Игорь Вереснев

Погружение в истину

Так говорит наука. И я верю науке. Но рассматривала ли наука когда-либо мир иначе, чем через внешнюю сторону вещей?

Пьер Тейяр де Шарден

1. ФЛУКТУАЦИЯ

1991 год, май

Огромная иссиня-чёрная туча наползала от окружной дороги, леса и детского лагеря, сияющего свежей покраской. С нашей стороны пруда её не видно — кроны деревьев закрывают, но стоило переплыть, и вот она, во всей красе.

— К нам движется, — хмурится Пашка. — Ох и ливанёт.

Я деловито слюнявлю палец, возношу над головой. Изрекаю:

— Не, нас не зацепит. Ветер с другой стороны.

Пашка переворачивается на живот и вопросительно смотрит на меня:

— Олег, что решил с аспирантурой?

Я пожимаю плечами:

А что я должен решать?

— То есть к Борисову ты не подходил? По распределению поедешь, оболтусов математике учить? Не обидно? С такой головой!

— Это для тебя математика — дело всей жизни. Мне пяти лет вполне хватило. Не моё!

— Хочешь сказать, в школе работать — твоё? Кстати, спасибо за книгу!

— Э...

— Ты мне на день рождения подарил, забыл? Я всё откладывал, а тут как раз выходные. Взял полистать и увлёкся. Интересно излагает, и в логике этому иезуиту не откажешь. А ты что думаешь о...

Его перебивает далёкий гул, словно где-то за окружной десяток самосвалов одновременно опорожнили кузова.

— Это что, гром?

— Ага, люблю грозу в начале мая... Бежим!

Туча, презрев направление ветра, всё-таки приближалась. Дальним крылом цеплялась за многоэтажки общежитий, ближним дотянулась до леса, детского лагеря и берега пруда. Мы вскакиваем, бросаемся в воду. По-хорошему убегать от грозы нужно в противоположную сторону, туда, где над лугами всё так же сияет солнце. Однако штаны и рубашки лежат как раз на другом, ближнем к общагам и туче берегу.

Снова грохотнуло, когда мы были на середине пруда. Не просто прогремело — ослепительный шнур плазмы на секунду связал небо и землю. Если такой ударит в воду... То ли оттого, что плыть я попытался быстрее, то ли от холодной воды правую икру пронзила боль. Судорога?! Этого ещё не хватало! Стиснул зубы, извернулся, изо всех сил ущипнул себя за икру, стараясь выбить боль болью. Пятка левой, здоровой ноги наконец коснулась песка.

Первая капля-горошина шлёпнулась на рубаху в тот самый миг, когда я подхватил её с травы. Пашка опередил меня — сверкает пятками на полпути к опушке леса. Я поспешно скрутил одежду в тючок, бросился следом... Не бросился. Судорога никуда не делась, правая нога подворачивается в самый неподходящий момент. Понимая, что не бегу, а падаю, инстинктивно вытянул руку... Приземление получилось жёстким. Пашка услышал вскрик, оглянулся.

— Беги, беги! — ору я.

Но он не побежал к спасительным кронам, вернулся, не обращая внимания на капли, всё гуще хлещущие по макушке, плечам, спине. Опустился на корточки, спросил обеспокоенно:

— Ногу подвернул?

— Нет, судорога, — я ожесточённо тру икру.

Громовой разряд оглушает. Огненный шнур разрезал пространство в полусотне шагов от нас, вонзился в дуб на краю леса. Дерево содрогнулось от верхушки до комля, каждой веточкой, каждым листиком принимая убийственные килоамперы. Потом затрещало, языки пламени побежали по стволу.

Загореться как следует дуб не успел. Ливень обрушился с небес, затушив огонь быстрее всех пожарных мира, вместе взятых. В первые минуты это был даже не ливень — водопад, Ниагара. Будь мы с Пашкой одетыми — в миг промокли бы насквозь. Впрочем, об одежде мы не думаем. Раззявив рты, смотрим на шипящее, испускающее последние струйки дыма дерево. Именно под его раскидистыми ветвями, густой уже в начале мая кроной мы и собирались укрыться от дождя.

1992 год, ноябрь

«О том, что в минувшие выходные часы перевели на зимнее время, Леночка забыла. Когда опомнилась, за окном было уже темно. То-то в учительской пусто, а она и не заметила, когда все разошлись. Девушка перевела взгляд на три стопки тетрадей, выстроившиеся на краю стола, — сегодняшняя контрольная у пятиклашек. Непроверенными оставались штук десять, не больше. Проверять тетради Леночка не любила, особенно контрольные. Надо ведь не просто ответы в задачах сверить, а разобраться, кто сам решал, но запутался, допустил досадную ошибку и получил неверный результат. А кто надеялся выехать на шпаргалках и подсказках, не понимая сути того, что пишет, выводя правильный ответ под столбцами бессмыслицы. Были и такие наглецы, что, не мудрствуя лукаво, списывали у соседей, наплевав на номер варианта. Неужели считают молодую учительницу полной дурочкой, не способной распознать примитивный обман?

Наконец с проверкой покончено. Леночка встала, потянулась, расправляя затёкшие плечи, отнесла тетради в шкаф, надела куртку, взяла сумочку и погасила в учительской свет.

Вахтёрша сидела на своём боевом посту в школьном холле.

— До свиданья, тётя Вера! — попрощалась Леночка.

— До свиданья, милая.

Глаза вахтёрши за толстыми линзами очков казались непомерно большими, удивлёнными. Впрочем, лишь казались. Пенсионерку тётю Веру, всю жизнь проработавшую в школе, ничего на свете удивить не могло. А Леночка, разумеется, не догадывалась, что пожилая вахтёрша — последний человек, которого она видит.

На улице её поджидала темнейшая ночь: тучи плотно заволокли небо, надёжно отгородив землю от звёзд и луны. Если в центре посёлка с темнотой пытались бороться редкие уличные фонари и окна многоэтажек, то на окраинах, в лабиринтах узких извилистых улочек частного сектора, она полновластная хозяйка.

До края посёлка Леночка дошла благополучно. Дальше предстояло идти по засыпанному утрамбованным щебнем просёлку. Девушка включила фонарик и уверенно направилась к чернеющей впереди лесопосадке. Пересечь её, повернуть на тропинку и вскоре окажешься рядом с домом.

Фонарик погас внезапно. Должно быть, батарейка села. Но темнота оказалась не кромешной, между поредевшей листвой пробивался свет. Стоит машина с включёнными фарами? Не стоит, едет: сквозь кусты и деревья, в полной тишине — ни шороха колёс, ни гула двигателя. Всё ближе, ближе.

Это был не автомобиль. Световой конус опускался на землю сверху, из днища... Леночка никогда не воспринимала всерьёз летающие тарелки, равно как летающие блюдца, летающие супницы и солонки. Но штука, зависшая над лесопосадкой, более всего напоминала именно тарелку, полупрозрачную, заполненную неярким бело-голубым светом.

Лена вдруг осознала, что объект висит уже прямо над её головой. Конус медленно втягивался в корпус объекта, увлекая с собой добычу.

— Нет, не надо... пожалуйста, отпустите! — взмолилась девушка, обращаясь невесть к кому. Ответом было молчание. Застывшие деревья проваливались дальше, дальше, пока окончательно не растворились в темноте.

Впрочем, сторонний наблюдатель, объявись он поблизости, увидел бы всё иначе: девушка исчезла, едва конус коснулся её. И свет погас в этот же миг. А в следующий — неопознанный летающий объект, презрев закон инерции, рванул с места и умчался куда-то в юго-западном направлении.

Учитель математики Елена Владимировна Лапикова, 1969 года рождения, пропала без вести, как тысячи землян до неё...»

Телефонный звонок выдёргивает меня в реальность. Несколько секунд я таращился на исписанный тетрадный разворот. Потом спохватился, поспешил в коридор, где на тумбочке трезвонил допотопный, ещё с дисковым набором, аппарат. Не успел — последний звонок затих, когда я протянул к трубке руку. Кто это мог быть? Я посмотрел на висевшие над тумбочкой часы. Половина девятого. Время детское, кто угодно позвонить мог. Ну, если нужно, перезвонят. Тут уж от меня ничего не зависит.

Возвращаюсь в комнату, перечитываю рукопись. Вроде бы неплохое начало... но чем должно закончиться, не помню. А ведь знал, продумал от и до! Не умею я писать, пока сюжет весь целиком в голове не сформируется. Треклятый звонок выбил придуманную историю из кратковременной памяти, а в долговременную записаться она не успела.

Час я убил в тщетных попытках восстановить потерянную информацию. В конце концов плюнул, ушёл на кухню пить чай, рассудив, что либо само вернётся, либо никак.

Героиня злосчастного рассказа во многом списана с меня. Я такой же молодой специалист, преподаю математику в поселковой школе. Единственное отличие — снимаю не комнату в домике на окраине, а квартиру в пятиэтажке, десять минут до работы, причём по асфальту. Хотя нет, ещё одно отличие есть — меня инопланетяне не похищали. Потому что, во-первых, на кой я им сдался? А во-вторых, не существует никаких инопланетян, кроме выдуманных, что бы там ни утверждали уфологи и прочие «контактёры».

Спать я ложился со слабой надеждой, что история похищенной пришельцами учительницы вернётся ко мне во сне — утро вечера мудренее! Увы, сюжет пропал безвозвратно.

Зато утро оказалось настолько мудрёным, что я и представить не мог. Десятка шагов не успел сделать от подъезда, как меня догнала парочка моих школяров-шестиклашек:

— Доброе утро, Олег Олегович! Вы вчера вечером НЛО смотрели? — с ходу огорошил курносый Димка. Я едва портфель не выронил от неожиданного совпадения. Заставил себя улыбнуться, уточнил:

— По какому каналу?

— Не, не по каналу! — замотал огненными вихрами конопатый Андрюшка. — В небе! Над посёлком летало! С полчаса, наверное! Все видели!

— Ничего не полчаса, а пятнадцать минут! И не летало, а висело над лесопосадкой!

— Это ты его не видел с самого начала! Оно летело со стороны Антракопа вдоль балки. Сперва медленно, после остановилось, повисело и фьють — назад унеслось.

— Всё я видел! Не от Антракопа оно прилетало, а от райцентра. И не вдоль балки, а над посадкой!

Школяры затеяли спор, а я поспешил к школе. Даже если предположить, что шестиклассники меня разыграли, что они гениальные актёры, то откуда узнали содержание моего недописанного рассказа? В школе не подозревают, что я в свободное время балуюсь фантастикой. Учитель, математик — и вдруг фантазёр? Не приветствуется это у нас. Остаётся одно разумное объяснение — у мальчишек какая-то новая игра. А то, что фигурирует в ней, как и в моём рассказе, «НЛО над посёлком», — совпадение.

Я почти убедил себя в этом. Но на пороге школы со мной поздоровались десятиклассники, у которых я вёл черчение. И тоже поинтересовались:

— Олег Олегович, вы летающую тарелку видели?

Выдержки у меня хватает лишь на то, чтобы многозначительно улыбнуться в ответ.

О том, что первый урок в 6А прошёл скверно, и говорить не стоит. Класс с упоением обсуждал вечернее происшествие. В 6Б было тише — успели наговориться, но то и дело до моих ушей доносился шёпот: «А ты видел, как он улетел? Быстрее сверхзвукового перехватчика!», «А как он прожектором по посадке шарил, видел? Интересно, они кого-то похитили?»

О, это и мне интересно! Заподозрить, что все без исключения школьники участвуют в заговоре — паранойя. Поверить, что «летающая тарелка» выпорхнула из моей тетрадки и пронеслась над посёлком — шизофрения. Богатый выбор.

К концу второго урока, выжатый как лимон, я поплёлся в учительскую, надеясь, что рациональное мышление коллег окажет на моё собственное благотворное воздействие. Однако на полпути меня перехватил директор:

— Олег Олегович, у вас сейчас «окно»? Зайдите ко мне на минутку.

Когда руководство вызывает «на ковёр», первым делом готовишься к разносу. Промахов я за собой не знал, но частичка сознания шипела: «Конечно, виноват! Кто придумал инопланетян над посёлком?! Вот они и прилетели!» Другая хихикала: «Глупости! «Тарелок» нет! Ты спишь. Ущипни себя покрепче и проснёшься!» Ей-ей, ещё минута, и я в самом деле принялся бы щипать себя за руку. К счастью, до кабинета директора я дошёл раньше.

Виктор Владимирович всего на пять лет старше меня, тоже в недавнем прошлом молодой специалист. Молодой да ранний — карьеру делает целеустремлённо и успешно. Безукоризненно корректный в общении на людях, с глазу на глаз он любит подчеркнуть своё старшинство.

