Захаву, бывшую израильтянку, которая ужасно похожа на действующую надзирательницу из нацистского концлагеря. Довольна, дурочка? Эта бессмыслица еще почище, чем Йоханан Гелт от рава Буа…

Мои начальные условия и впрямь были, мягко говоря, так себе. Запуганный бандитами Мени, в одиночку восстанавливающий анархистскую тусовку Red&Black, смог снабдить меня лишь крайне скудной информацией. По его словам, пара визитеров, приехавшая из Европы на поиски пропавшего Нисо, отвалила почти сразу, поняв, что Мени тоже ничего не знает. Они даже не назвали своих имен, только оставили телефонный номер – на случай, если что-нибудь все-таки прояснится. А когда Мени спросил, кого он должен будет позвать к телефону, переглянулись и после некоторых колебаний назвали даже не имя, а кличку: «Призрак». Мол, позовете Призрака, он знает, кто такой Нисо.

Я позвонила, едва выйдя от Мени. Мне ответил старческий голос – надтреснутый и хрипловатый.

– Призрак?

– Кто это?

– Это от Нисо, – сказала я.

– А где он сам?

– Его нет и не будет. Я его заменяю. Хочу познакомиться, чтобы продолжить работу.

– Как вас зовут? – с минуту помолчав, спросил он.

– Батшева. Буду в Мюнхене послезавтра.

На этот раз он молчал намного дольше. «Ну и черт с тобой, – подумала я. – Не хочешь – не надо. Прав был Мики: тут дохлый номер…»

– Алло, Призрак, вы еще здесь? Если вам не нужны наши услуги…

– Хорошо, – наконец-то прорезавшись, проговорил он. – Пришлите эсэмэску с номером рейса, вас встретят.

Так я продвинулась на следующий уровень – к Захаве и ее толстому заду. На стоянке было душно и жарко.

– Почти как у нас, а? – сказала я, адресуясь в спину надзирательницы.

– «У нас» – это у кого? – даже не обернувшись, бросила она в ответ.

– У нас, у анархистов.

– У анархисток и анархистов, – поправила Захава. – А также у анархо шести альтернативных полов. Что тут непонятного? Вижу, вы совсем отстали там, в Палестине. Садись, карета подана.

Она остановилась возле потрепанного «Фиата». Сразу выяснилось, что я зря надеялась на кондиционер – он не работал. Впрочем, когда выехали со стоянки, стало полегче.

– Надеюсь, ты везешь меня к Призраку, – осторожно начала я. – Потому что время…

– Забудь! – перебила Захава. – Призрака пока нету. Может, приедет завтра. Может, через неделю.

– Нету? Где же он?

– Бродит по Европе… Может, в Берлине, а может, в Барселоне. Нам не докладывают.

– Куда же мы едем?

– Как это куда? – Она раздраженно крутанула руль, перестраиваясь в левый ряд. – К нам, в сквот. Поживешь, осмотришься, поймешь что к чему, а заодно и мы к тебе приглядимся. Что тут непонятного? Ты вообще кто? Я имею в виду цвет.

Вопрос поставил меня в тупик. Цвет? При чем тут цвет? И какой он у меня? Обычный, восточный: кожа вроде белая, но смугловатая, с оливковым оттенком. С мамашкиной стороны – тайманка, а папенька так и вовсе неизвестен, но тоже явно не из Польши. Ашкеназы кличут нас «черными». Но удобно ли называться «черной» среди настоящих чернокожих? Еще сочтут за самозванку… Да и вообще, с чего это вдруг такие расистские закидоны? Я воззвала к памяти покойной Лотты Вотерс и к ее прогрессивной терминологии.

– Сама, что ль, не видишь? Нормальная вагонетка, не хуже других.

– Вагонетка? – озадаченно переспросила она, но потом, сообразив, расхохоталась: – Ах, ты имеешь в виду вагинетку, человека с вагиной… Это само собой, но я не о том. Я о цвете. Хочу понять, к кому тебя подселить. Что тут непонятного? У нас есть черно-зеленые, черно-фиолетовые, черно-сиреневые, черно-красные, черно-черные. К примеру я, как убежденная веганка, воюю за черно-зеленых экоанархистов…

Терпение мое лопнуло.

– Слышь, сестричка, – пропела я, растягивая слова, – даже последней вагонетке не нравится, когда ей трахают мозги. Ты, может, и давно из наших краев, но еще должна помнить, что такое квартал Джесси-факинг-Каган, откуда я родом. А девушки из Джей-Эф-Кей не любят, когда кто-то умничает за их счет.

– Пфуй! – фыркнула надзирательница.

Она открыла пасть, чтобы вымолвить еще что-то, но не тут-то было. Я скинула пристяжной ремень, приблизила к ней лицо и, страшно, по уличной науке, ощерившись, прошипела:

– Пфуй? Пфуй? Ну-ка попробуй еще разок пфуйкнуть, сука ты безвагинная. Я ведь тебе живо рожу разнесу, так что распухнет пошире твоей же необъятной задницы. Ну, давай, давай, я уже месяц как никого не душила. Давай, я жду…

Машина вильнула, мы едва не зацепили соседний грузовичок. Захава потрясенно молчала, вцепившись в руль побелевшими щупальцами. По-видимому, воспоминания о славе района Джей-Эф-Кей еще не совсем изгладились из ее эсэсовской памяти.

– Нету пфуёв? Кончились? – выждав с полминутки, констатировала я. – Ну и молодец, будешь жить. А теперь давай-ка рассказывай, что это за цвета. Да побыстрей, пока я снова не рассердилась. И еще кое-что. Ты уже раз двадцать повторила «Что тут непонятного?». Повторишь в двадцать первый – засчитаю за два пфуя и сделаю больно. Понятно? Ну что ты застыла, как штурмбанфюрер на плацу? Хотя бы кивни для начала…

Захава поспешно кивнула.

– Окей… – я отодвинулась и снова защелкнула ремень. – Теперь давай про цвета.

– Это… это… – с трудом протискивая слова сквозь осипшее горло, начала Захава. – Это как бы разные фракции. Но все они анархисты и живут в одном сквоте. Я их все перепробовала. У каждой группы свой флаг. Он двуцветный. Черный там обязательно, потому что все мы анархисты, то есть за свободу. А другая половинка… ну, тут есть отличия. Типа, в приоритетах. Вот мы, зеленые, – за права животных. У нас в команде все веганы, враги мясоедов и так далее. Есть еще анархо-феминистки – там фиолетовый. А у квир-анархистов – сиреневый…

– У кого?

– У квиров, что тут непо… Ой, извини, я не хотела, само вырвалось! – спохватилась она. – Квиры – геи, лесбы, трансы, флюидные и так далее. Эти за свободную любовь всех со всеми, примерно так. Против капиталистического засилья стрейтов…

– Погоди, – перебила я. – Что ты мне все про веганов да геев… Мне нужны настоящие парни – те, которые дерутся. Те, которые готовы стрелять. Такие у вас есть?

Захава посмотрела на меня, как на идиотку. Все-таки эти типы поразительно быстро восстанавливают свою фирменную наглость.

– Тогда ты попала в нужное место, – уверенно проговорила она. – Дерутся у нас все. Вообще все – и веганы, и квиры, и феминистки, и коммунисты. И стреляют тоже, если понадобится. Зря хвастать не буду: не все мы так хороши в этом деле, как стриты, но это, считай, спецназ. Там вообще сплошные рембо.

– Стриты?

– Стритфайтеры, уличные бойцы. Их флаг черно-черный… А вот и наш сквот. Приехали.

Гнездо мюнхенской анархии помещалось, как и положено гнезду, на развилке – только не древесных ветвей, а улиц – в Риттергате, старом окраинном районе обветшалых многоквартирных домов, частью назначенных на слом или капремонт, частью пребывающих в процессе оного, частью уже обновленных. Последняя категория, как я узнала немного позже, пока еще пустовала – по двум причинам. Во-первых, никто не хочет вселяться в квартиру, по соседству с которой вздымаются клубы цементной пыли, крутятся чаши бетоновозов, и башенные краны, брезгливо вытянув длиннющую стальную руку, проносят туда-сюда железобетонные блоки, поддоны с кирпичами и контейнеры со строительным мусором.

Во-вторых, причем ничуть не меньше, чем «во-первых», потенциальных жильцов отпугивало соседство иного рода – человеческое, а потому существенно более опасное, чем шумная стройка, ревущие машины или пещера с саблезубыми тиграми. Примерно половину ждущих ремонта выселенных домов занимали так называемые «нелегалы»: иммигранты из Судана и Эритреи, Центральной Африки и Нигерии, Сирии и Ирака, Турции и Афганистана. Почти все они по дороге сюда хлебнули уйму бед и невзгод: многодневные переходы в пустыне, драки за кусок хлеба и глоток воды, а также ежеминутное упорное выживание плюс постоянная готовность ударить локтем и оттолкнуть или самому быть оттолкнутым, выкинутым из поезда, сброшенным в воду.

Они ползали под колючей проволокой, спасались от безжалостных патрулей, прятались от полиции, ездили на крышах вагонов, тонули в море, прорывались сквозь пограничные кордоны. Выжить и добраться до цели в таких условиях мог далеко не всякий сильный мужчина, не говоря уже о женщинах и детях. Неудивительно, что именно молодые самцы и составляли здесь абсолютное большинство: здоровенные лбы, бездельничающие днем и выходящие на охоту ночью, по примеру дикого зверья в тех местах, где им выпало родиться, расти, насиловать, грабить и убивать. Ведь практически за каждым из них тянулся длинный шлейф преступлений – ужасающих для цивилизованного европейца, но вполне обыденных с точки зрения самих «нелегалов», мобилизованных в ту или иную банду в возрасте десяти-двенадцати лет.

В Риттергат они попадали разными путями. Кому-то посчастливилось просочиться сквозь официальное сито иммиграционных властей, то есть предстать перед сочувственным лицом соответствующего чиновника и, изложив выдуманную историю жизни, заполучить авторитетную германскую ксиву, место в общежитии, талоны на питание и денежное пособие. Наряду с чистенькой биографией, благоприобретенной взамен прежней – грязной и усыпанной трупами, – «несчастный беженец» обычно придумывал себе не только новое имя, но и другой возраст, беззастенчиво скидывая со спины достаточное количество лет, чтобы сойти за несовершеннолетнего и таким образом слупить с неверных глупцов дополнительные льготы и надбавки.

Подвергать сомнению показания пошедшего на четвертый десяток мужлана с мозолистым от автоматного приклада плечом и татуировками «Аль-Каиды», «Исламского Государства» или бандитской армии «Боко Харам» считалось крайне бесчеловечным, и чиновник, смущенно прикусив губу, записывал бедняжку шестнадцатилетним. Германские власти полагали, что «беженцы» станут искать работу, выучат немецкий и со временем преобразятся в добропорядочных граждан. Но вышло иначе: иммигрантские общежития мгновенно превратились в рассадники наркомании, насилия и бандитизма. Столкнувшись с угрозой ареста, суда и тюрьмы, «беженцы» попросту снова «теряли» документы и переезжали в места типа Риттергата – в надежде пересидеть тут годика два, а затем, обнулившись, опять отправиться в иммиграционные органы, чтобы сызнова вешать им на уши лапшу уже с другим именем и другой биографией.

Наряду с «беженцами», которые уже совершили свой первый забег в качестве официально признанного жителя Европы, в домах обретались и реальные «нелегалы», пробравшиеся через кордоны в обход не слишком ретивых пограничников и еще никогда не державшие в руках заветного документа с германским орлом. Эти зарабатывали на жизнь изготовлением грязной наркоты, мелкими грабежами, карманными кражами и уличной торговлей ремешками «от Версаче», сумками «от Луи Виттона», часами «от Ролекса» и прочим контрафактным мусором. Более серьезные персонажи успели встроиться в общеевропейскую сеть импорта и перепродажи «живого товара» и использовали Риттергат как перевалочную базу для временного содержания одураченных и похищенных девушек с востока континента, а также из Азии и Африки.

В последние месяцы к этой пестрой ораве прибавились еще и несколько десятков украинок – некоторые из них с детьми, – сбежавших от войны и рассматриваемых даже самыми ничтожными «нелегалами» как законная добыча, заведомо положенная черному мужчине за века угнетения проклятыми белыми колонизаторами. Эти несчастные женщины прибыли в Германию на вполне законных основаниях, но почему-то не удержались в беженских центрах, подергались туда-сюда и, совсем потеряв ориентацию, докатились в итоге до Риттергата – предпоследней остановки по дороге на самое дно.

Полиции я не видела здесь вовсе, но говорили, что примерно раз в полгода власти затевают операцию по зачистке того или иного дома. Как правило, этому предшествует длительная судебная тяжба между строительными подрядчиками, жаждущими начать запланированные работы по капремонту, и левыми – в том числе и анархистскими – организациями, которые всеми правдами и неправдами оттягивают выселение. Но вот постановление суда вынесено, и на Риттергат волна за волной накатываются сотни людей в полном воинском обмундировании: каски и бронежилеты, щиты и щитки, дубинки и противогазы.

Вокруг здания выставляют мощное оцепление, над кварталом повисает облако слезоточивого газа, и начинается штурм, сравнимый лишь с битвой между футбольными болельщиками «Бейтара» и «Хапоэля». Защитники дома упорно отстаивают свое законное право на беззаконие, но силы слишком неравны: захваченных в плен «нелегалов» одного за другим выводят на улицу и загружают в полицейские автобусы.

– Расисты! Колонизаторы! Фашисты! Работорговцы! – скандируют собравшиеся вокруг анархисты, забрасывая оцепление градом щебня, позаимствованного с ближайшей стройки.

Полиция мужественно терпит, отгородившись щитами и время от времени оттаскивая в сторонку раненых.

– Мы еще вернемся! – кричат своим защитникам «нелегалы», прижавшись носами к зарешеченным окнам, – ни дать ни взять символ угнетенных, но неуклонно встающих с колен народов Азии и Африки.

И ведь возвращаются – если не к вечеру, то на следующий день. Выселенное здание по-прежнему охраняется ментами, но пустых домов в Риттергате пока хватает. Проходит неделя, выселенцы перемещаются в новое гнездо, и в квартале опять воцаряется внешнее спокойствие – до следующего раза. Именно внешнее – как безмятежная гладь текущей в джунглях реки: так сразу и не скажешь, что происходит под ровной поверхностью воды, в бурлящем, кровавом, скрытом от глаз аду пираний и крокодилов.

Казалось бы, главной целью властей должно было бы стать уничтожение анархистского гнезда – ведь его обитатели активнейшим образом препятствовали полицейским рейдам, подстрекали «нелегалов» и забрасывали ментов камнями. По идее их и следовало выселять в первую очередь. Но, судя по рассказам самих анархистов, сквот оставался неприкосновенным в течение многих лет; некоторые старожилы тусовались там по полтора-два десятилетия. Почему? Как это стало возможным? Паралич городских властей? Импотентность полиции?

– Дядюшка Со… – многозначительно подмигнув, ответил на мой недоуменный вопрос кто-то из анархистов. – Дядюшка Со выкупил для нас это здание. Менты и хотели бы выбросить нас к чертям, но не могут. Право собственности… Мы бьем врага его же оружием!

Так я услышала это имя: «Дядюшка Со» – в первый, но далеко не в последний раз. Анархисты произносили его довольно часто, по самым разным поводам и с самыми разными интонациями: иногда с надеждой, иногда с сожалением, иногда с возмущением, но чаще всего с благоговейным придыханием. Дядюшка Со позаботится… Дядюшка Со даст денег… Дядюшка Со защитит… Куда смотрел Дядюшка Со?.. Почему не попросили Дядюшку Со?.. И так далее, и тому подобное. По всем признакам, именно оттуда, из добрых рук Дядюшки Со, и проистекал золотоносный ручей, ради которого я прилетела в Мюнхен.

Чтобы поставить на этом потоке запруду и перенаправить золотишко в наши пруды, требовалось для начала найти самого Дядюшку. Увы, все мои попытки прояснить что-либо относительно его полного имени, местонахождения, гражданства, источника средств и прочих личных деталей неизменно натыкались на недоуменное пожатие плечами.

– Зачем тебе?

– Да так, просто, из любопытства, – улыбалась я. – Может, и нам в Палестине пригодится.

– Честно говоря, камрадка, мы тут и сами без понятия, – отвечали мне. – Дядюшка Со и Дядюшка Со, точка. Этим все сказано…

Похоже, рядовые анархисты действительно не знали, кто или что скрывается под благозвучным, почти семейным прозвищем. Но я не отчаивалась. Если не могут помочь рядовые, нужно отыскать нерядовых – тех, кто ближе знаком с предметом. А такие, несомненно, существовали, причем где-то здесь, на этажах огромного, в три восьмиэтажных корпуса, здания сквота. Деньги всегда идут по цепочке; главное – ухватиться за какой-нибудь ее фрагмент и тогда уже уверенно, звено за звеном, двигаться к цели.

Мое присутствие здесь легко объяснялось необходимостью дождаться Призрака, который, кстати говоря, продолжал бродить по Европе, ну а чересчур дотошное любопытство вполне можно было списать на понятное желание восторженной провинциальной камрадки поближе познакомиться с ценным опытом передовых отрядов борьбы за Светлое Будущее. Для пущей надежности я изображала если не дебильную, то весьма недалекую особу, то есть слушала с приоткрытым ртом, усиленно хлопала глазами, задавала глупейшие вопросы и соглашалась понять лишь тщательно разжеванные пояснения. Умник, с полуслова улавливающий суть предмета, не соберет и четверти той детальной информации, которую люди, сами того не замечая, выкладывают круглому дураку.

Как и предупреждала Захава, внутри сквота анархисты делились на самостоятельные автономные отряды. Мне предстояло самой решить, в каком месте ждать возвращения Призрака. Пораскинув мозгами, я выбрала фиолетово-черное знамя анархо-феминизма, поскольку наивно полагала, что некоторое знакомство со словарем ныне покойной вождихи американских вагинисток Лотты Вотерс позволит мне легче понять ее европейских единомышленниц. Захава привела меня в нужное крыло и сдала с рук на руки пухленькой семнадцатилетней девушке-инструкторше, чей возраст, как я сразу догадалась, был написан на картонном кружке, приколотом с левой стороны фиолетовой блузы. Прежде чем заговорить, моя провожатая зачем-то вгляделась в этот немудрящий значок.

– Леваягрудьсемнадцать, это камрадка из Палестины, покажи ей, что к чему, – проговорила она затем с видимым облегчением. – Говорит только по-английски…

– Нет-нет, – вмешалась я. – Еще арабский и иврит…

– Язык оккупантов тебе не понадобится, – мрачно отрезала Захава. – Ладно, я пошла. Счастливо оставаться.

Мы осталась вдвоем с девушкой. Я жизнерадостно улыбнулась.

– Привет. Очень приятно. Меня зовут Батшева. Если по-английски, то Бесшибэ.

Инструкторша резко мотнула головой:

– Нет-нет, так не пойдет.

– Не пойдет? – озадаченно переспросила я. – Ни Батшева, ни Бесшибэ? Ну, тогда можно Вирсавия или…

– Нет-нет, – перебила она. – Это все гадкие мужские кликухи, навязанные нам патриархальными угнетателями. Ты должна выбрать себе нормальное женское имя.

Я воззрилась на нее с самым тупым видом, какой только могла изобразить. Справедливости ради, это получилось легче легкого, поскольку я и в самом деле в упор не понимала, чего от меня хотят.

– Гм… а какие имена женские?

– Ну как же, это ведь так очевидно! – снисходительно усмехнулась девушка. – Женские имена основываются на словах, которые связаны с тем, что есть только у женщин. Вагина, матка, менструация, овуляция, левая грудь…

– …правая грудь, – ошеломленно продолжила я.

– Нет-нет! Правую, хотя и есть, никто не берет по очевидным причинам. Только левую, прогрессивную.

Мы обе помолчали: она – в ожидании моего решения, я – временно потеряв дар речи. Наконец мне удалось очнуться.

– Извини, ради… – с моего языка едва не сорвалось запретное слово «Бог», но я вовремя спохватилась. – Ради… ради… радио тут нет? А впрочем, неважно, я не это хотела спросить. Вас ведь тут много, а женских слов мало. Как тогда…

– По номерам, – сказала инструкторша, указывая на свой картонный значок. – К примеру, меня зовут Леваягрудьсемнадцать. И это сразу видно по АйТи.

– АйТи?

– Идентификационному тэгу, – пояснила она. – Круглая форма означает «грудь», «Левая» – потому что правая реакционна, а семнадцать – порядковый номер среди всех наших Левыхгрудей.

Я тут же припомнила виденную когда-то фотку музейной статуи древней богини плодородия, с которой свешивалось штук пятнадцать грудей, и поняла, что феминизм родился значительно раньше, чем могло бы показаться. Правда, богиня не дискриминировала правые груди – то ли по контрреволюционной природе любого божества, то ли чтоб не падать при ходьбе.

– А сколько их всего?

Девица с явным сожалением цыкнула зубом:

– Я последняя. Вступила совсем недавно. Хочешь быть Леваягрудьвосемнадцать? – она достала из кармашка круглый значок без надписи.

«Хрена тебе! – злорадно подумала я. – Оставайся последней, дуреха молодая-нетоптаная…»

– Нет, спасибо, – твердо сказала я и, взяв из рук инструкторши пустой значок, приколола его на свой пра-вый лацкан. – Мне нравится имя «Правая». Мы, анархо-феминистки, не должны отказываться от своего тела, даже когда какая-то его часть размещена справа. При всей своей изначальной реакционности правая грудь всегда имеет перед глазами… э-э… перед соском… э-э… перед собой… да-да, имеет перед собой пример левой, прогрессивной, и потому высока вероятность, что с течением времени она революционно сместится влево, в лагерь правильных грудей. Можем ли мы лишать ее этого шанса? Нет и еще раз нет!

Девица сглотнула и изумленно уставилась на меня. Наверно, примерно такими же глазами смотрела бы древняя богиня плодородия на пустые койки нынешних европейских роддомов.

– Праваягрудь? – наконец вымолвила Леваягрудьсемнадцать. – А какой номер?

– Просто «Правая»! – отрезала я. – Во-первых, ясно, что это грудь. Больше ничего правого и в то же время чисто женского все равно нет, так что путаницы не предвидится. Во-вторых, номер тоже ни к чему, ведь я пока одна такая правогрудая. Разве нет?

Юная инструкторша подумала-подумала и неуверенно кивнула.

Свое пребывание в фиолетовом феминистском крыле анархистского сквота я определенно начала с правой ноги… – вернее, с правой груди. Возможно, это было ошибкой. Насколько я выяснила из предварительного беглого знакомства с предметом, анархисты в принципе не признавали никаких иерархий, настаивая на максимально плоской организации. Ну а плоскость, как известно из школьного курса геометрии, не подразумевает каких-либо всплесков и вертикалей. Если менять имена, то всем – причем только в пределах заранее определенного, крайне ограниченного выбора. Если грудь, то непременно левая, и снова – в обязательном порядке. Индивидуальные различия допускались разве что в порядковом номере, но как раз номера начисто лишены индивидуаль-ности…

В этом смысле стихийный бунт против рекомендованного картонного тэга «Леваягрудьвосемнадцать» грозил обернуться дурными последствиями. Меня вполне могли выкинуть из сквота уже на старте моей анархистской карьеры. С другой стороны, я забралась в этот сумасшедший муравейник не для того, чтобы общаться с малолетними инструкторшами из второго-третьего десятка. Дорога к Дядюшке Со и его бабкам вела через установление контакта с первыми номерами; оставалось надеяться, что моя из ряда вон выходящая самостоятельность поможет привлечь их царственное внимание.

Леваягрудьсемнадцать отвела меня в комнату с шестью кроватями, где мы не застали ни одной груди или вагины.

– Вот, – сказала она, – будешь спать здесь. Кроме тебя, здесь еще три камрадки. Сейчас они на тренировке.

– Что тренируем? – рассеянно осведомилась я.

– Уличный бой, – ответила инструкторша и сделала шаг назад, как будто намереваясь зафитилить мне ногой по уху. – Ты устраивайся, а мне… надо… надо… в общем, пока!

Она махнула рукой и убежала – не иначе как докладывать высокому начальству о залетевшей сюда странной птице. Ох, выгонят… как пить дать выгонят… Я подошла к окну и позвонила Мики. Его голос всегда действует на меня успокаивающе.

– Привет, милый. Я долетела, все в порядке.

– Ну и умница, – сказал он. – У нас с Малышом тоже. Хотя мы по тебе уже скучаем.

– Слушай, Мики. У меня странный вопрос. Тебе какая моя грудь больше нравится?

– Гм… – он помолчал, прежде чем ответить. – А у тебя их что – несколько?

– Ну-у, вообще-то две: левая и правая.

– Гм… – он снова помолчал. – Честно говоря, я их особо не разделяю. Какая под руку попадется, та и хороша. А что?

– Да так, к слову пришлось.

– Ну, если к слову…

Я представила себе его озадаченную физиономию и расхохоталась.

– Ладно, милый, не бери в голову. Расскажи, что у тебя новенького.

– У меня-то?.. – Мики помялся. – Да вот, проверил кое-где кое-что. И, знаешь, работы хоть отбавляй. Нашей с тобой старой доброй работы. Тебе понравится. Возвращайся скорей, будет чем заняться.

Я вздохнула. Вот, пожалуйста: стоит на день оставить человека без присмотра, как он тут же берется за старое. Кошка из дома – мышки в пляс…

– Милый, пожалуйста, – сказала я по возможности мягко, поскольку давить женским авторитетом в таких случаях смерти подобно. – Обещай, что не начнешь ничего, пока я не вернусь. Очень тебя прошу. Обещаешь?

– Обещаю, обещаю… – неохотно проскрипел он. – Ты там еще долго?

– Я только приехала. Дай осмотреться.

– Понятно. Левая.

– Что? – удивилась я. – О чем ты?

– Левая нравится больше.

До меня наконец дошло: он все еще думает о груди. Нехорошо с моей стороны – вот так, на пустом месте, заводить человека. Мне-то ничего, а ему потом горячих мыслей на целый день.

– Ага, ясно, – сказала я. – Что ж, из тебя вышла бы прекрасная анархо-феминистка.

– В каком смысле?

– Секундочку… – я вдруг почувствовала, что на меня смотрят, и обернулась. – Извини, мне надо идти. Бай, позвоню позже.

В дверях, прислонившись к косяку, стояла сухопарая высокая тетка лет пятидесяти. Комплекцией она напоминала бейсбольную биту, если установить ее толстым концом вниз: гладкое, без сучков и задоринок, тело и маленькая, коротко стриженная головка – незначительным утолщением на верхнем конце. Интересно, как долго она здесь и много ли услышала? Впрочем, мы с Мики говорили на иврите…

Встретив мой взгляд, Бита едва заметно кивнула.

– Привет, камрадка. Так значит, это ты Правая… С кем говоришь? С мужем?

Английский, слава тебе, Господи. Вот был бы номер, если бы она тоже оказалась бывшей израильтянкой, как давеча Захава. Я почувствовала ловушку и состроила гримасу отвращения:

– У меня нет того, что ты сказала. И вообще, у нас в Палестине эти существа называются «безвагинопартнерами».

Бита снова кивнула – теперь одобрительно.

– У нас тоже. Институт брака – средство подавления свободы женщин диктатурой патриархального капитализма.

Оторвавшись от косяка, она сделала несколько шагов и села на кровать. Для этого ей пришлось переломиться в двух местах, и я почти удивилась, не услышав деревянного треска. Не иначе как здешние биты изготавливали из особо эластичных досок.

– «Женщин»… – повторила я. – Должна заметить, что в Сиэтле камрадки не используют и это слово. Там говорят «вагинетки».

– Так это в Сиэтле… – пренебрежительно отмахнулась Бита. – Американки, что с них возьмешь. Они всегда предпочитали болтовню и войну со словами. Не «женщина», а «вагинетка», не «гинеколог», а «вагиновожатый», не «муж», а «безвагинопартнер», не «словарь»…

– …а «словейка», – подхватила я. – Да-да, ты права. А здесь что, иначе?

– Абсолютно! – протрещала Бита. – Здесь на первом месте дела. Анархо-феминистки выходят на улицы сражаться, а не просто размахивать плакатами. В нужный момент древки наших флагов превращаются в бейсбольные биты.

– По тебе это хорошо видно, – не удержалась я.

– В каком смысле?

– Решительность, энергия, убежденность…

Она самодовольно кивнула:

– Не то чтоб мы вовсе не придавали значения словам. Некоторые из них самим своим существованием закрепляют порабощение женщин. К примеру, «брак», «муж», «мент», «министр», «президент», «правительство», «государство»… Наша задача – уничтожить то, что составляет содержание этих слов, после чего они отомрут сами собой. В таком порядке, а не наоборот.

Я восторженно захлопала в ладоши:

– Вот это по мне! Американки действительно слишком много болтают! Мы в Палестине предпочитаем стрелять! В солдат, в ментов, в оккупантов!

Новый одобрительный кивок был мне наградой за эту тираду.

– И все же, все же… – солидно молвила Бита, накренив вперед голову-рукоятку, – Выбранное тобой имя не слишком подходит этому месту. Камрадки могут истолковать его нежелательным образом. Правая… гм… сама по-нимаешь…

– Разве женщина должна стыдиться своей правой груди? – начала было я, но она остановила меня, высоко воздев сухую щепку указательного пальца.

– Знаешь ли ты, кто такие амазонки?

Мне показалось уместным глуповато похлопать глазами.

– Вообще-то слышала кое-что. На языке оккупантов это слово звучит не совсем прилично. «Има зона» – что-то вроде «мать ее – шлюха». Откровенно говоря, меня так дразнили на улице: «има-зонка», так что воспоминания не слишком приятные.

– Ерунда! – отмахнулась Бита. – Язык оккупантов не в счет. Амазонки сражались с патриархальным рабством, феодализмом и капитализмом! Сражались и побеждали! Но для этого им приходилось стрелять из лука. А чтобы стрелять, надо натянуть тетиву. А как ее натянешь, если тебе мешает правая грудь? И тогда храбрые амазонки стали отрезать себе правые груди! Потому что победа важнее! Ты согласна?

Я потрясенно молчала. Невзирая на то, что Мики больше любил мою левую грудь, он мог сильно расстроиться, если бы его жена вернулась домой без правой.

– Ты предлагаешь мне отрезать…

– Пока нет, – Бита отрицательно помотала рукояткой. – Мы ведь не стреляем из лука. Вот если бы стреляли…

– Да-да, вот если бы стреляли… – со вздохом облегчения проговорила я.

– Но кое-что надо бы отрезать, – зловеще усмехнулась она.

Мое сердце вновь упало в пятки – пока еще в обе.

– Отрезать? Но что? Ухо? Руку? Ногу? Ягодицу?

– Имя! – возгласила Бита. – Тебе придется отрезать твое чересчур правое имя. Наверно, Леваягрудьсемнадцать плохо объяснила тебе ситуацию. На первый раз девочку можно простить: она примкнула к нам совсем недавно. Я вижу в тебе весьма перспективную камрадку с многими полезными умениями. Тем не менее нехорошо чересчур выделяться из общих рядов, особенно на первых порах. Не хочешь быть Левойгрудьювосемнадцать – возьми другое подходящее имя. Тут далеко не все камрадки с грудями. Например, меня зовут Менструаза Саган.

«Боже, – подумала я, – ну и имечко! Даже «Бита» намного лучше… Неужели придется соглашаться? Говорят, как кораблик назовешь, так он и плавает…»

– Хорошо, – сказала я. – Давай отрежем эту дурацкую «Правую», потому что я и в самом деле неправа. Но дело не в том, что мне хотелось выделиться. Мне просто не очень ясно, к каким анархистам примкнуть. Смотри, у нас в Палестине нет ни анархо-феминисток, ни вегано-анархистов, ни квир-анархистов, хотя есть и феминистки, и квиры, и веганы. Что ты хочешь – глухая провинция. Я знаю только анархистов-против-забора, но как раз таких у вас нет. Поэтому с моей стороны было бы нечестно сразу брать имя с номером, между Левойгрудьюсемнадцать и Левойгрудьюдевятнадцать. Ведь если завтра я решу перейти к зеленым, в ваших рядах образуется брешь. На первых порах мне хотелось бы получить имя, похожее на твое. Ну а потом можно будет взять и Левуюгрудьвосемнадцать…

Менструаза Саган замялась.

– По правде говоря, так сложилось исторически, – смущенно пробурчала она. – Когда наша группа насчитывала всего трех женщин, мы добавляли к имени не номер, а фамилию какой-нибудь знаменитой феминистки. Так, другую мою раннюю камрадку зовут Вагинджелина Джоли. Но теперь…

– Вот и чудесно! – жизнерадостно перебила я. – Если мне присвоят такое же временное имя, это покажет, что у анархистов нет и не может быть никакой иерархии. Что даже совсем свежие новички равны основательницам группы!

Это был сильный аргумент – попробуй-ка возрази против главного принципа своей же идеологии, – и Менструаза смутилась еще больше.

– Ну если так…

– Назови мне скорее какую-нибудь знаменитую анархо-феминистку! – потребовала я, не давая ей опомниться.

– Ну-у… скажем, Эмма Гольдман…

– Отлично! Замечательно! – я чуть ли не прыгала от счастья. – Значит, я буду… я буду… О! Я буду Клиторэмма Гольдман! Прекрасное временное имя! Клиторэмма! Звучит почти как «поэма»… как «эмфизема»… как «хризантема»… как…

– …«кардиограмма»! – мрачно закончила за меня Менструаза Саган. – Ладно, так тому и быть. Но только, чур, временно!

Она встала, щелкнув при этом суставами, как танцовщица фламенко кастаньетами, и пошла к выходу, но вдруг остановилась у самой двери.

– Знаешь, я вот что подумала… – чтобы помочь тебе побыстрее решить. Этим вечером у нас акция. Посмотришь, чем тут наши занимаются. Ну а мы поглядим, какая из тебя «хризантема». Забора, как у вас, не обещаю, но драчка будет нешуточная. Сбор в пять возле знамени.

Что ж, драчка так драчка. Я мысленно поблагодарила Мики, который в последний момент запихнул мне в чемодан легкие, но прочные ботинки с титановыми накладками на кантах. Как он сказал, на всякий случай – вряд ли при этом предполагая, что случай представится в первый же день.

Мои соседки по комнате так и не объявились. Без двух минут пять я спустилась во двор. Там уже ждали четыре фургончика – из тех, что развозят продукты по небольшим бакалеям. В них уже грузились тридцать-сорок анархисток в фиолетовых футболках. Мне сунули такую же и показали на один из фургонов. Я влезла.

Мест на укрепленных вдоль бортов откидных скамьях хватало только на шестерых, так что мне и еще двум девушкам пришлось сидеть на полу, заваленном к тому же какими-то плакатами, тряпками и громоздкими предметами непонятного назначения. Рассмотреть что-либо подробней не представлялось возможным из-за отсутствия окон. В скудном свете, проникавшем сквозь верхние вентиляционные решетки, едва угадывались серьезные физиономии моих новых соратниц.

Ехали молча; если кто и перешептывался, то неслышно. Что, честно говоря, слегка напрягало – обстановка реально напоминала сцену из военного фильма перед выбросом воздушного десанта. Для полноты картины нам не хватало только парашютов. Впрочем, эти сумасшедшие борцуньи за свободу левых грудей наверняка выбросились бы и без, всецело положившись на революционные качества вагины. Я невольно прыснула, представив себе, в каких позах летел бы вниз подобный феминистский спецназ.

– Шш-ш… – одернула меня невидимая соседка.

Минут через сорок задняя дверь распахнулась, и мы попрыгали на землю. К счастью, она оказалась всего лишь в метре, так что парашют действительно не понадобился. Я осмотрелась, щуря отвыкшие от света глаза.

Мы стояли на краю небольшой прямоугольной площади – то ли в самом Мюнхене, то ли в одном из его ближних пригородов. По ее сторонам, с подчеркнутым достоинством соприкасаясь плечами, стояли трехэтажные домики-пряники с треугольными фронтонами и веселой – можно сказать, детской – раскраской: желтые, оранжевые, розовые, морковные. Беленькие, аккуратно поделенные на восемь равных квадратиков оконные переплеты; симметрично распахнутые деревянные ставни; безупречная черепица высоких крыш; горшки с цветущей, но отнюдь не буйствующей геранью; скромная кирха с не слишком заносчивой, но затейливо разукрашенной часовой башней – все тут напоминало, скорее, сказку с благополучным концом, чем театр военных действий. Если тут и сражались, то лишь за звание быстрейшего едока сосисок.

Часы ударили без пятнадцати шесть, и тут только я заметила редкую цепочку полицейских, полукругом обвивающую стройную шею кирхи. Их каски блестели в лучах заходящего солнца – ни дать ни взять бусинки ожерелья. Рядом крутились люди с фотоаппаратами – по-видимому, репортеры; тощий длинноволосый парень поворачивал туда-сюда большой мохнатый микрофон на высокой штанге; тщательно причесанные, явно экранные дивы о чем-то напористо докладывали, адресуясь каждая к своему телеоператору.

Пред нами важно, как полководец перед битвой, прохаживалась Менструаза Саган. Я поймала ее за фиолетовый рукав.

– Кого тут ждут? Министра? Президента? Генсека ООН?

Она рассмеялась:

– Нас! Угнетатели ждут нас! Ждали-ждали и дождались!

– Но откуда они знали, что мы приедем? У тебя в команде предательницы…

– У меня в команде хорошие пиарщицы… – Менструаза снисходительно похлопала меня по плечу. – Не знаю, как у вас с забором, а у нас тут общественный резонанс важнее самой акции. Не стой, э-э… как тебя…

– Клиторэмма Гольдман.

– Не стой, Клиторэмма, помоги камрадкам. И надень шапку! Обязательно надень шапку! И вообще, делай как я. Ты ведь у нас новенькая…

Она, как и остальные камрадки, нахлобучила на себя странное сооружение из папье-маше и раскрашенного картона. Такую же «шапку» сунули и мне. Я стала примериваться, с какого конца за нее взяться, и тут вдруг осознала, что это за штука. В моих руках была аляповатая модель того, что природа поместила между ног самки рода человеческого, как бы та ни называлась – девочкой, девушкой, женщиной, вагинеткой или анархо-феминисткой. Когда-то я уже просовывала голову между этих больших и малых губ, но это событие произошло на заре первого дня моей жизни, а потому не запомнилось. Могла ли я представить, что двадцать четыре года спустя мне придется повторить тот же опыт, хотя и в противоположном направ-лении?

Кто-то толкнул меня в бок.

– Надевай, что ты стоишь, как столб! Выступаем!

«Господи! – мысленно взмолилась я. – Сделай так, чтобы об этом никто не узнал! Пожалуйста, Господи! Никто, особенно Мики. Иначе он засмеет меня насмерть, а мне так хочется жить. У меня только-только начало налаживаться, пожалуйста, Господи…»

– Надевай! Ну?! И возьми плакат!

Я выдохнула и просунула голову туда. Получилось совсем не страшно: наверняка в первый раз было намного больнее.

– Вперед, вперед!

Размахивая знаменами и плакатами, мы двинулись к кирхе, прямиком на полицейских. Защелкали затворы фотоаппаратов, телекамеры переключились с экранных див на наши… гм… головные уборы. На лицах ментов отчетливо читался ужас. Не исключено, что кто-то из них уже мысленно смирился с перспективой быть проглоченным тем, куда его уже не раз посылали. Но наша наступающая цепь милостиво остановилась, не доходя примерно десяти метров. В руках Менструазы Саган взвизгнул мегафон.

– Ватиканский поп – марионетка патриархального капитализма! – неожиданно грубым голосом прокричала она.

– Поп-марионетка! – хором повторили камрадки.

– Джизус – вагинетка! – ответно прорычал мегафон. – Долой угнетение вагин!

– Долой! – нестройно завопил хор, перед тем как перейти на более-менее слитное скандирование: – Поп-марионетка! Джизус – вагинетка!

Мы проорали эту бессмысленную чушь раз сто, не меньше, и я уже начала думать, что этим все и закончится, но тут заиграла музыка, двери кирхи распахнулись, и оттуда выбежала стайка празднично наряженных детей – лет, наверно, по десять. Нетерпеливо заглядывая внутрь, они расположились по обе стороны портала; у каждого через плечо висела на перевязи узорчатая сумка. Музыка стала слышнее, и наконец на ступени кирхи в сопровождении гостей вышла красивая пара: высокий стройный жених в солидном фраке и невеста, одетая в точности так, как оно и положено принцессам волшебных сказок. Стоявшие по бокам дети только того и ждали: они немедленно принялись с веселыми криками осыпать новобрачных лепестками цветов.

Это была свадьба. Настоящая свадьба. Принято считать, что каждая девочка мечтает о настоящей свадьбе. Понятия не имею, так ли оно в действительности, но в отношении меня – верно на все сто. Я мечтала, даже очень мечтала о свадьбе со всеми ее непременными причиндалами: сотнями гостей, фотографами, празднично украшенным залом, серебром на столах – и, главное, с платьем. Да-да, с ослепительно-белым платьем невесты, то есть меня. Эта белизна казалась мне чрезвычайно важной – возможно, потому что в моем непосредственном окружении господствовала грязь. Грязь улиц, грязь языков, грязь домов, мерзкая и безжалостная человеческая грязь. Мой первый муж Мени Царфати начал наш «роман» с изнасилования; хотя, думаю, если бы я потребовала сыграть «настоящую свадьбу», он бы не стал возражать. Но я не захотела: белоснежное платье невесты несовместимо с грязью насилия. Поэтому мы провернули свое бракосочетание, что называется, по-быстрому.

Потом появился Мики и вытащил меня из грязи. С ним тоже не получилось свадьбы – вообще никакой. Он просто объявил мне, что мы женаты, вручив при этом выправленные задним числом документы с новым именем и новой биографией. С его точки зрения, свадьба была излишней формальностью, обременительной и нелепой. И я снова не стала настаивать. Но мечта… мечта никуда не делась. Детская мечта, оставшаяся мечтой, – это как кенгуренок, цепко держащийся в кармане материнской души. Всякий раз при виде свадьбы меня охватывает странный трепет, и я не могу оторвать глаз от белого платья не-весты.

Всякий раз… – но раздавшийся прямо над моим ухом грубый рык мегафона, как грубый пинок под зад, вернул меня к грубой реальности. «Очнись, дура! – рычал мегафон. – Ты не там, на ступеньках, в белом платье, в окружении завистливых подруг и детей, забрасывающих тебя цветами. Ты здесь, в шеренге дебильных старых дев и трюхнутых молодых идиоток, а на твоей дурной башке – то, чье название неприлично произносить вслух! Как ты сюда попала, зачем, почему?»

Но, конечно, на самом деле мегафон изрыгал совсем другие слова.

– Долой буржуазный институт брака – основу патриархального угнетения! – проорала Менструаза Саган. – Долой капиталистическую семью – могилу женского равноправия! Брак – наш враг!

– Брак – наш враг! – хором повторили камрадки. – Брак – наш враг!

Свадьба, застряв на ступеньках, растерянно взирала на нашу орущую фиолетовую банду сумасшедших. Внутри кирхи еще оставалось довольно много гостей, но они не могли выбраться наружу, потому что вышедшие раньше опасались спуститься на площадь, а небольшая паперть просто не вмещала всех. Стоявший справа от жениха коренастый парень шагнул вперед. Взятый напрокат фрак сидел на нем, как скрипач на тракторе.

– Полиция, сделайте что-нибудь!

Менты даже не шевельнулись. По арене творящегося безобразия свободно двигались теперь только фотографы и телеоператоры: искали ракурс, заходили справа, заходили слева, приседали, вставали на цыпочки.

– Семья, семья, семья! – завела Менструаза.

– Муж насильник, жена свинья! – дружно откликнулись камрадки. – Брак – наш враг! Жена свинья!

Невеста потянула новообретенного спутника жизни назад в кирху. Не знаю, что я сделала бы на ее месте. Под венец обычно идут без огнестрельного оружия. Наверно, выломала бы доску из ближайшей скамьи и пошла бы косить сплеча. Девушки из Джей-Эф-Кей не любят, когда пачкают их заветную мечту. По-моему, коренастый парень испытывал что-то подобное. Возможно, он был влюблен в невесту – говорят, это распространенное явление среди свидетелей жениха. Во всяком случае, сравнение со свиньей задело его не на шутку. Если бы не менты, парень уже давно бы выбил у Менструазы ее чертов мегафон.

– Заткнитесь, мерзавки! – прокричал он, вырываясь из полицейских рук. – Сумасшедшие недотраханные коровы! Заткнитесь!

И тут… тут произошло нечто совсем невообразимое. Меня трудно потрясти гадостями – уж больно много их я повидала за свою недлинную жизнь, но эта гадость была одной из самых гадких. В свадьбу полетели комья грязи. Лишь тогда я поняла, зачем камрадки принесли с собой термосы с широким горлом – из тех, в каких берут горячую пищу на пикники. Только тут речь шла не о пище, а о грязи – жирной, густой, омерзительной. Не знаю, что они туда намешали – возможно, свиное дерьмо, потому что вонь стояла нестерпимая.

Первый грязевой снаряд прилетел прямиком на белую манишку коренастого свидетеля. За ним – еще и еще комки. Я не видела, куда попало большинство из них: мой взгляд был прикован к белому платью, к расплывающемуся на нем отвратительному пятну. Сволочные анархо-феминистки осквернили платье невесты, осквернили мою детскую мечту. Если бы это продолжалось чуть дольше, я, наверно, набросилась бы на них. Я обломала бы древки черно-фиолетовых флагов об их костлявые спины. Я запихнула бы мегафон Менструазы целиком в ее поганую глотку. Но, к счастью, гости опомнились раньше, чем прошло мое остолбенение.

