Софроний Врачанский

Жизнеописание

Издание подготовили

Н. Μ. ДЫЛЕВСКИЙ, А. Н. РОБИНСОН

Софроний Врачанский. Автопортрет. Около 1804 г.

Акварель в рукописной книге — автографе. Ленинград, Гос. Публичная библиотека им. Μ. Е. Салтыкова-Щедрина, собр. Μ. П. Погодина, № 1204, л. 5 об. Фотография И. И. Гумницкого.

Софроний Врачанский. Гравюра на дереве засл. худ. В. Захариева, 34 X 24.8 см. София, 1951.

Хилендарский монастырь. Фрагмент гравюры на меди, 26 x 31 см. 1779 г.

Из собр. Н. Μ. Дылевского. София. Фотография Н. Н. Кабзамалова.

ЖИТИЕ И СТРАДАНИЯ ГРЕШНОГО СОФРОНИЯ

Я, грешный в человеках, родился в селе Котел[1] от отца Владислава и матери Марии[2]. И дали мне попервоначалу имя Стойко[3]. И когда был я трех лет, преставилась мать моя, и отец мой взял другую жену[4], которая была люта и завистлива. И родил с нею дитя мужеского пола, и она только за своим дитятей ходила, а меня все отталкивала. И когда стало мне девять лет, отдали меня в книжное ученье, а перед тем не было мне возможности идти в ученье, потому что по большей части был я болен и немощен. А когда пошел я в ученье, большое прилежание и остроту ума имел и вскоре научился простому чтению[5]. И понеже в Болгарии нет философского учения на славянском языке, начал я учиться греческому языку[6] и усвоил Октоих[7]. А как начал я Псалтырь[8], пришла весть, что преставился отец мой в Царьграде от чумы в лето 1750-е[9]. Остался я без отца и без матери. Тогда был я одиннадцати лет. И тогда взял меня дядя мой по отцу[10] вместо сына, потому что не имел детей, и отдал меня в ученье ремеслу[11]. И когда был я семнадцати лет, преставились и дядя мой и тетка моя[12] вскоре один вслед за другим. И дядя мой в Царьграде умер, ибо оба они (отец и дядя. — Н. Д.) были прасолы[13]. И понудили меня заимодавцы и сотоварищи[14] его пойти в Царьград как сына его собрать деньги с резников[15] по обыкновению прасолов. Но так как резники повсюду рассеяны были по Царьгр аду и на Анатолийской стороне[16], однажды захотели мы с одним из сотоварищей дяди пойти на Анатолийскую сторону. И пошли мы на пристань, чтобы переехать на ладье. Видим у царских палат ладьи[17]. А мы люди простые, и так как были они неподалеку от Ускюдара[18], захотели мы на тех ладьях переехать в Ускюдар. И когда подошли к ним, глядим, на одном месте народу много и двое борцов борются[19]. А наверху были высокие палаты, не знаем — может был и сам царь[20] там. И когда кончили они борьбу, повалил к царским палатам весь тот народ. И мы с ним заодно пошли и стали между царскими воротами и между Ялы Кёшк[21], где были привязаны царские ладьи. И стояли мы там и раздумывали, куда нам пойти; явился тут дворцовый стражник[22] и сказал: «Зачем ходите вы здесь, скорее уходите отсюда, потому что отсекут головы ваши!». А мы извинялись тем, что мы люди пришлые и простые. И как вернулись мы назад, схватили нас янычары[23], что караулили там, и хотели убить нас, потому что они не видели, когда мы прошли с тем народом. И освободившись оттуда, пошли мы на общую пристань и переехали в Ускюдар. А я был тогда юноша молодой и красивый лицом, а тамошние турки содомиты[24], увидав меня, тотчас меня схватили и начали спрашивать у меня подушный лист[25]. И нашли мой подушный лист неисправным. И заперли меня далече в одном саду. И турки, что были там, играли, плясали, смеялись в одной горнице дома близ дороги. А я уразумел, зачем меня засадили туда. Случайно задвижка была изнутри, и тотчас заперся я. И сколько содомитов тех приходили и просили меня отпереть им, подавали мне через окно червонцы. А я, увидав в чем дело, начал кричать. И были напротив еврейские дома[26]. И тотчас пришли некоторые евреи и спрашивали меня: «Почему кричишь?». И я сказал им всю причину. И пошли они к товарищу моему и дали малость денег сборщику налога[27] и освободили меня от тех содомитов.

И собрали мы сколько могли денег и пришли в село живы-здоровы[28]. И сбросив с долга, остался дядя мой должен 400 грошей[29]. И переложили их на меня, чтобы выплачивал их я. А когда пошел я в Царьград, родичи мои расхитили большую часть домашних вещей и припрятали их. И пришли заимодавцы дядины с судьей турецким описать домашние вещи[30], но мало чего нашли. И думали, что я их укрыл, и судья велел бить меня на фаланге[31]. А сельский «князь» — староста[32] не дал меня, так как знал, что я неповинен. И заковали меня в железные цепи и держали взаперти три дня, доколе не собрали еще малое нечто родичи мои. И отпустили меня. И добились отстранения от церкви[33], будто я утаил нечто. И пошел я в Шумен к владыке оправдаться[34]. И едва не убили нас разбойники на пути[35]. Еще прежде чем собрались те заимодавцы взыскать с меня за скотину, принудили меня родичи мои жениться, потому что не было кому смотреть за мною. И я, будучи восемнадцати лет, молод и глуп, не знал, что дядя мой останется должен и что захотят переложить весь его долг на меня. Имел я немного денег и купил дядин дом при жизни его. И, женившись, растратил деньги, имея надежду на ремесло свое. А после, когда судом переложили тот долг на меня, не было у меня гроша сбереженого. И доколе выплатил я тот долг, сколько нужды испытал и бедственное и скорбное житие прожил, сколько укоров претерпел я от жены моей, потому что была она несколько горделива. И надумал я оставить и дом, и жену и пойти вниз по селам[36] на заработки, от всего избавиться. И услышали некоторые из первейших чорбаджиев[37], что я хочу уйти, позвали меня и сказали: «Не ходи никуда, а будь здесь. В эти дни хочет приехать к нам наш владыка[38]. И мы попросим его сделать тебя священником». И на третий день приехал архиерей[39], и они попросили его. И он тотчас изволил рукоположить меня[40] в воскресенье. И дали ему семьдесят грошей[41]. И была дана в среду эта плата, и я готовил к воскресенью потребное. В пятницу вечером пришел эконом[42], принес мои деньги и сказал: «Знай, что владыка не поставит тебя в священники, потому что кто-то другой дал ему сто пятьдесят грошей, и он того хочет рукоположить». Какая скорбь и печаль охватили меня: ведь я исповедался у духовника, взял свидетельство и приготовил все потребное[43]. Но кому поведаю эту скорбь мою? Пошел я к тем людям, что просили владыку и деньги дали. И они пошли и дали еще тридцать грошей. И рукоположили меня в лето 1762-е 1 сентября[44]. И как умел я немного читать, другие священники ненавидели меня, потому что все они в то время были пахари[45]. И по безумной своей молодости не хотел я им покоряться, так как они были простые и неученые. А они клеветали на меня архиерею, и сколько раз запрещал он меня[46], и ненавидел меня. И имел архиерей протосингела грека[47] неученого и бескнижного, он меня весьма ненавидел, ибо это вещь природная: ученый человек любит ученого, и простой — простого, а пьяный — пьяного. И так неспокойно несколько лет проводил я житие мое.

В лето 1768-е началась войсковая баталия турка с московцем[48]. И что скажем: как потянулись те лютые и свирепые агаряне[49] и какого зла только не сделали христианам, чего им на ум не взбрело, того лишь не сделали, сколько людей перебили. А наше село на четырех дорогах[50], и дом мой был весьма далеко от церкви. А по обычаю нашему потребно было мне быть в церкви и на вечерне, и на утрени всякий день[51]. Сколько улиц обходил я, пока дойду до церкви и доколе приду снова домой. Сколько раз меня схватывали и били меня, и голову мне проломили, и хотели убить меня, да бог меня сохранил. После начали проходить паши[52] и принуждали меня писать постойные листы[53], так как писал я быстро. А они не одобряли свои квартиры и приходили назад, сколько раз вынимали свои пистоли убить меня. Однажды один бросил в меня копьем, но не смог попасть в меня. И в конце пришел прехвальный Джезаерли Хасан-паша[54]. Шел он на Рущук[55]. И я, как обычно, раздавал листы на постой. И один схватил меня за бороду[56] и без малого ее не вырвал. И когда разместились все, позвал паша четырех старейшин к себе. И один из них был я. Пришел чауш[57], живший всегда в нашем селе. Был он прислан визирем[58] защищать село от проходящих войск[59]. И дошли мы с ним до ворот паши, и он сказал: «Стойте здесь, а я взойду наверх и узнаю, зачем вас зовет паша!». И когда взошел он наверх, закричал на него паша, и сволокли его вниз, в подземелье. А мы бросились бежать, кто куда мог. А я побежал близ дома паши, и не пришло мне на ум, что паша сидит наверху, на балконе, и может меня увидеть. И увидав меня, крикнул: «Чего ты бежишь? Возьмите его и приведите сюда!». И тотчас схватили меня четверо и привели меня к паше, но с каким страхом! И спросил он: «Зачем бежишь? Кто тебя гонит?» И я ему ответил: «Эфенди[60], мы — райя[61], мы всегда боязливы, как зайцы. И когда схватил ты чауша, мы испугались и побежали». А он сказал: «А вам каков вред от этого? Я вас позвал расспросить про дорогу». Страшный паша был. И пошел он в Рущук и остался там.

В лето 1775-е победил московец турок и перешел Дунай[62], и осадил Шумен, где был визирь Мююсунь-оглу с войском турецким. Осадил и Рущук, и Силистрию, и Варну. Тогда в нашем селе жил арнаутский паша[63], охранял теснину, чтобы не бежало турецкое войско, что у них в обычае. Случились там и кади[64], и чауш, и субаша[65]. Услышав, что осадил московец визиря, побежали все в Сливен[66]. И сколько страху набрались мы, чтобы не попленили нас, убегая. Караулили христиане и днем и ночью. И держали осаду 22 дня. И заключили мир, и ушли московцы, оставили и Турецкую землю, и Валашскую[67].

И после пошел я во Святую Гору[68] и прожил там шесть месяцев. И пришел оттуда и учил детей книжному учению, и хорошо себе жил. Но дьявол, всегда добру завистливый, подвиг на меня архиерея, и вынудили меня стать эпитропом эконома[69]. И повредил я благоговейное житие свое. Начал ходить в угождение ему — по греческому обычаю взыскивать пеню с людей за брак по родству[70] и ради иных вещей. Стал судьей, но более ради денег, и не для себя, а в угоду архиерею. Но бог святый воздал мне справедливо по делам моим. Но об этом после хочу сказать. Не минуло много времени и случилась свара между агами[71] Осман Пазара[72], кому быть аяном[73]. Султан Вербицы[74] определил одного аяна, а вали[75] его не хочет. И позвали Бекир-пашу из Силистрии[76] рассудить их. И когда пришел он, убил султанского аяна. Пошли и мы десять человек из нашего села. И разверстав, обложили село наше десятью кошелями[77]. И посадил паша под стражу троих, из них одним был и я. А других послал за деньгами в село. И дал им три дня сроку принести деньги. Сидели мы там взаперти, прошло три и четыре дня, — не приходят. Услыхали мы, что пошли они в Вербицу жаловаться на пашу султану. Начали мои сотоварищи в темнице плакать горькими слезами: «Ах, бедные мы, отсечет нам паша головы!». Не прошло и часа, пришел человек и сказал: «Иди, поп, зовет тебя паша!». И с каким сердцем пошел я к паше! Молился втайне богу простить мне согрешения мои, ибо отчаялся я в себе. И когда пришел я к паше, сказал он: «Эй, где же ваши люди, что принесут деньги?». А я ему сказал: «Эфенди! Всего три дня, как пошли они, когда ж им собрать столько денег и принести их!». А он мне ответил: «Гяур![78] Ступай скорей и напиши, чтоб не собирали они сейчас с райи, а взяли бы взаймы у кого-либо из купцов, потому что, если не придут они через три дня, и вам отсеку головы, и денег вдвойне возьму с них!». И я написал это и послал человека. Прошло три дня, а они не приходят. И были мы как овцы, обреченные на заклание. На третий день снова позвал паша меня. И как пошел я. крайне в себе отчаялся. И со страху не мог паше ответить на то, что он мне говорил. И когда подошел я к нему, увидел он, что не могу я отвечать, и кротко сказал мне: «Не пришли ли ваши люди?». И я ответил: «Эфенди, вы милосердно еще малость потерпите — они что бы то ни было сегодня вечером придут!». А он не хотел потерпеть и послал тотчас мубашира[79] и взял еще тысячу грошей. И чего не натерпелся я в темнице: был у меня недуг почечуйный, то есть геморрой. И тогда от неподходящей снеди он меня схватил. Хочу пойти на двор, а они меня не пускают, ругают меня. И от страха и недужного угнетения выпали все волосы на голове моей. И вслед за тем не сидел я спокойно, но купил два ветхих дома[80] близ церкви и перестроил их заново, а что было у меня денег, все растратил. И по малом времени разболелся я, но не болезнью, уложившей меня в постель, а охватило меня стеснение сердечное, и не мог я сидеть на одном месте, не сочтя и до десяти. Но ходил я как умалишенный вдоль берегов водных и плакал. Мнилось мне, что хочет выскочить сердце мое из уст моих, в таком душевном стеснении был я. Послал мне бог наказание за безумство мое, что возгордился я ради того мздоимства и взымания пени с неповинных людей. А там докторов не было, но знахарки баяли мне и врачевали меня[81], но безо всякой пользы. Ходил я искать докторов в Сливен и в Ямбол[82], даже и в Царьград[83]. Сколько денег истратил, задолжал немало.

В то время начал турок военную баталию с московцем и с немцем[84]. И зимовал Юсуф-паша визирь[85] в Рущуке, а сын мой пошел в Волощину и купил свиней, но по некой причине понес убытка 1400 грошей[86]. И видя, что задолжал много, пошел в турецкий стан и стал писцом главного поставщика мяса[87]. Спустя некоторое время разболелась и моя попадья, пролежала больной шесть месяцев и преставилась. Одолели нас и другие издержки. С одной стороны — войско шло, стояло постоем, с другой стороны заимодавцы не оставляли меня, требовали свои деньги, хотели засадить в тюрьму. И как выздоровел я немного, ради того баяния запретил меня духовник в служении литургии на три года[88]. А когда минули три года, дал мне духовник позволение, но владыка мне не давал позволения[89], потому что имел взять с моего сына не только долг, а лишь одной платы с сотни за свои деньги 84 гроша. «Дай мне, — сказал, — эти деньги, чтобы я тебе позволение дал служить литургию!». И продержал меня еще три года без литургии. И чего не перетерпел я от попов, сколько они меня поносили и укоряли меня, и не давали мне должной части. А когда давали, говорили мне: «Вот кормим тебя как некоего слепца!». А были они мои ученики. Такие укоризны и посрамление терпел я шесть лет.

Когда был визирский стан в Мачине[90], главный поставщик мяса послал сына моего с одним своим человеком собрать овец в Филиппопольской округе[91]. И собрали они. И тот ага послал сына моего с двадцатью тысячами овец в стан визиря. И оставил сын мой около семисот отборных баранов в селе нашем, чтобы, когда пройдет там его ага, продал бы их. И когда пришел ага, продал их. Взяли их хаджи[92] Власий и Матфей. И дали их одному человеку, чтобы пошел в Андрианополь[93] и продал их в дни курбан-байрама[94] турецкого. И когда дошли они до Фандаклии[95], случилась ссора между овчарами, и убили одного из них. Схватил их тамошний султан и посадил в темницу, а овец тех присвоил. В те дни вышел из Адрианополя главный начальник стражников караулить горные проходы, чтобы не бежали турки из войска. И передал султан тех заключенных начальнику стражников. А мы о том никаких вестей не имели. Однажды пришли в село наше двадцать стражников узнать, кто продал тех овец. А старшины наши сказали: «Эти овцы были проданы в поповом доме, его спросите, кто их продал, и кто их купил, он знает, а мы не знаем!». И позвали меня туда и отдали в руки тем мучителям стражникам. И привели нас троих к начальнику стражников в Сливен. А он собрался охать в Казанлык[96] и передал нас приставу[97]. Поднялись они и пошли тем полем в Коритен[98]. Был месяца июля двадцать третий день. И пора была знойная и горячая, как огонь. А нам связали руки назад и принудили меня пешим идти. Шли мы часа два и от зноя уморились, потому что они были на конях, а мы пешие. Как же возможно было наравне идти! Хаджи Власий, будучи более старым, упал на землю и обмер. Послал пристав просить начальника стражников, потому что он был близко позади нас, посадить нас на коней наших. А он сказал: «Нет ли у него булавы бить их, чтобы шли. А если не могут идти, пусть им отсечет головы и оставит их!». И как услышали мы это, упало в нас сердце, не знали мы, что нам делать. Сговорились и пообещали тому приставу тридцать грошей, ибо турки падки на деньги. И когда отдалились мы немного, посадили нас на коней наших. И дошли мы до села Коритен и там остановились на ночлег. И прошло близ часу, и привели меня к начальнику стражников. И сперва спросили меня: «Кто продал этих овец?». И я сказал: «Ислам-ага[99], а хаджи Власий их купил!». «И сколько продал?». И я сказал: «Семьсот!». «А не продал ли еще?». А я сказал: «Не знаю, только лишь столько знаю!». — «Не знаешь, негодник такой!». И тотчас приказал повалить меня ничком на землю. И сели на меня трое и начали бить меня по босым ногам: сохрани бог от битья стражников немилостивого! Били меня и приговаривали: «Скажи, сколько овец продал!». И я, не смогши больше терпеть, ибо словно перерезало у меня сердце от боли, сказал: «Пустите меня, чтобы я сказал вам!». И оставили меня. «Скажи!» — говорит. «Знаю — сказал, — что продал главному поставщику мяса и двоим гуртовщикам еще овец, но сколько овец и за сколько их продал, не знаю». Тогда закричал он: «Скорее идите и повесьте этого негодника!». И поволокли меня стражники вешать. Я вырываюсь к начальнику стражников, а они меня волокут, разодрали на мне одежду, забыл я и побои, и боль. И тогда заступились некоторые аги, которые были у него, и вымолили меня от повешения. И заковали нас в железные цепи с другими узниками, коих было человек двадцать пять — турок, христиан, цыган. Но больше было албанцев, сбежавших из войска, которое победил московец у Мачина. И хаджи Власия били не меньше. И всякий день сажали на кол[100] из тех албанцев на глазах наших. И приходили стражники к нам и стращали нас, что хотят и нас на кол посадить. И после упросили мы тех аг, и они вымолили нам освобождение спустя пять дней. И платили мы пеню в тысячу пятьсот грошей, и отпустили нас, но овчаров он не отпустил, и сказал: «Когда поеду в Адрианополь, тогда отпущу их!». Но пока собрался он ехать в Адрианополь, пришло ему увольнение. И остались те овчары, наши сельчане, в темнице. А чего натерпелись мы от их жен! Проезжал один паша через село, и те жены пошли и подали жалобу на нас. А мне что делать — вот те другая беда! И я, услыхав это, убежал в лес и сидел там два дня, доколе не уехал паша. И сидели те овчары там взаперти три месяца. И после получил главный поставщик мяса[101] фирман от визиря и освободил овчаров, и овец взял у тамошнего султана. И от пени той взял половину у начальника стражников: 750 грошей. Этот начальник стражников был из Карнобата[102] Сербезоглу именем Мехмет[103]. Как кончилось все это дело, всю ту зиму прожил я в доме моем. А как не давал мне владыка позволения служить литургию — священники укоряли меня всякий день. И как отдали меня старейшины сельские без вины начальнику стражников, а я столько услужил им во всех сельских делах, — столько раз представал перед визирским советом ради помощи селу! Двадцать лет обучал детей их книжному учению, и каждое воскресенье и на каждый праздник говорил поучение. И столько труда подъял я, и столько добра им сделал, и телесного, и душевного, а они напоследок предали меня в руки начальнику стражников, чтобы он убил меня. И отягчился я этим — одно от этого и другое от поповских укоров, что-де кормили меня как слепца, и от этого отягчения встал и пошел я в Анхиалскую епархию[104]. И владыка принял меня с радостью и дал мне приход из двенадцати сел вместе с Карнобатом[105]. Знал я, что там Сербезоглу, что взял пеню с нас, что отобрали у него ее назад по указу. Но я уповал на правду, так как тех овец ни продал, ни купил, а лишь были они проданы и куплены в моем доме. И когда пришел я туда быть там попом, радовались мне христиане очень. И с марта до святой троицы[106] жил я себе мирно. И в тот день пришел фирман быть ему (Сербезоглу. — Н. Д) опять начальником стражников. И тотчас послал он слуг, и схватили меня и посадили в страшную темницу. И держал он меня четыре дня, и не сделал мне никакого вреда, потому что была в те дни в Карнобате ярмарка[107] и был один тамошний султан гостем в доме его. Потому не было ему возможно сделать мне зло. Было нас четверо на одной короткой цепи, и не могли мы лечь никак, и если ложилось из нас двое, другие двое сидели. Приходили ко мне темничцые сторожа, и ругали меня, и говорили: «Как только уедет султан, тотчас набьем тебя поперек на кол, чтоб помнил ты, как брать назад пеню у начальника стражников!». И не пускали приходить к нам никого из христиан. И глядел я, словно вол, как всякий час могут умертвить меня. На пятый день уехал восвояси султан, и лишь только выехал он из ворот, тотчас пришел темничный сторож и спросил меня: «Как твое имя, скажи правду!». И я ему сказал. Хотел получить судебный приговор, чтобы убить меня. Услыхав это, христиане из города и из сел, что пришли на ярмарку, собрались просить за меня. Мужчины поклонились одному любимому султаном человеку, а женщины поклонились матери его. И попросила мать его обречь (дать. — Н. Д.) меня ей, чтобы не повергло в скорбь христиан мое убиение. И с великими мольбами избавили меня от той лютой смерти. И так как заклялся он убить меня, то в тот день посадил на кол вместо меня одного урука[108], который был убийца. А ту пеню, что взяли у него назад, он повторно взял с меня сполна.

А вскоре после этого вновь приключилась со мною другая беда, страшнее и горше первой. Было в моем приходе село по имени Шихлари[109]. И жил там султан именем Ахмет-Герай[110], и имел своей женою ханскую дочерь[111]. Этот султан возжелал взять себе во вторые жены одну христианскую девушку из этого села — дочь некоего Ювана чорбаджи[112], прозываемого Кованджиоглу[113]. А та ханская дочерь не давала ему позволения взять вторую жену[114]. И так держал он ту бедную девушку четыре-пять лет: ни берет ее, ни дает позволения выйти замуж. Однажды позвали меня в Карнобат обвенчать одних. И спросил я, откуда та девушка. И они сказали мне, что это девушка, которую султан хотел взять себе второю женой, но дал позволение сейчас выйти ей замуж. И так привели ее сюда. И я поверил и обвенчал их. А спустя три дня узнал, что преследовал султан и хотел убить отца той девушки, а он убежал, и схватили ее брата, и били его крепко и взыскали с него пеню. И я тогда убоялся и впал в смятение большое. Потом пошел в одно село, называемое Костень[115], там только во всем Карнобатском кадилыке.[116] есть церковь, отслужить литургию в день святых апостолов Петра и Павла[117]. Пришел некий человек именем Милош и позвал меня по одному спешному делу. И встал я после обеда, и отправились мы с тем Милошем в путь. Глядим — в одном месте, немного поодаль от дороги, мужчины и женщины жнут ниву и двое турок возле них на конях. И когда приблизились мы к ним, Милош сказал: «Это здешний султан!». И бросился я поцеловать ему полу[118], а он спросил меня: «Ты этих сел поп?». Я сказал: «Да, я, — ваш раб!». А он сказал мне: «Ты венчал Кованджиеву дочерь в Карнобате?». Я ответил ему: «Я человек чужедальний, пришел сюда недавно и не знаю Кованджиеву дочерь!». А он тотчас поднял ружье свое и ударил меня прикладом два раза по плечам моим, затем навел на меня пистоль, а я, стоя близ него, схватил пистоль. А султан крикнул своему человеку: «Поскорее мне дай веревку повесить этого сводника!». И он пошел и снял с моего коня двурядный недоуздок и набросил на шею мне. И росло там дерево верба. И тотчас влез человек на вербу и потянул меня недоуздком кверху. Но так как руки мои не были связаны, я держал недоуздок и тянул его и молил султана пощадить меня. А он сидел на коне своем и крикнул Милошу с большим гневом и сказал: «Эй, иди сюда и подними этого сводника!». А Милош стал просить его за меня. А он, ударив его прикладом ружейным по лицу, рассек ему челюсть. Тогда султан обернул к вербе лицо свое, направил ружье на своего человека и крикнул ему: «Чего ж ты не тянешь веревку? Вот я сейчас сниму тебя с вербы!». Он тянул кверху, а я книзу, так как руки мои не были связаны. И когда поднял султан глаза свои кверху, Милош, товарищ мой, пустился бежать. И не было кому поднять меня. Тогда султан сказал своему человеку: «Слезай вниз, пойдем в село и там повесим его, чтобы видели его все люди!». И дали мне в руки моего коня вести за узду, а слуга поволок меня с веревкою на шее моей. А султан ехал за мною, ругал меня и говорил мне: «Если я не тебя убью, то кого ж? Будешь помнить, как венчал мою жену с гяуром!». А я молчал, потому что отчаялся в своей жизни. А когда меня вели полем, были трава и бурьян мне по колена, и не мог я идти. Сколько раз падал я, а слуга тянул веревку к себе и чуть было не удавил меня. А султан ехал вслед за мною, ругал меня и взвел курок пистоли за моей спиной, но курок не высек огня, потом снова взвел курок и пистоль выпалила. Но или не попал, или не целил в меня, потому что был пьян. А когда вышли мы на дорогу, сказал султан своему человеку: «Стой!». И мы остановились. Тогда взвел он курок ружья своего, навел его прямо на меня и сказал мне: «Гяур! Сейчас же перейди в веру нашу, потому что тотчас можешь уйти с этого света!». А я что мог сделать? От страха смертного пересохли уста мои, и не мог я вымолвить ни слова, а только сказал ему: «Эфенди, да разве можно веру ружьем давать? А ты хочешь убить попа, верно от людей похвалу хочешь получить?». А он немалое время держал ружье против меня и раздумывал. Наконец сказал мне: «Разведешь ли ты ту молодицу с ее мужем?». И я ответил: «Воистину, лишь только приду в Карнобат, разведу их!». «Клянись!» — сказал мне. А мне что было делать? От страха смертного поклялся я и сказал: «Валлаги биаллаги![119] — разведу их!». Тогда мне помог и его человек и сказал: «Эфенди, зачем ему их разводить, пусть он только отлучит их[120], и она сама убежит от него!». Тогда сказал он своему человеку: «Коли так, отпусти его, пусть идет своим путем!». И я, сев на коня, за четверть часа достиг села Сигмен, что оттуда в двух часах пути[121]. И там одним духом выпил три-четыре чашки крепкой ракии[122]. И когда сел я, охватил меня страх, и начал дрожать я, как в лихорадке. А не прошло и часа, подоспел туда и Милош и, увидав меня, удивился и пришел в ужас. И схватившись за израненное лицо свое, сказал: «Ох, отче мой, неужто ты жив? Я, убегая, все глядел издалеча на вербу — не висишь ли ты повешенный? Но тебя не было. А как грянул выстрел, я сказал себе: — Вот ушел с этого света бедняга поп Стойко!». Вот какие беды и страхи смертные пронеслись над моей головой. Вот как пострадал я за чужие грехи! И прожив там год, пошел я в Карабунар[123], провел и там год, и мирно провел. И когда ушел я оттуда, плакали христиане при разлучении со мною, хотели, чтобы пробыл я там и второй год. Но не было мне возможно остаться, потому что ушли дети наши из Котела[124] и пошли жить в Арбанаси[125], и потому имел я нужду пойти к ним.

И встал я и пошел в Арбанаси тринадцатого дня марта, и жил там до июля в праздности, в одном монастыре жил около двух месяцев[126]. И в те дни приехал врачанский епископ кир Серафим больной[127] и через малое время преставился ко господу. И прошло несколько дней, и пошел я к протосингелу[128] тырновскому киру Григорию попросить его о некоторых монастырских нуждах. А он сказал мне: «Ты оставь монастырь, потому что мы хотим поставить тебя врачанским епископом!»[129]. А я отрекался как недостойный такого сана. Первое — стар я годами, был я 54 лет. А другое: слышу я, что эта епархия разбросана по многим малым селам и потребно немалое служение[130]. А он говорил — непременно хотим поставить тебя епископом! И в этих разговорах протекло дней пятнадцать. На самый день воздвижения честного креста[131] пришел в дом наш архидиакон[132] кир Феодосий и сказал мне: «Вот, отче, прошло столько дней, как приглашает тебя владыка стать архиереем, а ты не хочешь. А сейчас послал меня господин митрополит (было имя ему Матфей), у него там и четыре епископа его с их советниками, и все тебя находят достойным быть врачанским епископом[133]. А ты подумай и дай ответ — хочешь или не хочешь быть епископом, потому что я для этого пришел!». «Слушай, — говорит, — отче! Мы ходим в слугах по двадцати лет и не можем удостоиться принять архиерейство. А другие посулы дают и молителей посылают, а к тебе пришел дар этот без хождения в слугах, без посулов и без молителей». А как я размышлял, какой ответ дать мне, начали дети мне говорить: «Почему, отче, не хочешь ты согласиться, когда тебя просят, чтобы иметь и нам отца архиерея!». И я склонился на их уговоры и пообещался. И архидиакон поцеловал мне руку и ушел восвояси. После позвали меня в митрополию, где были и епископы, и я поцеловал им руку. Был день четверг. И велел мне митрополит быть готовым: «В воскресенье рукоположим тебя в архиереи!». Но вот как случилось: рукоположили меня во священника в лето 1762-е, месяца сентября в 1-й день, в воскресенье. А в архиереи рукоположили меня в лето 1794-е снова в месяце сентябре в 17-й день, в воскресенье. И в те одежды, в которые был облачен тогдашний архиерей кир Гедеон[134] в Котеле, облачили меня, когда хиротонисали[135] в архиерея. И как стал я архиереем, в тот день великая радость была в митрополии, а в доме нашем трапеза и угощение великое. После того жил я в Арбанаси три месяца, доколе приготовился и доколе пришли берат и указ из Царьграда[136]. И поднялся я пойти в епархию мою декабря в 13-й день. Но была лютая стужа и снег. Имел я намерение прийти в епископию мою на рождество Христово. И когда пришел я в Плевен[137], подивились христиане, как дерзнул я в такую пору во Врацу пойти.

Но вот пришла первая смутная весть.

И я спросил: что это за смущение во Враце? И они мне сказали, что у Пазвандоглу[138] свара с Генч-агой и с Хамамджиоглу[139], что прогнал их из Видина. И они собрали часть войска из турок и албанцев биться с Пазвандоглу. Но как не могут пойти они в Видинский кадилык[140] из-за войска Пазвандоглу, остаются во врачанских селах[141]. Как же идти мне во Врацу? Просидел я в Плевене три дня, а на четвертый день отправился во Врацу. Послал вперед себя селян, чтобы, если есть войско в селах, пошли навстречу нам и сказали мне и возвратился бы я опять в Плевен. И так дошли мы до села Коинларе[142], что на полпути до Врацы. Но в полночь пришли люди и сказали, что нагрянуло в село Браница[143], что и в часе пути от Коинларе, около 400 пандуров Пазвандоглу[144]. А как мы то имя пандуры не знали, овладел нами страх. Не знаем, куда идти? Послал я людей нанять мне телохранителя. Но от стужи и от страха не хочет никто идти. Настал обед, люди не идут. А мне страшно, чтоб не пришли пандуры и не раздели нас. Едва нашли одного турка, и тронулись мы из села. И приблизившись к Враце, видим, что много войска выходит из Врацы навстречу нам. А мы не знали, что это за войско. И покамест узнали, какого страху набрались. А то были врачане[145] — шли прогнать войско, что обобрало и раздело донага врачанские села.

И пришел я в свою епископию, а она не краше тюрьмы[146], — да ничего! И приняли меня христиане радостно. И ходил я по церквам по воскресеньям и праздникам и говорил поучения на нашем болгарском языке. А те христиане, не слыхав от другого архиерея такие на нашем языке поучения, почитали меня неким философом. Ходил я по селам и собрал владычную подать[147]. Но милостыни, по обычаю, дали мне весьма мало[148], потому что в том году был большой голод во всей Болгарии. Двадцать пара была окна муки[149]. Обещались впредь, если даст бог урожай, помочь мне.