— Олег Олегович, ты же у нас с университетским дипломом? — начинает он с риторического вопроса.

— Да, — осторожно подтверждаю я. В провинциальных школах выпускник университета не котируется. В глазах коллег он «умник», ничего не смыслящий в педагогике.

— А как ты дружишь с информационными технологиями? Я почему интересуюсь: спонсоры обещают денег на компьютерный класс подкинуть. Справимся?

С программированием и прочими околокомпьютерными дисциплинами в университете я «дружил» хорошо — зачёты большей частью автоматом получал. Но с «персоналками» дело иметь пока не приходилось.

— Справимся, если нужно, — пожимаю плечами.

Видимо, уверенности в моей интонации нет, и Виктор Владимирович спешит на помощь:

— Ты в райцентр наведайся, в тринадцатой школе такой класс уже два года работает. Пообщайся с их информатиком, он мужик хороший. Вовсе без педагогического образования, — директор улыбается, — так что общий язык найдёте. Завтра у тебя свободный день? Вот и поезжай.

На завтра у меня несколько другие планы, но не перечить же руководству? Я кивнул, благодарный директору за то, что вернул меня в обыденную реальность из утреннего шизофренического бреда. И тут он добивает:

— Олег Олегович, а что ты, как математик, скажешь о вчерашнем феномене?

— К... каком феномене?

— НЛО, естественно. Я, как физик, понимаю: материальный объект не может двигаться с таким ускорением в земной атмосфере. Тогда что это было? Оптическая иллюзия? как думаешь?

Сглотнув и облизав пересохшие губы, я пробормотал:

— Н... никак не думаю. Я не видел! Вчера весь вечер дома просидел. Читал!

Виктор Владимирович щурится.

— Должно быть, увлекательная книга попалась? Я звонил, ты не ответил.

— Да, я слышал телефон, но не успел подойти...

1995 год, октябрь

Результаты самостоятельной работы по информатике у десятиклассников меня радовали и, пожалуй, даже удивляли. Я вывел очередную «пятёрку», особо отметив нетривиальный подход и попытку оптимизации алгоритма. Никогда не думал, что буду получать удовольствие от этой профессии. Вот что значит положительная обратная связь! Удачно вышло, что Виктор Владимирович в своём упорном карьерном восхождении потащил за собой и меня. Пусть не областной центр, но почти полумиллионник, два собственных вуза есть, а филиалов нынче наросло как грибов после дождя. Я положил в правую стопку тетрадь известного бузотёра и спорщика, у которого «пятёрка» по информатике будет единственной в аттестате, из левой взял работу признанной медалистки. Здесь можно проверять «по диагонали»: заранее известно, что решено правильно, нарисовано и записано аккуратно, в точности по шаблону.

Из тетради падает сложенный вдвое листок. Машинально разворачиваю, читаю: «ненужная информация пробой 15 43 тренерская опасность закрыть». Написано без ошибок, но таким корявым почерком, что отдельные буквы разбираю с трудом. Перечитываю трижды, пытаясь уловить смысл. Тщетно. какие-то подростковые тайны, меня не касающиеся. Забыла вынуть, когда тетрадь сдавала, теперь переживает, наверное. Сделаю вид, что не заметил и тем более не читал. Я вернул листик на место, поставил «пять» и выбросил записку из головы.

Вспомнил я о странном тексте, когда уходил домой. Признанная отличница стояла в школьном холле, болтала с подружками. Увидели меня, закричали хором:

— До свиданья, Олег Олегович!

Ни тени смущения. Не помнит о записке? Взгляд мой задевает табло электронных часов напротив входной двери: «15 43». Эти цифры были в тексте? И слово «тренерская» понятно. А ещё — «опасность». Ноги сами собой разворачивают меня, несут к спортзалу.

Здесь пусто: уроки закончились, для секций пока рано. Я пересёк спортзал, подошёл к приоткрытой двери тренерской, потоптался нерешительно, прислушался. Тишина. Нет никого? Я уже подумывал, не убраться ли восвояси, как заметил движение внутри. Набрался решимости, потянул дверь на себя:

— Добрый день!

Мне не ответили. Некому отвечать, в тренерской пусто, только работает старенький чёрно-белый телевизор на столе. какой-то военный фильм: самолёты сбрасывают бомбы. какой именно, не поймёшь — звук выключен.

Я пожал плечами, готовый уйти, но тут на экране появилась дикторша. Нет, не фильм, новостная передача. И на фюзеляжах самолётов не кресты, а белые звёзды. На фоне рушащихся зданий мелькнула надпись — «Белград». Заинтригованный, я подошёл к столу, повернул ручку регулятора громкости. Эффект оказался неожиданным: по экрану побежали помехи, затем картинка и вовсе изменилась. Теперь на ней два высотных здания, верхушку одного из них окутывает густой чёрный дым. В кадре появился пассажирский самолёт. Из-за странного ракурса казалось, что он летит очень низко, в опасной близости от зданий-башен, вот-вот врежется... Врезался!!! Самолёт пробил вторую башню насквозь, брызнуло пламя. В мире происходит что-то чрезвычайное, а я ни сном, ни духом?!

Я принялся нажимать все кнопки подряд, но телевизор лишь безмолвно менял картинки. Вот взлетают с авианосца военные самолёты, вот песочного цвета «абрамсы» ползут по улице разрушенного города. А вот толпа бандитского вида молодчиков измывается над пожилым человеком восточной внешности. Узнать окровавленное лицо не могу, но, несомненно, я видел его прежде.

Я начал двигать телевизор, стучать покрышке, пытаясь вернуть звук... и увидел засунутый под днище чёрный шнур с вилкой.

Несколько секунд я тупо таращился на шнур, пока здравый смысл доказывал мне, что телевизор работает на батарейках. Потом здравый смысл заставил повернуть аппарат боком, чтобы взглянуть на заднюю панель, найти эти самые батарейки. На экране меж тем шло очередное столкновение: полицейские в касках отступали, прикрываясь щитами, в них летели камни, бутылки с зажигательной смесью, поодаль горели покрышки, застилая улицу густым чёрным дымом.

Вдруг мне показалось, что я узнаю город.

Я рывком развернул телевизор... Слишком резко. Он слетел со стола, выскользнул из моих рук, грохнулся на потёртый линолеум тренерской. Экран погас. Я присел на корточки, попытался оживить аппаратуру. Тщетно.

— Так-так, неожиданный визит, — донеслось от двери.

На пороге стояла Ксения Михайловна — учительница физкультуры. Синий спортивный костюм подчёркивает тренированную, в меру женственную фигуру, волосы собраны в тугой пучок. Даже в кроссовках она выше меня на добрую ладонь.

— Извините, — пробормотал я, выпрямляясь. — Кажется, ваш телевизор... того. Я компенсирую!

Физкультурница улыбается.

— Не переживайте из-за этого, Олег Олегович. У него кинескоп год назад сгорел. Для мебели стоит, руки не доходят выбросить.

...В состояниях максимальной хаотичности неравновесного процесса, то есть в точках бифуркаций, большое значение имеют случайные флуктуации. От них зависит, по какому пути из множества возможных система будет выходить из состояния неустойчивости. Большинство флуктуаций рассеиваются, не оказывая влияния на дальнейший путь развития системы. Но при определённых, пороговых условиях за счёт случайных внешних воздействий флуктуации могут усиливаться и действовать в резонанс, подталкивая систему к выбору.

В точках бифуркации самоорганизующаяся система образует множество динамических микроструктур, как бы «эмбрионов» будущих состояний — фракталов. Выживший в конкурентной борьбе фрактал «разрастается», преобразуется в аттрактор. При этом система переходит в новое качественное состояние, чтобы продолжить поступательное движение до следующей точки бифуркации...

1996 год, февраль

Не знаю, что заставило меня проснуться посреди ночи. Вроде всё тихо, благостно. Рядом, отвернувшись к стенке, уютно посапывает Ксения. Нет причин для беспокойства. Тем не менее я знаю: кроме нас двоих здесь ещё кто-то невидимый... Пока он не двигается, таится, но что сделает в следующий миг — неизвестно.

Сначала я лежал, таращась в темноту, надеялся на торжество здравого смысла. Бесполезно, здравый смысл не любит темноты. Надо повернуться набок, протянуть руку, зажечь стоящую на тумбочке у изголовья лампу — развеять иррациональный кошмар.

Монстр не позволил мне этого сделать. Нет, он не набросился, не притиснул меня к кровати. Я свободно дышу, моя кожа и мускулы не ощущают внешнего сопротивления. Сопротивление идёт изнутри. Монстр-невидимка пророс в каждую клетку моего тела, в каждый его атом. Он словно занимает одно со мной место в пространстве.

Ужас, неизведанный прежде, первобытный, доисторический, обрушился на меня. Я закричал, заорал, завопил... даже губы мои не шевельнулись. Едва слышный стон застрял в стянутом спазмом горле.

2. ФРАКТАЛЫ

1997 год, август

Первый раз мне довелось побывать в Ялте в далёком 88-м, когда мы весёлой студенческой компанией отправились в Крым «дикарями» тратить заработанное в стройотряде. Рыскали по заповедным лесам, каньонам, пещерным городам, спали в палатках, купались в горных реках и озёрах. Город на берегу Чёрного моря стал финишной точкой нашего приключения. Во второй раз меня привезла сюда Ксения в свадебное путешествие.

Прошедшие годы изменили город не в лучшую сторону. Кошелёк из кармана увели, едва я вышел из троллейбуса, благо было там лишь несколько мелких купюр. На турбазе, куда мы приобрели недельную путёвку на двоих, горячая вода отсутствовала. На набережной — кучи мусора, «напёрсточники», «кидалы», ушлые девицы подозрительного вида, очереди за напитками, мороженым, восточными сладостями, пирожками. Вдобавок ко всему местное пиво совершенно невкусное.

Именно здесь, на набережной, потягивая из горлышка никакое пиво и дожидаясь, пока Ксения вернётся из «дамской комнаты», я увидел того, кого увидеть не чаял. В первый миг подумал, что обознался. Потом всё же окликнул проходившего мимо мужика с заметными залысинами:

— Паша?

Он повернул голову, посмотрел на меня. Расплылся в улыбке:

— Олежка, ты?! какими судьбами? — подскочил, обнял, схватил руку, принялся трясти. — как ты здесь оказался? Ты же вроде учительствовал в...

— И сейчас продолжаю. Почти: в город перебрался, в лицей.

К нам подошла Ксения, посмотрела вопросительно. Я поспешил представить их друг другу:

— Ксения, моя жена. Паша, Павел — мы в университете вместе...

— Так что, мы купаться идём или как? — прервала мои объяснения Ксения. Умеет она ставить вопросы так, что они оказываются риторическими.

— Идём, конечно, идём, — закивал я. Посмотрел на Пашку. Он тоже посмотрел — на часы. Пожал плечами:

— Давайте и я с вами посижу немного. Это ж надо — сколько мы с тобой не виделись? Шесть лет, да?

Среди множества спортивных достижений Ксении имеется и первый разряд по плаванию, поэтому, оставив жену демонстрировать великолепные брасс и кроль, выбираюсь на берег, шлёпаю к топчанам, где поджидает Пашка.

— Рассказывай: как ты? В университете преподаёшь? Профессор небось уже?

Пашка отмахивается:

— Скажешь такое — профессор! Кандидатскую защитил, но настоящая научная работа — дома. Благо математику лаборатории не нужны, был бы доступ к информации.

— И чем ты занимаешься?

Взгляд Пашки становится удивлённым:

— Да всё тем же... А, ты не знаешь! Численные методы в приложении к функции эволюции Тейяра де Шардена. Можем ли мы, опираясь на имеющиеся данные, вычислить, когда наступит точка Омега? А данных, скажу тебе, наука уже собрала немало. Мы знаем время существования Вселенной, Земли, биосферы на ней, разума. Задача — правильно эти данные интерпретировать, подобрать нужную функцию для их описания. Поначалу я работал с аналитическими функциями вещественной переменной. Но эта дорога ведёт в тупик, когда имеешь дело с открытой системой. А Вселенная — именно открытая неравновесная система, эволюционирующая в сторону уменьшения энтропии, иначе мы получаем противоречие со вторым началом термодинамики. Понимаешь, что это означает — Вселенная как открытая система?

— Параллельные миры?

— Да! Они не просто существуют, они обмениваются информацией, тем самым уменьшая энтропию. как обмен происходит в действительности — не знаю, я не физик. как интерпретировать мнимую составляющую комплексной переменной, тоже пока непонятно. Но математически процесс хорошо описывается голоморфной функцией. А её в свою очередь можно аппроксимировать рядом Тейлора и работать численными методами...