Яростно взревев, свадьба устремилась в атаку. Парадные костюмы и выходные платья в едином порыве ринулись на фиолетовых гряземетательниц – и в момент прорвали слабую полицейскую цепь. В воздухе замелькали кулаки, по мостовой, целуя ее гипертрофированными большими и малыми губами, покатились наши постыдные «шапки», истерически завизжал и смолк мегафон. Думать о каком-либо сопротивлении не приходилось: наверно, так стая разъяренных баварских вепрей штурмует чересчур самоуверенных охотников. Чудом увернувшись от когтей и клыков одной из белокурых кабаних, я отскочила в сто-ронку.

– Отступаем! Отступаем! – кричали фиолетовые.

Ясное дело, отступаем – вернее, бежим… вопрос только – куда? Анархистки спасались врассыпную, без какого-либо конкретного направления. Фургоны уехали с площади сразу после высадки и теперь, видимо, ждали в каком-то условленном месте. Но где? Мне совсем не улыбалось остаться одной, без денег и документов, на растерзание жителей городка, чьего названия я даже не знала. Еще разок увернувшись от чьего-то кулака, я приметила убегавшую Менструазу Саган и бросилась вслед за ней. Сначала нас разделяло метров тридцать, но анархистка мчалась быстрее зайца и постепенно увеличивала разрыв. Успешно миновав открытое пространство, Менструаза скрылась за домами прилегающей к площади улицы. К счастью, я успела заметить, где она потом завернула за угол, и, прибавив шагу, выскочила на перекресток.

Картина, представшая моим глазам, наверняка понравилась бы тем, кто считает наказание непременным следствием гадости, сотворенной человеком – даже когда он именует себя анархо-феминисткой. На проезжей части посреди переулка давешний коренастый свидетель методично хлестал по щекам коленопреклоненную Менструазу. Забрав в кулак ее скомканную на груди фиолетовую футболку, он удерживал бедняжку в таком положении, а другой рукой отвешивал размашистые оплеухи – справа налево, слева направо и снова справа налево… Маленькая голова анархистки безжизненно болталась из стороны в сторону: коренастый явно выбил оттуда все мысли – если, конечно, они водились там изначально. Я приблизилась к месту казни, все еще смутно представляя себе, как следует поступить в такой неоднозначной ситуации.

– Эй! Хватит! Оставь ее! – это вырвалось у меня само собой.

Мужчина не должен бить женщину – даже когда она именует себя вагинеткой и сует голову в модель собственных гениталий. Коренастый повернулся ко мне, расплылся в ухмылке и призывно махнул рукой: мол, давай подходи, отвешу и тебе. Я остановилась в нескольких шагах, и, чтобы не упустить новую добычу, он для верности широко растопырил свои грабли. Для этого ему пришлось отпустить Менструазу, но она не пустилась наутек, как я надеялась, а завалилась набок и осталась лежать. Сукин сын оглушил ее до потери сознания.

– Хватит! – повторила я. – Она получила достаточно. Оставь ее и уходи. Хватит!

Слова были английскими, но коренастый ответил по-немецки. Он ответил одним из трех слов, которые были мне хорошо знакомы из фильмов о Катастрофе: «ахтунг», «хальт» и «юде». Первое из них уже поразило мой нежный слух прямо в мюнхенском аэропорту – там с него начинались едва ли не все объявления диктора. Теперь пришла очередь второго.

– Хальт! – скомандовал коренастый и двинулся вперед. – Хальт!

Это покончило с моими последними сомнениями. Дурак ждал, что добыча попытается оббежать его слева или справа, но я шагнула прямо в его объятия. Удар моего боевого ботиночка с титановой накладкой пришелся точно по надкостнице опорной ноги. Мне даже послышался хруст. «Если хорошо попадешь, этого хватит, – говорил Мики, когда обучал меня этому, на первый взгляд, очень простому приему. – Потому что человеку тут же станет не до тебя…» И я как раз попала хорошо.

Коренастый на секунду замер, как будто не веря, что на свете бывает такая боль, но потом до него дошло, что не только бывает, но еще и бывает конкретно с ним. Несчастный тоненько взвыл, опустил руки, согнулся калачиком и принялся кататься по земле. Я подошла к Менструазе Саган, которая как раз стала подавать робкие признаки жизни.

– Можешь встать? Давай поднимайся. Не ровен час, набегут другие.

Она открыла мутные глаза и застонала:

– Ох… клитор… он бил… клитор…

– Он бил тебя там? – ужаснулась я. – Вот подонок…

– Клитор… Клиторэмма… он меня так бил…

Тьфу ты! Анархистка всего лишь пыталась произнести мое новое имя. В этой суматохе я совсем забыла, как меня зовут. Взяв Менструазу под мышки, я с грехом пополам помогла ей встать.

– Куда теперь?

– Прямо… и направо. Там ждут.

До фургонов я тащила ее на себе, но, слава Богу, без приключений. Камрадки перешептывались, потирая ушибленные места, и с нескрываемым восхищением смотрели на меня – самоотверженную спасительницу самой Менструазы Саган. Думаю, в тот день я уверенно вошла в число самых ярких легенд анархо-феминистского движения.

Мики позвонил поздно вечером. Я вышла в коридор, чтобы не мешать двум сильно избитым соседкам по комнате, которые ворочались в койках, безуспешно пытаясь найти подходящую позу. В сражении против капиталистического патриархального брака досталось практически всем, кроме меня.

– Бетти, у тебя все в порядке?

– Да, милый.

– Есть проблемы? Нужна моя помощь? Мне приехать?

– Нет, милый, – ответила я разом на все его вопросы.

Мики помолчал.

– Кстати, тебе идет, – проговорил он наконец необычно сдавленным голосом.

– О чем ты? – не поняла я.

– Сейчас пришлю…

Секунду-другую спустя телефон звякнул, сигнализируя о приходе файла. Я кликнула на иконку, и в глазах у меня потемнело. На фотографии была Бетти Шварц, она же Батшева Царфати, она же Клиторэмма Гольдман собственной персоной – во всей своей анархо-феминистской красе, в фиолетовой футболке и с тем-про-что-нельзя-сказать на голове! И хотя дебильная «шапка» скрывала верхнюю часть моего лица, сомнений не оставалось: это я! Я! Боже, какой позор…

– Но как… – только и вымолвила я.

– Беспокоился о тебе, – так же сдавленно отвечал Мики. – Зашел на мюнхенские новостные сайты. Думал, если уж Бетти там, без горячих новостей не обойтись. Так оно и вышло. Да ты не стесняйся. Я ж говорю: тебе очень идет. Классная шапка.

– Но… там плохо видно… Как ты узнал, что это я?

– Узнал по… – Мики странно хрюкнул. – По левой… по левой груди…

По дальнейшим звукам я поняла, что он выронил телефон. Выронил, потому что больше уже не мог сдерживать рвущийся наружу хохот. Я представила, как мой муж, повизгивая и держась за живот, катается по полу нашей спальни.

– Ну подожди, Мики, – мстительно пообещала я. – Дай только вернуться. Даром тебе это не пройдет. Нет-нет, не пройдет…

Но он не услышал. Да и как услышишь, когда покатываешься со смеху в самом буквальном смысле этого слова?

5

К исходу четвертого дня моего пребывания в сквоте я окончательно убедилась, что попусту теряю время. Мне не удалось ни на сантиметр приблизиться к загадочному Дядюшке Со. Менструаза Саган и ее соратницы не знали о нем ровным счетом ничего: ни кто он, ни где он, ни как с ним можно связаться.

– Вообще-то он из Европы, – подумав, сказала мне Менструаза.

– Но делает деньги в Америке, – добавила другая генеральша черно-фиолетовой армии Тампоньетта Бинош.

– А тратит их по всему миру… – закончила их подруга Вагинджелина Джоли.

Таковы были самые информативные сообщения из всех, какие мне удалось раздобыть. Отчаявшись извлечь что-либо полезное из вагинеток, я попробовала обратиться к их союзным соседям. Рядом с анархо-феминистками базировалась небольшая группа сиренево-черных квир-анархистов, но и там меня ждало разочарование. Впрочем, Тампоньетта заранее предупреждала, что у квиров ловить нечего.

– Во-первых, они тебя не примут, – сказала она.

– Но почему? – удивилась я. – Вроде выгляжу нормально. Две руки, две ноги, голова, попа…

– В том-то и дело! – фыркнула Тампоньетта. – У квиров совсем другие понятия о норме. Вот если бы у тебя были четыре ноги, шесть рук и три попы, причем одна из них – с рогами – тогда еще куда ни шло… А уж о голове я и вовсе умалчиваю – там она в принципе ни к чему.

– Похоже, ты их недолюбливаешь.

Тампоньетта возмущенно запыхтела.

– А за что их любить, если они даже нас считают угнетателями? Нас, анархо-феминисток! По их мнению, борьба за освобождение вагинеток плоха уже тем, что признает нормой существование женщин. Для квиров норма – это отсутствие нормы. Нет-нет, даже не надейся: ты слишком ненормальная с нормальной точки зрения нормальной ненормальности норм.

– Нормальной ненормальности норм… – завороженно повторила я. – Звучит очень красиво – настолько, что хочется попробовать.

– Говорю тебе, не примут! – стояла на своем Тампоньетта Бинош. – Потому что есть еще и во-вторых: сиреневые живут крайне замкнуто. Дверь в их крыло, как правило, заперта, а на улицу они почти не выходят. Боятся.

– Боятся? Кого?

Тампоньетта понизила голос до шепота:

– Нелегалов. Ты ведь знаешь, тут многие дома заняты беженцами из Африки и Азии. Так вот: они еще не совсем освободились от ярма колониального угнетения.

– В каком смысле?

– Ну как ты не понимаешь… – с досадой проговорила она. – Колониалисты приучили этих несчастных остро реагировать на нормальную ненормальность норм.

– Остро? Это как?

– Как-как… – Тампоньетта рубанула рукой воздух. – Вот так, по-капиталистически. Бьют. Сильно. Бывает и хуже, если не успеваешь убежать. В прошлом месяце двоих сиреневых сбросили с крыши. Мы похоронили их за городом, в лесу. Нельзя давать местным фашистам повод обвинять беженцев. Беженцы – наши братья. Они не виноваты в том, что их угнетали и не позволяли развиваться в нормальной ненормальности. Мы вместе с ними против колониализма.

Она испытующе уставилась на меня, ожидая одобрительного кивка, и я не заставила ее долго ждать. Отношения самих анархо-феминисток с нелегалами тоже оставляли желать лучшего. Выходить на улицу в одиночку здесь не рекомендовалось в любое время суток. Уже знакомую мне пухленькую инструкторшу по имени Леваягрудьсемнадцать месяц тому назад похитили и изнасиловали среди бела дня; к счастью, бедняжку удалось довольно быстро выкупить. Другие попросту исчезали навсегда. Юных девушек рачительные нелегалы не бросали с крыш – им была уготована куда более страшная участь: продажа в сексуальное рабство, в подпольные бордели европейских и азиатских городов.

В общем, с квир-анархистами у меня не заладилось – в отличие от экоанархистов, которые с радостью удовлетворили мое желание встать под их черно-зеленое знамя. Если квиры жили довольно-таки замкнуто и выбирались наружу лишь во время официально разрешенных гей-парадов, то «черно-зеленые» вели себя в высшей степени активно, и их не могла не впечатлить слава, заработанная мною в бою со свадебными фашистами в процессе спасения камрадки Менструазы Саган. Веганская эсэсовка Захава приняла меня, как родную.

– Я так и думала, что ты в конце концов окажешься у нас, – сказала она. – При всем уважении к квирам и феминисткам, главная сегодняшняя задача – спасение планеты. Защита порабощенных животных, ликвидация мясоедов, освобождение природы от власти капиталистического угнетения – вот с чего надо начинать. Когда мы освободим земной шар от человеческого гнета, проблемы брака и половой свободы решатся сами собой. Рада, что ты поняла это в столь короткое время.

– Вообще-то я приехала сюда, чтобы встретиться с Призраком, – напомнила я.

Захава не удивилась:

– Не волнуйся, всему свое время. Призрака не так-то легко застать. Он сам тебя найдет, когда вернется.

– Надеюсь, он свяжет меня с Дядюшкой Со, – сказала я, решив сразу закинуть главную удочку. – Как мне объяснили, Дядюшка помогает тут всем, но никто его ни разу не видел. Может, ты чего знаешь?

– Дядюшка Со… – мечтательно повторила Захава. – Дядюшка Со – великий человек. Для нас он финансирует гигантский проект. Просто гигантский…

– Здесь, в сквоте? – обрадовалась я.

– Нет, что ты, – помотала головой Захава. – Наша группа – всего лишь один взвод огромной армии веганов. Проект запущен в Уругвае, о нем несколько раз писали в газетах. Десятки ученых: зоологи, генетики, экологи, климатологи… Коровам меняют их генетическую природу. Они перестанут быть травоядными и перейдут на мясо. Это революция! Настоящая революция!

– Погоди, тут что-то не так, – сказала я. – Вы… то есть мы… Мы ведь против поедания животных.

– Животных! – воскликнула Захава. – Животных, но не людей! Людей можно и нужно поедать как главную угрозу жизни на планете. И высшая справедливость заключается в том, что этим благородным делом займутся именно коровы, которых люди пожирали веками. Ну?! Согласись, это просто великолепная идея!

– В самом деле, – согласилась я. – И ты права: многие проблемы решатся сами собой. Ведь если съесть потенциальных женихов и невест, то не будет и браков. А если слопать квиров… Или квиры не подлежат пожиранию?

Захава на минуту задумалась.

– С квирами не так просто, – признала она со вздохом. – Некоторых из них – к примеру, зоофилов – генетически запрограммированные коровы не смогут отличить от животных. Тут потребуется доработка. Но я верю в Дядюшку Со!

– Секундочку! Но как быть с коровьими газами? Разве они – не одна из причин глобального потепления?

Захава восторженно хлопнула в ладоши:

– Молодец! Очень правильный вопрос! В том-то и дело, что коровьи газы – прямое следствие растительной пищи. От поедания людей будут совсем другие продукты выделения – чрезвычайно полезные для планеты. Так говорят экологи, климатологи, зоологи и диетологи!

Я состроила задумчивую гримасу и усердно покивала. Правда, чтобы не расхохотаться, мне пришлось крепко взять в горсть нижнюю половину лица. К счастью, в группе черно-зеленых от меня требовалось лишь согласие с теорией – без практической необходимости совать голову в модель заднего прохода бешеной коровы-людоедки.

– Угу… угу… – едва вымолвила я, справившись с приступом смеха. – Превосходно. Замечательная идея. Значит, экологи, климатологи, зоологи и диетологи… А что говорят гастроэнтерологи? Извини за деликатный вопрос, но сами-то вы как справляетесь? Ведь если растительная пища производит вредные газы, то веганы сами будут представлять растущую угрозу климату, как коровы сейчас, до генной модификации. Я неправа?

Захава смущенно опустила глаза. Как видно, удар пришелся по больному месту.

– Права, конечно, права… – она вздохнула. – Эти газы, черт бы их побрал… Иногда так распирает, что кажется – вот-вот лопну. Мы стараемся испускать их только в закрытых помещениях, а потом пробуем сжигать свечкой или горелкой.

– Горелка загрязняет ничуть не меньше, – безжалостно напомнила я.

– Это так, – еще печальней вздохнула несчастная веганка. – Но что-то ведь надо делать. По ночам особенно трудно. Когда три-четыре веганки одновременно газуют в одной комнате, можно задохнуться. Окна мы, понятно, не открываем, чтобы не влиять на атмосферу. В общем…

– В общем, необходимо радикальное решение, – продолжила я. – Отчего бы не модифицировать самих веганов?

– Каким образом?

– По примеру коров. Если веганы тоже перейдут на поедание людей, это решит проблему газов и одновременно поможет коровам.

Захава неуверенно улыбнулась, безуспешно стараясь обнаружить в сказанном хотя бы малую долю шутки. Но мой твердый взгляд был серьезен, как мертвый квир, похищенный и сброшенный с крыши нашими прогрессивными соседями.

– Знаешь, это как-то чересчур круто… – промолвила она наконец. – Когда хищники едят людей, это нормальный природный процесс. Проект Дядюшки Со всего лишь добавляет коров к числу многих природных хищников. Но люди, поедающие людей… Выглядит как-то неприятно. Сама послушай, как это звучит: людоеды, каннибалы…

– Вот! – воскликнула я. – Вот! В этом вся неприятность: в старых искаженных словах, навязанных нам капиталистическими угнетателями! Нужно всего лишь назвать таких новых веганов хорошим, правильным словом. Ну, скажем… новотелята: новотёлки и новотелки́. Звучит тепло, невинно, успокаивающе. А те две гадкие клички оставим угнетателям, которые их придумали. Как тебе?

– Гм… а что… надо подумать… – пробормотала «черно-зеленая» экоанархистка.

Похоже, эта буйнопомешанная и в самом деле верила в возможность превращения обычных коров в миллиарды генно-модифицированных хищников-людоедов. Конечно, разговоры о проекте Дядюшки Со были полнейшей ерундой, дикой выдумкой идиотов, но в течение двух следующих суток я смогла убедиться, что «черно-зеленые» делают все, чтобы приблизить эту дикость к реальности. Анархо-феминистки нападали на свадьбы, но свадьбы бывают не каждый день, и далеко не всякая из них удобна для скандала. Зато экоанархистам, в отличие от коллег-феминисток, не составляло труда выбрать объект для атаки.

Это могла быть лесопилка или одинокий домик лесника, в котором устраивали натуральный погром с ломкой мебели и битьем посуды. При этом в вину бедняге вменялись его непосредственные обязанности, такие как вырубка больных деревьев или устройство новых делянок. Во втором случае юные саженцы прямо сравнивались с чернокожими рабами, которых торговцы живым товаром насильно завозили на чужой континент.

– Ведь их никто не спросил, хотят ли они расти именно здесь! – объяснил мне один из анархистов.

– А как можно спросить об этом у саженца?

– Вот именно! Никак! А потому не надо трогать природу вообще! Пусть живет по своим свободным законам!

Здесь не могли чувствовать себя в безопасности ни одна ферма или бойня, ни один коровник или мясокомбинат. Группы анархистов перехватывали грузовики и, поколотив шофера, выпускали на волю свиней, овец и коров, которые затем ошалело бродили по округе, пугая автомобилистов и горожан, переворачивая мусорные баки и превращая в пастбища аккуратно подстриженные частные лужайки. Сплошь и рядом это заканчивалось печально как для людей, так и для животных, но святой принцип всеобщей свободы оправдывал любые жертвы.

Мясные отделы супермаркетов атаковались походя, от нечего делать, когда не находилось ничего покрупнее. Расколотить стеклянную витрину, сбросить на пол и растоптать содержимое холодильников – такое считалось среди «черно-зеленых» совершенно обычным делом, не заслуживающим упоминания. Девушку из квартала Джесси Каган, да еще и с моей биографией, трудно поразить человеческой гадостью; неудивительно, что я наивно полагала, будто повидала в жизни если не всё, то почти всё. Дура я, дура! Не знаю, в каком квартале родилась и выросла госпожа Реальность, но она заведомо изобретательней и страшнее, чем целая армия девушек из Джей-Эф-Кей.

Длинноволосый дохлятик, отплясывающий на груде колбас, куриных тушек, окороков, свиных голов и кусков говядины, крича при этом: «Убийцы! Мясоеды! Кровавые твари!» – в то время как местный охранник, кассиры и продавцы, включая дюжего мясника, лишь беспомощно взирают на это безобразие… – такую картину я не смогла бы представить даже в самом дурном кошмаре. Меня стошнило на месте, а потом еще долго снились лоснящиеся от жира сапоги, хлюпающие звуки растаптываемой плоти, хруст куриных костей, летящие во все стороны кровавые брызги… Бр-р…

Время от времени экоанархисты развлекались нападением на рестораны. Обычно выбирались места побогаче, куда приходит самая респектабельная публика, а столики заказываются как минимум за месяц. Мне не удалось присутствовать при этом, но Захава, не раз участвовавшая в подобных акциях, утверждала, что им далеко не всегда сопутствует успех. Хорошие рестораны, как правило, нанимают опытных вышибал и могучих швейцаров, которые умеют отразить нападение превосходящих сил противника. Но если анархистам удается прорваться внутрь… о, тут они разворачиваются во всей красе. Нет ничего приятней, чем с воплем «Убийца!» размазать говяжий стейк по физиономии господина в смокинге или запихнуть горячую котлету в декольте его перепуганной дамы.

На большее обычно не хватает времени: полиция реагирует на вызовы из таких мест почти как на сигнал ограбления банка. Впрочем, уводя дебоширов с заломленными за спину руками и грубо запихивая их на заднее сиденье патрульной машины, менты, как и сами анархисты, точно знают, что это единственный вид наказания, который может быть применен к борцам за спасение планеты. За «зелеными» и веганами – немалая мощь: десятки крикливых общественных организаций, телевидение и пресса, высшее чиновничество и депутаты парламентов. Хулиганство? Разве что с точки зрения господина в смокинге и дамы в декольте. Весь остальной прогрессивный мир назовет случившееся «легитимной демонстрацией», и с этой трактовкой, слегка поразмыслив, благоразумно согласятся и потерпевший господин, и его осаленная котлетой дама. Анархистов выпускают на свободу уже на следующий день, а то и тем же вечером.

Как ни посмотри, этот сквот был натуральным сумасшедшим домом, вместилищем опасных безумцев, которые даже не пытались казаться нормальными. Само слово «норма» представлялось им непристойным ругательством, если только не использовалось в витиеватой формулировке квир-анархистов, утверждающих «нормальную ненормальность норм».

Соседствуя в одном доме и на одной идеологической базе, эти группы соперничали, а зачастую и открыто враждовали между собой. К примеру, квиры обвиняли феминисток в чрезмерном внимании к одним лишь обладательницам вагин, в то время как истинный анархист обязан бороться за равенство прав всего бесконечного множества полов. Как объяснила мне та же Тампоньетта, в чересчур прогрессивной трактовке квир-анархистов пол совокупляющихся с собаками принципиально отличался от пола тех, кто предпочитал куриц.

– С этим еще можно было бы согласиться, – сказала она, не скрывая своего возмущения, – все-таки у куриц есть крылья, а у собак – нет. Но ведь квиры идут еще дальше, различая полы даже по собачьим породам! И что самое отвратительное, они требуют легализации браков! В то время как даже ребенку известно, что брак – наш враг, и неважно, заключен он в церкви между вагинеткой и безвагинным партнером или в хлеву между квиром и его козой. Брак – инструмент угнетения!

Вдобавок к этим непреодолимым разногласиям как квиры, так и феминистки охотно трескали сосиски и гамбургеры, что делало их заведомыми преступниками в глазах соседей-веганов. Без сомнения, обитатели сквота неизбежно передрались бы, если бы не общая анархистская цель, объединяющая их, по крайней мере, в ближайшей перспективе. Их целью было уничтожение – в самом широком смысле этого слова. Уничтожение общества, уничтожение семьи, уничтожение государства, уничтожение человечества. Можно было сколько угодно смеяться над фантазиями о коровах-людоедах, но само наличие такой мечты говорило об искреннем желании начисто извести человеческий род только потому, что его обычаи и пути казались анархистам неправильными.

Да, они выглядели нелепо и часто вызывали жалость – как во время избиения Менструазы Саган коренастым свидетелем. Моим естественным порывом в ту минуту было стремление защитить беспомощную женщину. Думаю, окажись я на крыше, когда нелегалы сталкивали оттуда избитых до полусмерти квиров, и будь у меня пистолет, а еще лучше – штурмовая винтовка, я без колебаний изрешетила бы убийц и садистов. И уж, конечно, не раздумывая, перестреляла бы поганых насильников, похитивших пухленькую девочку-феминистку. Потому что, с человеческой точки зрения, избиение женщины, убийство беззащитных и изнасилование невинной девочки – вопиющее нарушение нормы.

Получалось, что дело именно в защите нормы – безотносительно к конкретной личности того, кого бьют, убивают или насилуют. Дело в принципе. Ведь я, мягко говоря, не симпатизировала Менструазе, была едва знакома с Левойгрудьюсемнадцать и вовсе не знала замученных квиров. Но как быть, если точно известно, что все планы и действия этих людей подчинены одной главной задаче: уничтожению нормы – той самой нормы, которая дарит им защиту? Что делать – по-прежнему спасать их? Или, напротив, злорадствовать, глядя, как они падают с крыш?

Интересно, что сказал бы по этому поводу Мики… Наверно, махнул бы рукой: оставь, мол, – они сами выбрали свою судьбу. Тот, кто швыряет комья грязи в подвенечное платье, должен быть готов к последующему избиению. А потому отойди в сторонку, Бетти, не мешай естественному ходу вещей. Не можешь? Говоришь, они такие бедные, такие несчастные? Тогда представь, что перед тобой тонет новорожденный детеныш… ну, скажем, теленочек – весь из себя невинный и беспомощный. Одна лишь загвоздка: это самый первый образец людоедской породы, выведенной генетиками Дядюшки Со. Что потом от этого теленочка пойдут гулять по миру огромные стада коров-людоедов. Вытащишь ли его из потока, зная об этом? Или, напротив, вмажешь ему дубиной промеж глаз, чтоб быстрее пошел на дно? Так вот: эти твои анархисты – такие телята. Будь уверена, стоит им размножиться и нарастить мышцы – и нас уже ничего не спасет. Тебя, меня, Малыша – всех, до единого…

Так сказал бы мой Мики, и я вряд ли смогла бы что-либо возразить. Возможно, полторы-две сотни шлимазлов, безнаказанно дебоширящих в полуторамиллионном городе и его окрестностях, и впрямь не заслуживали милосердия, поскольку представляли собой зародыши будущей адской армии, грозящей истребить наши нормы, наши семьи, наши дома, наши города и в конечном итоге все человечество. Но тем не менее что-то мешало мне с легким сердцем списать их из числа подлежащих защите. Как не пожалеть семнадцатилетнюю дурочку, изнасилованную дюжиной мерзавцев и чудом избавленную потом от продажи в самый отвратный из всех видов рабства? При всем вреде, который они причиняли своим хулиганством, речь пока еще шла о горстке юродивых, блаженных идиотов, самостоятельно загнавших себя в какие-то невообразимо нелепые, бессмысленные тупики. Да-да, об идиотах, а не о коровах-людоедах из горячечных фантазий «эсэсовки» Захавы.

Меня не покидало чувство, что этих дурачков использует кто-то намного более хитрый и расчетливый. Что кто-то прячется за их живописным хаосом, за скандалами и погромами, которые они устраивают чуть ли не ежедневно. Известно, что удобней всего проворачивать темные делишки не в темноте и в тиши, как полагают некоторые, а как раз на свету, под прикрытием шумного ярмарочного балагана, когда глаза публики и полиции устремлены на сцену. Самое время резать карманы, а то и животы: пока не кончится представление, никто не обнаружит пропажу, никто не обратит внимания на присевшего у забора – не иначе как по пьяни – человека, никто не услышит предсмертного стона в оглушительном грохоте музыки.

Не знаю, что заставляло меня так думать – разве что косвенные признаки. «Фиолетовые», «сиреневые» и «зеленые» не больно-то роскошествовали. Фургоны, в которых мы ездили громить свадьбу, принадлежали, как и многое другое в сквоте, «черно-черной» группе «стритфайтеров» – уличных бойцов. Они занимали тут целое крыло и, по словам Захавы, заправляли всем, что происходило в здании.

– Что значит «всем»? – спросила я.

– Всем, – повторила она. – Транспортом, деньгами, материалами, тренировками, инструкторами. Когда надо вытащить кого-то из полиции, они присылают адвокатов. Если есть проблемы с беженцами – решают тоже они. Кстати, там же обретается и Призрак, которого ты ждешь. Только не спрашивай, как туда попасть. В их крыло не пускают без приглашения.

– Ты сама там бывала?

Захава презрительно сморщилась:

– Мне там ловить нечего. Мы этих «черных» не любим. Жрут мясо, носят кожу, не выносят квиров, да еще и мужики там командуют. Чертов патриархат. Наши анархо-феминистки называют их «мэн-архистами». Типа, «мэн» – мужчина. Короче, ничего хорошего. Коровы Дядюшки Со сожрут их первыми и правильно сделают…

– Странно, – сказала я. – Ты говоришь, они тут всем заправляют и при этом не выносят квиров. Тогда вопрос: почему «черные» их терпят? Могли бы и выгнать.

– А черт их знает… – пожала плечами Захава. – Зачем-то нужны.

К исходу восьмого дня моего абсолютно бесплодного пребывания в сквоте я решила, что с меня хватит. Призрак так и не объявился, Дядюшка Со оставался загадкой, от тесного общения с анархистками тошнило, а уж когда веганки принимались пускать гороховые ветры в наглухо запертом помещении, мне и вовсе хотелось сдохнуть и быть похороненной в братской могиле безымянных жертв глобального потепления. Мой обратный билет был с открытой датой; я позвонила, зарегистрировалась на завтрашний полдень и только тогда осознала, как хочу домой. К тоске по родному гнезду примешивалась досада. Неделя с лишним псу под хвост! Прав был Мики, говоря, что не стоит сюда лететь.

В ночь перед вылетом я не сомкнула глаз. Как видно, соседки по комнате решили до конца использовать свой последний шанс отравить меня газовой атакой, как потерявшего противогаз солдата Первой мировой. В третьем часу ночи я не выдержала и обратилась в бегство, то есть, скрежеща зубами, достала из-под койки собранный с вечера чемодан и спустилась во двор.

Там пахло ранней осенью и так восхитительно дышалось, что у меня закружилась голова. Я села на ступеньку и прислонилась к стене. Внутренний двор был все еще частью сквота, но после отвратной спальни веганов и размалеванных истеричными лозунгами коридоров анархо-феминисток свежий воздух казался неимоверным даром природы любому живому существу – особенно такому, чья душа измочалена человеческим безумием. Эту природу действительно хотелось холить, лелеять и защищать – прежде всего, от ее самозваных защитников. Хорошо, что они хотя бы закрывают окна. Но лучше бы ими не пахло вообще…

Я даже не дышала, а пила каждый вдох, глотая душистую смесь запахов ночного осеннего города: желтеющих лип, краснеющих кленов, зреющих каштанов, пивных садов, свежей выпечки, остывающих тротуаров, торговых грузовичков, уже начавших развозить товары по их утреннему назначению. Воздух пах жизнью – нормальной городской жизнью. Пах нормой – той самой нормой, которую так люто ненавидели обитатели сумасшедшего дома, где я по собственной дурости провела больше недели. Именно этого они и хотят лишить нас: воздуха, нашего воздуха. Хотят, не очень-то понимая, что сами тоже задохнутся вместе со всеми. А может, и понимая: ведь ненависть часто пересиливает страх смерти…

На меня накатила слабость – такая, что не хотелось шевелиться. Не хотелось шевелить рукой, чтобы достать телефон. Не хотелось потом шевелить пальцами, чтобы вызвать «Убер», шевелить ногами по дороге к машине. Не хотелось раньше времени окунаться в кипящую шевелением суету аэропорта. На фига шевелиться, когда и так хорошо? Недосып нескольких ночей придавил меня к ступеньке, к стене; я закрыла глаза и погрузилась в блаженную дремоту.

Погрузилась – и тут же проснулась от запаха сигаретного дыма. Во всяком случае, так мне показалось, что «тут же, две минуты спустя, – хотя этому впечатлению категорически противоречило ощущение удивительной свежести. За две минуты так не высыпаются. Приоткрыв один глаз, я обнаружила, что снаружи еще не рассвело, но это мало о чем говорило. Пришлось взглянуть на часы. Половина шестого… Значит, на самом деле не две минуты, а целых три часа! Хотя можно было бы спокойно проспать еще часик-другой, пока не встали местные дегенераты. Вот ведь чертов курильщик!

Он-то как раз сидел действительно «тут же, всего в метре от меня, на той же ступеньке, в скудном свете фонаря, закрепленного над входным проемом: аккуратный, похожий на хоббита старичок с венчиком седых волос вокруг обширной лысины. Просто сидел и смолил сигаретку, искоса поглядывая в мою сторону. Я потянулась и хорошо, с завыванием, зевнула, одновременно прикидывая, стоит ли обматерить его прямо сейчас или сдержаться из уважения к сединам. В итоге, как обычно, получилось ни то ни се.

– Больше курить негде?

Хоббит взглянул на меня, потом на сигарету и с преувеличенной поспешностью раздавил недокуренный бычок.

– Извини старика, – виновато проговорил он, – не хотел тебе мешать. Никак не привыкну к новым порядкам. Разбудил тебя дымом, да? О-хо-хо… В мое-то время все дымили не переставая. Прикуривали сигарету от сигареты. В те годы никто не проснулся бы от дыма – скорее, от его отсутствия. А сейчас – вишь, как все повернулось…

– Ваше время – это когда? – не слишком приветливо поинтересовалась я. – До Наполеона или немного позже?

Старичок не обиделся:

– Я на самом деле моложе, чем выгляжу, дорогая Батшева. И лучше говори мне «ты». Камрады друг другу не выкают. Давай знакомиться. Меня зовут Клаус Вагнер. Можно просто Клаус.

– Тогда уже пусть будет Санта-Клаус, – сказала я. – Это ведь он знает имена всех детей, которым приносит подарки? Вот как ты – мое. Правда, пока не вижу подарка.

Он рассмеялся:

– Мне говорили, что ты большая шутница…

– Большая… небольшая… какая, к черту, разница? – проворчала я, доставая телефон. – Моей самой несмешной шуткой было приехать сюда.

– Хочешь вызвать такси? – спросил он. – Не надо. Лучше отмени полет. Жаль, если билет пропадет.

– Чего это он должен пропасть?

Хоббит развел руками.

– Ну как… ты ведь хотела со мной встретиться? Ну вот, встретились. Призрак – это мое прозвище.

Я вытаращила на него глаза. Этот божий старичок – Призрак? Тот самый Призрак? Что и говорить, он представлялся мне совсем иным – никак не Санта-Клаусом…

– Ты… ты Призрак?

– Ага, – весело кивнул он. – Удивлена?

– Ты… – я поискала нужные слова, которые вдруг куда-то запропастились. – Ты… вернулся из Европы?

Глупее вопроса, наверно, трудно было придумать, потому что теперь вытаращил глаза он.

– Вернулся? Из Европы? Гм… Ты меня прости, но мы и так в Европе.

– Я ведь ждала тебя тут целую неделю. Захава сказала, что ты бродишь по Европе…

Санта-Клаус хлопнул себя по коленям и захохотал.

– Она так сказала? – проговорил он, отсмеявшись и утирая выступившие слезы. – Это шутка, Батшева. «Призрак бродит по Европе…» – лозунг старого коммунистического манифеста. Наверно, ты слишком молода, чтобы знать такие вещи. Я никуда не уезжал, все время был тут, в сквоте.

– Все время был тут?! – возмущенно повторила я. – Серьезно? Но почему? Какого черта тогда ты морочил мне голову всю эту неделю? По-твоему, мне нравилось освобождать свиней и дебоширить на свадьбах?

– Шш-ш… – Призрак успокаивающе выставил вперед обе ладони. – Успокойся, Батшева. Дело в том, что нам нужно было на тебя посмотреть. Согласись, ты мало чем напоминаешь пропавшего камрада Нисо. Зато теперь мы знаем, что ты вряд ли похожа и на мента. Никакой мент под прикрытием не выдержал бы даже одной ночи в спальне веганов…

Он снова рассыпался мелким старческим смешком. Я вскочила и яростно топнула ногой. Давненько надо мной так не издевались. Не будь он старикашкой, я бы точно отхлестала его по щекам.

– Ты… ты… – слов опять не нашлось, поэтому я схватилась за чемодан и покатила его к выходу со двора.

Старик не тронулся с места. Зато его вопрос догнал меня на полпути к воротам.

– Неужели так и уедешь?

Я остановилась и перевела дух. В самом деле, неужели уеду именно сейчас, когда этот сукин сын наконец объявился? Какой в этом смысл – целую неделю ждать своей очереди и соскочить, когда она наконец подошла? «Так, Бетти, Батшева, Клиторэмма или как тебя там, – сказала я себе, не закатывай истерик. Это не конец, это только начало. Нельзя вот так убегать, даже не дав сдачи. Сейчас ты утрешь свою оплеванную морду и вернешься к сраному Санта-Клаусу. Причем вернешься с улыбкой. Ну-ка, улыбнись… Улыбнись, кому говорю!»

Улыбочка вышла так себе. Наверно, даже крокодилы улыбаются теплей и приветливей. Но Призраку понравилось.

– Вот и молодец, – одобрил он и, кряхтя, поднялся со ступеньки. – Пойдем, я покажу тебе настоящих камрадов…

Мы пересекли двор по направлению к утыканному видеокамерами подъезду крыла, которое занимали «черно-красные» анархо-коммунисты и «черно-черные» анархисты-стритфайтеры. Дверь тут обычно держали запертой; феминистки, квиры и веганы, не говоря уже о посторонних посетителях сквота, допускались внутрь лишь по специальным приглашениям. Но нас со старичком впустили без задержки – то ли ввиду его особой важности, то ли потому, что у Санта-Клауса не спрашивают пропусков. Впрочем, как оказалось, это было только начало.

Сразу за входной дверью высилась поворотная решетка, сваренная из толстых металлических прутьев; далее в будке на лестничной площадке, наблюдая за мониторами, восседали два дюжих охранника, чьи морды воскрешали в памяти рекламные проспекты питомника по разведению бультерьеров.

Призрак ласково сделал им ручкой.

– Знакомьтесь, ребята. Наша дорогая гостья, камрадка Батшева из сражающейся Палестины. Впускать и выпускать как самого меня. Впредь до особого распоряжения.

Ребята приветливо зарычали. Десяток-другой таких сторожей мог бы с легкостью заменить минимум тысячу коров-людоедов, а непроходимость этой проходной для разного рода проходимцев не посрамила бы даже штаб-квартиру бундесвера. Щелкнул замок, решетка повернулась, и мы с Призраком, миновав будку и не потеряв при этом ни одной конечности, стали подниматься по лестнице в анархистскую святая святых. На следующей площадке остановились передохнуть: мои плечи гудели от тяжести чемодана, плечи старика – от тяжести лет.

– Не те годы, дорогая Батшева, не те, – посетовал он. – Как ты сказала? Еще до Наполеона? Хе-хе… Эх, видела бы ты меня в деле лет эдак пятьдесят тому назад… Как-нибудь расскажу, если к слову придется.

– Ты тут главный?

– Нет-нет, как можно. У анархистов нет главных. Так, передаю богатый боевой опыт. Нынешняя молодежь гладко чешет языками, но совершенно не умеет стрелять, – он сокрушенно покачал головой. – А все почему? Некому обучать молодых. Ни тебе инструкторов, ни тебе тренировочных лагерей. То ли дело в мое время. Хочешь – лагерь в Ливии, хочешь – в Иордании, хочешь – в Ливане, хочешь – под Багдадом. Ну а особо отличившихся брали аж в Крым или в Балашиху. Знаешь, где Балашиха?

– Не-а.

– Вот в том-то и дело. Ничего-то вы теперь не знаете, ничему не учились. Балашиха – это под Москвой. Лучшие в мире курсы по основам конспирации, диверсиям, минированию, радиосвязи. Эх… Пошли дальше.

С грехом пополам мы добрались до следующей площадки и снова остановились.

– Слушай, Санта-Клаус, – сказала я. – Ты уж прости меня, глупую. Теперь я понимаю, почему тебе потребовалась целая неделя, чтобы спуститься ко мне. Боялся, что обратно не поднимешься?

Наверно, не стоило так издеваться над старческой немощью, но я еще не отошла от возмущения, пережитого во дворе. Призрак погрозил мне пальцем.

– Смеешься? Смейся-смейся… я не из обидчивых. Десять лет тюрьмы не слишком полезны для здоровья, но приучают не обижаться. И вообще, мы уже почти пришли. Моя комната на этом этаже. Сейчас еще рано, все спят. Потом устроим тебе экскурсию, посмотришь, куда попала. Ну а пока подождешь у меня. Пойдем.

Слова про тюрьму смутили меня еще больше. Действительно, нашла над чем смеяться, дура.

Обитель Санта-Клауса мало чем походила на кабинет начальника или командира – в полном соответствии с порядками сквота, далекими от условий городских офисов. Простой ученический стол, облезлое кресло, разнокалиберные стулья, узкая койка – все это явно было подобрано с тротуаров в процессе выселения соседних домов. Некоторым напоминанием о стритфайтерах служили прилепленные к стене карты городских улиц Мюнхена и его предместий. Личную нотку в этот спартанский антураж вносили старые черно-белые фотографии в рамках и выцветшие плакаты с красными звездами и винтовками. На столе, там, где обычно держат снимки жены и детей, стояла одна-единственная фотка с траурной ленточкой в уголке.

– Жена?

Старик отрицательно помотал головой:

– Нет. Женщина по имени Инга Вьетт. Умерла четыре месяца назад. Что удивительно, дожила до глубокой старости, как и я. В отличие от многих других. Слыхала когда-нибудь об Инге Вьетт? Ну да, откуда тебе… – он подошел к плакату со звездой, автоматом и тремя крупными белыми буквами RAF. – Это эмблема «Фракции Красной армии». А этот плакат с земным шаром – от «Движения Второго июня». Я воевал за обе эти организации, и Инга тоже. О них ты тоже, наверно, не слыхала?

– Нет, не доводилось.

Он усмехнулся и погладил изображенный на плакате автомат.

– Наше любимое оружие. Машинэн-пистолэ-пять, пистолет-пулемет фирмы «Хеклер и Кох». А Инга… Инга была очень похожа на тебя. Не внешне, а по жизни. Мамаша-наркоманка – родила и бросила. Приемная семья. В двенадцать лет изнасилована соседом. Попытка самоубийства. Сбежала из дома в пятнадцать. Ну, что ты на меня так смотришь? Думаешь, не знаю, что никакая ты не анархистка?

– Эм-м… – только и смогла промычать я.

– Неделя – достаточный срок, чтобы навести о тебе справки у наших людей в Палестине, – в прежнем спокойном тоне продолжал Призрак. – Ты ведь не просто так нанялась в помощницы Нисангеймеру, верно? Скорее всего, ты же его и убрала, потому что явно хочешь перехватить выгодный бизнес. За этим и приехала. Не знаю, с какими бандитами ты работаешь, знаю только, что ваш интерес – деньги. Деньги, а не идеология. Знаю также, что за вами сила. Вон как вы знатно посекли бедуинов… Я прав? Ну, что ты молчишь? Не бойся, тут никто тебя не осудит. Передел территории – нормальное дело. Ты не анархистка, ты разбойница. И это устраивает меня намного больше.

– Но… почему…

Он вздохнул и, подойдя к грубо сколоченной дощатой этажерке, вытащил оттуда потрепанную книгу.

– Почему-почему… Наш первый главный учитель, родом из России, как-то написал… – старик поднял на меня глаза. – Ты, вообще, знаешь хоть одно имя?

– Чье?

Он вздохнул еще безнадежней:

– Теоретиков анархизма. Хоть бы почитала что-нибудь, перед тем как ехать…

– Знаю… – робко проговорила я. – Карподкин.

– Кропоткин, – поправил Призрак, снова обращаясь к книге. – Тоже русский. Но этого звали Михаил Бакунин. Вот чему он учил, слушай: «Разбойник в России настоящий и единственный революционер – революционер без фраз, без книжной риторики, революционер непримиримый, неумолимый и неукротимый на дела, революционер народно-общественный, а не политический и не сословный… Разбойники в лесах, в городах, в деревнях, разбросанные по целой России, и разбойники, заключенные в бесчисленных острогах империи, составляют один, нераздельный, крепко связанный мир – мир русской революции. В нем, и в нем только одном, существует издавна настоящая революционная конспирация». Поняла?

– Н-нет…

– Разбойники и теперь – главная революционная сила. Такие, как ты, – угнетенные и изуродованные Системой, идущие поперек Системы, против нормы, против ее подлых законов. Такие, как наши соседи-нелегалы, – это тоже революционная сила, которую можно и нужно задействовать. Ты уже была у «фиолетовых», «сиреневых», «зеленых», видела, какое это убогое зрелище. Почти все там – из буржуазных семей. Обеспеченные родители, университетское образование, кругленькие очочки на носу и лозунги, лозунги, лозунги… И тут, среди «красно-черных» и «черно-черных», – та же картина. Мы учим их держать автомат, но в реальном бою они, скорее всего, сдрейфят. Убегут, будут биться в истерике. Не то что настоящие разбойники, как ты или как парни из «Аль-Каиды», из «Боко Харам», из ИГИЛ. На вас можно положиться.

Я мало-помалу пришла в себя, стряхнув неуместное оцепенение. Да, старичок оказался на поверку не таким уж божьим одуванчиком, но сильно паниковать тоже не стоило. Если уж его главный теоретик считает меня наилучшим союзником, то вроде и бояться нечего. О моем прошлом он мог разузнать у того же Мени из бара Red&Black, а связь моего приезда с ликвидацией банды Абульабеда устанавливается элементарной логикой. Разбойная банда, которую интересуют только деньги? Что ж, пусть будет так. Чем проще и понятней легенда, тем легче в нее по-верят.