Обойдя Врачанский кадилык, в месяце июне решился пойти в Плевен собирать и там. Приблизясь к Плевену, послал я людей, чтобы известили, что хочу прийти туда. Вышли навстречу нам некие попы и сказали: «Владыко, невозможно тебе прийти сейчас в Плевен, потому что бьются в нем Топузоглу и Налбантоглу[150] за аянлык[151], кому из них быть аяном. И не выходит ни один христианин из своего дома!». И мы ночью тайком вышли. И, проходя мимо Плевена, слышали, как раздаются выстрелы из ружей. И доколе обошли его, что страху набрались! И пошли мы в Арбанаси. И как вышел я из епархии, божиим попущением в тот год разразилась внезапно чума[152]. И вспыхнула вся епархия, и местечки, и села, не осталось чистым ни одного села грехов ради наших. И в том страхе смертном жил я в Арбанаси четыре месяца[153], и что собрал с Врачанского кадилыка денег, прожил их. В месяце октябре пришли плевенцы за мною и сказали: «Есть еще чума, но больше у турок[154], а у христиан помалу пресеклась!». И пошел я с ними в Плевен. Пришел один поп поцеловать мне руку. Смотрю, — лицо у него как в огне горит. И когда хотел он от меня уходить, слышу, другой поп ему говорит: «Зачем поцеловал ты у владыки руку, неужто не видишь, что на тебя напала чума?». И воистину это было так, потому что тою же ночью он умер. Наутро пришли просить у меня попов погрести его. «Если не пошлешь, — сказали — попов, мы пойдем к аге и силой возьмем их погрести его! Они доселе всех чумных погребли, так почему не погребут и этого попа?». А мне что было делать? Послал их, и погребли его. А наутро пришли все ко мне, и не приметил я, как замешался меж них. Надумал я отслужить литургию и причаститься святых тайн, а там что бог даст! И ходил я потом по Плевену и по селам, святил воду повсюду[155], и бог меня сохранил. И так прошли два года, и что собрал я, едва выплатил тем владычную подать и проценты, и покрыл потраченное, но не смог сбросить с долга.

А в лето 1796-е напали гайдуки пазвандовы[156] и заняли все села и городки, и не мог я уже выйти никуда. Посылал я попов собирать владычную подать, но с трудом и половины не могли собрать. В этом же году поднялся румелийский вали Мустафа-паша[157] с 40 тысячами войска на Пазвандоглу. И держали Видин много времени в осаде, но не могли ему сделать ничего. И когда ушел восвояси Мустафа-паша, гайдуки пазвандовы вновь заняли всю мою епархию. В лето 1797-е собрались кырджалии[158] с пазвандовыми людьми и напали на Врацу. И держали ее в осаде восемь дней, и бились, и не могли войти внутрь[159]. А я два дня до того ночью побежал в Рахово[160], чтобы уйти в Валашскую землю[161]. Той ночью оторвался у вьючника конь наш, и потерял я двести грошей с чем-то. И доколе добрались мы Дуная, что страху натерпелись, один бог ведает. И пошел я в Арбанаси, пожил немного там, доколе уберутся кырджалии из епархии моей. И вновь вернулся под осень во Врацу. В лето 1798-е вновь двинулось многое множество царского войска на Пазвандоглу[162], потому что владел он землями до Рущука и Варны. Поднялся капудан-паша из Царьграда[163] с толиким войском и толикими пушками, и прехвальный Караосманоглу из Анатолии[164] и другие двадцать четыре паши и все аяны из Румелии. Сказывали, до трехсот тысяч войска собралось на Видин[165]. И держали его в осаде, и бились шесть месяцев, но не могли сделать ему ничего[166]. А я тогда куда только не убегал: в одном овечьем хлеве жил в январе месяце двадцать дней, пока минет первое войско. После того, как поочистилась помалу дорога, ночью, пошел я в Тетевен[167] лесом, и ветви едва не выкололи мне глаз. И там провел я два месяца. И как пошло первое войско на Видин, поднялся я из Тетевена и пошел во Врацу к воскресению Христову. И по пути едва не убили меня одни турки за чужую вину. Тогда Силяхтар Хюсейн-паша[168], идя к Видину, сжег Габрово[169], а Арбанаси разграбили кырджалии[170], что были с ним. И наш дом весь ограбили, и не осталось ни ложки, ни плошки. И мою одежду, и бумаги, что имел, все взяли, и весь дом раскопали[171]. А дети мои убежали в Котел, а оттуда ушли в Свиштов[172]. А я, так как не было мне возможно из-за войска ходить по епархии моей, пошел с тырновским протосингелом собирать подать с Тырновской епархии. А затем пошел я в Свиштов и нашел детей голыми: сидят на рогожке, а у меня не было денег купить им одежу. Скорбь большая!

В августе месяце пошел я в епархию мою. И все войско было у Видина, билось, чтобы взять его. И что страху набрался, ходя по селам и собирая подать. Возвращались и бежали турки делибаши[173] из войска, раздевали людей по селам, а субаши[174] их обирали. А я ходил по селам. И, наконец, когда Пазвандоглу на святого Димитрия разбил и рассеял царское войско[175], я был в селах. Разбрелись по селам турки, бегущие из Видина. А сколько страданий перенес я и страхов натерпелся, доколь добрался, наконец, до Врацы, какие горы, и холмы, и долы не обошел! И провел там день-другой, и пришла весть, что идет на Врацу Алевпаша[176] с пятнадцатью тысячами войска. Ночью пришли турки отводить дома под постой, и я, услышав это, встал той ночью в восемь часов[177], чтобы бежать из Врацы вон. Ночь — темная, пора — дождливая, а гора крутая, высокая, сколько раз падал я на пути, доколе дошел до Черепишского монастыря[178]. И, придя в монастырь, не нашли мы никого: монахи убежали, монастырь заперт, и не знаем, где они. Хорошо, что встретился на дороге один поп-сельчанин, который знал, что убегают они в одну пещеру[179], и привел нас к ним. И остался я там у них в той пещере двадцать четыре дня, простыл и разболелся. И четыре дня больной лежал там, потом согрелся и помалу выздоровел. И встал я, чтобы пойти в другой монастырь, что Софийской епархии[180]. Но там горы высокие, на коне нельзя ехать, а у меня ноги болели, и не мог я идти пешим. А всход и сход оттуда — два часа. И пока взошел и спустился я, воистину слезами оплакал жизнь мою. И там прожил 14 дней. И пришло мне письмо из Врацы, что убил капудан-паша Алев-пашу в Рахово[181], и войско его рассеялось. А во Врацу пришел другой, Юсуф-паша,[182] зимовать там. И пишут, что епископия пуста, и Юсуф-паша — добрый человек и чтобы пришел я в епископию. А снег был глубокий, зима лютая, десять часов пути оттуда едва за три дня прошли. И во Враце прожил я десяток дней спокойно. А после пришли во Врацу десять дружин албанцев. И как не было свободных домов для жилья, поселились душ пятнадцать в епископии жить там и чтоб я кормил их. А горница была всего одна, — была и другая, да разрушили ее турки. Пора — зимняя, стужа — большая, потому что сначала была не епископия, а подворье церковное для монахов, где им останавливаться. И покамест улучил я время сбежать от них, сколько лжи употребил. Да и в какой дом пойду, когда все они полны турок! Пошел я к татар-аге[183]. Я — в зеленой шапке[184], а он меня спрашивает — что ты за человек? Скажу — владыка, — не будет мне на руку, и сказал им: доктор я. И они спрашивали меня о лекарствах, и что мне было возможно, дал им ответ. После, так как был вечер, пошел я к одному христианину, и он принял меня в свою семью, потому что не было другого свободного дома нигде. А слуги мои стояли на дворе, и видел я, что они умирают от холода. Хотел я уйти из Врацы снова, но нашинские албанцы стерегут городские ворота и спрашивают всякого, кто выходит и кто входит. Что мне было делать? Послал я наперед конюха-вьючника с двумя турками тамошними, а я закутал голову свою шерстяным платком и взял в руку кнут, и велел идти вперед конюху, и будто татарин паши быстро вышел из ворот[185]. И не узнали, что я за человек. И пошел я опять в Черепишский монастырь. А в епископии те албанцы разворовали постели и посуду, а жито, и ячмень, и вино — все съели, и выпили, и продали. И в этом монастыре не мог я остаться, встал и пошел в другой, что подале от Врацы. Пришли мы вечером поздно в одно село. А оно все разбежалось, нет ни одного человека, нет хлеба, нет дров, а мороз лютый, ночь долгая, декабрьская, едва не померли от стужи. На утро встали рано. Дороги нет, снег глубокий, четыре часа пути до Карлюковского монастыря[186] едва за два дня одолели. Там пробыл я пять-шесть дней и праздновали рождество Христово[187]. И туда начали приходить турки из войска, потому что, вернувшись из Видина, по всем городкам вокруг были паши, а по селам ходили пашовы люди, больше чтобы кормиться и обирать села. И не было мне возможно жить и в том монастыре. И пошел я вновь в Тетевен и там пробыл 40 дней. И пришли некии люди в феврале месяце и сказали, что убрались делибаши капудана-паши[188], две тысячи которых зимовало в Плевене. И я обрадовался и пошел в Плевен, но не пришло мне на ум, что во Враце Юсуф-паша, а в Ломе[189] Гюрджи-паша[190], а в Волощине напротив Лома Силяхтар Хюсеин-паша, все наилютые грабители. И если подадутся на Плевен, куда мне бежать? Не бежал я, не потому что некое зло сделал, а потому что имя мое большое — владыка. А паши — грабители, коли схватят меня, и десятью кошелями не откупиться![191] А у меня при себе нет и ста грошей! Добрались мы до Плевена в мясопустную субботу[192], и жил я мирно до сырной пятницы[193]. Вечером поздно нагрянули делибаши Гюрджи-паши. Поразбивали двери, пришли и в наш конак[194] 12 делибашей с конями. А у нас нет ни хлеба, ни ячменя, ни половы, ни сена. И взмолились мы им, и дали денег, и пошли они в другой дом. И сказали, что наутро придет Гюрджи-паша с четырьмя тысячами. А мне куда бежать? Вон нельзя никуда выйти, а быть в христианском доме невозможно. И убежал я из дома и укрылся в одном турецком гареме[195]. Думал, что Гюрджи-паша останется день или два и после уйдет. Но не стало так, потому что он пробыл десять дней. И когда вышел он, в тот день пришел и Хюсеин-паша с шестью тысячами войска. И не оставили ни христианских, ни турецких домов пустыми. Поднялся крик и вопль турчанок, да кто их слушал! Пришли и в наш дом, но не было там места для коней, и не пришелся он им по вкусу. А пока они ходили и внутри и вокруг дома, я со страху побежал к старшей жене в гареме[196], а она по их обычаю отворачивала лицо свое от меня, чтобы я не глядел на нее[197]. И этот паша пробыл 15 дней. А я так просидел в том турецком гареме 26 дней. Был великий пост[198], а у турка не было ничего для еды. Лавки заперты, а у всякого христианина в доме были свои турки, и у кого было на уме подумать обо мне и принести мне какую-нибудь снедь? А тамошние люди не весьма научены иметь архиерея в почете. Пусть уж без снеди, но много дней и без хлеба оставался, потому что тот турок был бедняк и больше кукурузный хлеб ели[199]. Было немного квашеной капусты, а другого ничего. Но что страха было, чтобы не пошел кто и не выдал меня, потому что много денег хотели взять с меня. А как их у меня не было, думалось мне, что убьют меня. И когда ушли они (турки. — Н. Д.), вышел я из того гарема и пошел в дом моего эпитропа[200]. И не прошло и трех дней, и произошла в городе большая смута. И спросил я: «Что это?» И сказали мне: «Кырджалии подошли к окраине города и хотят войти в город во что бы то ни стало!». И гляжу, замужние турчанки и христианские жены, каждая неся с собою изряднейшие из вещей своих, плачут и бегут в турецкую укрепленную часть[201]. Тотчас же поднялись эпитроп и жена его, взяли немного вещей с собой и побежали из дома своего. А мне куда бежать? Советовали мне некоторые люди пойти в один постоялый двор[202], что огражден крепко каменной стеной; есть там и много турок, и не смогут взять его кырджалии. И я пошел в тот постоялый двор и прожил там 15 дней, пока не ушли кырджалии к Тырнову. Но вот подошел святой Лазарь[203]. В тот день вышел я из постоялого двора и пошел на подворье Божьего гроба[204] и мирно провел страстную седмицу[205]. А на самую пасху служил литургию[206], и радовались мы. А в девятом часу пошли мы на вечерню[207]. По обычаю, когда начали приветствие с «Христос воскресе!», услышали, как потрясся город и раздались общий вопль и крики. И все люди, что были в церкви, побежали вон. Остался я один в церкви, облаченный в архиерейские одежды. Слышу извне крики и плач, но не знаю, что это за гомон людской. И не смею выйти и выглянуть вон, потому что церковная ограда слабая, видно отовсюду. И в тот час излился свыше град с орех, но мало продолжался и прошел. Тогда пришел один священник в церковь и сказал мне, что пришли Пазвандоглу гайдуки около двух тысяч. И поразбивали ворота и двери, и в нашем подворье расположились, и все мои вещи растащили. А мне куда идти? Голова пошла кругом! Тогда были там сборщик налога с овец и коз кир Константин[208] со слугой[209] со стражниками и душ 60 овчаров с ним пришли на базар взять по обычаю овец как налог. И послал я того священника к нему, и пришли его люди, и взяли меня из церкви, и привели меня в его дом. И жил я там 19 дней. И там были из пазвандовых людей на постое, пьяные, и чинили зло. Того ради взял кир Константин двоих людей от аги, которого звали Гошаницали-Халил[210]. И жили они там с нами, вместе хлеб ели. Приходили извне и кырджалии. И я сидел меж них, валашская баранья шапка у меня на голове, — звали меня писец[211] Стоян. Не мог я ни прочитать что-либо, ни молитву сотворить. Однажды сказал мне Константин чорбаджий: «Мы, — сказал, — хотим идти в Тырново, но через Волощину[212], потому что не смеем из-за кырджалиев идти напрямик». И стал я думать, что мне делать. Остаться в Плевене среди кырджалиев одному — не след. Пойти во Врацу — не смею. Пойти с ними в Волощину? Что там буду делать? Хотелось мне пойти во Врацу, но не смею взять турка провожатого, чтобы не сказал обо мне кому-либо. И взял я одного человека христианина у Константина чорбаджия, и встали мы ночью, а ночь — короткая, майская. Четверо нас — через леса, через поля наугад идем, а не дорогой. Дошли мы до Искыра реки[213], а ту реку без ладьи не переплыть никак. Напротив село Коинлари. Кричим, — не слыхать от речного шума. Людей — ни души, а вечер настал, дождь пошел. Выстрелить из ружья не смеем — потому в селе быть, может гайдуки Пазвандоглу. Что нам делать? Потеряли голову мы. Наконец, увидели мы коровьего пастуха, и он узнал нас и пошел сказать в село. И приплыли люди в ладье, а ладья эта — смертное корыто — вместила трехчетырех человек, а коням надо переплыть безо всего на себе. А когда погнали мы коней переплыть реку, взял да убежал назад в лес один конь. Боже мой, что нам делать? Стемнело. Те кони переплыли на ту сторону, а этот убежал в лес. Тех ли стеречь, этого ли ловить? А эту смертную реку ночью, в темени, как нам переплыть? Все утонем. Но помог бог, и тот конь не ушел далече, вернулся и пошел к другим коням. И как переплыли мы ту реку, полегчало у нас на душе, потому что около Врацы не было такого страха от кырджалиев. И пришли мы, наконец, во Врацу. И тот год прожил я там до святого Димитрия, не смел выйти никак. И после святого Димитрия встал я и пошел в Плевен, и там были пазвандовы гайдуки. И жил там до святого Николая[214], и собрали попы подать. После увидел я, что начали те пазвандовы гайдуки во множестве собираться в Плевене, и убоялся я, чтоб не учинили мне какого зла. И ушел я из Плевена в лето 1799-е в месяце декабре и пошел я в Никополь[215], чтобы переехать Дунай и пойти опять в Волощину. Но как Дунай замерз с обеих сторон, нельзя было перейти его. Потому остался я в Никополе шесть дней. После услыхал я, что идет в Никополь Диавур-имам[216], и убоялся я, и много денег дал, и перевезли нас через Дунай, но с каким страхом! Проломился лед и провалился один из коней и утонул. А других коней связали и на доске по льду выволокли. И пока дошли до Зимнича[217]; едва не померли от стужи. А Валашская земля — голая, не видно ни дороги, ни жилья, шесть часов пути едва за три дня прошли.

В лето 1800-е опять поднялось войско царское на Пазвандоглу: Мурузбей бухарестский[218] из Волощины и паши из Туретчины. Но ради какой причины, сказать вам? Был один султан в селе Вербица, который был славен тем, что победил немцев при Гюргево[219]. и потому возгордился и не хотел покориться визирю, что был в Шумене с войском турецким. И визирь повелел разорить его палаты. А он убежал в Московию и прожил там шесть лет. После пришел под рукою московскою в Царьград[220], и повелел ему царь вновь выстроить себе палаты. А когда уходил он в Вербицу, собрал войско из турок и христиан. И пошел в Видин, — незнамо о чем толковали с Пазвандоглу. Но пошла молва, что уговорились с Пазвандоглу султану стать царем, а Пазвандоглу — визирем[221]. Ради того ли или иного, но опять двинулось войско на Видин. А мне что делать? Денег и на прожитье не стало, подать с меня ищут. Уйти — худо, не уйти — опять худо. Сперва надобно взять позволение у видинского паши на сбор владычной подати. А я — без митрополии и без епископии, и невозможно мне взять позволение. Был один монах именем Каллиник в Волошине, в монастыре Мариуца игумен[222]. И был он человек непокорный, не клонил головы ни перед кем, а наипаче перед угровлахийским митрополитом. А тот по некоему суду заключил его в тюрьму[223]. А он по своему упорству что сделал! Послал человека в Видин и обещал Пазвандоглу сорок кошелей[224], чтобы учинил его архиереем Видина, так как Пазвандоглу по некой причине имел гнев и ненависть против видинского архиерея[225]. А тот Каллиник монах, зная это, потому и пошел в Видин, надумав некую хитрость. И прогнал Пазвандоглу того архиерея[226] и взял у него все, что он имел, и послал того Каллиника быть в митрополии наместо архиерея[227], пока не придет ему позволение от патриарха учинить его видинским владыкой. А я, имея с тем Каллиником дружбу с давних времен, послал просительное письмо к нему, чтобы имел он смелость перед Пазвандоглу получить от паши или от его кехайи[228] позволительную грамоту пойти мне собирать владычную подать. А он мне писал: «Иди во Врацу и пошли человека, чтобы я передал тебе дозволение паши». А я не знал таковую его хитрость, встал и пошел во Врацу. И минуло несколько дней, пока послал я человека моего в Видин; а Каллиник прислал позволение Пазвандоглу для меня с вестником, чтоб он взял меня и привел в Видин. И пошел я в Видин, и два-три месяца служил в церквах. Так было написано и в позволении паши, что нужен я христианам на малое время совершить им требы и вновь уйти в епархию свою. А как начал я просить дозволение, пришел ко мне человек паши и сказал мне: «Доколе не станет этот Каллиник владыкой, нельзя тебе никуда идти!». А мне что было делать бедному, худо я обязался! И прожил я в Видине три года, и чего не натерпелся от того Каллиника монаха. Жил я у него как некий последний слуга, не хотел он никак признавать меня за человека, не то что за архиерея. Был с турками, с гайдуками Пазвандоглу заодно. И не смел я слова промолвить, не пускал меня никуда отлучиться, только в церковь, и то с каким-либо священником. Но даже если бы и пускал меня, болели у меня ноги и не мог ходить я, в церковь и то все в телеге ездил. И осада эта длилась два года с половиной; что страху я натерпелся и сколько скорби и забот имел! И началась третья осада Видина. Но далеко были: в Плевене сидел Пляса-паша[229] с 15 тысячами албанцев, а в Белковице[230] — Гюрджи-паша[231] со стольким же войском, а в Валашской земле — Мурузбей[232] с Ибрагимом-назыром[233] и Аидин-паша[234] с таким же войском. А Пазвандоглу имел при себе кырджалиев три полка Манафа-Ибрагима[235] с двумя тысячами кырджалиев. Он сразил Пляса-пашу, взял все боевые припасы, что имел он, и привез все в Видин. А Пляса-паша побежал, куда глаза глядят. И привели из его войска в Видин около тысячи душ. И дал им Пазвандоглу по ковриге хлеба и разогнал их. А другой кырджали Филибели Кара-Мустафа[236] напал врасплох ночью на Гюрджи-пашу и взял все его боевые припасы и привез в Видин. А другой главарь орды (белюк-баши. — Н. Д.) был Гушанцали-Халил[237]. Еще много таких гайдуков Пазвандоглу стояло крепко против царского войска. И не дали ему подойти к Видину близко. И наконец с позволения Пазвандоглу перешли кырджалии в Волощину и сожгли Крайову[238] и села, и много людей поубивали. Тогда побежал бей Михаил Вода в Брашов[239] и митрополит угровлахийский, и все бояре и епископы валашские от страха от кырджалиев. И так заключили мир с Пазвандоглу[240]. И тогда послал Пазвандоглу того Каллиника в Бухарест с пятьюдесятью турками к Ипсиланти-бею бухарестскому[241], и хиротонисали его в видинские архиереи с позволения бея. И как вернулся он в Видин, тогда и я через месяц попросил позволения уйти в свою епархию, — спустя три года. Но кырджалии были в епархии моей, и было мне невозможно пойти туда. И надумал я пойти в Крайову[242] побыть там, потому что очень мне докучил этот Видин, и ждал я только часа поскорее выбраться оттуда. И прожил я в Крайове дней двадцать, и большое мне почтение воздал каймакам Костаки Караджа[243]. И когда жил я в Крайове, однажды пришла весть, что идут кырджалии в Крайову. И в ту ночь убежали каймакам из Крайовы, и бояре, и торговцы, и монахи, и попы. Остался я один в епископии. Хотел и я бежать, но повозки не мог найти, и сколько страху набрался и там. Но не пришли они. После возвратились все и пришли в дома свои. А я, увидев, что кырджалии не уходят из епархии моей, поднялся из Крайовы и пошел в Бухарест к детям, которые там проходили высокие науки в Бейской академии[244]. И пошел я и поклонился святому митрополиту угровлахийскому именем Досифею[245], человеку старому летами, ученому и в мудрости наставленному. Он меня принял с любовью и повел меня к бею, что был Константин воевода Ипсиланти[246], и к некоторым боярам и рассказал им, как прожил я в Видине три года и столько нужды и скорби претерпел. И позвал меня в митрополию и дал мне келью жить там у него и всякий день бывать на трапезе его. И пересказал я ему все свои беды: как наперво провели меня и дали мне епархию дорого — за пятьдесят пять кошелей. И как четыре года не ходил я в епархию свою и не взял ни одного гроша, ни дал владычную подать, ни платы с сотни за эти деньги, и стали они долгом более восьмидесяти кошелей. Епархия разорилась, сел не осталось, сожгли их кырджалии и гайдуки Пазвандоглу, люди разбежались по Волошине и по другим странам, а Синод[247] не верит и ищет с меня все сполна. И невозможно мне управиться с этой епархией и с этим долгом. И он сжалился надо мною и попросил бея получить для меня от Синода паретис — отпускную грамоту[248], чтобы быть мне свободным от этой епархии. И бей, бог да наградит его долгоденствием, послушал его и отправил просьбу в Синод и принес мне отпускную грамоту. И освободился я от тех страхов и от тех временных зол. Есть, однако, одна скорбь, и боюсь бога, чтобы не судил меня бог, что я, взяв оную паству на плечи мои, оставил ее. Но паки надеюсь на бога всемилостивого, ибо не оставил ее ради почивания своего, но ради большой нужды и тяжкого долга, которым меня обременили те, кто не верил, что разорился народ, а более всего та сторона, что близ Видина — обиталища варварского и гайдутского.

Потому и тружусь я сейчас днем и ночью написать несколько книг на нашем болгарском языке[249], чтобы, если невозможно мне сказать им устами моими и услышать им от меня грешного некое полезное поучение, то хотя бы могли прочесть писание мое и упользовать себя. А за меня недостойного бога да молят и, невежество мое исправив, трудившегося прощения сподобят, дабы получить и нам десных стояние в день страшного воздаяния[250]. Аминь! Сие мы усердно вам желаем, а вы к трудившемуся благосклонны будьте и здравствуйте!

Автограф Софрония Врачанского — список «Истории славеноболгарской» Паисия Хилендарского, сделанный Софронием в селе Котел в 1765 г. София, Народная библиотека «Кирилл и Мефодий», № 368, авантитул.

Приписка Софрония Врачанского (автограф) к сделанному им (в селе Котел, 1765 г.) списку «Истории славеноболгарской» Паисия Хилендарского. София, Народная библиотека «Кирилл и Мефодий», № 368, лист 1.

ПРИЛОЖЕНИЯ

А. Н. Робинсон, H. Μ. Дылевский

СОФРОНИЙ ВРАЧАНСКИЙ И ЕГО ЖИЗНЕОПИСАНИЕ

1

Историческое, национальное и культурное значение просветительской деятельности и литературного творчества Софрония Врачанского не может быть правильно понято и по достоинству оценено без ясного представления тех особых условий, в которых протекала жизнь этого выдающегося писателя, как и жизнь всего болгарского народа его времени.

На исходе средних веков Болгарское царство, некогда единое и сильное, переживало процессы феодального распада и около 1363 г. разделилось на два царства — Видинское и Тырновское. Это событие совпало по времени с началом активной турецкой экспансии на Балканском полуострове, которая привела сначала к вассальной зависимости обоих болгарских царств от турецкой Османской империи, а затем (в 1393–1396 гг.) — к их полному уничтожению. Так начался тяжелейший период болгарской истории, продолжавшийся до 1878 г., когда победа России в русско-турецкой войне обеспечила освобождение болгарского народа от турецкого ига.

В конце XIV в. болгарские земли были включены в состав турецкой Румелии. Султанское правительство ввело в завоеванных странах, в том числе и в Болгарии, общепринятую в этой феодальной империи военно-ленную систему: вся земля стала государственной и раздавалась турецким феодалам, которые должны были нести военную службу, вооружая и возглавляя своих вассалов и ополчение. В условиях порабощения болгарские царствовавшие династии исчезли, а феодалы (боляре) постепенно ассимилировались турецкой феодальной средой или лишились своих владений. Крестьяне должны были платить двойные налоги — турецкому государству и местным феодалам. Ремесленное производство и торговля значительно сократились. Наступил длительный период экономического упадка болгарских городов и сел, период национальной дискриминации, религиозного угнетения и гражданского бесправия болгарского народа. В годы завоевания и в последующее время некоторая часть болгар всех сословий была уничтожена турками, часть болгар была вынуждена припять ислам и турецкие обычаи. Однако болгарский народ боролся за свое существование. На протяжении веков не раз возникали и жестоко подавлялись турками национально-освободительные восстания болгар, которые большей частью возглавлялись потомками болгарских феодалов, лучшими представителями высшего болгарского православного духовенства или богатыми горожанами.

С течением времени внутреннее и внешнее положение Османской империи стало меняться. В XVIII в. ясно обозначился давно уже назревавший кризис феодальной системы империи. Попытки правительства, в особенности во времена султана Селима III (1789–1807), предотвратить эти процессы при помощи реформ (отмена средневековой военно-ленной системы, перестройка армии и ослабление политического влияния янычарской гвардии, обновление разъедаемого коррупцией административного управления и т. п.) встретили сильное сопротивление феодалов, и началась эпоха внутрифеодальных мятежей, янычарских восстаний, массового разбоя и бандитизма, произвола имперской власти и местных властей, неудачных для государства внешних войн.

К этому времени в общественной среде угнетенных инонациональных подданных султана тоже произошли определенные перемены. В различных областях империи, особенно в греческих, а также и в славянских, в том числе и болгарских землях, происходил процесс формирования национальной, главным образом торговой, не только городской, но и сельской буржуазии. Первые представители этого социального новообразования у болгар (чорбаджии) стали приобретать определенное общественное положение и вступать в связи с более привилегированной и богатой греческой буржуазией. В городах со значительной частью болгарского населения, в отдельных зажиточных селах и старых уцелевших монастырях возникали условия, подготавливавшие национальное и культурное возрождение болгар. Однако это прогрессивное движение, чрезвычайно затруднявшееся турецким гнетом, протекало в борьбе внутренних противоречий. На его пути сталкивались культурные традиции, единые в религиозном отношении (православные). Были сильные влияния, с одной стороны, древней византийской культуры в ее современной для эпохи греческой интерпретации, а с другой — собственной древнеболгарской культуры и церковнославянской книжности, в истоках своих также тесно связанной с культурой византийской, но более архаичного периода. Главным рубежом в столкновении этих двух влияний оказалось предпочтительное отношение к одному или другому языку и образу жизни (греческому или болгарскому). К «эллинской» культуре тянулась преимущественно преуспевающая верхушка болгарского общества (чорбаджии), хранителями же и пропагандистами отечественной культуры и языка были уцелевшие монастыри и в известной мере низшее духовенство, тесно связанное с крестьянскими массами. Процесс болгарского возрождения начался в таких исключительно тяжелых обстоятельствах, когда все еще находилось под угрозой само существование болгар как народности. Главнейшей задачей стало не только сохранение болгарского языка — живого народного и церковнославянского — литературного, но и создание на болгарском (а не на греческом) языке новых культурных ценностей, просветительских, а затем и литературных. Поэтому второе из борющихся влияний, отечественное современное и традиционно-церковнославянское, хотя оно и было для этой эпохи консервативным по сравнению с «эллинским» просвещением, оказалось наиболее важным, идеологически необходимым для развития самосознания болгарского народа и исторически перспективным.

Первый деятель болгарского Возрождения, афонский монах Паисий Хилендарский в прославленной впоследствии «Истории славеноболгарской» (1762 г.) возвысил свой страстный голос в защиту болгарского народа, его языка и истории. За ним и, несомненно, под его личным влиянием шел Софроний Врачанский.

2

Жизнь Стойко Владиславова — Софрония Врачанского, этой интереснейшей личности эпохи болгарского Возрождения, протекала в обстановке бурных и трагических событий (второй половины XVIII — первых лет XIX в.). В это время, особенно в годы правления Селима III, острый экономический и политический кризис государства усугубился русско-турецкими войнами 1768–1774 гг. и 1787–1791 гг., потребовавшими крайнего военного и финансового напряжения и обременившими все население империи, в том числе и болгарское, новыми налогами. Особенно тяжелая обстановка сложилась в северо-восточной Румелии, т. е. именно в тех болгарских землях, которые примыкали к правому берегу реки Дунай, были расположены вблизи от театра военных действий и постоянно страдали от постоев и грабежей со стороны турецких войск. К трудностям беспокойных военных лет прибавились (в 1792–1806 гг.) опустошительные нападения на беззащитные болгарские села и города со смешанным болгарским, греческим и турецким населением кырджалийских отрядов, нахлынувших из Фракии. Новые несчастья болгарским землям принесло восстание крупного турецкого феодала Пазвандоглу, который объявил себя в 1794 г. независимым от турецкого султана правителем придунайского города-крепости Видина и его области. Хорошо организованные войска Пазвандоглу, состоявшие из частей янычар, отрядов кырджалиев и разного рода вольных людей, трижды успешно отражали крупные военные силы турецкого правительства (с 1794 по 1799 г.), посылавшиеся из Стамбула и местных гарнизонов для усмирения мятежного феодала. Местное население, в особенности болгарское, терпело жестокие притеснения со стороны как повстанцев, так и правительственных войск. В довершение всех зол в этом крае в 1796 г. вспыхнула эпидемия чумы, унесшая значительную часть населения. Таковыми были те обстоятельства, которые преследовали Софрония почти всю его жизнь до его переселения в Валахию. Следует добавить, что деятельность Софрония в качестве сельского священника, а затем епископа имела свои особые трудности.

Греческая церковь, имевшая многовековую и высокоавторитетную византийскую традицию, стала христианской церковью, узаконенной турецкими завоевателями. Всецело зависимая от правительства империи, она, однако, сохранила свою иерархию и самоуправление, возглавлявшееся константинопольским патриархом и его синодом. Православные болгары, единоверные с греками, после падения под ударами завоевателей одной из двух болгарских столиц — Тырново (1393 г.) и уничтожения тырновской патриархии лишились собственной церкви и стали входить в духовную юрисдикцию церкви греческой. Греческое духовенство занимало все высшие и все наиболее выгодные должности церковной иерархии, и по отношению к нему положение болгарских священников было далеко не равноправным. Греческие иерархи стремились к извлечению больших доходов из болгарских епархий, относились к болгарам с презрением, вводили для болгар богослужение на греческом, а не на церковнославянском (древнеболгарском) языке. Назначение болгарина Софрония епископом было редким исключением; обычно же болгарские священники принадлежали к низшему духовенству, которое не отличалось просвещенностью и недалеко отстояло в культурном отношении от своих прихожан — крестьян, ремесленников, торговцев. Тем не менее некоторые болгарские священники стремились к сохранению болгарской религиознокультурной традиции, они переписывали церковнославянские книги, совершали богослужение на церковнославянском языке, занимались начальным обучением детей. Особенно плодотворная деятельность в этом направлении развивалась в немногочисленных существовавших в эпоху порабощения монастырях во главе с древним и знаменитым Рыльским монастырем, расположенным неподалеку от Софии.

Все эти условия — политические, национальные и духовные — сильнейшим образом воздействовали на жизнь, деятельность и личность Софрония, определяя, с одной стороны, его всегда угнетенное положение, чреватое многими невзгодами, а нередко смертельной опасностью, вселявшей в него постоянное чувство страха, а с другой стороны, пробуждая его национальное самосознание, стремление к культурно-просветительской, а затем и литературной деятельности на «нашем болгарском языке», как сам он подчеркивал.

Остановимся теперь на истории жизни Софрония, которую он описал в своем замечательном «Житии».