Он рассказывал и рассказывал о своих научных озарениях, о голоморфных и мероморфных функциях, топологических пространствах и конформных отображениях, вычетах и прочих атрибутах теории функций комплексной переменной, начисто выветрившейся у меня из головы за шесть лет. Оставалось слушать и глупо улыбаться. В конце концов Пашка понял, что его старания пропадают втуне, замолчал, развёл руками:

— Вот где-то так.

Чтобы не выказать себя совсем уж тупицей, глубокомысленно уточняю:

— Но точка Омега — это то же, что «конец света», Апокалипсис? И ты рассчитал, когда он наступит?

Пашка смеётся.

— Конец света? Можно и так сказать. Не беспокойся, ещё полторы тысячи лет я человечеству дам — как минимум. К тому же де Шарден не рассматривал точку Омега «концом света». Скорее всего, человечество продолжит существовать в каком-то ином виде. Тут я не возьмусь ни соглашаться с ним, ни спорить. Описывать восприятие сингулярности человеческим сознанием — забота не математика, а писателя-фантаста... Кстати! — он хлопнул меня по колену. — Ты же писал рассказы, я помню! как успехи? Где публикуешься?

Я отмахиваюсь:

— Нигде, бросил это дело.

— Зря. Сейчас открываются недоступные прежде возможности донести свою мысль до миллионов. Началась эпоха интернета. Мы пока не можем представить, как он изменит нашу жизнь, но изменит кардинально. Уже меняет! Делюсь опытом: до голоморфных функций я додумался не так давно, монография ещё не готова. Но статью написал, не удержался — очень уж результаты обнадёживающие. Разумеется, в научных изданиях статью зарубили, — да меня чуть ли не в креационизме обвинили! Ладно! Выложил её в интернет. Ты не представляешь, как быстро я получил отклики! Собственно, благодаря этому я и здесь. Пригласили на встречу, интересуются, всячески одобряют выбранное направление, грант выделили на исследования...

Он вдруг запнулся. Я попытался его растормошить:

— А что за организация? Государственная структура или фонд какой?

Пашка не отвечает, таращится заворожённо за моё плечо. От кромки воды к нам идёт Ксения. Мокрый купальник обтягивает формы, не скрывая, а подчёркивая их, кожа искрится капельками воды. Богиня Афродита, рождённая из пены морской...

2001 год, сентябрь

Первым нашим приобретением для новой квартиры стал телевизор. Вещи башнями громоздятся по углам, спим, можно сказать, на полу, зато телевизор смотрим! Решение принимала Ксения, и я его не оспариваю. Если бы не она, вообще бы квартиру не купили — какая квартира на две учительские зарплаты? Именно жена нашла мне работу программиста на алюминиевом заводе и сама устроилась тренером в модный фитнес-клуб. Сетовать грех: по нынешним временам нервов программист тратит намного меньше, чем школьный учитель, а зарабатывает втрое больше.

Я был на кухне, когда Ксения закричала:

— Иди сюда, скорее!

В голосе звучит крайняя степень изумления и даже испуг, поэтому со всех ног бегу к ней. «Экстренный выпуск!» — успеваю прочесть на экране. И тут же картинка: башни-близнецы, верхняя треть одного окутана клубами чёрного дыма.

— Это Нью-Йорк! Сегодня, только что! — говорит Ксения, перебивая диктора за кадром. — Самолёт в небоскрёб врезался!

— Сейчас второй протаранит... — бормочу я.

Жена бросила на меня непонимающий взгляд, опять повернулась к экрану. как раз вовремя, чтобы увидеть, как мои слова подтверждаются.

— Боже мой... вот это да...

Она ещё что-то говорит, и диктор говорит. Я не слышу, в ушах противно зазвенело. Перед глазами стоит эта же картинка, виденная в другом месте в другое время. На маленьком чёрно-белом экране неработающего телевизора...

Ноги делаются ватными. Я медленно опускаюсь на матрац, заменяющий нам кровать. Тогда, несколько лет назад, я видел и другие сюжеты. Бомбардировка Белграда? Да, это уже случилось, но как-то прошло мимо меня. Может быть, оттого, что в девяносто девятом я не смотрел телевизор, не особо интересовался происходящим в мире? Теперь вспомнил... Что ещё я видел?

«Ничего не видел!» — отчаянно отбивается здравый смысл. Не бывает испорченных телевизоров, показывающих новости из будущего. И «летающих тарелок», шныряющих с гиперзвуковой скоростью над рабочим посёлком, не бывает. Их место — в фантазиях, но не в реальности. Я их выдумал, сочиняя рассказы. Потом правда и вымысел перемешались в голове, и стало казаться, что помню не выдуманное, а реально случившееся со мной. Я ведь первое время пытался доказать Ксении, что телевизор работал, пока не упал со стола. Работал, отключённый от сети, — батарейки у него вовсе не предусмотрены! Слава богу, она не приняла мои уверения всерьёз, а повторять снова и снова заведомую чушь понравившейся девушке — не лучший способ добиться её благосклонности. Я предпочёл согласиться с её версией и забыть о феномене...

«Но я же вспомнил эти башни и самолёт!» — попытался заартачиться я. «Обычное дежавю, — деловито объяснил здравый смысл. — Со всеми бывает». О, здравый смысл — мастер находить правдоподобные объяснения. Он мой защитник и хранитель.

2002 год, январь

У профессии программиста есть два недостатка в сравнении с учительством: короткий отпуск и длинный рабочий день. Пять дней в неделю, с девяти до восемнадцати! У Ксении наоборот, работа большей частью по выходным и вечерами, так что живём мы с ней практически «в параллельных мирах». Хорошо это или плохо? Я пока не решил.

Разрывающийся от натуги телефон я услышал ещё на лестничной площадке. Вошёл, прикрыл за собой дверь, с сомнением посмотрел на кусочки грязного спрессованного снега, отвалившиеся с рифлёных подошв ботинок. Шлёпать через всю квартиру по чистенькому, вчера только отмытому линолеуму? Да бог с ним, не пожар, чай, случился! Если кому-то действительно надо, перезвонит.

Звонки не прекращаются. Я успел снять и повесить на крючок в прихожей куртку, переобуться в тапочки, прошлёпать в кабинет к письменному столу, на углу которого Ксения разместила аппарат. Да-да, в нашей двушке она целую комнату выделила под кабинет. С далеко идущими планами конечно — перепрофилировать его под детскую в нужный момент. Однако момент этот пока откладывается.

Трубку я поднял уже изрядно заинтригованный: кто это такой настырный?

— Слушаю.

— ...ненужная информация... решение... — шелестит в ухо.

меня невольно передёрнуло. Первое желание — отшвырнуть трубку как ядовитую змею. «Ненужная информация...» — именно с этого, с написанной корявым почерком записки в тетради аккуратной медалистки началась история с телевизором. каких трудов стоило убедить себя, что ничего не было! Я сдержался, спросил твёрдо:

— Кто говорит?

Вместо ответа:

— ...бармин... остановить... срочно... опасность... великая...

— Вы кто?! — кричу я. — Алло! Вы меня слышите?!

Короткие гудки. Отбой.

Таращусь на трубку в руке. Пот меня прошиб так, что струйками стекает под рубашкой. Кто это был? Вернее, что это было? Голос менял тембр и высоту: не разберёшь, мужчина говорит, женщина или ребёнок.

Я вдруг сообразил, что в наборе слов прозвучало «бармин». Это же Пашкина фамилия! Опасность великая? Для Пашки?! Бросаюсь к столу, выдвигаю ящики, перетряхиваю тетради. В Ялте мы расстались как-то скомкано и суетливо, он неожиданно заспешил на симферопольский автобус. Номерок телефона я тем не менее стребовал. Не воспользовался, правда, ни разу. Теперь время пришло. Бумажная салфетка с номером, записанным контурным карандашом, хранилась где-то среди черновиков, если не выпала при переезде... Ага, вот она!

Ноги дрожат от напряжения, поэтому я подвинул к телефону стул, плюхнулся на него, принялся набирать код межгорода. Срыв. Опять срыв. Да что это за связь в двадцать первом веке?! С шестой попытки пошли длинные гудки. Я затаил дыхание, сам не зная, почему.

Пашка отвечает после третьего:

— Бармин слушает.

— Паша, привет! Это Олег.

Небольшая заминка.

— Здравствуй. Рад тебя слышать.

Однако радости в голосе как раз нет. Удивления тоже. Он словно просчитал возможность будущих событий, и мой звонок оказался достаточно вероятен. Что Пашке почему-то не нравится.

Пот катит с меня градом, напряжение делается невыносимым. Стараясь хоть как-то сбросить его, говорю нарочито весело:

— как дела? как там ноосфера поживает?

Вторая заминка оказывается дольше первой.

— Почему ты спросил о ноосфере?

Вопрос застаёт врасплох. И правда, почему? В Ялте Пашка о ноосфере словом не обмолвился, рассказывал только о комплексном анализе. Кажется. Понимать, какие события реальные, а какие — «виртуальные», становится всё труднее.

— Так Тейяр де Шарден... — неуверенно пытаюсь объяснить я. — Ты же рассчитал его...

— Не по телефону! — обрывает он. — Олег, нужно поговорить, срочно. Приезжай.

— Куда приезжать? — окончательно растерялся я.

— Сюда. Запоминай адрес на случай, если не смогу встретить на вокзале.

Он продиктовал. Под рукой нет ничего, чем можно записать адрес. Я запомнил. Адрес несложный.

Задать ещё какие-либо вопросы Пашка не дал.

— Всё, до встречи! — закончил он разговор.

Отпуск за свой счёт мне дали, билет на поезд я купил. Место возле туалета, вдобавок последний вагон — других уже не было, — но это мелочи, ехать каких-то десять часов. Труднее всего оказалось объяснить Ксении, куда еду и зачем.

— У Пашки проблемы, я пообещал!

— И чем ему поможет твоё присутствие? Почему нельзя обсудить по телефону?

— Потому что нельзя!

Разговор получился долгим и непростым, на грани скандала. В итоге, когда таксист высадил меня перед вокзалом, до отправления оставалось чуть больше десяти минут. Я поспешил на перрон ещё не рысью, но уже быстрым шагом.

Последний вагон, как и следовало ожидать, стоял далеко от здания вокзала. Но это оказалось меньшей из проблем. Билет исчез!

— Кажется, я билет потерял, — сообщил я проводнице, глупо улыбаясь. — Но моё место должно быть свободно!

Проводница скривилась, словно лимон откусила.

— Молодой человек, откуда я знаю, ваше это место или нет? Идите в кассу, пусть выдадут дубликат. У них в базе есть данные.

Я с сомнением смотрю на часы. Пять минут до отправления.

— А я успею?

— Если поспешите, то успеете.

К вокзалу я уж точно метнулся рысью, на ходу соображая, когда видел билет последний раз. Вспомнил! Я его сунул в бумажник вместе со сдачей, когда с таксистом расплачивался. Бумажника в карманах тоже нет. Вытащили, как когда-то в Ялте.

Возле касс стоит немалая очередь, но я зажал свою интроверсию в кулак и пошёл напролом, приговаривая: «Извините, у меня поезд отправляется! Извините, поезд!» Протиснулся к окошку:

— Я билет потерял, выпишите дубликат, пожалуйста...

— Дубликаты не выдаём. Обращайтесь к проводникам.

— Они меня к вам послали!

— Мужчина, вы плохо слышите?! Следующий, говорите!

Спорить, доказывать — значит наверняка не попасть на поезд. Ругнувшись под нос, бросился обратно. Теперь уже не рысью — галопом.

Проводница успела загнать отъезжающих в вагон, провожающих — выгнать из вагона и сама стоит на нижней ступеньке с флажком в руке. Узнала меня:

— Дали дубликат?

— Нет. Сказали, к вам...

— Ладно, давай полтинник и заходи.

— Нету у меня. Бумажник вместе с билетом...

— Без билета не возьму! — оборвала проводница. Взмахнула флажком, поезд тотчас дёрнулся, покатил.

— Стойте! — я бросился следом.

Вместо ответа проводница звонко лязгнула площадкой, захлопнула дверь.

Поезд катил всё быстрее. А я бежал за ним, пока не сообразил, как это глупо, и перешёл на шаг. Когда поравнялся с вокзалом, меня перехватил давешний таксист. Расплывшись в улыбке, протянул бумажник. Мой!

— Держи потерю. А я уже на проспект выруливать начал, смотрю — лежит под пассажирским сиденьем. Наверное, выпал из кармана, когда ты из машины вылезал. Я по билету понял, где тебя искать. Не переживай, там вроде можно деньги частично вернуть. Поменяешь на завтра. Не пожар ведь?