В конце концов, разве я приехала сюда не ради охоты за деньгами? Правда, цель этой охоты – грабеж, а вовсе не перехват бизнеса Нисангеймера, но об этом добрый Санта вроде бы не догадывается. Хотя черт его знает… Пусть говорит и дальше: чем больше слов, тем больше полезной информации. Старик-то, похоже, словоохотлив сверх всякой меры. Наверно, это тоже возрастное – а может, надеется сделать из разбойницы анархистку, как, видимо, вышло с той покойницей, чья фотка у него на столе. Вот с нее и начнем. Я деликатно откашлялась.

– Расскажи мне о ней.

– О ком?

– Об этой Инге, которая похожа на меня.

– Это длинная история… – неуверенно проговорил Призрак.

Хочет рассказать, поняла я. Очень хочет. Тут, наверно, не больно-то жалуют стариковские воспоминания. Вот и замечательно. Давай, Санта-Клаус, излагай свою рождественскую сказку, а мы послушаем.

Я ободряюще улыбнулась:

– Ну и хорошо, что длинная. У нас ведь уйма времени. Все еще спят. Ты же сам видишь, что я ни хрена не в курсе ваших теорий. Давай просвещай разбойницу.

Все еще сомневаясь, он обошел стол и уселся в кресло – единственный предмет роскоши в этой комнате.

– Ты действительно хочешь слушать? Здесь надо мной посмеиваются, когда я начинаю вспоминать. Молодежи не очень-то интересны дела полувековой давности.

– Говорю тебе, время есть.

– Ладно… – Старик помолчал, собираясь с мыслями. – Тогда начнем с самого начала. В шестьдесят восьмом году я учился на втором курсе в университете Франкфурта. В мае началась революция. Так нам казалось. И не только нам. Бунты шли по всему миру. В Америке – против войны во Вьетнаме, против угнетения, против расизма. В городах Франции строили баррикады. Студенты поставили на уши Бельгию, Италию, Германию. Мир переворачивался на глазах. Мы были уверены, что не сегодня-завтра сломаем Систему. Потому что корень проблем, как тогда, так и сейчас, не в каких-то частных вопросах, типа Вьетнама, безработицы, диктатуры иранского шаха или убийства Мартина Лютера Кинга. Причина всему – Система. Система капиталистического угнетения, система государства, система традиционного общества. А коли так, систему надо обязательно сломать, разрушить – причем безвозвратно, навсегда. К этому мы стремились, перекрывая автострады и баррикадируя наши университеты. Сломать Систему!

– А потом? – вставила я. – Что будет вместо Системы?

Он посмотрел на меня с явной досадой:

– Знакомый вопрос. Ты-то спрашиваешь искренне, но враги задают его, чтобы показать нашу глупость. Дескать, у анархистов нет никакой положительной программы, нет ничего, кроме разрушения. Дескать, дураки анархисты полагают, что стоит лишь разломать Систему, как все устроится само собой… Но в том-то и дело, что так оно и случится – само собой. Представь себе реку, которую перегородили плотинами, поменяли ей русло, понастроили гидростанций и загнали в водохранилища, чтобы брать с людей плату за воду, за энергию, за пищу. Что будет, если снести всю эту Систему? Ну, скажи…

– Река потечет, как текла раньше! – с готовностью первой ученицы отрапортовала я.

– Вот именно! – одобрительно воскликнул Санта-Клаус. – Потечет, как текла раньше, причем сама собой! Сама собой! Так и наша анархистская революция: взрыв плотин, слом преград, высвобождение свободы! Считай, что ты только что выучила главный урок.

Я вдохновенно кивнула:

– Тогда ты и познакомился с Ингой?

– Подожди, не торопись, – поморщился он. – Дойдем и до Инги. Сначала я встретил Андреаса Баадера. В то время он еще не стал легендой, но уже было видно, что этот парень – настоящий командир. Мы решили поджигать супермаркеты – символы капиталистического потребления. Чтобы люди осознали: подчинение Системе начинается с малого. С корзинки супера, с поездки на службу, с послушания менту. В то время мы еще не планировали кого-то убивать и рассматривали поджоги как законное право на демонстрацию. Но власти сами объявили нам войну, арестовав и осудив Андреаса. Тут-то на горизонте и появилась Инга.

Призрак взял со стола фотографию и повернул ее ко мне.

– Посмотри на нее, Батшева. Маленький рост, щуплая, как воробушек. Такую прическу называли тогда «Гаврош» – по имени парижского мальчишки-сорванца. Ей это подходило на сто процентов: и прическа, и мальчишеская внешность. Но этот воробушек был гением побегов. Она не особо смыслила в бомбах, автоматах и планировании акций, но в том, что касалось побега… – о, тут никто не мог сравниться с Ингой Вьетт. Она пришла к нам и сказала, что мы бездарно сидим на задницах, не ударяя даже палец о палец, чтоб освободить нашего командира. Что она берется устроить это в течение месяца. Что при том огромном общественном сочувствии нашему делу, которое видно повсюду, нет проблемы найти нужных помощников. Насчет сочувствия Инга не врала: тогда многие требовали свободы для Баадера. Журналисты, адвокаты, писатели, философы, студенчество… да что там – почти весь прогрессивный мир. И что ты думаешь? Через месяц Андреас сбежал из тюрьмы!

– Но как она это устроила?

– В три счета. Сначала через адвокатов добилась для него разрешения посещать библиотеку. Потом нашла известную журналистку, которая защищала нас особенно рьяно, – ее звали Ульрика Майнхоф. И, наконец, составила план. Ульрика добилась права взять у Андреаса интервью. Якобы ей надо было собрать материал для диссертации о психологии заключенных. Встречу назначили в библиотеке. Ульрика привела с собой помощницу – тоже из наших. Оцени, Батшева: главные роли в операции играли женщины. Мужчин Инга не то чтоб презирала… – правильней будет сказать, что она их не слишком ценила. В тот раз не обошлось без стрельбы: убегая уже вместе с Андреасом, девушки тяжело ранили охранника. Я ждал в машине возле библиотеки. Все прошло как по маслу. В тот день родилась «Фракция Красной армии», которая потом почти два десятилетия наводила ужас на проклятую Систему.

– Наводила ужас поджогами суперов?

– Нет, конечно. После первых выстрелов дорога шла уже только через войну. К несчастью, мы совсем не умели воевать. У нас не было оружия, не было взрывчатки, не было выучки. Но у Ульрики нашлись знакомства на Востоке.

– На востоке? – переспросила я. – То есть в Китае?

– Ты, я вижу, совсем зеленая, Батшева, – усмехнулся он. – Не в смысле веганства, а в смысле истории. Имеется в виду восток Германии, ГДР. И еще дальше, Советский Союз. Летом семидесятого они привезли нас в Иорданию, в тренировочный лагерь армии Ясира Арафата. Стояла жутчайшая жара. Впрочем, тебе это знакомо. Инга тоже пробовала учиться военной премудрости, но ей не очень давалось. Ее гениальность заключалась совсем в другом. Там я в нее и влюбился. Ульрика сразу сказала мне, что ловить там нечего: Инга не интересовалась мужчинами. Сама понимаешь: изнасилование в детстве. Да и потом ей какое-то время пришлось заниматься стриптизом со всеми сопутствующими делами. Она нашла себя, только переехав в Западный Берлин, в женскую коммуну. Ты думаешь, анархо-феминизм изобретен сейчас? Инга и ее подруги атаковали магазины свадебных платьев и секс-шопы еще полвека тому назад. И не комьями грязи – «коктейлем Молотова». Они называли себя «черными невестами»… В общем, у меня не было шансов. К тому же мы с ней подчинялись разным организациям – союзным, но разным. Я входил в RAF, марксистскую «Фракцию Красной армии», она – в анархистское «Движение Второго июня». Но эти мелочи не мешали мне восхищаться великим воробушком Ингой Вьетт…

– А что случилось второго июня?

– В Западном Берлине полиция застрелила студента во время демонстрации против визита иранского шаха. Но дело не в конкретном студенте. Символом могли назначить кого-то другого. С нами вели войну, погибали многие… У меня в Иордании всё шло удачно. Андреас, Ульрика, Инга и другие уехали назад в Германию, а я и еще тройка парней остались сражаться на стороне палестинцев. Я ходил с ними через Иордан убивать сионистов, как заправский федаин. У тебя ведь нет с этим проблемы?

– Ни малейшей.

Я твердо выдержала его испытующий взгляд. Старик неопределенно покачал головой и продолжил рассказ:

– А потом август кончился, и начался сентябрь. Черный сентябрь. Король Хусейн ухитрился пережить все покушения, которые устраивали люди Арафата. Ясно, тут не обошлось без разведки сионистов: они защищали Хусейна как могли. Началась война. У нас почти не было танков, а у него – сотни. У нас вообще не было самолетов, а ему помогала авиация сионистов. К концу сентября все было кончено: нас выкинули в Ливан, а я вернулся в Европу. Вернулся настоящим бойцом, готовым к войне. Остались в прошлом поджоги супермаркетов; теперь мы совмещали приятное с полезным, перекинувшись на банки. Финансы – один из главных столпов Системы.

Мы нападали на инкассаторов, взрывали сейфы, грабили грабителей. Война требует огромных денег. Наши друзья с Востока обеспечивали нас оружием, взрывчаткой, электроникой и тренингом, но этого мало. Нужно арендовать квартиры в разных городах, устраивать убежища в сельской местности, приобретать десятки автомобилей и мотоциклов, многие из которых становятся машинами одной-единственной поездки: разок засветил и бросил. Крупную акцию нужно долго готовить, устраивать сложную слежку, изображать из себя таксистов, цветочниц, киоскеров, посыльных, разносчиков пиццы. Деньги, деньги, деньги…

Система инертна и реагирует туго. Потом-то она опомнилась и резко усилила охрану, но к тому времени мы уже набрали достаточный капитал на несколько лет вперед и могли перейти к реальным военным действиям. Целей было хоть отбавляй: уничтожения заслуживала любая часть Системы. Поэтому для начала мы решили ударить по непосредственным врагам наших друзей, которые так щедро снабжали нас оружием, информацией и защитой. Друзья из Москвы были заинтересованы в атаках на американские базы. Друзья с Ближнего Востока – в уничтожении и похищении сионистов. Друзья из Восточного Берлина – в ликвидации или запугивании конкретных персон, которые чем-то проштрафились: к примеру, отказались сотрудничать или особенно вредили делу социализма. Мы чувствовали себя должниками, а потому охотно помогали и тем, и другим, и третьим.

В мае семьдесят второго нам удалось устроить взрыв во франкфуртском штабе Пятого американского корпуса. Через неделю были атакованы американские казармы в Гейдельберге. Мы проносили бомбы в штабы. Мы использовали начиненные взрывчаткой автомобили. Мы стреляли в тех, на кого указывали наши связные из «Штази» – восточногерманской службы безопасности. Они же вывели на нас моих недавних братьев по оружию, бок о бок с которыми я сражался два года назад в Иордании. «Штази» хотела сорвать Олимпиаду в Мюнхене, мы хотели навредить Системе, палестинские братья хотели отомстить сионистам. Налицо было полное совпадение интересов. Сама посуди, мог ли я не помочь группе, названной «Черный сентябрь» – в честь столь памятного мне иорданского сентября?

Призрак замолчал и снова бросил на меня испытующий взгляд. На этот раз нужно было что-то отвечать.

– Ты имеешь в виду убийство одиннадцати евреев в Олимпийской деревне? – угрюмо проговорила я. – Да, мы проходили эту историю в школе. Сын одного из них жил в соседнем квартале, выступал в нашем классе…

Он неодобрительно покачал головой:

– По-моему, ты ошибочно смотришь на вещи, и ошибка начинается с неправильного выбора слов. Во-первых, не убийство, а ликвидация. Во-вторых, не евреев, а сионистов. В-третьих, у анархиста нет национальности, а значит, нет и соплеменников. Есть только соратники. Поняла? Соратники, а не соплеменники! Ты должна…

– Ничего я тебе не должна! – резко перебила я. – Ты ведь сам очень правильно подметил, что я разбойница, а не анархистка. Я тут из-за денег. Меня интересует бизнес, а не ваша драгоценная революция. И ты мне не соратник, а деловой партнер. А что касается арабонов, то в моей компании их на дух не переносят. У нас одно братство, у них другое. Хотя какие-то дела мы с ними ведем вместе. Вместе, но раздельно. Грубо говоря, они проносят, мы продаем. Точка. Так что заруби себе на носу: мой земляк из Холона – если он, конечно, не мент – мне заведомо ближе, чем какой-нибудь Ахмед из Иордании.

Старик удрученно вздохнул; весь его вид говорил, что с этой разбойницей предстоит еще уйма разъяснительной работы.

– Хорошо, хорошо… – сказал он. – Поговорим об этом позднее. Мне продолжать? Тебе вообще интересно?

Прежде чем ответить, я довольно невежливо посмотрела на часы. Начало восьмого. Рановато для экскурсии.

– Ладно, продолжай. Только давай больше про Ингу, которая якобы на меня похожа. А то начал откуда-то с Колумба. Америка, базы, штабы, «Скази»…

– «Штази»… – поправил он.

– Да по мне хоть «Безобрази», – огрызнулась я. – Мне нравится, когда про любовь. Хотя про банки тоже неплохо. Короче, что-то типа Бонни-энд-Клайд. В твоем случае – Инга-унд-Клаус.

– Что ж, будет тебе про Ингу… – пробурчал старик. – Ее арестовали перед Олимпиадой и через несколько месяцев перевели в женскую тюрьму в Западном Берлине. Там она немедленно организовала голодовку, требуя разрешения смотреть телевизор. Начальство упиралось совсем недолго: подумаешь, телевизор! Но Инга знала чего хотела: телевизионная комната находилась на первом этаже, окна на улицу. Одна из ее сокамерниц работала в городе на фабрике и промышляла контрабандой: проносила в тюрьму наркоту в… В общем, она-то действительно заслуживала звания «человек с вагиной». Через нее я передал Инге напильник. Телевизор разрешалось смотреть всего два часа в неделю. Понятия не имею, за сколько заходов ей удалось перепилить решетку, да еще так, чтоб никто не донес и не заметили надзиратели. В назначенный день я ждал ее под окном на мотоцикле; мы смылись, прежде чем в тюрьме подняли тревогу.

– И что, она не вознаградила тебя ничем? – поинтересовалась я. – Когда уже будет обещанная любовь? Сразу после побега… на мотоцикле, в переулке… это так романтично!

Санта-Клаус застенчиво улыбнулся.

– Ну зачем же в переулке… Я привез ее на безопасную квартиру. Мы не выходили оттуда целую неделю, и это была лучшая неделя в моей жизни. Не думаю, что Инга любила меня хотя бы в четверть моего чувства. Она считала мужчин существами низшего порядка, выделяя меня из остального мужского стада лишь потому, что знала: я готов ради нее на все. Буквально на все. Я мчался к ней по первому требованию, в любой момент, по любому звонку, по любой весточке, полученной, как правило, через третьи, четвертые, пятые руки. К тому времени полиция арестовала почти всех командиров «Фракции Красной армии». Их держали в самой охраняемой тюрьме Европы, но я верил в гений моего воробушка. Я твердил Инге, что если кто-то может освободить Баадера, Ульрику и других, то только она. Ладно, сказала Инга, я займусь твоими камрадами немедленно после того, как освобожу своих. Напоминаю, что она принадлежала к другой группе: «Движению Второго июня». И что ты думаешь?

– У нее получилось и это?

– Именно так! Инга спланировала и провернула похищение лидера ведущей партии Западного Берлина, причем аккурат перед выборами! Ее камрадов выпустили из тюрьмы без долгих разговоров. Это был оглушительный успех! Теперь уже она могла заняться Андреасом и Ульрикой. Вернее, могла бы, потому что ее снова арестовали вместе с тремя камрадками по «Второму июня» и поместили в ту же тюрягу, откуда Инга сбежала двумя годами раньше. Понятно, что теперь даже речи не шло о телевизионной комнате. Ценой больших стараний и судебных апелляций им позволили пользоваться библиотекой – но лишь поодиночке и под наблюдением двух-трех надзирательниц. Библиотека находилась на самом верхнем этаже, так что над входной дверью имелось выходящее на крышу, заросшее многолетней грязью световое окошко. Без решетки.

– Как это? В тюрьме и без решетки?

– Ага. Дело в том, что это здание изначально не строили как тюрьму. Просто переоборудовали. К примеру, вокруг не было внешней стены и сторожевых вышек, а многие окна выходили на улицу. Думали, что для женской тюрьмы сойдет и так. Для женской – да, но не для Инги Вьетт. Не буду утомлять тебя подробностями, скажу лишь, что Инга ухитрилась изготовить ключи для всех четырех одиночных камер. Выбравшись в коридор в промежуток между обходами, они атаковали надзирательниц, связали их, забрали остальные необходимые ключи и вылезли на крышу через окошко в библиотеке. А дальше, как сказала мне Инга десятью минутами позже, чистая классика: спустились на улицу на связанных вместе простынях.

Старик замолчал.

– Ну? – поторопила его я. – И ты, конечно, снова ждал там с мотоциклом, а потом получил свою наградную неделю с певчим воробушком в постели?

– Увы, нет. Ждал не с мотоциклом, а с фургоном и сразу отвез беглянок на станцию. В Восточном Берлине их уже ждали. Инга успела лишь чмокнуть меня в щеку. По-моему, ей куда больше хотелось остаться наедине с одной из камрадок.

– Ой-вэй… – посочувствовала я. – А ты остался на Западе.

– Ну да, – уныло кивнул он. – Все это время мы пытались своими силами освободить Андреаса, Ульрику и остальных. Нам помогали союзники. Палестинцы Арафата, японские анархисты, итальянские «Красные бригады», братья из Латинской Америки. Угоняли самолеты, похищали политиков, промышленников, банкиров… Однако всякий раз что-то не вытанцовывалось. В мире имелась тогда всего одна гениальная голова, способная свести концы воедино: голова с прической «Гаврош» на плечах Инги Вьетт. Но как раз Инги не было рядом. В семьдесят седьмом году мы похитили важную птицу: главного промышленника Германии Ганса-Мартина Шляйера. Одновременно палестинские братья угнали самолет «Люфтганзы». Казалось бы, обмен неизбежен. Увы, лишь казалось. Властям надоели угоны и похищения: они взяли штурмом самолет, а потом просто поубивали наших камрадов.

– Как это? Прямо в тюрьме?

– Прямо в тюрьме. Обставили это как самоубийства. Грязные палачи… – Призрак потер ладонью лоб. – Но вернемся к Инге. Год спустя она снова высвистала меня для новой операции. На этот раз речь шла о побеге двух парней из «Второго июня», сидевших в тюрьме «Моабит». Не знаю, слышала ли ты об этом заведении, но это действительно настоящая тюряга. Из таких не бегут. Инга и ее подруга нарисовали себе адвокатские документы и прошли в крыло для свиданий как раз в тот момент, когда парни встречались там со своим адвокатом. И не просто прошли – пронесли два автомата и пистолеты. Понятия не имею, как это им удалось. Так или иначе, из «Моабита» они вышли с боем, застрелив чересчур геройского надзирателя и ранив еще нескольких. Правда, из двух парней вывели только одного – Тиля Мейера. Второго задержали тюремщики.

– И ты опять получил только чмоки-чмоки?

– Нет, – усмехнулся старик. – Теперь уже я был ученый и ушел на Восток вместе с ними. В Восточном Берлине нам сказали, что мы можем продолжать революцию на Ближнем Востоке. Что прятаться в ГДР не получится. Что лучше переехать в Болгарию и там подождать, пока палестинские братья решат, как и где нас употребить. И мы поехали на поезде в Болгарию. И я уже размечтался, представляя, как мы с Ингой кувыркаемся в номере гостиницы на берегу Черного моря. Но что ты думаешь? Болгары нас предали. Свои же братья-социалисты арестовали нас, чтобы передать в руки западногерманской полиции! Немыслимо, но факт. Нас с Тилем отправили на Запад.

– Только вас с Тилем? А Инга и ее подруга?

– Догадайся сама.

– Неужели сбежали?

– Ага. Сбежали, теперь уже от болгар. Говорю тебе, этот воробушек был гением. Мне дали шестнадцать лет тюрьмы, выпустили через десять, в восемьдесят восьмом.

– И ты сразу нашел Ингу?

– Думаешь, это было легко? Все эти годы она скрывалась под чужими именами в Восточной Германии. Я даже не знал, жива ли она. Но потом советский блок распался, Берлинская стена рухнула, и все камрады, прятавшиеся под крылом «Штази», остались без защиты. Какой-то подлец опознал Ингу и донес ментам. Шел уже девяностый год. Прокуратура затруднялась представить улики по делам шестидесятых-семидесятых годов. Казалось, Инга выйдет на свободу, но случилось иначе: всплыло старое французское дело. В восемьдесят первом году она в очередной раз помогала нашим друзьям из «Штази» и по ходу застрелила парижского мента. Этот идиот привязался к ней за езду на мотороллере без шлема, но Инга решила, что ее хотят арестовать. Глупость, что и говорить. Ей дали тринадцать, отсидела семь.

– И не сбежала?

– Всему есть предел, – грустно проговорил Санта-Клаус. – Даже самого крепкого человека одолевает усталость. Помня историю Инги, за ней в тюрьме довольно строго наблюдали. К тому же ей было уже под пятьдесят.

– Но потом-то вы встретились? Или у тебя в жизни так и осталась всего лишь одна неделя?

Он безразлично пожал плечами, то ли утратив интерес к разговору, то ли желая наглядно продемонстрировать, как человека одолевает усталость.

– Одна неделя – не так уж и мало. Мы с Ингой заново встретились уже в этом веке. Кто бы мог подумать, что революционеры могут прожить так долго… Но это уже совсем другая история. Другой этап, другие задачи и, главное, другой возраст. Спасибо, что выслушала старика… – Он взглянул на часы. – Время еще есть. Пойдем, покажу тебе твое место. Отдохни пока. За тобой придут.

6

По чистоте и порядку просторные помещения стритфайтеров выгодно отличались от тесноватого крыла веганов, квиров и феминисток. Мне досталась отдельная, видимо, гостевая келья, маленькая, но своя. Засунув под койку чемодан, я открыла ноутбук. Словоохотливый Призрак наговорил много чего, и мне не терпелось составить собственное мнение о соотношении правды и фантазий в его рассказе. Как-то так получилось, что прежде я ничего не знала о европейских террористах.

В стране, которую старый хмырь именовал «Палестиной», с избытком хватало своих, арабских убийц. Я росла на улицах, по которым, славя Аллаха, бегали ублюдки с окровавленными мачете. Ездила в автобусах, куда в любую минуту мог зайти поганый шахид с поясом смертника. Летала на самолетах с повышенной опасностью похищения или взрыва. Садясь за субботний стол, знала, что, если прозвучит сирена, у меня есть всего пятнадцать секунд, чтобы схватить в охапку ребенка и забежать в подвал, потому что в мой дом может прилететь «Катюша», или «Град», или «Кассам», или какая-нибудь другая дрянь из тех, которыми они пуляют по нам из Газы, Ливана, Синая… – да, собственно, отовсюду.

В такой ситуации не больно-то интересуешься историей заграничного террора. Поэтому Европа всегда представлялась мне и моим соседям живым символом благополучия. Когда мы говорили: «как в Европе», или «ну, это прямо Швейцария», или «одно слово – Париж», то всякий раз имели в виду, что уж там-то в принципе не бывает нашего кровавого балагана. Что нам до них – как до Луны. Точнее, как до рая. И вот – на тебе!..

Я довольно быстро нагуглила уйму материала по теме. К моему удивлению, Призрак не соврал практически ни в чем. Андреас Баадер, Ульрика Майнхоф и Инга Вьетт были реальными именами реальных людей с реальными биографиями. Правда, сам рассказчик Клаус Вагнер ни разу не упоминался как участник тогдашних событий, но не исключено, что он просто сменил фамилию. Инга и в самом деле ухитрилась дважды сбежать из тюрьмы и спланировать другие побеги. И она действительно умерла в мае этого года на семьдесят девятом году жизни.

Оставался вопрос: зачем? Зачем старик затеял эту лекцию, не открывшую, как выяснилось, никаких тайн – ведь все содержимое рассказа можно прочитать в Сети? Только лишь из свойственного пожилым людям непреодолимого желания поделиться своим прошлым, или даже не поделиться, а как бы воскресить его на несколько минут хотя бы словесно? Обычно ведь они ищут слушателей именно с такой целью: заново пережить, пусть и всего лишь воспоминанием, лучшие дни своей жизни.

А может, он пытался обратить меня в свою веру? В ту самую веру, которой, по его же словам, наилучшим образом подходят разбойники и дикари-нелегалы… Хотел поймать наивную девушку на беспроигрышно-романтическую историю любви, как глупую рыбу – на уловистую блесну. И ведь действительно романтично: святой идеализм, верность любимой женщине, редкие встречи, долгие разлуки, жажда свободы, дерзкие побеги и многолетние тюремные сроки. Всё, как в героических романах и кинофильмах…

С одной оговоркой: в рассказе старика, в отличие от страниц интернетовских сайтов, не было фотографий. Не было снимков людей, разорванных на куски взрывом самодельной бомбы. Не было застреленных, искалеченных, похищенных и умерщвленных. Не было раздувшихся трупов с пулей в затылке, найденных в багажнике автомобиля. Не было одиннадцати израильских спортсменов, убитых на Мюнхенской Олимпиаде. Не было заложников, погибших при штурме угнанных самолетов. Не было случайных пассажиров, словивших автоматную очередь во время теракта в аэропорту… Не было ничего того, что было в реальности.

Ради чего же Санта-Клаус и его Снегурочка-Инга столь неромантично отняли десятки человеческих жизней? Он объ-яснил это с самого начала: ради слома Системы. Ради слома того, что представляло собой повседневную нормальную жизнь сотен миллионов людей. И это на сто процентов соответствовало тому, что говорили в других отделениях сквота. Феминистки, веганы, «зеленые», квиры и «борцы с потеплением» точно так же восставали против нормы.

Кому-то могло бы показаться, что каждый взятый по отдельности отряд ведет наступление лишь на своем, частном, относительно небольшом участке. Что квиров не волнуют заботы веганов. Что «зеленым» начхать на феминисток. Что феминисткам наплевать на стритфайтеров. Что каждая из этих групп стремится сломать всего лишь какую-то одну, конкретную, не слишком значительную норму, оставив нетронутыми остальные общественные правила, законы и установления. Ошибка, ошибка! На самом деле все они представляли собой единую монолитную армию, наступающую широким – во весь горизонт – фрон-том. Армию слома Системы, слома человеческой жизни, которая, с их точки зрения, течет неправильно, не так, не туда и не с той скоростью.

А что потом? Что случится потом, когда, не дай Бог, у них получится сломать? Призрак не смог скрыть досаду, когда у меня вырвался этот вопрос. Судя по всему, камрады слышали его довольно часто, но до сих пор так и не нашли подходящего ответа. «Все устроится само собой…» – разве это можно принять всерьез? А если не устроится – что тогда? Неспроста Санта-Клаус стал заговаривать мне зубы детской побасенкой о реке, которая-де сама находит свое русло. Но в том-то и дело, что люди не вода, которая всегда и всюду течет сверху вниз и никак иначе.

Люди же текут, идут, бегут, ползут, летят, кувыркаются, прыгают, танцуют во всех возможных и невозможных направлениях – поди догадайся, чего захочется человеку в тот или иной момент, да он и сам-то не знает. То, что безумцы типа Призрака ненавидят и называют Системой и Нормой, сложилось у нас за тысячи лет, слепилось на слезах и крови. Жизнь долго-долго лупила людей по башке и давила, давила, давила… Говорят, так получаются алмазы – от тысячелетнего давления на простую черную угольную грязь. Вот и из нас в конце концов выдавились эти нормы как алмазы чистейшей воды. Какому же идиоту теперь могло прийти в голову, что от них надо отказаться?

И не только отказаться самому, но еще и заставить остальных! Сами-то они – черт с ними – пускай себе живут как хотят в своих скотских норах и сквотах. Но им ведь этого мало! Им мало сквота, им нужен весь мир! Главная цель Призраков и Менструаз – заразить своим мерзким безумием всех остальных, таких, как я, как Мики, как Зив, как моя тетка Мали: нормальных баб и мужиков, живущих и дышащих обычными буднями и праздниками, играющих свадьбы, рожающих и растящих детей, любящих и ругающихся, работающих и устающих, пьющих с горя по барам и закупающих жратву на семейный обед… – всех их сломать, взбаламутить, обмануть, сбить с дороги, а тех, кто откажется, вынудить силой, бомбой, убийством… И тогда уже поздно будет спрашивать: «А что потом?» Тогда уже ответ действительно получится «сам собой», потому что без алмазов останется лишь грязь: та самая исходная, изначальная, черная угольная грязь – грязь, кровь и слезы.

Боже, какая глупость, какая гадостная, грабительская, фашистская глупость!

Это слово вспыхнуло во мне внезапно, как лампочка в темном коридоре: «фашисты». Трудно сказать почему: о фашистах я слышала в школе, читала в книгах и смотрела в кино, но при этом они всегда ассоциировались с Катастрофой, лагерями смерти и эсэсовцами в черных мундирах. Казалось бы, анархисты и марксисты никак не соответствовали этому образцу – ведь они, напротив, как правило, воевали с фашизмом. Но, видимо, это были войны внутри семьи, которые всегда получаются самыми ожесточенными и непримиримыми.

Потому что суть и тех и других одна и та же: уничтожение Нормы, слом Системы, коверканье сложившейся веками человеческой жизни, а дальше… – дальше «устроится само собой». Ну да, конечно, как же иначе… «Само собой» – это Аушвиц и Треблинка, советский Гулаг, удобренные трупами рисовые поля Кампучии и Китая, залитые кровью джунгли Латинской Америки, сотни миллионов замученных, расстрелянных, разорванных на куски людей. И как будто не было всего этого, раз за разом, снова-здорово:

– Надо сломать Систему! Надо уничтожить Норму!

– А дальше?

– Дальше всё устроится само собой…

Сквот между тем проснулся. Коридор наполнился стуком крепких каблуков, лающей немецкой речью, голосами фашистов. Я с трудом подавила в себе желание сбежать прямо сейчас, пока не затолкали в «душевую»-душегубку, куда вместо воды подается смертоносный газ «Циклон-Б». Стоп, хватит бояться. «Б» – это «без паники». Без паники, девушка, без паники. Ты ведь приехала сюда по делу: оружие за деньги. Вот пусть и покажут деньги – прямо сегодня, до вечера. Ну а если не покажут, значит, и ловить тут нечего. Тогда уже – домой, со спокойным сердцем. Так нормально? «Так нормально», – ответила я себе самой, и мне сразу полегчало. Хорошо, когда есть четкий план и ясная перспектива…

В дверь постучали. Культурные… а ведь могли бы и ногой открыть, сапожищем…

– Войдите!

Вошел парень лет двадцати – высокий, бритоголовый, в черной футболке под черной кожанкой и черных штанах над черными ботинками. Для полноты картины оставалось лишь убедиться в черноте души. Морда, впрочем, была бело-румяной, чистенько выбритой.

– Здравствуй, Батшева. Вагнер просил показать тебе сквот. Провести экскурсию. Меня зовут Клаус.

Его английский по-немецки подлаивал. Я заставила себя улыбнуться:

– Тоже Клаус? Вы что – все тут под этим именем ходите?

– Не все, но многие, – спокойно подтвердил он. – Так удобней.

– Ну да, – понимающе кивнула я. – Полное равенство. У феминисток в крыле напротив – «Леваягрудь», а у вас – Клаус… Хотя было бы логично для симметрии взять что-то похожее. Ну, скажем… «Левоеяйцо». Вы ведь тут стритфайтеры, парни с яйцами. Как тебе такая революционная идея?

Клаус наморщил лоб, честно обдумал мое предложение и наконец отрицательно мотнул головой:

– Не годится. У нас есть и девушки.

Оставалось лишь позавидовать такой арийской выдержке. Хотя старший Клаус уже предупредил меня, что у анархистов нет национальности.

Мы вышли в коридор, и экскурсия началась. В отличие от вегано-квиро-феминистского крыла, здесь не было видно ни плакатов, ни знамен, ни головных уборов в виде гениталий. Стритфайтеры явно не разменивались на подобные мелочи, уделяя главное внимание подготовке к уличным дракам. Ребята подходили к делу серьезно. Тренировочные залы с борцовскими коврами, боксерскими рингами, японскими татами, штангами, гирями и прочими силовыми развлечениями занимали как минимум три этажа из пяти. Меня интересовали железные игрушки иного рода, но знакомства с ними экскурсия как раз не предусмат-ривала.

– Что ж, вы так и сражаетесь голыми руками?

– Отчего же? – обиделся Клаус. – Есть еще много чего.

– Например?

– Бейсбольные биты, кастеты, нунчаки, велосипедные цепи… – начал перечислять он. – Клаус просил показать тебе, как мы работаем. Сегодня после обеда будет акция. Если хочешь, присоединяйся.

– Биты… кастеты… – зевнув, повторила я. – Скучно, камрад Клаус. Неужели нет ничего посерьезней? Чего-нибудь такого, что делает «бум»?

– Дойдет и до этого, – пообещал он, – всему свое время. Поднимемся на следующий этаж? Там у нас тренировки по джиу-джитсу.

Я отрицательно покачала головой:

– Хватит с меня тренировок. Не сквот, а спортбаза какая-то…

Экскурсовод вздохнул:

– Ну тогда не знаю, что тебе еще показать. Вот тут библиотека. Книги, брошюры… Может, это будет тебе интересно.

Библиотеки нравились мне еще со времен интерната, и я, не торопясь, обошла большую комнату, уставленную рядами книжных стеллажей. Корешки томов были однообразно красными: Ленин, Бакунин, Маркс, Троцкий, Мао Цзэдун, Малатеста… Много теста, а начинки чуть. О, а вот и старый знакомец Кропоткин, по-нашему – Карподкин, земля ему пухом. И всё – ни тебе хороших романов, ни тебе штурмовых винтовок, ни тебе гранат, ни тебе коробок с пластидом. Скукотища… Честно говоря, я совершенно иначе представляла себе боевое фашистское гнездо. Похоже, Клаусы откровенно дурили мне голову.

– А это еще что за дудки?

– Где? – не понял парень.

– Да вон, на столе. Черные трубки с клапанами… Или это подзорные трубы – разглядывать светлое будущее?

– Ах да… гм… – он выглядел искренне удивленным. – Вообще-то это гобои. Музыкальные инструменты для симфонического оркестра. Ничего себе – целых пять штук! Еще вчера их не было. Наверно, утром привезли.

– У вас здесь еще и оркестр? Спортбаза с оркестром? – я сокрушенно вздохнула. – Знаешь, камрад, с меня хватит. Ты что-то говорил насчет обеда?

В огромном зале столовой меня усадили по соседству с дюжиной молодцов ближневосточной наружности. Примерно такие же типы из «яффских» когда-то приезжали на бандитское толковище к моему первому муженьку Мени Царфати – выяснять, кто на чью территорию влез и кому за это платить. Тот же скользящий медленный взгляд, те же ухмылочки, та же кошачья расслабленность в членах. Я даже подумала, что нисколько не удивлюсь, если они заговорят по-арабски. Подумала – и они действительно заговорили. Соседи-нелегалы? Что они тут делают? Учатся идее разрушения Европы у старого Санта-Клауса? Ха! Этой премудрости они и сами кого угодно научат…

Подошел озабоченный экскурсовод Клаус.

– Тебе обычную еду или халяль?

– А есть и халяль? – удивилась я. – У вас тут тусуются мусульмане? Клаус, этот сквот просто кладезь сюрпризов.

– Приходят в гости… – сказал он, указывая взглядом на соседей и сильно понизив голос. – Надо уважать. Тебя я специально рядом посадил, на всякий случай. Ты ведь тоже из Палестины… Так что, нести халяль? Там еще немного осталось.

– Не надо, неси обычное…

«Надо же, даже халяль», – думала я пятью минутами позже, сидя напротив Клауса и стараясь не слишком торопиться с едой. Трудно соблюдать церемонии после почти суточного голодания. Бифштекс у фашистов оказался очень даже неплох. Собственная кухня, снабжение, обмундирование, тренировочные залы, транспорт, музыкальные инструменты, да еще и халяль по требованию – все это, несомненно, стоило немаленьких денег. Откуда? Тот же Дядюшка Со? Как же до него добраться, черт побери…

– …Даже с десяти метров! – донеслись до меня звуки арабской речи. – Да что там с десяти – с пяти!

Я осторожно покосилась в сторону соседнего стола. Им вовсе ни к чему знать, что я понимаю по-арабски, – и Клаусу тоже. Говорил плечистый белозубый бородач лет тридцати, сидевший во главе стола и, по всем признакам, верховодивший в банде. Тот, к кому он обращался, сердито крутил наголо обритым калганом и, видимо, не соглашался со старшим.

– Еще как попаду! И с десяти, и с двадцати! – обиженно воскликнул он. – Кроме того, там не будет десяти! В упор-то и целиться не надо!

– Шш-ш, тише ты! – шикнул на него кто-то третий. – Раскричался, ослиная башка…

– Сам ты осел! – пуще прежнего обиделся бритоголовый. – Тут все равно никто не поймет. Только «йа» да «йа»… – тупой народец эти германцы.

– Ну не скажи, – солидно возразил начальственный бородач. – Тупые такого штурмового автомата не сделают. Это тебе не «калаш» – по пустыне бегать. «Гевеа» – инструмент для чистой работенки. Только ты ведь и из него не попадешь.

Бритоголовый молчал, грозно насупившись.

– Не дразни ты его, Мансур, – вмешался араб, сидевший по правую руку начальника. – Еще не хватало подраться за день до дела…

– Батшева!.. Батшева!..

Я не сразу осознала, что экскурсовод Клаус вот уже секунд десять зовет меня и все никак не может докричаться.

– Да, Клаус… Прости, задумалась. Что ты спросил?

– Ты идешь с нами на акцию?

– Конечно, – кивнула я. – Хоть какое-то развлечение. Акция-абстракция. Симфонический оркестр против секции художественной гимнастики…

– Ну тогда спускайся в проходную. Выезжаем через тринадцать минут.

– Хорошо, хорошо…

– Оденься покрепче…

Он говорил еще что-то; я слушала вполуха, безуспешно пытаясь снова переключиться на соседей-арабов. Но было уже поздно: гремя стульями, они лениво поднимались из-за своего халяльного стола. Вот ведь чертов Клаус – помешал дослушать завязку детектива! Такое впечатление, что ребятки намечают что-то интересное. Грабеж? Контрабанда? Стрелка с конкурентами? Поди знай… Бандиты – они не только в Африке бандиты, но и в Европе и всюду, куда пролезут.

Точность стритфайтеров не уступала их аккуратности: тринадцать минут спустя наш фургон, как и обещал экскурсовод Клаус, выехал со двора. На этот раз меня как гостью посадили в кабину. Шофер по имени Клаус, как две капли воды похожий на Клауса-экскурсовода, окинул критическим взглядом мою форму одежды и покачал головой:

– Знаешь, тебе лучше выйти раньше.

– Что ты имеешь в виду?

– Высажу тебя отдельно от всех. Не возражай, мне лучше знать.

«Ладно, черт с тобой, – подумала я. – Откуда нам знать, как работают ваши симфонические оркестры». Остаток дороги мы проделали в молчании. Правда, ехали совсем недолго: минут через десять Клаус-шофер свернул к тротуару.

– Вылезай, – сказал он. – Иди направо до площади и жди там.

– Ждать? Чего?

– Увидишь.

Я спрыгнула на тротуар и сразу услышала музыку. Фургон отъехал, а я пошла направо. Площадь находилась метрах в ста пятидесяти и была слышна тем больше, чем ближе я к ней подходила. Прямо перед ней улочка слегка поворачивала, так что картинка появилась передо мной существенно позже звука – как в старых телевизорах, которые нуждались в предварительном разогреве.

На крошечной сцене посреди небольшого сквера – из тех, где молодые мамаши из соседних домов выгуливают младенцев – стоял парень в джинсах, клетчатой рубахе и широкополой шляпе и пел, подыгрывая себе на гитаре. Нехитрый набор его оборудования – микрофон на стойке, усилок и два небольших динамика – без проблем уместился бы, да, видимо, и умещался, в багажнике легкового автомобиля, в котором этот бродячий менестрель разъезжал по городам и весям.

Судя по обшарпанности динамиков, ему далеко не всегда доставалась настоящая сцена; временами наверняка приходилось довольствоваться пешеходной улицей, а то и подземным переходом, и теперь, заполучив в свое распоряжение целую площадь, артист изо всех сил старался соответствовать высокому статусу. Он пел по-немецки, так что я даже приблизительно не понимала содержания песен, но их мелодичность выгодно отличалась от лающих интонаций, которые мне порядком поднадоели за неделю пребывания в сквоте.

Публика подпевала, хлопала в такт, а кое-кто и приплясывал. Состав и объем аудитории полностью соответствовали скромному масштабу певца. Если не считать тех, кто высунулся из окон окружающих зданий, слушателей собралось человек сто, не больше: уже упомянутые мамаши с колясками, случайные прохожие, молодые парочки, домохозяйки, приостановившиеся на пять–десять минут по дороге в бакалею, пожилые завсегдатаи соседнего кафе, прервавшие по такому случаю ежедневную партию в карты. Расположившийся недалеко от сцены передвижной киоск бойко торговал горячими сосисками и пивом.

Артист энергичным аккордом завершил песню, раскланялся и тут же затянул новую. Стоявшая рядом со мной девушка улыбнулась и, что-то сказав, уставилась на меня в ожидании ответной реакции.

– Извините, не понимаю, – смущенно проговорила я по-английски.

– Туристка?

– Ага.

– Нравится? Нам тоже. Он тут часто поет.

– О чем?

Девушка пожала плечами:

– Обычная музыка-фолк. Старые песенки о прежней жизни. Новые песенки о прежней жизни. Главное, что о прежней. Это и хорошо… Подожди-ка…

Она вдруг вскинула голову, как будто расслышав что-то тревожное. Толпа колыхнулась и подалась в сторону от сцены.

– Антифа! – закричал кто-то.

– Антифа!.. Антифа!.. Антифа!.. – повторили десятки голосов.

Моя собеседница в панике рванулась куда-то вбок, но потом, видимо, спохватившись, обернулась ко мне.

– Беги! Слышишь?! Беги, скорее!

Ее заглушил нарастающий шум атаки, сложившийся из слитного нечленораздельного рева, угрожающих выкриков и безумного визга. Всё началось настолько неожиданно, что я не сразу связала происходящее с парнями, которые четверть часа тому назад сидели за моей спиной в кузове фургона. Но это были именно они: молодчики в черных кожаных куртках и черных штанах, заправленных в высокие армейские ботинки. Только теперь стало ясно, как сильно я недооценила решимость и боевую квалификацию этих фашистов. На самом деле, они совсем не походили на симфонический оркестр, сколько бы гобоев ни было свалено в их уродской марксистско-ленинско-карподкинской библиотеке.

Еще глупее с моей стороны было посмеиваться над битами и кастетами в их умелых руках… Пока я слушала парня с гитарой, они высадились где-то неподалеку, потихоньку окружили площадь, а затем, прикрыв морды черными чулками-балаклавами, по команде, с трех разных сторон набросились на собравшихся там людей. Наверно, так атакует стадо разъяренных носорогов. Сквер наполнился воплями избиваемых.

Певец метнулся было к киоску, но получил по коленям бейсбольной битой и упал. Покатилась по земле широкополая шляпа. Взметнулась в воздух и, обрушившись на голову хозяина, простонала раздробленная гитара, предсмертно взвизгнул усилитель, разлетелись в щепки динамики. Упавших топтали, а те, кто удержался на ногах, пометавшись меж битами, кастетами и сапогами, находили спасение в ближней ко мне улице, где вроде бы не было фашистов. Наверно, мне тоже следовало как можно скорее убежать, но я почему-то не могла шевельнуться и, прижавшись спиной к стене, смотрела на страшную картину избиения.

Где-то поблизости взвыла полицейская сирена. Я повернулась на этот исполненный надежды звук и только тут заметила идущего ко мне штурмовика. Нас разделяло не больше десяти метров. Он небрежно поигрывал бейсбольной битой, прикидывая, куда ударить сначала. Веселые серые глаза в прорези балаклавы ловили и оценивали каждое мое движение. Вот и всё, пронеслось у меня в голове. Это ж надо суметь так глупо заработать дырку в черепушке. И хорошо, если только дырку…

Я даже не думала сопротивляться: теперь на меня шел не какой-то там сельский дурачок, которого можно вырубить, лягнув по надкостнице. Этого фашистского пса, специально натасканного на уличные бои, обмануть не получится. Нужно просто присесть, закрыть голову руками и молиться… Краем глаза следя за размахом биты, я сползла по стене, и тут неведомо откуда взявшаяся массивная фигура на секунду-другую застила мне свет божий. Еще один штурмовик? Уже в полном отчаянии я не нашла ничего лучше, чем зажмуриться в ожидании удара.

– Бетти! Вставай, быстро! Бетти, мать твою так и разэтак! Да очнись же ты, черт тебя побери! – Кто-то бесцеремонно тряс меня за плечо и матерился…

Матерился на иврите! На моем родном иврите! Я открыла глаза. Штурмовик лежал совсем рядом, буквально у моих ног. Лежал неподвижно, неловко подвернув ногу, как лежат только трупы. Незнакомец в сером плаще легонько хлестнул меня по щеке.

– Чего дерешься? – обиделась я.