Софроний, епископ Врачанский, до пострижения в монахи носил полученное им при крещении имя Стойко с добавлением отчества — Владиславов, игравшего в те времена роль фамилии. Стойко родился в 1739 г.[251] и вырос в богатом селе Котел, которое пользовалось некоторыми султанскими привилегиями, имело «келейную» школу, стремившуюся насаждать «эллинское» просвещение. Отцом Стойко был зажиточный торговец скотом — прасол. В возрасте трех лет Стойко потерял мать и остался на попечении мачехи «лютой и завистливой»[252]. Болезненный от рождения мальчик с некоторым опозданием, будучи уже девяти лет, стал посещать школу, в которой «проявил большое прилежание и остроту ума». В 1750 г. умер от чумы в Стамбуле его отец, бывший там по торговым делам. Мальчика взял на воспитание его дядя, младший брат отца, не имевший детей. Через шесть лет умерли дядя и тетка Стойко, и юноша остался один.

Кредиторы дяди, умершего, как и отец Стойко, в Стамбуле, принудили неопытного юношу отправиться туда, чтобы собрать долги дяди с константинопольских мясников, с которыми он вел торговлю как прасол. Это было первое из многочисленных впоследствии странствий Стойко — Софрония, оставившее, надо полагать, весьма неприятные воспоминания от встречи там с «содомитами», столь красочно воспроизведенной им в «Житии». Собранных с мясников денег оказалось недостаточно для уплаты долгов в Котеле, и Стойко остался должен дядиным кредиторам немалую по тем временам сумму в 400 турецких грошей. К тому же во время отъезда Стойко из Котела его родственники обобрали дядин дом, обвинили племянника в утайке унаследованных вещей и добились наложения на него запрещения посещать церковь. За неуплату долга и пропажу домашних вещей по жалобе заимодавцев дяди турецкий судья приказал бить Стойко батогом по пяткам, но его спасло от наказания заступничество сельского старосты. Затем его заковали в цепи и держали взаперти три дня, пока его не выкупили родичи.

Желая поскорее избавиться от Стойко, родичи женили его, когда ему было 18 лет. Брак оказался несчастливым, так как жена Стойко была «немного горделива». Удрученный этим и истративший на покупку дома дяди все сбережения (в напрасной надежде на доходы от своего ткацкого ремесла), впавший в нужду Стойко надумал отправиться на заработки в села «Долнего поля».

Проведавшие об этом сельские старейшины и богатеи — «чорбаджии», ценившие просвещенность Стойко, хорошее знание им церковнославянского языка, уговорили его остаться в Котеле и стать священником. В 1762 г., как раз в год создания Паисием Хилендарским «Истории славеноболгарской», Стойко был рукоположен в священники. Сельские священники — невежды, возненавидевшие своего молодого собрата за его грамотность, постоянно клеветали на него шуменскому архиерею — греку Гедеону. Возненавидел его и «протосингел» архиерея, «неученый и бескнижный» грек.

В 1768 г., во время начавшейся войны между Россией и Турцией, Котелу пришлось испытать немало притеснений от проходивших через него турецких войск. Нелегко было и Стойко, писавшему своим четким почерком «постойные листы» и испытавшему недовольство турецких пашей за отведенные им квартиры.

По-видимому, в 1774 г. Стойко отправился на Афон — знаменитое средоточие разнонациональных (греческих, болгарских, сербских, русских, грузинских) православных монастырей и провел там, вероятно в Хилендарском монастыре, полгода. По возвращении с Афона шуменский архиерей сделал Стойко сборщиком церковных штрафов с христиан. Эта новая обязанность очень тяготила Стойко.

Вскоре Стойко был временно задержан с двумя другими односельчанами пашою Осман Пазара в качестве заложника за крупный долг села Котела. От пережитых душевных и физических страданий у Стойко выпали волосы на голове и возникло нервное расстройство — «стеснение сердечное». «Мнилось мне, — писал он впоследствии, — что хочет выскочить сердце мое из уст моих… Послал мне бог наказание за безумство мое, что возгордился я ради того мздоимства и взымания пени с неповинных людей».

За обращение к знахарям во время болезни Стойко был отстранен от священнического служения своим духовником всего на три года — срок, вдвое меньший, чем это полагалось по церковным правилам. Но «запрещение» было продлено шуменским архиереем — ростовщиком за неуплату ему долга и процентов сыном Стойко Иваном. Эти обстоятельства нанесли Стойко большой ущерб, лишив его в течение шести лет доходов со священнических треб и поставив в полную зависимость от других сельских священников, кормивших его, «как слепца».

Новые беды обрушились на Стойко и в дальнейшем. За продажу чужих овец в его дворе он был схвачен стражниками и отправлен к их начальнику в Сливен. Жестоко избиваемый стражниками, под непрестанной угрозой быть повешенным, закованный в цепи вместе с другими узниками — турками, болгарами, цыганами и албанцами, Стойко не имел ни минуты покоя. На глазах заключенных стражники сажали на кол албанцев, дезертировавших из турецких войск, стращая такой же участью и остальных. Стойко был освобожден после уплаты начальнику стражников Сербезоглу Мехмету 1500 грошей, половина которых по приказу визиря была ему возвращена. Он вернулся в Котел и прожил там зиму 1791/92 г. в своем доме. Лишенный средств к жизни, будучи еще под «запрещением», Стойко решил уйти в соседнюю Анхиалскую епархию. Там он был принят «с радостью» епископом — греком Иоакимом Кизику, получил от него приход из двенадцати сел с богатым болгарским населением и поселился в его центре — Карнобате, в котором благополучно прожил с марта 1792 до марта 1793 г. Однако затаивший на Стойко злобу Сербезоглу; ставший начальником стражников в Карнобате, снова подверг его заключению. В темнице Стойко содержался в тяжелых условиях: с тремя другими заключенными он был прикован к общей для них короткой цепи, позволявшей поочередно лежать лишь двоим, в то время как двое других вынуждены были сидеть. Тюремная стража грозилась посадить Стойко на кол — «чтоб помнил ты, как брать назад пеню с начальника стражников!» Усилиями прихожан поп Стойко был освобожден и избавлен от «лютой смерти». Однако ранее возвращенные Стойко 750 грошей Сербезоглу снова отобрал у него за проявленную к нему «милость».

Вскоре со Стойко приключилась беда «страшнее и горше первой». Ничего не подозревая, он обвенчал с кем-то в Карнобате христианскую девушку, дочь сельского чорбаджия Ювана Кованджиоглу, которая была облюбована местным «султаном» Ахмет Гераем для своего гарема. Разгневанный «султан», случайно встретивший Стойко на дороге из села Костен, чуть было не повесил его на придорожной вербе, угрожая ему ружьем и пистолетом. Стойко спасло только его клятвенное обещание незамедлительно развести новобрачных. По прошествии года Стойко оставил Карнобат и ушел в село Карабунар, а через год он отправился к своим детям в село Арбанаси в окрестностях Тырново.

Это посещение Стойко села Арбанаси в марте 1794 г. придало совершенно неожиданный оборот всей его жизни. Тырновский митрополит — грек Матфей решил предложить вакантную и обнищавшую Врачанскую епархию болгарскому священнику Стойко в расчете на денежный выкуп. После некоторых колебаний Стойко принял предложение Матфея и согласился на выплату непомерно большого выкупа в размере 27 500 грошей, достаточного для покупки 11 000 овец. Эту сумму Стойко надеялся возместить из будущих доходов со своей епархии. Впоследствии он не без горькой иронии вспоминал о том, как хитро провел («габосал») его лукавый Матфей… Стойко был рукоположен в епископы 17 сентября 1794 г. в Тырново и стал именоваться Софронием по монашескому своему имени. В течение трех месяцев оставался в Арбанаси до получения утверждавших его в новом сане и должности патриаршей грамоты из Константинополя и султанского указа. В декабре 1794 г., в лютую стужу и снег, Софроний смог отправиться наконец в свою епархию в надежде быть во Враце на праздник рождества (25 декабря).

Достигнув города Плевена, Софроний был смущен вестью о столкновении мятежного видинского феодала Пазвандоглу с его двумя местными противниками и о военных событиях во врачанских селах. Тем не менее Софроний и его спутники, сопровождаемые стражем-турком, достигли благополучно Врацы, при входе в которую были встречены вооруженными врацкими жителями. Убогий вид епископского дома, похожего на тюрьму, удручил Софрония. Но радостный прием, оказанный Софронию болгарами, никогда не слышавшими проповеди на родном языке и видевшими в нем «некоего философа», вдохнул в него силы и бодрость. Обойдя Врачанский округ для сбора церковной подати, Софроний намеревался собрать ее и в Плевене. Однако вспыхнувшая там распря из-за главенства между двумя мелкими феодалами-турками заставила его отправиться ради безопасности в Арбанаси. В епархии появилась «божиим попущением» чума, и Софроний вынужден был провести в Арбанаси «в страхе смертном» четыре месяца. Счастливая случайность избавила его от заражения чумой, которую он мог получить от поцеловавшего ему руку заболевшего священника.

Годы 1796–1798 оказались для Софрония особенно тревожными и скитальческими. Это были годы осады войсками румелийского Мустафа-паши крепости Видина, которую захватил и оборонял Пазвандоглу. В 1797 г. отряды Пазвандоглу и кырджалиев напали на Врацу, что принудило Софрония ночью бежать в придунайское местечко Рахово (Раховец). Оттуда более спокойным путем он пошел в Арбанаси и, дождавшись там ухода кырджалиев из Врачанской епархии, к осени 1797 г. вернулся во Врацу. Передвижения правительственных войск во главе с капуданом-пашой Хаджи Мустафой, направленных для борьбы с Пазвандоглу, заставили однажды Софрония искать спасения в овчарне и темной январской ночью 1798 г. лесом пробираться в Тетевен.

В том же 1798 г. Арбанаси подверглось нападению кырджалиев из войск капудана-паши Хюсейна, шедших на Видин. Разграблен был и дом Софрония вместе с его «бумагами». Его сын, невестка и внуки спаслись бегством в Котел, а оттуда перешли в придунайский город Свиштов, где Софроний застал их раздетыми и разутыми.

Только в августе 1798 г. Софроний смог попасть во Врачанскую епархию для сбора подати по селам, которые подверглись грабежу турок-делибашей. В конце октября Софроний добрался до Врацы. Но при известии о походе на Врацу войск Али-паши глубокой ночью он снова пустился в путь в поисках убежища в Черепишском монастыре. Монастырь оказался пустым, и Софроний нашел приют в горах в пещере (называемой и поныне Софрониевой), в которой вместе с бежавшими из монастыря монахами прожил более трех недель. Затем по труднопроходимой дороге Софроний двинулся дальше — в монастырь «Семь престолов» Софийской епархии, откуда через две недели направился в свою епархию, преодолев расстояние до Врацы, равное десяти часам обычного пути, за три дня (из-за глубокого снега). Там ему посчастливилось прожить спокойно десяток дней. Однако мирное его житие было нарушено приходом десяти дружин албанцев, занявших все дома, в том числе и епископский. В поисках более надежного жилища Софроний пошел к «татар-аге» — начальнику почтарей-татар, принявшему его по надетой им зеленой шапке-чалме за врача.

На общем невеселом фоне «Жития» этот эпизод описан Софронием с живым юмором. Софроний снова пустился на хитрость: он закутал голову шерстяным платком по татарскому обычаю и с кнутом в руке вышел из городских ворот, выдав себя за татарина. С трудом Софроний со спутниками добрел до Карлуковского монастыря, где отпраздновал рождество 1798 г. Но так как и в нем стало небезопасно от бежавших из войска турок, Софроний надумал пробраться снова в Тетевен, а оттуда в феврале 1799 г. он с трудом прошел путь до Плевена. Вскоре в город нагрянули делибаши Гюрджи-паши. И вот он, шестидесятилетний православный епископ, решился прибегнуть к покровительству старшей жены турка, спрятавшей его в гареме. «Не потому, что некое я зло сделал, а потому что имя мое большое — владыка. А паши — грабители, коли схватят меня, и десятью кошелями не откупиться! А у меня при себе нет и ста грошей!» — смущенно пояснял Софроний. Ситуация, поражающая как значительной долей трагикомизма, так и подлинной человечностью, сплачивавшей простых людей — христиан и мусульман перед лицом опасности. В гареме Софроний прожил двадцать шесть дней великого поста, питаясь кукурузным хлебом и квашеной капустой, «потому что турок тот был бедняк». Дождавшись ухода турецких войск, Софроний пошел в дом своего эпитропа, ведавшего церковным хозяйством. Но через три дня пришла весть о приближавшихся к городу кырджалиях. На этот раз Софроний укрылся за каменными стенами городского караван-сарая, обороняемого вооруженными турками.

Счастье улыбнулось Софронию, и на пасху 1799 г. ему удалось даже отслужить праздничную литургию. Но в тот же день Плевен был наводнен гайдуками Пазвандоглу, Софронию пришлось жить с ними в одном доме, закрываясь башлыком и выдавая себя за писца — «язаджи». «Не мог я ни прочитать что-либо, ни молитву сотворить», — вспоминал он. Софроний бежал во Врацу, по пути в которую он с тремя спутниками ночью в утлой ладье переплыл реку Искыр. Во Враце Софроний прожил до конца октября 1799 г. В октябре он вновь направился в Плевен, где получил от священников собранную подать. Почувствовав опасность от снова собиравшихся в Плевен гайдуков Пазвандоглу, Софроний в начале декабря двинулся в Никополь на правом берегу Дуная. Приближение к Никополю кырджалиев Гявур-имама ускорило уход Софрония в валашский город Зимнич, расположенный на левом берегу Дуная, куда он перешел по проламывающемуся льду и едва не замерз на голой равнине Валашской земли.

В Зимниче у Софрония «денег на прожитье не стало», а ему еще нужно было вносить подать в митрополию. Поэтому пришлось ему подумать о возвращении. Но в это время обстановка в Румелии стала меняться. Талантливый полководец и политик Пазвандоглу вышел победителем из борьбы с правительственными войсками. В 1799 г он был официально признан правителем Видинского округа и получил от султана титул паши. Задумав сменить видинского митрополита, Пазвандоглу принял на эту должность игумена из Валахии Каллиника, который был давним знакомцем Софрония. До получения патриаршего утверждения на митрополичьей кафедре Каллиник нуждался в епископе, который мог бы временно исполнять его обязанности. Поэтому, когда Софроний обратился к Каллинику с просьбой получить для него от Пазвандоглу разрешение на возвращение в епархию для сбора подати, Каллиник добился этого, но затем пригласил его в Видин на короткое время для совершения богослужения. Однако по прошествии срока Софроний был задержан пашой в Видине по проискам Каллиника. За время этого пленения Софронию пришлось претерпеть много страданий и унижений от властного Каллиника, обращавшегося с ним как со слугой. После официального поставления Каллиника в митрополиты, совершившегося в Бухаресте в апреле 1803 г., осенью того же года Софроний смог оставить Видин и уйти в Валахию, в Крайову, так как его Врачанская епархия все еще была во власти кырджалиев.

В Крайове, принятый с почетом правителем Костаки Караджа, Софроний провел двадцать дней, затем он отправился в Бухарест, где в «Бейской академии» учились его внуки Стефан и Атанас. В Бухаресте Софроний нашел гостеприимство и покровительство со стороны угровлахийского митрополита Досифея, который представил его валашскому господарю греку Константину Ипсиланти и некоторым боярам. Досифей испросил у господаря ходатайство о получении для Софрония у Константинопольского Синода и патриарха Каллиника V отпускной грамоты, которая освободила бы его от управления Врачанской епархией. Но, получив долгожданную отпускную грамоту, Софроний глубоко скорбел об оставлении им взятой «на плечи» паствы и нарушении пастырского обета. Он оправдывал себя тем, что «не оставил ее ради почивания своего, но ради большой нужды и тяжкого долга», которым обременили его те, кто не верил, «что разорился народ, а более всего та сторона, что близ Видина, — обиталища варварского…». Софроний старался морально искупить свою вину усердным писанием книг на «нашем болгарском языке», которые могли бы содействовать просвещению его соотечественников.

Жизнеописание Софрония завершается традиционным обращением к читателям с просьбой исправить его «невежество», сподобить трудящегося прощением и быть к нему благосклонными.

3

Так выглядят события, эпизоды и этапы пройденного Софронием тернистого жизненного пути, отмеченные его рукой на страницах короткой, но поучительной автобиографии. Однако сказанного им самим оказывается недостаточно для более полного представления о его жизни, деятельности, моральном и интеллектуальном облике.

Будучи достаточно многословен в передаче, казалось бы, не столь значительных эпизодов, Софроний вместе с тем обходит молчанием многое существенное в своей биографии, что может быть в известной мере восполнено по другим источникам.

Загадочным представляется и отсутствие в жизнеописании даже намека на знаменательное событие в жизни Софрония (в то время еще Стойко): встречу в Котеле в 1765 г. с посетившим его Паисием Хилендарским. Вещественным результатом этой встречи является сделанный Стойко список с принесенной Паисием его «Истории славеноболгарской» — наиболее ранний (1765 г.) из всех известных списков, сделанных в Болгарии, называемый «Первым Софрониевым»[253]. Рукопись эта с заклинательно-охранительной записью Стойко, ее исполнителя, была оставлена на сохранение в местной церкви апостолов Петра и Павла.

В двух строках «Жития» говорит Софроний о своем посещении Афона (в 1774 г.) и преподавании в Котеле («пошел я во Святую Гору и прожил там шесть месяцев. И пришел оттуда и учил детей книжному учению…»). Можно предполагать, что на Афон Стойко влекли культурно-национальные интересы и просветительные запросы, возникшие, вероятно, под воздействием встречи с Паисием Хилендарским. Оттуда он вернулся обогащенный познаниями в церковнославянском языке и богослужебной практике. Школьным преподаванием Софроний занимался, вероятно, с 1762 по 1792 г. Важно отметить, что проповедь Софрония была популярна потому, что он, как сказано в «Житии», учил «на нашем болгарском языке».

Почти ничего не говорит Софроний в «Житии» о своей многолетней работе в качестве переписчика, оформителя и составителя церковнобогослужебных и учительных рукописных или старопечатных книг. Помимо упомянутого списка «Истории славеноболгарской» им были переписаны сборник слов и поучений «Дамаскин» (в 1765 г.), три списка «Часослова» (первый в 1768 г.), «Жеравненский сборник», найденный в с. Жеравна близ Котела, второй список «Истории славеноболгарской» (1781 г. с добавлениями и поправками Софрония и изменениями в языке), рукописный архиерейский «Служебник» — «Чиновник» (видимо, в 1794 г.), бывший постоянным спутником странствий Софрония (до 1800 г.), два переводных Видинских сборника поучений (1802 г.). Еще более плодотворными стали книжные труды Софрония после его переселения в Валахию (Румынию) осенью 1803 г., когда он поселился в Бухаресте и там в спокойной и доброжелательной обстановке написал свое «Житие», а также составил из разных источников, перевел, снабдил своими добавлениями и толкованиями, переписал следующие книги: «Исповедание православныя веры» (1805 г.), «Недельное евангельское толкование и Катехизис» (1806 г.), «Кириакодромион сиречь Неделник» (напечатан в Рымнике, теперь — Вылча, — в Румынии, 1806 г.), «Театрон политикон сиречь Гражданское позорище» (1809 г.)[254]. «Кириакодромион» оказался первой печатной книгой на живом болгарском (а не церковнославянском) языке.

Софроний был также искусным переплетчиком и хорошим каллиграфом, оставившим образчики своего мастерства. В Котеле Софроний переплел сохранившиеся до нашего времени книги: печатную «Цветную триодь» — «Пентикостарий» (1767 г.), рукописную «Постную триодь» XVI в. (1769 г.), старопечатный «Часослов» (1770 г.) — все они с записями, содержащими упоминание имени Стойко. Особо заслуживает быть отмеченной «Постная триодь» (переплетенная, вероятно, для храма св. Николая в селе Жеравна), которая хранится в Отделе рукописей Библиотеки Академии наук СССР в Ленинграде, куда она была передана известным русским славистом П. А. Сырку[255]. В Бухаресте Софронием были переплетены (оправлены в доски, обтянутые кожей с орнаментом) собственные рукописи — «Исповедание православныя веры» вместе с «Житием» (1805 г.) и «Гражданское позорище» (1809 г.). Прекрасная каллиграфическая школа и художественная одаренность Софрония — орнаментщика рукописей — были высоко оценены знатоком южнославянской письменности А. И. Яцимирским[256]. Однако оба эти вида деятельности Софрония обойдены молчанием в автобиографии.

О последнем, весьма плодотворном, периоде жизни Софрония в Бухаресте (1803–1813 гг.), где развернулась его писательская и общественно-политическая деятельность, можно судить по косвенным данным в печатных и архивных источниках.

В Бухаресте Софроний общался как с румынами и греками, так и с болгарами, образовавшими довольно многочисленную колонию. В 1804 г. там был создан, видимо не без участия русского консула Луки Кирико, игравшего активную роль в политической жизни Валахии в 1802–1812 гг., неофициальный болгарский благотворительный комитет. Основателями комитета были Иван Замбии (уроженец Врацы) и Атанас Некович. В 1807 г. Атанас Некович возвратился из Петербурга, где (вместе с Иваном Замбиным) он был признан представителем болгарского народа. Главной целью комитета было содействие устройству и обеспечению болгарских переселенцев в Молдавии, Валахии и в землях Новороссии — юго-западной окраины Российской империи. Однако под этим прикрытием он занимался тайной вербовкой болгар для восстания против турецкого ига и участия в действиях русских войск в 1806–1812 гг. против Турции. Вполне естественно, что к деятельности комитета был привлечен Софроний, единственный в городе болгарин, облеченный саном епископа, пользовавшийся покровительством митрополита Досифея, а через него и господаря Константина Ипсиланти, который сам перешел на русскую службу и эмигрировал в Петербург в 1806 г.

Ввиду этих обстоятельств, а также, по-видимому, в силу своего личного авторитета Софроний практически стал представителем комитета перед командованием русской Молдавской армии. Есть свидетельства о том, что Софроний имел деловые связи с консулом Кирико, со всеми последовательно сменявшимися главнокомандующими русской Молдавской армией (в 1806–1812 гг.), среди которых должны быть упомянуты генералы И. И. Михельсон, князь А. А. Прозоровский, князь П. И. Багратион, граф Н. Μ. Каменский, Μ. И. Кутузов, Μ. А. Милорадович, адмирал П. В. Чичагов. К Софронию обращался А. А. Прозоровский, возлагавший надежды на восстание болгар, которое должно было содействовать русским войскам[257]. Это содействие было обещано Софронием и другими членами комитета при условии вступления русских войск в болгарские земли на правом берегу Дуная. Национальные и политические настроения Софрония выразились в его письме (от 10 января 1808 г.) на имя И. А. Замбина, который представил письмо в Петербург. В этом письме, составленном, возможно, под влиянием И. А. Замбина, Софроний писал — «по сану своему под клятвою» — о своих «единоверцах… помянутой нации славянского народа», что «они все единодушно жаждут желанием быть с преданностью под российскою державою, но не имеют случая испросить онаго себе величественного покровительства!». По повелению императора Александра I письмо Софрония вызвало целую переписку. По приказанию князя Прозоровского Софроний был приглашен для беседы с генералом Милорадовичем, отозвавшимся о нем в своем докладе весьма положительно и сообщившим ему, что его письмо было «принято с особым благоволением» в Петербурге.

Более оживленная политическая деятельность была проявлена Софронием в 1809–1810 гг. В это время главнокомандующий граф Каменский готовил русскую армию к походу в Северную Румынию. В этих действиях вместе с русскими войсками должен был принять боевое участие и вновь сформированный отряд болгарских волонтеров, названный «Земским болгарским войском». В связи с этим Софроний обратился с воззванием к болгарскому народу — «роду болгарскому», которое было издано в Бухаресте в начале 1810 г., как надо полагать, с ведома графа Каменского. Сообщая соотечественникам о приближении избавления от «турецкого варварского мучительства» и о предстоящем вступлении на землю Болгарии «крестоносного воинства» императора Александра I, Софроний заканчивал воззвание следующими словами: «И имейте их каквото единороднии братия вашя; верно и любезно послужите им и приимите их в доми вашя; и угостите и почетите их; и камо хочут да поидут, праведно на путь наставляйте их нелестно…». Софроний заклинал болгар в особенности остерегаться «юдиного предательства» как «огня геенского».

Воззвание было издано от имени «Серафима, архиерея болгарского», но в конце его была проставлена подпись — «Софроний, архиерей болгарский». Эта двойственность в написании имени в заголовке и в конце воззвания, очевидно, была вызвана тем, что в Болгарии с 1794 по 1805 г. Софроний был известен под именем «Серафима архиерея» и даже так подписывался. В ноябре 1810 г. Софроний обратился с письменным ходатайством к графу Каменскому об определении его в какой-либо монастырь — «для успокоения и пропитания старости моей». Согласно постановлению Молдаво-влахийской экзаршеской консистории от 23 декабря 1810 г., выбор такого монастыря был поручен митрополиту Игнатию. В связи с просьбой Софрония возникла переписка «Об определении престарелому болгарскому епископу Софронию Врачанце, жительствующему в Букуресте, одного монатыря для пропитания, прожития». Последние годы своей жизни Софроний, пользовавшийся по распоряжению адмирала Чичагова покровительством русского консульства, прожил, очевидно, в одном из пригородных бухарестских монастырей. Оттуда им в мае 1811 г. было отправлено прошение на имя главнокомандующего Μ. И. Кутузова о предоставлении депутату А. Нековичу места близ реки Олта, где было бы устроено село для болгарских беженцев в Валахии. Последним известным документом с подписью Софрония (и подписями других четырех депутатов) было благодарственное письмо Болгарского благотворительного комитета от 4 августа 1813 г. Атанасу Нековичу за его усердные труды на пользу болгарскому народу. По-видимому, в сентябре 1813 г., после двухмесячной болезни, Софроний умер. Место его погребения неизвестно. Существует предположение, что он был похоронен в монастыре Шербан Вода, расположенном в трех километрах от тогдашнего Бухареста.

Прижизненным выражением признания заслуг Софрония перед Отечеством явилась панегирическая ода, написанная 25 марта 1813 г. болгарским учителем из г. Трявна Димитром Попским, его «духовным сыном», восхваляющая достоинства «милостивого благотворителя» и проникнутая патриотизмом[258]. По своей форме она перекликалась с подобными силлабическими произведениями — «виршами» русских стихотворцев второй половины XVII в. Димитрия Ростовского и Симеона Полоцкого. Прижизненными оказываются и четыре изображения Софрония. Два из них — автопортреты, помещенные самим Софронием в написанных им рукописных сборниках[259], исполнены довольно неискусно акварелью и близки друг другу по композиции. Два других написаны с натуры маслом в Бухаресте, оба имеют надписи с именем и титулом Софрония, один портрет датирован 1812 г.[260].

4

Ученых давно уже интересует вопрос о том, когда, где и для чего (или для кого) Софроний написал свое «Житие» и какова была дальнейшая судьба этого произведения. Но наука не располагает точными данными для ответов на эти вопросы, и по этому поводу возникают более или менее убедительные предположения.

В отношении датировки «Жития» большинство исследователей едины — намечают период с конца 1803 г. до 1806 г. с возможным ограничением в пределах 1804 г. Такая дата обосновывается следующим образом. Упомянутая выше рукописная книга (сборник автографов Софрония из собрания ГПБ в Ленинграде, № 1204), в которой находится «Житие», имеет датированное предисловие автора (24 мая 1805 г.). В этой книге почерком Софрония сделана единая нумерация листов для двух последних (по порядку) входящих в нее сочинений, т. е. для рукописи «Систима и религия мохамеданския» и для примыкающего к ней «Жития» (а предшествующие два сочинения имеют свою отдельную нумерацию листов)[261]. В конце «Жития» Софроний писал: «… тружусь я сейчас днем и ночью, чтобы написать несколько книг…». Очевидно, речь идет об указанной книге (№ 1204), в которой всего (вместе с «Житием») содержится 4 сочинения, а также, может быть, о книгах «Недельное евангельское толкование и Катехизис» (1806 г.) и «Кириакодромион», рукопись которого была начата печатанием 24 апреля и завершена в виде издания 25 ноября 1806 г. В дальнейшем у Софрония такая ситуация напряженной работы по подготовке нескольких книг не повторялась. Таким образом, «Житие» могло быть написано в указанный период несколько раньше или позднее книги 1805 г., в которой оно находится. Н. С. Державин убедительно предполагал, что «Житие» было написано около 1804 г. В. Сл. Киселков с меньшими основаниями относил создание «Жития» к 1812 г.

Немало затруднений вызывают попытки выяснения обстоятельств и целей создания «Жития». Н. С. Державин высказал предположение, что после переезда Софрония в Бухарест, где он был радушно принят митрополитом Досифеем, «Житие» и было написано автором по предложению Досифея в качестве справки о своей прошлой жизни и деятельности. В такой справке, содержащей правдивую и обстоятельную картину событий в болгарских землях Османской империи, могли быть заинтересованы, кроме Досифея, господарь Константин Ипсиланти и его окружение, опиравшееся на Российскую империю в своей противотурецкой политике[262]. Исследователь указывает при этом на сообщение Софрония о том, что он рассказывал Досифею, Константину и некоторым вельможам (болярам), как он жил в Видине, сколько нужды и горя претерпел там, а затем особо пересказал Досифею все свои беды, как его обманули и дали епархию за высокий выкуп и т. п. По-видимому, эти беседы и «натолкнули Софрония на мысль изложить их в письменной форме»[263]. Эти обстоятельства, по мнению Н. С. Державина, во многом объясняют особенности содержания «Жития». Если оно составлялось для бухарестских греков из числа фанариотской аристократии, то, во-первых, становится естественным умолчание Софрония о его встрече с Паисием Хилендарским и переписывании им антигреческой по содержанию «Истории славеноболгарской». Во-вторых, этой же тенденции отвечает то, что Софроний не подчеркивает в «Житии» своего чувства протеста против угнетавших его иерархов греческой церкви. В-третьих, «Житие» не адресовано непосредственно болгарским читателям, так как автор не обращается к ним прямо (не говорит — «вам», «вы»), а пишет в третьем лице («им», «они»): он старается написать несколько книг — «на нашем болгарском языке с тем, дабы если невозможно мне сказать им устами моими и услышать им от меня грешного некое полезное поучение, то хотя бы они могли прочесть писание мое…». Здесь в оригинале личные местоимения третьего лица множественного числа — «им» «тие», а также словосочетания в повелительном наклонении «да прочтут», «да молят», по мнению исследователя, говорят «о болгарском народе как о третьем для собеседников лице»[264].

Эти предположения представляются спорными и могут вызвать контраргументы, тоже предположительные. «Житие» написано в основном на болгарском языке, а если бы оно предназначалось для греков Досифея, Константина Ипсиланти и других, было бы естественнее изложить его по-гречески, что, по-видимому, было доступным для Софрония[265]. «Житие» не адресовано Досифею или другим высокопоставленным лицам. Стиль «Жития» рассчитан скорее всего на демократические читательские круги. Обращение Софрония к болгарам в третьем лице (в повелительном наклонении) могло быть естественным, если он имел в виду будущих читателей вообще («им», «они»), а не каких-либо конкретных современных ему адресатов.

Автограф «Жития» Софрония был, очевидно, им самим помещен в написанный им же тщательно церковным полууставом и, верятно, им же переплетенный большой сборник (363 листа, форматом в лист), содержащий следующие сочинения: 1) «Исповедание православный веры христианския…» — компиляция, в основу которой положен перевод с греческого сочинения богослова и философа Евгения Вульгариса[266]; 2) «Повесть о веры и о обычай еврейския» — перевод с греческого сочинения Павла Медийского (отца Неофита); 3) «Систима мохамеданския и религия их» — перевод книги Дмитрия Кантемира «Систима или состояние мухаммеданския религии», СПб., 1722[267].

Указанные три сочинения были объединены предваряющим их общим заглавием, которое начинается сообщением Софрония: «Люботрудным тщанием исписах сию книгу Исповедание православныя веры христианския…» — и завершается упомянутой выше датой: «И в совершение досие в лето 1805, маиа 24». Непосредственно вслед за названным третьим сочинением, начиная с 169 листа, в книге следует «Житие и страдания грешнаго Софрония» (не датировано автором)[268].

Судьба этой рукописной книги Софрония, до того как она попала в собрание рукописей крупного русского историка Μ. П. Погодина (1800–1875 гг.), остается неизвестной. Впервые на «Житие» Софрония (и, очевидно, именно по автографу, содержащемуся в данной книге)[269] обратил внимание русский славист В. И. Григорович, когда книга находилась в каком-то из рукописных собраний России. В. И. Григорович снял копию с автографа «Жития» и передал ее в Одессе (между 1857 и 1861 гг.) видному болгарскому писателю, журналисту и ученому Г. С. Раковскому, который опубликовал это произведение в 1861 г. в издаваемой им газете[270]. Первая публикация «Жития» была важным явлением в культурной жизни болгарского народа, хотя с научной точки зрения она далеко не совершенна. Некоторые места текста показались издателю «невразумительными», и он внес в них собственные изменения. Последующие два болгарских издания «Жития», осуществленные В. Д. Стояновым[271] и А. Теодоровым-Баланом[272], основывались на первом издании, вводили новые изменения текста и тем усугубляли его ошибки.

Первым в печати обратил внимание на автограф «Жития» (хранящийся в собрании Μ. П. Погодина) и кратко описал его крупный русский филолог А. И. Соболевский[273], а первое научное исследование и издание автографа (с его переводом на современный болгарский язык) было осуществлено болгарским ученым П. Н. Орешковым в 1914 г.[274]. Это образцовое издание не утратило своего значения до настоящего времени и легло в основу последующих публикаций и изучений «Жития»[275].