Не пожар... Я отстоял очередь у кассы, купил новый билет, дождался автобуса, ехал через полгорода. В общем, домой попал поздним вечером.

Ксения бросилась навстречу, едва я вошёл в квартиру. Ни переобуться, ни куртку снять не позволила, обняла, повисла на шее, чуть не уронив, обцеловала всего.

— Олежек, ты вернулся!

Выбитый из колеи этим напором, я не мог сообразить, как подступить к объяснению своего возвращения. Поэтому свёл его к минимуму:

— Опоздал на поезд.

— Слава богу! Думала — не увижу тебя живым!

Лишь тут я заметил её зарёванные глаза.

— Что случилось?

— Только что по телевизору сказали. Стрелка не сработала, что ли... Товарняк поезд твой зацепил, последний вагон перевернулся, пострадавших много... погибшие есть! Я как предчувствовала, аж сердце болело — не надо тебе ехать! Олежек, пожалуйста, пообещай, что не поедешь туда!

Я пообещал.

2005 год, апрель

В город студенческой молодости я попал спустя три года, и никак это не связано с Пашкой и таинственными звонками: банальная командировка, направили на курсы программирования повышать квалификацию. Пашке я таки не перезвонил — салфетка, где он записал номер, исчезла бесследно. Подозреваю, не без помощи Ксении, хоть она в этом и не признаётся. Почему-то не по душе ей пришёлся мой университетский товарищ.

Зато адрес, который Пашка продиктовал, в памяти засел крепко. В первый же вечер после занятий я отправился по нему, благо к «спальному» жилмассиву на краю города дотянули ветку метро.

Дом, серую типовую девятиэтажку, нашёл без труда. Поднялся на шестой этаж, позвонил. Ждать пришлось довольно долго. Наконец за дверью завозились, щёлкнули замком, приоткрыли. На меня вопросительно смотрела женщина предпенсионного возраста с уродливой «химией» на голове. Недостаточно пожилая для Пашкиной мамы, но явно старовата, чтобы оказаться его женой.

— Добрый вечер! Я к Паше... к Бармину Павлу.

Женщина отрицательно качнула завитушками.

— Вы ошиблись, такие здесь не живут.

Я покосился на номер возле кнопки звонка. Вроде всё верно.

— Это пятьдесят пятая квартира? И дом сто первый?

— Да. Но Барминых здесь нет, — она начала закрывать дверь.

— Постойте! — спасительная мысль пришла в голову. — Павел Бармин жил здесь три года назад. Вы, наверное, недавно квартиру купили?

На лице женщины появилось раздражение.

— Молодой человек, я живу в этом доме с тех времён, как его построили! Говорю вам — вы ошиблись!

Она захлопнула дверь. Помешать у меня наглости не хватило. Да и что я мог ей сказать? Очевидно, она права, с адресом получилась путаница.

Где искать Пашку, я сообразил в вагоне метро, стоило бросить взгляд на схему метрополитена: станция «Университетская». Разумеется! Занятия у меня начинаются в 10.00, значит, завтра с утра я наведаюсь на родную кафедру нашей альма-матер и всё выясню.

Мне повезло, на кафедре я застал Лисицына — в студенческую мою бытность это был молодой свежезащитившийся кандидат наук, а сегодня это был уже заматеревший доцент, если не профессор.

— Здравствуйте, Илья Генрихович. Можно? Учился у вас когда-то. Олег Рогожников...

Лисицын поднялся навстречу, протянул руки для крепкого рукопожатия и дружеского похлопывания по плечу.

— Конечно, конечно! какими судьбами? Присаживайтесь, рассказывайте, где вы, как...

— Нет-нет, я буквально на минутку. Ищу Бармина Павла. Он ещё работает здесь?

Лисицын удивлённо приподнял брови.

— Что-то не помню такого. Совместитель?

Теперь приходит моя очередь удивиться.

— Он со мной в группе учился. Потом аспирантуру закончил, защитился, преподавал здесь. Он у Борисова защищался, как и вы.

Лисицын нахмурился, вздохнул.

— Арсений Львович умер в прошлом году. А Бармина я не знаю, — он морщит лоб, трёт переносицу, всячески демонстрируя попытки вспомнить. — Нет, не знаю. Олег, вы ничего не путаете?

— как я мог спутать?! Мы с ним последний раз виделись в... каком? В девяносто седьмом! Он рассказывал, что защитился и преподаёт...

— Может, не у нас, не в университете? Да бог с ним! Давайте лучше по чайку. Сейчас первая пара закончится, Рокитянская спустится. Она ведь у вас читала? Подтвердит, если вспомнит, о ком идёт речь. — Он улыбнулся и подмигнул зачем-то.

Я попятился к двери.

— Нет-нет, спасибо, я на минутку заходил! У меня тоже занятия...

Правду сказать, торопился я не столько на свои курсы, сколько прочь с кафедры. Банально боялся: если Рокитянская заявит, что Бармин у них не защищался и не работал, как тогда быть? Кота Шрёдингера иногда лучше оставлять в ящике.

Однако тихо и незаметно покинуть альма-матер не удалось. Едва дверь-вертушка вытолкнула меня на свет божий, как я услышал:

— Олег? Олег, это ты?

В трёх шагах стояла среднего возраста женщина. Чёрное демисезонное пальто, пёстрый шарфик, светлые волосы ложатся на плечи, в руке — объёмистая сумка, наверняка вмещающая папки формата А4. Она почти не изменилась за прошедшие годы. Разве что сеточка мелких морщин вокруг глаз появилась да волосы начала подкрашивать.

— Женя Крупенина? Ты как здесь оказалась?

— Я в деканате работаю. Только я не Крупенина, я давно Гончаренко.

— Здорово! В нашем, мехматовском деканате?

— В нашем.

Это в самом деле здорово — нежданно-негаданно встретить бывшую одногруппницу. Тем более, в деканате работает! Вот кто наверняка знает, где Пашку искать. Они ведь половину третьего и весь четвёртый курс встречались. Затем всё закончилось — поехала Женя в северный стройотряд и другого жениха нашла. Честно говоря, мне она тоже нравилась, но, пока я присматривался, Пашка опередил. Не стану же я с другом соперничать!

Предвосхищая вопросы о житье-бытье, выпалил:

— А я Пашку Бармина ищу. Не виделись давно, да и не переписывались, по правде говоря. Зашёл на кафедру, а Лисицын мне заявляет...

— Бармин — это кто?

Словно ударом под дых из меня вышибло воздух. Я вытаращился на неё, не сразу смог ответить:

— Паша Бармин, учился с нами. Ты что, забыла? Вы же... — едва не ляпнул «встречались». Вовремя сообразил, что она замужем и напоминание, возможно, будет ей неприятно, поэтому закончил нейтрально: — ...на лекциях рядом сидели?

Женя морщит лоб точь-в-точь как Лисицын недавно. Качает головой, признаётся:

— Забыла. «Девичья» память. — Тут же засмеялась, махнула рукой, будто отгоняла муху-надоеду: — Лучше скажи, долго в городе пробудешь?

— Три дня ещё.

— Замечательно! Тогда сегодня вечером... нет, давай завтра! — ждём тебя в гости. С дочкой познакомишься, Борис рад будет тебя снова увидеть. Ну, Борис Гончаренко, мой муж! Вы же знакомы, он биофизик, физфак параллельно с нами заканчивал. А на подфаке вы в соседних комнатах жили. Он рассказывал, как вы пиво пили и ваш Альберт чуть из окна не выпал.

В голове с натугой ворочаются воспоминания. Альберта, соседа по комнате на подготовительном отделении, позже отчисленного за прогулы и неуспеваемость, я помню, но физиков, живших по соседству... Сквозь пелену времени смутно проступают лица. Кто из них Борис? Несовершенна память человеческая. Так почему я удивляюсь, что Женя забыла Пашку?

Договорились, что Борис встретит меня у метро и что узнает обязательно. Он узнал:

— Олег, я не обознался? Добрый вечер!

Высокий, сухощавый, седые пряди на висках и в бородке-эспаньолке. Я вглядывался в его черты и не мог угадать никого из знакомых времён студенческой молодости. Кажется, он понял это и рассмеялся:

— Не узнал? Не беда, возобновим знакомство! Пошли, пошли, там уже стол накрыли.

Стол и впрямь накрыт. Семейство Гончаренко оказалось таким радушным, что уже после второй рюмки «Старого Кахети» перестаю ощущать себя не в своей тарелке. Даже шестилетняя Лиза признала меня за давнего знакомого. Говорила в основном Женя — о семье, об университете. Борис большей частью помалкивал. О том, что он заведует лабораторией в НИИ прикладной электроники, тоже сообщила его жена. Лишь когда Женя увела дочку укладывать спать, он поинтересовался:

— Значит, ты программированием занимаешься? Мне как раз нужен хороший математик-программист с университетской базой.

Я развожу руками:

— Боюсь, университетская база осталась в далёком прошлом. Я на учётно-финансовом ПО специализируюсь.

— Учёт и финансы, понимаю, — Борис кивает. — Тогда и разговор затевать бессмысленно, с нашими-то окладами. Жаль! Над интересной темой лаборатория сейчас работает, непрофильной для института. Не прикладная, а, скорее, фундаментальная наука. По линии Минздрава пробить удалось, мы ведь и для них электронику разрабатываем. Взаимодействие интегративных электромагнитных полей биологических объектов посредством электромагнитного поля Земли, каково? Достоверно известно, что основной объём информации в живом мире передаётся по каналам низкоинтенсивных ЭМП. Но объединяющую роль Земли при этом ох как недооценивают! Если удастся получить результаты, на какие я рассчитываю, это перевернёт медицину. Да что там — взорвёт всю науку о человеке...

В гостиную возвращается Женя. В руках у неё толстенный альбом в сером коленкоре.

— Дрыхнет, — сообщает. — А мне чего-то поностальгировать захотелось. Ну-ка, двигайтесь!

Втискивается между нами на диванчик, кладёт альбом на колени, открывает. Чёрно-белые любительские фотографии, часто выцветшие, плохо выдержанные. Некоторые лица я узнаю, по другим нужна Женина подсказка, кое-кого мы не смогли опознать даже общими усилиями. На третьей странице я победно тычу пальцем:

— Вот Пашка!

Молчание.

— Преждевременный склероз. «Учётно-финансовое ПО» таки сушит мозги, — хмыкает Борис. Смущается: — Извини.

Женя укоризненно смотрит на меня:

— Олег, ты что? Это Серёжа Одражий, вы с ним жили в одной комнате. Говорят, он в Чечне погиб.

Я открыл рот, готовый яростно спорить, возражать... и закрыл. Не могла Женя забыть Пашку настолько, чтобы называть его именем несуществующего человека. Остаётся два варианта: либо у меня шизофрения, либо мир устроен иначе, чем считает наука, хоть прикладная, хоть фундаментальная. Иначе, чем я был уверен до недавних пор.

3. АТТРАКТОР

2006 год декабрь

Наше почтовое отделение открыто до 18.00, поэтому пришлось уйти с работы на полчаса раньше, чтобы успеть. Заказное письмо на моё имя интриговало, и это мягко сказано! Увесистый пакет, в данных отправителя — незнакомый адрес, незнакомая фамилия. Что там может быть? Пришёл домой, чмокнул Ксению в щёку и уединился в кабинете — изучать послание.

Первым из вскрытого пакета выпал сложенный вдвое листок бумаги. «Олег, добрый день! Не удивляйся, это Борис Гончаренко. Пусть отчёт пока побудет у тебя. Так надо». Следом я извлёк сшитые листы. Заголовок «Биофизический механизм информационного включения живого организма в ноосферу Земли по электромагнитному полю (экспериментальное доказательство)» заставил вздрогнуть. Я быстро перелистал: схемы, формулы, фотографии с экрана осциллографа, пояснения и описания. Взгляд выхватывал отдельные фрагменты:

«Из сказанного выше следует, что соответствующее диагностическое устройство должно регистрировать динамическое изменение потенциалов на БАТ (биологически активная точка) с напряжением до U = 350 мВ с током I = 10 ÷ 100 мА в частотном диапазоне F = 1 ÷ 1000 Гц...»

«В структуре эксперимента предусмотрены опыты по снятию собственного интегративного электромагнитного поля (СИ ЭМП) без явной патологии («здорового») и снятие сигнала после введения транквилизатора — реланиум, далее — снятие сигнала после введения БО (биологическому объекту) смертельной дозы адреналина. В опытах в качестве экспериментальных животных использовались молодые самцы крыс линии Wistаr без видимых патологий...»

«БО, на кожном покрове которого находятся БАТ в рефлексогенных зонах, облучается ЭМП[7770Е, H7771] излучателем UКВЧ...»