– Вставай, ну… А, чтоб тебя…

Еще более непочтительно помянув мою пропащую матушку, он наклонился и с неожиданной легкостью оторвал меня от земли. Следующие минуты три я провела в состоянии, именуемом «полное опупение». Это ж надо, чтоб вот так вот: взвалить меня на плечи, как пленную сабинянку, как бык – Европу, и тащить – причем бегом! – по улице, на глазах у всего мира… Да мыслимо ли такое, бабоньки?! Возможно, когда-то в раннем младенчестве кто-то вынужденно брал меня на руки, а я вынужденно подчинялась, хотя наверняка орала при этом благим матом. К счастью, моя сознательная память не простиралась настолько далеко. С учетом этого можно было без тени сомнения утверждать, что никто, никогда и ни при каких обстоятельствах не поступал со мной столь бесцеремонным образом.

– Опусти! – приказала я быку, как только более-менее пришла в себя.

– Что?

– Опусти меня немедленно, мать твою…

– Вот только этого не надо, – поспешно перебил он и поставил меня на ноги. – Мою маму не трожь, очень прошу. Идти можешь? Тогда вперед.

В напряженном молчании мы миновали несколько перекрестков.

– Заходим, – скомандовал плащ, поравнявшись с уютным на вид пивным садом. – Садись вон там в уголке.

Я подчинилась. Нехорошо с ходу возражать человеку, который только что вытащил тебя из пасти смерти. Незнакомец вернулся с двумя литровыми кружками, сел напротив меня и одним махом вылакал половину своей бадьи. Здоровенный мужик, косая сажень в плечах, квадратный подбородок, седина на висках и не слишком подходящая к такой солидной внешности почти детская наивность взгляда. Впрочем, первое впечатление могло оказаться ошибкой. На вид ему было под полтинник, хотя двигался дяденька с поразительной легкостью.

– Спасибо, – сказала я.

– Ерунда, – отмахнулся он. – Сейчас я заказал, потом ты закажешь, будем квиты. Ты пей, чего сидишь. Хороший «Пауланер», свежий.

– Я не за пиво благодарю.

– А за что? Оливок я вроде не принес.

– Кончай придуриваться, дядя. Спасибо, что спас. Что вытащил оттуда.

Он ухмыльнулся:

– Ах, ты об этом. Нет, Бетти, тут спасибом не отделаться. Тут баш на баш, не иначе.

– Кто ты? Откуда знаешь мое имя?

– Зови меня Коби. Я давний дружок твоего мужа Мики. С армейских времен.

– Почему я должна этому верить?

Незнакомец пожал плечами:

– Позвони ему, спроси.

Я достала телефон и набрала номер. Мики ответил сразу:

– Где ты? Когда вернешься?

– Думаю, дня через два, – сказала я. – Слушай, милый, ставлю тебя на громкую связь. Тут напротив меня сидит человек размером с небольшую гору. Зовут его Коби, и он уверяет, что знает тебя по армии. Как тебе такое?

– Коби, Коби, Коби… – задумчиво повторил муж. – Нет, не помню. Гони от себя этих ухажеров. Скажи ему, что я любую гору могу ужать до размеров ночного горшка.

Дядя в плаще рассмеялся и склонился к лежащему на столе телефону:

– Узнаю тебя, бижу. Можешь, еще как можешь…

Мики громко выдохнул и молчал не меньше минуты.

– Милый, ты еще здесь? – поторопила его я, когда надоело ждать.

– Возьми трубку.

Я отключила динамик и подняла телефон к уху. Коби, безмятежно улыбаясь, смотрел на меня с противоположной стороны стола.

– Да, милый.

– У тебя проблемы? – напряженно спросил Мики.

– Были. Но этот человек помог.

– Слушай внимательно, – сказал Мики. – Этот человек не врет. Он действительно мой давний друг. Правда, раньше его звали иначе, но это нормально: у таких людей бывает много имен. Главное в другом: рядом с ним всегда очень опасно. Обычно он справляется в одиночку и лишнего не попросит, я уверен. Помогай ему, но только если на сто процентов уверена, что действительно справишься. И не стесняйся отказать, если не уверена. Обещаешь?

– Обещаю.

– Жду тебя через два дня, – сказал он и разъединился.

Я посмотрела на Коби, который разочарованно вертел в руках опустевшую кружку.

– Ну что, Бетти? Все в порядке?

– Вроде да, – кивнула я. – Хотя Мики советует отказывать тебе при первом сомнении. Чего ты от меня хочешь?

– Любящий муж плохого не посоветует, – ухмыльнулся он. – Чего мне от тебя надо… Для начала – пиво. Ты ведь не станешь возражать, если я отолью половинку от твоей кружки? Совсем запыхался, пока тебя тащил.

– Бери, нет проблем. Еще что-то?

– Погоди…

Он перелил половину моей кружки в свою, немного подумал и отлил еще чуть-чуть. Потом достал телефон, полистал и передал мне.

– Посмотри. Узнаешь этого веселого мужчину?

С фотографии белозубо улыбался бородатый араб в клетчатой черно-белой кафие.

– Похоже, что да. Видела его два часа назад, сидел за соседним столом с десятком таких же.

– Похоже или точно?

– Точно, – уже уверенней подтвердила я. – Помню эту родинку. Они называли его Мансур.

– Верно, – обрадовался Коби, – так и есть. Мансур Хад-жихье, матерый зверюга. Еще что-нибудь запомнила?

– Слышала часть разговора. Мансур поддразнивал другого, помоложе, наголо бритого. Что тот, мол, плохо стреляет. А бритый отвечал, что если в упор, то и целиться не придется. Потом кто-то сказал, что негоже собачиться накануне дела. И еще что-то про штурмовые автоматы. «Гинея», если я правильно помню.

– Наверно, «Гевеа», – поправил Коби. – Немецкий автомат «Гевеа Джи тридцать шесть», калибр «пять-пятьдесят шесть», хорош в ближнем бою. Как раз для стрельбы в упор. Что ж, спасибо, Бетти. Ценная инфа. Так-то я догадывался, что они прячутся у анархистов, но полной уверенности не было. Теперь есть.

Он кивнул и основательно приложился к кружке.

– Коби…

– Да?

– Так зачем я тебе понадобилась?

– Для этого и понадобилась, для чего же еще? – Его обращенный ко мне взгляд был по-детски чист и наивен. – Для пива – раз, для опознания – два. Мне-то в сквот без шума не войти, а ты там, можно сказать, пасешься.

– И это всё?

– Абсолютно. Теперь мы с тобой квиты. Вот сейчас допьем и разбежимся. Тебе ведь Мики посоветовал держаться от меня подальше, так? Это очень правильный совет, Бетти… – Он допил пиво и встал. – Назад сама доберешься? Деньги на такси есть?

– Подожди, – решительно проговорила я. – Сядь. Так не пойдет. Если ты не можешь попасть в сквот, откуда тебе знать, когда они поедут на дело? И что это за дело, и сколько человек, и какое оружие…

Коби улыбнулся:

– С этим нет проблемы. Я точно знаю, какова их цель и когда они нападут. И ты тоже поймешь, если включишь мозги.

Я недоверчиво наморщила лоб.

– Откуда мне знать? Это может быть все что угодно. Банк, ювелирный магазин, стрелка с конкурентами, транспорт проституток – да мало ли…

– Ох уж этот криминальный разум, – вздохнул Коби. – Не обижайся, но ты как не от мира сего. Послезавтра в старом аэропорту Мюнхена намечена церемония в память одиннадцати наших спортсменов. По случаю пятидесятилетнего юбилея той гадской Олимпиады. Что называется, есть повод. Будут президенты обеих стран, будут чиновники, будут родственники, будет пресса. А вот Мансура не пригласили, он и обиделся…

Я почувствовала, как краска заливает мои щеки, шею и лоб. В сочетании с волосами они вполне могли бы сойти за живой красно-черный символ анархо-коммунистов. Давно мне не было так стыдно. Это ж надо: настолько зациклиться на деньгах, ограблениях и кражах, чтобы самой не допереть до такой простой и очевидной вещи! Конечно! Трудно вообразить более лакомое блюдо для арабских «борцов за справедливость» и для их давних европейских братьев типа старого вурдалака Клауса Вагнера, чем повторение одного из самых резонансных терактов прошлого века!

Ясно, что полиция там будет на каждом квадратном метре, так что террористы вряд ли рассчитывают на большое число жертв. Но для впечатляющего эффекта достаточно чисто символической атаки. Просто напасть, ввязаться в бой – пусть даже и не внутри зала, а снаружи, на прилегающей улице, застрелить или ранить двух-трех случайно попавшихся под руку приглашенных и одного-двух охранников… А там уже можно и сдаться, ведь главная цель достигнута: мир поймет, что они все еще здесь, еще живы, но уже с новым поколением бойцов – как прежде, готовых к непримиримому джихаду, к войне с ненавистной Системой…

– Да не переживай ты так, – сказал Коби, сочувственно наблюдая за пожаром, пылающим на моих щеках. – Остынь, хлебни пивка, это помогает. Хороший «Пауланер»…

– …Свежий, – упавшим голосом закончила за него я. – Да, ты говорил, помню. Но как это мне даже в башку не пришло… Боже, какая дура…

Он покаянно покачал головой:

– Знаешь, в числе многих моих слабостей есть одна, которая особенно страшна. Совершенно не могу видеть, как страдает красивая женщина. Сколько баррелей крови мне это стоило – не передать. Перестань, очень прошу. Или скажи, чем помочь…

Ого! Это меняло дело… Я быстро обдумала внезапно открывшуюся возможность и умоляюще взглянула на Коби.

– Ладно, если ты так настаиваешь… Помоги мне вот в чем. Я хочу участвовать.

– Участвовать? – удивился он. – В чем?

– В ликвидации группы Мансура. Вместе с тобой!

Отчего-то мне вдруг показалось чрезвычайно важным лично снять с пробега этих сволочей-клаусов и их братьев-мусульман. Возможно, потому, что они всего лишь час тому назад едва не искалечили меня бейсбольными битами. А может, было обидно за бездарно потраченную неделю и хотелось придать хоть какой-то смысл довольно бессмысленной поездке. Или, что скорее всего, я наконец-то почуяла восхитительный запах опасности. Ну а кроме того, Коби производил впечатление весьма информированного типа, способного ответить на пару-тройку интересующих меня вопросов, а значит, стоило продлить знакомство.

– Вот еще! – твердо сказал Коби. – Даже не думай. Мики мне не простит, если я втяну тебя в эту историю.

Я тщательно сморщила лицо, словно собираясь заплакать.

– Тьфу! – с досадой проговорил он. – Ладно, черт с тобой, бижу! Но только если будешь слушаться во всем.

– Ты не пожалеешь, – быстро закрепляя завоеванные позиции, пообещала я. – Смотри, во-первых, ты можешь поручить мне подложить в их фургон симпатичную аккуратненькую бомбочку. Во-вторых, если после этого кто-нибудь выживет, я очень неплохо стреляю. Не как Мики, но на двести метров из М-40…

– Отставить! – рявкнул Коби. – Так. Сиди здесь, не двигайся и, главное, молчи.

Он вернулся через десять минут еще более раздосадованным.

– Чертова забегаловка! У них вообще нет коньяка, только шнапс, причем грушевый! Даже не сливовый, прости Господи! Фу, гадость… На, пей!

– Пить гадость?

– Уже оспариваешь приказы? – ядовито осведомился он.

– Нет-нет, что ты… – Я хватанула германский одеколон.

Чего ни сделаешь ради пользы дела.

– Значит, так, – сказал Коби. – Не вздумай ничего никуда подкладывать и тем более стрелять. Нашего личного участия вообще не потребуется.

– Как это так?

– А вот так! Сегодня же немцам сольют подтвержденную информацию о Мансуре. Дальше они всё сделают сами – возьмут группу без шума и пыли, никто даже не заметит. Это очень важно, чтоб никто ничего не заметил. Если Мансуру удастся затеять уличный бой во время церемонии, он, считай, уже добился своего. Это ни в коем случае не должно превратиться в инцидент. Наша задача – проследить за выполнением и вмешаться, если что-то пойдет не так. То есть в самом крайнем случае, понятно?

Полчаса спустя я вышла из такси у ворот сквота. Бультерьеры анархистской проходной приветствовали меня почти дружеским рычанием. Я поднялась к кабинету Санта-Клауса и застала его за просмотром городских новостей. Старик выглядел озабоченным.

– А, вот и ты! – рассеянно проговорил он и снова повернулся к телевизору.

На экране показывали разгромленную площадь: битое стекло, брошенные сумки, рассыпавшиеся по мостовой овощи, измочаленную широкополую шляпу, одиноко валяющуюся, потерявшую свою напарницу туфлю, пустую детскую коляску, скомканные окровавленные тряпки, в которых угадывались чьи-то кофты, береты, платки… Затем переключили на параллельный репортаж из приемного покоя больницы: забинтованные головы, руки на перевязи, ссадины и синяки, боль и слезы.

– Что говорят? – спросила я.

Призрак пожал плечами:

– Что было, то и говорят. Столкновение демонстрантов из «Антифа» с участниками неонацистского митинга.

– Наверно, я не очень врубаюсь в местную специфику, но люди на площади мало походили на неонацистов. Обычные горожане, собравшиеся послушать уличного музыканта…

– Вот именно, что не врубаешься! – сердито перебил он. – Берешься судить, а сама не понимаешь ни слова по-немецки! Этот так называемый музыкант известен своими фашистскими текстами про германские леса, германские поля, германские деревушки… Всё у него германское, германское, германское… Что это, по-твоему, как не слегка завуалированный неонацизм? За кого, ты думаешь, голосуют его слушатели? За Систему! За традиционные нормы! Против беженцев, против «зеленых», против квиров и феминисток, против всех нас!

Я поспешила взять примирительный тон:

– Не кипятись, старина. Я вообще-то быстро усваиваю новый материал – нужно только, чтобы мне объясняли его очень-очень долго, медленно и подробно. Вот как сейчас: ты рассказал, я поняла. Спасибо. Но у меня на самом деле другой вопрос: когда мы будем обсуждать наши дела? Какие игрушки вам нужны? Сколько, в какие сроки?

Санта-Клаус оторвался от телевизора и взглянул на меня с такой откровенной досадой, что я впервые поняла: ему не нужно никакого оружия! Во всяком случае, сейчас, на этом этапе. Он просто морочит мне голову, тянет время. Но зачем? Почему сразу не сказать девушке «до свидания»?

– Давай поговорим завтра, – сказал он. – Завтра, после обеда. Или даже ближе к вечеру. Дело в том, что тут наметились некоторые проблемы… Погоди…

На экране снова возник репортер в антураже больницы и что-то доложил – сожалеюще и многозначительно. Старик выслушал и хлопнул себя по колену.

– Что случилось?

– Я ж говорю: проблемы… – мрачно ответил он. – Подтвердили, что есть один погибший. И, к величай-шему сожалению, он не из неонацистов. Наш парень, стритфайтер, один из лучших бойцов. Слушай… ты ведь тоже была там, на площади. Может, видела что-нибудь особенное?

– Особенное – это какое? – уточнила я. – Видела, как наши их разгоняли. Видела, как топтали. Видела, как лупили битами…

– Да нет же! – с еще большей досадой воскликнул Призрак. – Особенное – это когда нападают на наших!

Я добросовестно погрузилась в размышления.

– Гм… на наших? Нет, такого не помню. Да у этих фашистских гадов и оружия-то не было. Ни бит, ни кастетов…

– Разве я спрашивал про биты? – нетерпеливо перебил он. – Врач сказал, что погибшему свернули шею. Такие вещи делают голыми руками. Видела ли ты что-нибудь в этом духе?

– Н-нет…

– Так и думал… Ладно, иди пока. Завтра поговорим. Приходи часов в шесть…

Засыпая в своей келье, я думала о таинственном пятидесятилетнем бугае, называющем себя Коби, но пользующемся, как сказал Мики, многими именами. Кто он и кем послан? Мосадом? Службой охраны президента? Армейской разведкой? Типчик наверняка непростой, запоминающийся надолго, иначе Мики не смог бы узнать его всего лишь по одной фразе. Если, конечно, эта фраза – не кодовая. Я восстановила в памяти тот фрагмент разговора за столиком пивного сада. Что он такого сказал, после чего мой муж заткнулся, как от удара под дых, и молчал целую минуту?

«Узнаю тебя, бижу…» – вот что. Я помнила это словечко с детства, потому что жила в приемной семье возле Ашдода и не раз слышала его в разговоре гостей жирного фалафельщика Цвики. «Бижу» – так говорят там выходцы из Грузии. Что-то вроде английского “guy” – паренек, приятель. Видимо, Мики так и опознал «давнего друга» – сначала по словечку, а потом и по голосу.

Сколько он тащил меня на плече… – минимум полкилометра, причем бегом. Здоровый лось, что и говорить. Свернул шею хорошо натренированному уличному бойцу – да еще и так, что никто не обратил внимания, включая меня и, похоже, самого бойца. Откуда он вообще возник, этот Коби? Точно не сзади: я ведь прижималась спиной к стене и к тому же все время вертела головой. В такой диспозиции трудно не заметить столь мощную фигуру. Наверно, это тоже особый вид таланта, вдобавок к умению мгновенно убивать голыми руками – способность оставаться невидимым и маневрировать с легкостью и скоростью реактивного зайца…

Я еще раз похвалила себя за то, что сохранила в действии столь ценное знакомство, и заснула с полузабытым за эту неделю сознанием успешно прожитого дня. Однако следующие сутки прошли настолько бездарно и скучно, что впору было подумать, будто мне привиделась вчерашняя остросюжетность. Началось с того, что я продрыхла почти до одиннадцати: недосып продолжал взимать с меня старые долги. Наскоро умывшись, я выбралась в коридор – для того лишь, чтоб застать сквот в самом разгаре скорби по погибшему камраду.

Какое-то время я тешила себя благотворным злорадством по этому поводу, снова и снова прокручивая в памяти момент своего чудесного спасения: стритфайтера, поигрывающего битой в трех шагах от меня, мелькнувшую перед глазами тень и уже в следующее мгновение – лежащий на мостовой труп с неловко подвернутой ногой. Но, к сожалению, злорадство – не то чувство, которое держится долго; полностью иссякнув в течение получаса, оно оставило меня помирать от скуки меж похоронных физиономий.

– Клаус был замечательным поэтом, – со слезой в голосе сказал мне Клаус-экскурсовод.

«Как же, как же… – хотела ответить я. – Интересно, что вдохновляло его больше: проломленные черепа или выбитые зубы?»

– Он – автор нашего гимна, – добавил Клаус.

Это прозвучало знакомо, и, поднапрягшись, я вспомнила школьный урок по теме «Катастрофы», на котором историчка рассказывала о нацистском поэте-штурмовике. Он как раз написал гимн штурмовых отрядов и тоже был убит – по-моему, коммунистами. Тогда две эти близкие по духу холеры мочили друг друга при первой возможности. Если не ошибаюсь, тот штурмовик, так же как и нынешние стритфайтеры, тренировался для уличных драк, боксировал и занимался джиу-джитсу. Помню, тогда меня ужасно поразило, что поэты могут быть нацистами, а нацисты – поэтами; оттого и врезалось в память. Кстати, не исключено, что и того камрада звали Клаус… Клаус Ветцель? Нет-нет, как-то иначе…

– Хорст Вессель! – выпалила я прямо в физиономию скорбящего экскурсовода.

Клаус нахмурился:

– При чем тут Хорст Вессель?

– Вовсе ни при чем, – поспешно заверила его я. – Сама не знаю, как у меня вырвалось.

Последнее было истинной правдой.

– Хотя… – Клаус наморщил лоб. – Говорят, мотив этой песни пришел из Советской России и был сначала гимном коммунистов. А уже потом…

Я поскорее перевела разговор на тренировки, чтобы снова не ляпнуть что-нибудь невпопад. За обедом меня опять, будто специально, посадили рядом с халяльным столом, где обедал Мансур со своими головорезами. Правда, на этот раз они переговаривались полушепотом, ни о чем не спорили, и мне не удалось разобрать ни слова. Дальше я снова помирала от скуки, дожидаясь шести часов вечера, назначенных Призраком для переговоров. Старый черт принял меня не сразу, заставил ждать до семи, а потом завел речь о катастрофической нехватке денег и мотал мне нервы, пока я не взорвалась.

– Ты хочешь сказать, что я ошивалась тут больше недели, чтобы услышать эти детские жалобы?

– Ну почему же детские? – Он встал и подошел к окну. – Честно говоря, мы рассчитывали, что, по крайней мере, за часть товара не придется платить.

– Ты же вроде когда-то был марксистом, – напомни-ла я. – Забыл формулу «товар – деньги – товар»? Считай, что договариваешься с Марксом: нет денег – нет товара.

Старик молчал, глядя в окно.

– Алло, ты меня слышишь?

– Слышу, – безразлично отвечал он, приближая лицо к стеклу, чтобы лучше видеть. – Но твой предшественник камрад Нисангеймер многое присылал нам в подарок. Отчего бы и тебе не начать с жеста доброй воли?

– Какая, к черту, добрая воля? Ты что, издеваешься?

Он снова не ответил, и я подошла к окну – посмотреть, что так заинтересовало паршивого Санта-Клауса. Во дворе и в самом деле разворачивалось целое представление. «Веселый мужчина» Мансур Хаджихье, стоя рядом с фургоном, тренировал своих людей быстро выскакивать наружу. Раз за разом они забирались внутрь, а затем, по команде распахнув заднюю дверь, горохом сыпались из кузова. Мансур отрицательно мотал головой, собирал группу вокруг себя и, видимо, объяснял, что именно пошло не так. Затем они снова поднимались внутрь, дверь закрывалась, и все повторялось в той же последовательности.

– Готовятся, – ласково улыбаясь, проговорил старик.

– К чему?

– Ясно к чему: быстро выпрыгивать…

– Но зачем?

Он недоуменно взглянул на меня:

– Откуда мне знать, Батшева? Палестинские братья получают у нас кров, еду и гостеприимство, не более того. Мы никогда не спрашиваем, какие у них планы и что у них на уме. Так надежней и для них, и для нас… Напомни, о чем мы с тобой говорили?

Я с трудом удержалась, чтоб не вмазать ему по морде. Нехорошо бить стариков.

– Вот что, дорогой Клаус Вагнер или как тебя там. Понятия не имею, какого черта ты не дал мне уехать позапрошлой ночью. Хочешь делать бизнес – делай бизнес. Не хочешь – не морочь мне голову. Завтра утром я улетаю. У тебя есть мой номер. Надумаешь говорить серьезно – звони.

Прежде чем выйти за дверь, я на всякий случай оглянулась. Старый сукин сын улыбался все так же ласково и явно не намеревался умолять меня остаться и продолжить разговор. Как это понимать, черт побери? Это что – их манера начинать торговлю? Или они вовсе не заинтересованы в оружии? Я просто терялась в догадках.

Призрак так и не проявился – ни до полуночи, когда я, устав ждать, задремала, ни наутро, когда проснулась. Наверно, опять отправился бродить по Европе. Не остановленная никем, я выкатила свой чемодан из гостевой кельи, спустила его по лестнице, миновала проходную и, пройдя через двор, вышла на улицу к такси, заказанному по телефону. По-моему, ни одна сука даже не проводила меня прощальным взглядом из окна. Трудно было вообразить более неудачную поездку. Благородный Мики, конечно, не скажет ничего вроде: «А я тебе говорил…», но от сознания этого мне не становилось легче.

Последний шанс на какую-то минимальную пользу был связан с таинственным бугаем Коби: мы договорились встретиться в том же пивном саду, где расстались позавчера. Я села за столик, взяла бутылку мозельского и кое-что из жратвы и приготовилась ждать, робко надеясь, что хоть тут-то меня не надинамят. К счастью, бугай оказался человеком слова и даже не слишком опоздал, если ориентироваться на весьма широкие отечественные мерки.

– Куда теперь? – с готовностью примерно на всё поинтересовалась я, бухнувшись рядом с Коби на сиденье съемного «Опеля».

– Туда же, откуда ты уехала, – флегматично отвечал бугай. – Думаю, их будут брать прямо на выезде или рядом.

– Опять? – простонала я. – Опять в это место, глаза б мои на него не смотрели…

Увы, вскоре мы и в самом деле прикатили в чертов Риттергат и припарковались примерно в одном квартале от сквота. Коби достал из бардачка два бинокля – себе и мне.

– На что смотрим?

Он иронически покосился на мою воодушевленную физиономию.

– Пока ни на что, отдохни. Ждем. Что-то ты сегодня какая-то… гм…

– Энергичная? Полная жажды действия? Мобилизованная?.. – Я на секунду призадумалась в поисках новых предположений.

– Взвинченная.

Я вздохнула:

– Ага. Если честно, полное фиаско. Зря приперлась сюда за тридевять земель.

– Что, не покупают бедуинские «калаши»?

– Какие такие «калаши»? – я изобразила крайнее удивление. – О чем ты?

– Железные, – ухмыльнулся Коби. – Извини, что так напрямик, но ты ведь сама сказала «если честно». Не хочешь честно – не будем, я не настаиваю.

Час от часу не легче… Этот тип знал обо мне намного больше, чем хотелось бы. А вот я о нем – ничего. Не слишком приятная ситуация.

– Похоже, ты очень информированный господин.

– Есть немного, – кивнул он. – Тебе это мешает?

– Да, в общем, нет, – я пожала плечами. – Не мешает, пока мы играем за одну команду, как сейчас. В ином случае моя шея чувствовала бы себя крайне неуютно. Кстати, о шеях: в сквоте траур по Клаусу, если тебя это интересует.

– Нет, не интересует. Не знаю никакого Клауса.

– А Дядюшку Со? Знаешь ли ты Дядюшку Со?

Коби удивленно вскинул брови:

– Зачем тебе Дядюшка Со?

– Взять у него деньги.

– Ну, на это много желающих, – рассмеялся он. – Только боюсь, ты не подходишь под его стандарты. Дядюшка Со финансирует только мерзавцев и подонков.

– Кто он такой?

– Дядюшка Со… – произнес Коби с расстановкой, словно пробуя имя на вкус. – Мультимиллиардер, основатель, президент и главный спонсор «Фонда прогрессивного общества». Его настоящее имя Джошуа Соронс. Когда-то много летал по свету, наблюдал за своими проектами. Сейчас-то уже годы не те, сидит дома, как паук в углу паутины. Но нити по-прежнему держит крепко.

– И где же его дом?

– Их несколько. В Калифорнии, в Колорадо, в Коннектикуте… О! Смотри, кажется, началось!

Он поднял к глазам бинокль. Из ворот сквота выехал фургон и медленно двинулся вверх по улице – тот самый фургон, с которым Мансур тренировал вчера высадку своего террористического десанта. Коби быстро завел мотор, но, как выяснилось, торопиться было некуда. Взвыли сирены, и улица вмиг наполнилась полицейскими машинами и спецназовцами в полном боевом облачении с нацеленными автоматами у плеча. Фургон остановился. Залаяли динамики – сначала неразборчиво, по-немецки, потом понятней, по-арабски.

– Сдавайтесь! Выходить по одному, без оружия!

После минутной заминки задняя дверь фургона распахнулась, и безоружные бандиты стали один за другим спрыгивать на землю. Мы с Коби прильнули к биноклям.

– На колени! – продолжал командовать громкоговоритель. – Раздеться до пояса! Руки за голову!

Все кончилось быстро, без единого выстрела. Меньше чем через десять минут группа Мансура, включая его самого, была арестована, закована в наручники и погружена в полицейский автобус.

– Ничего не понимаю… – озадаченно проговорил Коби.

– Что такое?

– Ты видела у них автоматы?

– Наверно, оставили в фургоне, – предположила я. – Им ведь сказали выходить без оружия, ты сам слышал.

– Слышать-то слышал, но… как-то не вяжется. Посмотри на мента, который осматривал фургон. Не думаю, что он похож на человека, который только что обнаружил десяток штурмовых винтовок, гранаты и пистолеты. Обычно в таких случаях показывают товарищам трофеи, зовут посмотреть. А этот вошел пустой и вышел пустой с тем же выражением лица. Странно. И если уж говорить о лицах… Такое впечатление, что арабы не сильно переживали по поводу ареста. Мансур так и вовсе улыбался.

– Что ты хочешь этим сказать? Что они не ехали на дело? Даже если в фургоне вообще нет оружия, это мало что значит. Они могли подобрать автоматы по дороге, на каком-нибудь секретном складе. Я провела в сквоте полторы недели и не видела ни одного ствола. Наверняка они держат свой арсенал в другом месте, о котором известно очень немногим.

Коби с сомнением покачал головой:

– Не знаю, не знаю. Скажи-ка… ты говорила, что подслушала их в столовой сквота. Ты сама села за соседний стол или тебя кто-то посадил туда?

– Посадили. Потом я видела в окно, как они тренируются во дворе.

– И к окну тебя…

– Тоже подвели… – тихо закончила за него я, уже начиная осознавать свою унизительно-подчиненную роль.

Теперь события последних дней наконец-то выстроились в моей неразумной башке в одну до боли понятную линию. Анархисты подозревали меня с самого начала и попросту использовали для слива информации о якобы планируемом теракте. Использовали как дурочку, как марионетку. Для этого я им и потребовалась – для этого, а вовсе не для переговоров о закупке оружия, которые они не собирались вести в принципе. Для этого они усаживали меня по соседству с арабами, для этого Мансур и его люди разыгрывали передо мной театральный этюд с соответствующими обрывками фраз, для этого старый хитрец Санта-Клаус организовал целое представление с фургоном во дворе сквота и чуть ли не силой подтащил меня к окну – чтоб увидела, чтоб убедилась, если вдруг не поняла с первого раза…

– Погоди, Коби… – пробормотала я. – Ты говоришь, что это инсценировка? Что я помогла им ввести в заблуждение тебя и полицию?

– Шш-ш… давай-ка позвоним кое-куда… – сказал он, доставая телефон. – Алло, Моше? Это Коби. Да, арестовали. И увезли. Нет, без стрельбы. Похоже, они вовсе были без оружия. У полиции нет на них ничего. Помурыжат и отпустят. Да вот так… Слушай, у тебя там нет ничего нештатного? Ну, там… внезапных замен, новых гостей, неожиданных перестановок? Есть? Какие? Двое из внешнего кольца… ага… один музыкант… один осветитель… Да, скуповато. Почему спрашиваю? Потому что, если тут была инсценировка, не исключено, что настоящий удар они готовят в другом месте, а тут отвлекали внимание. Сам ты параноик. Ладно, до встречи.

Он закончил разговор и повернулся ко мне:

– Не переживай, Бетти. Я ведь говорил, что у меня с этим пунктик. Они точно не полагались на тебя одну. Полиция получила инфу еще и по другим каналам. Что ты так на меня смотришь?

– Коби… – еле слышно прошелестела я. – Какой музыкант?

– Что?

– Твой человек сказал, что подменили одного музыканта. Какого?

– Какого-какого… – с досадой проговорил он. – Во фраке, вот какого. У них там на сцене будет играть оркестр. Не совсем симфонический, поменьше, но тоже серьезный…

– Какого музыканта?! – заорала я прямо ему в ухо. – Позвони, узнай!

– Да что ты так разоралась… прямо беда… – Он снова набрал номер. – Моше? На чем играет тот музыкант? Зачем? Да так, может, я сам его подменю. У меня куча дипломов и премий за игру на нервах. Ага. На гобое? Нет, бижу, на гобое не смогу. Бай!

Коби спрятал телефон в карман и посмотрел на меня.

– Довольна?

– Поехали, – твердо сказала я. – Это он и есть. Человек с гобоем. Я уверена. Гобой – это такая длинная прямая дудка с клапанами…

– Деточка, я знаю, что такое гобой… – начал он.

– Ну а коли знаешь, тогда поехали! Потому что позавчера я видела их в сквоте, в библиотеке. Целых пять штук, причем три из них раскурочены. Зачем стритфайтерам пять гобоев? Они пользуются битами.

– В самом деле, – пробормотал он, срывая машину с места в карьер. – Пять гобоев – это чересчур. Никогда не видел больше трех на одной сцене. Но какова идея-то, а? По плану оркестр должен сидеть прямо перед гостями, в пяти метрах от первого ряда. Оба президента с женами, послы, министры… Обалдеть… Ты умница, Бетти! Не волнуйся, успеем… Главное, чтоб без шума. Будет шум – они, считай, победили…

На месте Коби я бы просто еще раз позвонила тому же Моше, в охрану. Но, видимо, этот здоровенный бугай, перемещающийся с легкостью балерины, верил только самому себе. Наверно, у него имелся очень солидный опыт работы «без шума». Мы прошли за кулисы за четверть часа до того, как музыканты должны были выходить на сцену. «Гобоист» сидел отдельно, что выглядело естественно для случайного сменщика, найденного в последнюю минуту и не знающего тут никого.

Коби предупредил, что мы не будем спешить, а подождем удобного момента. Так оно и получилось: «сменщик» отправился в туалет, чтобы – как выяснилось потом – привести взрыватель в боевое положение. Помимо одноразового дробовика с пятью зарядами, искусно спрятанного внутри гобоя, он нес на себе пояс смертника с пластидом и шрапнелью. Коби перехватил этого доброго человека у входа в сортир, и опять никто ничего не заметил. Шум? Забудьте, какой шум? Даже я, которая специально прислушивалась, не разобрала ничего, кроме легкого хруста. Десять минут спустя охрана спешно эвакуировала «музыканта», как было объявлено, в госпиталь вследствие внезапного тяжелого инфаркта.

Церемония прошла без сучка и задоринки. Как утверждали понимающие люди, оркестр играл превосходно, хотя временами ощущалась нехватка духовых.

7

Что сказать в ответ на неминуемый вопрос мужа: «Ну, как прошло?» Скорее всего, многие женщины и до меня всерьез задумывались на эту тему. Здесь главное – не слишком самоуверенно полагаться на свою способность задурить голову любому мужику. Кошки тоже заведомо внимательней, осторожней и шустрей автомобилей, умеют в мгновение ока отпрыгнуть, взобраться на дерево и просочиться меж прутьев забора, но тем не менее регулярно попадают под колеса. Задурить-то ты задуришь, но ведь известно: недостаток быстрой смекалки мужчина компенсирует слоновьим задним умом. Не получив удовлетворительного ответа, он может временно согласиться, но в дальнейшем непременно вернется к обдумыванию предмета и, натужно поскрипев несмазанными шестеренками своей прославленной мужской логики, придет к типично мужскому выводу: туповатому, тяжеловесному и, главное, крайне нежелательному с твоей точки зрения. В общем, легкомыслию тут не место.

Нельзя сказать, что у меня не было ни одной свободной минутки на размышления – напротив, я часами слонялась без дела по анархистскому сквоту, не зная, куда себя деть. Но в башке словно образовался запретный барь-ер: мне ужасно не хотелось думать об этом – не хотелось до чертиков, до тошноты. Поэтому я всё откладывала и откладывала, пока не решила, что займусь этим во время полета домой. В итоге, когда зажглась надпись: «Пристегните ремни» и самолет стал выруливать на полосу, никакие отговорки уже не помогали, и я осталась наедине со своей проблемой.

Итак, как прошло, Батшева? В принципе, я могла бы скромно заметить, что по ходу спасла двух президентов, дюжину министров, родственников одиннадцати погибших спортсменов и небольшой симфонический оркестр в придачу. Но на это Мики, скорее всего, лишь усмехнулся бы. Во-первых, моя роль в этом подвиге была минимальной по сравнению с вкладом истинного спасителя. Во-вторых, и в главных, при всем уважении к юбилейной церемонии, ездила я в Мюнхен совсем за другим.

И вот как раз с этим «другим» наблюдался полнейший провал. Хуже того – абсолютно смехотворная комедия, идиотская мыльная опера. Я начала свой славный путь с проживания в обществе безумных «менструаз» и номерных «левыхгрудей», отзываясь сама на дурацкое погоняло «Клиторэмма Гольдман». В качестве этой Клиторэммы я расхаживала по улицам европейского города с нахлобученной на голову моделью женских гениталий. Затем, не удостоившись чести быть принятой в общество геев, трансов, драг-квинов, а также двуногих мужей и жен четвероногих представителей домашней фауны, принимала участие в постыдных нападениях на рестораны и мясные рефрижераторы. Чудом пережила несколько ночей в веганской спальне – без кислородного баллона и даже без противогаза. И, наконец, добралась до обители стритфайтеров – для того лишь, чтобы быть беспардонно использованной ими, как полезная дура, как тупая марионетка, в запланированной террористической акции.

Обо всем этом хотелось забыть, как о страшном сне, и уж, конечно, ни в коем случае не упоминать в ответ на вопрос: «Ну, как прошло?» Проблема, однако, заключалась в том, что значительная часть этого безумия была известна моему мужу из новостей, а о другой части он мог без особого труда догадаться по моей покаянной физиономии. Врать и придумывать не хотелось. Уже где-то над Кипром, изрядно помучившись и мысленно перебрав многие варианты – один хуже другого, – я остановилась на абстрактно-философской формулировке «любое знание небесполезно». Теперь я могла без проблем накатать докторат по современному анархизму, а еще лучше – выступить свидетельницей на судебном процессе о преступлениях этой сволочи против человечества.

Утешая себя этой сомнительной мыслью, я вышла в зал прибытия аэропорта – прямиком в объятия радостного Мики и восторженного Малыша. Мы в самом деле сильно соскучились друг по другу. Момент, которого я так боялась, наступил на подземной стоянке. Усадив мальчишку в детское кресло, Мики повернулся ко мне и с улыбкой, как бы между делом, поинтересовался, как прошло.

– Как прошло? – переспросила я и… и… и обнаружила, что просто не в состоянии вымолвить даже самое первое слово заранее заготовленной и выстраданной фразы. В следующее мгновение из моих категорически непривычных к слезоотделению глаз хлынули целые потоки – настоящее наводнение, грозящее затопить бассейн стоянки и ни в чем не повинные автомобили. К счастью, Мики принял удар на себя, остановив слезы плотиной широкой мужской груди.

– Ну что ты, девочка… – ласково твердил он, пока я рыдала у него на плече, выплакивая все унижения, гадости и подлости двух минувших недель. – Ничего страшного не случилось. Ну перестань… Ты вернулась в целости и сохранности, а это главное. Забудь этих дебилов, забудь. У нас есть чем заняться, интереснейшее дело. Обещаю, тебе понравится. Ну не надо, успокойся, не пугай Малыша. И вообще, любое знание небесполезно…

Естественно, от последней фразы меня тут же бросило в безудержный хохот, что обрадовало Малыша, но еще больше обеспокоило Мики. Неприятно, когда отправляешь в полет более-менее нормальную жену, а возвращается сумасшедшая истеричка. Эта мысль привела меня в чувство.

– Всё, всё, прости, милый… – пробормотала я, отстраняясь от плотины и обеими руками осуществляя осушение и мелиорацию физиономии. – Устала и соскучилась, вот и результат. Поехали домой.

Нужно отдать должное моему мужу: он больше ни разу не вспоминал ни о постыдной шапке из папье-маше, ни о веганах, ни о других моих художествах. Трудно поверить, но я не услышала от него ни упреков, ни шуточек, ни тонких намеков на мое тотальное фиаско. Ни одного «я ведь тебе говорил», или «об этом я тоже предупреждал», или «ну, и кто оказался прав?» Ни одного – как будто вообще ничего не случилось, как будто предыдущие две недели я провела не в Мюнхене, а здесь, в Офере, на семейной кухне, у Мики под боком. Честно говоря, я вовсе не уверена, что смогла бы на его месте вести себя столь же великодушно.

Но при этом было совершенно ясно, что вскоре наступит и следующий этап, когда Мики потребует – причем справедливо – права на свой собственный ход. Дескать, ты, Бетти, попробовала, теперь моя очередь. Неспроста ведь при встрече он сказал, что нам есть чем заняться… Так оно и случилось. Мики завел этот разговор на третий день после моего приезда. Мы как раз отправили Малыша в школу и мирно завтракали, заряжаясь ярким оптимизмом солнечного утра.

– Бетти, помнишь, я говорил, что наметилось интересное дело? – с наигранной ленцой проговорил муж. – Не хочешь взглянуть, ознакомиться? Мне просто интересно твое экспертное мнение.

«Экспертное мнение»! Ха! Отчего-то мужчины уверены, что тонкая лесть – кратчайший путь к женскому сердцу. Ошибка! Действительно кратчайший путь туда лежит через грубую лесть, причем чем грубее, тем лучше. Впрочем, тонкая тоже худо-бедно работает.

– Хорошо, милый, если тебе так хочется, – невинно хлопая глазами, ответила я. – А что там такое, если вкратце? Очередной заказ? Жена – мужа? Или муж – жену?

– В том-то и дело, что нет, – помотал головой Мики. – На этот раз что-то совсем не банальное. Учительница хочет заказать директора школы.

Я фыркнула:

– И это ты называешь небанальным? Бабские разборки в учительской?

– А вот почитай, почитай… – улыбнулся он.

На первый взгляд, содержимое файлов, полученных мною от Мики, казалось стандартным учительским конфликтом. Некую Голди Маутсон, преподавательницу истории в старших классах школы небольшого вирджинского городка Шелдона, собирались уволить – как она полагала, абсолютно несправедливо. Главным врагом и инициатором заговора против себя Голди считала директора – его-то она и намечала в жертвы. Что, мягко говоря, не говорило в ее пользу. В мире ежечасно лишаются работы миллионы людей, и если бы каждый из них принимался мстить за свое увольнение, то человечество вымерло бы в течение года. Лично я наверняка забраковала бы подобную кандидатку в заказчицы уже на самом первом этапе. Понятия не имею, чем она ухитрилась привлечь внимание моего мужа. Интуиция, не иначе.

Как правило, мы выуживали потенциальных клиентов на забавном сайте LFH, что означало “Looking For Hitman” – ищу наемного киллера. Его анонимные посетители заходили туда отвести душу и помечтать о заслуженном наказании неверного мужа, гулящей жены, придирчивого начальника, удачливого соперника и прочих, пока еще ходячих помех. Само собой, это делалось в шутку, но в каждой шутке есть доля подспудного намерения. И если ваш глаз достаточно наметан, чтобы определить существенный размер этой доли, а ухо достаточно чутко к горькой интонации шутника, можно начинать переговоры.

Обычно они многоступенчаты – и не только из соображений нашей безопасности, но и потому, что средний клиент склонен долго бродить вокруг да около. Сначала он делает вид, что всего лишь продолжает шутить. Затем начинает рассказывать байки о случайном знакомом, который хотел бы выяснить некую принципиальную возможность. Потом несколькими штрихами набрасывает параметры цели. В общем, пока доходит до чего-то реального, то есть до выплаты аванса, может пройти не одна неделя; некоторые особо мнительные карпы по нескольку раз уходят и возвращаются, прежде чем заглотить наживку.

Но в данном случае получилось иначе, в отличие от привычной для нас рыбацкой процедуры вываживания. Мисс Маутсон клюнула практически сразу – решительно и бесповоротно, наподобие бесшабашного окуня, голодного до полной потери бдительности. Она хотела увидеть результат, и как можно скорее. По-видимому, воды действительно объяли бедную училку до самой души ее – если, конечно, для окуней это является чем-то нежелательным. Ее рвение и в самом деле выглядело настолько нестандартно, что я решила не торопиться с выводами, а тщательно проверить обстоятельства заказа. Чем именно тиран-директор так досадил учительнице истории? Назойливым ухаживанием? Неудачно составленной сеткой учебных часов? Принципиальными расхождениями во взгляде на роль президента Линкольна в битве под Сталинградом – или где он там воевал?

Собранный мужем файл содержал ссылки на статьи в прессе и комментарии в социальных сетях. Судя по ним, интересующая меня сказка, как и положено интересным сюжетам, началась издалека, то есть вовсе не в школе, где работала учительница, и даже не в Шелдоне, где находится эта школа.

В принадлежащем к тому же округу городке под названием Скофилд жил-был чернокожий подросток, полный тезка Джорджа Флойда, не так давно причисленного к лику святых американских великомучеников. По-видимому, сходство не ограничивалось только фамилией. Джорджи-младший – или просто Джуниор, как его называли, не желая всуе поминать священное имя – усердно следовал примеру старшего в части потребления дешевой наркоты всех видов, какие только удавалось купить на соответствующих городских углах или отнять у менее решительных знакомцев и незнакомцев.

Закинувшись, накурившись или наколовшись, паренек ощущал прилив половой энергии и немедленно приступал к поиску способа выплеснуть ее в чей-либо рот или задний проход. Пока его жертвами были столь же обдолбанные подружки, никто особо не возражал. Но законы эволюции действуют в отношении даже самых тупых животных; соответственно, эволюционировал и Джордж Флойд-младший – в основном, в плане сокращения интервалов между приемом наркотиков. Если раньше он потреблял волшебные таблетки и порошки лишь по вечерам, то теперь коварная природа заставила Джуниора перенести действие в школу.

Ее, природу, и обвинили в том, что пришлось вынести неосторожной однокласснице подонка, которую он затащил в укромный уголок за мусорными баками. Вызванная в школу полиция, узнав имя насильника, в панике бежала с места происшествия – так оно потом и называлось в протоколе, именно так, а не напрашивающимся, с точки зрения родителей изнасилованной, термином «место преступления». Прокуратура согласилась с ментами и ограничилась выражением сочувствия потерпевшей и самому Джуниору; оба подростка были признаны жертвами слепой природной силы, неразумно влекущей животный мир в направлении прискорбного неравенства между различными формами жизни.