Первый перевод «Жития» Софрония на русский язык был опубликован (без указания имени переводчика) в 1877 г.[276]. Перевод сопровождался краткой характеристикой деятельности Софрония и его эпохи. Издание имело важное значение для своего времени, так как в обстановке начавшейся русско-турецкой войны (приведшей к освобождению Болгарии) оно впервые и в доступный форме познакомило русских читателей с автобиографией Софрония. Теперь этот перевод следует признать устаревшим, так как, во-первых, он основывался на неисправном тексте памятника (по изданию В. Д. Стоянова), а во-вторых, стиль языка и лексика перевода далеко отступали от особенностей подлинника.

Работа над новым переводом «Жития», подготовленным для настоящего издания, потребовала, с одной стороны, внимательного изучения языка этого произведения, а с другой — отыскания в современном русском языке таких эквивалентов оригиналу, которые могли бы содействовать не только наиболее адекватной его передаче, но и воспроизведению, насколько это возможно, стилистического колорита памятника.

Язык «Жития» весьма сложен, так как содержит сосуществующие в нем элементы языков живого болгарского (современного Софронию, но несколько отличающегося от болгарского и литературного и народного языка нашего времени) и церковнославянского (но уже отличающегося от его средневековых книжных образцов) с довольно значительным включением турецкой лексики — через посредство живого языка болгар, а также греческой лексики — через посредство языка церковной традиции. В результате получилась своеобразная смесь испорченного и приспособленного церковнославянского языка с многочисленными просторечными выражениями, формами болгарской диалектной грамматики и пестрой лексикой. Именно это приближение языка «Жития» (по сравнению с «Кириакодромионом» и другими проповедническими работами Софрония) к живой речи со свойственными ей тюркизмами делало его доступным для широкого круга элементарно грамотных читателей и слушателей. Воспитанный на образцах церковноучительной греческой литературы и книжной церковнославянской традиции, Софроний сумел, однако, ограничить их воздействие на его «Житие». Язык «Жития» был органическим выражением его содержания: биографическая канва повествования требовала выбора соответствующих языковых средств, подсказанных Софронию его писательским чутьем и его ориентацией на демократический круг читателей. Эти тенденции в языке Софрония подтверждаются следующими лингвистическими наблюдениями.

Из живых грамматических форм тогдашнего болгарского языка в «Житии» могут быть указаны в качестве примеров: глагольные «да» — конструкции, почти полностью вытеснившие в тексте церковнославянские инфинитивы на — ти: да пойду — пойти; да преминем — перейти; да пиша — писать; да му сторят — сделать ему, да събират — собирать, да служа литургия — служить литургию. Инфинитивы на — ти встречаются лишь в концовке «Жития», в соответствующей церковнославянской модели: прощение сподобити и дабы (да бы в тексте) получити и нам. В местоимениях — народно-разговорные формы: го — его; му — ему; ги — их (наряду с более редкими церковнославянскими его, ея, их). Очень типичны формы с определительным грамматическим артиклем: от касапите — у мясников; на скелята — на пристань; при царските палаты — у царских палат; роднините мои — мои родичи; до владиката — к владыке; турцыте — турки; клисурата — теснина; пашата — паша; на земята — на землю; у моята хижа — в моей хижине (доме); през полето — через поле. Церковнославянские падежные формы, как почти совсем несвойственные новоболгарскому языку и речевой практике автора, заменяются обычно аналитическими конструкциями (предлог + имя в основной форме): на двоица джелепы — двоим прасолам; на книжное учение — книжному учению; на Осман Пазар — Осман Пазара. Чрезвычайно употребительны (вследствие своей закономерности в живом языке) в тексте «Жития» словосочетания с правильным предлогом, но с именем в основной форме (в так называемом общем падеже): по греческий язык (вм. по греческому языку); сас судия турецкий; сас московиц(а) — с московцем; от студ и страх; по села — по селам; от Враца; со слезы — со слезами; по някоя причина — по некой причине. Из падежных форм более употребительна форма винительно-родительная существительных мужского рода в единственном числе, а также родительный падеж в роли общего падежа: а) сына моего; убесете того пезевенка — повесьте этого сводника; уфатил брата ея — схватил ее брата; и подадоха ми… коня моего; наишле едного турчина — нашла одного турка; б) а он привика на человека своего — а он крикнул своему человеку; а он седяше на коня своего; сас того Милоша — с тем Милошем.

Наряду с этим в тексте «Жития» встречаются и правильные церковнославянские падежные формы: главы моея; главу мою; божиемь (вм. божиим) попущением; по делом мои(м); по плещима моима (двойственное число). Однако по сравнению с языком «Кириакодромиона» в «Житии» церковнославянских форм гораздо меньше. Воздействие церковнославянского языка сказывается и в употреблении словосочетаний «да + глагол»: да принесут; да соберуть, да подадуть.

Общему характеру грамматического строя языка «Жития» соответствовала его лексика с преобладающими в ней просторечными и диалектными словами и фразеологизмами. Следует отметить, что языковое чутье Софрония освободило его от диалектной ограниченности и привело к использованию помимо слов родного котлянского говора (восточноболгарского) также слов западных областей Болгарии, с населением которых ему пришлось общаться в течение десятилетия. К словам котлянского говора относятся: минуваше — проходило; заборавих — забыл; да приемниш — принять; тогива — тогда; заключил — посадил (в тюрьму); излазы — выходит; камто — к; найдоша — нашли; рогозина — рогожа. К западноболгарским относятся: докле — пока; да тража — искать; спроти — взамен, вместо; изгабосаха — провели, обманули[277].

Софроний не чуждался в «Житии» тюркизмов и грецизмов, прочно вошедших в речевой обиход его и его современников. Эти тюркизмы придают языку «Жития» своеобразный местный колорит, усиливают его экспрессивность и непосредственность. В отдельных случаях Софроний прибегал и к более редким грецизмам, проникшим из языка греческой церкви: октоих (название книги), афоресмо — запрещение, хиротониса — рукоположить; мартория — свидетельство; аргосва — запрещал; протосингел — владычный секретарь. Все эти языковые средства укладывались Софронием в предельно сжатую и особенно выразительную в своей лапидарности фразу, часто сдобренную остротой мысли, интонацией неприправленной горечи или легкого юмора.

Таковы общий облик и основное содержание «Жития» и характеристика Софрония — учителя и проповедника, просветителя и писателя, ревнителя славянского слова и борца за природный болгарский язык, дополненные чертами его общественно-политической деятельности последнего десятилетия жизни. Последователь Паисия Хилендарского, Софроний опередил его на поприще народного просвещения, в основу которого, по его убеждению, должен был лечь живой болгарский язык.

Автобиография Софрония содержит все элементы целеустремленного литературного произведения, рисующего безотрадную картину жизни и бедствий болгарского народа в условиях политического и духовного порабощения во второй половине XVIII в. Сила познавательного и эмоционального воздействия «Жития» на читателей кроется в живом чередовании описанных автором всевозможных эпизодов из его жизни, полной страданий, типичных ситуаций окружавшей его действительности, правдивых деталей быта и безыскусственности лиричного повествования. Пером мемуариста Софроний увековечил картины давней истории болгар, сохранил возможность последующим поколениям воспринять и перечувствовать это прошлое, соотнести его с расцветом болгарской современности.

5

Перед современной наукой возникает воспрос о месте «Жития» Софрония не только в истории болгарской литературы и культуры, но и в истории всех славянских и — шире — всех европейских литератур. Попытаемся определить основные аспекты этой неизученной проблемы.

Следует прежде всего заметить, что XVIII — начало XIX в. для Болгарии были периодом начала болгарского национального Возрождения, совпадавшим в основных своих социально-экономических и культурных проявлениях с общим переходным периодом от средневековья к новому времени. Следует также принять во внимание, что именно в переходные периоды истории человечества литературы всех народов требуют особенно пристального изучения в отношении их связей с литературными процессами, им предшествующими и за ними следующими. Дело в том, что в переходные периоды всегда происходит крутая ломка в идеологии, а в тесной связи с этим — и в литературах, что сопровождается наиболее острой (по сравнению с периодами относительно устойчивой эволюции) борьбой и наиболее эффективным объединением старых и новых начал. Во времена таких преобразований идейно-эстетическое новаторство начинает господствовать над традициями, но сравнительно быстро и само оно преобразуется в традиции нового рода.

Крупные в историко-литературном отношении переходные периоды отчетливо обозначаются на исторических гранях сменяющих друг друга общественно-экономических формаций. В данном случае речь идет о довольно продолжительном и очень трудном времени, когда феодализм вытеснялся капитализмом. В истории разных европейских народов хронологические границы этого периода далеко не всегда совпадают, хотя в пределах веков они в целом вполне соотносятся друг с другом. В литературах этих народов переходный период находит национально-своеобразные формы своего отражения, но и здесь обнаруживаются своя локальная типовая близость и соотнесенность основных идейно-эстетических процессов и форм. В особенности такая близость становится очевидной у генетически родственных и исторически связанных народов, какими являются, как известно, славянские народы. Применительно к нашей теме необходимо по-новому взглянуть и на тот общеизвестный факт, что творчеству Софрония Врачанского предшествовало творчество Паисия Хилендарского.

Эти выдающиеся писатели принадлежали к смежным поколениям и создавали произведения в разных жанрах, но были связаны лично и идейно, оба они были первыми просветителями и зачинателями национального Возрождения Болгарии. Такие предпосылки позволяют нам поставить вопрос: случайными или нет были идейно-литературные новации Паисия и Софрония? Можно ли говорить о закономерности зарождения и смены их жанрово-стилистических опытов? Следует ли искать типологическое место их творчества в общем процессе литературного развития Европы?

По-видимому, ответы на эти вопросы должны привести нас к определению места и значения творчества каждого из названных писателей в литературном процессе славянского, а может быть, и европейского междуформационного периода. Такая задача, как мы полагаем, может найти свои исторические и теоретические основания скорее всего в том случае, если творчество Паисия и Софрония будет рассматриваться совместно, τ. e. в свойственных ему идейном единстве и жанрово-тематическом различии одновременно при соотнесении этих явлений с широким литературным окружением.

Для того чтобы ретроспективным путем приблизиться к рассмотрению поставленных вопросов, следует отметить, что на исходе затянувшегося (особенно в южнославянских и восточнославянских странах) феодального средневековья большое значение приобретают определенные закономерности преобразования тех традиционных жанров, которые веками господствовали в средневековых литературах. К таким наиболее важным жанрам средневековья принадлежали историография и агиография, т. е. как раз те жанры, которые, как увидим далее, имели прямое отношение к творчеству Паисия Хилендарского и косвенное — к творчеству Софрония Врачанского.

Средневековое литературное творчество развивалось преимущественно в строго регламентированных условиях той или иной сословно-корпоративной среды, непосредственно отражало ее прямолинейные идейные требования и устойчивые эстетические вкусы[278]. Длительное преобладание корпоративно-традиционных начал творчества способствовало тому, что направляющей формой средневекового литературного процесса стало развитие более или менее обособленных жанров, каждый из которых отвечал определенным идеологическим потребностям своей общественной среды и способен был соответственно им организовать литературное движение. Первоначально функция жанра была не столько литературной, сколько внелитературной, обусловленной нуждами социальной практики (религиозно-учительной, военной, политической, юридической, бытовой), и поэтому жанр (например, житие святого, воинская повесть, сатирическая новелла и т. п.) оказывался тем связующим звеном, которое соединяло определенные типовые формы социального самосознания и политического предназначения с общепринятыми в каждом таком случае формами их литературного воплощения. Литературные жанры в Древней Руси, например, постепенно исторически видоизменялись и образовывали сложные объединенные системы[279]. По мере приближения к новому времени постепенно возрастала индивидуализация авторского творчества, которая влекла за собой освобождение жанров от их внелитературных функций, нарушение привычных жанровых и стилистических традиций. Но вне традиций никакой литературный процесс вообще невозможен, и само появление новаторства осуществляется как борьба с традицией. Отсюда и сущность и форма литературного новаторства не могут быть произвольными, а, напротив, в значительной мере определяются теми унаследованными стереотипами, от которых писатели отталкиваются. Художественным «чудом» является качественная сущность литературной новации (определяющая ее индивидуальное и вечное значение), а не ее всегда исторически обусловленная типовая принадлежность.

Мы полагаем, что именно в таких условиях зарождались жанры литературы нового времени. Поэтому в переходный период средневековые жанры не столько отвергались писателями, сколько служили основой для возникновения новых жанров и творчески перерабатывались под давлением новых социальных потребностей, идей и вкусов. Возникающие жанры художественной литературы начинали формироваться в это время при помощи использования высоких достижений старых полулитературных жанров средневековья[280].

В западноевропейских литературах подобного рода процессы наблюдались со времен позднего средневековья и до позднего Возрождения. Блестящим результатом таких внутрижанровых преобразований явилась «Божественная комедия» Данте, новаторски видоизменившая древнейший жанр христианских загробных «видений» (не чуждый, как известно, и древнерусской литературе: «Хождение Богородицы по мукам», XII в.). Из поздних явлений того же порядка всем памятен «Дон Кихот» Сервантеса, где проблема гуманизма поставлена в форме пародии на старые рыцарские романы. Возможно, именно последнее обстоятельство было одной из причин недооценки современниками этого вечного произведения. Известно также, что глубочайшие трагедии Шекспира на исторические темы, его «хроники», во многом зависели от английской историографии XVI в., не утратившей еще связей со средневековой хронографией. Принципиальная новизна всех этих неповторимых литературных явлений едва ли может быть оценена во всей полноте без учета их тематической и жанровой преемственности по отношению к старым традициям, из которых они исходили и с которыми они боролись.

Если говорить о литературах славянских, то и они, подобно всем европейским литературам, опирались на более или менее однотипную традицию литературного средневековья, с тем, однако, отличием, что феодальная направленность этой традиции, в особенности — церковнофеодальная, здесь проявилась значительно сильнее и длительнее, чем направленность «бюргерская» (или «посадская»). Отсюда, в частности, в этих литературах оказывалась более устойчивой зависимость творчества писателя от авторитета жанровых традиций. В славянских литературах, и главным образом в восточно- и южнославянских, перестройка жанров была одной из основных особенностей литературного процесса переходного периода. Удельный вес этого явления был здесь более значительным, чем в литературах западноевропейских. Происходило это потому, что по ряду исторических причин славянские литературы в средние века не успели приобрести разветвленной социальной и жанровой дифференциации и труднее освобождались от своих старых внелитературных общественно-идеологических функций.

Особенно важное государственное, политическое, юридическое и литературное значение на протяжении всего средневековья имело историческое и историографическое творчество. Летописи и хроники, проникнутые провиденциальным мировоззрением и деловой целенаправленностью, стали превращаться в переходный период в историографию национально-патриотического, прагматического, а затем и просвещенческого характера.

Старинные идеи летописцев под пером новых историографов концентрировались, публицистически заострялись и получали конструктивную стройность. Историограф отказывался от продолжения погодной летописи или пополнения хронографических очерков на основе переработок предшествующих сводов с добавлением к ним текущих событий. Он всякий раз писал, как ему казалось, «историю» заново в виде целостной, компилятивно-тенденциозной, снабженной программным предисловием, поучительной и увлекательной «краткой» книги (хотя в действительности нередко эти книги оказывались весьма обширными). Такого рода переработкам подвергались взгляды и творческие принципы средневековых славянских летописцев и хронистов, например русского Нестора («Повесть временных лет», начало XII в.), чешских Козьмы Пражского (XII в.) и Далимила (XIV в.), польских Кадлубека (XIII в.) и Длугоша (XV в.), с которого и начинается переходный период славянской историографии.

В славянской историографии создавался целый комплекс устойчивых идей, свидетельствующий о том, что в это переходное время гуманистические представления авторов, не успев еще отделиться от средневековых традиций, оказались уже теснимыми первыми идеями Просвещения, окрашенными в каждом случае в национально-патриотические тона. Историографические идеи о «пользе истории» для развития современного общества, истории как «учительнице жизни» (для каждого человека, в частности, и для монархов в особенности), о происхождении славян из единого «корня», восходящего к библейским персонажам (например, рассказы о внуке Ноя князе Мосохе как основателе Москвы) или легендарным героям (о Русе, Лехе и Чехе — основателях трех братских народов), о древнейшей славе этих народов, об их победах над мировыми монархиями (Византией и Римом), о преемственности от этих монархий традиций власти и ее символических регалий, о просветителях славян, их древней книжности, «божественности» и великолепии их языка — все это свидетельствовало о том, что современная история считалась прямым и законным продолжением истории древней, как и, в свою очередь, легендарной предыстории. Поставив свой труд на службу «Роду и Обществу» (по сербскому историографу Й. Раичу), историографы утверждали (как ппсал анонимный русский историограф XVII в.), что благодаря «истории» мы «от прошедших дел настоящее познаваем, а будущее (история) разумом изобразует».

Весь этот комплекс историографических идей последовательно переносился из страны в страну по мере вступления каждой из них в переходный период своего развития, но в каждой стране он получал новое и своеобразное национально-патриотическое воплощение. Эти пути славянской историографии обозначаются вехами обширных сочинений польских авторов, излагавшихся сначала на латинском, а затем и на народном языках (хронографические книги Μ. Кромера, Μ. Стрыйковского, С. Сарницкого, Μ. Бельского, Μ. Меховского и др., XVI в.). Затем в это течение входит книга далматинца Мавро Орбини (1601 г.), изданная позже и в русском переводе («Книга историография початия имене, славы и разширения народа славянского…», 1722 г.), и получившие общеевропейское значение двенадцатитомные «Анналы» итальянского кардинала Цезаря Барония (1588–1607), которые были впоследствии сокращены польским писателем Петром Скаргой и в таком виде изданы также по-русски («Деяния церковная и гражданская», 1719). Впоследствии эти два труда в их русских изданиях оказали влияние на южнославянскую историографию, в особенности на Паисия Хилендарского. Однако еще до этого, и вслед за польской историографией, получает значительное развитие историография украинская с ее знаменитым «Синопсисом» (1674 г.), переиздававшимся в России до начала XIX в. (сочинения Л. Боболинского, «Самовидца», Г. Грабянки, С. Величко), вплоть до «Истории Русов или Малой России» (XVIII в.), автор которой, по словам А. С. Пушкина, обладал «кистью великого живописца». Пользуясь традициями киевского «Синопсиса», трудов Орбини, Барония и других, а также с необычайной силой преодолевая эти традиции, с конца XVII в. создается русская историография (анонимный историк царя Федора, Ф. Грибоедов, А. Лызлов, Т. Каменевич-Рвовский, Д. Ростовский, А. Манкиев), достигающая высокого взлета в больших трудах В. Татищева, великого ученого Μ. Ломоносова («Древняя российская история», 1766 г.), Μ. Щербатова и других, — до последнего «историографа» (официально носившего этот титул) Н. Карамзина («История государства Российского», 12 тт., 1816–1829 гг.).

Одновременно с этим процессом развития русской историографии в Болгарии создается «История славеноболгарская» (1762 г.) — труд первого «будителя» национального Возрождения Паисия Хилендарского, затем «Зографская болгарская история», «История во кратце о болгарском народе славенском» Спиридона (1792 г.). Близкий к этому путь проходит сербская историография от обширной «Славяно-сербской хроники» Юрия Бранковича (начало XVIII в.) до четырехтомного труда Йована Раича «История разных славянских народов» (Вена, 1794–1795 гг.).

Развитие историографии переходного периода приобрело значение обширного течения общественной мысли и публицистики научно-литературного характера, которое получало различные формы в разных социальноисторических условиях. Если, например, русская историография стремилась осветить славное происхождение русских и воспроизвести грандиозную историю русской монархической государственности, то болгарская историография в тяжелых условиях турецкого порабощения стремилась воспеть славу древнему Болгарскому царству и призвать народ к национальному возрождению. Поэтому соответственно различались возникшие почти одновременно, но в разных условиях, труды Ломоносова и Паисия Хилендарского: первый из них остается историографической вершиной эпохи в смысле научном, хотя и не отвергает целиком исторические «басни», второй же, гораздо более легендарный, получает непреходящее место в историографической публицистике. Но в целом историография обладала общетиповой идеологической программой, состоявшей в том, чтобы наставлять нарождающиеся нации примерами громкой славы их далеких предков (обычно фантастических) и позднейших героев на полях брани и в государственных советах. Историография эта по своим сюжетам и методике долгое время оставалась баснословной и легендарной, приобретая именно поэтому наибольшее литературное значение. Версия в ней господствовала над фактом, а повествовательная компиляция — над историческим анализом. Если речи исторических героев или обстоятельства их жизни оставались неизвестными, то они нередко придумывались историографами (даже в XVIII в.). В историографическом изложении традиционно-книжные сюжеты или документальные факты перемежались с фольклорными преданиями, а литературная риторика — со средствами живой речи. Стремление к научной специализации все еще уступало стремлению к популярной занимательности, и в этих случаях «История» рисовалась как «повесть сладкая и красная».

Каждый историограф, осваивая эту традицию как общее достояние, считал себя, однако, первооткрывателем своей национальной истории и осознавал свой труд как высокую духовную миссию.

Историография выступала в свое время как поучительно-литературная история народа. В общем процессе развития идеологии она занимала промежуточное положение между феодально-средневековой хронографией и буржуазной исторической наукой, по-видимому, также с последующими ответвлениями ее сюжетов в сторону исторического романа и исторической драмы.

Параллельно со средневековой хронографией и летописанием развивалась агиография, жизнеописания («жития») подвижников церкви или видных государственных деятелей. «Жития» служили прежде всего задачам духовного воспитания человека.

Общераспространенная в феодальной Европе агиография занимала важное место в литературном процессе средневековья. Помимо духовновоспитательных функций она нередко отражала весьма актуальные политические идеи (например, в княжеских «житиях» древней Чехии и Киевской Руси), служила превосходной школой писательского мастерства, влияла на формирование литературных вкусов читателей, давала обильный материал для познавательного и увлекательного чтения. Но по мере приближения к рубежам нового времени житийный жанр постепенно утрачивает былое значение, его литературное развитие затухает и он сохраняется преимущественно в ограниченной сфере «душеполезного чтения». В новое время агиография по существу выходит за пределы литературы. Судьбы агиографии напоминают по своей общей направленности развитие иконописи, очень значительной в средневековых православных странах, затем с наступлением переходного периода все более утрачивающей свою прежнюю идейно-символическую содержательность и, наконец, в новое время, как правило, выходящей из сферы высокого изобразительного искусства.

Подобно тому как старое летописание дает толчок к развитию историографии переходного периода, традиционная агиография служит основой для зарождения нового жанра: она претерпевает сложный процесс превращения в религиозно-полемическую, а затем даже в поучительно-просветительскую автобиографию, памятники которой во многих случаях продолжают еще именоваться «житиями».

В католических странах эволюция житийной биографии святого привела к результату, показавшемуся современникам, вероятно, неожиданно дерзким: она превратилась в религиозную автобиографию — «Житие» Терезы Испанской (XVI в.). В польской литературе, в расцвет ее ренессансного «золотого века» (XVI в.), возникают светские автобиографические воспоминания, проникнутые, однако, поучительными тенденциями. Н. Рей пишет по-польски реальную автобиографию и аллегорически — нравоучительную поэму «Автопортрет добропорядочного человека», связанную с традицией «загробных» путешествий и, может быть, даже с творением Данте. Автобиографические тенденции в польской литературе продолжаются в особенности успешно в XVII в., когда должны быть отмечены воспоминания Яна Паска (прозванного Хризостомом, т. е. Златоустом), рисующие на фоне колоритной истории собственной жизни быт и нравы шляхты и отличающиеся широким использованием разговорного языка. Подобного же характера поучительная мемуаристика развивается на Украине и в Белоруссии (XVII–XVIII вв.), начиная от белорусского автобиографически-публицистического «Диариуша» Афанасия Филипповича, еще тесно связанного с религиозно-национальной литературной традицией и уснащающего свое повествование агиографическими «чудесными видениями». Небольшую автобиографию оставляет игумен полоцкого монастыря Игнатий Иевлевич (друг поэта Симеона Полоцкого), а также живший на Украине Адам Черниговский (Зерникав).

В древнерусской литературе бурный процесс преобразования агиографического жанра происходит в XVII в. Он связывается с попытками видоизменения этой традиции в поучительно-бытовую повесть («Житие Юлиании Лазаревской»). Так же как и в польской, и в украинской литературе, на Руси намечаются тенденции создания мемуаров-автобиографий светского характера (записки Шаховского, Хворостинина, Ордина-Нащокина). Еще продолжаются поздние попытки создания биографических «житий» известных современников, как деятелей религиозных (раскольничьи «Жития» боярыни Морозовой, Неронова и др.), так и светских («Житие» Ф. Μ. Ртищева). Но среди всей этой литературы наибольшее значение приобретают вызванные демократическим движением раскола полемические автобиографии, авторы которых стремились запечатлеть историю собственной жизни в качестве поучительного образца самоотверженной борьбы за «истинную веру». Это были знаменитое «Житие» протопопа Аввакума и «Житие» его друга монаха Епифания (70-е годы XVII в.). Оба этих «Жития» были написаны авторами на склоне их многотрудной жизни, полной борьбы и страданий, и писались они в северной «земляной тюрьме» Пустозерска. Оба «жития» дошли до нас в автографах, они были помещены авторами в одну рукописную книгу («Пустозерский сборник»), которую переплел и украсил Епифаний[281].

Все это, как мы видим, весьма напоминает (за исключением только контрастирующих условий творчества) историю создания и судьбу «Жития» Софрония Врачанского[282]. Древнерусские автобиографии XV–XVII вв. (Лазаря Муромского, Герасима Болдинского, Мартирия Зеленецкого, Елеазара Анзерского) были наиболее тесно связаны со средневековыми идейно-эстетическими традициями агиографического жанра, но в их поздних и лучших образцах — «Житиях» Епифания и в особенности Аввакума — обнаружилось сильно выраженное стремление к преодолению старых традиций, к их творческой переработке, подчиненной новым требованиям изображения личности и общественно-идеологической борьбы своего времени.

В южнославянских литературах несколько позже появляются собственные весьма интересные образцы автобиографического жанра, развивающегося в трудных условиях турецкого порабощения и господства греческой церкви. Первым автобиографом выступает сербско-болгарский писатель Партений Павлович (1757 г.), за ним следует крупный сербский просветитель Досифей Обрадович («Живот и приключения Димитриа Обрадовича, нареченнога у калугерству Досифеа», 1783 г.), видный болгарский писатель Софроний Врачанский («Житие и страдания грешнаго Софрония», 1804), наконец, создается сербская книга «Житие мене Герасима Зелича» (1817 г.), переступившая уже порог нового времени. Эти автобиографии также носят поучительно-повествовательный характер. Но они в значительно меньшей мере, чем древнерусские автобиографические «жития», зависят от литературных признаков агиографической традиции, потому что в них на первый план выдвигаются не антифеодально-религиозные настроения, а национально-освободительные и рационально-просветительные задачи.

Агиографическо-автобиографический жанр с древнейших времен был связан с необходимым для позднейших литератур переходного периода, а позже и для новых реалистических литератур «исповедальным» раскрытием и самораскрытием духовной жизни человека. Начало этого движения в его обособившемся жанровом ответвлении было положено провиденциально-символической «Исповедью» блаженного Августина (IV в.), «Житие» которого, кстати сказать, стало распространяться на Руси в переводе с латинского в XVI в. Позже эта тенденция была поддержана весьма популярным французским автобиографом Пьером Абеляром («История моих бедствий», 1132–1136 гг.). Затем на новых основах, связанных с углубленным интересом к личности, развернулась светская гуманистическая автобиография, примером которой могут служить сначала полулитературные итальянские дневники Джованни ди Поголо Морелли и Донато ди Ломберто Веллути, объединявшая принципы историографии и автобиографии «Хроника» Бонаккорсо Питти (начало XV в.), а затем — прославленное «Жизнеописание» Бенвенуто Челлини (XVI в.). В новое время литературноавтобиографическое движение приобрело совершенно новое исповедальнофилософское содержание и всемирную известность: достаточно вспомнить «Исповеди» Ж.-Ж. Руссо и Л. Толстого.

Автобиография переходного периода первоначально в большей или меньшей степени строилась на основе старинных и хорошо известных читателям-современникам жанровых традиций агиографии, схематически конструировавшей идеализированные «лики» своих героев, с их непременной благочестивой юностью, книжным почитанием, отказом от мирских соблазнов, аскетическим подвижничеством, исполненным «видений» и «чудес». Однако этот новый жанр, вырастающий из старых жанровых традиций, существенно отличался от них стремлением к психологической насыщенности «исповедального» повествования и к созданию реального бытописания, все более и более переходящего к воспроизведению социально-бытовых и политических характеристик эпохи. Абстрактно-традиционный «лик» героя обретал черты реальной личности, «искушения» древнего святого становились страданиями человека, душевные сомнения (например, сомнения в «праведности» избранного жизненного пути), благополучно разрешавшиеся ранее, как казалось писателям, силою «божественного» провидения, оказывались вдруг трагически неразрешимыми, духовный пафос поучительных ситуаций начал перемежаться с ощущением их бытового комизма. Именно на этих путях развивалось автобиографическое творчество Софрония Врачанского, уже почти совершенно освобожденное от агиографических литературных атрибутов, но еще сохраняющее общее провиденциальное толкование судьбы героя произведения, т. е. самого автора.

Но, несмотря на эти значительные сдвиги, такие автобиографии далеко еще не становились, так сказать, мемуарами «частной жизни» и не превращались в произведения беллетристического характера, потому что их авторы продолжали открыто выступать как пророки, затем — проповедники и, наконец, просветители, сама история жизни которых должна была приносить, как им казалось, непосредственную «пользу» в качестве образца для поучения и подражания. Теперь эта «польза» состояла не только и не столько в «спасении души» человека, сколько в его побуждении к деятельности общественно полезной или национально-освободительной, или направленной к личному нравственному и интеллектуальному совершенст-вованию — в том смысле, как это представлялось тому или иному автору в зависимости от его происхождения, культуры, взглядов и конкретных социально-политических обстоятельств.

Такая идейная и структурная трансформация агиографии в автобиографию приводила к тому, что прежний образ героя (святого) как выразителя «воли божьей» превращался в образ героя (автора) как выразителя своих идей и стремлений, своих страданий и сомнений, впрочем, еще в большей мере социально-типовых, чем собственно индивидуальных. Изображение человеческой судьбы сопровождалось при этом в ряде случаев столкновением и совмещением стилей «высоких», книжно-традиционных, и «низких», народно-разговорных, новаторски вводимых в литературу в лучших образцах этого жанра. Автобиографии все более разрастались, приобретали все большую повествовательность, превращались в книги, объединяемые цельностью авторского образа и авторских воззрений, спаянные структурно последовательным изложением событий в виде связанных с жизнью героя чередующихся эпизодов.

В литературе переходного времени подобная автобиография стала играть важную роль потому, что в ее жанровых пределах созревали новые принципы осознания авторской личности и формировались конструктивные способы ее литературного изображения. В общем движении литературного процесса эта автобиография заняла промежуточное место между старинной агиографией и литературными мемуарами, а далее — автобиографическим романом нового времени.

Если вернуться в заключение к общей оценке идеологической роли агиографии и хронографии в средние века, то следует вспомнить, что будучи материалом для чтения, каждый из этих жанров прежде всего обладал важными внелитературными функциями: жития святых служили целям религиозного воспитания, летописи — задачам документально-историческим и политическим: Трансформация этих жанров в переходный период приводила к их обмирщению и возобладанию в них литературно-публицистических функций, и это касалось почти в равной мере как историографии, так и автобиографии. Но к завершению переходного периода, на рубеже нового времени, внутренняя структура идеологических функций этих жанров снова меняется: автобиография начинает в большей мере тяготеть к художественной мемуаристике, а историография — к научной «рациональной» истории.

Два новых жанра переходного периода, занимавших заметное место в общем литературном процессе, историография и автобиография, выступали перед своей современностью в качестве публицистически-воспитательной истории народа (историография) и истории человека (автобиография), имели глубокие литературные корни в прошлом и, постепенно видоизменяясь, создавали определенные перспективы для развития в будущем. Представляется в высшей степени закономерным, социально значительным и литературно оправданным тот факт, что на заре болгарского национального Возрождения один за другим, в непосредственной преемственности, стояли крупнейшие представители обоих этих жанров, а именно болгарской историографии и болгарской автобиографии, — Паисий Хилендарский и Софроний Врачанский. Эти писатели не только создали неоценимые сокровища для болгарской литературны и культуры, они не только отразили общеславянские тенденции литературного развития в переходный период, но именно вследствие объединения в своем творчестве национально своеобразных и европейски типовых идейно-эстетических явлений оба они вошли в пантеон европейской и мировой литературы.

ПРИМЕЧАНИЯ

При составлении комментариев кроме других источников были широко использованы книги П. Орешкова «Автобиография на Софрони Врачански» (Българска библиотека, бр. 9, София, 1914) и В. Сл. Киселкова «Софрони Врачански. Живот и творчество» (София, 1963).

Составитель приносит глубокую благодарность профессору доктору исторических наук Б. Цветковой, профессору А. Милеву, профессору доктору И. Пенкову, сотруднику-архивисту Отдела ориенталистики Народной библиотеки «Кирилл и Мефодий» в Софии П. Груевскому, а также сотрудникам-архивистам С. Андрееву и А. Велкову, А. П. Беркову. Μ. Д. Каган сверила корректуру «Жития» с рукописью; издатели сердечно благодарят ее за кропотливую работу. Искренняя благодарность и всем, отнесшимся с вниманием к вопросам и просьбам составителя комментария.