«При поступлении на каждую из 12 антенн ОД (объёмного датчика) двух сигналов [Е, H]моди [Е, H]ζ с одинаковой несущей частотой fr в последней происходит — по принципу резонанса — детектирование с выделением сигнала Fмод со спектральной полосой S(Fмод) = 1 ÷ 1000 Гц...»

«В соответствии со схемой эксперимента (рис. 12), для проведения двух серий исследований по регистрации и переносу СИ ЭМП разработан прибор...»

«Из рис. 16 следует, что при выносе крысы за пределы облучения сигнал исчезает, что является главным подтверждением регистрации...»

— Олежек, а ты не хочешь чайку заварить? — доносится из спальни голос Ксении, перекрывая болтовню телевизора.

— Сейчас сделаю, милая!

С сожалением оторвался от распечаток и поспешил на кухню. Налил воду в электрочайник, включил, достал банки — чёрный для Ксении, зелёный — себе. И всё это время мысли вертелись вокруг отчёта. Нужно перечитать внимательно, попробовать разобраться, чем Борис Гончаренко собирается «взорвать» науку о человеке. Впрочем, беглого взгляда хватило, чтобы догадаться, — фантаст я или нет, в конце концов? Только это не фантазия, экспериментальное доказательство. Гончаренко нашёл материальный носитель ноосферы. Если она не абстрактное понятие, а нечто подобное глобальной сети, соединяющей сознания всех людей, то по ней можно передавать какую угодно информацию...

— Олежек, неси чашки сюда, я здесь пить буду, передача интересная. И ты со мной посиди.

Ксении лучше не перечить. Засыпаю чай в кружки-заварники, беру их в одну руку, другой подхватываю как раз закипевший чайник, несу в спальню. В дверях останавливаюсь, боязливо смотрю на экран — не новости ли? В последнее время я стал бояться теленовостей. Слава богу, нет, какое-то полуспортивное шоу.

Ксения поворачивается, удивлённо приподнимает бровь.

— А чайник зачем притащил? Нельзя на кухне залить?

В самом деле, зачем? Наверное, из-за того, что на полуавтомате всё делаю, а мысли — об отчёте. У Гончаренко ноосфера — всего лишь среда для передачи интегративного электромагнитного поля от одного биологического объекта другому. Но почему я сравнил её с простой одноранговой сетью?..

— Ставь их и заливай скорее, кипяток остывает, — смеётся Ксения.

Я озираюсь, выбирая, куда лучше пристроиться. «Сеть может иметь и более сложную топологию, не только соединять, но и объединять...» Цепляюсь за собственный тапок, взмахиваю рукой, фарфоровые крышки соскальзывают, летят на пол. Не соображая, что делаю, пытаюсь поймать их другой рукой... не поймал. Но раньше крышек на пол грохнулся чайник. Почти литр кипятка выплеснулся на голые ноги Ксении...

Жену оставили в больнице на два дня минимум, и я примчался домой собрать вещи на это время. Ожог второй степени, но большая поверхность повреждена, на волдыри смотреть страшно: левую ногу я ошпарил от колена до ступни, да и правой досталось.

Телефон зазвонил, едва я вошёл в квартиру. Опять?! Почему-то не усомнился, что услышу голос ниоткуда, «ненужная информация, пробой...» как был в куртке и ботинках, пошёл в кабинет — будто зомби, ведомый зовом. Поднял трубку, поднёс к уху. Горло перехватил обруч, не позволяя выдавить ни звука.

— Алло? Алло! Олег, это ты? — Женя.

Обруч отпустил, я облегчённо выдохнул.

— Добрый вечер. Вернее, не до...

— Извини, что звоню. Просто не знаю, кому... — она всхлипнула?! — Просто мне нужно слышать хоть чей-то голос! Боря пропал...

— как? Что значит «пропал»?

— Исчез неделю назад, когда лаборатория сгорела. Ему ночью позвонили с работы, сообщили о пожаре. Он вызвал такси, уехал... и пропал. Я в милицию заявление написала, они таксопарки проверили. Говорят, на наш адрес машину никто не заказывал... Олег, что делать?! Я чувствую, с Борей беда случилась!

— Ну почему сразу беда, — бормочу я. — Неделя — разве срок? Может, он уехал куда срочно. Не переживай, всё образуется!

Пауза.

— Да, конечно, — голос Жени становится чужим. — Спасибо.

Гудки.

Я положил трубку. Голова сделалась пустой и гулкой, как колокол. И в колокол набатом бьют мысли. Борис Гончаренко исчез. А перед этим сгорела его лаборатория. А перед этим он провёл некий эксперимент и отправил отчёт постороннему, малознакомому человеку... Мне?!

Внезапно осознаю, что наскоро пролистанный отчёт я оставил на этом самом столе, рядом с телефоном, когда отправился на кухню заваривать злополучный чай. После в кабинет никто не заходил — ни я, ни Ксения, ни тем более медики неотложки. Но отчёта на столе нет.

Не обращая внимания на грязные талые лужицы, что оставляю на линолеуме, обежал вокруг стола, принялся выдёргивать все ящики подряд, перерывать их содержимое. О, я прекрасно понимал, что ничего не найду, но не мог остановиться, пока не проверил. Отчёт исчез. Исчезла записка от Бориса, даже конверт и скомканная полоска бумаги, оторванная от его края. Почему-то подумалось, что если я заявлюсь на почту и попрошу показать мою роспись о получении заказного письма, её тоже не окажется...

2010 год, апрель

О том, что «альма-матер» уже второй год организует встречи выпускников прошлых лет, я узнал благодаря интернету, Великому Объединителю. И сразу решил, что поеду, сменю обстановку, увижу людей из своего прошлого, хоть на денёк окунуться в то время, «когда радость меня любила». Потому что нынче с радостью туго. После злосчастного чаепития между мной и Ксенией словно чёрная кошка пробежала. Живём вроде вместе, и в то же время — каждый сам по себе. Или вовсе не в выплеснувшемся на ноги кипятке дело? Не знаю...

как и следовало ожидать, второй раз войти в одну и ту же реку не удалось. Девятнадцать лет сделали бывших однокурсников чужими людьми. Поэтому, когда после торжественной части началось обсуждение, в каком кабаке обмывать встречу, я ушёл по-английски. Отстал от компании, свернул в боковую аллейку... и нос к носу столкнулся с Женей.

— Привет, — она улыбнулась.

— Привет... А я на встречу выпускников ходил.

— Я тебя видела, но ты был с компанией, а мне не хотелось. Погуляем?

И мы отправились в путешествие по весеннему городу нашей юности. О без вести пропавшем Борисе мы не обмолвились ни словом. Мы вообще мало разговаривали, молчать вдвоём оказалось ничуть не скучно. Гуляли по бульварам и скверам, вдыхали аромат недавно проклюнувшейся из почек листвы, слушали птичий щебет. Сначала Женя шла рядом со мной, потом я набрался наглости и взял её за руку. Она не возразила. И разговор она завела сама, без малейшего повода с моей стороны:

— Олег, не будешь смеяться, если я сейчас признаюсь? Ты мне нравился в университете. — Заметила мелькнувшее у меня на лице удивление, поспешно добавила: — Не мне одной! Ты же симпатичный, тобой многие интересовались и в нашей группе, и в параллельных. Но ты был такой... отстранённый от всего, молчаливый. Ни с одной девчонкой не дружил за пять лет. Иногда подойдёшь к тебе, а ты смотришь, словно сквозь, словно не видишь. Знаешь, как мы тебя называли? Мистер Икс!

Женя засмеялась. Я поддерживаю её, разумеется. Но мой смех ненастоящий, наигранный, призван смущение скрыть. Иррациональный страх впустить постороннего в личное пространство, — он преследует меня всю жизнь. Я смирился, это ведь от меня не зависит...

Ехать обратно пришлось на верхней полке плацкарта, так что заснул я далеко за полночь. А проснулся от голоса проводницы, уже курсирующей по вагону: «Пассажиры, просыпаемся, сдаём постель!»

— И что дальше было? У неё всё-таки поехала крыша? — донеслось снизу.

— Нет, что вы. Я не шарлатан, извиняюсь, я отвечаю за результаты лечения. Но интересно то, что после родителей этой девушки ко мне обращались ещё трое участников тех событий. И у всех сходные симптомы.

Я свесил голову с полки. Попутчики беседуют, попивая утренний чай. Напротив — интеллигентный мужчина: ухоженная седая бородка, на носу очки в золочёной оправе. Язык не повернётся назвать такого «дядькой», тем более «мужиком». Прямо подо мной — коротко стриженный качок с золотой цепью на бычьей шее. Бизнесмен «домашнего разлива». Странно, как эти двое нашли тему для разговора.

— Значит, про наколотые апельсины не зря говорили? — заключает бизнесмен.

— Это, извините, чушь полнейшая, — улыбается интеллигент. — Всё куда сложнее. Вы примерно представляете, как происходит заражение гриппом или, скажем, ветрянкой? Только в нашем случае «вирус» поражает сознание, а не тело. Что характерно, все, кто испытывал болезненные симптомы, покинули место действия до окончания известных событий. И ни одной жалобы от дождавшихся победы «оранжевой революции». Видимо, если процесс не прерывать, «вирус» благополучно выполнит свою работу по трансформации сознания и саморазрушится.

Бизнесмен кивает с умным видом:

— Психотропное оружие, слышал-слышал. Значит, оно действительно существует?

— Не знаю, в таких вещах я не специалист. Но если это и «оружие», как высказали, то люди знакомы с ним тысячи лет. В распространении религиозных доктрин задействован, несомненно, тот же механизм. Мировые религии, поразившие сотни миллионов, миллиарды, — это ведь настоящие пандемии! Что за «вирусы» их вызвали? Очень хотелось бы знать. Однако, подозреваю, никто этим всерьёз не занимался.

Бизнесмен кряхтит обескураженно, откидывается на спинку сиденья так, что я на своей верхней полке ощущаю нечто подобное землетрясению.

— Эк вы загнули... Религия, вера — это совсем другое дело! Вы, надо полагать, в Бога не верите? Атеист?

— Нет, я не атеист. Атеисты в Бога вполне верят, вернее, в его отсутствие. Я придерживаюсь других взглядов. Чтобы было понятно, приведу пример. Скажем, есть некое художественное произведение, герой которого верит в Бога. Почему он в него верит? Потому что Бог есть? Нет, потому что так написал автор произведения. Но разве герою дано хоть что-то узнать о своём истинном творце? Он для него непознаваем в принципе...

Они продолжают обсуждать, но я больше не слушаю. Внезапно вспомнился ещё один «репортаж» из сломанного телевизора, последний, с баррикадами и чадящими покрышками. Я узнал город. Но... ничего такого ведь не было? Пять лет прошло, как «оранжевая революция» закончилась бескровно и достаточно мирно. Кстати, и Каддафи никто не убивал, правит спокойно своей Ливийской Джамахирией. Нет, далеко не все те ужасы, что я то ли видел, то ли нафантазировал, случились в реальности. А значит, выбросить их из головы раз и навсегда — самое правильное!

2011 год, март

Ночью выпал обильный снег (это у нас-то в конце марта! ), при зелёной траве и набухших почках, и теперь тает, превращаясь в грязное чавкающее месиво. Представляю, как чертыхаются автомобилисты. Хорошо, что сегодня воскресенье, иначе заторы образовались бы. С другой стороны — раз выходной, то и коммунальщики не спешат дороги чистить. Экономят, ждут, что к вечеру само растает.

Подходя к перекрёстку, сбавил шаг: на светофоре высветился зелёный человечек, но подстраховаться не помешает. Впрочем, ввиду воскресного утра и погодных условий на проспекте пусто.

Я дошёл точно до середины проезжей части, когда за спиной взревело, заставив оглянуться. По улице, пересекающей проспект, мчится «Ниссан» цвета «мокрый асфальт». Разогнался километров до ста, если не больше — на такой-то дороге! «Куда торопишься?» — укоризненно качаю головой. И в тот же миг, словно отвечая на вопрос, «Ниссан» начинает поворачивать. Он не включал поворотники, не сигналил, просто ехал в мою сторону. В меня!

Время замерло, спрессованное в монолит, я не мог ни вырваться из него, ни шевельнуться. Двигался только «Ниссан», упрямо наползал на меня. Я разглядел мельчайшие детали его капота. И водителя рассмотрел. Женщина. Бежевая шифоновая косынка скрывает волосы, тёмные очки, помада на тонких губах, руки в лайковых перчатках уверенно держат руль. На лице — маска равнодушия. Она не пытается ни затормозить, ни повернуть. Целит прямиком в меня.