Родителям девочки сообщили, что полиция не сможет их защитить, если они откажутся забрать заявление: сам сатана не смог бы предугадать реакцию прогрессивного мира на сообщение о суде над самим Джорджем Флойдом! Заявление забрали, дело закрыли, а Флойд продолжил свою эволюцию. После «происшествия» с одноклассницей даже самые наивные школьницы уже не рисковали оставаться с ним наедине, поставив жертву природы перед необходимостью поменять охотничьи угодья. Больше всего Джуниора привлекали девичьи душевые, где водилось множество объектов его вожделения. Вот только как туда попасть?

Но не зря ведь говорят, что школа – неисчерпаемый источник знаний. Уроки гендерного равноправия открыли перед юным Флойдом новые эволюционные горизонты: безумец, утративший всякую связь с реальностью. Можно сказать, что похороны дела были предопределены еще до его рождения.

Однако нашла коса на камень: родители второй пострадавшей школьницы наотрез отказались забрать заявление. Не помогали ни угрозы, ни обещания жирной компенсации, ни ругательная кампания в местной прессе, ни грязевые потоки в социальных сетях, ни демонстрации с радужными флагами и портретами св. Флойда под окнами дома упрямых мракобесов. Столкнувшись со столь оскорбительным и неразумным поведением, окружной прокурор госпожа Тута Урбивай решила действовать в обход, то есть затягивать до бесконечности и без того растяжимые юридические процедуры.

Для начала постарались успокоить родителей, заверив их, что полиция продолжает следствие, а Джуниор, хотя и выпущен – точнее, выпущена – на свободу, не сможет скрыться от правосудия из-за электронного браслета на ноге. Следующим шагом стал перевод насильника в другой город и другую школу. Убирая Флойда-младшего из Скофилда, прокуратура планировала мало-помалу, на тормозах, спустить опасную телегу с горы, а там и вовсе похоронить ее в болоте, где десятилетиями болтаются у дна нераскрытые и неудобные дела.

Семья Джуниора состояла из него самого и старушки матери, которая милостиво согласилась на переезд при условии предоставления бесплатной квартиры, удвоения социального пособия и наличия хотя бы одной винной лавки в радиусе максимум пятидесяти ярдов от нового жилья. Кстати, старушкой мать выглядела лишь внешне: по документам ей едва перевалило за тридцать. Хотя, если оценивать возраст галлонами выпитого виски, число прожитых – вернее, пропитых – лет могло бы вырасти аж до ста тридцати. А вот проблем со сменой работы не предвиделось вовсе: мамочка не проработала ни одного дня в жизни и не собиралась менять этого обыкновения в бу-дущем.

Шелдон, куда после улаживания необходимых формальностей переехали Флойд-младший с мамашей, считался спокойным до сонности, типично американским – в старом значении этих слов – городком, где выпуски местной газеты отличаются один от другого лишь датой и прогнозом погоды – просто потому, что иных новостей нет и быть не может. Вести о скофилдском скандале долетели сюда весьма отдаленным эхом, без конкретных имен и деталей: прокуратура предусмотрительно озаботилась наложить тотальный запрет на их публикацию.

Наличие браслета на ноге легко скрывалось посредством длинной штанины; другие приметы и признаки тоже можно было при желании завуалировать. Проблема, однако, заключалась в том, что Джуниор не демонстрировал такого желания. К разочарованию окружной прокуратуры, он продолжал настаивать на ношении юбки, причем без трусов и даже без набедренной повязки. Во всяком случае, так он заявил при первом знакомстве начальнику местной полиции:

– Люблю, когда проветривается. Попробуй, тебе тоже понравится. А уж когда садишься под куст… – дальше следовали физиологические подробности, которые шериф выслушал, стиснув зубы и впервые задавшись вопросом, стоит ли выдвигать свою кандидатуру на новый срок.

– Если уж ты женщина… – начал было он, но Джуниор, уже хорошо подкованный в гендерных вопросах, оборвал копа на полуслове:

– Я не женщина! Но и не мужчина! Я нахожусь в процессе самоопределения. У тебя с этим проблема?

– Нет-нет, что ты! – испуганно замахал руками шериф. – Просто хотел узнать, не будет ли логичным сменить еще и имя. Допустим, не Джордж, а Джорджия. Или Джорджино…

В ответ Джуниор лишь ухмыльнулся: похоже, коп держит его за дурачка. Но он не настолько глуп, чтобы своей волей отказываться от непробиваемой брони, дающей черному братку заведомое право грабить, насиловать и убивать. Имя было единственным ценным подарком, который он получил от тупой мамаши-алкоголички. Подумать только: сначала эта дура спьяну назвала его Леброном Джеймсом, а потом меняла имена чуть ли не каждый год. Кем он только ни звался: и Мохаммедом Обамой, и Клинтоном Каддафи, и даже Каннибалькомом Иксом – всего и не упомнишь… По-настоящему выигрышный билет мамочка вытянула лишь полтора года тому назад. Вряд ли сама догадалась – кто-то надоумил, не иначе. И вот теперь он Джордж Флойд, и твердо намерен оставаться Джорджем Флойдом до гроба – желательно, золо-того…

Представляя классу нового ученика, директор Шелдонской школы мистер Глен Маккалиф выразил твердую уверенность, что старшеклассники, особенно те, кто желает впоследствии поступить в университет, хорошо усвоили истинно либеральные ценности и понятия о толерантности. Дети слушали серьезно, без каких-либо улыбок и посторонних эмоций. На университет здесь рассчитывали почти все. Даже когда стоявший за спиной директора новичок повернулся к классу задом и приподнял подол юбки, никто не был шокирован или возмущен. Истинная толерантность обязует с открытым сердцем принимать «другого», даже когда тот ведет себя подобно павиану в зоо-логическом саду.

Маккалиф остался доволен. Он заступил в должность всего два года тому назад, но уже успел многое поменять как в учебном процессе, так и в системе прогрессивного воспитания. Помимо внедрения новейших методик, директор ввел в школе обязательный курс «Критической теории рас», которую преподавал лично… И надо же такому случиться, что нам с Мики заказали именно этого высокообразованного, либерального, преисполненного самых лучших намерений человека!

В этом месте я сделала перерыв. Предыстория оказалась настолько объемной, что, вбив в ее изучение едва ли не полдня, я только-только подошла к имени заказанного, в то время как заказчица и вовсе пока не появилась! Но, если честно, меня уже подмывало желание прямо сейчас купить билет на самолет, чтобы лететь в город Шелдон и своими руками без всякого заказа оторвать подонку Джуниору то, что он не слишком тщательно прячет под юбкой. Я очень чувствительна к историям об изнасилованиях, что, в общем, неудивительно, если учесть моё личное прошлое.

Не так давно по телеку один очень старый кибуцник рассказывал о своем богатом жизненном пути. Интервью брала молоденькая, но уже много о себе разумеющая ведущая – старикан весьма неполиткорректно называл ее «мейделе».

– Дана, – поправляла она. – Зовите меня Дана.

– Хорошо, мейделе, – отвечал он. – Так о чем бишь я?

– О добрососедских отношениях с арабскими деревнями вокруг кибуца.

Ведущая, в полном соответствии с этим словом, умело вела старика к нужным в воспитательном смысле умозаключениям.

– Ах да, – оживился кибуцник. – Отношения с соседями. В арабских деревнях всегда было много озабоченных молодых парней. За порчу своих девок их могли освежевать, как баранов, вот они и выходили искать чужих.

– Мы ведь договаривались про добрососедство… – певуче напомнила Дана.

– Ну дак а я про что, мейделе? Но мы им тоже не спускали. Бывало, поймаем такого охотника, ну и… чик!

– Неужели убивали? – ужаснулась ведущая.

– Зачем убивать? – Кибуцник солидно расправил густые усы. – Ты ж сама говоришь: добрососедство. Опрокидываешь его на забор задом кверху, разрезаешь штаны, оттягиваешь хорошенько мужское хозяйство и ножичком кривеньким – чик! Крови почти не выходит. Чисто, по-добрососедски…

Вот и сейчас мне живо представилось, как Мики кладет Джуниора на забор, а я вынимаю острый кривой нож и, задрав юбку, вижу отсвечивающую при луне черную задницу проклятого подонка. А потом оттягиваю то, что семьдесят лет назад оттягивал арабским насильникам тогда еще безусый кибуцник – оттягиваю, и оттягиваю, и оттягиваю, пока он не начинает визжать от боли, и только тогда уже – чик! Чисто, по-добрососедски… Я залила эту умиротворяющую картину двумя чашками кофе и вернулась к чтению материалов.

Две недели спустя школьнице по имени Саманта Вайт приспичило в туалет аккурат в разгар урока по вышеупомянутой «Критической теории рас». Обычно директор мистер Маккалиф не делал таких поблажек никому, но в данном случае Саманта переминалась с ноги на ногу с таким отчаянием, что человеколюбие возобладало над учительской строгостью. Минуту спустя после того, как она опрометью выбежала из класса, поднялся со своего места и Джордж Флойд-младший. Уже привычным жестом одернув юбку и проигнорировав вопрос «Куда ты?», он прошел мимо недоумевающего директора и исчез за дверью. Мистер Маккалиф пожал плечами и продолжил занятие.

Когда Саманта, закончив свои дела, вышла из кабинки, ее поджидал Джуниор. В девичьем туалете находились лишь она и он – и никого больше. Дальнейший диалог – как и многие другие – Мики почерпнул из архивов социальной сети. Насильники любят похваляться насилием, жертвы изливают отчаяние, совестливые каются в бессовестных поступках, равнодушные оправдываются и обвиняют других… Как правило, доверив свою тайну интернетовской ямке, они тут же закапывают, то есть стирают ее, как тот греческий царь с ослиными ушами, но в Сети, как известно, ничего не пропадает, и уши так или иначе вылезают наружу.

– На колени, сучка! – скомандовал Флойд-младший.

– Что? – холодея от ужаса, переспросила девочка.

Он достал из кармана нож и приставил лезвие к щеке Саманты.

– Хочешь, я тебе прямо сейчас глаз выну? Нет? На колени, я сказал! Ну!

Она подчинилась – и не только от страха перед ножом – просто подкосились ноги.

– Как тебе? – сказал Джуниор, задирая юбку. – Нравится? Соси, тварь! Ну?! Открой хайло и соси, а то порежу!

Добившись своего, он ушел, оставив ее на полу с содранными в кровь коленками, перемазанным мерзостью лицом и убитой душой. Пятнадцатилетняя Саманта происходила из семьи религиозных евангелистов, умеренных в быту и строгих в личной морали. Поцелуи девочек с мальчиками она видела к тому времени лишь по телевизору. Даже в самом кошмарном сне она не могла вообразить гадость, которую только что проделал с нею этот подонок. Она заставила себя подняться, чтобы избежать еще большего позора, хотя понимала, что большего позора не бывает. Она заставила себя умыться, хотя понимала, что от такого не отмоешься до конца жизни.

Скрыть подобное потрясение невозможно – во всяком случае, не в такой семье. Когда в ответ на вопрос «Что случилось, Сэмми?» дочь едва не захлебнулась в истерике, родители поняли, что произошло что-то ужасное. Отец девочки, Саймон Вайт, держал в городе скобяную лавку; его знали в Шелдоне все без исключения. Здесь так и говорили: «купил у Вайта», «сходи к Вайту», «посоветуйся с Вайтом», «Вайт поможет». Теперь в помощи нуждался он сам. Выйдя из комнаты рыдающей дочери, Саймон набрал номер шерифа – они дружили еще со школьной скамьи, – и шериф немедленно рассказал своему давнему приятелю, что в городе и в школе появился серийный насильник, который, видимо, к величайшему сожалению, попал в один класс с Самантой…

– Секунду… – прервал копа Вайт. – Если так, почему я узнаю об этом только сейчас?

– Служебная тайна, – вздохнул шериф. – Прокуратура издала строжайший запрет на публикацию. Во всем городе известили лишь меня и директора Маккалифа. Взяли подписку о неразглашении. Но теперь-то, наверно…

Саймон бросился в школу. Директор выслушал его в кабинете при закрытых дверях и спросил, чего мистер Вайт хочет. Мистер Вайт хотел общего родительского собрания. Принятия мер. Немедленного отстранения насильника от занятий. Подключения полиции. Открытия уголовного дела.

– Что ж, если вы требуете внеочередного собрания, то необходимо собрать достаточное количество подписей, – доброжелательно проговорил Маккалиф, игнорируя остальные пункты. – Минимум шестьдесят процентов. Попробуйте, хотя, боюсь, это вряд ли сейчас возможно: с предыдущего заседания прошло всего две недели. Родители, знаете ли, не любят посещать школу, даже дважды в год. А уж дважды в месяц… фью…

– А отстранение? Полиция? Уголовное дело?

Маккалиф развел руками:

– А вот это как раз зависит от решения собрания.

Его профессионально вежливый взгляд отливал непроницаемым блеском – так смотрит на человека глухая стальная стена, растущая из земли до самого неба. Директор не волновался ни единым учительским нервом, а напротив, был преисполнен спокойной уверенностью в заведомом превосходстве бастионов системы прогрессивного образования перед жалким человечком, суетящимся у подножия стен. Что может сделать такой крошечный таракан?

Однако Маккалиф недооценил влияния Саймона Вайта; вернувшись домой, тот засел за телефон и в течение суток собрал нужное число подписей. Узнав об этом, директор сначала разгневался, но по здравом размышлении вспомнил, что каждый кризис таит в себе новые возможности. В данном случае внеплановое собрание могло принести немалую пользу в чисто воспитательном отношении. Публичное наказание нарушителя спокойствия стало бы хорошим уроком для здешних мракобесов и ретроградов. Не полагаясь на городскую полицию, директор позвонил в прокуратуру округа и попросил полдюжины федеральных агентов. Прислали четверых; Маккалиф усадил их за мониторы внутреннего видеонаблюдения в помещении, прилегающем к актовому залу, и порекомендовал не терять бдительности.

Ждать пришлось недолго. Когда в самом начале собрания Вайт заговорил о серийном насильнике, Маккалиф тут же прервал его:

– Кого вы имеете в виду, разбрасываясь подобными обвинениями?

Они разговаривали поверх голов смущенной аудитории: один – сидя на сцене, другой – стоя в проходе между стульями.

– Как это… – растерянно отреагировал Саймон. – Вы же прекрасно знаете, что произошло на прошлой неделе…

– Ничего не произошло, – все с той же доброжелательной улыбкой парировал директор и обратился к молчащему залу: – Друзья, я не знаю, к какому обману пришлось прибегнуть, чтобы заставить вас собраться здесь, но смею заверить: в школе за два года моего пребывания в должности не произошло ничего предосудительного. Абсолютно ничего.

Саймон Вайт помотал головой, словно желая удостовериться, что не спит.

– У вас в школе орудует серийный насильник, а вы утверждаете, что не происходит ничего предосудительного? Вы это всерьез?

– Клевета, – по-прежнему обращаясь к залу, констатировал директор. – Низкопробная расистская клевета. К счастью, прошли времена судов Линча. Теперь за расизм и гомофобию можно загреметь на несколько лет в тюрьму, и хорошо, что так! Надеюсь, все тут помнят об этом.

– Ложь! – закричал Саймон и двинулся к сцене. – Ты все лжешь! Ты усадил сексуального маньяка рядом с нашими детьми! Ты лгал нам, скрывая этот факт! И теперь, когда мою дочь… когда моя дочь… когда…

Трудно сказать, каковы были намерения Вайта, решившего подняться на сцену. По-видимому, он и сам не знал, зачем это делает. Возможно, хотел взять директора за грудки, чтобы вытрясти из него признание. Возможно, думал убедиться, что перед ним человек, а не бездушный манекен. Но, скорее всего, отец растоптанной девочки просто пребывал в состоянии аффекта, более чем понятном в такой ситуации. В этом, собственно, и заключался план Маккалифа: довести Саймона хотя бы до частичной потери самообладания. Это удалось в полной мере.

Прибывшие из округа федералы вбежали в зал, едва лишь Вайт поставил ногу на ступеньку сбоку от сцены. Сначала он не сопротивлялся, но агенты хорошо знали свою роль и выкручивали человеку руки, пока тот не стал кричать и вырываться. Сидевшие в зале люди молчали и бездействовали: всех словно разбил паралич. Серийный насильник? Маньяк? Применительно к Шелдону подобные слова здесь слыхом не слыхивали. Не иначе как с Саймоном действительно что-то не в порядке. И потом, никто не хотел тут прослыть защитником расиста и гомофоба – по нынешним временам такие ярлыки могли запросто прикончить человека: лишить его заработка, выбросить из дома, развести с семьей, накинуть петлю на шею. В общем, лучше промолчать – от греха подальше.

Саймона Вайта увезли в Скофилд и в тот же день предъявили обвинения: терроризм, нападение на должностное лицо, подстрекательство к бунту, сопротивление при аресте. Окружной прокурор Тута Урбивай требовала одиннадцати лет тюрьмы; либеральный судья, проявив похвальное человеколюбие, назначил восемь с половиной. Показательный урок, на чье благотворное воздействие столь прозорливо рассчитывал мистер Глен Маккалиф, был преподан в рекордно короткие сроки: со дня изнасилования Саманты и до того, как за ее отцом захлопнулась дверь камеры федеральной тюрьмы в Питерсберге, прошло меньше двух месяцев. А еще через неделю девочка покончила с собой, наглотавшись таблеток сильнодействующего снотворного.

Имя нашей заказчицы, учительницы истории Голди Маутсон, появлялось в истории лишь в этот момент, начиная с похорон несчастной самоубийцы, где Голди произнесла поминальное слово. На мой вкус, ее речь не содержала ничего крамольного: мисс Маутсон всего лишь попросила у мертвой девочки прощения за то, что школа не смогла ее защитить, хотя по идее должна считаться самым безопасным местом для пребывания детей. К тому же, если судить по комментариям коллег, серьезные разногласия между Голди и директором Маккалифом наметились еще раньше, а сказанное над гробом стало последней соломинкой.

Так или иначе, Глен Маккалиф сделал все, чтобы убрать мятежную преподавательницу: написал несколько жалоб в нужные инстанции, нашел повод для временного отстранения, заручился одобрением коллег, организовал молчаливую поддержку родительского комитета и, наконец, умело нейтрализовал сопротивление всесильного профсоюза учителей. По всем признакам, дни мисс Маутсон в школе были сочтены. Оставался лишь самый последний этап: утверждение увольнения на заседании окружной комиссии по образованию…

Я закрыла ноутбук и сидела, задумавшись, пока не пришла пора заправлять энергией вернувшегося из школы Малыша. Наскоро побросав в топку шницель и огурцы, он снова оседлал велосипед и умчался играть в футбол с друзьями, а у меня все не шла из головы мертвая девочка, ее несчастный отец и обдолбанный подонок в юбке. Они – и две потерянные недели, бездарно вбуханные в дурацкую погоню за чужими деньгами.

Прав Мики, а я неправа. Если уж тебя так тянет заняться чем-то полезным, не ищи денег ради денег – эти поиски заведомо не имеют смысла. Деньги – не более чем инструмент для исправления того, что требует починки. Деньги – лопата, чтобы выкопать могилу умерщвленной подлости. Деньги – молоток, чтобы вдарить в лоб убийце и садисту. Деньги – автомобиль, чтобы догнать мерзавца, и билет на самолет, чтобы долететь до этого автомобиля. Деньги – это пуля, летящая в сердце насильника, это кривой острый ножик, чтобы – чик! – отхватить ему мошонку…

Вечером приехал Мики, управившись с неведомо какими мужскими делами, и это было еще одним свидетельством моей накопившейся неправоты. Умная жена не должна допускать, чтобы дела мужа становились «неведомо какими». Умной жене ведомы даже те мужские дела, которые не ведомы самому мужчине. Мучимая раскаяньем, я поставила на стол ужин и открыла бутылку вина.

– Ну что, прочитала? – спросил он.

– Ага.

– И что? Кто там прав – заказчица или заказанный?

– Прав ты, милый, – сказала я. – Прав ты, а я неправа.

Мики положил вилку и с явной опаской уставился на меня.

– Что ты имеешь в виду? Мы берем это дело или нет?

– Завтра вылетаем, – сказала я. – В принципе, можно было бы и сегодня на полуночной «Дельте», но надо еще пристроить Малыша. Ты как, готов?

Он ошеломленно покрутил головой, усмехнулся и отпил из бокала.

– Готов? Ты шутишь, девочка. Подготовиться к внезапным поворотам твоей гоночной трассы не смог бы и сам сатана на самом что ни на есть сатанинском автомобиле… Ладно, посмотрим, что можно сделать.

8

Дом был типичней не придумаешь: двухэтажная штампованная деталька американских пригородов, непонятно почему получивших приставку «при-»: ведь они-то как раз и составляют города, а не примыкают к ним. Еще бросалось в глаза то ли отсутствие хозяйской руки, то ли недостаток в деньгах: запущенная лужайка, траченные жуками кусты полуживой изгороди, облупившийся фасад, растрескавшиеся столбики веранды. На подъездной дорожке – старая «Тойота», и каждая вторая плитка смотрит искоса, сердито, словно покоробленная невниманием владельцев. Я поднялась на крылечко и постучалась, что выглядело довольно глупо, поскольку скрип рассохшихся ступенек наверняка известил о моем приходе не хуже любого стука.

Дверь отворилась; на пороге стояла худенькая большеглазая женщина – из тех, чей возраст трудно определить по причине устойчивого выражения девичьей наивности, чтоб не сказать невинности, которое сохраняется на таких лицах до самых преклонных лет. Когда договариваешься с людьми по телефону, бывает, что потом, при встрече, они выглядят совершенно иначе, чем представлялось на слух. Писклявый собеседник вдруг оказывается плечистым гигантом, а обладатель густого баса, напротив, щупленьким шмендриком. Мисс Голди Маутсон в точности соответствовала своему голосу – звонкому, чистому, с серебряными нотками-чайками, взлетающими на верхнюю строчку гаммы. Я отвесила вежливый поклон:

– Добрый день, мисс Маутсон. Мы с вами говорили по телефону. Я – Рита Мизрахи, та самая журналистка, которой хотелось бы…

– Да-да, мисс Рита, – поспешно перебила она, словно желая поскорее избавить меня от необходимости давать объяснения. – Я вас жду, заходите, пожалуйста.

В предварительных расследованиях, которые помогали нам с Мики принять окончательное решение – исполнять заказ или сдать заказчика полиции, – мне не раз случалось представляться репортером ближневосточной газеты. Такая легенда хорошо объясняла и мой интерес к тем или иным событиям, и мое весьма умеренное владение английским языком. Единственной помехой при этом было естественное недоверие к газетчикам, которое испытывает подавляющее большинство нормальных людей.

Человек скорее раскроет душу случайному собеседнику за стойкой бара, чем станет откровенничать с журналистом, особенно когда рассказчик чувствует за собой вину. Согласие на интервью никогда не дается легко: обычно приходится делать несколько заходов, уговаривать, звонить, навязываться, заставать врасплох. Мисс Маутсон выглядела в этом смысле редчайшим исключением: она согласилась сразу, недолго думая и даже не выясняя, кто я и откуда взялась. Ее вообще не пришлось упрашивать, и мне еще предстояло определить причину этой странной аномалии. Беспечность? Одиночество? Отчаянье? Непреодолимое желание выговориться?

Нет, нет и нет. Я поняла это в первые же минуты нашего очного знакомства: мисс Маутсон принадлежала к очень немногочисленной породе людей, которые органически неспособны подозревать других в недобрых намерениях. За годы работы на Мики мне выпадало встречаться с самыми разными типами, внедряться им в душу, откапывать зарытые там трупы, вскрывать несгораемые шкафы их сердец с таящимися там скелетами. Когда ты должен в короткие сроки решить вопрос «жизнь или смерть», поневоле чувствуешь повышенную ответственность и, забыв о деликатности, спускаешься на максимальную глубину, которая, впрочем, сплошь и рядом оказывается скучноватым мелководьем…

Но таких, как мисс Маутсон, я встречала прежде лишь дважды и хорошо запомнила эти яркие звездочки на довольно однообразном фоне множества обыкновенных свидетелей, заказчиков и заказанных. На первый взгляд, они казались наивными дурачками, которые по глупости позволяют себя обманывать каждому встречному-поперечному. Однако на деле в них не было ни капли наивности или слепого прекраснодушия. Напротив, их знание о существовании мошенников, обманщиков и лжецов ничуть не уступало осведомленности самых осведомленных циников.

Они просто отказывались подозревать. Отказывались жить в постоянном напряжении, держась за карманы и каждую секунду проверяя замки. Отказывались тратить драгоценные дни, мысли и чувства на страхи, предосторожности и строительство крепостей. Они не витали в облаках, но предпочитали ходить по земле налегке, без тяжких защитных лат – и украденный кошелек казался им ничтожной платой за эту свободу. Они добровольно соглашались пасть жертвой воровства – лишь бы не жить настороже от воров, лишь бы не марать лживой грязью чистые полы своего сознания.

Подобный образ жизни требовал, помимо твердого характера, еще и немалого мужества и, безусловно, заслуживал уважения, но при этом категорически не вязался с обращением к наемному киллеру с целью заказного убийства. Можно сказать, я терялась в догадках. Неужели произошла ошибка? Или какие-то злоумышленники пустили нас с Мики по ложному пути с целью заманить в ловушку? Или, что тоже случается, кто-то воспользовался личностью мисс Маутсон, в то время как сама она не имеет понятия о размещенном от ее имени заказе? Эти вопросы гудели в моей голове, пока я, напялив на физиономию самую робкую из своих улыбок, разглядывала скромную чистенькую гостиную с репродукциями музейных картин там, где обычно висят семейные фото-графии.

– Вы живете здесь одна, мисс Маутсон?

– Голди… – в ее устах звенело даже это совсем не звонкое имя. – Сейчас да. Мама умерла относительно недавно. Рак поджелудочной железы… Чай, кофе?

– Чай, если можно. Сочувствую вашей утрате.

Она грустно улыбнулась по дороге на кухню, слов-но говоря: «Ничего не поделаешь, что уж теперь сокрушаться…»

– Знаете, мама очень боялась, что я останусь одна, – мисс Маутсон пришлось повысить голос, чтобы перекрыть сердитый шум чайника. – Упорно гнала меня замуж. Но вот как-то не сложилось.

– Всё еще впереди, – бодро откликнулась я. – Никогда не знаешь, кто он, как выглядит, где бродит и в какой момент судьба притащит его за шиворот к вашим ногам.

Она рассмеялась – и смех, конечно, оказался столь же легким и звонким, как и всё остальное. Чайник взревел совсем уже гневно-пророческим ревом и смолк, вскипев от возмущения. Мисс Маутсон принесла чашки, чайные пакетики и диетические вафли. Картинка на жестяном подносике изображала иерусалимскую Храмовую гору. Я не могла не расценить это как жест доброй воли со стороны Америки.

– Вы бывали в Израиле, мисс Маутсон?

– Голди… – напомнила она. – Да, с мамой. У нас там родственники – дальние.

– Наверно, это и помогло мне получить ваше согласие на интервью? – предположила я. – Хотя наш видеоканал не из ведущих…

Она метнула на меня быстрый взгляд и отрицательно покачала головой.

– Видите ли, мисс Рита, я сейчас рада любой возможности поговорить о покойной Саманте. Чтобы как можно больше людей узнали об этой замечательной девочке. Хочу оставить хоть какую-то память о ней, пока не… пока не… пока могу.

Гм… Я не имела ничего против разговора о Саманте Вайт, но моим главным интересом были прежде всего отношения учительницы с директором Гленом Маккалифом – эту тему и следовало прояснить в первую очередь.

– Да, ужасная трагедия, – сказала я. – Если не ошибаюсь, нападение на Саманту произошло, когда она вышла с урока, который вел мистер Маккалиф. Это верно?

– Маккалиф… – она произнесла это имя с нескрываемым омерзением. – Так и есть, вы совершенно правы. Его уроки, его фашизм, его вина.

– Вина? – переспросила я. – Вы считаете, что он виноват в случившемся?

Мисс Маутсон вздохнула и развела руками как человек, у которого накопилось так много, что он даже не знает, с чего начать.

– Мисс Рита…

– Просто Рита.

– Хорошо. Просто Рита… Мистера Маккалифа назначили к нам два года тому назад решением окружной комиссии по образованию, и он сразу дал понять, что собирается преподавать тут «Критическую теорию рас». Вы ведь знаете, что это такое? – Боюсь, что нет, – призналась я. – Видите ли, в мое время…

– Доберется и до вас, – с горечью проговорила мисс Маутсон. – Они ведут наступление по всему миру… вернее, на весь мир. В общем, согласно этой теории белый цвет кожи представляет собой неизлечимую болезнь, причем болезнь позорную, гадкую, что-то вроде сифилиса. Мак-калиф так и называл ее: «белифилис». Они утверждают, что человек, родившийся белым, не может не быть расистом. Что он от рождения обречен считать себя высшей привилегированной расой, и это убеждение коренится в нем, подобно раковой опухоли, вне зависимости от того, как его воспитали. Что он может говорить и писать прямо противоположные вещи, может вести себя самым распрекрасным, с точки зрения Маккалифа, образом, но это ничего не меняет: белифилис проявится под его белой зверской шкурой так или иначе.

– Вы шутите? Но это ведь настоящий нацизм! Так Гитлер говорил о евреях…

– Ах, если бы это было шуткой… – еще горше вздохнула учительница. – Сами посудите, разве марксизм, большевизм и коммунизм, причинившие миру неисчислимые страдания и уничтожившие десятки миллионов людей, поставлены вне закона? Нет – их свободно преподают в университетах! Тогда не стоит удивляться и появлению «Критической теории». Это ведь современная реинкарнация марксизма, где место классов занимают расы.

щупальцами. Но, по существу, вы правы: надо было бороться, защищать детей. Наверно, это плохое оправдание, но лично мне было тогда не до «Критической теории»: мама умирала, и я не могла думать ни о чем другом.

Я понимающе кивнула:

– А потом в школу прислали Джорджа Флойда-младшего?

– Нет-нет, – запротестовала она. – Проблемы начались значительно раньше. Маккалиф вызвал меня в кабинет и сказал, что закрывает мой факультативный курс по истории Холокоста. Я спросила почему. «Потому что вы, евреи, носитесь со своим Холокостом, как курица, только что выдавившая яйцо из грязной задницы», – сказал он. Я запомнила это буквально, слово в слово. Холокост – и грязная куриная задница… – трудно забыть такой наглядный образ. «Вам мешает мое еврейство?» – спросила я. Он расхохотался: «Не шейте мне антисемитизм. Это ваш второй куриный забег: обвинять всех и вся в антисемитизме. Я не антисемит, а просто не люблю еврейских расистов. А евреи – расисты, как и все белые… Вот, ознакомьтесь: обязательно для исполнения…» – И он швырнул мне через стол методичку, полученную из окружной комиссии.

– С запретом уроков по истории Холокоста?

– Хуже… Начиная с того момента, все белые учителя школы обязывались проводить еженедельный урок покаяния. Предполагалось, что сначала они должны рассказывать школьникам о себе, то есть о своей персональной вине перед черными. В методичке особо отмечалось, что необходимо демонстрировать глубину искреннего раскаянья – желательно со слезами, навзрыд, дабы дети хорошо усвоили наглядный пример, а потом каялись бы сами – один за другим, перед всем классом.

– И вы согласились?

Мисс Маутсон отрицательно помотала головой:

– Нет. Не до такой степени. Я сказала директору, что не чувствую за собой никакой персональной вины. «Глупости! – ответил он. – У вас ведь высшее образование?» Я подтвердила. «И, видимо, высокий ай-кью – коэффициент интеллекта? Какой именно?» Я сказала. Маккалиф ужасно обрадовался, как будто я сама же и подтвердила тяжесть своего преступления: «Вот видите! Вот вам и вина! Вы используете образование и ай-кью для оправдания своего мнимого превосходства над черной расой, чьи показатели вдвое меньше! Разве это не причина для искреннего раскаянья?!»

– Подождите, Голди… – усмехнулась я. – Но ведь это и есть расизм – утверждать, что у черных – низкие показатели интеллекта. Или нет?

– Конечно! – воскликнула она. – Я именно это ему и сказала. Знаете, что он ответил? Что черным не требуется высокий ай-кью, потому что их моральное превосходство не нуждается в оправданиях. Такая вот логика. От нас требовали каяться за образование и интеллект! А тех, кто отказывался, выдавливали из системы. Кто-то уходил сам, устав от постоянных придирок, от намеренно неудобного расписания и других мелких, но раздражающих неприятностей. От кого-то избавлялись угрозами и шантажом. Я держалась до последнего – и не только из-за того, что у меня нет в жизни ничего, кроме школы. Мне не хотелось оставлять детей наедине с этим фашистом. Я думала, что обязана быть с ними. Показывать им, что есть и другие взрослые.

– Он не мог вас просто уволить?

Мисс Маутсон пожала плечами:

– К этому он и стремился. Но уволить учителя без серьезных оснований не так-то легко. Отказ от преподавания «Критической теории» таким основанием пока еще не считается. Даже приславшая Маккалифа окружная комиссия не требовала считать этот курс обязательным. Директор включил фашистские уроки в сетку по собственной инициативе. В общем, ему потребовалось довольно много времени, чтобы убедить учительский профсоюз, что я – исчадие ада. Коллеги стали меня сторониться. Потом их заставили подписать несколько петиций. В конце концов, профсоюз сдался – там тоже боятся прослыть расистами. Насильник в юбке пришел в школу в разгар этой борьбы, и я снова слишком поздно обратила внимание на эту угрозу.

– Но что вы могли сделать, Голди?

– Видимо, ничего не могла. Или могла. Могла стучаться в двери родителей, жаловаться в полицию, стучать по столу в мэрии. Могла, но не сделала. Моя голова снова была занята совсем другими мыслями. Сначала – болезнью мамы, потом – увольнением. И теперь я не могу избавиться от чувства вины. От сознания, что Саманта погибла из-за меня, из-за моего бездействия…

Она спрятала лицо в ладонях.

– Голди… Голди… Вы ни в чем не виноваты…

– Тот урок, во время которого это произошло… – сказала мисс Маутсон, мучительно проталкивая слова сквозь стенку ладоней, – был как раз посвящен так называемому справедливому насилию. Как потом я узнала от детей, мистер Маккалиф объяснял, что бунты и грабежи, устраиваемые черными, – естественная реакция на белифилис, болезнь белизны. Что за века угнетения и рабства приходится платить. Что Америка построена трудом черных рабов и теперь их потомки всего-навсего берут то, что по закону справедливости принадлежит им. Что белые девушки не вправе обижаться, когда черный парень принуждает их к сексу, потому что их предки-плантаторы насиловали черных рабынь. Понимаете, Рита? Директор школы самолично выдал мерзавцу в юбке официальное разрешение унизить и изнасиловать Саманту. Самолично! Разве после этого он не заслуживает смерти?

Это прозвучало прямым признанием. Учительница истории шелдонской школы мисс Голди Маутсон действительно заказала убийство своего директора. Заказала убийство – несмотря на то, что столь крайняя мера абсолютно не вязалась с ее природной добротой, мягким интеллигентным характером и непререкаемым уважением к ценности любой человеческой жизни. Чтобы решиться на такое, ей нужно было в самом деле дойти до грани и даже пересечь грань.

– Заслуживает, – твердо ответила я. – Еще как заслуживает, даже не сомневайтесь.

Мисс Маутсон опустила руки. Теперь она смотрела не на меня, а куда-то вбок и в сторону; в глазах стояли слезы.

– Но как после этого жить? Как после всего этого жить, Рита? – Она достала из кармашка батистовый платочек и высморкалась. – Знаете, в студенческие годы я прочитала знаменитую книгу Айн Рэнд «Атлант расправил плечи». Вы, наверно, ее тоже читали.

– Нет, не приходилось, – смущенно призналась я. – И что там?

– Книга написана лет семьдесят тому назад, но там описывается Америка будущего, очень похожая на то, что происходит сейчас… – тускло, без прежней звонкости проговорила учительница. – Америка, где победили Маккалифы. Где нет места нормальным людям, нормальным чувствам. Где ложь попирает правду, а мертвенные фальшивки вытесняют живое и оригинальное. Но даже там у людей есть надежда, и это надежда на человека по имени Джон Голт. Их пароль, по которому они узнают своих, звучит как вопрос: «Кто такой Джон Голт?» И у них есть куда уйти, потому что Джон Голт построил убежище в труднодоступной горной долине. Там можно переждать, пока свихнувшийся мир не станет вновь приемлемым для жизни. Пока фашисты не сожрут друг друга. Пока…

Она безнадежно махнула рукой.

– Похоже на сказку, – заметила я.

– Вот именно, – вздохнула мисс Маутсон. – Но у них хотя бы была сказка, была надежда, был Джон Голт. А сейчас нет ничего. Вообще ничего. Идти некуда.

– На следующей неделе у вас окружная комиссия…

Учительница усмехнулась:

– Ее исход предрешен. Меня уволят с волчьим билетом, с запретом преподавать.

– Но можно ведь обжаловать? Надо ведь как-то жить дальше…

– Не надо, – твердо проговорила она. – Дальше уже ничего не надо. Честно говоря, мне очень хотелось бы дожить… вернее, узнать об одном важном событии. Только это желание и заставляет меня просыпаться по утрам. Еще чаю?

Мы проговорили еще с полчаса – теперь уже о погибшей Саманте Вайт – одной из любимых воспитанниц мисс Маутсон. Я кивала, поддакивала, но слушала уже вполуха, потому что выяснила все, что требовалось, и дополнительная информация могла лишь помешать полноте картины. Зато потом, уже уходя к машине, припаркованной, как учил Мики, на соседней улице, я боролась со странным желанием снова и снова оглядываться на облупившийся фасад, как будто хотела запечатлеть его в памяти, подобно лицу умершего в минуту последнего прощания. Зачем? Что за глупость?

Ответ нашелся спустя четверть часа, по дороге к мотелю, когда я по привычке восстанавливала в памяти мелкие детали разговора. Дом Голди действительно чем-то напоминал камеру смертников, где держат осужденных на казнь. Можно было не сомневаться, что где-то в спальне на тумбочке возле аккуратно застеленной кровати ждет своего часа баночка с таблетками – последнее ночное такси, заказанное заранее, чтобы без промедления доставить учительницу истории на свидание с ее бывшей ученицей. Голди приговорила себя к высшей мере наказания с характерной безжалостностью к собственным грехам, которую, как правило, проявляют натуры, склонные охотно прощать другим самые тяжкие проступки.

Она винила себя сразу в нескольких преступлениях, наотрез отказываясь принимать во внимание какие бы то ни было смягчающие обстоятельства. Болезнь матери? Борьба за свое место в школе? Нет-нет, мисс Маутсон, – говорила она себе, – даже такие обстоятельства не отменяют твою главную и святейшую обязанность: заботу о жизни и безопасности порученных тебе детей. О них ты и должна была думать в первую очередь – сначала о них, а потом уже о себе и о своей умирающей маме. Но ты занималась своими делами – и что получилось в итоге? Ужасающее насилие над невинной девочкой, позорное судилище над ее отцом и – как сатанинский венец этой неправдоподобно дикой трагедии – самоубийство Саманты.

Понятно, что после этого, мисс Маутсон, тебе не осталось ничего иного, кроме как попытаться защитить остальных детей ценой собственной жертвы. Потому что заказать убийство другого человека, сколь бы мерзок он ни был, означает пожертвовать собственной душой, навсегда заклеймить свой лоб позорным каиновым знаком. Сможешь ли ты жить с этим так, как жила прежде? Нет, не сможешь. Да если бы и смогла – куда тебе идти теперь, с волчьим билетом в компьютерах школьной системы, с написанной рукой Маккалифа характеристикой, где красуются обвинения в расизме и пособничестве террористам?

Так или примерно так говорила неумолимая судья Голди, обращаясь к мисс Маутсон, скорчившейся на скамье подсудимых. И мисс Маутсон, не возразив ни единым словом, сама попросила для себя смертный приговор. С одной лишь просьбой: позволить ей дожить до исполнения заказа. Позволить умереть, точно зная, что ее жертва принята, что она своими слабыми руками положила-таки свой малый камешек на пути катящегося в пропасть земного шара – чтобы хоть на мгновение, хоть на чуть-чуть задержать его безумный самоубийственный бег…

Мики ждал меня в мотеле.

– Почему так долго, Бетти? Что-то пошло не так?

Я бухнулась в кресло.

– Нет, милый, все в порядке. Учительница не врет, заказ справедлив. Даже справедлив в квадрате. Жалко ее.

– Ты помнишь правила, – сказал он. – Надо выслушать и другую сторону.

– Нет проблем, выслушаем. Что у тебя?

– Нужна твоя помощь. Не слишком устала?

– Не слишком, – соврала я.

Не знаю, что утомило меня больше – обычная бессонница из-за смены часовых поясов или депрессивная беседа с Голди Маутсон. Так или иначе, мой шарик сдулся: веки закрывались сами собой, а ноги гудели, будто только что отшагали два десятка километров. Это угнетало еще и потому, что Мики выглядел бодрым, как начинающий диктор дневных новостей.

– Тогда поехали, – он великодушно протянул руку, чтобы поднять меня с кресла.

– Куда?

– Сюрприз.

В машине я задремала и открыла глаза, лишь когда Мики выключил мотор. Мы стояли между двумя мусорными баками в темноватом переулке, который упирался в хорошо освещенную улицу – судя по всему, Мэйн-стрит шелдонского даунтауна. Я зевнула, едва не вывихнув скулу.

– Похоже на Бней-Брак. Это и есть твой сюрприз? Там мы тоже парковались между баками. Только не говори, что рав Каменецки переехал в Шелдон…

Мики рассмеялся:

– Люблю твои шуточки. А сейчас собери в кулак то, что осталось от Бетти Шварц, и выходи. Говорю же: нужна твоя помощь.

– Почему именно сегодня, Мики? – простонала я. – Нельзя подождать денек?

– Нельзя, девочка. Там видеокамеры на входе и в коридорах. Утром я завалил их сервер, но завтра могут починить. Давай, давай, вылезай.

Я вытащила себя из машины и поплелась вслед за мужем. На углу с главной улицей вертелись подростки хулиганистого вида – толкачи травы, порошка и таблеток. Тут же подпирал кирпичную стену парень постарше – «смотрящий», начальник доходного перекрестка. Мики прошел сквозь рой мальчишек без заминки, как тяжелый авианосец. Зато мне пришлось отбиваться от предложений купить «немножечко счастья», что лишний раз свидетельствовало о моем плачевно несчастном виде.

Мы миновали лавку, где торговали спиртным официально, и еще две, где наверняка продавали из-под прилавка. На краю тротуара, пьяно жестикулируя, сидели несколько мужчин. Райончик, что и говорить, был так себе. Я мысленно попросила прощения у Бней-Брака за неуместное сравнение.

– Пришли, – сказал Мики. – Вон там, напротив, дом в четыре этажа. Ты как, до четырех досчитать сможешь?

– Сам дурак, – обиделась я. – Ну, устала чуть-чуть. Джетлаг, с кем не бывает. Что надо сделать?

Он кивнул и скороговоркой объяснил, что от меня требуется. Мы пересекли улицу, вошли в подъезд и поднялись на второй этаж. Коридор был длинным и замусоренным. Я позвонила в нужную дверь, встав перед ней так, чтоб меня видели в глазок. Никто не ответил.

– Звони снова, – шепнул Мики.

На этот раз изнутри послышалось что-то вроде стона, затем – шарканье шагов и, наконец, хриплый женский голос:

– Кто?

– Социальная служба, – устало ответила я. – Вам положена добавка. Талоны на питание и на одежду.

Лязгнула цепочка, за нею – замок, и дверь отворилась. На пороге, держась за косяк, стояла – вернее, покачивалась – пожилая негритянка. Даже беглого взгляда на нее хватало, чтобы разглядеть безнадежную алкоголичку.

– Н-ну, давай свои талоны…

Она икнула и вытянула вперед жирную руку, привычную к тому, чтобы брать. Брать талоны, брать пособия, брать пожертвования, брать бесплатное питание, брать бутылки с дешевым бурбоном, брать – наряду с другими черными братьями – хорошие вещи с витрин разграбляемых магазинов… Брать, брать, брать… Но на этот раз брать не пришлось: в дело вступил Мики. Быстро шагнув вперед, он приобнял женщину одной рукой, другой прижал к ее лицу тряпку и, не давая обмякшему телу упасть, протащил несколько метров до дивана. Я тоже вошла и закрыла за собой дверь.

В небольшой комнате не подметали, по-видимому, с момента вселения. На полу валялись обрывки бумаги и картона, смятые пивные жестянки, пустые бутылки из-под виски, грязные тряпки, черствые хлебные корки, одноразовые шприцы, одноразовые стаканчики, грязные тарелки и еще черт знает что – натуральная помойка в ее концентрированном выражении. Все это воняло – хоть нос затыкай – примерно тем же запашком, какой был в кабине пикапа ныне покойного бедуина Али Зубейдата, заслуженного работника свалки. От дивана несло мочой: не иначе, хозяйка, надравшись, делала тут под себя.

– Мом! Моо-ом! Кто это приходил? – послышалось из смежной комнаты, и оттуда вышел хорошо знакомый мне по фотографиям Джордж Флойд-младший собственной персоной. – Мом! Кто это?

Сон и усталость слетели с меня, как два воробья с забора. Вот так сюрприз! Дома сукин сын расхаживал без юбки, зато в трусах.

– Маме плохо, Джуниор, – не оборачиваясь, проговорил Мики. – Иди сюда, помоги.

Пятнадцать секунд спустя мама и сын уже сидели ряд-ком на семейном диване – одинаково равнодушные к происходящему. Сквозь вонь комнаты пробивался запах хлороформа – в таком антураже он казался невыразимо приятным.

– Ах, Мики, Мики, – с упреком сказала я. – Почему не предупредил? У меня даже нет с собой острого кривого ножика.