София, октябрь 1973 г.

ДАТЫ ЖИЗНИ И ДЕЯТЕЛЬНОСТИ СТОЙКО ВЛАДИСЛАВОВА — СОФРОНИЯ ВРАЧАНСКОГО[283]

1739 г. (1737 г.?). Рождение Стойко в Котеле.

1742 г. (1740 г.?). Смерть Марии, матери Стойко.

1748 г. (1750 г.?). Поступление в школу в Котеле.

1750 г. Смерть Владислава (отца Стойко) в Стамбуле.

1756 г. (1754 г.?). Смерть дяди в Стамбуле.

1756 г. (сентябрь — октябрь?) Посещение Стамбула для сбора долгов дяди.

1757 г. (1755 г.?). Посещение епископа Гедеона в Шумене.

1757 г. (1755 г.?). Женитьба.

1762 г. 1 сентября. Рукоположение в священники в Котеле Гедеоном.

1762–1792 гг. (?). Преподавание в школе в Котеле.

1765 г. Встреча с Паисием Хилендарским в Котеле. Сделанный Стойко первый список «Истории славеноболгарской».

1775 г. (?). Посещение Афона.

1775 г. (?). Заключение под стражу в Осман-Пазаре в качестве заложника за долг села.

1775 г. (после него). Посещение Сливена, Ямбола и Стамбула для лечения.

1781 г. Второй список «Истории славеноболгарской», сделанный Стойко.

1787 г. Смерть жены Стойко.

1791 г. (?), июль. Заключение под стражу в Сливене по обвинению в незаконной продаже овец. Истязания в селе Коритен на пути из Сливена в Казанлык.

1792 г., март (?). Уход из Котела в Анхиалскую епархию. Получение прихода в Карнобате. Заключение под стражу.

1792 г., март—1793 г., март. Пребывание в Карнобате.

1792 г., июнь (?). Встреча на пути с местным феодалом-султаном. Издевательства, угроза быть повешенным.

1793 г., март—1794 г., март. Пребывание в селе Карабунар (в Анхиалской епархии).

1794 г., десятые числа марта (?). Уход из Карабунара в Арбанаси.

1794 г., 13 марта. Приход в Арбанаси к сыну Ивану и внукам.

1794 г., март — июнь. Жизнь в Арбанаси.

1794 г., июль — август. Двухмесячное пребывание в монастыре.

1794 г., июль — август (?). Посещение тырновского митрополичьего дома и беседа с протосингелом Григорием.

1794 г., 16 сентября. Избрание врачанским епископом с монашеским именем Софроний (Серафим) в Арбанаси.

1794 г., воскресенье, 17 сентября. Епископское рукоположение в Тырново.

1794 г., 17 сентября—13 декабря. Ожидание султанского берата и указа об утверждении в епископском сане.

1794 г., около 13 декабря. Получение берата и указа.

1794 г., 13 декабря. Уход из Арбанаси во Врачанскую епархию, во Врацу, через Плевен.

1794 г., около 25 декабря. Приход во Врацу. Обход сел Врачанской епархии для сбора владычной подати.

1795 г., июнь. Уход в Плевен для сбора подати; отказ от посещения города и уход в Арбанаси.

1795 г., июнь — сентябрь. Пребывание в Арбанаси. Чума во Врачанской епархии.

1795 г., октябрь. Приход в Плевен. Обход Плевена и окрестных сел со «святой водой» после эпидемии чумы.

1795 г., октябрь—1797 гг. Пребывание в Плевене.

1797 г. Восьмидневная осада Врацы кырджалиями. Бегство Софрония в Рахово на Дунае. Переход (по-видимому, по румынскому берегу) в Арбанаси.

1797 г., осень. Уход пз Арбанаси во Врацу.

1798 г., январь. Бегство из Врацы. Десятидневное пребывание в овечьем хлеве. Уход в Тетевен.

1798 г., февраль — март. Пребывание в Тетевене.

1798 г., конец марта. Снова во Враце — к празднику пасхи (в тот год 28 марта).

1798 г. Ограбление кырджалиями дома Софрония и его сына в Арбанаси, уничтожение его «бумаг».

1798 г., август. Сбор владычной подати в Тырновской епархии.

1798 г., август. Уход из Тырновской епархии к сыну и внукам в Свиштов перед их отправлением в Бухарест.

1798 г., август. Возвращение из Свиштова во Врачанскую епархию.

1798 г., конец октября — начало ноября. Пребывание во Враце.

1798 г., ноябрь. Бегство из Врацы в Черепишский монастырь. Жизнь в течение 24 дней в пещере близ монастыря.

1798 г., ноябрь — декабрь. Двухнедельное пребывание в монастыре «Семь престолов» Софийской епархии.

1798 г., декабрь. Уход из монастыря «Семь престолов» во Врацу.

1798 г., декабрь. Вторичный уход переодетого почтарем-татарином Софрония из Врацы в Черепишский монастырь.

1798 г., вторая половина декабря. Уход из Черепишского монастыря в Карлуковский монастырь, празднование там рождества.

1799 г., январь — середина (?) февраля. Сорокадневное пребывание в Тетевене.

1799 г., февраль, 26 фераля—4 марта. Уход в Плевен, пребывание там.

1799 г., после 4 марта. Пребывание в течение 26 дней в турецком гареме.

1799 г., начало апреля. Уход из гарема на 2–3 дня в дом церковного старосты.

1799 г., апрель. 15-дневное пребывание в турецком караван-сарае как надежном убежище.

1799 г., апрель. Пребывание в Плевене; спокойная неделя (10–17 апреля); встреча пасхи, пасхальная литургия (17 апреля).

1799 г., 17 апреля—6 мая (?). Пребывание в Плевене (19 дней) у сборщика «беглика» Константина под видом мнимого писца.

1799 г., после 6 мая. Внезапный уход ночью во Врацу, переправа через реку Искыр.

1799 г., первая половина мая—26 октября. Пребывание во Враце.

1799 г., после 26 октября— Уход в Плевен для получения владычной подати, до 6 декабря.

1799 г., после 6 декабря. Уход из Плевена в Никополь.

1799 г., декабрь. Шестидневное пребывание в Никополе. Переход по льду через Дунай в Зимнич (в Валахии).

1800 г., начало. Письмо Софрония из Зимнпча монаху Каллпнику с просьбой выхлопотать позволение на сбор владычной подати в Видинской епархии.

1800 г., начало. Уход во Врацу.

1800 г., начало. Уход из Врацы в Видин.

1800 г., начало года — конец мая, начало июня (?) 1803 г. Принудительное пребывание в Видине.

1803 г., начало июня. Освобождение Софрония от управления Видинской митрополией, его уход в Крайову (в Валахии).

1803 г., июнь — июль.(?). Двадцатидневное пребывание в Крайове.

1803 г., июль (?). Приезд в Бухарест; прием Софрония митрополитом Досифеем и господарем Константином Ипсиланти.

1803 г. Освобождение Софрония патриаршей грамотой от управления Врачанской епархией.

1803–1804–1806 (?) гг. Годы работы над «Житием».

1803–1809 гг. Работа над составлением «Неделника» (1806) и «Исповедания православныя веры» (1805), перевод книги «Театрон политикон» (1809).

1807 г. Деятельность Софрония в Болгарском благотворительном комитете в Бухаресте.

1807–1812 гг. Встречи Софрония в Бухаресте с главнокомандующими русской Молдавской армией И. И. Михельсоном, князем А. А. Прозоровским, князем П. И. Багратионом, графом Η. Μ. Каменским, фельдмаршалом Μ. И. Кутузовым, адмиралом П. В. Чичаговым, Μ. А. Милорадовичем.

1810 г., начало (?). Воззвание Софрония — Серафима к болгарскому народу, изданное в Бухаресте.

1810 г., 18 ноября. Письмо Софрония генералу Η. Μ. Каменскому с ходатайством об определении в монастырь.

1813 г., сентябрь (?). Кончина Софрония.

КАРТА

Карта странствий Софрония Врачанского

(составил Н. Μ. Дылевский, исполнил архитектор Д. Долапчиев, София).

БИБЛИОГРАФИЯ[284]

Издания текста

Г. С. Раковски. Драгоценни памятници за Българская нова история. T. I–II. Житие и страдания грешного Софрония. — Дунавскый Лебед, г. II, брой 55–61, 17 октомврий—1 декемврий 1861. Белград.

[5. Д. Стоянов]. Животописание. Стойко Владиславов Софроний. Периодическо списание на Българското Книжовно Дружество. Г. I, книжка пета и шеста. Браила, 1872, стр. 3—103. Житие и страдание грешнаго Софрония, стр. 52–77. Забележки, стр. 78—103.

А. Теодоров Балан. Софрони Врачански. За стогодишницата на новата българска печатна книга (1806–1906). — Българска библиотека, брой 8. София, 1906. Житие и страдания грешнаго Софрония — стр. 6—39.

П. И. Орешков. Автобиография на Софрони Врачански. — Българска библиотека, брой 9. София, 1914. Автобиография на Софрония Врачански, оригинален текст — стр. 45–74.

Софроний Врачански. Автобиография и други съчинения. Под редакцията на проф. Μ. Арнаудов. София, 1943. Автобиография, стр. 49–89 (с упрощением орфографии).

Софроний Врачански. Избрани творения. Под редакцията на П. Динеков. София, 1946.

Переводы

Софроний, епископ Врачанский и его время (1739–1810). — Славянский сборник. T. II. Издание С.-Петербургского славянского благотворительного общества. СПб., 1877, IV, стр. 5—26 (перевод на русский язык).

Э. де Лавелэ. Балканский полуостров. Перевод с французского с примечаниями и дополнениями Ник. Евг. Васильева. Ч. II. Μ., 1889. Дополнения. Записки епископа Софрония, стр. 48–71.

11. Н. Орешков. Автобиография на Софрони Врачански. — Българска библиотека, брой 9. София, 1914. Автобиография на Софрония Врачански. Житие и страдания на грешния Софрони, стр. 75—117 (перевод на современный болгарский язык с краткой библиографией и подстрочными объяснениями).

Софроний Врачански. Житие и страдания. Предговор от П. Динеков. София. 1941, стр. 13–45 (перевод на современный болгарский язык).

Sophroni. Extraits de «La vie du pêcheur Sophroni». — La Bulgarie d’aujourd’hui, 1958, № 18, p. 23–24.

Sophronius. From the Life and Sufferings of the Sinful Sophronius. — Bulgaria Today, 1958, № 18, p. 23–24.

Sofroni von Vraza. Leben und Leiden des sündigen Sofroni. Deutsche von Norbert Randow. — Bulgarische Erzähler. Berlin, Neues Leben, 1961.

Sophronius. A gyarlô Sophronius élete és szenvedései (részlet). A basa haragja. Ford. Csuka Zoltân. — Vilagirodalmi antolôgia. III. Kötet. Szerkesztette Kardos Laszlo. Budapest, Tankônyvkiado, 1962.

Sofronij Vracsanzki. 1739–1814. Abünôs Szofronij élete és szenvedései. Részlet. — A Bolgar Irodalom Kistükre. Valogatta, a bevezetö szôvegeket és az életrajzokat irta Juhasz Péter. Szerkesztette Karig Sara. Budapest, Eurôpa Könyvkiado, 1969, p. 157, p. 159–161.

Sofroni Vracanski. Leben und Leiden des sündigen Sofroni. Mit 20 Holzschnitten von Ivan Koschucharow. Leipzig, Insel, 1972, 76 p.

Исследования и статьи о Софронии

Животописание. Стойко Владиславов Софроний. — Периодическо списание на Българското книжовно дружество. Г. I, книжка пета и шеста. Браила, 1872, стр. 3— 52.

A. Н. Пыпин и В. Д. Спасович. История славянских литератур. T. I. СПб., 1879, стр.

108, 109, 137.

Μ. Дринов. Няколко забравени списания на Софрония Врачанскаго. — Периодическо списание на Българското книжовно дружество. Кн. XII. Средец, 1884, стр. 1—12.

B. Д. Стоянов. Два новооткрити саморъчни трудове на Софрония. — Периодическо списание на Българското книжовно дружество, кн. XXVIII–XXX. Средец, 1889, стр. 787–795.

Μ. Г. Попруженко. Очерки по истории возрождения болгарского народа, IV. Софроний Врачанский. — ЖМНП, апрель 1906, новая серия, ч. II. СПб… 1906, стр. 337–352.

А. Теодоров Балан. Софрони Врачански. За стогодишницата на новата българска печатна книга (1806–1906). — Българска библиотека, брой 8. София, 1906. II. Животът и делата на Софрония, стр. 40–58. III. Новата българска печатна книга, стр. 59—106. IV. Книжовната работа на Софрония, стр. 107–132. V. Ода Софронию, стр. 133–137.

П. А. Лавров. Софрони Врачански. За стогодишницата на новата българска печатна книга. 1806–1906. Написа А. Теодоров Балан. София, 1906. — ИОРЯС, т. XII, кн. 3. СПб., 1907. XV. Библиография — стр. 400–404.

А. И. Соболевский. Неизвестные труды Софрония Врачанского. — ИОРЯС, т. XIII, кн. I. СПб, 1908, стр. 91–94.

Б. Пенев. Доситей Обрадович у нас. — Списание на Българската академия на науките. Кн. III. София, 1912, стр. 73—112.

A. И. Яцимирский. Мелкие тексты и заметки по старинной южнославянской и русской литературе. — ИОРЯС, т. XXI, кн. 2. Пгр, 1916, стр. 104–109.

B. Н. Златарски. Политическата роля на Софрония Врачански през руско-турската война 1806–1812 год. — Годишник на Софийския университет, Историко-филологически факултет, кн. XIX, 3. София, 1923, стр. 1—85.

Б. Пенев. Автобиографията на Софрония Врачански. — Сборник в чест и в памет на проф. Луи Леже (1843–1923). София, 1925, стр. 145–157.

Н. Начов. Княз Стефан Богориди (биографични бележки). — Сборник на Българската академия на науките, кн. XXIV. София, 1929, стр. 1—73.

Б. Пенев. История на новата българска литературе, т. III. Българска литература през първата половина на XIX век. София, 1933, VIII. Софроний Врачански, стр. 272–343.

И. Снегаров. Старият Търновски църковен кодекс. Документи. — Годишник на Софийския университет, VI, Богословски факултет, XII, 1934–1935. София, 1935, № 78, стр. 2.

Cm. Романски. Нов Софрониев препис на Паисиевата история от 1781 г., съпоставен с преписа от 1765 г. — Български старини. Кн. IX. БАН, София, 1938.

Н. С. Державин. Очерки по истории болгарской литературы эпохи Возрождения (конец XVIII — начало XIX вв.). III. Софроний Врачанский. Его жизнь и литературная деятельность (1739–1813). — Сборник статей и исследований в области славянской филологии. АН СССР, Μ.—Л., 1941, стр. 125–169.

П. Динеков, Първи възрожденци. Из българското минало. Кн. III. София, 1942. Софроний Врачанский, стр. 101–127.

Μ. Арнаудов. Софроний Врачански. Автобиография и други съчинения. София, 1943, стр. 18–43.

Μ. Арнаудов. Софроний Врачански (1739–1813). Второ издание. София, 1947 (с библиографией до 1942 г. вкл.).

Б. Ст. Ангелов. Ранни книжовни занимания на Софроний Врачански. — Известия на Института за българска литература БАН, кн. V. София, 1957, стр. 385–403.

Б. Ст. Ангелов. Софроний Врачански. (Материали за живота и творчеството му). — Известия на Института за българска литература БАН, кн. VII. София, 1958. стр. 309–340.

Е. Георгиев. Софроний Врачански в развитието на българското възраждане и на новата българска литература. — Литературна мисъл. Г. III, кн. 6. София, 1959, стр. 81–96.

В. Сл. Киселков. Епископ Поликарп Цонков. Неизвестен внук на Софроний Врачански. — Духовна култура. Г. XXXIX. София, 1959, кн. 7–8, стр. 42–46; кн. 9, стр. 24–28; кн. 12, стр. 16–25.

Б. Ст. Ангелов. Образи на Софроний Врачански до Освобождението. — Известия на Института за изобразителни изкуства БАН, кн. IV. София, 1961, стр. 5—16.

В. Сл. Киселков. Софрони Врачански. Живот и творчество. София, 1963.

К. Мечев. Протопоп Аввакум и Софроний Врачанский. (К сравнительному анализу автобиографических повестей). «Житие и страдания грешного Софрония» и «Житие протопопа Аввакума». — ТОДРЛ, т. XIX. Μ.—Л., 1963, стр. 358–366.

И. Д. Шишманов. Избрани съчинения. I. Българско възраждане. Студии. София, 1965. В. И. Григорович. Неговото пътешествие в Европейска Турция (1844–1845) и неговите отношения към българите. В. И. Григорович и Раковски. Откритието на Софрониевото житие, стр. 293–296.

К. Ничева. Езикът на Софрониевия «Неделник» в историята на българския книжовен език. София, 1965, стр. 223–225.

Е. Георгиев. Софроний Врачански. История на българската литература. Т. 2. Литература на Възраждането. София, 1966, стр. 59–82, 627.

Хр. Капитанов. Нови данни за Софроний Врачански като емигрант в Румъния. — Език и литература, г. XXI, София, 1966, № 3, стр. 69–76.

R. Rusev. The Autobiography of Sofronij Vracanski. To Honor of Roman Jakobson. The Hague — Paris, 1967, p. 1683–1693.

В. Д. Конобеев и Е. Μ. Шатохина. Из истории политических связей России с руководителями национально-освободительного движения в Болгарии в 1806–1812 гг. — Известия на Института за история при БАН, т. XX. София, 1968, стр. 343–387.

Т. Н. Копреева. Неизвестный литературный источник Жития Софрония Врачанского. — ТОДРЛ, т. XXIII. Л., 1968, стр. 261–275.

Т. Н. Копреева. К вопросу о датировке «Жития» Софрония Врачанского. — Советское славяноведение, 1968, № 5, стр. 45–49.

Р. Русев. За възникването езика и стила на автобиографията на Софроний Врачански. — Език и литература, София, 1971, № 3, стр. 64–67.

В. Д. Конобеев. Българското национално-освободително движение. Идеология, програма, развитие. София, 1972, стр. 7—362.

И. В. Волевич. Болгарская литература. Софроний Врачанский. — В кн.: История зарубежной литературы XVII–XVIII вв. Изд. 4-е. Μ., 1973, стр. 769–770.

Исследования и статьи общего характера

Энегольм. Записки о городах Забалканских, занятых российскими войсками в достопамятную кампанию 1829 года. СПб., 1830.

К. Базили. Босфор и новые очерки Константинополя. Ч. 11, СПб., 1836, стр. 95–97.

Т. Васильов. Кърджалиите в Тетевен. — Периодическо списание на Българското книжовно дружество в Средец. Кн. II. Средец, 1882–1883, стр. 148–149.

Ив. Павлович. Исписи из француских архива. Материал за историку Балканскога полуострова. О Пазваноглу. Од 1795 до 1807 године. — Споменик Српске кральевске академийе, II, Део тречи. Београд, 1890, стр. 123–124.

Л. Милетич. Стари пътувания през България. II. Руджиер Иосиф Бошкович. — Сборник за народни умотворения, наука и книжнина. Кн. VI. София, 1891, стр. 138–167.

К. Иречек. Княжество България. Ч. II. Пътувания по България. Пловдив, 1899, стр. 729.

Й. П. Георгиев. Село Арбанаси (Историко-археологически бележки). — Периодическо списание на Българското Книжовно дружество в София. Кн. XIV (год. XV), 1–2 свезка. София, 1903, стр. 86—123.

Й. П. Георгиев. Град Братца (принос към историята му). — Сборник за народни умотворения, наука и книжнина. Кн. XX. София, 1904, стр. 1—75.

Д. Ихчиев. Турски държавни документи за кърджалиите. — Сборник за народни умотворения, наука и книжнина. I, Дял историко-филологичен и фолклорен, кн. XXII и XXIII. София, 1906–1907, стр. 1—71.

Г. Киров. Материали за историята на Котленското училище. — Сборник за народни умотворения, наука и книжнина. I, Дял историко-филологичен и фолклорен, кн. XXII–XXIII. София, 1906–1907, стр. 7–8.

Й. П. Георгиев. Два съседни манастира. I. Къпиновски манастир Св. Никола. — Периодическо списание на Българското книжовно дружество в София. Кн. XVIII. София, 1907, стр. 301–305.

Д. Ихчиев. Турски държавни документи за Осман Пазвантоглу Видински. — Сборник за народни умотворения, наука и книжнина. I, Дял историко-филолгичен и фолклорен, кн. XXIV, нова редица, кн. 6. София, 1909, стр. 1—128.

II. И. Милев. Известия за състоянието на Турция в края на XVIII век. — Списание на Българската академия на науките. Кн. VI. София, 1913, стр. 1—71.

П. Н. Орешков. Няколко документа за Пазавантоглу и Софрония Врачански (1800–1812). — Сборник на Българската академия на науките. Кн. III, 2. София. 1914, стр. 1—54.

И. Начов. Цариград като културен център на българите до 1877 година. — Сборник на Българската академия на науките. Кн. XIX, I, XIV. София 1923, стр. 1—206.

Д. Стойчев. Тетевен. Минало и днес. Тетевен, 1924.

Ст. Шишков. Пловдив в своето минало и настояще. Историко-етнографски и политико-икономически преглед. Пловдив, 1926, стр. 12 и след.

Д. Попов. Град Лом и околията му. Лом, 1927.

С. Симеонов. Русе в миналото и днес. Исторически, географически и статистически бележки г плана на града. Русе, 1929.

Ю. Трифонов. Исторически бележки към разказа на Софрония Врачански за събитията в Плевен. — Юбилейна книга на I Софийска мъжка гимназия. София, 1929, стр. 239.

П. Цончев. Из стопанското минало на Габрово Монографични изследвания. София, 1929, стр. 17–29, 383–388.

П. Цончев. Преживелици на Габрово от края на XVIII век до Освобождението (материали и спомени). — Българска историческа библиотека. Г. II, т. 4. София, 1929, стр. 125–127.

Μ. Арнаудов. Неофит Хилендарски Возвели. 1785–1848. Живот — Дело — Епоха. София, 1930, стр. 89—227 и др.

Μ. Арнаудов. Из миналото на Котел. Заселване, бележити личности, стопански живот, фолклор. — Годишник на Софийския университет, I. Историко-филологически факултет, XXVII, 1930–1931. София, 1931, стр. 5—27, 53–63.

Д. Цухлев. История на града Видин и неговата област (Видинско, Кулско, Белоградчишко, Оряховско, Вратчанско, Фердинандско, Берковско и Крайна). София, 1932, стр. 118–124, 245 и др.

Ю. Трифонов. История на града Плевен до Освободителната война. София, 1933, стр. 33—130 и др.

З. Цонев. Къпиновският монастир и неговите старини. — Газ. «Мир», № 10538, 31 август 1935.

Д. Дочев. Карнобат в миналото. София, 1935.

B. Маринов. Герлово. Областно географско проучване. София, 1936, стр. 56–58 отд. оттиска.

А. Андреев. Из стария Ямбол. Исторически скици. Ямбол, 1937.

А. Йосифов-Бохачек. Град Никопол през вековете. Кратка илюстрирана история. Никопол, София, 1937.

Г. Попхристов. Свищов в миналото (86—1877). Свищов, 1937, стр. 1—48.

Д. Йоцов. Културно-политическата история на Братца. T. I. София, 1937, стр. 32— 110, 132–162, 275–326 и др.; т. II. София, 1943, стр. 168–170.

X. Гандев. Ранно възраждане. 1700–1860. Студия. София, 1939.

X. Гандев. Фактори на българското възраждане. 1600–1830. София, 1943.

И. Снегаров. Кратка история на съвременните православни църкви (Иерусалимска, Антиохийска, Александрийска, Цариградска и др.). T. I. Университетска библиотека, № 277. София, 1944, IV, гл. 6. Цариградската патриаршия под турска власт и др., стр. 482–546.

И. Гошев. Към историята на Черепишкия монастир. — Годишник на Софийския университет, Богословски факултет, т. XXII, 1944–1945. София, 1945, стр. 13–24. И. Снегаров. Кратка история на съвременните православни църкви (Българска, Руска и Сръбска). T. II. Университетска библиотека, № 299. София, 1946. T. VIII. Българска църква, стр. 1—91.

И. Загорски. Манастирите във Велико-Търновската епархия. Историко-стопански бележки. София, 1947, стр. 87–93.

A. Ф. Миллер. Мустафа паша Байрактар. Оттоманская империя в начале XIX века.

Μ.—Л., 1947.

Ж. Натан. Болгарское возрождение. Μ., 1949, стр. 20—100.

П. Миятев. Потомки крымских Гиреев и их господство в некоторых частях Болгарци в XVII–XIX вв. — Ученые записки Института славяноведения АН СССР, 1958, T. XVI, стр. 288–303.

Б. Цветкова. Извънредни данъци и държавни повинности в българските земи под турска власт. София, 1958.

C. Михайлов. Екскурзии из българските старини. София, 1959.

B. Мутафчиева. Феодалните размирици в Северна Тракия през края на XVIII и началото на XIX в. — Паисий Хилендарски и неговата епоха (1762–1962). Сборник от изследвания по случай 200-годишнината от История славянобългарска. БАН, София, 1962, стр. 167–210.

A. Н. Робинсон. Историография славянского Возрождения и Паисий Хилендарский.

Вопросы литературно-исторической типологии. Μ., 1963.

Π. Т. Цончев. Страници из историята на Котел от края на XVIII и първата половина на XIX в. — Сборник «Георги Стойков Раковски. Възгледи, дейност, живот». T. I. БАН, София, 1964, стр. 275–303.

Б. Недков. Османотурска дипломатика и палеография, I. София, 1966.

C. Дамянов. Ломският край през Възраждането. Икономически живот и политически борби. София, 1967, стр. 15–56.

Д. Филипова. Силистра — град на 18 века. Библиография. Силистра, 1969.

Инокентий (Максимов, архим.). Врачанска епархия (исторически очерк). — Духовна култура, г. L, кн. 9—10, София, 1970, стр. 17–25.

Н. Тодоров. Балканският град в XV–XIX век. Социално-икономическо и демографическо развитие. София, 1972.

Н. Коледаров и Н. Мичев. Промените в имената и статута на селищата в България 1878–1972. София, 1973.

B. Мутафчиева. Кырджалийское время. Опыт периодизации кырджалийства. — Etudes balkaniques. 1, Sofia, 1973, стр. 100–120.

X. Христов. Българските общипи през Възраждането. София, 1973.

Примечания

1

Я… родился в селе Котел — Котел (тур. Kazan) — в XVIII в. большое и богатое болгарское село, впоследствии (в XIX в.) город, в 125 км к северо-западу от Бургаса (на побережье Черного моря), расположенное в глубокой живописной котловине (откуда и его название), у подножия средней части хребта Восточной Стара-Планины Балканского хребта), в центре горного перевала того же названия (Котленского). Возникновение Котела относится к средневековью. В годы турецкого владычества на Балканах (с XVI в.) Котел был важным центром сообщения, соединявшим столицу Османской империи (Турции) Стамбул (Константинополь) с сильной крепостью и оживленной торговой пристанью на правом берегу Дуная Рущуком (Русе, см. прим. 55) и посредством него — с придунайскими княжествами Валахией и Молдавией (см. прим. 67), с XV в. вынужденными признать зависимость от империи. Через Котел проходили дороги из Пловдива (центра Восточной Румелии) в тогдашнее Сливно (Сливен, на юго-востоке от Котела) и в находящиеся к северу от Стара-Планины укрепленные города — главный оплот Османской империи в ее европейской части — Шумлу (Шумен), Силистрию и Варну. Дорога из Котела вела также в древнюю столицу Болгарии Тырново (на северо-западе от него), в административном и церковном ведении которого долгое время находился Котел. Будучи так называемым «дервентским» селом (от тур. derbent, греч. δερβένι — «горный проход», перешедшего в живой болгарский язык), на обязанности жителей которого лежала охрана Котленского перевала через Балканы, Котел пользовался вначале некоторыми преимуществами, предоставляемыми султанскими фирманами (указами) дервентским болгарским селам. В действительности эти преимущества содействовали сохранению за Котелом очень ограниченных прав и номинального самоуправления, спасая село от насилий со стороны местных феодалов, турецких властей и войск. Из небольшого горного села, каким он был в начале XVII в., Котел превратился ко времени рождения в нем (в 1739 г.) Стойко Владиславова (впоследствии Софрония, епископа Врачанского, автора «Жития») в крупное поселение, насчитывавшее 1200 домов с 6000 жителей, из которых около 5000 были болгары. Султанским указом из Котела, как из дервентского села, были выселены 40 турецких домов. Неболгарским его населением оставались цыгане, заселившие отдельный квартал.

Вторая половина XVIII в., на которую приходились годы жизни Стойко в Котеле, была временем экономического расцвета села, развития в нем ремесел, прежде всего ручной выделки абы (тур. aba, из араб.) и шаяка (тур. sayak — вид тонкой абы) — домотканного сукна. Котелские аба (тур. Kazan abasi — аба Казана), шаяк и сшитая из них одежда находили сбыт не только во всех областях Османской империи, но и далеко за ее пределами (в Дубровнике на Адриатическом побережье, в Италии, Египте, Палестине и т. д.). Другой экономической отраслью Котела было овцеводство: более зажиточные жители имели от 1000 до 2500 голов мелкого рогатого скота, а бедные — по 25—100 овец. На равнинных пастбищах соседней Добруджи собирались котелские стада овец до 500 000 голов. Котелские прасолы и гуртовщики закупали скот, откармливали его и угоняли на продажу в Стамбул, на рынки и ярмарки Европейской Турции и Малой Азии. Прасолами были отец и дядя Стойко.

Во время кырджалийских нашествий (см. прим. 158) в конце XVIII в. Котел героически оборонялся и пережил немало полных напряжения дней. Отразились на благосостоянии Котела и продолжительные войны, во время которых через село проходили многочисленные турецкие войска, причинявшие немалый ущерб его жителям. Удар болгарской культуре и самосознанию котлян был нанесен в XVIII в. возникновением у правящей верхушки села — чорбаджиев — грекофильских (грекоманских) и туркофильских настроений. Приняв сторону турецких властей и высшего греческого духовенства, котелские чорбаджии содействовали эксплуатации и национальному угнетению ими своих односельчан. С давних пор Котел был очагом просвещения, унаследовавшим в какой-то мере традиции национальной культуры и развивавшим их в формах, свойственных эпохе болгарского культурно-просветительного Возрождения (с начала XVIII в.). «Келейная» школа («килийная», от болг. килия — ’келья’), с начатками преподавания церковнославянского (а затем и греческого) языка, существовала в Котеле еще с 1700 г. А в 1740 г. в центре села было открыто новое болгарское училище. На протяжении всего XVIII в. и позже в Котеле наряду с общими школами (с большим числом учителей и повышенным уровнем преподавания), содержащимися на общественные средства, были и частные, в которых обучение велось обычно каким-либо грамотным ремесленником. Такие частные школы были почти во всяком квартале — «махало» (тур. mahalle — ’квартал’, из араб.), причем учителя получали плату не от сельской «общины», а от родителей учащихся. Наибольшей известностью среди школ Котела пользовалось Общее училище при церкви апостолов Петра и Павла.

Не чужды были котляне и «книжному деланию» — переписке старинных рукописных книг и переплетному мастерству. Стойко, ставший сельским священником (4762 г.) и проживший в Котеле до начала 90-х годов XVIII в., дважды переписал там «Историю славеноболгарскую» Паисия Хилендарского (1765, 1781 гг.), переписал также церковнославянский часослов (1748 г.), сборник церковных поучений «Дамаскин» (1765 г.) на простонародном болгарском языке и другие книги.

Следует отметить, что Котел дал Болгарии не только Стойко — Софрония, но и целую плеяду видных просветителей, политических деятелей. Среди них хорошо известные имена политического трибуна, публициста и ученого Георгия Раковского (1821–1867), ревностного защитника болгар Неофита Возвели (ок. 1785–1848), ученого и ревнителя болгарского светского образования Петра Верона (1795–1871), видного турецкого сановника и болгарского патриота Гавриила Крыстевича (ок. 1820–1898), Стефана Вогориди — Богориди (внука Стойко — Софрония, 1775 (80)? — 1859), достигшего высокого положения в турецкой административной иерархии, отличившегося в войне 1828–1829 гг. с Турцией капитана русской армии Георгия Мамарчева (1768–1848) и др.

2

…от отца Владислава и матери Марии — отец Стойко носил старинное славянское княжеское имя Владислав, редкое у болгар (ср. полъск. Wladislaw, чешек. Vladislav — ’владеющий славой’). Таким же именем назывался известный болгарский писатель-книжник конца XV в. Владислав Грамматик из Кратово в тогдашней Западной Болгарии. Владиславу, отцу Стойко, уроженцу Котела, зажиточному прасолу, часто приходилось бывать по торговым делам в Стамбуле. О матери Стойко — Марии сведений не сохранилось.