«Не надо...» — мысленно прошу невесть кого, понимая, что спасти меня может только чудо. Но чудес в реальности не бывает, их место — в фантазиях...

Машину бросает в сторону, ведёт юзом, разворачивая в сантиметрах от меня. Или миллиметрах? Ощущаю мимолётное касание крыла. «Ниссан» будто налетел на преграду, на железный столб... только никакой преграды между нами нет.

Машина описала полных три оборота, прежде чем заглохнуть, приткнувшись к обочине. Перевожу дыхание, ощущая, как не только бельё, но и водолазка промокли насквозь от испарины. Внутри «Ниссана» никто не подаёт признаков жизни. Может, женщина покалечилась, потеряла сознание? Нуждается в помощи? Проспект ещё пуст, лишь далеко, в двух кварталах от нашего перекрёстка показался автобус. Беспомощно верчу головой в поисках хоть какой-то поддержки. Вон женщина вышла из супермаркета с двумя объёмными пакетами снеди, вон ковыляет согнутая радикулитом бабушка, вон два парня идут, оживлённо беседуя, вон подходит к перекрёстку девочка-подросток с рюкзачком и в наушниках. Никто не смотрит в мою сторону, словно и не заметили происшествия.

Зелёный человечек на светофоре уступает место красному, поторапливая. Быстро перебегаю оставшиеся пять метров, оглядываюсь. «Ниссан» тронулся с места тихо, не взрыкивая мотором, покатил прочь. И слава богу! Хорошо то, что хорошо кончается. Банальное ДТП, женщина задумалась за рулём, едва не пропустила свой поворот. В последнюю секунду спохватилась, резко вывернула руль, забыв о летней резине и раскатанному по асфальту мокрому снегу. меня она и вовсе не заметила, пока я не возник у неё перед капотом. Ясное дело, попыталась затормозить, машина пошла юзом.

Здравый смысл как всегда оказался на высоте. Он твёрдо знает, что Гончаренко никакого письма не присылал. Пожар в лаборатории возник из-за короткого замыкания, и какие бы результаты экспериментов он ни уничтожил, меня это в любом случае не касается. По поводу НЛО и «репортажей из будущего» я ещё раньше принял версию здравого смысла. Остаётся Пашка. Правильнее всего согласиться, что его не существует, если никто его не помнит. Мог я придумать такого персонажа для одного из своих ненаписанных рассказов? Вполне! как просто жить, руководствуясь исключительно здравым смыслом. Наверное...

2012 год, январь

Он пришёл в воскресенье, ближе к середине дня, когда я стоял перед раскрытой дверью холодильника и прикидывал, нужно ли идти в супермаркет или получится сварганить обед из подручных материалов. Полгода как я «соломенный вдовец», или как там оно называется? Ксения улетела в Испанию — нашла работу аниматора при отеле. «На сезон». Интересно: январь — всё ещё сезон на испанских курортах?

Звонок в дверь удивил. Кто это может быть, учитывая, что гости ко мне не ходят? Соседи? Активисты из домового комитета? Или свидетелям Иеговы неймётся? Пожал плечами, захлопнул холодильник и пошёл открывать.

— Здравствуй, Олег. Рад тебя видеть. Не ожидал? Вижу, что не ожидал.

— Паша?.. Это ты, правда?!

— Правда. Не переживай, с головой у тебя всё в порядке. Я тебе не приснился и не привиделся.

Всё ещё стою столбом перед ним, и Пашка, улыбаясь, спрашивает:

— В квартиру пустишь?

— Конечно-конечно! — я очнулся, отступил, пропуская. — Сюда, сюда, на кухню! Слушай, а как ты меня нашёл?

— Тоже мне, бином Ньютона.

Я усадил его на стул, потянулся к дверце холодильника. Опомнился:

— Почему все утверждают, что тебя не существует? Можешь объяснить?

— Легко. Криптовирус удалил информацию обо мне из виртуальной составляющей ноосферы. Они поставили такое условие.

— Почему же я тебя помню? И кто такие «они»? Масоны, мировое правительство?

— Угу, «люди в чёрном». Это ширма, ими же и созданная, чтобы обыватель не воспринимал их всерьёз. Кто поверит в героев комиксов? Люди, на которых я работаю, не управляют миром. Они воздействуют на человеческую цивилизацию точечно, в самых уязвимых местах, направляя её к известной только им цели. По их заказу я разработал теоретические основы управления информационными потоками ноосферы. Прежде они выбирали точки бифуркации скорее интуитивно, а я нашёл строгие доказательства, подвёл научную базу.

— Ноосферой можно управлять?! Значит, ты...

— Нет, как раз управлять ноосферой не получается. Любое усложнение информации ведёт к уменьшению энтропии, приближая финал. Я слишком поздно это понял. Помнишь, в Крыму я тебе говорил, что не знаю, как интерпретировать мнимую составляющую в моей функции? Теперь знаю. Это виртуальный мир, дополняющий мир реальный. Нет-нет, я не о компьютерных программах. Виртуальность — мир, создаваемый нашим сознанием. Для ноосферы он не менее значим, чем мир материальный. Оперируя исключительно над виртуальными объектами, можно получить вполне реальный результат: помнишь, мнимая единица, возведённая в квадрат, даёт вещественную минус единицу? Они всегда связаны неразрывно — реальность и фантазия, Явь и Навь, Тональ и Нагваль. Но только в наше время, на рубеже этого тысячелетия, мнимая составляющая по сложности своей структуры превзошла вещественную. И продолжает усложняться по гиперболическому закону. Я этого не учёл... не учёл технологический прогресс! Я, живущий в эпоху интернета, не понял, что благодаря ему скорость усложнения виртуального мира, втягивания в него новых сознаний увеличивается на порядки. Ты слышал о технологической сингулярности? О ней сейчас много пишут. Только никто не знает, что означает эта сингулярность для человечества.

Он махнул рукой, замолчал. Тишина, воцарившаяся на кухне, была нехорошей какой-то, гнетущей. Весёлая детская песенка, которую орал телевизор у соседей за стеной, не могла снять напряжение.

— Конец света? — осторожно уточняю я. — Это точка Омега? как писал Тейяр де Шарден. Но почему?

— Эк ты спросил! Ещё спроси — зачем. Наука на такие вопросы не отвечает. Ты же не спрашиваешь, почему скорость света равна трёмстам миллионам метров в секунду или почему молекулы ДНК правохиральны? Задача науки — отвечать на вопросы «как» и «когда». На них я ответил, — Пашка грустно улыбается.

— И... ничего нельзя сделать? как-то отсрочить? Технологическая сингулярность — это ведь уже в текущем столетии случится?

— Мои работодатели пытаются. Их можно понять: сотни лет — а то и тысячи, не знаю, не посвящён так глубоко! — управляли эволюцией ноосферы, и вдруг оказывается, что они и сами инструмент, что их цели — мишура, скрывающая цель истинную: объединение человечества, слияние сознаний, предельное усложнение информационной структуры ноосферы и в итоге фазовый переход — рождение Омеги. Нет, это я неверно выразился, Омега уже здесь. Осознание себя — вот правильные слова. Младенец сначала учится ползать, сидеть, ходить, разговаривать и лишь потом осознаёт собственное «я». Скоро младенец Омега скажет: «Я»! Остановить эволюцию ноосферы невозможно, но пути её могут быть различными. Приступая к работе, я был уверен, что впереди у человечества столетия нравственного и интеллектуального возвышения, обретение всеобщей эмпатии, «истинный Полдень»... Я и в этом ошибся! «Но также может быть, что по закону, которого в прошлом ещё ничто не избежало, зло тоже в своей специфически новой форме, возрастая одновременно с добром, достигнет к финалу своей высшей ступени...»

Я понял, что Пашка цитировал Тейяра де Шардена, только когда он замолчал, закрыл глаза, откинулся на спинку стула. Захотелось ли мне о чём-то спросить, потребовать доказательств? То, что он вывалил на меня, чересчур невообразимо, огромно, требуется время, чтобы его осмыслить. Тогда вопросы наверняка появятся. Я буквально ощущаю, как в мозгах у меня с лязгом и скрежетом проворачиваются шестерёнки. Сейчас зубцы станут на свои места, зацепят нечто важное, потянут его на поверхность. Я ожесточённо потёр виски, словно это могло помочь...

— Тоша к тебе приходила? — Пашка не даёт мне времени на осознание.

— Кто?

Оказывается, он уже не сидит, отрешённо опустив веки, а пристально смотрит на меня.

— Она безбашенная на всю катушку, — вместо ответа предупреждает. — Думает, что уникальная экстрасенсорика позволит ей что-то изменить, исправить в одиночку. Не перечь ей, бесполезно. Помогать тоже не лезь, старайся не вмешиваться, ничего не предпринимай... Хотя, кого я учу? Поступай, как обычно поступаешь.

Он вдруг вскакивает:

— Что я тут рассиживаюсь? меня ждут!

Спешит в прихожую. Наклоняется, натягивает ботинок — зимний ботинок из толстой кожи с мехом внутри. В таких впору разгуливать где-нибудь вдоль полярного круга, а не на наших «югах». Дублёнка опять же. Откуда он приехал?

Пашка уже зашнуровывал второй, когда взгляд его зацепился за стоящий под стенкой портфель, который он сам же и принёс. Замирает на миг, хлопает себя по лбу:

— Чуть не забыл. Пусть побудет у тебя, так надо. Спрячь где-нибудь. Виртуальную его составляющую я стёр, поэтому, что внутри, не знает никто, я в том числе. И ты не смотри, чтобы не узнать. Только если совсем уж худо станет. Но тогда читай быстро, пока к тебе не пришли.

«Пусть побудет у тебя, так надо...» В мозгах щёлкает, первые шестерёнки сцепились зубцами. Я выпалил раньше, чем осознал, что спрашиваю:

— Исчезновение Гончаренко твои хозяева устроили? Чтобы он не узнал их тайну?

— какого Гончаренко? — Пашка удивлённо смотрит на меня. Понимает, о чём речь, хмурится: — А, биофизик! Ничего бы он не узнал. Они побоялись, что его исследования ещё более усложнят структуру ноосферы, ускорят её эволюцию...

— Гончаренко — муж Жени! Ты это знал? Ты ведь не забыл Женю?

Пашка выпрямился, подался ко мне:

— Думаешь легко было убедить их не трогать Евгению и девочку, доказать, что они вне фокуса? Это паника, понимаешь? Они зачищают всё, что могут зачистить, что представляется им опасным, ненужным. Точка Омега — не только абстрактный «конец света», это конец их власти. Прежние цели побоку, единственное, чего они желают сейчас, — застопорить эволюцию ноосферы, предотвратить слияние человечества, навечно превратить Омегу в недоразвитого дебила, неспособного осознать себя. Но они сами так усложнили информационную структуру, что не в состоянии больше контролировать процесс. Классическая вилка: единственная возможность замедлить эволюцию — перестать на неё воздействовать. Но перестать воздействовать — означает потерять власть уже сегодня. Цугцванг, любое решение — наихудшее. Для всех.

Он замолчал. Кивнул на портфель — забирай, мол, чего ждёшь. Я подчинился, поднял, понёс в комнату, засунул в нижний ящик комода, что стоит у нас в спальне. Когда задвигал ящик, услышал, как хлопнула входная дверь, — мой университетский товарищ решил уйти по-английски? Я поспешил в прихожую. Так и есть, пусто... а дублёнку надеть забыл!

Сорвав её с вешалки, выбежал на площадку:

— Паша, подожди! Дублёнка!

Двери лифта захлопнулись у меня перед носом. В колодце загудело, удаляясь... вверх?! Я прислушался. Так и есть, лифт поднимается. Не мог же Пашка кнопки перепутать? Или он приехал не только ко мне, ещё к кому-то в этом доме?

Лифт поднимался долго. Остановился. Прошуршали, открываясь, двери. Прошуршали, закрываясь. Тишина. как быть? Двери второй кабинки внезапно распахнулись, словно приглашая. С дублёнкой под мышкой шагнул внутрь. Помедлил, выбирая, на какой этаж ехать. Выбрал верхний.

Площадка четырнадцатого этажа встретила морозным сквозняком. Ёжась от холода и нехорошего предчувствия, осторожно, словно опасаясь вывалиться, я подошёл к распахнутому настежь окну.

Пашка лежал в неглубоком сугробе. Голова запрокинута, руки широко разбросаны в стороны. как будто он собирался обнять обрушившийся на него мир.

Я бросился обратно к кабинам, вдавил кнопку вызова. Занято, занято, занято! Да кто же там катается?! Наконец лифт откликнулся. как же чертовски медленно кабина ползёт вверх! Опускается ещё медленнее. Выскочил из подъезда, обежал вокруг дома.