– Потому и не предупредил, – ворчливо отвечал муж, подбирая с пола одноразовый шприц. – Знаю я твои далеко идущие фантазии. Только нам сейчас шум ни к чему. Эти двое умрут вполне естественной для себя смертью, то есть от передоза. Открой форточку, пусть хлороформ выйдет…

Мы вышли на улицу вслед за хлороформом – правда, через дверь, а не через окно. Вышли, предварительно убедившись в остановке сердец – как выяснилось, они имелись у обоих отбросов с человеческой свалки, хотя любой сторонний наблюдатель имел все основания в этом усомниться. Не знаю, откуда взялось выражение «лошадиная доза» – ведь умирают от нее вовсе не лошади, и хорошо, что так. Жаль, конечно, что моя мечта об усекновении орудия насилия так и осталась игрой воображения, но против Мики не попрешь. Да и зачем переть? Воображение хорошо, когда надо срочно отыскать нестандартное решение, но в остальном… Если нам и сопутствовал более-менее постоянный успех, то лишь благодаря здравому смыслу моего мужа и установленной им жесткой системе правил.

Одним из таких правил была настоятельная необходимость выслушать обе стороны – даже когда ситуация выглядит предельно ясной. Поэтому на следующее утро я заставила себя набрать номер директора шелдонской школы мистера Глена Маккалифа. Арабский акцент всегда давался мне легче любого другого.

– Алло-алло! Говорит Айша-Дура ас-Сабах!

– Да… Чем могу быть полезен?

Голос мистера Маккалифа казался не в меру напряженным, как будто он опасался, что на стену его кабинета вот-вот обрушится «боинг», только что угнанный мною из ближайшего аэропорта. Даже вопрос его прозвучал как «Почему именно я? Пентагон был бы намного полезней…». Подавив желание напомнить, что Пентагон уже оприходован, я сразу перешла к делу.

– Привет глубокоуважаемому мистеру Маккалифу из угнетенно-оккупированного Фаластына! Наша делегация прибыла в вашу страну для ознакомления с ценнейшим опытом внедрения «Критической теории рас» в систему школьного образования. К величайшему сожалению, у нас в Фаластыне…

– Простите, – прервал меня он. – Вы сказали Фаллос-тын?..

– Нет-нет, не так! – поспешно воскликнула я. – Не два отдельных слова, а одно, слитное. У вас это произносится «Палестайн», но тысячелетнее самоназвание нашей древнейшей нации звучит именно так, как вы только что услышали. Впрочем, суть не в этом. Мы остро нуждаемся в ваших методиках преподавания «Критической теории». Не могли бы вы уделить мне хотя бы один час вашего драгоценного времени? Скажем, сегодня вечером? В девять, в «Лез Омбр»? Говорят, это лучший французский ресторан в округе. Само собой, Фаластын приглашает…

Мистер Маккалиф замялся. Предложение звучало заманчиво не только в плане обмена опытом: я специально выбрала ресторан с ценами, ничуть не меньшими, чем в одноименном парижском заведении на набережной Бранли.

– М-м… – промычал он. – Не знаю, смогу ли освободиться. Надо свериться с расписанием и…

Я перебила его телячье мычание кнутом решительного тона:

– Мистер Маккалиф не может отказать борцам за справедливость! Борьба с колониализмом – наша общая задача. И если потомки плантаторов снабжают сионистов самолетами и ракетами, прогрессивные силы Америки просто обязаны поделиться с нами своим самым эффективным оружием! Просто обязаны! – Я выдохнула и продолжила уже намного мягче: – Пожалуйста, мистер Маккалиф. Вас рекомендовали мне в канцелярии самого профессора Кунди. И потом, столик уже заказан…

Как я и предполагала, противостоять авторитету профессора Кунди, чье имя всплывало первым в списке главных гуру «Критической теории», было решительно невозможно – особенно в сочетании со столиком в «Лез Омбр» и совместной борьбой против проклятого колониализма. Маккалиф еще немного помычал, поскрипел, перенес время с девяти на половину десятого – и согласился.

За четверть часа до назначенного времени я с понтом – сначала красивая нога на высоченном каблуке и только потом все остальное – вышла из сверкающего «Кадиллака» у входа в ресторан, и впечатленный этим спектаклем метрдотель со всеми сопутствующими церемониями препроводил даму к заказанному столику. Роль шофера играл, конечно же, Мики, специально по такому случаю позаимствовавший машину с долгосрочной стоянки в аэропорту Балтимора, а заодно и снабдивший ее новыми номерами. Как и подобает простому шоферу, он остался ждать хозяйку на ближайшей стоянке.

– Кстати, ислам запрещает употребление спиртных напитков, – с оттенком злорадства напомнил он перед выходом.

– Зависть – плохое чувство, – гордо ответила я.

Мистер Маккалиф опоздал всего на десять минут. Почему-то я представляла его чернокожим, но директор оказался белее белой булочки – точнее, булочки, обсыпанной рыжими панировочными сухарями веснушек. На вид ему было лет тридцать, не больше; если состричь с него рыжую шотландскую шерсть и одеть в черную форму, он бы ничем не отличался от стритфайтеров риттергатского сквота. То же поколение, те же учителя и, видимо, те же тараканы в башке. Он остановился перед столиком и с сомнением уставился на мое декольте.

– Простите… Госпожа Дура из собак?

– Дура ас-Сабах, – благожелательно поправила я. – Но вы можете звать меня просто Айша. Садитесь, мистер Маккалиф. Шампанское?

Он залпом осушил свой бокал и удрученно вздохнул:

– Честно говоря, мисс, шампанское плохо подходит к сегодняшнему вечеру.

– А что случилось?

Подошел официант с бутылкой, и Маккалиф согласно кивнул: дескать, подходит или не подходит, но давай наливай.

– Скончался один из учеников моей школы. По страшной прихоти судьбы его тоже звали Джордж Флойд. Представляете? – Он опрокинул второй бокал, видимо, чтобы залить пожар скорби.

– Какой кошмар! – ужаснулась я. – Его тоже задушили коленом?

– Коленом? – ответно ужаснулся директор. – Нет-нет, что вы. К счастью, копов поблизости не было. Мы в Шелдоне втрое сократили финансирование полиции.

Я вспомнила толкачей на перекрестке Мэйн-стрит, алкашей на краю тротуара и бандитские рожи в лавках, больше похожих на притоны. Сократили полицию втрое… ну да, теперь понятно.

– Отчего же мальчик умер? Несчастный случай?

Маккалиф скорбно кивнул.

– Что-то вроде того. Внезапная остановка сердца… – Он сделал знак официанту снова наполнить бокал. – Но что это я гружу вас местными бедами… Вы ведь приехали поговорить о своих проблемах, не так ли?

– С одной стороны, да, о своих, – согласилась я. – Но, с другой стороны, наши проблемы поразительно похожи. Профессор Кунди пишет, что каждый белый рождается расистом, и это абсолютно точно описывает реальность в Фаластыне…

Мистер Маккалиф доверительно склонился над столиком.

– Простите, мисс Дура, но не могли бы вы… гм… временно переименовать свою страну? Хотя бы пока мы здесь? Видите ли, за соседними столиками могут неверно истолковать слово «фаллос». Я все-таки директор общеобразовательного учреждения и вынужден… гм… соответствовать.

– Вы предпочитаете называть мою страну Израилем? – нахмурилась я.

– Нет-нет, что вы! – Он отчаянно замахал руками, словно отгоняя невидимых чертей. – Это еще хуже, чем «фаллос»! Пусть будет Палестайн, хорошо?

– Хорошо, я попробую, – пообещала я. – Хотя будет трудновато: мой народ плохо выговаривает звук «п» в начале слова. Так что не исключено, что вам придется время от времени глотать «фаллос». Чисто фигурально.

Директор облегченно вздохнул:

– Что ж, если чисто фигурально и время от времени… Но вернемся к нашей теме. Вы совершенно справедливо заметили, что все белые рождаются расистами, а у вас в Палестайне аналогичная ситуация. Почему?

– Потому что все евреи рождаются сионистами, а сионизм – форма расизма, – пояснила я. – Получается, что все евреи – расисты! Яснее некуда! Закажем?

Мы углубились в изучение меню.

– Меня немного смущает один вопрос, – сказал мистер Маккалиф, закончив ковырять крошечную французскую порцию стоимостью в половину коровы. – У нас в Америке «Критическая теория» легко реализуема из-за реальных внешних различий. Тот же профессор Кунди учит, что белый ребенок уже в возрасте трех месяцев начинает понимать, что такое цвет и что такое раса, то есть становится расистом и, соответственно, нуждается в излечении от белифилиса. Но у вас… У вас ситуация в корне иная. В Палестайне и евреи, и арабы имеют одинаковый цвет кожи… Вот вы, к примеру, и вовсе блондинка.

– Это иллюзия! – возразила я. – Мы, арабы, смуглее и, главное, благородней евреев. И потом, разве это так существенно? Черные – лучшая раса на земле не только потому, что они черны снаружи, но и потому, что они черны изнутри. Разве не так?

– Черны изнутри? – удивленно повторил Маккалиф. – Это революционная мысль, мисс Дура. Вы вычитали ее у профессора Кунди?

– Само собой! – воскликнула я. – Согласитесь, что так людям моего народа будет намного легче ассоциировать себя с «Критической теорией». Гарантирую вам, что внутри они чернее черного! Прямо тьма тьмущая! Хоть глаза выколи! Закажем десерт?

За десертом я впервые пожалела своего бедного Мики, одиноко сидящего на парковке в краденом «Кадиллаке». Покончив со своей тарелкой, мистер Маккалиф положил на стол салфетку и деликатно рыгнул.

– Что ж, мисс Дура, я вижу, что вы весьма недурно подкованы в теории, – сказал он. – В таком случае чего вы ждете от меня?

– Как это чего? – удивилась я. – Методик! Согласитесь, коллега, теория суха, пока не оросить ее… гм…

Я задумалась, какую жидкость уместней упомянуть в этом образе, зашедшем, видимо, слишком далеко. Слезами учеников? Слюной преподавателей? Кровью невинных жертв, типа Саманты Вайт и ее отца? Мочой…

К счастью, директор вывел меня из затруднения.

– Вы правы, – сказал он. – Надо непременно орошать теорию святой водой самоотверженного подвига школьных учителей-практиков. И методики, несомненно, играют важную роль в этом процессе. В мою школу они попадают из комиссии округа; ну а я уже отвечаю своими соображениями. Отмечу без лишней скромности: как правило, их принимают без оговорок.

– Великолепно! Могу ли я сделать копии?

– Зачем копии? – благодушно проговорил он. – Я дам вам оригиналы. В конце концов, общее дело. «Критическая теория рас» шагает по планете! Заезжайте в школу завтра с утра. Методички хранятся в моем кабинете, так что проблем не возникнет.

Я скорчила разочарованную гримасу:

– Завтра с утра… Дорогой мистер Маккалиф, не сочтите за наглость, но нельзя ли заехать за брошюрами прямо сейчас? Дело в том, что завтра я должна улетать в Калифорнию… Ну пожалуйста… пожалуйста…

Официант принес счет; его величина добавила веса к моим девичьим просьбам. Мало кто смог бы отказать в такой ситуации. Мистер Маккалиф милостиво кивнул.

– Хорошо, мисс Дура. Крюк невелик, я живу рядом со школой.

Я рассыпалась в благодарностях:

– Огромное спасибо, мистер Маккалиф! Огромное! Вы так великодушны…

– Не стоит, – улыбнулся он, поднимаясь со стула. – Ничего особенного. Это вам спасибо за прекрасный ужин.

– Нет-нет, – возразила я, – ваше великодушие действительно поразительно. И самопожертвование тоже. Ведь вашу собственную кожу не назвать даже смуглой. И если в обществе социальной справедливости будут, согласно «Критической теории», уничтожать белых как расу, вы пострадаете в первую очередь.

Директор Маккалиф отрицательно покачал головой:

– Вот тут вы точно ошибаетесь, мисс Дура. Общество социальной справедливости потому так и называется, что в нем невозможна несправедливость. Когда мы победим, сломаем систему и установим свои, правильные законы, всё устроится само собой. Само собой, как река…

– Как река, с русла которой убрали плотины и запруды… – продолжила я. – Вы будете смеяться, но совсем недавно я слышала точно такое же сравнение. Надо только сломать систему, а дальше все устроится само собой, как река…

Когда подкатил мой «Кадиллак» с «шофером», мистер Маккалиф был явно впечатлен. Мы доехали до школы и припарковались бок о бок. Директор отпер ворота, а затем входную дверь. Мики последовал за нами внутрь здания.

– Махлуф поможет мне нести брошюры, – пояснила я в ответ на вопросительный взгляд Маккалифа. – Боюсь, моих слабых сил недостаточно.

Он неопределенно пожал плечами, но не стал возражать. Впрочем, теперь уже ему не помогли бы никакие возражения. В кабинете Маккалиф сразу подошел к шкафу и снял с полки несколько книг. Мики вынул из сумки веревку.

– Поставь на место, – сказал он.

– Что?

Директор повернулся, и тут Мики набросил ему на шею петлю.

– Я говорю – поставь книги на место. И сядь на стул. Бетти, предложи господину директору стул.

Я подтащила один из стульев в центр комнаты, под люстру. Маккалиф изумленно смотрел на Мики и беззвучно, по-рыбьи открывал-закрывал рот. Мики сунул ему под нос пистолет.

– Ты что, в обмороке? На-ка понюхай нашатырь.

– К-кто вы? – выдавил из себя директор.

– Твои поклонники, – любезно отвечал Мики. – Сядь, кому говорю!

Маккалиф подчинился. Мики перекинул веревку через потолочный крюк и привязал ее свободный конец к тумбе стола.

– Теперь слушай внимательно, – сказал он. – Будешь сопротивляться – сделаешь хуже. Не будешь – сделаешь лучше. Решение за тобой. Что выбираешь?

– Лучше… – еле слышно пробормотал Маккалиф.

– Не слышу.

– Лучше…

– Ну и чудно, – кивнул Мики. – Тогда будь добр, расскажи, где тут у вас сервер видеонаблюдения. Только не ври. Ты же сам выбрал «лучше».

– В приемной… Дверь за столом секретарши. Там не заперто…

– Вот и молодец… – Мики потрепал директора по щеке. – Посиди тут пока вместе с Бетти. Только не вздумай проверять ее, ладно? Она только с виду добрая, но на деле такую психопатку еще поискать.

Он вышел, а я уселась напротив приговоренного и положила пистолет на колени.

– Ч-что здесь происходит, мисс Дура? – жалобно проблеял Маккалиф.

– Сам дурак! – огрызнулась я. – А ты на что рассчитывал, мерзавец? Что тебе сойдут с рук твои пакости? Девочку Саманту Вайт помнишь? Ее отца Саймона? Мисс Маутсон? Свою отвратную «Критическую теорию»? Ты ведь самый натуральный фашист, Глен, хуже Гитлера. Помнишь, чем кончили фашисты?

Он отрицательно помотал головой.

– Я… я не фашист! Меня заставили! Клянусь! На самом деле я ненавижу ниггеров! От них воняет! Они жирные!.. Развяжи меня, пожалуйста!

– Ну вот, – констатировала я. – Теперь видно, что ты еще и расист. Если от кого тут воняет, так это от тебя.

– Послушай, послушай… – умоляющей скороговоркой затараторил Маккалиф. – Меня вынудили. Я всего лишь пешка. Этим округом заправляет Тута… окружной прокурор Тута Урбивай. Без нее тут никто полшага не ступит. Думаешь, мне в школе нужны насильники? Да еще и такие, как Джуниор в юбке? Но Тута… Тута сказала: возьмешь его без разговоров. Тута страшный человек. Саймона упекла за решетку тоже она. А если бы я возразил хоть намеком, упекли бы меня. Я выполнял приказы, только и всего. Если вы убьете меня, это ничего не изменит. Ничего…

– Выполнял приказы, а? – ухмыльнулась я. – Знакомая песня. Кончай валить на других, Глен. Эта твоя Тута Убивай – или как ее там – всего лишь выборная чиновница, а не дьявол во плоти. Признай уже свою вину, будь мужчиной.

Маккалиф всхлипнул:

– Клянусь тебе, я не вру. Да, Тута не дьявол. Но она – одна из подручных чертей главного дьявола. Ты права, эта сучка не так уж и велика, но на наш округ как раз хватает. Она дьявол в местном масштабе, от нее всё и идет.

– В масштабе округа? – переспросила я. – Подручная главного дьявола? Ну и фантазии у тебя… Чтоб тебе раньше не догадаться петлю на шею надеть – мог бы такие романы отчебучивать, куда там Гарри Поттеру. И кто же у нас этот главный дьявол?

– Известно кто… – прошептал Маккалиф. – Дядюшка Со, кто же еще…

Я поперхнулась. Но вернувшийся Мики направил разговор в другое русло.

– Как поживаешь? – заботливо спросил он. – Слушаешь маму? Молодец. Теперь иди к столу. Вот бумага, ручка. Пиши: «Виню себя в безвременной смерти своего ученика, черного подростка Джорджа Флойда-младшего». Написал? Умница. Теперь пиши дальше: «Как директор школы, принимаю на себя всю полноту ответственности за эту трагедию». Теперь подпись. Вот так. И – назад к стулу. Нет-нет, не садись. Вставай. Да не рядом со стулом. Вставай на стул.

– За-зачем?

– Не задавай глупых вопросов! – рявкнул Мики, подтягивая веревку. – Мы же договаривались!

Маккалиф послушно залез на стул. Он все еще на что-то надеялся.

– Мы договаривались… Вы обещали, что будет хорошо…

– Я обещал, что будет лучше, – напомнил Мики. – Лучше, чем очень плохо. Бетти, объясни камраду ситуацию.

– Считай это продолжением Нюрнбергского процесса, Глен, – сказала я. – Фашистам место на виселице. Привет тебе от Саманты, Саймона и Голди.

Мики выбил стул. Я отвернулась. Само собой, Маккалиф получил по заслугам, но не слишком приятно смотреть, как дергается в петле человек, с которым ты только что ужинала. Подождав, пока он затихнет, мы привели в порядок все, что нуждалось в порядке, и вернулись в «Кадиллак».

– Думаешь, они поверят в самоубийство? – спросила я, когда мы отъехали.

Мики пожал плечами:

– Может, да. Может, нет. Но обстоятельства за нас. Как я понимаю, местный шериф недолюбливал покойного. Округу тоже выгодна версия глубокого раскаянья белого директора. Ты же сама говорила, что, по их теории…

– …Белые обязаны каяться, – закончила за него я. – Да, наверно, ты прав.

Он покосился на меня.

– Ты это… парик уже можно снять… Давай, девочка, шевелись – мне еще возвращать машину.

– Ага, сейчас…

Я сбросила парик, стерла грим и быстро переоделась в обычное.

– И не переживай ты так, – сказал Мики. – Мы же точно знаем, что он был подонком. Твоя Голди будет рада. Ждала-ждала – и вот дождалась.

Меня как током ударило. Так и есть: мисс Маутсон ждала исполнения своего заказа, но это ожидание было единственной зацепкой, которая удерживала ее в жизни. Теперь-то она наверняка пустит в ход баночку с таблетками на тумбочке. Мики с тревогой посмотрел на меня.

– Что ты так напряглась?

– Подожди…

Я набрала номер учительницы истории.

– Алло? – все те же звонкие нотки в голосе.

В голосе, который не должен, не может оборваться.

– Голди, я звоню, чтобы удержать вас от глупостей.

– От каких глупостей? – растерянно проговорила она.

– Тех, которые вы наметили. Оба подонка мертвы, но это не значит, что вы должны последовать за ними. Вы ни в чем не виноваты.

– Кто вы? – спросила она после секундного молчания.

– Помните книгу Айн Рэнд? Помните долину в горах, где собирались нормальные люди, сбежавшие от подлецов?

– Помню, – она горько усмехнулась. – Но этой долины не существует. Игра воображения.

– Верно, – сказала я. – Теперь эта долина – весь мир. Нормальные люди не имеют права убегать в смерть. Нормальные люди обязаны жить. Обязаны собираться вместе в своей воображаемой долине, узнавать друг друга и бороться. Бороться вместе, как это только что проделали мы с вами. Я не знаю, что вы там запасли – таблетки, петлю или бритву, но умоляю: уберите это куда-нибудь подальше. Вы обязаны продолжать. Вы должны это своим детям. Вы не имеете права оставлять их подлецам и фашистам. Долина – игра воображения, но вы-то реальны. И я тоже реальна. И нас еще много. Мы просто обязаны собраться вместе.

Я не знаю, откуда во мне рождались эти слова. Не знаю, кто и каким образом выкатывал их на мой язык. Они лились сами собой, без запинки, твердые и круглые, как чистая морская галька.

Мисс Маутсон молчала.

– Алло, Голди? – позвала я. – Мы меня слышите?

– Слышу, – тихо отозвалась она. – Кто вы?

– Джон Голт.

Я произнесла это по мгновенному наитию, не раздумывая, автоматически и лишь потом сообразила, что эти два слова, два выкатившихся камешка призваны прозвучать для Голди логичным продолжением ее же книжной аналогии. Она ведь сама рассказала мне, что в книге люди использовали это имя как пароль, узнавая друг друга по вопросу «Кто такой Джон Голт?». Клянусь, я не имела в виду ничего, кроме этого. Мисс Маутсон продолжала молчать, и я нажала на кнопку окончания разговора – просто потому, что на языке кончилась галька.

Мики тоже молчал. Машина стояла у тротуара. Молчала и я. О чем еще говорить после такой речи?

– Ты все-таки сумасшедшая, Бетти, – со вздохом сказал Мики. – Нарушить столько правил безопасности всего за пять минут – это надо суметь… Ладно, проехали. Ты выйдешь здесь. Мотель в трех блоках отсюда – прямо и направо. Жди меня к утру.

– Окей, – кивнула я и открыла дверцу «Кадиллака».

– Погоди, – остановил меня он. – Кто такой Джон Голт?

Я рассмеялась:

– Милый, ты даже не представляешь, какой это правильный вопрос…

9

В номере я первым делом разделась. Сняла с себя всё и сунула в отдельную сумку – к парику, вечернему платью и туфлям. К сожалению, я не могла сжечь это прямо сейчас, хотя очень хотела бы. Но не разводить же костер прямо на стоянке мотеля… Затем отправилась в душ и стояла там минимум полчаса, безуспешно смывая с себя невидимую глазу, но ощутимую всем моим существом грязь, слизь, кровь. Мне уже приходилось убивать, но не так. В ушах, заглушая шум падающей воды, по-прежнему звучал грохот опрокинутого на пол стула и хрип умирающего человека. Легко быть заместительницей Бога-судьи; куда труднее замещать Его в качестве палача.

Потом мне долго не удавалось уснуть; поворочавшись с боку на бок, я решила ходить по комнате из угла в угол, пока не устану. Я заставляла себя думать о чем-то приятном. Не о тех, кого повесила, а о тех, кого спасла. Например, о гостях мюнхенской церемонии, до которых не добрался террорист. Или об учительнице Голди Маутсон, которую, хотелось бы верить, спас мой телефонный звонок. Да что там «хотелось бы верить» – наверняка спас!

Это было понятно по звуку ее молчания, когда я открыла ей мое «настоящее» имя. Известно, что люди молчат по-разному: осуждающе, выжидающе, злобно, устало, заинтересованно или, напротив, утратив интерес… Молчание Голди было потрясенным и одновременно звонким, как будто она готовилась воскликнуть: «Наконец-то! Я так долго ждала этой минуты!» Если уж совсем начистоту, я потому и отсоединилась, что не знала, как можно ответить на такое восклицание.

Все-таки книжные черви, к коим, несомненно, относилась мисс Маутсон, – особенная каста. Их мир населен не только реальными живыми людьми и событиями, но и литературными персонажами, героями романов, историческими описаниями… Для меня какая-нибудь площадь или улица – не более чем площадь и улица, а для них – целое нагромождение басен, жизнеописаний и личностей. В этом доме жил некий Имярек, а в том – некая Плония, дружившая с неким Альмони, а затем первый приказал сжечь на костре вторую, в то время как третий подносил вязанки хвороста… И так далее и тому подобное – нет конца книжной реальности.

Вот так и Голди с той старой книженцией, которую она привела мне в пример. Не дико ли, что книжная выдумка, книжное имя, книжные рассуждения могут толкнуть живого человека на самоубийство или, напротив, спасти от смерти? Дико, конечно, дико. Ну что такое «Джон Голт», как не два ничего не значащих слова, за которыми не стоит ничего настоящего – ни реальной персоны, ни паспорта, ни дома, ни номера социального страхования? Джон Голт, Джон Голт, Джон Голт – что это? Пустышка, эфемерное сотрясение воздуха, мыльные пузырьки.

Кстати, о пузырьках… – я полезла в холодильник за баночкой колы, щелкнула язычком, глотнула – да так и застыла на месте, как статуя Бетти Шварц в застиранном махровом халате и одноразовых шлепанцах. Йоханан Гелт! Что такое Йоханан, если не имя, перешедшее в другие языки бесчисленными Иоаннами, Жанами, Янами, Хуанами, Жуанами, Иоганнами, Иванами и – о Боже! – Джонами? А «Гелт» – слегка искаженное «Голт»! Теперь понятно, что имел в виду старый рабби Каменецки, указывая на меня трясущимся артритным пальцем! Вот тебе и объяснение, дура! Джон Голт – это ты, а ты – Джон Голт!

Я старательно поставила банку и села на кровать. Как не раз учил меня Мики, простых совпадений не бывает. Даже простых! Что уж говорить о таких вот совпадениях – длинных, многоступенчатых, сложных, последовательно ведущих именно в этот мотель, именно в эту заранее определенную точку, когда понимание наконец пробило мою косную невежественную башку… Вот тебе и книжные черви, вот тебе и книжные имена, за которыми якобы нет ни реальной персоны, ни реального паспорта… А если эта персона, на минуточку, ты сама? Это тебе как? Ущипни-ка себя, недотепа… Больно? Значит, реальна. А уж реальных паспортов у тебя как минимум восемь – если, конечно, Мики не успел нарисовать еще два-три свеженьких.

Ты ведь, можно сказать, сама призналась. Тебя прямо спросили: «Кто вы?» – и ты ответила: «Джон Голт». Это ведь твой ответ, не так ли? И вся твоя предыдущая речь насчет нормальных людей, которые-де обязаны собираться вместе и бороться – это ведь тоже ты. Ты сама сказала Голди, что она обязана продолжать, что она не имеет права оставлять мир и детей на растерзание подлецам и фашистам. Что книжная долина – игра воображения, но мы-то с ней реальны. Реальна она, учительница истории Голди Маутсон, и реальна ты – Джон-Жан-Хуан-Иоганн-Йоханан Голт-Гелт, заместитель Бога-судьи и Бога-палача…

Такие вот мысли тяжелыми жерновами ворочались у меня в голове, начисто вытеснив оттуда всё остальное – вообще всё. Назвалась Джоном Голтом – полезай… Вот только куда «полезай», в какой такой кузов? В книгу? В неизвестность? В послушание – слепо положившись на неведомую волну, которая несла и несла меня на своем гребне от артритного перста дряхлого рабби, через анархистский сквот и заказное убийство – к этому вот внезапному пониманию, принуждению, обязанности? И есть ли в такой ситуации другая возможность, кроме безоговорочного подчинения? Вряд ли: волна не интересуется мнением щепки. На меня вдруг накатила жуткая усталость – такая тяжкая, что я с большим трудом смогла затащить себя под одеяло. И, затащив, немедленно отключилась.

Мики разбудил меня около полудня:

– Нам пора, девочка. Теперь каждый час – лишний. Сполосни лицо и поехали.

– Куда?

– Как это куда? – вытаращился он. – Ты что, еще не проснулась? Работа закончена, едем в аэропорт, домой.

Я не стала спорить, отложив разговор до ближайшей закусочной, где мы остановились перекусить блинами с неизменным кленовым сиропом. Выслушав меня, Мики долго молчал, постукивая пальцами по столу и время от времени качая головой, будто сокрушаясь о чем-то.

– Еще что-нибудь? – спросила подошедшая молоденькая официантка.

Мики задумчиво посмотрел на нее.

– Еще кофе, пожалуйста. И новую жену взамен сошедшей с ума.

Девушка рассмеялась:

– Этого нет в меню. Могу предложить только себя, но предупреждаю, что у меня тоже не все дома.

– Но-но, поосторожней, подруга, – вмешалась я. – Думай, что говоришь. Сумасшедшие жены стреляют без предупреждения.

Она снова рассмеялась – на этот раз с явной опаской – долила нам поганого американского кофе и отошла.

– Уж и пошутить нельзя, – сказал Мики. – Кстати, она наверняка не знает, кто такой Джон Голт.

– Такими вещами не шутят. А насчет Джона Голта я не уверена: она достаточно стара, чтобы знать. Тетушке где-то лет под пятьдесят. Неудивительно, что ее убрали из меню.

Он вздохнул:

– Бетти, перестань. Что ты делаешь из мухи слона?

– Из мухи слона делаешь ты! Разве я многого прошу? Задержаться еще на недельку – большое дело! Ты ведь сам еще недавно жаловался на скуку, помнишь?

– Помню, – кивнул Мики. – Но я-то имел в виду нечто другое. Нашу с тобой привычную работу, не более того. Получить заказ, проверить, кто прав, кто виноват, вынести приговор, наказать преступника. Маленький частный бизнес: неверные мужья, привязчивые шантажисты, домашние тираны и насильники. Все по мелочи, правосудие на уровне семейного коттеджа. А что предлагаешь ты?

– Ты слышал, – упрямо набычившись, проговорила я. – Зачем повторять еще раз?

– А ты предлагаешь исправлять свихнувшийся мир, – спокойно продолжал он. – Выйти из семейного коттеджа на площадь, в толпу, в мэрию, в сенат, во дворец миллиардера. Ты хоть понимаешь, что это значит? Это значит, что нам придется сражаться не с одиночным перепуганным насильником или садистом-директором, а с огромной системой. С армией, с полицией, с прессой. Их миллионы, десятки миллионов. А нас с тобой – двое. Ты да я. Это самоубийство, девочка.

Я пожала плечами:

– Милый, я ведь все объяснила тебе очень подробно. Ясно, что мы оказались тут неслучайно. Всё теперь неслучайно, начиная с поездки в Бней-Брак, а может, и раньше. Тебе кажется, что у нас есть выбор, но на самом деле его нет. Выбор был когда-то. У тебя – когда ты решил податься в заместители Бога, у меня – когда я легла в твою постель. Хотя если присмотреться, то выбора не было и тогда – ни у тебя, ни у меня. Альтернативой в обоих случаях была гибель – так о каком же выборе мы говорим? Мы с тобой заместители Бога – значит, надо соответствовать должности. Бог-то один и един, Мики. Нету отдельного бога коттеджей, бога сената и бога вот этой дурацкой закусочной с наглой старой официанткой.

– Она не наглая, и ей от силы двадцать пять, – возразил он. – И вообще, пожалуйста, оставь ее в покое. Я начинаю бояться, что ты действительно ее пристрелишь ни за что ни про что.

– И пристрелю, – пообещала я. – Думаешь, стану спокойно смотреть, как ты меняешь меня на кого-то? Только попробуй.

– Ты очень ревнивая заместительница Бога, – улыбнулся он.

– А Он еще больше ревнив. Ревнив и не терпит дезертиров.

Мики помолчал, барабаня пальцами по столу. Я ждала ответа.

– Ладно, – сказал он наконец. – Чего уж там, я всегда знал, что помру не от болезней и не от старости. Никогда не рассчитывал дожить до сорока пяти. Думал, тридцать – уже хорошо, а тридцать пять – и вовсе запредельный возраст. Да, в общем, не больно-то и хотелось. А потом встретил тебя и расслабился. Понравилось жить. Но сейчас-то выбора, похоже, нет. Ведь если откажусь…

– Откажешься – продолжу одна, – твердо проговорила я.

– Ну вот, видишь…

Он достал телефон.

– Вызываешь санитаров? – осведомилась я. – Предупреждаю: живой не дамся.

Мики вздохнул:

– Отменяю билеты.

Сомневалась ли я хоть на минуту, что мне удастся его уговорить? Конечно, нет. Субъективно говоря, мы с Малышом составляли теперь основное содержание его жизни, и я уже не в первый раз без зазрения совести использовала эту зависимость. Кроме того, при всей своей профессиональной осторожности, Мики физически загибался без пьянящего чувства опасности – как домашний цветок без воды. А безумная авантюра, в которую я силком затягивала своего беспомощного мужика, хотя и требовала наплевать на осторожность, обещала целое море кипящего адреналина.

К тому же мою уверенность подпитывали еще и чисто объективные соображения. Объективно говоря, моему мужу просто некуда было деваться. Волна не интересуется мнением щепки. Поэтому исход нашего разговора выглядел заведомо предрешенным, и три дня спустя мы с Мики бок о бок, как две послушные щепочки, безропотно вплыли в намеченную волной, судьбой, гоньбой заводь переполненной кафешки напротив здания окружного суда.

Подобно околотеатральным ресторанчикам, такие заведения делают кассу в рабочие дни, когда в заседаниях объявляется антракт и зрители – как вольные, так и невольные – вываливаются на улицу, дабы проветрить мозги, обалдевшие от мелодраматических монологов прокурора, арий адвокатского тенора, речитатива свидетелей и нервного фальцета судьи. Нам повезло найти место в уголке совсем незадолго до перерыва, то есть до встречной волны, которая в два счета захлестнула все доступные столики.

Я не сразу приметила эту блондинку с красивым, хотя и несколько изможденным лицом, какое бывает у набегавшихся официанток в конце двенадцатичасовой смены, но, приметив, уже не переставала следить за ее неуверенным, медлительным маршрутом в переполненном зале. Бывает, что человек идет как бы в пузыре, не соприкасаясь с окружающими – даже когда вокруг шумят, толкутся и беспорядочно суетятся люди. Но как-то так получается, что он движется, дышит, существует сам по себе, отдельно от прочей толпы. С ним избегают встречаться глазами, но тем не менее ни на минуту не выпускают из виду – то ли боясь обжечься от случайного касания локтем или плечом, то ли из любопытства: не коснется ли кто другой и что при этом произойдет.

Вот и женщина шла именно так: или даже не шла, а совершала переход, словно переступая каждым шагом через невидимую канаву. Возле некоторых столиков еще оставались незанятые места – где одно, а где и два, – но при ее приближении там усиленно смотрели в сторону, а то и спешили перекинуть через спинку плащ, водрузить на сиденье сумку или просто задвинуть стул поглубже. Когда блуждающий взгляд незнакомки наткнулся наконец на мой, я приглашающе махнула рукой: давай, мол, греби сюда, есть местечко. Она благодарно кивнула, а головы посетителей кафе разом повернулись в мою сторону, как черные морды подсолнухов – к солнцу. Когда на меня так смотрят, я испытываю острое сожаление, что под рукой нет пулемета. Возможно, солнце чувствует то же самое – не зря ведь там постоянно происходят вспышки гневной активности.

– У вас свободно?

– Садитесь, садитесь, будем только рады.

– Спасибо.

Она села спиной к залу и облегченно вздохнула.

– Хозяину самое время надстроить еще два этажа, – пошутил Мики. – У вас тут всегда так тесно?

Женщина вымученно улыбнулась:

– В последнее время – да. Вы ведь приезжие, правда?

– Проездом, – кивнула я.

– Вот и прекрасно… – она вздохнула еще свободней. – Тут все всех знают. Город невелик. Но мне, знаете ли, в последнее время проще с приезжими. Главное, чтоб не репортеры. Но вы вроде не похожи на газетчиков.

– Мы берем в руки газеты, только если надо разжечь костер, – заверил ее Мики. – Хотя есть люди, которые брезгуют и этим: говорят, что у газет даже дым ядовит.

– А я вот когда-то читала. Но в последнее время…

– Вы всё повторяете про последнее время, – не выдержала я. – Не хотелось бы лезть не в свое дело, но что это за время и почему оно последнее?

Женщина удивленно посмотрела на меня:

– Вы шутите? Как это почему? Потому что я – Николь Реддик, жена Гая Реддика и мать Джексона Реддика.

Я недоуменно воззрилась на Мики – он в свою очередь пожал плечами: мы оба не имели ни малейшего понятия о знаменитом, видимо, здесь семействе Реддиков. Наша новая знакомая недоверчиво переводила взгляд с моего мужа на меня и обратно: у нее явно не укладывалось в голове, как такое возможно – не знать Реддиков.

– Очень приятно, Николь, – сказала я. – Меня зовут Стефани, а моего муженька почти как вас – Ником. Прошу нас извинить, но мы здесь проездом, издалека и слыхом не слыхивали ни о вас, ни о вашей семье. Вы же помните: мы с Ником не читаем газет. А по телеку в мотелях смотрим каналы старых черно-белых фильмов. Да и радио в нашем «Форде» настроено только на те станции, которые игнорируют новости и прочую брехливую болтовню.

– Есть еще соседи-сплетники, – напомнила она. – Эти всегда рады поделиться дурными вестями…

– Не наш случай, – усмехнулся Мики. – Мы со Стефани редко задерживаемся в одном месте дольше чем на неделю. Ездим по миру, глазеем по сторонам.

Николь кивнула:

– Понятно. Завидую всем сердцем. Мы с Гаем тоже много путешествовали. Когда он сделал мне предложение – это было в старшей группе детсада, – я сначала согласилась, а уже потом решила выяснить, что мы будем делать после свадьбы. И Гай сказал, что мы тут же поедем гулять. Я спросила, с чьей мамой – моей или его? Тогда слово «гулять» означало для меня детскую площадку в городском парке. Мы поедем одни, ответил он. Далеко-далеко, за город. Первым делом объедем весь штат, потом всю Америку, а потом весь мир. Само собой, я не поверила: одни, вдвоем? Как можно? Мама не отпускала меня на улицу без сопровождения. Ладно, ты права, сказал он, не одни. Прежде родим сына и дочь и возьмем их с собой, чтоб не скучать. Вы не поверите, но так оно и произошло.

– Значит, вы замужем с пяти лет… – улыбнулась я.

– Не замужем, а обручена, – поправила Николь. – Тогда я еще не понимала, как сказочно мне повезло. Знаете, пары обычно строят планы на жизнь, не догадываясь, что это самый сладкий период отношений. Ведь после свадьбы наступают будни, и выясняется, что исполнение планов надо в лучшем случае отложить, а то и вовсе перечеркнуть. А вот мы с Гаем жили в предсвадебном мечтательном раю целых тринадцать лет и без устали планировали, планировали, планировали. А поженились, когда уже насытились мечтами по горло. Гай работал у своего отца в автомастерской, хорошо зарабатывал. Я родила – сначала Сару, а через два года – Джексона. Да-да, именно дочь и сына, как мы и запланировали в детском садике. Как-то само собой получилось. А спустя еще десять лет Гай пришел с работы и сказал мне собираться. «Куда, Гай?» – «Как это куда? В кругосветное путешествие! Мы ведь договаривались, ты что, забыла?»

– И вы действительно всё вот так бросили и уехали? – недоверчиво спросил Мики. – Дом, работу, налаженную жизнь?

– Ага. Именно так: всё бросили и уехали. Как говорил Гай, тот, кто забывает о своей детской мечте, считай, что и не вырос. Типа, он только кажется взрослым, а на деле недоразвился, угас по дороге. Сначала мы колесили по Штатам в трейлере, по лесам и пустыням, вдоль рек и озер. Потом переплыли в Европу, повидали Турцию, Святую Землю, Индию, Таиланд, Филиппины, проехали всю Австралию. Вернулись через полтора года. Гай сказал: «Знаешь, что самое важное? Не то, что мы повидали разные уголки мира. Самое важное, что в каждом уголке, каким бы он ни был, мы вчетвером крепко держались друг за друга. Теперь можно не волноваться: этот кулак никому не разжать. Дети навсегда усвоили, что такое семья».

Я с сомнением покачала головой:

– Не уверена, что каждому подходит такой сложный путь. Хотя теперь ясно, чем вы так знамениты. В любом случае результат прекрасен.

– Подождите с выводами, – тихо проговорила Николь. – Мы без труда ввинтились в прежнюю спокойную жизнь, будто и не уезжали. Родители Гая переехали во Флориду, оставив ему дом и автомастерскую. Дети вернулись в школу. Дела шли хорошо, мы откладывали деньги на университет для сына и дочери. Сара всегда была спокойной рассудительной девочкой, а Джексон, наоборот, ни минутки не мог усидеть: подвижный, шустрый, как футболист-бегунок, из тех, которые умеют оставить защитников с носом. Ему и прозвище такое дали: Джук. Оба приносили прекрасные оценки, обоих приняли в лучший колледж округа. Счастье, да и только! А потом все вдруг рухнуло. Рухнуло…

Она достала из сумочки салфетку – промокнуть выступившие слезы. Мы с Мики понимающе переглянулись.

– Наркотики? – полувопросительно проговорил он.

Женщина хлюпнула носом.

– Нет-нет, что вы… Гораздо хуже. От наркотиков можно вылечить. Примеров много: люди берутся за ум, избавляются от этой пакости. А тут… Понимаете, ты отправляешь ребенка в школу и понятия не имеешь, что с ним там делают. Проверяешь оценки, ходишь на собрания, смотришь на его настроение, помогаешь с домашними заданиями и думаешь, что ты в курсе. Но ты заблуждаешься. Потому что за дверью класса твоему мальчику вскрывают черепную коробку и по пять часов в день, шесть раз в неделю вливают туда помои, мерзость, дерьмо, а в конце учебного дня снова закрывают и возвращают парня тебе как ни в чем не бывало. И вот он сидит за семейным столом, ужинает, улыбается знакомой улыбкой, перешучивается с отцом, подкалывает сестру, нежно целует тебя на ночь, и ты даже предположить не можешь, что это уже не он, а двойник, страшное переродившееся существо в облике любимого сына. Что еще немного, и накачанная в его бедную голову мерзость хлынет наружу – на твою скатерть, на твое лицо, прямиком тебе в душу, в душу, в душу…

Мики участливо погладил ее по руке.

– Николь, не надо. Ну зачем так растравлять себя? Давайте сменим тему. Например… например, хорош ли тут вишневый пирог? Вы наверняка знаете.

– Нет-нет! – запротестовала она. – Вы должны меня выслушать. Со мной уже несколько месяцев никто не разговаривает. Смотрят, как на прокаженную. Отворачиваются, переходят на другую сторону улицы, не здороваются. Мой телефон полностью онемел. Сегодня я могу поговорить только с чужаками – такими, как вы. Пожалуйста, очень прошу…

– Конечно, Николь, о чем разговор…

Я посмотрела на зал поверх опущенной головы женщины: все взгляды теперь были устремлены в наш угол – любопытствующие, злорадные, осуждающие. Но почему? Какой ужасный проступок должен совершить человек, чтобы подвергнуться такому единодушному порицанию? Я подавила в себе желание вскочить и показать им всем средний палец. Жест тут не поможет, а пулемета у меня не было.

– Понимаете, мы с Гаем всегда голосовали за республиканцев, – продолжила Николь. – За старую добрую Америку. За свободу, за жизнь, за семью, за норму. Леваки называют таких, как мы, «реднеками» – красношеими. Гай говорил, что наши шеи и впрямь красны от стыда – от стыда за Америку, за то, во что она превратилась. И конечно, мы иногда говорили об этом за столом – как и обо всем, что волновало каждого из нас. В крепкой семье нет и не должно быть запретных тем. В какой-то момент мы обратили внимание, что Джук молчит. Молчание тоже бывает разным. Есть молчание типа «меня это не интересует». Есть – «я не согласен, но спорить не хочу». Есть – «я еле сдерживаюсь, чтобы не надавать по морде этим тупым идиотам». В старшем классе колледжа он молчал именно так – в последнем варианте. А потом не выдержал и открыл рот.

– Ой-ой-ой… – покачал головой Мики.

– Да, вот именно, – вздохнула Николь. – Именно «ой-ой-ой». Они стали часто спорить с отцом – громко, почти сразу переходя на крик. Потом Джук вскакивал, хлопал дверью, выбегал из дома. У Гая поднималось давление, он ложился, я клала ему полотенце на лоб, упрашивала обходить эти темы, сохранить мир. Гай соглашался, но не получалось. Да и как может получиться, если к взрыву приводит любой намек, любая усмешка, любой взгляд, даже самый невинный. Джук сказал, что теперь он социалист, что ему противно жить под одной крышей с фашистами. Мы молчали, не возражали ему. Гай говорил, что это всего лишь подростковый бунт, что надо потерпеть годик-другой, что это пройдет само собой.

– Ага, «само собой»… – мрачно повторила я. – Ничего не бывает «само собой».

– Во время президентских выборов Гай был наблюдателем на избирательном участке. В какой-то момент демократ – председатель комиссии выгнал из помещения всех республиканцев. Гай не сомневался, что выборы подтасованы. Шестого января он поехал в Вашингтон на демонстрацию и вернулся домой через день. Джук встретил его неожиданно тепло, расспрашивал, интересовался. Слово за слово началась обычная свара. Назавтра повторилось то же самое, послезавтра – опять, и снова, и снова. А неделю спустя в наш дом ворвались агенты ФБР с автоматами наперевес. Оказалось, что наш сын пошел в агентство с доносом на отца. Утверждал, что Гай – опасный террорист, который намерен взорвать Капитолий. В ФБР ему дали аппаратуру и попросили собрать доказательства. И он собирал! Мой сын аккуратно записывал все разговоры, которые велись в семье. Провоцировал отца на резкие слова, специально выводил на запальчивые угрозы, на ругань. Сами понимаете: чего только ни выкрикнешь в пылу спора с родным сыночком. И все это легло на стол агентов, которым было поручено сшить дело о государственном терроризме. Как вам такое? Когда Гая уводили, я как будто оглохла. В моей голове, заглушая все прочие звуки, звучали его слова насчет кулака, который никому не разжать. Насчет детей, которые навсегда усвоили, что такое семья…

– Джук – он джук и есть, – констатировал Мики.