3

Стойко — уменьшительная форма болгарского народного имени Стойо (от корня сто-яти — ’стойкий’, ’крепко стоящий’), даваемого часто младенцу мужского пола с пожеланием ему крепости и долголетия, имевшего значение охранительного наименования — заклинания (С. Илчев. Речник, стр. 466). По имени отца Стойко назывался Владиславовым. Впоследствии Стойко — епископ Софроний, его сыновья и внуки стали известны под фамилией Богориди — Вогориди (греч. Βογορίδης — Вогоридис, с греч. β, читаемой как «в» в новогреческом языке). Эта фамилия дана и в надписи под портретом Софрония, исполненным масляными красками в Румынии в 1812 г: Софроние Воогориди Враченскыи» (А. Теодоров-Балан. Софрони Врачански, стр. 57). О происхождении фамилии Богориди — Вогориди нет окончательно установившегося мнения. В. Сл. Киселков считает ее переделкой на греческий лад прозвища отца и деда Стойко — Выгарец (Непоседа) («выгырец» в произношении уроженцев Котела), буквально — имеющий под кожей личинки овода — выгареца, причиняющие зуд и не позволяющие человеку вести себя спокойно, сидеть на одном месте. Ср. котелскую фамилию Мамарчев, от диал. слова «мамарец» — названия мелкого кружащегося в воздухе насекомого. Подобные прозвища были обычны в Котеле, ср. Мухата — Муха, Бълхата (Былхата) — Блоха и т. и. Форма «Вогориди» звучала для находившихся под воздействием греческой образованности котелских болгар изысканнее просторечного «Выгарец». Моделью для эллинизации прозвища послужили греческие фамилии с суффиксом — ίδης (-идис), как Ламприди(с) — Λαμπρίδης и т. п. Допустимо, что форма с начальным «б» — Богориди (получившая дальнейшее утверждение) по народной болгарской этимологии могла быть сближаема со словами «бог», Борис (Богорис), ср. греч. θεοδωρίδης — Теодориди, а Вогориди приближалось к «облагороженному» новогреческому произношению с «в» (вместо классической греческой β=6). Высказывается предположение (С, Илчев. Речник, с. 79), что Богориди — полуперевод греч. θεοδωρίδης.

4

И когда был я трех лет, преставилась мать моя, и отец мой взял другую жену. — Это произошло, по-видимому, в 1740 г. (или в 1742 г., учитывая год рождения Стойко).

5

…вскоре научился простому чтению — начатки церковнославянской грамоты (обучения болгарскому языку тогда еще не было) Стойко, по всей вероятности, получил в келейном училище при церкви в приходе, в котором жила семья Стойко. Это было нечто вроде старой русской церковно-приходской школы. В келейных школах под руководством приходского священника, монаха или грамотного мирянина мальчики учились церковнославянской грамоте и письму по славянскому часослову и псалтыри. Во времена обучения Стойко часослов был известен в болгарских школах под именем «Наустница» — книга для заучивания наизусть, «науст» по-болгарски.

6

… понеже в Болгарии нет философского учения на славянском языке, начал я учиться греческому языку — с начала XVIII в. лучшие ученики келейных школ Котела начали в обязательном порядке обучаться греческому языку, чего требовали интересы ведения торговли, находившейся во владениях Турции в значительной мере в руках греков и армян. Введение греческого языка для болгар в школах Котела было первой попыткой эллинизации его торговой верхушки. В 1800 г. константинопольский «вселенский» патриарх Неофит VII издал распоряжение греческим митрополитам и епископам Болгарии, в юрисдикции которых находились епархии с исконным болгарским населением, о введении греческого языка по возможности во всех школах Болгарии. А их паству — болгар — приказал именовать «болгарогласными эллинами» (βουλγαρόρωνι), т. е. греками, говорящими на болгарском языке. Посетивший Котел в 1884 г. известный болгарский историограф К. Иречек, чех по национальности, был поражен, слыша из уст простых стариков целые тирады на греческом языке из Гомера, Геродота, Демосфена, Страбона и других, оставшиеся в их памяти со дней школьного обучения.

7

…усвоил Октоих — «Осмогласник» (греч. όχτώηχος — ’восьмигласник’; όζτώ — ’восемь’ и ήχος — ’глас, голос’) — богослужебная книга, содержащая службы всей недели восьми основных церковных напевов — «гласов». Основной греческий текст «Октоиха» составлен в VIII в. церковным песнопевцем сирийцем Иоанном Дамаскином и дополнен в IX в. и позднее новыми песнопениями.

8

… начал я псалтырь — начал обучаться по греческой псалтыри. Псалтырь (греч. ψαλτήριον, от ψάλλω, первично — ’бряцаю по струнам, пою, воспеваю’) — книга псалмов, 150 религиозно-поэтических песен, приписываемых в их большей части библейскому царю и пророку Давиду. Одна из книг Ветхого Завета (Библии). Псалтырь была одной из учебных книг на более высокой ступени обучения в то время. Вершиной церковнославянской школьной премудрости считалась книга «Апостол» (книга «Деяния и послания» апостолов).

9

… преставился отец мой в Царьграде от чумы в лето 1750-е — в 1750 г. Владислав, отец Стойко, был в столице империи Стамбуле (древнем Константинополе, который Стойко называет славянским именем Царьград), вероятно, по торговым делам. Эпидемии чумы были частыми в Османской империи и других странах.

10

…дядя мой по отцу — в оригинале автора старинное «стрый», русск. диал. «строй» младший брат отца; в современном болгарском — «стрико» (ср. частично сохраненные в украинском языке слова «стрий», «стрик»; «стрый» из праслав. *stryjь — известное древнерусскому языку до XIV в., но позднее утраченное). Перечень названий родства в болгарском языке, особенно тех времен, был весьма разветвленный. Стойко использовал это наименование в церковнославянской форме. Если «стрый» употреблено в его точном значении, можно предполагать, что у отца Стойко был старший брат.

11

… отдал меня в ученье ремеслу — вероятно, ремеслу изготовления домотканного сукна — абы и шаяка — или пошиву из него одежды.

12

… преставились и дядя мой и тетка моя. — Если считать годом рождения Стойко 1739, как это обычно принято, то его дядя и тетка умерли в 1756 г., когда ему, по словам «Жития», было 17 лет.

13

… оба они были прасолы — отец и дядя Стойко были торговцы мелким рогатым скотом — прасолы. Малоизвестное теперь слово «прасол» (’скупщик скота’), по-видимому, ведет свое начало от первичного «соль», т. е. это был торговец, заготавливавший, засаливавший рыбу и мясо, затем «торговец вообще» (Μ. Фасмер. Этимологический словарь русского языка, т. III. Μ., 1971, стр. 354–355).

14

… заимодавцы и сотоварищи — в оригинальном тексте Стойко неправильно употребил церковнославянское слово «должницы», т. е. должники (букв, ’задолжавшие кому-либо’), вместо «заимодавцы» (давшие взаймы). Имеющееся в тексте оригинала турецкое слово «ортаци» (тур. ortak — ’соучастник, пайщик’, ’компаньон’, от тур. orta — ’середина, среда’?) переведено словом «сотоварищи», т. е. ’товарищи, пайщики, имеющие долю (возможно — половинную) в торговом деле’.

15

… резник (обл.) — у Софрония — касап (тур. kasap — ’мясник, занимающийся резкой, убоем скота’). Прасолы обычно давали скот резникам в долг. Стойко нужно было собрать в Стамбуле долги резников его умершему дяде по настоянию его заимодавцев, ранее продавших ему в долг живой скот.

16

… на Анатолийской стороне — на азиатском берегу Босфора в Стамбуле (из греч. άνατολή — ’восток’, тур. Anadolu — Анадолу — азиатская часть Турции, в Малой Азии. Анатолия — название Малой Азии в древности).

17

…у царских палат ладь и — очевидно, у старого султанского дворца Топ-Капу (тур. Top Kapi — Топ Капы), сооружение которого началось на площади византийского константинопольского акрополя в 1466 г. по повелению султана Мухаммеда II (1451–1481); или, что то же, у Эски-Сарая (Старого дворца), стоящего на возвышающемся над морем мысе Сарай Бурну (тур. Saray Burnu — Дворцовый мыс), на крайней северо-восточной оконечности Золотого Рога, у входа в Мраморное море, против предместья Ускюдара на азиатском берегу Босфора. Высокий холм, занимаемый дворцовыми постройками, спускающийся к Босфору, опоясан стеной с башнями. Здесь провели жизнь двадцать пять турецких султанов — с XV до середины XIX в. В «Житии» дворец назван старинным славянским словом «палаты» (древнеболг. полата из ср. — греч. παλάτιον — ’дворец’). У дворцовой набережной была пристань для султанских галер и. ладей, которые простодушный Стойко и его спутник сочли за общественные.

18

Ускюдар (тур. Üsküdar) — у Софрония Юскудар — Скутари, азиатская, меньшая часть и пригород Стамбула на пути в Малую Азию, амфитеатрально раскинувшийся на западном склоне горы Булгурлу (240 м над уровнем моря), отрога Вифнийского хребта (между Кускунджуком и Гайдар-Паша), на месте византийского Хризополиса.

В 1689 г. Ускюдар стал центром восстания, поднятого Едик-пашой против султана Сулеймана II (1687–1691). В Ускюдаре было множество мечетей, медресе (духовных школ), фонтанов и гробниц. В Ускюдаре находилась и первая турецкая типография, основанная в 1723 г. В XVIII в. он был населен почти исключительно турками. Жили в нем и резники (мясники) болгары. В конце XVIII в. в Стамбуле обосновалась небольшая колония котлян.

19

… двое борцов борются — оцшш. из любимых зрелищ турок была борьба так называемых «пехливанов» (тур. pehlivan — ’силач, борец’) — профессиональных борцов и любителей, обнаженных до пояса и босых, с торсом, лоснящимся от нанесенного на него тонким слоем растительного масла.

20

… высокие палаты, не знаем — может был и сам царь — дворец султана, возвышавшийся над набережной; царь — турецкий султан; в те годы султанский престол занимал Осман III (1754–1757).

21

… стали между царскими воротами и уюющу «Ялы Кёшк» — царские ворота — одни из четырех главных ворот дворца, близ которых находился Ялы-Кёшк (тур. Yali kôsk), один из многочисленных павильонов дворца, не сохранившийся до нашего времени. Вблизи этой части дворца была пристань с дворцовыми белыми с позолотою галерами и лодками — «каиками».

22

… дворцовый стражник — в «Житии» «бостанджий» (тур. bostanci, букв, ’садовник, огородник, сторож дворцовых баштанов’). Охрана султана насчитывала несколько тысяч таких дворцовых стражников.

23

… янычары (тур. yeniçeri, букв, ’новое войско’) — воины отборного пешего регулярного (на жалованье) войска Османской империи, созданного султаном Мурадом I около 1370 г., названного «новым» по отношению к существовавшим до того пешего войска «яя» и конницы «мюселлем» Орхана I (1326–1359). Янычарское войско (yeniçeri ocagi) имело своим верховным покровителем «святого» — дервиша XIII в. Хаджи-Бекташи. Ряды янычар пополнялись принудительно набираемыми (путем набора «девширме» — devsirme kanunu) христианскими мальчиками и юношами «тройного телосложения и красивой внешности от 8 до 18 лет, приводившимися группами (suru) в 150–200 человек в Стамбул, где они насильственно обращались в ислам и превращались с ранних лет в фанатичных поборников мусульманства. Они объединялись в янычарские полки «орта» (тур. orta) числом до 200 (196) о особой формой одежды. Запрещение вступать в брак, заниматься торговлей и ремеслами и сведение в особые полки крепко сплачивало их, а новая, мусульманская религия отчуждала от близких и лишала сознания первичной национальной принадлежности. Щедрая оплата и всевозможные преимущества, даваемые султанами (подсудность только «воим начальникам, возможность быстрого выдвижения на высокие государственные, административные и военные должности), сделали из янычар замкнутую военную касту. Обучаемые с детства военному искусству, янычары отличались смелостью и жестокостью. С течением времени они превратились из опоры султанского трона во временщиков, возводивших на престол и свергавших неугодных им султанов, в самостоятельную и необузданную военную силу, начавшую угрожать государству. Султанами стали предприниматься попытки ограничения влияния и произвола янычар (так, в XVI в. Сулейман I свел их численность к 12 000). В начале XVIII в. в статуте янычарского войска наступили перемены: янычарам было позволено обзаводиться семьями, заниматься торговлей и ремеслами, полки их стали пополняться их сыновьями и внуками. Янычарство сделалось потомственной военной профессией, но иногда продавалось за деньги на сторону. Новшества эти в значительной мере лишили янычар их прежних боевых качеств. Во времена, описываемые Стойко, янычары насчитывали около 40 000 человек и представляли своеобразную военную вольницу, жившую незаконными поборами, грабежом и насилиями, в особенности в отдаленных от столицы областях, населенных христианскими подданными султана. Янычарское войско было уничтожено султаном Махмудом II в 1826 г. после зверской над ними расправы в Стамбуле (на площади Айт-Мейдан). Схватившие Стойко и его товарища янычары принадлежали к дворцовой охране султана.

24

… содомиты — предававшиеся «содомскому греху», по названию древнепалестинского города Содома, согласно библейскому рассказу, сожженного упавшим о неба огнем за развратную жизнь его жителей.

25

… начали спрашивать у меня подушный лист — в оригинальном тексте «харачийска хартия» — квитанция за уплату «хараджа» («харача») — подушного налога, поголовной подати, которой облагались подданные Османской империи мужского пола, немусульмане (обычно с 15 до 75 лет). Харадж (тур. haraç, в болгарском произношении «харач»), точнее «джизие» — cizye (по терминологии шариата — религиозного права ислама), был своего рода унизительным выкупом (что было выражено и основным значением этого слова в арабском языке: ceza — ’наказание’) за существование, за «право ношения головы» (ср. сепзиз capitis, capitatio римского права). Им облагались еще со времен пророка Мухаммеда христиане и другие представители немусульманских вероисповеданий, сохранившие свою религию, но оставшиеся жить в пределах мусульманского государства. В квитанции, выдаваемой при уплате налога, значилось, что упомянутый в ней «райя» (см. прим. 61) за выкуп своей головы на один год внес столько-то драхм серебра (турецк. окка содержала 400 драхм). Размеры подушной подати определялись поначалу не монетными единицами, а весовым количеством серебра, что делалось в предвидении возможного падения курса серебряной монеты и в целях сохранения установленного размера хараджа. Размеры обложения хараджем определялись в зависимости от имущественного состояния плательщика и имели три степени. Так, состоятельные люди облагались суммой, вдвое большей, чем земледельцы и мелкие хозяева, а наиболее неимущие — вчетверо меньшей, чем первые. Сумма хараджа в различные времена была неодинакова, но данное соотношение оставалось неизменным. В 1744 г. размеры хараджа соответственно трем его степеням равнялись 11 грошам; 5.5 гроша и 2.75 гроша (чему равен 1 грош — см. прим. 29, 77).

26

… были напротив еврейские дома — дома евреев, живших в Ускюдаре, населенном преимущественно турками. Евреи, жившие в Турции, были выходцами из разных европейских и арабских стран. Среди них были евреи испанские — «испаньолы», византийские, восточные и европейские — «ашкеназим». Часть стамбульских евреев была переселена насильственно из Малой Азии. В Стамбуле евреи занимали преимущественно квартал Балата (Balat kapisi) в Золотом Роге.

27

… дали малость денег сборщику налога — сборщику хараджа. По словам автора книги «Босфор и новые очерки Константинополя» К. Базили (стр. 95–97), в первый месяц нового мусульманского года — «мухаррам» (по лунному календарю — «хиджра», короче солнечного на 11 дней) по улицам Стамбула ходили сборщики хараджа, останавливавшие встречных немусульман податного возраста, спрашивавшие у них квитанции за два истекшие года и раздававшие новые на наступающий год» Нужные квитанции (ввиду неграмотности населения различавшиеся по цвету — розовому, желтому и белому) немусульмане, платившие харадж, обязаны были иметь при себе на случай такой проверки. К сборщику хараджа и обратился, по-видимому, спутник Стойко, извещенный евреями о случившемся с ним. Переводя мухаррам на нашу хронологию, можно сделать предположение, что Стойко был в Стамбуле в период между 26 сентября—25 октября 1756 г; (при годе его рождения 1739).

28

… пришли в село живы-здоровы — т. е. вернулись в Котел.

29

… остался дядя мой должен 400 грошей — грош (из старонем. Grosch, Groschen; тур. guruç, kuruç) — серебряная монета, имевшая хождение в ту эпоху в Османской империи, одна сотая золотой турецкой лиры. О величине долга можно судить по тому, что овца стоила в 1798 г. в Софийской округе 2.5 гроша, баран — 3.5 гроша. Наемный солдат-сеймен получал в месяц 10 грошей. Представление о том, что 1 грош равен 40 пара, или двум франкам, дают цены в Стамбуле (в провинции цены могли быть несколько иными, иногда более высокими) в 1798 г.: хлеб — 9 пара, мука (1 окка) — 12 пара, говядина — 12 пара, дрова 100 окк — 60 пара, уголь древесный 100 окк — 132 пара, ячмень (1 киле=40 литрам) — 29 пара, сено (1 окка) — 1 пара, солома (1 окка) — 1 пара (по данным в личном архиве русского посла в Константинополе А. Я. Италинского — 1802–1806 и 1812–1816 гг., ср.: А. Ф. Миллер. Мустафа паша Байрактар, стр. 375). 1 окка — мера веса (приблизительно 1.25 кг). О ценах на продукты и товары в Болгарии в XVIII в. см.: Н. Тодоров. Балканският град, стр. 129 и след.

30

… описать домашние вещи описать движимое имущество умершего дяди Стойко для возмещения его долга.

31

… судья велел бить меня на фаланге — телесное наказание, широко применявшееся в тогдашней Турции и в болгарских школах, заключавшееся в ударах палкой по голым пяткам наказуемого, крепко прикрученных к деревянной жерди — фаланге (греч. φάλαγγας), концы которой держали два человека.

32

А сельский «князь» — староста — так в «Житии» назван Софронием староста села Котел, пользовавшегося как дервентское село (см. прим. 1) правом самоуправления и выбора сельского старосты — князя. Право это было номинальным, и старостой обычно избирался ставленник турецкой власти (кто-либо из сельских чорбаджиев), иронически называвшийся односельчанами «турецкое ухо». Старинным славянским словом «князь» в более раннее время назывались правители городов Никополя на Дунае (в пределах современной Болгарии) в XV в. и Кратово (в тогдашней Западной Болгарии) в XVI в. Имя «кнез» носили и сельские старосты в старой Сербии.

33

…добились отстранения от церкви — заимодавцы дяди добились наложения на Стойко «церковного запрещения» (запрещения принятия причастия и т. п.) наложенного на него по их обвинению в якобы утайке истины и укрытии наследственного имущества.

34

… пошел я в Шумен к владыке оправдаться — Стойко был вынужден отправиться к епархиальному архиерею — епископу города Шумена (именовавшемуся по старой традиции Преславским по имени столицы Первого Болгарского царства Преслава вблизи Шумена). Шуменский епископ, которым в то время был грек Гедеон (1747–1780), был подчинен тырновскому греческому митрополиту — «экзарху всея Болгарии». В бытовой речи епископов и митрополитов называли владыками (от греч. δεσπότης — ’владыка, господин’). Котел входил в пределы Шуменской епархии. В древности Преславская (Шуменская) епархия была митрополией. Как митрополия она упоминается и в «Синодике» церковного собора против богомилов, созванного болгарским царем Борилом в 1211 г. Превращенная позже в епископию, она снова стала митрополией в 1831 г.

Шумен (Шумла) — город, административный центр и сильная турецкая крепость в XVIII в. в Северо-Восточной Болгарии, на северо-восточных склонах Шуменского плато, на берегах реки Боклуджа-дере, в 104 км к северо-востоку от Котела. Его название — славянского происхождения (ср. болг. шума — густой мелкий лес). В древности на шуменских возвышениях, имевших важное стратегическое значение, были фракийские (начало II тысячел. до н. э.), а позднее (со II в. н. э.) римские укрепления. Возникшая там после образования Первого Болгарского царства (681—1018 гг.) крепость, защищавшая подступы к столице Плиска, упоминается под именем Мисиониса у арабского географа и писателя XI в. Аль-Идриси. В конце X в. (в 972 г.) вблизи нее, в Преславе, мужественно сражались с византийцами воины вел. князя киевского Святослава. Сильной болгарской крепостью Шумен продолжал оставаться и в XIII–XIV вв. После его взятия османскими завоевателями он при султане Мураде II (1421–1451) был превращен в турецкую крепость. В турецких хрониках имя города встречается в различных вариантах: Шемла, Шумна, Шумла, Шиумла и т. п. В XVI–XVII вв. Шумен имел торговые связи с Дубровницкой республикой на Адриатическом побережье. По свидетельству турецкого путешественника Эвлия Челебй, в 1659 г. Шумен насчитывал свыше 2000 домов и состоял из девяти кварталов («махалле») с семью мечетями. В том же столетии город подвергся значительной турецкой колонизации. Его расцвет относится к XVIII в., в течение которого (после 1773 г.) он стал играть роль важного укрепленного пункта четырехугольника турецких крепостей (см. црим. 1. 55) и торгово-ремесленного центра получившего известность выделкой абы (см. прим. 1), медной посуды, оружия, шелка, кожи и т. п. Его торговым средоточием был базар Шейтан чаршй в восточной части города с обширным бедестаном (крытым каменным рынком). В конце XVIII в. Шумен насчитывал около 30 000 населения, среди которого преобладали болгары. Шуменская крепость осаждалась русскими войсками в русско-турецкие войны 1774, 1810 п 1828–1829 гг.

35

…едва не убили нас разбойники на пути — в «Житии» — «хайдуци» — гайдуки (тур. haydut — ’разбойник, грабитель’; венгер. hajdu, мн. ч. hajduk). Разбойничество по дорогам было обычным явлением в Османской империи в XVIII в.

36

… надумал я… пойти вниз по селам — села в Карнобатском. Айтоском и Анхиалских районах к юго-востоку от Котела, называемых его жителями «Дольнее поле» («Долно поле» по-болгарски, т. е. «Нижнее поле»), по его расположению ниже Котела.

37

… из первейших чорбаджиев — болг. чорбаджия (из тур. çorbaci, букв, ’раздатчик похлебки’ — чорбы, с окончанием — я в болгарском языке, прибавленным к типичному турецкому суффиксу — ci). В «Житии» чорбаджии — сельские богатеи. «Первейшие чорбаджии» — старейшины Котела.

38

… наш владыка — епископ Гедеон (см. прим. 34).

39

… архиерей — греч. άρχιερεύς, букв, первосвященник — духовное лицо черного (монашествующего) духовенства, имеющее высшую степень священства; здесь — епископ Гедеон.

40

… изволил рукоположить меня — поставление (рукоположение) в священники совершалось посредством возложения рук епископа на голову посвящаемого во время утреннего богослужения — литургии (для священника в алтаре после пения так называемой «херувимской песни»). «Рукоположение» — перевод греч, χειροτονώ (от χείρ— ’рука’ и τείνω— ’возлагать’).

41

… дали ему семьдесят грошей — сельские старейшины дали епископу Гедеону вознаграждение за поставление Стойко в священники. Получение священнического и даже епископского сана в те времена совершалось в греческой церкви путем произвольной купли и продажи — симонии, запрещаемой Апостольскими правилами (Правило 29-е и др.).

42

… эконом (греч. οικονόμος — ’домостроитель’) — духовное лицо, эконом и казначей епископа Гедеона, ведающий и хозяйственными делами епископского дома и епархии.

43

… я исповедался у духовника, взял свидетельство и приготовил все потребное — согласно церковному уставу, поставляемый в священники предварительно исповедуется. Обязанность духовника-исповедника обычно возлагалась на старшего по возрасту и почитаемого среди своих собратьев священника. В предусмотренных для этого случаях духовником выдавалось исповедуемому свидетельство об исповеди. Для рукоположения Стойко было приготовлено все необходимое: богослужебное облачение принадлежности священнической одежды и т. п.

44

… рукоположили меня в лето 1762-е 1 сентября — в «Житии» все даты даются по принятому греческой церковью и утвердившемуся в религиозном быту христиан Балканского полуострова Юлианскому календарю (введенному римским императором Юлием Цезарем в 46 г. до н. э.), т. е. по старому стилю. На первом Вселенском соборе в Никее в 325 г. (в Малой Азии) Юлианский календарь был принят христианской церковью и перешел в Византию. В XVIII в. юлианское летосчисление отставало от астрономического (на которое перешел Григорианский календарь, принятый римско-католической церковью в 1582 г. при папе Григории XIII) на 11 дней. Следовательно, 1 сентября 1762 г., совпадавшее с церковным новолетием, день рукоположения Стойко в священники, соответствовало 12 сентября по нашему современному, реформированному Григорианскому календарю (по новому стилю).

45

… все они в то время были пахари — образовательный уровень тогдашних болгарских священников был низким, о чем говорят свидетельства многочисленных иностранных путешественников, посетивших Болгарию в XVIII в. Сельские священники из болгар зачастую не имели даже элементарного образования, не были сведущи в богослужебной практике. Богослужение в немногочисленных сельских церквах, обычно весьма убого обставленных, совершалось либо на греческом языке, которого священники не знали, либо на церковнославянском по сохранившимся славянским рукописным или печатным книгам, преимущественно русской (московской) и украинской (киевской) печати. Священники были вынуждены заниматься хлебопашеством, каким-либо ремеслом или в лучшем случае обучением грамоте детей, так как получаемое за церковные требы (совершение обрядов) вознаграждение было ничтожным. Например, в 1762 г. за отпевание покойника сельский священник получал грош — 10–20 пара, в зависимости от денежных возможностей близких умершего, за крещение — 5—10 пара, за венчание — 10–15 пара. В более богатых селах плата за требы была несколько выше. Поэтому становится понятным, почему Стойко называет священников «пахарями». В обычной жизни они ходили в крестьянской одежде (но брили голову и бороду) и внешне отличались от односельчан лишь согнутым вдвое белым платком, носимым на широком поясе. Допустимо, однако, что он несколько преувеличил свою отрицательную характеристику. Можно предполагать, что в Котеле, богатом и имевшем школы селе, положение священников и их образованность были в лучшем состоянии, чем во многих болгарских селах.

46

… они клеветали на меня архиерею, и… запрещал он меня — епископ Гедеон на время лишал Стойко совершения богослужения и отправления церковных треб.

47

… имел… протосингела грека — протосингел, или протосинкелл (греч. πρωτοσύγγελος лат. protosynccelus) — начальник канцелярии епископа или митрополита, его ближайший помощник, правитель дел и письмоводитель, монах, обычно в сане архимандрита.

48

… в лето 1768-е началась войсковая баталия турка с московцем — первая война России с Турцией при Екатерине II, начавшаяся в сентябре 1768 г., закончившаяся победой русских войск и подписанием Кючук-Кайнарджийского мира 10 (21) июля 1774 г. (в болгарской деревне Кючук-Кайнарджа), современное село Кайнарджа, на юго-западе от Силистрии на Дунае. По этому миру Россия получила крымские города-крепости Кинбурн (близ Херсона), Керчь и Еникале и право покровительства христианским народом Турции. Княжества Молдавия и Валахия стали автономными под протекторатом России.

49

… агаряне — ед. ч. агарянин (древнеболг. и церковнослав.) — в первичном библейском значении — жители Аравии, сарацины, потомки Измаила сына библейского праотца Авраама и его рабыни Агари, по имени которой они стали называться (ср. Бытие, гл. 16, 1–4; Паралипоменон в Библии, кн. 1, гл. V, 10. 19, 20; Псалтырь, пс. 82, 5, 7). Слово «агарянин» («агарянец») —’неверный’, ‘нечестивый’, ’поганый’ — в качестве неодобрительного наименовения турок-османов (в противовес тур. «гяур», с таким же значением применительному к христианам, см. прим. 78) получило широкое распространение в болгарском языке в период национального порабощения.

50

… наше село на четырех дорогах — через Котел проходили дороги из Пловдива (в Восточной Румелии) в Сливен (тогдашнее Сливно), на юг от Котела, в находящиеся к северу, северо-востоку и северо-западу от него болгарские города и сильные турецкие крепости Шумен (Шумла), Силистрию, Русе (Рущук) и Варну, а также в Тырново.

51

… на вечерне и на утрени всякий день — ежедневные вечернее и утреннее богослужения, совершающиеся в православных храмах.

52

… паши — ед. ч. паша (тур. pasa) — титул высших гражданских и военных лиц в Османской империи. В тексте — высшие турецкие военачальники.

53

… принуждали меня писать постойные листы — в «Житии» — «Тескери» (тур. tezkere — ’билет, бумага’) — документ на право постоя в сельских домах. В годы османского ига мужчины-болгары наравне с болгарским языком обычно владели по меньшей мере и разговорным турецким. Более грамотный Стойко умел и писать по-турецки (арабскими буквами).

54

… пришел прехвальный Джезаерли Хасан-паша — в «Житии» Хасан-паша назван его прозвищем — Джезаерлй (Джезаирли) — Алжирец (тур. Cezayirli от сущ. Cezayir — Алжир). Хасан-паша Гази — Победитель, по прозванию Алжирец, или Палабыйник — Усач (тур. Palabiyik) — видный турецкий военачальник и флотоводец, вышедший из янычар. В 1737–1739 гг. участвовал в войне Турции с Австрией (поддерживавшей Россию). Затем был в Алжире, откуда и его прозвище. Участвовал в 1770 г. в морском Чесменском сражении. За отбитый у русских остров Лемнос (в Эгейском море, вблизи входа в Дарданеллы) в том же 1770 г. получил титул «Гази» («Победитель») и был назначен капудан-пашой (от франц, capitain) — верховным командующим военным флотом Турции. В 1789 г. Хасан-паша, будучи великим визирем (садразамом — первым министром Османской империи), предводительствовал турецкими войсками на Дунае, направленными туда для подавления бунта Пазвандоглу. Умер в 1790 г.

55

Шел он на Рущук — Рущук (тур. Rusçuk) — турецкое наименование болгарского городка Русе, теперь крупного порта на Дунае (в устье реки Лом). Город возник в I в. н. э. на месте старого римского поселения Sexanta Prista, упоминаемого впервые в надписи времен императора Ульпия Траяна (100–101 гг.); был завоеван турками при их вторжении на Балканы после битвы при Никополе на Дунае в 1389 г. Впервые под именем Рус (Rus Yerkögisi) встречается в турецких документах XV в. К этому же столетию относится и возникновение его наименования Рущук. В 1503 г. под именем Ruez (Рус?) встречаем его упоминание в тексте договора между венграми и турками. В форме Роусе Русе назван в славянском «Житии» св. Георгия из Кратово (XVI в.). На карте Меркатора 1584 г. он назван Russi. Известный турецкий путешественник XVII в. Эвлия Челеби называет его Урусчук (с типичным для турецкого произношения в силу гармонии гласных начальным У-). Существует предположение, что Русчук — уменьшительная форма от Рус, Русе, Руси. Этимология этого названия все еще продолжает оставаться невыясненной. Болгарский историк-медиевист П. Мутафчиев склонен видеть в «Русе» отражение имени переселившегося в пределы Византии в X–XI вв. из Киевской Руси русского населения. Во второй половине XVIII в., по свидетельству западных путешественников Карстена Нибура (1767 г.) и венского торговца Эрнста Клеемана (1768 г.), Рущук был большим красивым торговым городом, оживленной пристанью на Дунае с многочисленными складами, а также многими ремесленными мастерскими для выделки сукна, полотен, шерстяной и шелковой пряжи, кожи, сафьяна. Городские лавки были полны разнообразными товарами местного и заграничного производства. В 1793 г. в нем насчитывалось около 20 000 жителей, из которых лишь одна четверть были христиане. Выгодное военное и торговое положение Рущука привлекло к нему внимание восставшего видинского турецкого феодала Пазвандоглу (см. прим. 138, 162), двинувшегося на него походом в ноябре 1797 г., но не смогшего овладеть им.

В период русско-турецких войн XVIII–XIX вв. Рущук был сильнейшей крепостью на Дунае, одной из четырехугольника крепостей Рущук — Шумла — Силистрия — Варна. В 1773 г. город был занят войсками фельдмаршала П. А. Румянцева, при уходе которых (после заключения Кючук-Кайнарджийского мира) в Молдавию и Бессарабию из него выселилось значительное количество жителей, опасавшихся мести турок. Рущук осаждался и занимался русскими войсками и в русско-турецкие войны 1807, 1811, 1877–1878 гг.

56

… схватил меня за бороду — поругание бороды, этой «священнейшей» принадлежности как у мусульман, клявшихся «бородою пророка» (Мухаммеда), так и у православных, видевших в ней образ и подобие бога Саваофа, считалось тягчайшим оскорблением. В Османской империи поддержание благолепия и красоты бороды поручалось особым заботам цирюльников-брадобреев, отличавшихся большим мастерством.

57

чауш (чавуш, тур. çavus) — старший полицейский стражник, охранявший права Котела как дервентского села (см. прим. 1).

58

визирь (правильнее — везир, тур. vezir) — паша высшего звания; министр.

59

… защищать село от проходящих войск — через Котел проходило большое число турецких войск, защита от своеволия которых входила в обязанность чауша.

60

Эфенди (тур. efendi — ’господин, сударь’, из греч. αύίΗντης — ’господин’) — учтивое обращение к вышестоящему, богатому, знатному или образованному человеку в Османской империи и в султанской Турции.