Сугроб под окнами лестничного пролёта девственно чистый, если не считать аккуратной цепочки кошачьих следов по самому краю.

Не знаю, сколько я простоял, таращась на снег. В конце концов меня окликают:

— Дядя Олег, простудитесь! Куртку наденьте!

Соседка-школьница. Я смотрю на то, что держу в руках. В самом деле куртка. Моя куртка.

4. ФИНАЛЬНАЯ АППРОКСИМАЦИЯ

2013 год, ноябрь

Утро промозглое и серое, с чавкающими под ногами лужами и низкими тяжёлыми тучами над головой. Настоящее ноябрьское утро. Не знаю, зачем я вообще вышел? Наверное, потому, что впереди два выходных и высидеть их дома наедине с мыслями нет никаких сил.

Рано или поздно это должно было случиться. Удивительно, что мы столько протянули. Должно быть из-за того, что последние десять лет прожили в «параллельных мирах», мало времени проводя вместе. Давно ли Ксения поняла, что я не тот, кто способен воплотить её грандиозные планы в реальность? Не знаю. В любом случае она права куда больше, чем сама думает. О своих непростых взаимоотношениях с реальностью я предпочитаю помалкивать.

Вчера мы полтора часа разговаривали по скайпу. Ксения наконец-то поставила меня в известность, что в Испанию улетела не «на сезон», а насовсем. Что у неё там друг: хороший человек, бизнесмен, испанец в придачу. А я не бизнесмен и не испанец, да и насчёт «хорошего человека» бабушка надвое сказала. Выбор Ксении вполне логичен. Мне остаётся принять его. От меня ведь ничего не зависит... как всегда.

— Олег Олегович, садись, подвезу!

Дверь стоявшей у обочины машины гостеприимно распахнулась, стоило поравняться с ней. Бежевая «Мазда» вместо «Ниссана» цвета мокрого асфальта, но это не важно. Совсем не важно. Я поглядел на приближающийся троллейбус и обречённо полез в салон.

В этот раз косынки на ней нет, но тёмным очкам в пол-лица и лайковым перчаткам она не изменила. Нос с едва заметной горбинкой, тонкие губы...

Машина рванула с места, лихо проскочила на жёлтый, повернула.

— Это такси в один конец, как для Гончаренко? — спросил я почти равнодушно. — Куда меня? За город вывезете?

Страшно не было. Оказывается, апатия сильнее страха. Когда все чувства исчерпались, жизнь продолжается исключительно по инерции.

— Зачем за город? Там холодно и слякотно. Домой к тебе подвезу. Будем знакомы, я — Антонина. Можно Нина, как удобнее.

— Или Тоша. Я верно понял?

— Обойдёшься. Тоша — только для Петровича. Бармина Павла Петровича, моего шефа. А так ты правильно понял, Олег Олегович. Ты у нас самый умный.

Губы женщины кривятся в подобии улыбки. На вид ей лет тридцать пять. Или сорок пять. Не лицо — маска.

— как вы будете меня убивать? — интересуюсь.

— Никак. Нельзя тебя убить, проверено.

— Досадно, — я понимаю, что лезу в бутылку, но остановиться не могу. Постоянное ощущение собственного бессилия, усталость от этого ощущения, от предрешённости будущего скручиваются в жгут, в струну. — Вы же устраняете всех, кто мешает!

— О, я невинная девочка в сравнении с тобой, Олег Олегович.

— Со мной?!

— Чего взвился? Я не обвиняю. Ты виноват не более, чем каменщик, уронивший кирпич как раз в тот миг, когда внизу шёл прохожий. Вот технику безопасности ты игнорируешь, да.

— какую ещё технику безопасности?

— Технику безопасности при пересечении с Омегой.

Она в самом деле подвезла меня к дому, вошла в подъезд, в лифт, в квартиру, сняла куртку, повесила на вешалку. Она вела себя, словно хозяйка. Нет, не так — словно всегда была здесь хозяйкой.

— Дальше что? — внутри всё кипело от злости.

— Ты голодный? Может, что-то сготовить? Например, яичницу? Ты ведь любишь яичницу с помидорами? Хотя с помидорами не получится, нет у тебя в холодильнике помидоров. Тогда глазунью? — она посмотрела на свои элегантные, поблёскивающие лаком полусапожки. — У тебя разуваются, верно? Тапки бывшей жены дашь?

Я взорвался:

— Не дам! Я вас не приглашал в гости! Кто вы вообще такая?! Что вам от меня надо?!

Женщина ничуть не смущается:

— Кто я, ты знаешь. По остальным вопросам: я пришла не в гости, Олег Олегович, ты меня абсолютно не интересуешь. Но, к сожалению, единственный доступный способ пересечься с Омегой — дождаться очередной его фокусировки на тебе.

Если бы она влепила оплеуху, это произвело бы меньший эффект. У меня челюсть отвисла. В буквальном смысле, не в переносном:

— Омега? А я при чём? какое я имею отношение к вашим экспериментам?

Женщина приподняла бровь, рассматривая меня будто диковинный экспонат в музее. Вдруг прыснула, засмеялась. По-настоящему засмеялась, не наигранно.

— Действительно не понимаешь? Столько лет находиться в эпицентре, в «оке бури» и ни разу этого не ощутить? Ничего не замечать, не сопоставлять, не делать выводов? Даже когда Петрович тебе разжевал и в рот положил? Ты превзошёл мои ожидания, Олег Олегович!

Я не злился на неё. Я бесился! Я не только не могу повлиять на происходящее, — но даже примерно не понимаю, что происходит!

— Можешь не ёрничать?! А конкретно объяснять?!

Женщина прекратила смеяться мгновенно, улыбка исчезла, лицо сделалось таким серьёзным, будто она не смеялась никогда в жизни.

— Извини. Наверняка так и должно быть. Защитная реакция мозга: отгородиться от параллельного потока информации, не видеть, не слышать, не понимать. Иначе ты бы давно угодил в дурку. Разумеется, Олег Олегович, я всё объясню конкретно. Но перед этим пошли на кухню. Накормлю тебя яичницей, чтобы сил хватило выслушать.

Наклонилась, расстегнула молнии на полусапожках.

Яичница у неё получилась так себе, я и то лучше готовлю. Зато рассказ превзошёл ожидания.

— Прежде чем ребёнок осознает себя, он учится ползать, узнавать маму и папу, общаться, изучает окружающий его мир. А ещё он обнаруживает и запоминает игрушки, признаёт их своими, ревниво оберегает от чужого посягательства, исследует их устройство — порой жестоко, но не понимая своей жестокости. Игрушки — неотъемлемая составляющая мира ребёнка, необходимый этап процесса взросления. Игрушка ребёнка-Омеги — человеческое сознание. Твоё сознание, Олег Олегович. Миры, которые ты создаёшь в своей фантазии, твоя «мнимая составляющая». Омега ковыряется в них, исследует, примеряет на себя. Между вами устойчивая обратная связь. Не задирай нос, заслуги твоей в этом нет. Случайное совпадение, флуктуация. Наверняка таких, как ты, тысячи, возможно, десятки, сотни тысяч, просто нам они неизвестны. Мои хозяева давно бы тебя «зачистили» — так сказать, во избежание. Но это им не по зубам, ты игрушка силы несопоставимо более грандиозной. Во что играет с тобой Омега, неизвестно, но он последовательно избавляется от всего, что соединяет тебя с реальностью. Не веришь? Тогда скажи, куда делись твои школьные друзья? После выпускного ты даже не пытался с ними общаться. И позже у тебя друзей не было: ни в армии, ни в университете, ни в школах, где ты работал, ни сейчас.

— Неправда! В университете у меня был друг!

— Петрович? Один не в счёт, исключение, подтверждающее правило. Хорошо, скажи, что случилось с твоими родителями? Знаю, ты не любишь об этом вспоминать, но всё же?

— Несчастный случай... утечка газа. меня тогда в армию как раз призвали.

Нина кивает:

— Первые полгода службы — самые трудные, для интроверта в особенности. Все мысли о доме, какой уж тут «полёт фантазии». В конце концов Омега взялся тебе помочь, избавить от «ненужной информации». Потерять родителей — страшная трагедия, соболезную. Но ты ведь довольно быстро справился? как?

— Начал писать рассказы, — нехотя признаюсь я. — От меня всё равно ничего не зависело!

— Именно. Активизировал «мнимую компоненту», чтобы приглушить «вещественную», как раз то, чего хотел от тебя Омега. Метод воздействия, давший позитивный результат, был зафиксирован и стал применяться в дальнейшем. Избавлять тебя от всего, что делает реальный мир значимее виртуального.

Я мог бы спорить, доказывать, что она не права, но не хотелось. Нина-Тоша умела быть убедительной. «Летающие тарелки», «репортажи из будущего» — да, они не могли существовать в реальности... пока Омега не «убедил» локальные человеческие сознания, что они там есть. «НЛО» над рабочим посёлком он точно вытащил из моей фантазии, тут сомневаться не приходится. А может, и «убеждать» не требуется? Может, всё проще: «мнимая единица при возведении в квадрат даёт вполне вещественную минус единицу».

— Очень жестокий метод...

— Ты ничего не знаешь о жестокости, Олег Олегович. Дальше будет гораздо, гораздо хуже. Взламывая информационный код ноосферы, меняя виртуальность по своему усмотрению, мы подсказали Омеге, что значимость человеческой личности близка к нулю, что можно пренебречь абсолютно всем. Если это не исправить... — Нина-Тоша запнулась, покачала головой, — а как исправить, не знает никто, даже Петрович не знал. Единственный шанс понять Омегу — заставить его установить обратную связь, хотя бы одноразово! Стать флуктуацией, оказаться в фокусе его внимания.

Нина-Тоша развела руками:

— Вот, Олег Олегович, я всё рассказала. Так что в ближайшие дни я намерена раздражать тебя своим постоянным присутствием, не позволять сбегать в виртуальность. И чем больше ты будешь думать обо мне, тем лучше. А готовить я не умею, уж извини! — она засмеялась.

Я сидел, вытаращившись на неё.

— То есть как «постоянным присутствием»? Вы намерены поселиться здесь, в моей квартире? Ну, знаете, у меня диванчика нет и кровать одна. А в магазин вы тоже со мной ходить будете? И на работу?

— В магазин — да, вместе. С работой решено — я взяла тебе больничный на неделю, понадобится — продлим. Касательно кровати — она двуспальная, и мы с тобой не толстяки, чтобы не поместиться. Не пугайся! В мужья брать не намереваюсь.

Она не шутила. Нина-Тоша действительно собиралась жить в моей квартире. Я покачал головой:

— Паша предупреждал, что вы безбашенная... Но ведь это опасно — находиться рядом со мной, «в эпицентре»? Вы сами сказали...

— Ничего, кое-какими ментальными практиками я владею. К тому же...

Она не договорила, встала из-за стола, забрала пустые тарелки, понесла к мойке.

— «К тому же» — что? — окликнул я её.

— Если не я, то кто? Не ты же!

Продлевать больничный не понадобилось. Всё случилось на пятое утро нашей «совместной жизни». Я проснулся от табачного дыма. Нина сидела на углу кровати одетая и даже обутая, пила кофе и курила. У меня в квартире не курят — во-первых. В спальню в сапогах не заходят — во-вторых.

— Решила дождаться, — сообщила она. — Не люблю уходить «по-английски». Да мне и спешить некуда.

С полминуты я таращился на неё. Потом понял, рывком сел.

— Получилось? Ты знаешь, что надо делать? — Когда спишь с человеком в одной комнате, как-то само собой переходишь на «ты». «Помогать не лезь!» — всплыло в памяти предупреждение. К чёрту! — Чем я могу помочь?

Она внимательно посмотрела на меня, тряхнула головой.

— Нет, Олег Олегович. Не в этой жизни, — утопила недокуренную сигарету в кофе, поставила чашечку на пол, легко выпрямилась, пошла к двери.

Я помедлил, изрядно обескураженный. Вскочил, бросился следом. Когда выбежал в прихожую, Нина надевала куртку.

— Это всё, что ты скажешь? Ты не можешь просто взять и уйти!

— Могу.

В подтверждение она повернула колёсико щеколды, замок щёлкнул, дверь открылась.

— А мне что делать?! как жить дальше?!

— Я не Петрович, чтобы раздавать советы. Хотя лучше бы ты сочинял свои сказки. Придумал бы какую-нибудь утопию всеобщего счастья.

Её губы скривились в подобии улыбки — непонятно, говорит серьёзно или это сарказм. Затем дверь захлопнулась, и я остался один.