– А? Что? – переспросила Николь.

– В некоторых языках «джук» означает «таракан».

– Нет-нет, что вы… – поспешно возразила она. – Джексон – мой сын и всегда останется моим сыном. В ФБР ему вбили в голову, что его жизнь в опасности. Что фашисты-террористы только и думают, как бы ему отомстить. Что во главе этих фашистов – я, его мать! С того самого дня он живет отдельно, и мне запрещено подходить к нему ближе чем на сто метров. И это продолжается уже год и девять месяцев. Гая с тех пор тоже не выпускали из федеральной тюрьмы. Они отняли от меня и сына, и мужа.

– «Они» – это кто? – уточнила я.

Женщина снова промокнула глаза.

– Они – это сначала ФБР, а потом окружной прокурор Тута Урбивай. В основном, она. Агенты всего лишь дали Джуку подслушку, арестовали Гая и провели первое следствие. Но в чем его можно было обвинить? Ни в чем, вообще ни в чем. Да, он кричал что-то в запале после стаканчика виски, но разве это тянет на преступление? Адвокат сказал, что дело, которое следствие передало в прокуратуру, расползается по швам. Я обрадовалась: значит, мужа вот-вот отпустят. Знаете, что он ответил? Нет, говорит, у мисс Урбивай в одной руке игла с суровой ниткой, а в другой топор. Иглой она шьет дела, а топором машет над головой тех, кто осмеливается возражать. Судьи у нее в кармане, присяжные запуганы. Если Тута захочет посадить твоего мужа, ему ничего не поможет. Надо идти на досудебное соглашение. Гай признает себя виновным в тяжком хулиганстве и сядет лет на шесть-семь. Выйдет через четыре. Не страшно. Я спросила: «А если не признает?» А если не признает, сказал он, Тута предъявит обвинение в государственном терроризме и в намерении свергнуть законную власть, а это уже тянет на пожизненное.

Я ахнула:

– Пожизненное? Вы шутите…

– Если бы… – вздохнула Николь. – Понимаете, это первый такой процесс. Остальные арестованные демонстранты согласились на сделку. Никто не хочет рисковать пожизненным заключением. Люди настолько запуганы, что признают свою вину еще до суда. Гай – единственный, кто отказался. И сейчас его судят как террориста.

– Сейчас? Вот прямо сейчас? – переспросила я. – В этом вот здании через дорогу?

– Ну да, – кивнула Николь и посмотрела на часы. – Почему, вы думаете, тут столько народу? Просто объявлен перерыв. Продолжение через двадцать три минуты. Допрос главного свидетеля обвинения Джексона Реддика – моего украденного сыночка Джука. Нечасто публике удается попасть на такое представление, да еще и совершенно бесплатно… Скажите, они по-прежнему глазеют на меня?

Я снова окинула взглядом зал.

– Уже меньше. Но, в общем, да, глазеют. Откуда такая враждебность? Вы ведь не сделали им ничего плохого.

Женщина отмахнулась:

– Если хотите знать мое мнение, это обычный страх. Страх перед топором Туты Урбивай. Страх признать, что они всей толпой накинулись на невинного человека. Страх почувствовать себя плохими. Люди не любят быть на стороне плохих. Поэтому они просто объявляют плохих хорошими, а хороших – плохими.

– И сами превращаются в людоедов, – закончил за нее Мики.

– Видимо, да, – подтвердила Николь и снова взглянула на часы. – Похоже, официантка сюда уже не подойдет. Конечно, это из-за меня, но страдаете еще и вы. Извините, друзья. Я могу называть вас друзьями?

Мы с мужем синхронно кивнули:

– Абсолютно.

– Спасибо, – она благодарно улыбнулась. – Пожалуй, побегу. Вдруг понадоблюсь адвокату или еще что… Приходите в зал, я буду рада. Хотя бы два человеческих лица среди волчьих морд.

Николь Реддик поднялась со стула и двинулась к выходу, глядя поверх черных морд злобных подсолнухов. Теперь, когда не нужно было высматривать свободного места, она шла через переполненную кафешку, как через поле, замкнувшись в своей одинокой беде, в своей царственной правоте, – шла напрямик, не поворачивая головы и не спрашивая направления ни у кого – даже у солнца.

– Видишь, милый? Что я тебе говорила? Эта прокурорша Урбивай – та еще сучка.

Мики пожал плечами.

– Мало ли в мире сучек, Бетти? Просто до этого дня мы занимались только теми из них, на кого получали заказ. Но сейчас-то уж чего спорить… И, кстати, о заказе: кофе мы тут, похоже, не дождемся. Пойдем, что ли, посмотрим на Джука-таракана?

Мы пересекли площадь и поднялись по ступенькам здания окружного суда. Большой зал заседаний был уже почти полон, так что нам не сразу удалось найти два места в предпоследнем ряду. Мой сосед, сухонький старичок в огромных очках, смерил меня подозрительным взглядом:

– Репортеры? Откуда?

Я улыбнулась как можно невинней:

– Смешно, что все тут принимают нас за газетчиков. С чего бы это? Нет, мистер, мы здесь проездом, обычные бродяги. Зашли посмотреть, из любопытства. Говорят, это лучшее представление в городе.

– Так и есть, – с готовностью подтвердил он. – Я-то ни одного суда не пропускаю, но такого скопления народа не помню.

– В кафе сказали, что судят опасного террориста.

– Само собой, – важно кивнул старикан. – А ведь так и не скажешь. Я у него сколько раз свой драндулет починял. Всегда делал быстро и недорого. Хорошо маскировался, ублюдок. Вон он стоит. Да не там, мисс… Смотрите, я ж вам показываю: вон там, слева, рядом с маленьким задохликом в балахоне – это его адвокат.

«Опасный террорист» Гай Реддик оказался крепким мужчиной средних лет и среднего возраста, чем-то неуловимо напоминающим моего Мики. Такая же простецкая физиономия, короткая стрижка, мощная шея, которая действительно казалась краснее, чем у какого-нибудь стандартного офисного трудяги. Пиджак сидел на нем, как пес на велосипеде – неловко и напряженно, топорщась и выпирая в самых неожиданных местах. Его широким плечам куда больше подошла бы спецовка, поэтому неизбежно возникало впечатление, что этот человек в давно не надеванном костюме – не тот, за кого себя выдает. Или иначе: что он попал сюда абсолютно случайно, по нелепой ошибке, и этот торжественный зал с высокими окнами, скамьями, присяжными, секретарем, приставом, замысловатой архитектурой судейского престола и толпой жадных до чужих слез зевак подходит ему еще меньше, чем он – пиджаку.

Это чувство усилилось в дальнейшем, когда заседание началось и слово взяла окружной прокурор мисс Тута Урбивай. Вот уж кто соответствовал судебному антуражу до последних долей процента! Внешне прокурорша напоминала две круглые канцелярские печати, поставленные одна на другую. На нижний шар тела вплотную, без признаков наличия шеи, был насажен шар головы с широким плоским лицом, обрамленным кудряшками каштановых волос. Лоснящиеся щеки, крошечные свиные глазки, шлепающие пиявки губ и резкий уверенный фальцет не оставляли никаких сомнений, кто заведует всем происходящим в зале и, видимо, за его пределами.

Похоже, что именно на это жирное солнце с короткими протуберанцами кудряшек ориентировались подсолнечные морды публики, единодушно поворачивающиеся туда, где в данный момент соизволила пребывать мисс Урбивай. Судя по ее вездесущему присутствию, она сияла над залом, городом и миром, ни на минутку не заходя за горизонт, как светило полярных широт.

– Как вам наша Тута? – шепнул мне старик. – Вот уж кто знает, чего хочет. Через два года будет губернатором, а там уже и до Белого дома недалеко.

Я заставила себя вслушаться в содержание речи – до этого она воспринималась моим слухом как неприятный режущий звук, скрежет стекла по металлу. Прокурорша восхваляла свидетеля, которого намеревалась пригласить для дачи показаний. К скрежету неприменимы ассоциации с соловьем – если, конечно, тот не сработан из ржавых железяк, скрепленных разболтанными болтами, – но тем не менее мисс Урбивай, что называется, «разливалась соловьем», на все лады и рулады расписывая беспримерное мужество этого гражданина, его выдающиеся человеческие качества, любовь к свободе и неустрашимую верность истине и прогрессу.

Всё это напоминало десятикратно удлиненный рекламный анонс, который иногда предшествует появлению какой-нибудь спортивной суперзвезды или идола поп-музыки, и выглядело крайне неуместно для судебного заседания, однако судья даже не подумал вмешаться. Когда, завершив на особенно высокой ноте свой ржаво-режущий спич, прокурорша наконец провозгласила имя свидетеля и двери в торце зала распахнулись, я почти ожидала, что последует взрыв аплодисментов, свист и топот, какими обычно встречает кумиров восторженная публика. Но зрители, похоже, хорошо знали местную процедуру: никто даже не пикнул.

Девятнадцатилетний герой Джексон Реддик и в самом деле напоминал таракана, вставшего на задние лапки: худющий длинноволосый юноша, нервный и угловатый. На его прыщеватой, пылающей красными пятнами физиономии читались детский испуг, подростковый вызов и женская готовность к истерике. Паренек двигался по проходу неуверенными шаткими шажками, как будто сомневаясь, не перейти ли прямо сейчас в горизонтальное, более естественное для жуков положение, чтобы шмыгнуть потом куда-нибудь под лавку, в спасительную темноту, к паутине, хлебным крошкам и дохлым мухам.

Зал зашумел. Аудитория, повинуясь властному жесту прокурорши, послушно сфокусировалась на явлении Реддика-младшего; повернул голову и подсудимый. Теперь я отчетливо видела его лицо – лицо отца, только что выслушавшего похвалы своему отпрыску, пусть и неумеренные, но от этого не менее приятные родительскому сердцу. Гай совершенно очевидно гордился сыном, словно забыв о гнусной роли, которую тот сыграл в его аресте и грядущем осуждении на длительный тюремный срок. И то же самое чувство было написано на лице матери, Николь Реддик; правда, там гордость за сына соседствовала с заботой, с беспокойным высматриванием мелких деталей, видимых и понятных лишь ей одной: здоров ли мальчик? Хорошо ли питается? С кем дружит? Как ему живется в отрыве от семьи?

– Только за одно это Реддику надо дать пожизненное… – пробурчал сидевший рядом со мной старикан.

– За что именно?

– За то, что воспитал такого мерзавца, – шепотом пояснил он. – Как вам это нравится: донес на собственного папашу!

– Но ведь папаша – террорист, – напомнила я. – Вы же сами сказали.

– Ну так что? Террорист террористом, а доносить…

Его прервал стук молотка: судья требовал тишины. Начался допрос свидетеля. Сказать, что Джук топил отца, значит не сказать ничего. Он не просто столкнул папеньку за борт, но и залепил ему веслом по голове, а потом ткнул в грудь багром и тупым ножом отпилил вцепившиеся в борт пальцы, после чего завел лодочный мотор и для гарантии прошелся по месту мясорубкой вращающихся винтов, пристально вглядываясь – не появится ли на воде кровавое пятно. Уже завершив показания, Джексон попросил дозволения подать судье письменное прошение, которое тут же и зачитал вслух. Там любящий сын умолял назначить опаснейшему террористу Гаю Реддику самое суровое наказание из всех возможных. В самом конце он выразил горячую надежду, что папа проведет остаток своих дней за решеткой.

Слушая сына, Реддик то и дело оборачивался, чтобы посмотреть на жену. Ее лицо было мокро от слез – немых, бесшумных, никак не мешающих ходу процесса. Николь не пыталась их утереть – возможно, она даже не отдавала себе отчета, что плачет. Гай явно старался ее подбодрить, хотя его собственные глаза тоже подозрительно блестели. Но напрасно я искала на их лицах хотя бы тень возмущения или гнева; они, скорее, переживали за сына, предвидя или предполагая тяжкие последствия раскаяния, которое ему неизбежно придется пережить по мере осознания совершенной им мерзости. Никакого осуждения – лишь глубокая печаль, сочувствие, тревога – не за себя – за него.

Это поразило меня в самое сердце. Родители, забывшие из-за сына о нависшей над ними смертельной угрозе, – и сын, забывший о родителях из-за вдолбленных в него отвратных ценностей. Из-за ценностей толстомордой мисс Туты Урбивай – властной окружной людоедки, уже нацелившейся на губернаторство штата, а затем – на Белый дом и, как знать, на мировое господство. Если это произошло в столь благополучной и, несомненно, любящей семье, от такого же уродства не застрахован никто – вообще никто, включая меня.

Разве я знаю, что вливают в уши моему Малышу? Нет, не знаю. Я просто отправляю его в школу на пять-шесть часов, искренне полагая, что это естественное продолжение дома, что его учат счету и грамоте, географии и физике. Что он в безопасности, что он окружен друзьями-сверстниками и заботливыми взрослыми. Что его не поставят, обмирающего от ужаса, на колени в школьном туалете, чтобы запихнуть ему в рот то, что запихнули несчастной Саманте Вайт. Что ему не внушат отвращение к тому, что нормальные люди обязаны защищать, и не заставят защищать то, что нужно ненавидеть. Выходит, сегодня я не могу быть уверенной в своем любимом ребенке – и это самое страшное. Не исключено, что прямо сейчас, в эту самую минуту, его превращают в таракана, в чудовище, готовое топтать и топить собственных родителей…

– Эй, подруга… Очнись… – Мики тряс меня за плечо.

Прокручивая фильмы-ужастики в своем разыгравшемся воображении, я даже не услыхала, как объявили очередной перерыв. Публика расходилась. Гая Реддика уводили из зала через служебный выход. Его жена сидела, не шевелясь, уставившись в одну точку. Их сын увлеченно переговаривался с Тутой.

– Пойдем, что ты застыла? – Снова поторопил меня Мики. – Или план отменяется?

– Нет-нет, я готова…

Мы вышли из зала и спустились на подземную стоянку. Смахивающий на бегемота полноразмерный «линкольн-навигатор» прокурорши стоял на зарезервированном для него месте. Нацеленную туда видеокамеру Мики развернул еще вчера вечером, перед тем как раскусить сигнализацию.

– Пришли, – сказал он. – Сезам, откройся.

Самодельный пультик сработал безукоризненно: задняя дверь поднялась, открывая огромный пустой багажник. Мики положил руку мне на плечо.

– Давай, девочка, вперед… Она вот-вот выйдет. Если заметит, просто пристрели ее и неторопливо выходи на улицу. Окей?

– Окей.

Я залезла в багажник и улеглась.

– Удобно? – спросил заботливый муж.

– Как в двуспальной кровати. Ты бы тут тоже поместился.

Мики с сожалением помотал головой:

– Нельзя. Меня она точно учует. Мужики, знаешь ли, пахнут.

– Ты для меня – как роза, милый, – улыбнулась я. – Правда, роза, растущая в конюшне. Ладно, хватит болтовни, закрывай.

Дверца опустилась, и я осталась одна – думать о Малыше. Как выяснилось, эти мысли никуда не делись: они лишь отошли на время в сторонку и нетерпеливо переминались там, как толпа детей в ожидании шоколадного торта со свечками. Что с ними будет, с этими детьми? Что будет с моим сыном? Я могу сколько угодно учить его говорить правду, вступаться за слабых, не уступать грубой силе, блюсти свою человеческую гордость и собственное достоинство, уважать старших и – пуще всего – не предавать доверия тех, кто ему доверился. Но всему этому грош цена, если одновременно ему внушают, что мама не то чтобы врет, а просто отстала от времени. Что мама многого не понимает, что надо думать совершенно иначе, а точнее – вот так, и так, и так…

А дети – они ведь и есть дети: из них обычно и слова не вытянешь. Сидят и молчат себе – поди узнай, что там варится в этом красивом, до боли любимом котелке. Вот и Николь не знала, и ее бедный муж, с мощной шеей, красной от стыда за Америку, тоже не знал. И что – помогла им мощь этой шеи, уверенность и независимость отца и хозяина? Помогли им простые семейные радости, ежедневная забота о детях и друг о друге, уважение и любовь? Ни черта! Все пошло коту под хвост, когда мальчик решил наконец заговорить. Они строили дом-крепость, дом-бастион, надежное убежище от любых обстрелов извне. Кто ж мог знать, что бомба взорвется внутри, прямо за воскресным столом, и что пронесет ее туда не кто иной, как сын и наследник… Кто мог… Но тут пискнула сигнализация, и я вынужденно переключилась на боевую реальность.

К счастью, мисс Тута Урбивай не стала открывать багажник, а сразу ввалилась в салон и заерзала, поудобней устраивая свои телеса на водительском сиденье. Машина колыхнулась с боку на бок в такт движениям хозяйки. Без сомнения, этот здоровенный «линкольн» неспроста так походил на бегемота: они с прокуроршей явно происходили из одного стада. Заурчал двигатель, и я вздохнула свободней: похоже, мое присутствие осталось незамеченным. Уже на улице Тута врубила музыку – дробный бессмысленный рэп. Впрочем, мне не пришлось терпеть слишком долго: особняк прокурорши находился в двадцати минутах езды от суда.

Минутная пауза перед воротами, затем еще одна – перед гаражом, и машина въехала внутрь. Мисс Урбивай заглушила двигатель; рэп тоже, к моей радости, оборвался, и я возрадовалась благословенной тишине. На этом наши пути разошлись: хозяйка оправилась в дом, а я осталась в багажнике. По плану мне надлежало выждать десять минут и лишь потом звонить Мики. Я позвонила чуть раньше, потому что пригрелась и боялась задремать. Мики ответил сразу.

– Открой мне задний вход, – сказал он и отсоединился.

Уфф. Подъем, Батшева! Я нащупала в кармане пульт. Сезам, как ему и положено, открылся с первого тыка. Я вылезла из «линкольна», потянулась, заткнула за пояс «глок» с глушителем и приоткрыла внутреннюю дверь. В гостиной было тихо и светло, как в пустыне утром. Сверху тоже не доносилось ни звука. Инструкция Мики гласит: если тебе кажется, что все в полном порядке, осмотрись еще раз. Послушно повторив осмотр, я скользнула к дальней стене, где поблескивала мраморная поверхность кухонного стола, но застыла на полпути, остановленная неприятнейшим в такой ситуации чувством, будто кто-то не сводит с меня глаз.

Рука сама дернулась к рукоятке пистолета. Я слегка присела и обернулась. С дивана на меня смотрел огромный мохнатый котище с кисточками на кончиках навостренных ушей.

– Сторожишь? – беззвучно, одними губами, поинтересовалась я.

Кот проигнорировал глупый вопрос. Я убрала оружие и двинулась дальше. На стене возле хозяйственной двери мерцал экранчик сигнализации. На этот случай у нас тоже имелся специальный прибор – определитель кода. Я запустила процесс и присела на пол ждать результата. Три минуты спустя послышался приглашающий писк, и на экранчике загорелся зеленый огонек: добро пожаловать, Мики! Я отперла дверь и впустила мужа.

– Она наверху?

– Наверно, я не проверяла.

– Пойдем.

Мы поднялись по лестнице. Мики быстро проверил гостевые спальни – пусто. Оставалась хозяйская. Дверь в нее была приоткрыта; Мики просунул в проем голову, всмотрелся и вошел. Я последовала за ним. Мисс Тута Урбивай, жмурясь от удовольствия, отмокала от дневных трудов в огромной пенной ванне, напоминающей зоопарковый бассейн для бегемотов. Мы подошли вплотную, а она все не замечала гостей. Наконец Мики деликатно кашлянул. Тута открыла глаза, задохнулась и попробовала встать, скользя ногами по дну.

– Лежать! – скомандовал Мики и поднял свой «глок». – Шевельнешься – пристрелю. Крикнешь – пристрелю. Кашлянешь – пристрелю. Чихнешь – пристрелю. Если поняла, кивни.

Прокурорша поспешно кивнула.

– Вы… – начала она. – Что вы… что вам надо?

– Черт! – с досадой проговорил Мики. – Совсем забыл! Скажешь слово – пристрелю. Как поняла?

Тута снова кивнула.

Мики удовлетворенно вздохнул.

– Так. Не обижайтесь, девочки, но я на время оставлю вас вдвоем. Надо разобраться с видео. Что за время: повсюду понатыкали камер! Честному киллеру буквально шагу в простоте не ступить! Бетти, садись на стул и держи ее на мушке. Забалует – стреляй без предупреждения. Поняла?

– Мне тоже только кивать? – осведомилась я.

– Ты можешь ответить, – милостиво разрешил он.

– Поняла.

Я уселась на стул рядом с ванной и положила «глок» на колени. Тута проводила Мики испуганным взглядом.

– Вам нужны деньги? У меня есть. Там, в сейфе.

– Возьмем и деньги, – равнодушно ответила я. – Не бойся, мы ненадолго.

– И деньги? – повторила она. – А еще что?

Я пожала плечами:

– Если честно, я взяла бы Саманту Вайт. Но ты ее убила. И Джексона Реддика. Но ты высосала из него душу. И Саймона Вайта. Но ты засадила его в тюрягу. И еще многих других. Есть ведь еще много других, не так ли?

Она уставилась на меня широко раскрытыми глазами.

– О чем вы говорите? При чем тут Саманта Вайт? Я ее пальцем не тронула…

– Но больше всего меня интересует мой сын Арик, – продолжила я. – Ему восемь лет. Мы с мужем зовем его Малыш. Не слишком оригинально, правда? Но зачем оригинальничать, когда речь идет об обычном мальчугане? Так вот, мисс Тута: могу ли я быть уверена, что моего Арика не превратят в такого же жука-таракана, как Джук Реддик?

– Подождите… – прокурорша непонимающе тряхнула своим калганом. – Ваш сын учится в местной школе?

– Нет. Но…

– Тогда при чем тут я? – перебила она. – Говорю же: вы явно ошиблись…

Я встала со стула и отвесила ей сочную оплеуху. Чтоб не слишком распушала перья. Перья в ванне выглядят еще более неуместно, чем Малыш в американской школе.

– Заткнись, сучка! Будешь перебивать – сдохнешь раньше. Какая разница, в какой он школе? Разве гадостям учат только в твоем округе? Или только в Штатах? Вы ведь расползаетесь, как рак, по всему свету. Пускаете метастазы, лезете в любую щель. Пичкаете наших детей своими идиотскими фантазиями и сказками, отравляете им мозги… Ну, что ты молчишь, тварь?

– Вы же сами сказали заткнуться…

– Отвечай!

Мисс Тута Урбивай облизнула пересохшие губы. Когда очень боишься, можешь высохнуть даже в переполненной ванне.

– Пожалуйста, не обижайтесь, – начала она, опасливо поглядывая на «глок», – но, по-моему, вы преувеличиваете. Не знаю, какой университет вы кончали…

– Университет Джей-Эф-Кей, – усмехнулась я. – Факультет жизни имени покойного Мени Царфати.

– Да-да, замечательно… – поспешно подхватила прокурорша. – Не имела чести знать профессора Царфати, но уверена, что он был в первых рядах ведущих специалистов в… э-э… в своей области.

– Это уж будь уверена, – подтвердила я. – Всегда держал бритву наготове.

Тута непонимающе моргнула, но решила не переспрашивать.

– Ну вот… ну вот… Тогда вы должны понимать, что мир не стоит на месте. Прогресс меняет и общество, и людей. Значит, надо готовить детей к новым условиям, прививать им прогрессивные взгляды. Это ведь в их же интересах, не говоря уже об интересах всего человечества, всей планеты. Идеи всеобщего равенства, антирасизма, веганства, феминизма, социальной справедливости, защиты климата, свободы полового выбора… – к это-му нужно приучать уже в школе. По-моему, это логично. Вы не согласны?

– А родители? По-вашему, Реддики должны спокойно смотреть, как вы настраиваете против них сына? Почему вы не спрашиваете согласия родителей?

– Ну почему же не спрашиваем? – протестующе воскликнула она. – Вы, наверно, шутите… Разве родители Джексона не ходили на школьные собрания? Разве там учителя и директор не рассказывали им обо всем этом? Да что там собрания – об этих идеях говорится повсюду. Возьмите хоть телешоу, хоть предвыборные митинги, хоть новостные программы, хоть голливудские фильмы… – повсюду, повсюду! Конечно! О чем тогда речь? Разве прогрессисты виноваты в том, что Реддики зевали на собраниях в школе? Или в том, что родители не обращали должного внимания на пропаганду прогрессивных идей в телепрограммах и в кино? Мы не захватывали власть обманом, мы победили на выборах!

«А ведь она права, – думала я, слушая речь бегемотихи. – Эти сволочи и впрямь ничего не скрывали. Говорили открытым текстом – с экранов, с университетских кафедр, с политических трибун. А наивные Реддики слушали и думали, что это всего лишь телевизор, всего лишь кино, то есть понарошку, ужасно далеко от реальности. Что политики, как обычно, слегка привирают или просто отдают дань политкорректной вежливости. Что профессора, как и положено яйцеголовым, витают где-то в облаках, не имеющих ничего общего с грубой земной почвой. Что все это – не про них, Реддиков, живущих своей маленькой тихой семейной жизнью в уютном доме с любимыми детьми. Они ведь и впрямь зевали на собраниях и не обращали внимания на пропаганду мерзости. И когда эта мерзость выплеснулась на их домашнюю крахмальную скатерть, было уже поздно. Мелкая ядовитая жаба разрослась до размеров бегемота. Раньше этот мусор можно было вымести за порог шваброй, теперь с ним не справится даже бронированный армейский бульдозер D-9. Теперь осталась лишь одна возможность: Джон Голт. Всеобщий, объединенный Джон Голт – не прячущийся, как раньше, в труднодоступной горной долине, а действующий повсюду, по всему миру, в каждом месте, куда доползла раковая опухоль. Вот только получится ли?..»

– Ну да, вы победили… – кивнула я. – Тут спору нет. Теперь всё по-вашему. Теперь вам всё можно. Можно убивать, бросать за решетку, заставлять изнасилованных целовать сапоги насильников…

– Ну зачем же так? – непритворно ужаснулась мисс Урбивай. – Никто никого не заставляет. Люди поступают так добровольно. Вот вы спрашивали про школу – она для того и существует, чтобы все было добровольно…

– А если кто-то не согласен? Если кто-то не хочет «добровольно»? Как Саймон Вайт, как Гай Реддик?

Прокурорша сожалеюще причмокнула:

– Ну, во-первых, это временное явление. Ретроградное поколение скоро уйдет естественным образом, а их дети уже воспитаны как надо. А во-вторых, если несогласие ретроградов принимает активную форму, его можно и нужно квалифицировать как терроризм. Это и есть демократия. Напоминаю: мы победили на выборах. Победили, потому что молодые – за нас.

– Потому что они уже воспитаны как надо… – усмехнулась я.

– Ну да! – обрадовалась она. – Я рада, что вы меня поняли.

– Еще как поняла… – Я подняла «глок» и направила его точнехонько в жирную переносицу прогрессивной победительницы. – Но пойми и ты меня. Я из тех, кого ты записала в террористы. А террористы обычно стреляют. Ничего не попишешь: такое вот дурное воспитание…

Тута дернулась всем телом, поскользнулась и с трудом восстановила равновесие.

– Н-не надо… – выдавила она. – Не надо!

– Надо, Тута, надо…

Мой палец лег на спусковой крючок. Сначала легкое нажатие, чтобы выбрать его свободный ход. А теперь…

– Бетти, Бетти! – крикнул от двери вернувшийся как раз в этот момент Мики. – Погоди! Опусти пушку!

Я выдохнула и убрала палец с крючка. Уже простившаяся было с жизнью бегемотиха снова дернулась, поскользнулась и выправилась. Теперь ее надежды на спасение переключились с меня, террористки, на моего мужа, который еще мог оказаться обычным грабителем, настроенным на деньги, а не на убийство.

– Не надо, пожалуйста, – умоляюще затараторила она. – Возьмите деньги, возьмите всё, что хотите. Вон там, в сейфе, в гардеробной, слева в стене. Код двадцать три – пятнадцать – сорок шесть – восемь. Можете проверить прямо сейчас. Клянусь, я никому ничего не скажу! Полиция не узнает! И, ради Бога, не надо винить меня ни в чем, слышите, мисс?! Мисс, пожалуйста, выслушайте… Это не я. Я всего лишь пешка. Делаю то, что мне приказано. Убив меня, вы ничего не измените – он просто пришлет на мое место новую Туту. Тогда зачем убивать? Возьмите деньги и уходите…

– Давай-ка подробней, – сказала я. – Кто этот «он», который пришлет новую тушу?

– Известно кто, – скороговоркой продолжила прокурорша. – Дядюшка Со. Он заправляет всем, клянусь вам. Как, вы думаете, я победила на выборах? На деньги его фонда. Деньги профсоюзам, деньги политикам, деньги местным активистам, деньги люмпенам, бездомным и наркоманам за их голоса, деньги на подкуп членов избирательной комиссии – это все он. Дядюшка Со сажает своих людей на ключевые посты в штатах и в округах; его и вините – его, а не меня. Хотите – езжайте к нему, говорите с ним.

– К нему это куда?

– К нему, в Коннектикут. На следующей неделе там устраивают благотворительный вечер. Я могу взять вас с собой, провести внутрь. У меня как раз три приглашения. Думала вписать туда мистера и миссис Хоффер, но они могут подождать. Пожалуйста!

– Где приглашения?

– Там же, в сейфе…

Я заткнула пистолет за пояс и повернулась к Мики.

– Милый, я проверю сейф.

Он пожал плечами:

– Валяй. Всех денег не бери, оставь половину.

Размеры гардеробной полностью соответствовали общему бегемотскому стандарту «линкольна», особняка, гостиной, спальни, ванны и самой хозяйки. Так… значит, слева в стене… Последовательно открывая шкафы и раздвигая развешенные там бегемотские одеянья, я добралась до сейфа и взялась за колесико с делениями. Двадцать три – пятнадцать – сорок шесть – восемь… Внутри щелкнул замок, я повернула массивную рукоятку, потянула дверцу на себя и тут же оказалась в полной темноте. В доме погас свет! Неужели ловушка? Чертова бегемотиха специально заманила меня сюда!

– Мики! – крикнула я во тьму. – Мики, ты там?

Он не ответил. Озноб пробежал по моей спине.

– Мики! Мики!

– Я здесь! Все в порядке! – голос мужа звучал как-то напряженно, без обычной расслабленной ленцы. – Оставайся на месте. Тут у нас короткое замыкание, отскочили пробки. Ничего страшного, уже включается аварийное…

Что ж, в порядке, так в порядке… Под потолком мигнула и включилась тусклая лампа-аварийка. При помощи фонарика я обследовала содержимое сейфа. Побрякушки, четыре пачки сотенных банкнот, одна из которых початая, три открытки-приглашения с богатым золотым тиснением. Лого – раскрытая книга на фоне восходящего солнца и надпись по кругу: «Фонд прогрессивного общества». Текст: «Мистер Джошуа Соронс приглашает, – далее пустая, предназначенная для заполнения строчка, – на благотворительный вечер, посвященный открытию нового университета». Гостей просят предварительно зарегистрироваться… номер телефона…

Вдобавок к приглашениям, я вынула две пачки долларов, заперла сейф и вернулась в спальню. Мики ждал меня, стоя у окна спиной к прокурорше.

– Молодец, не соврала, – сказала я, подойдя к ванне.

Сказала и – осеклась. На меня сквозь клочья мыльной пены удивленно смотрела круглая, обрамленная кудряшками физиономия – смотрела из-под воды.

– Несчастный случай, – не оборачиваясь, проговорил Мики. – Электрофен упал в ванну. Тетушка запаниковала, захлебнулась, ну и… Я даже не успел ее спросить, кто такой Джон Голт. Ты как – взяла все, что хотела?

– Ага.

– Тогда пошли.

10

К чести моего мужа, он почти не старался отговорить меня от плана, который называл не иначе как «самоубийственным». Ну разве что вздыхал чаще обычного и многозначительно покачивал головой. Эти покачивания и вздохи особенно участились накануне благотворительного вечера, когда Мики, облачившись в парадный смокинг, придирчиво осматривал себя в зеркале нашего номера в лучшем отеле заштатного коннектикутского городишки Данбери, о самом существовании которого мы не подозревали еще неделю тому назад.

– Ну скажи уже, скажи! – не выдержала я. – Что опять не так?

Он снова покачал головой:

– Знаешь, девочка, я лучше промолчу.

– Это почему же?

Мики поддернул вверх уголок платочка и мельком взглянул на мое отражение в зеркале.

– Почему? Да потому что даже не знаю, с чего начать. Не так примерно всё, начиная с этого идиотского смокинга. Уверен, что он подходит мне меньше, чем миллиардеру – шахтерская роба.

– Ты же прекрасно знаешь, что у нас не было времени на заказ у лучшего лондонского портного, – напомнила я. – Собственно, даже у лучшего портного Гадбери.

– Данбери, – поправил он и вздохнул.

– И Данбери тоже! – сердито выпалила я.

– Вот видишь, – с видом идущей на заклание жертвы проговорил Мики. – Я еще ничего не сказал, а ты уже сердишься.

– Ничего себе ничего! Разве не ты еще минуту тому назад заявил, что всё не так! Твои слова или не твои?

Еще один вздох.

– Бетти, ну чего ты от меня хочешь? Я ведь не спорю. Не было времени, согласен. Но что это означает? Это означает, что операция не подготовлена должным образом. А неподготовленные операции обычно проваливаются. Потому что…

– Погоди! – завопила я. – Где пульт? Ага, вот…

С экрана телевизора, как неделю назад из ванны, на меня смотрело круглое, обрамленное кудряшками лицо мисс Туты Урбивай. Я надавила на кнопку звука.

– …В волне загадочных смертей, прокатившейся в эти дни по городам и штатам Америки, – скорчив многозначительную гримасу, произнес диктор. – К директору школы города Шелдон мистеру Маккалифу и прокурору Скофилдского округа мисс Урбивай добавились и такие всемирно известные персоны, как активист движения «Черные жизни важнее белых» Пантерибагира Юзинг, профессор климатических наук Фокинс Покинз и гуру веганства Донт-ит Паргийот. И если две первые жертвы еще можно было списать на самоубийство и несчастный случай, то обстоятельства гибели других видных прогрессистов заставляют предположить…

В этот момент я перестала слушать, поскольку моего ошеломленного внимания хватало лишь на картинку. В кадре репортажа с места предполагаемого убийства прогрессивного активиста Пантерибагиры Юзинга появилась надпись, сделанная на стене торопливыми каракулями: «Кто такой Джон Голт?»

– Мики, – еле слышно проговорила я, – ты тоже это видишь? Или мне кажется?

Мой муж вздохнул с удвоенной силой. Если бы его аккумулированными вздохами можно было отапливать дома, их хватило бы на целую зиму не только городу Данбери, но и всему штату Коннектикут.

– Ну а ты чего ждала? Есть новости, которые бегут быстрее лесного пожара при сильном ветре.

Я недоверчиво потрясла головой:

– Но так не бывает. Я говорила о Джоне Голте с одним-единственным человеком: с учительницей Голди Маутсон. Только с нею…

Мики отошел от зеркала и сел на кровать.

– Ты – только с нею. Потом она – с пятью подружками: «Представляешь, Джон Голт вернулся! Неудивительно, что подлый Маккалиф полез в петлю! Люди снова спрашивают друг друга, кто такой Джон Голт!» Ну а подружки, само собой: «Ах, Джон Голт! Ох, Джон Голт!» – и к клавиатуре. У одной полтораста друзей в Твиттере, у другой – две тысячи в Фейсбуке, у третьей – десять тысяч в ТикТоке. И – бац! К утру следующего дня об этом знает четверть Америки. А к вечеру – весь мир. Чему ты удивляешься, Бетти?

– Но это же прекрасно! Это значит, что…

– Это значит, что нас с тобой уже ищут, – перебил меня Мики. – И самое умное, что можно сейчас сделать, – это попробовать смыться. Говорю «попробовать», поскольку не уверен, что еще не поздно.

Я взяла его за руку и включила максимально умоляющий режим.

– Милый, но мы уже подобрались так близко! Сегодня вечером все закончится. Какая разница, когда мы возьмем ноги в руки – прямо сейчас или через десять часов? Или даже меньше – через восемь часов! Ну сам подумай: что решат какие-то восемь часов? Чуть-чуть увеличат степень риска, только и всего. Зато есть шанс покончить с самим сатаной, отрубить змее ее чертову башку! Неужели мы упустим такую возможность? Я не верю, что мой Мики захочет соскочить с операции в последний момент…

Он погладил меня по голове, как и положено любящему мужу:

– Давай сверим предчувствия. У меня плохое, как этот смокинг.

– А у меня – чудесное! Как мое вечернее платье!

– Что ж, – усмехнулся Мики, – вот и проверим, чей прикид сильнее…

Не могу сказать, что вовсе не разделяла его опасений. По логике вещей, Мики был совершенно прав. Мой план формулировался преступно беспечным образом: «сначала войдем, а там будет видно», что абсолютно не соответствовало обычной тщательной подготовке наших операций. Мики никогда не полагался на импровизацию, заранее учитывал несколько вариантов развития событий и не выходил на дело без самого дорогого оборудования, надежных документов, новейшего программного обеспе-чения, запасного транспорта и проверенных путей отступления.

А тут… Тут действительно впору было загрустить: мы не смогли раздобыть даже более-менее приличного смокинга. Да и мои туфли, платье, грим и парик уже использовались накануне «самоубийства» директора Маккалифа; по-хорошему их полагалось уничтожить, а не извлекать на свет Божий всего две недели спустя, после того как я засветила этот прикид на видеокамерах ресторана. Но у нас реально не было ни времени, ни возможности раздобыть подходящую одежду, подходящее оружие, подходящий автомобиль, подходящую легенду. Старый план поместья, надыбанный мной в архиве местной инженерной управы, и два «глока» с глушителями – вот и всё, на что мы могли рассчитывать, помимо везения и собственной изворотливости.

И все же я твердо верила в успех. В конце концов, нами управляла сама судьба; наш маршрут твердо следовал направлению, указанному дрожащим артритным пальцем дряхлого рава Каменецки, а в моих ушах громче всяких сомнений звучал его надтреснутый старческий голос: «Йоханан Гелт! Йоханан Гелт!» Ведь именно рав впервые произнес это почти забытое имя, а я только повторила. Именно он – или нечто, внятное лишь ему, шаг за шагом привело нас сюда, в эту страну, в этот штат и в этот отель. И этот путь попросту не мог завершиться неудачей – а иначе на черта было затевать столь сложную извилистую интригу? Чтобы сгубить нас с Мики? Ха! Уж такую-то несложную задачку судьба могла решить намного-намного проще.

Кричащая нищета Бней-Брака, тесный дворик, ржавая лестница и крошечная трехкомнатная живопырка, пахнущая запущенной старостью. И обнесенное электронной изгородью огромное поместье богатейшего миллиардера планеты, с обширным английским парком, полем для гольфа, античными скульптурами по берегам прудов и изумрудной, вылизанной до каждой травинки лужайкой перед роскошным дворцом, который не посрамил бы всех Людовиков, вместе взятых. Казалось бы, что может быть общего между двумя этими картинами?

Но тем не менее меня не покидало устойчивое ощущение подобия – и не только потому, что там всё началось, а тут должно было закончиться. Когда сломя голову мчишься по прямой в неведомые дали, в итоге нередко обнаруживаешь, что это кольцо и ты вернулась к исходу. Вот и тут при въезде на территорию поместья мне сразу вспомнился рослый чернобородый парень в черном лапсердаке и еще более черной шляпе, который преградил нам вход во двор резиденции рава Каменецки. И хотя мощные ворота частного владения в Коннектикуте мало напоминали скрипучую бней-бракскую калитку, а здешний охранник сверялся со списком гостей не по растрепанному блокноту, а по электронному планшету, сходство казалось несомненным.

Дорога от ворот до дворца заняла не меньше десяти минут, и я даже пошутила, что Соронс, видимо, скупил для этого парка четверть штата.

– Не четверть, а три четверти, – мрачно отвечал Мики. – И не штата, а всего мира.

Возможно, он рассчитывал, что нам дадут от ворот поворот, и расстроился, когда этого не случилось.

– Не грусти, милый, – сказала я. – Обещаю: мы тут ненадолго. Даже если ничего не получится, будем считать это первой попыткой.

– Ага… – еще мрачней кивнул он. – Да и как может получиться, если тут охраны больше, чем в федеральной тюрьме строгого режима. Ты только посмотри… через каждые десять метров!

И в самом деле: на первый взгляд, плечистых парней с проводком наушника, тянущимся от по-солдатски коротко стриженной головы к лацкану форменного легкого пиджака, тут было едва ли не больше, чем приглашенных гостей. Но это ошибочное впечатление немедленно рассеялось, когда, оставив машину ливрейному парковщику, мы вступили на ярко освещенную лужайку размерами с футбольное поле, где, блистая бриллиантами, мило болтая и попивая шампанское, прохаживались как мини-мум полторы, а то и две тысячи избранных персон в вечерних платьях и смокингах. Как и во дворе рава Каменецки, здесь преобладал черный цвет одежды.

Мы взяли по бокалу, приклеили на лица зеркальное отражение тысяч одинаковых улыбок и прошлись по полю от одних воображаемых ворот до других. В отсутствие мяча это выглядело полнейшей бессмыслицей. Вокруг нас толклись абсолютно чужие люди, хотя время от времени мой взгляд натыкался на смутно знакомые лица, фигуры, спины… Конечно, это было иллюзией чистейшей воды – ну откуда я могла знать завсегдатаев столь элитной компании: богатых промышленников, ведущих адвокатов, спортивных звезд, телекомментаторов, прокуроров, конгрессменов, киноактеров, сенаторов, чиновников высокого ранга? Впрочем, кого-то я могла видеть по телевизору в новостях или в развлекательных программах…

Мики смотрел на меня все более и более вопросительно: что дальше, Бетти? Мне и самой хотелось бы прояснить ответ на этот вопрос. Бесцельно прослонявшись с полчаса по лужайке, я обратила внимание на даму, которая вливала в себя одну порцию шампусика за другой. Возможно, благодаря этому ее физиономия казалась наименее противной.

– Простите, мэм, я не вижу тут мистера Соронса…

Она с видимым трудом сфокусировала на мне разбегающиеся зрачки.

– Мистер Соронс? Ах, деточка, вы тут, видимо, в первый раз?

– Честно говоря, да… – пролепетала я, изображая невинное девичье смущение.

– Тогда понятно…

Дама ловко выхватила полный бокал с подноса пробегавшего мимо официанта и, не расплескав ни капли, донесла его до своего входного отверстия. Когда дело доходило до охоты на спиртное, в ней явно просыпались рысьи охотничьи инстинкты – изощренные и не знающие промаха.

– Я совсем не в курсе здешних порядков, – жалобно пропела я.

– Ер-рунда! – прорычала моя собеседница. – Ничего сложного, деточка. Скоро Дядюшка выйдет сюда собственной персоной… точнее, выкатится… ха-ха. Этого все и ждут. Значит, и вы ждите, милочка…

– И с ним можно будет поговорить?

Она смерила меня удивленным взглядом:

– Вас приглашали к разговору?

– Н-нет…

– Тогда нельзя. Покажите-ка ваше приглашение.

Я достала открытку с золотым тиснением.

– Вот…

Дама повертела приглашение в свободной от бокала руке и вернула мне.

– Это всего лишь входной билет, милочка. По нему вы допускаетесь на лужайку и в туалет цокольного этажа, но… но не дальше! Не дальше! – Она помахала пьяным перстом перед моим носом и тут же переключилась на официанта: – Эй, мальчик! Мальчик! Куда побежал? Давай-ка сюда…

– А есть и другие приглашения? – наивно поинтересовалась я.

– Конечно, деточка, конечно! Более важные персоны удостаиваются чести выразить Дядюшке свое глубочайшее почтение. Не поговорить, заметьте, а всего лишь выразить почтение. Ну и получить милостивый кивок его святейшества… ха-ха… – Дама отпила глоток-другой. – А уж поговорить… фью!.. это только самые-самые. К примеру, мой благоверный ни разу не сподобился. Хотя хвостом вертел будьте нате!

И снова мне вспомнился рав Каменецки: там ведь тоже были три степени допуска. Кого-то, но далеко не каждого, пускали только во двор. Другие добирались до стола, чтобы услышать обращенное в пространство благословляющее «буа». Ну а действительно индивидуальное внимание, включая несколько направляющих слов, выделялось лишь самым-самым – и мне в их числе. А значит, нет никакой причины, отчего бы не попробовать пробраться в «самые-самые» и здесь…

Дама между тем качнулась и для поддержания равновесия ухватилась за мой локоть. Кровь в ее жилах явно проигрывала шампанскому решающую схватку за первенство в процентном содержании.

– Смотр-р-рите, деточка! Вон там стол, видите? И там… и там… Видите конвертики? Это для чеков. Сейчас Дядюшка толкнет речугу, и все тут же достанут чековые книжки. А те, кому очень-очень надо поговорить, добавят к очень-очень большой сумме очень-очень вежливую записочку. И тогда в следующем году… может быть… а может – не быть… они получат открытку с приглашением чуть дальше цокольного туалета. Ха-ха… А вот, кстати, и Дядюшка!