61

райя (тур. raya, reaya, из араб.) — немусульманские подданные Османской империи, называемые так официальными турецкими документами с XVIII в. В быту и в просторечии — «стадо», «бесправные люди». В старых османских сводах законов (тур. Kanunname — кануннаме) и в документах словом «райя» иногда назывались равно как мусульманские, так и иноверные подданные, в общем значении — ’стадо, пасомое султаном и его властями’, подчиненное, зависимое население (ср. термины müslümanan rayasi — ’мусульмане’ и kefere rayasi — ’неверные’).

62

В лето 1775-е победил московец турок и перешел Дунай — здесь имеется в виду русско-турецкая война 1774 г., в которой 6 (17) июня 1774 г. русские войска перешли Дунай, 9 (20) июня корпус генерал-поручика А. В. Суворова разгромил у деревни Козлуджи (тур. Kozluca, нынешнее Суворово, неподалеку от Шумена) 40-тысячное войско турецкого военачальника Хаджи Абдур-Резака. Русскими войсками были осаждены крепости Шумла, Рущук и Силистрия (две последние — на правом берегу Дуная). Войсками, оборонявшими Шумлу, предводительствовал визирь Мююсун-оглу.

63

арнаутский паша — албанский паша, охранявший со своими солдатами, очевидно албанцами, горный перевал у, Котела и задерживавший турецких солдат-беглецов. В султанской армии были части албанцев.

64

кади (правильнее — кады, тур. kadi, из араб.) — мусульманский судья в Османской Турции, разбиравший гражданские и уголовные дела и выносивший решения-приговоры на основании норм шариата (тур. seriat) — культового права, охватывавшего все стороны жизни и проявлений человека, а также адата (тур. âdet — ’обычай’) — обычного права.

65

субаша (тур. subasi) — у Софрония административно-полицейский чиновник, представитель официальной турецкой власти в небольшом городке, большом селе и т. п., здесь — в Котеле.

66

… осадил московец визиря, побежали все в Сливен — визиря Мююсун-оглу в Шумле. Сливен (тур. Сливно) — город в Восточной Болгарии, у южного склона Стара-Планины, на небольшой реке Куруджа, притоке реки Тунджа, на юго-западе от Котела, в 56 км от него. В конце XVIII в. Сливен был оживленным торговым городом, поражавшим европейских путешественников восточной пестротой своих базаров, крытым рынком — «бедестаном», сотнями лавок — «дюкянов», многочисленными и благоустроенными постоялыми дворами — «ханами», ремесленными мастерскими, зажиточностью и искусством ремесленников, изготовлявших войлок, медные изделия, сафьян и др. Один английский путешественник того времени назвал Сливен «поразительной миниатюрой Дамаска — рая азиатской Турции». В войну 1828–1829 гг. Сливен был занят русскими войсками.

В первой четверти XIX в. в Сливене было 462 базарные лавки, 2150 турецких и 2070 болгарских и греческих домов и до 20 000 населения. Город с причисленными к нему 17 селениями входил в состав Силистрийского пашалыка (см. прим. 76) и управлялся аяном (см. прим. 73), подчиненным силистрийскому паше. Весною (на вербной неделе) в Сливене собиралась большая ярмарка, привлекавшая множество торговцев из Европы и Азии. Из него вели дороги в Шумлу и Тырново, в Ени-Загру (Новую Загору), в Карнобат и Ямбол.

67

… заключили мир, и ушли московцы, оставили и Турецкую землю, и Валашскую — см. прим. 48. Валашская земля (рум. Tarà Romîneascà — Румынская земля, страна) — историческая область на юге Румынии между Карпатскими горами и Дунаем, протекающим у ее южных границ. Делится рекою Олтом на две неравные части — Великую Валахию, или Мунтению (с главным городом Бухарест), и Западную, или Малую Валахию, Олтенпю (с главным городом Крайова).

68

…пошел я во Святую Гору — Стойко упоминает о своем посещении находившегося в пределах Османской империи Афона (греч. ’Αγιον ’Όρος — Афон, ’Άθως — Святая Гора) в 1775 г., где он прожил шесть месяцев. С древних времен Афон, именуемый так по названию третьего, восточного выступа Халкидонского полуострова в Греческом архипелаге (Эгейском море), стал средоточием восточного христианского монашества, превратившись впоследствии в своеобразную монашескую республику управляемую афонским Кивотом (монашеским собором — синодом). Среди монастырей Афона возникли и славянские: болгарский и сербский Зограф (XI в.) и Хилендар (XII в.) и русский св. Пантелеймона (XII в.), а также славянские скиты.

Связи Афона с Котелом начались, по-видимому, в конце XVII в. Его монастыри — Зограф, Хилендар и греческо-грузинский Ивер стали присылать в Котел своих духовников (таксидиотов — от греч. ταξιδιώτης — ’путник’). Под их воздействием котляне-мужчины начали посещать Афон в качестве богомольцев — «поклонников» (женщинам доступ на Афон был запрещен). Есть основания предполагать (судя по записи в старом «Помяннике» Зографского монастыря), что Стойко, став священником, в первый раз посетил Афон на короткое время еще в 1770 г. вместе с группой «поклонников» (паломников) из Котела. В Хилендаре принял монашество и жил в молодые годы (в 1803–1813 гг.) котлянин Неофит Возвели, прозванный Хилендарским (возможно, ученик Стойко), известный болгарский просветитель и пламенный патриот и общественник. Там жил и написал свою «Историю славеноболгарскую» (в 1762 г.) знаменитый Паисий Хилендарский, посетивший Котел в 1765 г. и встретившийся со Стойко. Возможно, что Стойко посетил Афон под воздействием встречи с Паисием.

69

… вынудили меня стать эпитропом эконома — эпитроп (греч. επίτροπος — букв, ’заботящийся’) в тексте «Жития» — помощник владычного эконома и член церковного совета (см. прим. 34, 42). Принятие этой должности в угоду Гедеону Стойко считал одним из своих тяжких прегрешений.

70

… взыскивать пеню с людей за брак по родству — согласно правилам Шестого вселенского собора (III Константинопольского. 680 г. правило, 54-е), находящимся в духовном или плотском родстве (разных степеней) не разрешалось вступать в брак, что, однако, далеко не всегда соблюдалось на практике. Подобные браки должны были расторгаться, и на брачащихся налагалась епитимья — церковное наказание, а в данном случае — денежный штраф.

71

ага (тур. aga — букв, ’господин, старший брат’) — феодальное почетное звание у мусульманских народов, в особенности у турок, бывшее составной частью наименований многих должностей и званий.

72

Осман Пазар (тур. Osman Pazar); Омуртаг, в XVIII в. — местечко в 38 км к северу от Котела, в Шуменской округе, у северных склонов Сакар-Планины — средоточие дорог из Вербицы, Преслава, Котела, Горной-Ореховицы, Попово и Эски-Джумаи (сейчас Тырговиште). Точных данных о возникновении его не имеется. Местное предание связывает его основание и название с именем Османа, поселившегося вблизи нынешнего города (в квартале Кирезлик) около 300 лет назад. Будучи местом базара (тур. pazar), это поселение стало называться окрестными жителями Осман Пазар (т. е. Османов базар). Преобладающим его населением были турки, пришедшие в годы турецкого владычества из прилегающих областей после переселения из Малой Азии. Описанный в «Житии» эпизод в Осман Пазаре произошел непосредственно после 1784 г.

73

… кому быть аяном — аян (тур. âyan, из араб.) — в Османской империи до государственного переустройства («танзимата») при султане Абдул Меджиде в 1839 г. выборный правитель города, избиравшийся местной феодальной верхушкой из среды наиболее влиятельных феодалов округи. Обычно аяном становился феодал, добившийся этого путем подкупа или другими средствами.

74

Султан Вербицы — султаном здесь назван крупный феодал — владетель Вербицы (села и большого земельного имения близ Шумлы, в 25 км от Преслава), принадлежавший к династии крымских ханов Гиреев (Гераев), вассалов Османской империи, переселившихся в Турцию из Крыма в конце XVI, в XVII и во второй половине и в конце XVIII в. В лице турецких султанов наследники и потомки Гиреев нашли могущественных покровителей, предоставивших им политическое убежище и давших богатые земельные угодья в округе Шумлы (Шумена), в Карнобате, Ямболе и их окрестностях и в других местах. Ими был выстроен бесплатным трудом окрестного болгарского населения на возвышенном берегу реки Вербишка, в селе Вербица (названном так по обилию произраставших там верб), «сарай» — деревянный ханский «конак» — ’дворец’, обнесенный высокой трехметровой каменной стеной с бойницами, обветшавший, но сохранившийся до наших дней. Его последняя перестройка, выполненная болгарскими мастерами — строителями Кольо и его братом Деню Димовыми, относится к 1830 г. До последнего времени в нем жил последний потомок Гиреев — Лютви Герай. В своих угодьях владетель Вербицы чувствовал себя неограниченным владыкой, позволявшим себе всякого рода своеволия, не помешавшие, однако, окрестному болгарскому населению сохранить свою национальную принадлежность и религию. В «Житии» говорится об аяне соседнего Осман Пазара (к северо-западу от Вербицы), поставленном властью вербицкого феодала.

75

… вали его не хочет — вали (тур. vali, из араб.) — правитель эялета (тур. eyalet) или вилайета (тур. vilâyet, из араб.) — области, административно-территориальной единицы Османской империи. Вали (нечто вроде русского губернатора или генерал-губернатора) иногда носил титул «бейлер-бея» — бея над беями (тур. beylerbeyi). В «Житии» имеется в виду шуменский вали.

76

… позвали Бекира-пашу из Силистрии — паша Силистрии, сильной крепости на правом берегу Дуная (см. прим. 55), был по званию выше аянов и потому был приглашен в качестве посредника в споре о выборе османпазарского аяна. Силистрия — в Северной Болгарии на берегу Дуная. Возник на развалинах римского Дуросторума (Durostorum), важного укрепленного военного и экономического центра в III–IV вв. При образовании Протоболгарского государства в третьей четверти VII в. вошел в его пределы. В византийскую эпоху (VI в.) был известен под именем Доростола. В VIII–IX вв. под славянским названием Дрыстыр (по-видимому, от имени лица) упоминается как сильное укрепление. В 971–972 гг. в Дрыстыре — Доростоле сражался с византийцами киевский вел. князь Святослав (ок. 945–972). В 1388–1389 г. Дрыстыр был отдан турецкому султану Мураду I (1359–1389). В эпоху турецкого владычества стал известен под названием Силистра. Был главным городом «санджака» (административной области) и оживленным торговым и ремесленным центром. Неоднократно занимался русскими войсками во время русско-турецких войн 1768–1877 гг.

77

И разверстав, обложили село наше десятью кошелями — приехавший из Силистрии Бекир-паша, по приказу которого был убит османпазарский аян, ставленник вербицкого султана, обложил окрестные села обычными в те времена денежными поборами в свою пользу (для покрытия путевых издержек, на содержание охраны, слуг и т. п.). По разверстке на долю Котела пришлась сумма в 10 кошелей, равная по тому времени 5000 грошей. Значительность обложения очевидна (см. прим. 29). Из десяти посланцев Котела, участвовавших в разверстке денежного налога, в качестве заложников до уплаты причитавшейся с Котела суммы пашою были задержаны трое, и в числе их Стойко.

78

Гяур — ’неверный, немусульманин’ — презрительное прозвище христиан у османских турок (тур. gâvur, giavur, из араб.); см. прим. 49.

79

мубашир (тур. mübasir, из араб.) — букв, ’надзиратель, смотритель’; здесь — доверенный чиновник, исполнявший различные поручения.

80

… купил два ветхих дома — Стойко называет болгарские дома того времени хижинами. Возможно, что использование им этого слова было данью церковнославянской языковой традиции, употреблявшей слова хижа, хижица, хизина (ср. соврем. болг. хижа). Не исключено, что, употребляя это слово, Стойко имел в виду и обычно неприглядный и убогий вид многих жилищ тогдашних болгарских сел, деревень и даже маленьких городков. Такие жилища представляли собою бревенчатый остов, переплетенный прутьями, обмазанными глиной, или же были глинобитными. О подобных домах болгарской деревни тех лет пишут европейские путешественники (например, хорват из Далмации Руджиер Бошкович, 1772 г.).

81

… знахарки баяли мне и врачевали меня — настоящей врачебной помощи в болгарских землях почти не существовало. Больные обычно обращались к знахарям и знахаркам, лечившим заговорами и средствами народной медицины. К врачеванию знахарок прибег и Стойко, уже будучи священником, что запрещалось церковью, усматривавшей в знахарстве остатки языческого колдовства (см. прим. 88). В болгарском народном языке до сих пор сохранились слова «бая» — ’колдовать, заговаривать, ворожить’, «баячка» — ’знахарка, ворожея’ (ср. болг. поговорку «Толкова баба знае, толкова бае» — столько бабушка знает столько и бает; ср. также глагол «врачувам» — ’колдую, врачую наговором’; ср. диалектное русское «баить» — ’шептать, знахарить, заговаривать’).

82

Ходил я искать докторов в… Ямбол — употребление Стойко слова «доктора» указывает на его известность в тогдашнем болгарском языке (ниже он сам выдает себя за «доктора»). Получивший, видимо, нервное расстройство («стеснение сердечное»), Стойко пытался обратиться к городским врачам, которыми были преимущественно греки, армяне, иногда евреи и другие иностранцы.

Ямбол (тур. Yanbolu) — старинный город в Юго-Восточной Болгарии на обоих берегах реки Тунджи, в 57 км от Котела, на дорогах в Сливно, Карнобат и Адрианополь, входивших в XVIII в. вместе с 32 селениями в Силистрийский «пашалык» (округ паши) и управляемый аяном (см. прим. 73). Возник на месте древнего Диамполиса (средневековое Дябилино в надписи 1357 г., из древнеболг. Дябилинъ). Возникновение древнейшего поселения на этом месте можно отнести ко времени римского императора Марка Аврелия (161–180 гг.). Название Ямбол — турецкая переделка греч. Διάμπολις — Δίμπολις— Yanboli(u). В XI–XIV вв. это был хорошо укрепленный город, игравший важную роль в войнах Болгарии с Византией. Был взят османскими завоевателями в 1372 г. В дальнейшем — оживленный торговый и ремесленный центр, известный выделкой сафьяна, абы (см. прим. 1), кож и изготовлением копченого вяленого мяса — «пастырмы» (тур. pastirma), а также торговлей скотом со Стамбулом. В середине XV в. в нем был сооружен бедестан оригинальной архитектуры, а в 1734 г. построена церковь св. Георгия. В первой четверти XIX в. (несколько позже написания «Жития») в нем было до 5000 болгарского населения (при 6000 турецкого), а его рынок насчитывал до 300 лавок.

83

… и в Царьград — возможно, что в Стамбул Стойко ходил не только в поисках хороших докторов, но и по каким-то своим делам.

84

… начал турок военную баталию с московцем и с немцем — война Турции с Россией и Австрией 1787–1791(92) гг., кончившаяся поражением Турции и заключением мира — с Австрией в болгарском придунайском городе Свиштове в августе 1791 г. и с Россией — в Яссах в декабре 1791 г. (по ст. стилю); согласно договорным условиям, Россия окончательно присоединила Крым и получила земли — степи между Южным Бугом и Днестром с границей по Днестру.

85

Юсуф-паша визирь — или Коджа Юсуф-паша (букв. «Большой», тур. простореч. коса — ’много, многовато’; kocadag, kocaman — ’тучный, толстый человек’) — прозванный так за его внушительный вид и окладистую бороду. Турецкий военный и государственный деятель, получивший в 1785 г. звание паши. В русско-турецкой войне 1787–1791 гг. был верховным командующим турецкими войсками, главные силы которых (90 тысяч) были разбиты при Рымнике 11/22 сентября 1789 г. русско-австрийскими войсками под командованием А. В. Суворова. Позднее был отстранен за военные неудачи и казнокрадство.

86

… сын мой пошел в Волощину и купил свиней, но по некой причине понес убытка 1400 грошей — по-видимому, второй сын Стойко — Иван, женившийся позднее на Анне (Гане) Атанасовой и имевший от нее сыновей Стойко (Стефана) и Атанаса. Здесь Стойко называет Валахию просторечным болгарским словом «Влашко», которому соответствует старинное русское Волощина. Реже в «Житии» Валахия именуется Стойко Валашской (Волошской) землей. Пережиточные остатки старой формы прилагательного «волошский» (от волох — ’валах, влах’) до недавнего времени сохранялись русским языком в названии «волошские орехи» — грецкие орехи.

В словах Стойко «по некой причине» болгарский издатель «Жития» П. Н. Орешков (Автобиография на Софрони Врачански, стр. 87, прим. 3) склонен видеть политическую причину, не подкрепляя своего мнения какими-либо доказательствами. Нам думается, что причина эта могла быть скорее коммерческой. 1400 грошей были весьма значительной суммой.

87

… стал писцом главного поставщика мяса — главный поставщик мяса (в особенности баранины) для турецких войск Ислам-ага (у Стойко — «касап баши», букв. ’главный мясник’, тур. kâsap basi) во время войны 1787–1791 гг. пользовался покровительством султана, фирманами приказывавшего оказывать ему всяческое содействие. Такой фирман, например, был издан султаном Селимом III 12 февраля 1789 г., т. е. как раз в описываемое время. Служба Ивана, сына Стойко, в качестве писца, своего рода делопроизводителя, у главного поставщика мяса обеспечивала ему безопасность, некоторое влияние и прибыль в торговых делах.

88

… ради того баяния запретил меня духовник в служении литургии на три года — (см. прим. 81). 61-е правило Шестого вселенского собора (III Константинопольского, 680 г.) гласило: «Предающиеся волшебникам… да подлежат шестилетней епитимии». Трехлетнее запрещение (1787–1790 гг.) в служении литургии, наложенное на Стойко (вероятно, с ведома шуменского архиерея), предусматривавшее, правда, лишь половину узаконенного срока, тем не менее было для него тяжким моральным и значительным материальным наказанием.

89

… дал мне духовник позволение, но владыка мне не давал позволения — имеется в виду преславский епископ грек Неофит (1780–1809), не пожелавший снять «запрещения» со Стойко не из канонических соображений, а из личных побуждений. Причиною было то, что сын Стойко Иван не выплатил ему долга и процентов за него (84 гроша). Очевидно, Неофит занимался ростовщичеством, что было вообще принято среди греческого духовенства высших степеней. Давание денег в рост запрещалось 44-м апостольским правилом. Неофит продлил «запрещение» Стойко до узаконенного шестилетнего срока, движимый собственной выгодой.

90

… визирский стан в Мачине — город в Валахии, турецкая крепость на правом берегу Дуная в Северной Добрудже (восточнее г. Браилово). По свидетельству Р. Бошковича, Мачин в 1762 г. был значительным городом с некоторым числом хороших домов и несколькими мечетями. В 1791 г. вблизи него стояла армия визиря, готовая к нападению на русские войска. После временного успеха князя Н. В. Репнина, разбившего неподалеку от Мачина 28 июня (9 июля) 1791 г. часть турецких сил под начальством командующего войсками в Румелии Ахмета-паши, русские войска под натиском превосходящих сил противника были вынуждены отойти. В то же время турецкое правительство издало повеление паше о немедленном заключении перемирия под угрозой общего превосходства русских войск. Победа при Мачине и общие действия войск привели к заключению выгодного для России Ясского мирного договора 1791 г.

91

Филиппопольская округа — область в восточной части Румелии («земли румов, ромеев» — византийцев, Фракийская равнина, в пределах Южной Болгарии) с древним центром Филиппополем, названным так по имени царя Филиппа II Македонского (IV в. до н. э.). Город на реке Марица, расположен на семи холмах, три из которых некогда образовывали его средоточие, в связи с чем позднее — в эпоху римского владычества — он был назван Тримонциум (лат. Trimontium — ’тригорие, треххолмие’). Его средневековое и современное имя — Пловдив (древнеболг. — Плъвдив, Плъвдин, видоизмененное фракийское Pulpudeva).

Название Пловдива — города и его области — неоднократно встречается в болгарских средневековых источниках. В 970 г. он был взят и разрушен киевским князем Святославом, добившимся у болгарского царя Бориса II верховной власти над болгарским войском во время войны с византийским императором Иоанном Цимисхием. В средние века Пловдив находился в составе то Болгарского царства, то Византийской империи.

После взятия в 70-х годах XIV в. османскими завоевателями Пловдив стал называться Филибе (Filibe — видоизмененное греческое Филиппополис) и был превращен в турецкий город, заселенный выходцами из Малой Азии наряду с уцелевшими в нем болгарскими и греческими жителями. В XVIII в. Филибе (Пловдив) был вторым по величине и значению городом после Адрианополя, административным, торгово-промышленным и ремесленным центром восточной части Румелии. Румелийского эялета (административно-территориальной единицы Османской империи). В эту область — Филиппопольскую округу, славившуюся плодородием и пастбищами, был послан Ислам-агой за овцами сын Стойко Иван. У Софрония Ислам-ага назван просто «ага», без упоминания его имени.

92

хаджи (тур. haci — ’паломник’, из араб.) — почетное звание мужчины (христианина) во времена турецкого господства в Болгарии, совершившего паломничество в Палестину — в Иерусалим, ко «гробу господню» прибавляемое к его имени или фамилии. Болгарское «хаджия» возникло по образцу аналогичного звания мусульман, совершивших хадж — паломничество в их священные города Мекку или Медину. Грамоты, удостоивавшие звания «хаджи», выдавались за подписью иерусалимского патриарха за определенную плату. Женщина, посетившая вместе с мужем «святые места», или жена хаджии, называлась «хаджийка». До сих пор многие болгарские фамилии начинаются словом «Хаджи» (Хаджииванов, Хаджикоцев, Хаджистоянов и т. п.), указывающим, что носители их являются потомками Хаджиев. Хаджии пользовались уважением своих сограждан, а их титул был предметом гордости для получивших его.

93

Адрианополь (греч. ’Αδριανούπολις — ’Адрианов город’) — второй после Константинополя (Стамбула) город в европейской части Османской империи, в Восточной Фракии, на западе современной Турции, в непосредственной близости от границы с современной Болгарией (на реках Тунджа и Марица). Назван так по имени римского императора Публия Адриана (I–II вв. н. э.), выстроившего в нем крепость. В 1363 г. город был взят войсками турецкого султана Мурада I и при Мухаммеде I (1413–1421) стал столицей Османской империи, оставаясь ею до взятия Константинополя в 1453 г. С этих пор город получил название Эдирне, или Эдрене (тур. Edirne, восходящее к болг. Одрин, в старом местном падеже — Одринъ, с метатезой, простановкой дри-~-дир — согласно фонетическим особенностям турецкого языка). В конце XVIII в. и в первые десятилетия XIX в. Адрианополь был торговым городом и центром со 120-тысячным населением, преимущественно турецким (с 13 281 турецкими и 3968 греческими и болгарскими домами, с 11 греческими церквами, посещавшимися и болгарами, с греческой митрополией). Город отличался живописностью, в особенности с северной стороны, оригинальностью своей восточной архитектуры и многочисленными мечетями (свыше 170). Среди них выделялась размерами и своеобразием форм мечеть султана Селима II — Селимие — с четырьмя минаретами (1569–1575 гг., строитель знаменитый зодчий грек Синан), один из самых выдающихся памятников турецкого владычества. Адрианополь был разделен на 20 кварталов («махале»), центром которых была древняя крепость с башнями и девятью воротами. Наиболее благоустроенным был квартал Кеюк (с мечетью Селимие), в самой высокой части города, с домами турецких Вельмож и богатых людей. Средоточием торговой жизни города был Большой рынок (Бюйюк чарши) со множеством лавок (всего в городе их было свыше 1400). Адрианополь вел обширную торговлю со многими странами: Австрией, Италией, Грецией, Египтом, Россией, в которую из него через Одессу и Таганрог ввозились табак и розовое масло. Город был перекрестком восьми дорог. В нем были подписаны два мирных договора между Турцией и Россией: в 1713 и 1829 гг.

94

курбан-байрам (тур. Kurban bayrami — ’праздник жертвоприношений’; kurban — ’жертва’, из араб., bayram — ’праздник’) — четырехдневный «великий» мусульманский религиозный праздник «ид-аль-адха» (с закланием жертвенного овна), установленный в память жертвоприношения библейского праотца Авраама — пророка Ибрахима (Бытие, 22, 1 и след.), первым днем которого было 10-е число последнего мусульманского месяца зу-л-хиджа. В дни курбан-байрама мусульмане предавались веселью, сопровождаемому обильным угощением; среди кушаний были традиционные блюда из мяса приносимого в жертву барана («курбана»). К этому празднику и была приурочена упомянутая в «Житии» продажа баранов.

95

Фандаклии (Пындыклии. Фындыклии, тур. Pandakli) — село примерно в 15 км к юго-востоку от Ямбола (см. прим. 82), по дороге в Адрианополь (теперь Тенево). Вблизи Фандыклии находилось обширное поместье Девлета и Максуда Гиреев.

96

Казанлык (тур. Kazanlik) — город в районе Старой Загоры, недалеко от южного подножия Стара-Планины, в 3 км к северу от реки Тунджа. Расположен в центре живописной котловины, откуда и его название Казанлък (от тур. kazan — ’котел, котловина’). Возник в годы покорения Болгарии турками (в начале XV в.) из маленького болгарского поселения, находившегося на месте западной части нынешнего города. К востоку от него находилась средневековая болгарская крепость Крын (болг. Крън). В XVIII в. ремесленный центр (изготовление плоских шерстяных шнуров — гайтанов — для окантовки одежды болгар и турок; обработка кожи). Славился своими розоварнями примитивного устройства, выделывавшими знаменитое розовое масло. Был разрушен и сожжен отступающими турецкими войсками во время войны 1877 г.

97

пристав — в «Житии» — «орта-чауш» (тур. orta çavus — чин офицера янычарской орты (полка), исполняющего полицейские обязанности в провинциальных областях. Нечто вроде полицейского пристава (начальника небольшого административного участка) в дореволюционной России (см. прим. 23).

98

Коритен — село на пути из Сливена в Казанлык.

99

Ислам-ага (см. прим. 87).

100

… сажали на кол — мучительнейшая казнь, распространенная в Османской империи, как и в некоторых других странах, за уголовные и политические преступления.

101

… получил главный поставщик мяса — приказом визиря, врученным главному поставщику мяса — «касап-баши» Исламу-аге, заключенные в тюрьму овчары были освобождены, а овцы взяты назад у присвоившего их местного феодала-султана.

102

Карнобит — город в современном Бургасском районе (в 57 км от Бургаса). В XVIII в. местечко в плодородной равнине того же названия, непосредственно у северной подошвы возвышения Хисар (крепость) в Странджа-Планине. Возникло в начале османского завоевания Болгарии.’ Данные о его существовании имеются с 1460 г. Под именем Карин-овасы и Карин-ова (тур. ova — ’поле, равнина’) оно упоминается в 1460 и 1479–1481 гг., а также Карново, упоминаемое путешественником-дубровничанином П. Джорджичем в 1595 г. В турецкое время Карнобат с его областью стал средоточием скотоводства (знаменитые карнобатские овцы). В первой четверти XIX в. имел церковь и свыше 300 христианских (болгарских) домов. Был известен продажей сала и большого количества высококачественной пастырмы (см. прим. 82).

103

Сербезоглу именем Мехмет — Сербезоглу — прозвище по отцу: Сербезов сын, т. е. сын «сербеза» — дерзкого, упорного, бесстрашного {тур. serbaz, из персид.; ogul — ’сын’). Отсутствие фамилий у турок того времени приводило к необходимости называть их прозвищами по званию, профессии, ремеслу, внешнему виду или характеру деда, отца или самого человека. Так появились многочисленные прозвищные имена (даваемые и высокопоставленным лицам), вроде Сербезоглу, Касапоглу — ’мясников сын (потомок)’; Кероглу — ’сын кривого, одноглазого или косого’; Кер-Мехмед — Кривой Мехмед, Топал-Хасан — Хромой Хасан, Кара-Мустафа — Черный Мустафа. Турецкое — оглу в именах-прозвищах равнозначно русскому патронимическому суффиксу — ов. Турецкие прозвища стали даваться и болгарам (именовавшимся по отцу): Арабаджи-Стоян — Возчик Стоян; Куюмджи Никола — Золотарь Никола и др. Многие из таких прозвищ превратились впоследствии в болгарские фамилии: Арабаджиев, Куюмджиев и т. п.

104

… пошел я в Анхийлскую епархию — в марте 1792 г. Стойко отправился в соседнюю Анхиалскую епархию {греч. έπαρχία — церковная область), именовавшуюся так по названию епископского города Анхиало (греч. Άγχίαλος, современное Поморие). Анхиало был основан жителями близкой Апполонии (Созополя) — греками около 400 г. до н. э. на небольшом полуострове, отделенном узким перешейком, на западном (болгарском) побережье Черного моря, примерно в 20 км к северо-востоку от Бургаса. На его теперешнем месте (старое поселение не сохранилось) Анхиало был создан византийской императрицей Ириной, построившей в 748 г. церковь богоматери Панагии (Всесвятой). В 812 г. город был взят болгарским ханом Крумом. Город очень пострадал в 1204 г., во время сражений болгар с крестоносцами. В турецкое время Анхиало, захваченный в 1453 г., был важной черноморской пристанью.

105

… владыка… дал мне приход из двенадцати сел вместе с Карнобатом — приход (в «Житии» — «енория», греч. ένορία) — район с определенным количеством селений или домов и жителей (в городах и больших селах), приписанных к определенной церкви. Анхиалским епископом был грек Иоаким Кизику. Приход Стойко включал села с болгарским населением: Шихлари (Раклица), Костен, Сигмен и др. (в т. н. Карнобатском поле). Церковь (апостолов Петра и Павла) была лишь в селе Костен. Местом жительства Стойко был Карнобат, в котором тогда еще не было болгарской церкви. В Карнобате Стойко жил с марта 1792 г. до марта 1793 г.

106

… до святой троицы — троицына дня (приходившегося в 1792 г. на 23 мая) — праздник православной церкви из числа двенадцати главных, установленный, по преданию, в память «сошествия святого духа» на апостолов в Иерусалиме. В песнопениях этого праздника прославляются «три лица» так называемой троицы, откуда и его название.

107

… в Карнобате ярмарка — в «Житии» — «панаир» (греч. παναγύρι) — название, широко утвердившееся в болгарском языке. О ярмарке в Карнобате сообщает математик и астроном Руджиер Иосиф Бошкович, хорват из Далмации, сопровождавший английского посла Жака Портера, возвращавшегося из Константинополя (Стамбула) на родину через Болгарию и Польшу. Ярмарка в Карнобате, по словам Бошковича, тогда большом турецком городе, в который они приехали 7 июня 1762 г., продолжалась три дня. Собиралась она на троицу, празднуемую два дня (что совпадает со сведениями «Жития»). Ярмарка привлекала множество торговцев — греков, евреев: и турок из разных мест империи, в том числе и из Стамбула. Большим успехом на ярмарке пользовалась торговля конской сбруей.

108

… посадили на кол… одного урука — правильнее — «юрука» {тур. yürük). Юруки — тюркоязычное кочевое и полукочевое племя, обитавшее в юго-восточной и западной Анатолии (в Малой Азии) и частично переселившееся в Болгарию в XVI в. (в округи Плевена, Ямбола, старой Загоры, Ихтимана). Юруки, отличавшиеся дикостью и жестокостью нравов, занимались скотоводством и сохраняли пережитки родо-племенного строя.

109

Шихлари — теперь село Раклица Карнобатского района, в 22 км от Карнобата, к северо-западу от Бургаса на Черноморском побережье.

110

… султан именем Ахмет-Герай — турецкий феодал из потомков крымских ханов Гиреев (см. прим. 74), имевший земельные владения в окрестностях Карнобата. Султанами (тур. sultan, из араб.) именовались в северо-восточных областях Болгарии в годы османского владычества потомки крымских ханов, не обладавшие какими-либо правами правления и наследования, и вообще более крупные феодалы.

111

… имел своей женою ханскую дочерь — хан (тур. han, khan — ’господин, владыка’) — звание феодала-помещика, потомка крымских ханов. Звание «хан» (hakan) входило в титул турецкого султана.

112

Юван (Йован) — диалектная форма имени Иоанн — Иван (со вставочным в и йотацией).

113

Кованджиоглу — прозвище по отцу, букв. Пасечников сын (от тур. kovanci — пасечник); см. прим. 103.

114

… ханская дочерь не давала ему позволения взять вторую жену — по религиозным нормам, мусульманину разрешалось иметь не более четырех жен (за исключением рабынь и наложниц, число которых не ограничивалось). Однако предписание это в жизни часто нарушалось. Жена султана-феодала, будучи дочерью знатного человека — хана, очевидно, пользовалась большим влиянием в доме мужа.

115

Костень — село Костен, примерно в 20 км к северу от Карнобата, входившее в число сел прихода Стойко, имевшее церковь (см. прим. 105).

116

Карнобатский кадилык (тур. kadilik) — область, входившая в ведомство карнобатского кади — судьи (см. прим. 64).

117

… в день святых апостолов Петра и Павла — церковный праздник 29 июня (ст. стиля); Петр и Павел, так называемые «первоверховные» апостолы греч. ’απόστολος — ’посланник, посланный с проповедью’).

118

… поцеловать ему полу — древний обычай, упоминаемый еще в евангелии, соблюдавшийся низшими в отношении высших, широко распространился на Востоке, в том числе и в Османской империи. Подобострастный жест Стойко свидетельствует об униженном положении райи — даже священника.

119

Валлаги биаллаги). (тур. vallah-billâh! — «Ей, господи!», букв. «С богом и во имя бога!») — мусульманская клятва, проникшая в бытовую речь болгарского населения.