Не знаю, сколько я так простоял. Осознание собственного одиночества, необычно ясное, не заретушированное самообманом, обрушилось на меня. Не именно сейчас одиночества — всегда. как же права Нина-Тоша! Друзей нет и не было, потребности в них я никогда не испытывал. Родственников последний раз видел на похоронах родителей, ни адресов их не знаю, ни контактов. Любимая работа? Что это за зверь, объясните? Всегда занимался тем, что проще давалось. Задачки легко решались — пошёл на мехмат. Самая лёгкая учёба на педагогическом отделении, потому и попал в школу. Нынешнюю работу тоже вряд ли можно назвать любимой, программирование оказалось наиболее удобным способом зарабатывать на кусок хлеба с маслом. Любовь? Скажем честно, с Ксенией у нас любви никогда не было. Физиологическая потребность плюс желание потешить самолюбие — посмотрите, какая у меня крутая подруга! Кроме того, инициатором наших отношений всегда выступала она. Что остаётся в сухом остатке? Семьи нет, родственников нет, друзей нет. По большому счёту у меня даже собственного имени нет, у отца «позаимствовал»! Я умудрился пройти по жизни, не оставив следов. Чтобы вычистить память о Пашке, понадобился специальный вирус, а меня забудут и так. То ли был, то ли нет, словно и не жил. Не поэтому ли Омега, наткнувшись на меня однажды, запомнил, сделал «любимой игрушкой». как это страшно, быть его любимой игрушкой!

В памяти всплыла картинка: крошечная, с высоты четырнадцатого этажа, распластанная в сугробе фигурка. Интересно, как Омега будет меня останавливать, надумай я выкинуть подобный фортель? Потянулся к ручке двери, когда вдруг вспомнил — портфель! «...Если совсем худо станет», — сказал Пашка. Куда уж хуже!

Я развернулся, бросился в комнату, к комоду... Замер. Нет там ничего. Портфель исчез так же, как пакет с отчётом. Уверенность была настолько сильной, что пришлось заставить себя выдвинуть нижний ящик.

Портфель оказался на месте, его содержимое тоже. Осторожно вынимаю стопку исписанных листов. Часть из них явно выдрали из тетрадей в клеточку, другие — писчая бумага формата А4 всевозможной плотности и белизны. И чернила разного цвета и оттенка: чёрные, фиолетовые, синие. Зато почерк — один и тот же, хоть написание заметно менялось, становясь то почти каллиграфическим, то сползая в едва читаемые каракули. Очевидно, писалось не за один присест, записи разделяли месяцы и годы. Почерк показался знакомым. Я разложил листы на кровати, начал выбирать наугад.

«1991 год, май. Огромная иссиня-чёрная туча наползала от окружной дороги, леса и детского лагеря, сияющего свежей покраской. С нашей стороны пруда её не видно — кроны деревьев закрывают, но стоило переплыть, и вот она, во всей красе...»

«1995 год, октябрь. Результаты самостоятельной работы по информатике у десятиклассников меня радовали и, пожалуй, даже удивляли. Я вывел очередную «пятёрку»...»

«1997 год, август. Первый раз мне довелось побывать в Ялте в далёком 88-м, когда мы весёлой студенческой компанией отправились в Крым «дикарями» тратить заработанное в стройотряде...»

У меня перехватило дыхание. Передо мной — выдержки из дневника, отобранные по неизвестному принципу. Моего дневника, рассказывающего о случившемся со мной от первого лица, написанного моей рукой! Только я никогда в жизни не вёл дневников.

Поспешно перебираю листы. Годы мелькают, оживляя былые события: «Молодой человек, откуда я знаю, ваше это место или нет? Идите в кассу, пусть выдадут дубликат...», «Вы ошиблись, Бармины здесь не живут...», «А чайник зачем притащил? Нельзя было на кухне залить?..», «Знаешь, как мы тебя называли? «Мистер Икс»!..», «Не переживай, с головой у тебя всё в порядке. Я тебе не приснился и не привиделся...» Записи приближаются ко дню сегодняшнему, они уже перевалили ту дату, когда Пашка принёс их мне, но впереди ждёт ещё добрых полпачки. Решившись, я хватаю листок «из будущего».

«Воздух вздрагивает от выстрелов, земля — от взрывов. Такого обстрела не было с начала войны. Ощущение, что город хотят стереть с лица земли. В офис больше не езжу, — в понедельник снаряд попал в здание, половина стёкол вылетела. Хорошо, что ночью — никого не покалечило. Теперь работаю дома, удалённо. С переменным успехом, правда: вчера в час дня грохнуло так, что полрайона осталось без электричества. У нас сначала свет мигнул, и тут же напряжение упало до 130 В. Через полчаса вырубили окончательно. Подключили в половине шестого, и это нам повезло: наша улица — как оазис светлый, дальше к центру темень долго стояла. А интернет отремонтировали только сегодня ближе к обеду...

...Оказывается, вчерашнее — цветочки. Потому что полчаса назад в соседнем дворе случился «ураган», кассетный. Я сидел на кухне, пил чай, свет выключен для маскировки. Вдруг — громкий гул. Едва подумал, что это за новый звук, как «оно» приземлилось. Ряд за рядом, и каждый — ближе предыдущего. В темноте видимость отменная, от моего окна к соседнему двору как раз проезд, ничего картинку не загораживало. Словно в кино сижу. Но это не кино...

...Продолжение темы: ходил посмотреть, что там после вчерашнего прилёта. Воронки небольшие, зато битого стекла много, как и следовало ожидать. Деревья посекло, лавочки разворотило. Одна мина не разорвалась, лежит под забором детского садика. Вокруг неё колышки понатыкали, лентой обвязали. Интересно, эти штуки сами по себе со временем взрываются? Или детонируют, если близко что-то взорвётся?»

Я читал, раскрыв рот от изумления. Это что, со мной будет происходить? Наяву, не в фантазии? Где, а главное, когда?! Я потянулся к предыдущим листам, чтобы найти дату... Входная дверь щёлкнула, впуская кого-то. «Читай быстро, пока к тебе не пришли...» Я понятия не имею, кто должен ко мне прийти, и приготовился к чему угодно. Но это всего лишь Нина-Тоша.

Она окидывает взглядом разложенные листы.

— Много успел прочесть?

— Нет. Только начал...

— Замечательно.

Деловито сгребает бумаги в стопку, суёт в портфель, портфель — под мышку, идёт обратно к двери.

— Ты что делаешь?! — кричу я.

— Спасаю тебя от шизофрении и паранойи. Излишняя информация.

— Но Павел мне отдал! Это моё!

— Поздно пить боржоми, когда почки отвалились.

Остановить её, отобрать — не стоит и пытаться. Единственное, что я позволил себе сделать, — замкнуть как следует дверь за ней. Хотя и не верю, что это поможет, надумай она вернуться ещё за чем-либо.

Понуро побрёл обратно в спальню, поднял с полу чашку с остатками кофе и размокшим окурком. И вдруг увидел: один лист свалился на пол, да так и остался, незамеченный, между кроватью и стенкой. Судя по тому, что лежал он на самом краю, это последний лист моего ненаписанного дневника.

Я схватил его, жадно впился глазами в строки.

«2046 год, август (наверное)

Мне много раз снился один и тот же сон — узкая улица, полого уходящая вниз. Потрескавшийся асфальт тротуара, старые двухэтажные домики подступают вплотную, редкая тень акаций не защищает от зноя — на улице моих снов всегда лето. Жаркое, южное лето — кажется, сам воздух здесь пропитан зноем. И пылью, необычно белой, без примеси копоти и сажи. Пыль лежит на ажурных листьях акаций, на стёклах домов, на моих сандалиях. Улица тянется и тянется, плавно изгибаясь, впереди долгий изнурительный путь. Но если пройти до конца, то тебя ждёт награда: улица спускается к морю. Его не видно отсюда, однако я знаю — оно есть!

Сон повторялся так часто, что я мог бы узнать это место, увидев его наяву. Несколько раз так и было — сердце пропускало удар от неожиданности — вот же она, та самая! Ещё немного, и из-за крыш появится синее море до самого горизонта... Ощущения хватало на миг, каждый раз это оказывались другие улицы. Та самая являлась мне лишь во снах. Теперь я на ней живу.

Странно, но я умудрился пропустить точку Омега. Когда именно это случилось? Год назад, два, пять? Или вчера? Когда вещественная часть меня окончательно обнулилась? Когда я превратился в «мнимую единицу»? Вероятно, это не важно, Омега не имеет длительности, не разделяет временной континуум на «прошлое» и «будущее», каждое мгновение для него «сейчас».

Иногда задаю себе вопрос: что осталось в «настоящем», реальном мире? Погружённая в хаос пандемий планета? Планета, заселённая медленно деградирующими потомками человечества? Планета, выжженная дотла? Нечто более страшное? В виртуальном мире ничего не изменилось. Он в точности такой, каким я помню мир реальный... Только здесь нет людей.

Павел Бармин аппроксимировал голоморфную функцию рядом Тейлора, но при этом не учёл один его член и тем допустил ошибку. Последний член ряда, тот, что ещё в нём и уже вне его, — обратная связь, воздействие следствия на причину, не противоречащая логике в мире, где нет длительности. Стоит его подставить в формулу, как появляются ответы на все «зачем» и «почему». Космологическая постоянная, скорость света и прочие мировые константы получили при возникновении Вселенной именно такие значения затем и потому, чтобы когда-нибудь на периферии спиральной галактики, на третьей планете системы жёлтого карлика возникла и начала эволюционировать биосфера. Молекула ДНК оказалась правохиральной, состоящей из цепочек азотистых оснований именно таких четырёх видов затем и потому, чтобы когда-нибудь в семействе гоминидов отряда приматов класса млекопитающих возникла и начала эволюционировать ноосфера. Павел Бармин создал математический аппарат функции эволюции затем и потому, чтобы с безукоризненной логикой доказать ноосфере, когда и как она должна свернуться в точку...

Лишь на один вопрос мне не удаётся ответить. Для чего предназначался я?»

ЭПИЛОГ. ОН ЖЕ ПРОЛОГ

1986 год, август

Послеполуденное солнце жарит прямо в распахнутое окно, заливая комнату светом не хуже прожектора, выбеливая обои на стенах, делая отвратительно отчётливым слой пыли на столе и пустых книжных полках, обнажая каждую крупинку мусора на полу. И всё равно эта комната нравится мне куда больше предыдущей — казармы. Я сижу на заправленной койке, наслаждаюсь одиночеством и свободой, привыкаю к новому местожительству, где предстоит обитать — будем надеяться — следующие пять лет.

Однако медитация моя прервана, едва начавшись. В дверь постучали, приоткрыли.

— Не помешаю? — светловолосый круглолицый парень со щёточкой усов над верхней губой шагнул в комнату. Сообщил: — меня сюда на постой определили.

В правой руке у него объёмистая сумка, в левой — аккуратно связанная бечёвкой стопка книг. Я смерил его недоверчивым взглядом: смотри, какой деликатный, стучит, прежде чем войти в собственную комнату. Парень, меж тем, поставил сумку на пол, протянул руку:

— Будем знакомы. Павел.

— Павел Бармин? — не удержавшись, уточняю я. Приподнялся, пожал руку: — Олег.

— Откуда ты знаешь? — удивляется Пашка. Тут же сам находит объяснение: — А, ты списки видел. Мы с тобой в одной группе учиться будем, верно? Это здорово!

Он кивает на диван, занимающий самое «козырное» место, возле окна:

— Надо понимать, там наш африканский товарищ обосновался?

— Да, брат по разуму, Алоизом величать. Ещё не вернулся из своих заграниц.

— Нельзя его как-то ужать? Больно жирно он диван расположил, — Павел вопросительно смотрит на меня, ожидая поддержки. Когда я неопределённо пожимаю плечами, решает: — Ладно, дождёмся возвращения, разберёмся.

Идёт к пустующей пока кровати рядом с дверью, аккуратно ставит стопку книг. Я невольно скользнул взглядом по корешкам: Вернадский, Фёдоров, Шкловский, Козырев. Тейяра де Шардена среди них нет. В этой Вселенной всему только предстоит случиться. Или не случиться.

Content

Игорь Вереснев
Погружение в истину

1. ФЛУКТУАЦИЯ

1991 год, май

1992 год, ноябрь

1995 год, октябрь

1996 год, февраль

2. ФРАКТАЛЫ

1997 год, август

2001 год, сентябрь

2002 год, январь

2005 год, апрель

3. АТТРАКТОР

2006 год декабрь

2010 год, апрель

2011 год, март

2012 год, январь

4. ФИНАЛЬНАЯ АППРОКСИМАЦИЯ

2013 год, ноябрь

ЭПИЛОГ. ОН ЖЕ ПРОЛОГ 1986 год, август