И в самом деле, команда телохранителей в легких пиджаках на удивление споро очистила от гостей широкую террасу перед фасадом дворца, превратив ее в подобие сцены. Затем в дверях, которые правильней было бы назвать кафедральным порталом, появилась слитная группа легких пиджаков. Впереди шли четверо – плечом к плечу, единым фронтом, как маленькие лебеди в русском балете. Еще четверо – уж не знаю, гусей или лебедей – двигались за ними в две колонны по одному, то есть в затылок, если, конечно, у птиц бывают затылки. Выплыв на авансцену, плечистые лебеди вдруг распались на прямой пробор, и в промежуток между ними выкатилось инвалидное кресло с древнедряхлым старикашкой в мягких домашних туфлях, свитере и пижамных штанах.

– Дядюшка… – слитным шепотом прошелестела лужайка.

Старикашка поднял вялую руку, и соседний лебедь незамедлительно вложил в нее микрофон.

– Здравствуйте, друзья, – неожиданно звучным голосом произнес Дядюшка Со. – Мы снова собрались здесь, чтобы поддержать усилия «Фонда прогрессивного общества». Я уверен, что эта замечательная традиция…

То, что он говорил дальше, мало чем отличалось от речей, слышанных мною в течение этого крайне содержательного месяца моей жизни. От рассказа веганской эсэсовки Захавы, от инструктажа почерневшей от щипков Леваягрудьсемнадцать и от феминистской истерики Менструазы Саган. От пространной лекции ветерана людоедов Клауса Вагнера и от экскурсии, проведенной его молодым энергичным тезкой-антифа-фашистом. От предсмертных откровений директора Глена Маккалифа и прокурорши мисс Туты Урбивай.

Все это я уже слышала прежде и не нуждалась в повторении. Хотя вид старца, сидящего в окружении плечистых помощников, опять же, не мог не напомнить мне тесную комнатушку в Бней-Браке и совсем-совсем другого старика. Кольцо явно замыкалось, сигнализируя о завершении пути. Оставалось лишь сделать последний решающий шаг.

Речь длилась около получаса, и к ее концу Дядюшка явно устал: финальные призывы к собравшимся проявить гражданскую щедрость на благо прогрессивного общества прозвучали уже довольно слабо. Тем не менее лужайка ответила бурными аплодисментами. Лебеди снова сомкнули фронт – на сей раз гузками к публике, – и вся балетная труппа, увозя с собой кресло и старика, скрылась в недрах дворцово-кафедрального портала. Вокруг столов с конвертами немедленно вскипело бурное движение: гости единодушно проявляли щедрость.

– Выпишем и мы что-нибудь? – шепнула я мужу. – А то неудобно. Все пишут, а мы как неродные.

– У нас нет подходящей чековой книжки, – напомнил Мики.

– Ничего-ничего, милый. Главное – не деньги, а доброе намерение…

Я быстро набросала несколько слов на листочке, вложила его в конверт и опустила в прорезь ящика для пожертвований.

– Ну и что ты там написала? – устало спросил Мики. – То, что я думаю?

– Конечно, – подмигнула я. – «Кто такой Джон Голт?» – как же иначе…

Мики вздохнул:

– И что теперь?

– Теперь… Теперь попробую пройти внутрь, – Я взяла бокал с вином и, тщательно оступившись, выплеснула его на платье. – Ой, какая я неловкая! Нужно закончить маршрут, милый. Если не выйду через полчаса, уезжай без меня.

– Подожди, сумасшедшая. Я не отпущу тебя одну.

Я погладила его по щеке:

– Вдвоем не пройти. Ну всё. Не будем прощаться, ладно? Плохая примета. Не волнуйся: скорее всего, меня не пропустят.

Уже поднявшись на террасу, я обернулась. Мики, стоя у края газона, неотрывно смотрел мне вслед. Часть публики, не заинтересованная в продолжении банкета, несколь-кими ручейками тянулась к местам парковки. Другие продолжали общаться – тусовка единомышленников располагает к деловым контактам. Легкие пиджаки собирали с лужайки урожай ящиков с чеками. Два смокинга – наверно, муж и друг семьи – вели, вернее, несли под руки мою новую знакомую-алкоголичку. Ее голова с тысячедолларовой прической безвольно каталась по силиконовому бюсту – как видно, специально приподнятому для этой цели. Вечер, несомненно, удался.

Вестибюль цокольного этажа ничуть не уступал своим аналогам из королевских и императорских резиденций. Слева, возле дамской комнаты, толпилась дюжина-другая претенденток на вход. Но мой путь лежал к парадной лестнице, вход на которую охраняли сразу три амбала. Их легкие пиджаки оттопыривались под мышкой. Я пристроила на физиономию выражение «пожалейте маленькую несчастную девочку, ну что вам стоит» и, умоляюще сжав руки, обратилась к тому, что посередке.

– Пожалуйста, пропустите. Мне очень надо.

Начальник лестницы смерил меня оценивающим взгля-дом. Я улыбнулась ему сквозь слезы.

– Химические туалеты внизу, леди. Справа от лужайки.

– Мне не нужно в туалет… Посмотрите, что случилось с моим платьем! Мама меня убьет! Пожалуйста!

Я продемонстрировала залитую вином грудь, для убедительности оттянув ткань подальше от тела. В лице амбала что-то дрогнуло. Почему-то вид женского соска действует на мужчин не хуже восьмимиллиметровой пули.

– Раковины там, в дамской комнате, леди… – уже куда нерешительней проговорил охранник.

– Но там как раз моя мама! – отчаянно прошептала я. – И потом… чтобы смыть такое пятно, надо снять платье. А у меня там… ничего нет… только трусики…

Тут я, конечно, соврала: важным дополнением к трусикам служила кобура на лодыжке. Но для контрольного выстрела по психике амбала вполне хватало и «только трусиков». Парень прерывисто вздохнул, живо представив картину отмывания пятна, и взглянул на товарищей. Те молча пожали плечами: мол, решение за тобой, брат, но зверствовать-то не надо. Тебе что, телку не жалко?

Я выдавила из себя особенно крупную слезу. Хрустальный звук, с которым она шмякнулась на мраморную плиту пола, был наверняка слышен в самых дальних уголках дворца.

– Всего-то десять минуток, мистер… Я быстро… Ну пожалуйста…

Амбал еще раз вздохнул и приглашающе махнул рукой:

– Хорошо, но только если быстро, леди. Вы ведь не хотите, чтобы меня уволили…

«Да по мне пусть хоть расстреляют! – мысленно ответила я, взбегая по ступеням в запретные чертоги Дядюшки Со. – У леди теперь другие заботы, идиот. Например, где отыскать твоего гада-хозяина?»

Задача действительно оказалась нелегкой. Вокруг не было ни души. Лестница выходила аккурат в середину парадного первого этажа, в огромный зал церемониальных приемов, украшенный фресками и мозаикой. Чтобы быстрым шагом пройти анфиладу всего лишь одного крыла, мне понадобилось не меньше пяти минут. Кабинет… комната заседаний и переговоров… гостевые покои… Пусто! Я скинула туфли и, держа их в руках, бегом вернулась к лестнице, чтобы обследовать второе крыло. Столовая… небольшая гостиная… еще один кабинет… еще одна резиденция для особо важных гостей, включая детскую… Пусто! Назад, назад!

Я уже добежала до лестничной площадки, когда включился лифт, и мне пришлось ретироваться, потому что кабина остановилась как раз здесь. Вышли два легких пиджака и, к счастью, двинулись в противоположную сторону. Когда они отошли на более-менее безопасное расстояние, я снова бросилась к лестнице и по ней – шлеп-шлеп босыми ногами – вверх, на второй этаж, где по идее должны находиться спальни. Если уж Дядюшка не там, то где еще?

И снова моим глазам предстал пустой коридор. Коридор – и закрытые двери по обе его стороны. Куда теперь? Пусть будет налево… Этаж казался вымершим; я кралась вдоль комнат, прислушиваясь и заглядывая внутрь там, где открыто. Никого. Никого и ничего, кроме нарастающего и крайне неприятного чувства, что за мной наблюдают. В конце коридора я внимательно осмотрелась в поисках видеокамер и, не обнаружив ничего подозрительного, скомандовала себе успокоиться. По опыту, наблюдатель может оказаться домашним котом, как в доме покойной Туты… Но куда же он подевался, этот чертов Дядюшка? Прав был Мики: нельзя лезть в неизведанные дебри без должной подготовки. Мы ведь даже не выяснили, действительно ли Соронс ночует здесь. Надо уходить, выбора нет.

Снова включился лифт. Спрятавшись в одной из комнат, я слегка приоткрыла дверь; сквозь эту узкую щель была видна лишь часть коридора. Лифт пошумел и смолк. Потом раздвинулись его створки. Шаги. Нет, не только шаги – еще и характерный звук колес инвалидного кресла! Неужели действительно на ловца и зверь бежит? Похоже, так и есть! Мне опять улыбнулась удача! Прильнув к дверной щели, я рассмотрела наклоненную немного вперед спину охранника, толкающего перед собой кресло. Вот это да! Дядюшку Со привезли прямо к моему карающему стволу!

Я вытащила из-под подола «глок» и выскочила в коридор. Изначально между ними и мной было метров двадцать; перед тем как поднять пистолет, я сократила это расстояние вдвое.

– Стой! Подними руки!

Легкий пиджак подчинился. Он даже не подумал лезть за оружием.

– Повернись ко мне! И коляску! Коляску тоже!

Охранник послушно развернул коляску. Я намеревалась начать стрелять сразу, без промедления, но, слава Богу, успела остановиться. Потому что в инвалидном кресле не было Дядюшки Соронса. В инвалидном кресле, надежно примотанный липкой лентой к его металлическим трубкам, сидел мой муж Мики Шварц, собственной персоной. На лице охранника расплывалась широченная злорадная улыбка. А вот Мики при всем желании не мог бы улыбнуться: эти гады залепили ему рот. Зато его глаза говорили красноречивей любых слов. «Ты этого хотела? – говорили они. – Я ведь предупреждал…» Я скорее почувствовала, чем услышала, шаги за спиной, но не успела обернуться, прежде чем мне потушили свет ударом по затылку.

Не знаю, сколько времени я пребывала в отключке; когда меня привели в чувство, мы с Мики находились уже не в роскошном, устланном ковром коридоре, а в глухой камере без окон, с крашеными бетонными стенами, тюремными, забранными решеткой светильниками под потолком и стальной герметизированной дверью. Хотя слово «находились» не очень отражает реального положения дел: Мики и я были примотаны к металлическим стульям, а оба эти стула, скамьи вдоль стен и стол, похожий на прозекторский, – намертво привинчены к полу здоровенными болтами. Эта картина явно не располагала к оптимизму.

– О! Похоже, дама опять с нами! – констатировал тот, кто сунул мне под нос ватку с нашатырем. – Теперь все в сборе. Можно начинать.

Я сразу его узнала: это был один из четырех «маленьких лебедей», которые сопровождали Дядюшку перед выступлением на террасе. Высокий, плотный, хорошо накачанный тип лет сорока, с резкими чертами лица и обильным серебром в волосах. Такие мужчины обычно получают среди своих прозвище «Седой». Кроме него и нас, в комнате были еще двое. Я посмотрела на Мики, и он ответил мне ободряющей полуулыбкой – мол, держись, девочка, где наша не пропадала…

Однако в столь аховые ситуации мы с ним еще не попадали ни разу, и тот факт, что это произошло по моей вине, мягко говоря, не прибавлял бодрости. Это ж надо – сотворить такую глупость, да еще и втянуть в нее мужа! Недавние рассуждения о судьбе, гребне волны и неминуемом предназначении вдруг показались мне такой постыдной самодовольной чепухой, что захотелось выть и кусать себе локти. Наверно, я бы так и поступила, если бы не была связана по рукам и ногам.

Меж тем Седой уселся за стол и пододвинул к себе папку олдскульного образца – с тремя клапанами и матерчатыми тесемками.

– Ну что, миссис и мистер Хоффер, будем знакомиться? Меня зовут мистер Симпл, и я заведую вопросами личной безопасности мистера Соронса. Мистер Соронс просил пока сохранить вас… э-э… скажем так: в нетронутом виде, поэтому двое моих коллег представятся вам несколько позже. Впрочем, вряд ли их имена вам понадобятся, потому что общение с этими специалистами мало похоже на обычный разговор. Их собеседники, как правило, много и охотно рассказывают о себе – иногда сразу, иногда после непродолжительного визга, криков и стонов, – но рассказывают всегда. Что закономерно приводит нас к знакомству с этой комнатой. Ее зовут «Комната правды» по понятной причине: тут говорят правду. Опять же, иногда сразу, иногда чуть позже. Я искренне рекомендую вам выбрать первый вариант, не доводя до непосредственного контакта с моими коллегами… Ну вот. Теперь ваша очередь. Прежде всего: как вас зовут?

Он откинулся на спинку стула и выжидающе воззрился на нас.

Мики пожал плечами:

– Вы же сами сказали: миссис и мистер Хоффер.

Седой улыбнулся:

– Бросьте. Вы так же похожи на Хофферов, как я на трехмесячного младенца… – Он развязал тесемки, открыл папку и достал оттуда две фотографии. – Вот, к примеру, мистер Джереми Хоффер. Уютный лысенький толстячок, мягонький во всех отношениях. А это его жена Сэнди: типичная пригородная корова средних лет, лезущая на стену от безделья и регулярно, хотя и не одновременно, изменяющая мужу с шофером, соседом и массажистом. Неужели вы хотели бы, чтобы это описание соответствовало вашей прекрасной подруге?

– Нет, не хотел бы, – сказал Мики. – Но если уж на то пошло, эта девушка мне никто. Я нанял ее неделю назад, чтобы сыграла роль моей жены. Она вообще ни при чем.

– Ага… – глубокомысленно кивнул мистер Симпл. – Она настолько ни при чем, что оказалась в коридоре второго этажа с пистолетом наизготовку и недвусмысленным намерением застрелить хозяина этого дома. Я правильно вас понял?

Мики презрительно скривился:

– Эта дура должна была войти, слегка осмотреться и вернуться ко мне. Кто ж мог знать, что она окажется такой инициативной, что полезет на второй этаж, да еще и достанет оружие? Говорю вам: она ни при чем. Просто любительница приключений. Отпустите ее, и я тут же расскажу, кто меня нанял и зачем.

– Любительница? – повторил Симпл. – Надо же… Знаете, что меня удивляет больше всего? Что два таких опытных профессионала вдруг решили действовать самым любительским образом. Вы ведь профессионалы, не так ли? Нет-нет, только не скромничайте. С мистером Гленом Маккалифом и мисс Тутой Урбивай вы управились просто мастерски. Флойда-младшего и его мамашу я даже не упоминаю: это, видимо, было что-то вроде разминки.

Мы с Мики переглянулись. Похоже, люди Дядюшки Со успели собрать достаточно много информации еще до нашего появления здесь.

– А вы как думали? – безошибочно прочитав наши мысли, проговорил Седой. – Неужели вы всерьез полагали, что тут станут спокойно смотреть, как по всей стране устраняют людей мистера Соронса? Что какой-нибудь условный мистер Симпл не поинтересуется, кто за этим стоит и откуда все началось?

Он достал из папки еще несколько листков.

– Видите ли, у нас достаточно ресурсов, чтобы копнуть глубже, чем это делает офис провинциального шерифа, не слишком к тому же заинтересованного в раскрытии дела. Вот, посмотрите на этот снимок, мэм… Сдается, это вы выходите с мистером Маккалифом из ресторана как раз накануне его предполагаемого самоубийства. Я прав? Ай-я-яй, даже платье то же… Неужели у вас такой бедный гардероб? А что у нас тут? А тут у нас кадр с камеры видеонаблюдения из вестибюля окружного суда – за два часа до предполагаемого несчастного случая с мисс Урбивай… Что это за импозантная пара? Вау! Да это же фальшивые мистер и миссис Хоффер! Что скажете? Сэр? Мэм?

Я вздохнула. С каждым словом Седого мое чувство вины обрастало новыми и новыми гирями. Ах, если бы мы слиняли сразу после Маккалифа, как настаивал Мики… Или хотя бы после толстухи Туты…

– И давно вы нас ведете?

Не знаю, зачем я это спросила. Наверно, чтобы понять, в какой момент наша телега покатилась под откос. Вернее, нет, не так: в какой момент я принялась скатывать нашу телегу под откос… Как будто теперь это имело какое-то значение.

Седой пожал плечами:

– Это так важно? Вы очень странная пара, мэм. К примеру, я очень удивился, когда вы опустили конверт в ящик для чеков. Ну сами посудите: с чего вдруг?

Он выудил из папки мою записку.

– Оказывается, вам всего лишь захотелось оставить свою подпись. «Кто такой Джон Голт?» Ну, скажите: разве это поступок профессионального киллера? Знаете, мэм, я в некотором роде физиономист и, наблюдая за вами и вашим партнером, не мог не прийти к любопытному выводу. Пожалуйста, не примите меня за шовиниста, но, похоже, профессионализм в вашей паре – от него, а глупости – от вас. Я угадал? – Мистер Симпл вгляделся в наши раздосадованные лица и захлопал в ладоши: – Угадал, угадал!

В его кармане задребезжал телефон; поспешность, с которой Симпл ответил, выдавала особую важность абонента.

– Да, сэр. В полном порядке, сэр. Нет-нет, сэр, как вы и просили. Слушаюсь, сэр.

Седой благоговейно ткнул пальцем в экранчик и кивнул подчиненным:

– Парни, встречайте шефа.

Парни встали со скамьи и вышли.

– Неужто сам Дядюшка Со? – спросила я.

Мистер Симпл покачал головой:

– Не вздумайте называть его так! Только «сэр» или «мистер Соронс». Честно говоря, я не очень понимаю, чем вы его заинтересовали. Мистер Соронс крайне редко общается с теми, кто попадает в эту комнату. Обычно его интересует только результат, то есть правда из «Комнаты правды»: кто, с кем, когда и зачем… Все это он мог бы выяснить, не спускаясь сюда, из моего утреннего доклада. Но мистеру Соронсу, безусловно, виднее. А для вас… Для вас это единственный шанс, так что будьте благо-разумны.

Через открытую дверь донесся уже знакомый мне шум лифта, и минуту спустя в комнату въехал Дядюшка Со в сопровождении двух телохранителей. Вблизи он казался совсем дряхлым – примерно как рав Каменецки, только без шляпы и бороды. Худо-бедно просочившись в проход между скамьей и стульями, коляска добралась до столь же несдвигаемого стола и остановилась. Телохранители подхватили Дядюшку под руки и аккуратно переместили на стул, который только что занимал мистер Симпл. К старости усыхают даже миллиардеры, так что старика было едва видно; с моего ракурса создавалось устрашающее – а может, и обнадеживающее – впечатление, будто на столе лежит отрубленная Дядюшкина голова. Седой не соврал: процедура визитов шефа в «Комнату правды» выглядела абсолютно не отработанной.

– Подушку.

– Что, сэр? – переспросил Симпл.

– Подушку! – рявкнул Дядюшка.

– Слушаюсь, сэр!

Телохранители опрометью выскочили в коридор. Мир, а точнее его видимый нам фрагмент, замер в ожидании подушки. На мистере Симпле лица не было: он явно казнил себя за преступную непредусмотрительность. Дядюшка, словно поставив себя на паузу, неподвижно и неотрывно смотрел в потолок, как будто рассчитывал тем самым сэкономить минутку-другую из оставшегося времени жизни. В отличие от него, нам с Мики оставалось лишь радоваться каждой непредвиденной задержке.

Наконец охранники вернулись, таща целый ворох подушек разных форм и размеров, и в результате последовавшей неловкой суеты старика приподняли над уровнем стола примерно на уровень груди. Правда, высота частенько достигается за счет устойчивости, и операция водружения Дядюшки не стала исключением. Чтобы не покачиваться слишком сильно, он уперся в стол обоими локтями.

– Свободны!

– Простите, сэр? – То, как мистер Симпл изогнулся к шефу, живо напомнило мне позу всесильного внука рава Каменецки.

– Все свободны.

– Нам выйти, сэр? Всем?

– Всем! – рявкнул старик. – И дверь! Закройте за собой дверь! Почему я должен каждую свою просьбу повторять дважды, мистер Симпл?

– Но, сэр… – осторожно возразил Седой, – мне не хотелось бы оставлять вас наедине…

Дядюшка смерил его негодующим взглядом.

– Насколько я вижу, они связаны. Надеюсь, хоть это вы сделали достаточно качественно. Или нет? Повторяю в третий раз: все свободны! – Он положил перед собой телефон. – Когда мне что-то понадобится, я позвоню. Вон!

Охранники, включая Седого, вышли за дверь.

– Наконец-то, – сказал Дядюшка и посмотрел на меня, как будто призывая в свидетельницы вопиющей нелепости происходящего.

Я сочувственно кивнула:

– Не завидую вам, мистер Соронс. Собственная бестолковость переносится намного легче, чем бестолковость других.

Он улыбнулся, обнажив ряд безупречных вставных зубов.

– Вы явно знаете, о чем говорите, мисс. Н-да… Симпл уверяет, что из вас двоих бестолковы именно вы, в отличие от вашего друга. Хотя у меня сложилось иное впечатление. Но, возможно, я ошибаюсь. Н-да… Как вы полагаете?

– Полагаю, что мистер Симпл прав, – совершенно искренне заверила я. – Мой партнер всеми силами старался отговорить меня от этой авантюры.

– От авантюры… от авантюры… – задумчиво повторил старик, вглядываясь в лежащий перед ним листочек с моей запиской. – «Кто такой Джон Голт?» – это ведь вы написали, верно?

– Я. Я всё это затеяла, мистер Соронс. Только я. Он тут ни при чем.

Дядюшка Со пропустил мои слова мимо ушей.

– Я всегда думал, что Джон Голт должен быть женщиной, – сказал он. – Собственно, он и был женщиной. Н-да… Вы ведь знаете, как звали автора той книги про Атланта?

Я покраснела. Ужасно неловко признаваться, что ничего не знаешь о предмете, который берешься представлять.

– Э-э… эм-м… Эйн… э-э… Рант?

Он рассмеялся:

– Вот как! Вы не читали ее книги! Да что там книга… Вы даже не в курсе ее имени! Кто-то рассказал, да? Кто же? Вряд ли это был ваш партнер: он тоже не выглядит читающим персонажем. Тогда кто? Не хотите говорить? Ну и не надо – расскажете потом. Н-да… В этой комнате все становятся предельно откровенными.

Мое смущение сменилось злостью. Вот ведь чертов старый хрен! Задолбал уже с этими своими «н-да»! С другой стороны, чем больше он болтает, тем лучше. По крайней мере, отодвигается знакомство с операторами «Комнаты правды». Не знаю, как Мики, а я наверняка выложу этим гадам все, что знаю. Какой смысл терпеть пытки, если итог известен заранее? И потом… вдруг старик прикажет сохранить нам жизнь? Не зря ведь Симпл говорил, что это наш единственный шанс… Значит, надо попробовать. Надо хотя бы выманить Дядюшку на диалог, на человеческий контакт… а там – чем черт не шутит?

– Да нет проблем, мистер Соронс, – сказала я, взяв вызывающий тон. – Стыдно признаться, но книгу мы действительно не читали. А что касается того, кто нас надоумил… вы все равно никогда не слышали об этом человеке. Что вам даст его имя?

– Ну, не даст, так не даст. Но отчего бы не попробовать? Кто же этот Колумб, открывший вам Америку и Джона Голта?

– Рав Каменецки из Бней-Брака! – выпалила я. – Вы небось и города-то такого…

– Да что вы говорите? Рав Каменецки? – с неподдельным интересом перебил Дядюшка Со. – Вот уж никогда не подумал бы, мисс. Н-да… Хотя что это я называю вас «мисс»… Ведь от вас обоих за милю несет Израилем: внешность, акцент, хуцпа… Давайте я буду называть вас родными словами идиша: мейделе и ингеле. Согласны? Вы ведь в курсе, что это значит? Откуда происходят ваши семьи? Из России? Из Польши? Ну не из Марокко ведь… Вот вы, ингеле, откуда?

– Из бригады «Голани», – буркнул Мики.

Он явно не горел желанием общаться со стариком. Тот рассмеялся:

– Что ж, «Голани» тоже вполне легитимное происхождение. А вы, мейделе?

– Из Джей-Эф-Кей.

– Непосредственно из аэропорта? – удивился Дядюшка. – Н-да, бывает и так. А вот я, представьте, из Будапешта. А рав Каменецки – из местечка Пётркув-Трыбунальски, недалеко от Лодзи. Он так часто повторял это непроизносимое польское название, что я запомнил на всю жизнь. Сейчас-то мы с ним практически одного возраста, а тогда разница в три года казалась пропастью. Н-да…

– Так вы дружили с равом?

– Ну, в то время он не был равом. В рабочем лагере Бухенвальда его звали Янек, и дружил он, скорее, с моим братом Нафтали. Им было по восемнадцать, мне пятнадцать, но с виду года на два старше. Выгодный возраст для селекции налево, в качестве производительной силы. Все наши родные – кто старше, кто младше – пошли направо, в душегубки. Семья Янека – в Треблинке, наша с Нафтали – в Аушвице. Н-да… В общем, довольно старое знакомство, не так ли? Лет этак двадцать назад я хотел навестить его в Бней-Браке, но мне сказали, что прием только по записи. Мне – по записи! Мне, на чей телефонный звонок без задержки отвечает любой президент и премьер-министр! Как вам это нравится? Я спросил, на какое число можно записаться. Они назвали мне дату примерно через полтора года…

Старик развел руками.

– А мне – на послезавтра, – позлорадствовала я. – Да еще извинились, что завтра не получается.

Дядюшка Со завистливо покачал головой:

– Ну вот, видите, насколько вы важнее меня. Выходит, не зря я решил на вас посмотреть, перед тем как… гм… В общем, меня так и не удостоили чести лицезреть бывшего лагерного дружка. Наверно, надо было соглашаться на полтора года, но я решил обидеться. Не потому, что уже тогда был самым богатым и могущественным человеком в мире. В конце концов, совместное прошлое тоже кое-что да значит… н-да… – он снова подобрал со стола мою записку. – Н-да, Джон Голт. Я прочитал книгу Алисы в пятьдесят девятом году, почти полтора десятилетия после Бухенвальда.

– Алисы? – переспросила я. – По-моему, ее звали иначе. Эйн как-то там…

– Айн Рэнд – псевдоним, – перебил меня он. – Близкие друзья, и я в том числе, называли ее по настоящему имени: Алиса Розенбаум. Великая женщина, настоящий Джон Голт. Ты, мейделе, ей в подметки не годишься, хотя и смеешь называть себя Джоном. Н-да… Типичная израильская хуцпа. Что ж, вот и поговорили.

Он побарабанил пальцами по столу и потянулся к телефону. Наигрался, сейчас позовет своих псов, поняла я.

– Можно задать вам вопрос, мистер Соронс?

Дядюшка с сомнением взглянул на меня; мыслями он уже был где-то в другом месте.

– Спрашивайте, – проговорил он после некоторого колебания. – Могу ли я отказать женщине, которую сам рав Каменецки принял всего через два дня?

– Зачем вы это делаете?

– Что «это»?

– Ну вот… всё это! – выпалила я. – Зачем даете деньги террористам и бандитам? Для чего вам ублюдки вроде Маккалифа и Туты? Что у вас общего с фашистами из «Антифа» и с расистами из BLM, если вся ваша семья погибла во время Катастрофы? Вы ведь мальчиком пережили лагеря нацистов… И если эта Алиса была вашим другом, почему вы против Джона Голта?

Дядюшка Со улыбнулся и отложил телефон.

– С чего вы взяли, что я против, мейделе? – сказал он. – Я за. Категорически за. Просто для этого еще не пришло время. Сначала надо устроить потоп.

– Потоп? Какой потоп?

– Всеобщий, мейделе. Всеобщий потоп. Прежде надо утопить всю человеческую мерзость, чтобы затем немногие уцелевшие могли выбрать своего Джона Голта и начать все заново. Видите ли, я дал клятву своему брату Нафтали, когда он умирал от истощения в Бухенвальде за две с половиной недели до прихода американцев. Нафтали просто не дотянул. Янек – теперь рав Каменецки – был очень раздосадован и зол. Зол на меня. «Что ты ревешь, шлимазл?! – кричал он. – Знаешь, почему Нафтали умер? Он каждый день отдавал тебе треть пайки. Только не притворяйся, что не знал!» Но я действительно не знал, мейделе. Брат втирал мне, что получает хлеб за починку одежды: он умел шить. Я действительно не знал, н-да…

Он замолчал.

– И вы поклялись… – осторожно напомнила я, выждав приличную паузу.

– Что? – рассеянно переспросил старик. – Поклялся? Ах да, поклялся. Нафтали взял с меня клятву мстить. «Отомсти за меня, – сказал он. – За маму и за отца. За Срулика, Басю, Дова-Бера, Липу-Зеева, Фейгу и Менахема-Мендла. За нашего великого деда – раввина Люблинской йешивы. За наших дядьев, теток и их детей – наших двоюродных братьев и сестер». Перед смертью он подсчитал их, мейделе, – только самых близких. Вышло пятьдесят девять человек, считая его самого. Я был шестидесятым, единственным уцелевшим. И я, конечно, поклялся. Да и кто бы не поклялся на моем месте?

– Тогда совсем непонятно, – сказала я. – Вы ведь мстите не тем, кому надо мстить…

Старик медленно покачал головой. В его выцветших серо-голубых глазах загорелся недобрый огонек.

– Не тем, а? – с напором повторил он. – А кто «те»? Разве Гитлеру не помогала вся Европа? Разве украинские, русские, литовские полицаи были лучше нацистов? Разве сталинские большевики не уничтожили десятки миллионов людей? Разве Америка не наживалась на этой войне? Разве арабы не предлагали немцам союз? Разве проклятый доктор Кастнер, посланец сионистов, не сотрудничал с Эйхманом? Виновны все, мейделе, – все, без единого исключения! Один философ сказал, что после Аушвица нельзя писать стихи. Ха! Стихи! Тоже мне, великая жертва! Кого волнуют стихи? После Аушвица нельзя жить! Понимаешь? Нельзя жить! Надо стереть все это подлое человечество с лица земли и начать сначала – как некогда библейский Ноах со своим ковчегом. Именно это я и делаю, мейделе: стираю с лица земли человечество.

– Но… как… – только и смогла вымолвить я.

– А тебе еще непонятно как? – вдруг отозвался Мики. – Да проще простого. Обрати внимание, кого финансирует его Фонд. Для того чтобы повернуть нашу жизнь вспять, не обязательно бросать бомбы – достаточно поощрять тупых неграмотных погромщиков и гнобить таланты, убивать и преследовать умных. Технология и медицина продлевают жизнь? Значит, надо натравить на Европу исламских шахидов, африканских беженцев, местных террористов. Меняется климат? Значит, надо нанять крикунов, которые уничтожат энергетику – хлеб экономики, наш единственный шанс уцелеть. Основа человеческого общества – семья? Значит, надо развалить семьи, поощрять аборты, затоптать рождаемость гейпарадами. Люди выглядят чересчур сытыми и здоровыми? Значит, надо запретить мясную пищу, извести скот, а нас заставить жевать траву… Тьфу, пакость!

Дядюшка Со захлопал в ладоши:

– Ай да ингеле! Ай да молодец! Все правильно растолковал. Не думаю, что увижу, как эта так называемая цивилизация рухнет. Наверно, это случится не при моей жизни, а жаль! Н-да… Но начало положено, и не только начало. Мои термиты уже повсюду: они жрут стены изнутри, подтачивают балки, грызут перекрытия… И множатся, множатся, множатся… Правда, их рожают не женщины, а страх – страх перед моей силой, но так даже лучше, надежней. Снаружи кажется, что дворец стоит целехонек; никто даже не догадывается, что бревна уже почти пусты – что они превратились в тонкостенные трубки! Еще немного, еще чуть-чуть – и обрушится все здание! И Нафтали, где бы он ни был сейчас, порадуется, глядя на эту картину!

Он уставился на нас и перевел дух.

– По-моему, вы сошли с ума, мистер Соронс, – проговорила я после продолжительной паузы. – Вы буйнопомешанный, этот… как его?.. Милый, как называют маньяка-поджигателя?

– Пироман, – подсказал Мики.

– Вот! Буйнопомешанный пироман!

Старик улыбнулся:

– Ах, мейделе, мейделе… Мой вам совет: попробуйте реально оценить ситуацию. В настоящий момент она такова: в моих руках три четверти мира, а ваши нежные ручки крепко прикручены к железному стулу. Так кто же из нас умнее? Н-да… Скажу откровенно: вы мне намного симпатичней, чем мои термиты. Я и рад бы вас пощадить, но не могу. Пока не начался потоп, самые умелые, храбрые и достойные должны погибать первыми – ведь только они способны помешать тупицам и сволочам уничтожить весь род людской. После потопа вам и Джону Голту цены бы не было, но не сейчас. Сейчас вы – помеха, противники, допотопные существа. Единственное, что могу обещать: это закончится без мучений. Хотя бы в благодарность за нашу приятную беседу.

Дядюшка Со снова потянулся к телефону. «Сейчас все кончится», подумала я и, вздохнув, виновато посмотрела на Мики. Он ответил мне прежним ободряющим взглядом, чей смысл был понятен без слов. «Все в порядке, девочка… – говорил этот взгляд. – Главное, не бойся. Мы ведь знали, на что идем, правда? Когда-то это должно было случиться. Издержки профессии…»

– Милый, спасибо за всё, – сказала я. – Хорошо, что мы вместе.

Он улыбнулся и кивнул. За нашими спинами отворилась дверь, впуская мистера Симпла и его головорезов… Или нет, не мистера Симпла? Судя по выражению предельного изумления на лице Дядюшки Со, в «Комнату правды» вошел кто-то другой, кого старик совсем не ожидал увидеть.

– Кто вы? – пробормотал он. – Где Симпл?

– Не трожь телефон, бижу, – ласково произнес вошедший. – Ты ведь не хочешь, чтобы я отломал тебе руку? В твоем возрасте кости плохо срастаются.

«Бижу?» Только сейчас я поняла, чья широченная спина показалась мне такой знакомой в толпе на лужайке! Коби, мой недавний мюнхенский знакомец! Что он тут делает? Секунду спустя Коби уже сидел перед нами на столе, болтая ногами и крайне непочтительно повернувшись спиной к хозяину. В одной руке он держал пистолет с глушителем, в другой – конфискованный у Дядюшки телефон.

– Мики… – только и смогла вымолвить я. – Что тут происходит, Мики?

– Пятый, – хрипло проговорил мой муж. – Этот сукин сын уже в пятый раз спасает мою шкуру. А твою, как я понимаю, во второй.

Коби иронически ухмыльнулся:

– С чего ты взял, что я вас спасаю? Такую беспокойную парочку намного логичней пристрелить прямо сейчас. Меньше проблем будет в будущем…

– Кончай красоваться, Береле, – вздохнул Мики. – Я уже рук не чувствую. Развяжи нас и давай делать ноги, пока здешнюю армию не подняли по тревоге.

– Ишь ты, какой благоразумный, – удивился наш спаситель, соскакивая со стола. – Где ты раньше был, когда надо было сажать на цепь твою тигрицу? Может, так и оставим ее, понесем вместе со стулом – для нашей же безопасности?

Он в несколько движений разрезал ленту и отдал Мики нож. На цепь?.. Тигрицу?.. Это он обо мне?

– Но-но, Коби-или-как-тебя-там… – обиженно ворчала я, пока Мики, неловко двигая затекшими руками, перепиливал мои узы. – Полегче, окей? Еще кто кого на цепь посадит… Откуда ты вообще взялся?

Бывший Коби опять ухмыльнулся. При всем уважении к боевым качествам этого мачо, его мужское самодовольство не могло не раздражать.

– Так уж и быть, зови меня Берлом, – сказал он. – Я ж вижу: то, что знает Мики, знаешь и ты. Откуда взялся? Надеялся предотвратить глупость, которую вы затеяли. Но вот – опоздал, как видишь. С твоей-то неудержимостью поди успей…

– Господа… – робко напомнил о себе Дядюшка Со. – Господа, что вы намереваетесь…

Берл обернулся к нему:

– Будь мужчиной, бижу. Не задавай глупых вопросов. Ты ведь сам все понимаешь, правда? Хотел повидаться с мистером Сэмплером? Ну вот…

– С мистером Симплом… – поправила я, разминая запястья.

– И с Симплом тоже, – согласился Берл. – В аду каких только фамилий нет.

– Подождите, – торопливо проговорил Дядюшка. – Я могу дать вам денег. Очень много денег. Прямо сейчас. Я вам – деньги, вы мне – жизнь. Хорошая сделка. Сами подумайте: скоро мне и так умирать. Девяносто три года…

– А что, хорошее предложение… – сказал Мики. – По-моему, нам положена компенсация за моральный ущерб. Только чтоб прямо сейчас. Звони своим бухгалтерам, пусть переводят. Я назову номер счета.

– Сколько?

– Десять миллионов. Береле, дай ему телефон…

Старик трясущимися руками взял мобильник. Он реально, до дрожи боялся сдохнуть, этот властелин планеты, повелитель всемирного потопа.

– Алло… Мистер Горовиц? Переведите десять миллионов на счет… – Дядюшка Со повторил номер, продиктованный моим мужем.

Этот перевод немедленно запускал длинную цепочку случайно генерируемых криптовалютных транзакций, не оставляющих следов по пути к нашему женевскому банку. Дядюшка вернул телефон Берлу. Тот вздохнул:

– Ну что ж…

– Дай сюда, – перебила его я. – Мой проект, мое право.

– Неудержима, как разведрота «Голани», – хмыкнул Берл, протягивая мне пистолет. – Понимаю тебя, Мики. Такую на цепь не посадишь.

Я подняла оружие.

– Не надо… – взмолился Дядюшка. – Вы же обещали…

– Обещал он, – я кивнула на мужа, – но у нас в семье матриархат. И потом, вы же сами говорили, мистер Соронс: самые умелые, храбрые и достойные допотопные существа должны погибать первыми. Насчет храбрости и достоинства не уверена, но в умелости вам точно не откажешь. Прощайте.

Пуля вошла ему точнехонько между глаз. Последним подарком Дядюшки Со человечеству стали его мягкие домашние тапки, которые Мики снял с трупа, чтобы примотать липкой лентой к моим босым ногам. Мы покинули дворец через окно бокового фасада и пешком пересекли парк, чтобы добраться до автомобиля, припаркованного на грунтовой дороге. Берл, в отличие от нас, прекрасно подготовился к операции. Когда мы выбрались на автостраду, я спросила, почему он хотел помешать моему плану? Ведь покойный был само воплощенное зло. Берл сокрушенно покачал головой:

– С этим никто не спорит, Бетти. Дядюшка действительно был воплощенное зло, но хорошо знакомое зло. Зло, чьи методы известны. Зло, от которого знаешь, чего ждать. Зло, в команде которого есть наши шпионы. А что теперь? Неужели ты всерьез полагала, что, убив старика, покончишь с Фондом? Как бы не так! Теперь во главе этого спрута встанет новая команда – молодая, энергичная, современная. Встанут новые люди…

– Не люди – термиты… – буркнул Мики.

– Какие термиты? – не понял Берл. – Это что – прозвище группы влияния? Как бы то ни было, неважно, как они называются. Главное, что с завтрашнего утра нам придется приспосабливаться по новой. Так что спасибо тебе огромное, Бетти, услужила.

– Брось, – возразила я. – Старик и так на ладан дышал. Еще годик-другой, и все равно пришлось бы привыкать к новому. Зато теперь они будут знать, что война объявлена. Будут меньше наглеть.

– Может, и так, – кивнул Берл. – К тому же уж больно эта твоя идея хороша. Я имею в виду Джона Голта. Потому-то и было решено вас вытащить, если уж совсем начистоту.

– Было решено? – переспросила я. – Кем именно?

Мики и Берл переглянулись.

– А ну, отставить секреты! – сердито скомандовала я. – Кто-то тут совсем недавно расписывал: то, что знает Мики, знаю и я. Ну? Кем решено? Мосадом? Военной разведкой?

– Нет, Бетти, ни то ни другое. Моя контора называется ССМ – «Совет Сионских Мудрецов». Действует по всему миру и не связана ни с каким правительством.

Я едва не расхохоталась ему в лицо – ну и выдумка! Не-ужели они надеются втюхать мне подобную нелепость?

– Ну да, парни, как же, как же. Совет Сионских Мудрецов собирается и пишет протоколы. Помню, в школе проходила.

– Именно так, – серьезно кивнул Берл. – Протоколы. Считай, что ты уже попала в один из них.

– Мики! – воззвала я к мужу. – Хватит, а? Кончайте прикалываться.

Но Мики тоже не смеялся.

– Зачем ты ей сказал? – с досадой проговорил он.

Берл равнодушно пожал плечами:

– Затем, что теперь вы с нами – хотите того или нет. На ваших спинах вот такая вот огроменная мишень. Вдвоем вам просто не выжить. Объясни это своей тигрице.

Мики не ответил. У меня тоже как-то сразу отпала охота общаться. Зарядил мелкий осенний дождик, и остаток дороги мы говорили в основном о погоде или просто дремали. Мики и Берл рулили по очереди. Не знаю, о чем они при этом думали, – лично я остерегалась думать вообще. Прошедшие сутки зарядили мою башку таким количеством дерьма, что хотелось ее отрубить и приставить новую, чистую, пустую и звонкую.

По дороге в Торонто пришлось заехать в Нью-Йорк – оставить в хранилище оружие и забрать оттуда паспорта, телефоны и кое-что из вещей. Одиннадцать часов спустя после побега из «Комнаты правды» Берл высадил нас возле терминала международного аэропорта имени Пирсона. Расставались холодно, без поцелуев и объятий. Рейс на Мадрид вылетал через полтора часа, так что мы с Мики едва успевали перекусить в пресной пирсоновской кафешке.

– Не молчи, девочка, – сказал он, когда мы уселись за столик. – Когда ты такая, я начинаю делать глупости. Сама знаешь, со стороны женщины бесчеловечно оставлять мужика без руководства.

Я послушно кивнула:

– Ладно, не буду. Только объясни мне, что теперь будет? Кто они такие, эти Мудрецы? Откуда ты о них знаешь? И почему мы должны их слушаться?

Он смущенно развел руками:

– Если честно, я и сам-то не очень в курсе. Когда-то давно Берл попросил меня помочь с чем-то незначительным. Типа, перевезти кое-что кое-куда. По идее я не должен был нырять слишком глубоко: сел, привез, вышел, до свидания. Но дело запуталось, и мне пришлось увидеть и услыхать много чего сверх плана. Потом я помогал им еще несколько раз, и, насколько могу судить, они на правильной стороне. Если Дядюшка разводит термитов, то Мудрецы поливают их инсектицидом. Берл – хороший парень, свой, настоящий голанчик. Он скорее повесится, чем причинит нам зло. Да что там говорить… – он ведь нас спас, Бетти. Забыла?

– Спас, это верно, – согласилась я. – Но мне как-то неуютно думать, что за нас будет решать кто-то другой. Да и тебе тоже. Ты ведь не остался с ними, правда? Ушел, чтобы работать сам по себе.

– Гм… не совсем так. По правде говоря, я очень хотел к ним. Хотел, но меня не взяли. Чувствуешь? Меня, Мики Шварца, профессионала в таких деликатных вещах, забраковали. А с тобой – сумасшедшей на всю голову пигалицей-неумехой – готовы принять с распростертыми объятиями. Это ли не странно?

Я скорчила обиженную гримасу:

– По-моему, ничего странного. Я ведь тигрица – ты помнишь? Какой мудрец не захочет тигрицу на своей стороне? Да еще и тигрицу по имени Джон Голт!

– Ты права, девочка, – рассмеялся он. – К тому же у нас действительно нет выбора. Люди из Фонда не успокоятся, пока не найдут нас. Нам нужна защита, и Мудрецы могут ее обеспечить, Погоди-ка… смотри!

Мики указывал на экран, где передавали утренние новости. Экран с лицом мистера Джошуа Соронса и бегущей строкой, извещающей о тяжелом инфаркте и скоропостижной кончине богатейшего человека планеты, основателя и президента влиятельного «Фонда прогрессивного общества». Звук был приглушен, так что мне пришлось встать и подойти поближе, чтобы послушать диктора и комментаторов. Я подоспела как раз к концу прочувствованного панегирика ушедшему великому филантропу, когда начали представлять его наиболее вероятного преемника: Нейтена Соронса, внука и продолжателя.

Большеголовый, с торчащими вперед остроконечными усиками, он ужасно напоминал термита. Комментаторы сходились во мнении, что программа Фонда вряд ли претерпит большие изменения, хотя в кругах, близких к покойному, Нейтен всегда считался сторонником более радикальной линии. В своем первом экспресс-интервью он выразил надежду, что Фонд, ФБР и органы правопорядка успешно справятся с развернувшейся в последние дни беспрецедентной волной нападений на лучших представителей прогрессивного общества.

Час от часу не легче… На спинке кресла по соседству с телевизором краснела корявая надпись губной помадой: «Кто такой Джон Голт?» Я вернулась к нашему столику.

– Ну что? – спросил Мики.

Я пожала плечами:

– Твой друг прав. Будет только хуже. Вот ведь незадача…

– Не расстраивайся, – сочувственно проговорил он. – Еще ничего не известно. Пойдем, объявили посадку.

И мы пошли на посадку, которая на самом деле означала взлет.

Бейт-Арье, осень 2022

Content

Алекс Тарн
Девушка по имени Йоханан Гелт

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10