120

… пусть он только отлучит их — отлучение, церковное запрещение, предложенное слугою «султана» как наказание для христиан-молодоженов с целью опорочить их брак.

121

… сев на коня, за четверть часа достиг села С измен, что оттуда в двух часах пути—в землях Балканского полуострова расстояния в обыденной жизни измерялись мерою времени — часами (тур. saat — ’час’, из араб.). От места встречи Стойко с Ахмет-Гераем до села Сигмен в его приходе (см. прим. 105) было, очевидно, около двух часов пешего пути. Горькой иронией по собственному адресу звучат слова Стойко, что это расстояние, спасаясь от султана, он проскакал на коне за четверть часа.

122

крепкой ракии — ракия (тур. raki — ’водка’, из араб.) — сливовая или виноградная водка домашнего изготовления.

123

… пошел я в Карабунар — село, современное Грудово — город (тур. Karabunar, букв, «черный колодец»: kara — ’черный’ и диал. bunar — ’колодец’), примерно в 50 км к юго-востоку от Карнобата, между ним и южным склоном Восточной Стара-Планины. В то время в Карабунаре, не входившем в приход Стойко, было около 500–600 болгарских домов, но церкви в нем не было. О причинах, побудивших Стойко уйти из Карнобата в Карабунар, это отдаленное от его прихода село, в «Житии» не говорится ничего. В Карабунаре Стойко прожил год (с марта 1793 г.)

124

… ушли дети наши из Котела — сын Иван (Цонко? у Н. Начова, см. «Княз Стефан Богориди», стр. 7), его жена Анна (Гана Атанасова) и их дети (внуки Стойко, родившиеся в Котеле) — Стойко, названный в честь деда, и Атанас, ушли в Арбанаси (см. прим. 125). Старший из внуков Стойко (родившийся в 1775–1780 гг.?) позднее, в бытность в греческом Высшем («бейском») училище в Бухаресте (см. прим. 244), стал называться греческим именем Стефан (Στέφανος — «Венец»), заменившим претившее слуху греческой культурной среды болгарское народное имя Стойко. Случаи такого переименования в то время были нередки. Стефан, впоследствии Стефанаки-бей, стал высшим турецким сановником и доверенным лицом — «императорским советником» двух султанов — Махмуда II (1808–1839) и его сына Абдул-Меджида (1839–1861), был каймакамом (тур. kaymakam — ’наместник’) — султанским наместником в Молдавии (с местопребыванием в Галаце) и получил титул «Князя (бея) Самосского» (по названию о. Самоса в Эгейском море, правителем которого он был в 1839–1850 гг.). Дочь его Мария (правнучка Стойко — Софрония) была замужем за сыном российского государственного канцлера А. Μ. Горчакова (1798–1883). Стефанаки-бей умер в Константинополе в 1859 г. в преклонном возрасте. Оценка его деятельности как ревнителя интересов своего отечества несколько противоречива.

Второй внук, Атанас (греч. ’Αθανάσιος — ’бессмертный’), по окончании «Бейской академии» за свои отличные успехи был оставлен в ней преподавателем (1805–1811 гг.) греческой филологии. Он изучал медицину в Вене и закончил обучение в Вюрцбурге в 1816 г. Умер в Париже в 1826 г.

У Стойко были еще дочь Мария, вышедшая замуж за котлянина Цонко Петрова, имевшая сына Петра, впоследствии патроликийского епископа Поликарпа, и, как предполагает В. Сл. Киселков, рано умерший сын Владислав (см.: И. Начов. Княз Стефан Богориди, стр. 6—13; В. Киселков. Софрони Врачански, стр. 41; он же. Епископ Поликарп Цонков).

125

Арбанаси — старинное богатое село городского типа в 4 км к северо-востоку от Тырново, издавна заселенное эллинизированными албанцами из Нижнего Эпира (может быть, после 1466 г., при Скандербеге, возглавлявшем борьбу албанского народа за национальное освобождение от турецкого ига). Как «албанское село» упоминается впервые в 1595 г. торговцем из Дубровника Павлом Джорджичем. Возникло на месте более древнего славянского Загория (Загорие), населенного болгарской знатью в эпоху расцвета Второго Болгарского царства с его столицей Тырново. В XVII–XVIII вв. язык жителей села был греческий; греческими, но с албанскими именами, были надписи в церквах села (на стенах и церковных сосудах). Греческим было и его наименование Άλβανιτοχώρι — ’албанское село’. Болгарское название села (Арбанаси) образовалось из новогреч. άρβανός с заменой ρβ~λβ; из более старого άλβανός — ’албанец’; турецкое название села Arnautköy — ’село арнаутов’, т. е. албанцев. Арбанаси пользовалось покровительством турецких султанов. Его жители (не только албанского происхождения), зажиточные и стремившиеся к греческому просвещению, вели оживленную торговлю со многими странами Европы и Азии (Италией, Венгрией, Польшей, Россией). В особенности привлекал их Бухарест, куда переселились многие из арбанасчан. В селе строились крепкие, обычно двухъярусные, каменные дома со сводчатыми потолками и с маленькими оконными амбразурами и окованными железом дверьми, обнесенные каменными стенами. В селе было шесть украшенных росписями церквей и монастырь св. Николая. Монастырской была и церковь богородицы в северо-западной части села. В Арбанаси Стойко пошел 13 марта 1794 г.; сначала, видимо, он поселился в доме своего сына Ивана, неподалеку от церкви архангелов Михаила и Гавриила.

126

… в одном монастыре жил около двух месяцев — в тексте «Жития» фраза не вполне ясна: «И поидох на Арбанаси мартиу 13 и седях до еулиа тако празден на един монастыр седях колко два месяца». Очевидно, поп Стойко провел в «праздности» (т. е. без какой-либо определенной работы) время с середины марта (после 13 числа) до начала июля 1794 г., а с июля до поставления в епископы (17 сентября того же года) он жил в не указанном им монастыре. В. Киселковым высказывается предположение, что последние два месяца перед поставлением в епископы Стойко прожил в Капиновском монастыре (в 15 км от Тырново, возобновленном в XVII в.), приняв монашество и даже став игуменом. В монастырском «Помяннике» имя игумена Софрония упоминается в двух местах. Согласно церковной практике, для возведения в епископы он должен был принять монашеское пострижение и соответствующий сан (иеромонаха, как вдовый священник — иерей). О принятии Стойко иеромонашеского сана находим подтверждение и в протоколе о его избрании врачанским епископом в старой «кодике» (1763 г.) Тырновской митрополии (И. Снегаров. Старият Търновски църковен кодекс, № 78, стр. 2). Следует отметить, что по тексту «Жития» Стойко поселился в не указанном им монастыре еще до сделанного ему предложения о епископстве, разговор о котором зашел впервые при его посещении тырновского протосингела Григория, к которому он приходил по «монастырским нуждам» (см.: В. Сл. Киселков. Софрони Врачански, стр. 57; И. Снегаров. Старият Търновски църковен кодекс, стр. 2).

127

… приехал Врачанский епископ кир Серафим больной — грек Серафим, епископ Врачанской епархии с 1762 по 1794 гг. (входившей в состав Тырновской митрополии). В бытность епископом он обложил священников большими поборами и оставил по себе недобрую память.

Епископ {греч. ’επίσκοπος — букв, ’блюститель, надзиратель церкви’) — высший духовный сан, присваиваемый только монашествующим и предшествуемый санам архиепископа, митрополита и патриарха. Кир (греч. κύριος — ’господин, владыка’) — титулование епископа и митрополита, по преимуществу, или вообще духовного лица в православной церкви. Слово это могло ставиться и перед именем уважаемых светских лиц (см. прим. 208). Церковно-административным центром Врачанской епархии был город Враца у северной подошвы Врачанских гор в Северо-Западной Болгарии, на реке Лева, при выходе из живописного дефиле «Вратцата», возникновение которого относится к XV в. Больной Серафим приехал в Арбанаси, известное своими благоприятными климатическими условиями, вероятно, в надежде на облегчение. В Арбанаси обычно проводили летние месяцы на отдыхе иерархи Тырновской митрополии. Здесь также жили летом видные боярские валашские семейства (Бранковану. Кантакузен, Братиано, Филипеско и др.), построившие для себя богатые, удобные и красивые дома, по образцу которых арбанасчане стали строить дома, носящие черты румынской архитектуры, сохранившиеся большей частью до наших дней.

128

…пошел я к протосингелу (см. прим. 47) — помощнику тырновского митрополита, в ведении которого находились тырновские монастыри и их хозяйство.

129

… хотим поставить тебя Врачанским епископом (см. прим. 127) — на место незадолго умершего епископа Серафима.

130

… эта епархия разбросана по многим малым селам и потребно немалое служение — Врачанская епархия включала в себя три духовных округа: Врачанский (Врацский), Плевенский и Видинский, упоминаемые в «Житии». Эта небольшая и недоходная епархия в конце XVIII в. очень страдала от грабежей, вымогательств и бесчинств как отрядов восставшего видинского правителя Пазвандоглу (см. прим. 138), так и турецких войск, присланных для его усмирения. Крайне неблагоприятное положение болгарского населения Врачанской епархии, по всему не весьма привлекательной с материальной стороны для греческого духовенства, позволяло тырновскому митрополиту греку Матфею предложить ее скромному и отличавшемуся некоторой ученостью болгарскому священнику Стойко.

Область позднейшей Врачанской епархии с начала II–III вв. н. э. примерно до первой половины VI в. (535 г.) находилась в церковной юрисдикции митрополита Сардикийской (Софийской) области. Упоминание Врачанской епархии встречаем в 1394 г. как входившей в диоцез Тырновской митрополии (в числе 3-х других епископий} после подчинения ее Константинопольской патриархии. С начала XV в. до 1532 г. Врачанская епархия, в то время Видинской (Бдинской) греческой митрополии, была частью обширной Охридской патриархии — архиепископии (с центром в Охриде, в Западной Болгарии, сейчас в Югославии — в Македонии). В своем историческом существовании Врачанская епархия принадлежала то Видинской (1381, 1731 гг.), то Тырновской митрополии (1394, 1601, 1761 или 1781 гг.).

В XIII в. (до 1260 г.) Врацкая область была под властью ставшего вассалом и зятем венгерского короля Белы IV русского князя Ростислава Михайловича, сына черниговского князя Михаила Всеволодовича. В 1261 г. с войсками Белы IV, вторгшегося в пределы Видинской области в Болгарии, был и князь Яков-Святослав, бежавший из Киевской области от татарского нашествия (1240–1241 гг.) к болгарскому царю Ивану Асену и перешедший впоследствии на сторону Венгрии. После смерти Ростислава Михайловича в 1262 г. Видинская (Бдинская) область была превращена венграми в вассальное деспотство, во главе которого был поставлен Яков-Святослав. Будучи вдали от родины, Яков-Святослав продолжал поддерживать сношения с нею (например, с киевским митрополитом Кириллом III, которого он снабдил рукописным списком «Кормчей книги» — свода церковных законоположений, сделанным с хранившегося в Тырново экземпляра). В годы правления Якова-Святослава во Врацкой области давало себя знать русское культурное влияние, принесенное русским окружением князя. Плодом его было известное «Врачанское евангелие» (XIII в.), содержащее русизмы в языке.

Начало самостоятельного существования Врачанской епархии связывается с 1762–1781 гг. и с изданием в 1753 г. султанского фирмана, определившего ее церковно-правовое положение. В XVIII в. Враца была очагом духовного просвящения и сохранения болгарского языка. В эпоху Софрония в ней подвизались переписчики церковных книг и сборников — «Дамаскинов» (на доступном народу языке, названных так по имени греческого писателя Дамаскина Студита, автора сборника „Θησαυρός“ — «Сокровище», впервые опубликованного в 1557–1558 гг. в Венеции). С конца XVIII в. Враца посещалась представителями таксидиотами (см. прим. 68) афонских монастырей (Хилендарского, Зографского и Ватопедского) и монастыря св. Екатерины на Синайской горе (VI в.), а также Рыльского (с начала XIX в.), из которых Синайский, Хилендарский и Рыльский имели в ней свои подворья.

131

Воздвижение честного креста — праздник в православной церкви, чествуемый 14 (27) сентября, установленный в память «обретения» в 355 г. и «воздвижения» креста, на котором якобы был распят Христос (ранее исчезнувшего после разрушения Иерусалима римлянами в 70 г.; согласно легенде, епископ, присутствовавший при нахождении креста, «воздвигал» его (поднимал вверх для обозрения присутствовавшим народом).

132

архидиакон (греч. άρχι·διάκονος) — старший, первый диакон (по значению приставки άρχι — ’первый, главный’) из числа иеродиаконов архиерея (диаконов монашеского сана) (в «Житии» — митрополита Матфея Тырновского).

133

… четыре епископа его с их советниками, и все тебя находят достойным быть Врачанским епископом — поставление епископа должно совершаться двумя или тремя епископами, а «наиболее прилично» всеми епископами данной области или в присутствии хотя бы трех из них и митрополита, созвавшего их (Апостольские правила — 1-е; Правило 60-е Карфагенского собора 419 г. и др.). У митрополита Матфея в Тырново собрались епископы: ловчанский — Анфим, преславский (шуменский) — Неофит, червенский (рущукский) — Кирилл и бывший ловчанский епископ Неофит. В четверг, 14 сентября, т. е. в день прихода архидиакона, Стойко отправился к митрополиту и в знак благодарности и согласия поцеловал у него и у епископов руку. Согласно сохранившемуся протоколу в старой греческой кодике Тырновской митрополии, избрание Стойко, названного монашеским именем Софроний (Серафим), епископом Врачанским, произошло в субботу, 16 (27) сентября 1794 г. в церкви Рождества Христова в Арбанаси (уже существовавшей в начале XVII в.), а рукоположение — хиротония — в Тырново 17 (28) сентября, в воскресенье (в митрополичьей церкви Петра и Павла). По обычаю греческих иерархов раздавать духовные должности за деньги, митрополит Матфей взял со Стойко за рукоположение, судя по его сообщению в «Житии», 55 кошелей, равнявшихся 27 500 грошей. Эта сумма была весьма велика и далеко не соответствовала денежным возможностям сельского священника и его будущим епископским доходам (см. прим. 130, 147, 148). Вместе с процентами долг Софрония возрос (к 1804 г.) до 80 кошелей и остался невыплаченным им. Далее в примечаниях Стойко будет именоваться Софронием по его новому имени, данному при пострижении в монахи. Обычно монашеское имя избиралось так, чтобы его первая буква совпадала с начальной буквой предшествующего мирского имени, как оказалось и в данном случае (Стойко — Софроний). Следует, однако, отметить, что Софроний неоднократно подписывался и именем Серафим (см.: В. Сл. Киселков. Софрони Врачански, стр. 61, 79, 131, 137).

134

архиерей кир Гедеон — при рукоположении в епископы Софроний был облачен в одежды Гедеона, бывшие на нем в 1762 г. при возведении Стойко в священнический сан. Это совпадение, а также близость дат обоих событий — 1 и 17 (12, 28) сентября — поразили впечатлительного Софрония.

135

хиротонисали — термин «хиротония» имеет в виду прежде всего епископско· рукоположение (см. прим. 40).

136

… доколе приготовился и доколе пришли берат и указ из Царьграда — по существовавшему порядку выбор и хиротония епископа Софрония должны были получить утверждение султанским бератом (тур. berat, из араб. — ’султанская грамота’) и указом «вселенского» константинопольского патриарха (тогда Герасима III, 1791–1797 гг.), в верховном подчинении которого находились греческая и бывшая болгарская церкви. Окончательное утверждение вновь избранного епископа или митрополита скреплялось этими документами. В «Житии» султанский указ — берат ошибочно назван Софронием фирманом.

137

… пришел я в Плевен (в декабре 1794 г.) — Плевен (наряду с Видином) — один из наиболее крупных населенных пунктов в епархии Софрония, расположенный в долине реки Тученицкой, в 5–6 км от реки Вит, в Северной Болгарии, примерно в 109 км к северо-востоку от Врацы. Название его — Плевен (Castrum Pleun) впервые встречается в грамоте венгерского короля Стефана V 1270 г. (в годы правления болгарского царя Константина Асена Тиха). С XV в. судьба Плевена связана с историей потомков древнего византийского боярского рода Михал-беев, принявших в 1411 г. ислам и ставших владетелями города и его округи. В XVII в. Плевен был городом с турецким населением, почти вдесятеро превосходившим болгарское (по данным 1659 г., в нем было около 500 болгар). Однако в прилегавших к нему селах турецкое население было весьма незначительно. С 1683 г. положение Плевена и окрестных сел ухудшилось после поражения турецких войск под Веной, взбунтовавшихся и уничтожавших все по пути отступления. В XVIII в. болгарское население города увеличилось. В Плевене было две церкви — св. Николая и св. Параскевы, богослужение в которых (в 50-х годах XVIII в.) совершалось на церковнославянском языке по книгам русской печати, заменившим сохранившиеся рукописные. Исключительно тяжелые для Плевена времена наступили в годы трехкратных кырджалийских нашествий 1739, 1774. 1792 гг. (см. прим. 158).

Весною и в ноябре 1810 г., в январе 1811 г. и в декабре 1877 г., во время русско-турецких войн, Плевен занимали русские войска.

138

Пазвандоглу — в «Житии» Пазванджи улу; Пазвандоглу Осман (1758–1807) — турецкий феодал, потомок боснийского рода, сын Юмера-Пазванд-заде, янычарского начальника, получившего от турецкого султана за заслуги в войне с Австрией два села в Видинской «каазе» (уезде) и назначенного начальником янычарской дружины («орта») в Видине — важной турецкой крепости и придунайском городе на западной окраине болгарских земель (см. прим. 165). После неудавшегося бунта против видинского паши Мелека, затеянного Юмером-Пазванд-заде (который был казнен), сын его, принимавший участие в бунте, вынужден был бежать в Албанию. В 1789 г. он был помилован султаном Селимом III и в 1792 г. послан в Видин в качестве одного «из главных и достойных начальников» янычарских войск. В 1794 г. Пазвандоглу захватил власть в Видине и в прилегающей к нему области и фактически стал независимым правителем. Ядро перешедших на его сторону войск образовывали недовольные султаном Селимом III янычары (см. прим. 23), охранявшие границу Турции с Австрией. Пазвандоглу создал собственное войско, стал чеканить свою монету и даже вошел в сношения с иностранными государствами — Россией и в особенности Францией (с Директорией и Бонапартом). Вопреки данным Пазвандоглу обещаниям об уравнении в правах христиан и турок, свободе, отмене податей и т. п., войска его, занявшие Видинскую область, совершали насилия над ее болгарским населением. После ряда неудачных попыток сломить сопротивление Пазвандоглу (см. прим. 166), приговоренного к смертной казни Селимом III, султанское правительство вынуждено было в 1799 г. признать его правителем Видинского «пашалыка» (области, управляемой пашой) и даже дать ему звание трехбунчужного паши. Ослабленный феодальной борьбой с рущукским аяном Трестеникоглу (в 1803–1804 гг.) и в особенности сербским восстанием 1804 г., Пазвандоглу вынужден был примириться с создавшимся положением и прекратить свои дальнейшие авантюристические попытки. 27 I 1807 г. он умер и был погребен в Видине, во дворе мечети «Мустафа-паша» (гробница сохранилась до нашего времени).

139

… у Пазвандоглу свара с Генч-агой и Хамамджиоглу — Г енч-ага и Хамамджиоглу (позднее аян в г. Кула неподалеку от Видина) — видные турки в Видине, заклятые враги отца Пазвандоглу Юмера-Пазванд-заде, присвоившего земельные владения Хамамджиоглу и изгнавшего обоих из Видина. После смерти Юмера-Пазванд-заде вернувшиеся в Видин Генч-ага и Хамамджиоглу были вновь изгнаны Пазвандоглу.

140

Видинский кадилык — область, входившая в судебное ведение видинского кади (см. прим. 165).

141

Но как не могут пойти они в Видинский кадилык из-за войска Пазвандоглу, естаются во врачанских селах — задерживаемые войском Пазвандоглу, препятствовавшим им приблизиться к Видину, собранные Генч-агой и Хамамджиоглу турки и албанцы (арнауты) расположились во врачанских селах и были угрозой для их жителей, как и для самого Софрония.

142

… дошли мы до села Коинлйре (тур, Koyunlar) — современное село городского типа Койнаре, примерно на полпути от Плевена к Враце (на юго-запад от Плевена), вблизи реки Искыр.

143

Браница — современное село Бреница к западу от Плевена.

144

пандуры (тур. из венгер, pandur — ’стражник’) — пограничники из войска Пазвандоглу. Они служили также охраной паше в дороге и т. п. Слово пандур происходит от названия местечка Пандур (Pandur) в Батском графстве в Венгрии, где в XVIII в. впервые было создано войско пандуров, одетое и вооруженное по турецкому образцу. Оно приобрело дурную славу жестокостью и грабительством. Пандурами (ед. ч. пандурин) в Турции назывались также вооруженные сторожа-христиане.

145

врачане — жители города Враца.

146

… пришел я в свою епископию, а она не краше тюрьмы — епископский дом во Враце, старый и неприглядного вида. Спустя некоторое время по просьбе и ходатайству горожан, аян города, босняк-мусульманин Тынкович уступил под епископию занятое им после смерти Серафима (см. прим. 127), предшественника Софрония, принадлежавшее ей двухэтажное здание (именовавшееся жителями «конак» — правительственное здание, особняк) — с широкой дубовой лестницей и нависшей стрехой, построенное Серафимом. Среди других скромных построек Врацы новая епископия выглядела внушительно. На ее месте в конце XIX в. было выстроено большое здание школ ы.

147

… собрал владычную подать — в «Житии» — «мириа» («мирия») — ’подать, налог’ (тур. mirî, miriye — ’казенный, государственный’, из араб.). Мирней, взносимой в турецкую казну, греческая церковь была обложена с начала XVIII в. Ее был обязан платить каждый глава семьи — христианин. Собиралась мирия обычно священниками (в селах, где они были) или уполномоченными на то владыкой мирянами. Первый обход епархии Софроний совместил с личным сбором владычной подати. В патриаршескую казну и в пользу архиерея поступали с епархии: 1) канонический налог (τό κανονικόν) со всякого подведомственного ему священника, 2) налог с каждого вступавшего в брак, 3) годовая подать натурой (зерном, вином, растительным маслом и т. п.) с каждого христианского дома, 4) приношения от епархиальных монастырей. Более точные сведения об этих доходах имеются с XVII в. Из поступлений с епархии Софроний должен был выплачивать поставившему его епископом тырновскому митрополиту Матфею свои долг (27 500 грошей) и проценты с него — 12 процентов годовых, взимавшиеся в крупном болгарском торгово-промышленном центре Габрово в 1796–1797 гг. (см. прим. 169).

148

Но милостыни, по обычаю, дали мне весьма мало — кроме владычной подати, епископу причиталась и «милостыня» — годовая подать, приношения натурой (см. прим. 147).

149

Двадцать napâ была окка муки — очень высокая цена в голодный год (при обычной цене 12 пара за 1 окка муки в Стамбуле в 1798 г.; см. прим. 29).

150

…бьются в нем Топузоглу и Налбинтоглу — местные плевенские турецкие мелкие и незнатные (судя по именам) феодалы, боровшиеся за место аяна (см. прим. 73). Прозвищные имена: Топузоглу — сын коренастого, похожего на «топуз» (тур. topuz) — висячую гирю округлой формы на безмене (ручных весах), Налбантоглу — сын налбанта (тур. nalbant) — кузнеца (коваля), подковывавшего лошадей и волов; ср. русск. Кузнецов, Ковалев (см. прим. 103).

151

аянлык (тур. âyanlik — здесь — звание и обязанности аяна, должность аяна). В болгарский язык того времени и позднее вошло много турцизмов с типичным турецким аффиксом — лык (-lik, болг, — лък, с ъ, соотв. приблизительно русск. ы); ср. просторечные: даскаллък — ’учительствование’, войниклък — ’солдатчина’. ергенлък — ’холостяцкая, вольная жизнь’ и др.

152

… божиим попущением в тот год разразилась внезапно чума — в Османской империи эпидемии чумы были чрезвычайно опустошительными (см. прим. 9). Возможно, что очагом чумы в болгарских землях в 1795 г. был Рущук на Дунае, в котором вымерло тогда почти три четверти населения. Как всякий набожный человек, Софроний считал чуму божьим наказанием за людские грехи.

153

… жил я в Арбанаси четыре месяца — спасаясь от чумы во Врачанской епархии, Софроний ушел в более отдаленное Арбанаси к детям и прожил у них до октября 1795 г.

154

… пришли плевенцы за мною и сказали: «Есть еще чума, но больше у турок…» — невежественное и суеверное турецкое население, незнакомое с гигиеной и воспитанное в представлениях косного восточного фатализма, по-видимому, страдало от чумы в большей степени, чем болгарское.

155

… святил воду повсюду — по христианским верованиям, так называемая «святая» вода (освящаемая по церковному ритуалу) исцеляет от болезней. Софроний в октябре-ноябре 1795 г. ходил по Плевену и по епархии, святил воду и, по обычаю, окроплял ею жилища и людей. На зиму он возвратился во Врацу,

156

… гайдуки пазвандовы — здесь грабители из войск Пазвандоглу.

157

… румелийский вали Мустафа-паша — правитель эялета (вилайета) Восточной Румелии Эль-Хаджи Мустафа-паша, главнокомандующий войсками, действовавшими против Пазвандоглу, назначенный 24 марта 1797 г.

158

кырджалии (кирджалии — русифицированная форма, тур. kircali) — кирджалиями (правильнее — кырджалиями) назывались восстававшие против правительственной власти и самоуправства ее представителей (аянов и т. п., см. прим. 73) турки (к которым присоединялись недовольные и свободолюбивые болгары, албанцы, татары, босняки и др.), объединявшиеся в банды, грабившие и убивавшие и местное население, нападавшие на села и городки и зачастую сжигавшие их. Впервые по известным османским документам слово «кырджалии» встречается в «иляме» (тур. ilâm — судебный приговор, письменное судебное постановление) кади Узунджово и Хаскей (нынешние село Узунджово и город Хасково у подножия Северо-Восточных Родоп) от 23 сентября 1785 г. Происхождение слова «кырджали» (болг. кърджали) продолжает оставаться невыясненным окончательно. Возможно, оно образовано от имени лица или от наименования местности, в свою очередь ведущей свое название от имени или прозвища лица.

В официальных турецких документах того времени кырджалии обычно именовались «даалы», «даглы» (тур. dagli — ’горец’) или «даглы эшкияси» (тур. daglieskiyasi — ’горные разбойники, разбойники-горцы’, как пришедшие из-за Родопских гор). «Кырджалии» было их прочно укрепившееся народное прозвище.

По своей сущности кырджалийство было массовым разбойничеством, всегда в той или иной мере существовавшим в Османской империи. Зародившись в 70—80-х годах XVIII в., оно достигло крайних пределов в годы упадка Турции в период русско-турецкой войны 1787–1791 гг. В это время кырджалиями были опустошены и сожжены богатые болгарские городки и села: Арбанаси (см. прим. 170), Панагюриште, Копривштица, Калофер, Трявна, Елена, Габрово (см. прим. 169) и др. От их нашествий, главным образом в результате бунтов против аянов, пострадали Пловдив и его округа, области Сливена и Ямбола (см. прим. 66). Их участи едва не подвергся и Котел, оказавший упорное сопротивление. В 1797 г. Пазвандоглу привлек на свою сторону трех наиболее видных кырджалийских главарей: Филибели-Кара-Мустафу, Гошанц-Халила и Манаф-Ибрагима.

Кырджалийские нашествия в равной степени стали страшным бичом как для болгарского, так и для турецкого населения, сплотившим их для общей борьбы с врагом. Султанское правительство не имело сил справиться с кырджалиями, несмотря на предпринимаемые меры (в 1796 г. расправиться с ними было поручено Хакы-паше, а в 1797 г. — Мустафе-паше). От кырджалиев, сражавшихся с султанскими войсками на стороне Пазвандоглу, очень пострадала и Видинская область, в состав которой входила Врачанская епархия. После смерти Пазвандоглу шайки кырджалиев, бывшие в его войсках, ушли из Видинской области и возвратились во Фракию. Образ кырджали-болгарина («Кирджали был родом булгар») был создан Пушкиным в одноименной повести («Кирджали», 1834 г.). Поэтический рассказ о разбойнике Кирджали привлек внимание Пушкина в 1823 г., в бытность его в Кишиневе. Сведения о Кирджали были получены Пушкиным от Μ. И. Лекса, чиновника в канцелярии губернатора И. Н. Инзова. В 1828 г. Пушкин начал писать поэму о Кирджали — «В степях зеленых Буджака». Встреча с Μ. И. Лексом в Петербурге в 1833–1834 гг. дала Пушкину новые материалы для задуманной повести. Настоящего имени Кирджали Пушкин не знал. Высказывается мнение, что им был болгарин по прозвищу Георгий Арнаут, известный своей чрезвычайной смелостью (Д. Осинин. По българските светини. — Антени. Седмичник за политика и култура, брой 22, г. II, 1972, стр. 15).

159

… держали ее в осаде восемь дней, и бились, и не могли войти внутрь — своим спасением от кырджалиев Пазвандоглу в 1797 г. Враца была обязана распорядительности аяна города Бекира-паши, сумевшего создать с помощью врацских беев и видных граждан-турок надежную оборону города из турок и болгар. Сумел защитить себя от кырджалиев и Котел.

160

Рахово — современное Оряхово (с 1888 г.) — село и городок Врачанской округи в епархии Софрония, пристань на правом берегу Дуная, примерно в 77 км к северо-востоку от Врацы. Наименование Рахово — турецкая фонетическая переделка, упоминаемая с XV в. (Оряхово — Ряхово — Рахово), старинного славянского названия Оряхово (Орехово, от орях — орех). Оряхово возникло в средине века, и как болгарская крепость упоминается в 1266 г., когда она перешла в руки венгров. В 1396 г. крепость была взята и сожжена крестоносцами венгерского короля Сигизмунда I (1361–1437) и западноевропейских феодалов. Позднее, в 1596 г., под ее стенами были полки валашского владетеля и военачальника Михаила — Михая Храброго (Витязя — 1558–1601). Из Рахово Софроний отправился в Арбанаси.

161

… уйти в Валашскую землю — переправившись через Дунай. Софроний ушел в Валахию, откуда, по-видимому, более спокойным путем пришел в Арбанаси.

162

… двинулось многое множество царского войска на Пазвандоглу — по приказу султана Селима III (1789–1807) против Пазвандоглу двинулось из Стамбула сильное турецкое войско с сорока пушками. Перед отправлением в поход, 11 (22) апреля 1798 г., султаном был сделан ему смотр. Это войско, пополняемое по пути другими войсками, достигло Видина в конце мая или в начале июня 1798 г. По Дунаю двинулась в помощь сухопутным войскам флотилия из 15 речных канонерок.

163

… капудан-паша из Царьграда — во главе войска был поставлен султанский любимец Кючук-Хюсейн-паша, имевший чин капудана-паши (см. прим. 54).

164

Караосманоглу из Анатолии — в подчинении капудан-паши были Кара-Османоглу («Черный Османов сын») — прославленный военачальник из Анатолии (Малой Азии), много пашей и румелийские аяны (в роли военачальников).

165

Сказывали, до трехсот тысяч войска собралось на Видин — у капудан-паши было в действительности около 80 000–100 000 человек (число весьма преувеличено народной молвою и Софронием). Видин был осажден стотысячным войском (вместе со вспомогательными войсками). Под личным начальствованием капудан-паши было 10— 15-тысячпое азиатское войско и 7–8 тысяч артиллеристов, моряков и ополченцев-добровольцев.

Видин, во Врацкой округе, на правом берегу излучины Дуная, юго-восточнее впадения в него рекп Тимок, был в то время сильно укрепленной турецкой крепостью, вооруженной двумястами пушками, поставленными в башнях. Со стороны Дуная он был защищен двойной стеной, а с суши земляным валом с каменной облицовкой и широким (около 17.5 м) и глубоким (около 5.5 м) рвом, наполнявшимся в случае нужды водой из Дуная. Крепостные сооружения Видина были усовершенствованы французскими военными инженерами в XVII в.

Видин, возможно названный по имени лица (средневек. болг. Бъдинъ, Бдинь), возник на месте старой римской крепости Бонониа (Bononia) и был включен в пределы Первого Болгарского царства еще в IX в. В X в. он был сильной крепостью, оказавшей упорное сопротивление войскам византийского императора Василия II Болгаробойцы в 1002 г. В средние века он стал важным центром сообщения торгового пути, связывавшего Болгарию с Валахией, Венгрией и другими странами Европы. В 1262 г. Видин, бывший в то время многолюдным и большим городским центром, в результате военных столкновений между болгарами и венграми оказался во владении русского князя Якова-Святослава (см. прим. 130). После битвы на Косовом поле в июне 1389 г. Видин сделался зависимым от Турции. После поражения венгерского короля Сигизмунда I у Никополя в 1396 г. (см. прим. 215) он был окончательно захвачен турками. В 1689 г. Видин, будучи пограничным с Австрией городом, был взят австрийскими войсками и превращен в первоклассную крепость, снабженную фортификационными сооружениями по системе знаменитого французского военного инженера Вобана. В 1690 г. он снова перешел к туркам, продолжавшим его укрепление. В XVIII в. в Видине началось усиленное строительство красивых караван-сараев, медресе, фонтанов, бань, приютов при мечетях и т. п., восхищавших иностранных путешественников. В конце XVIII в. Видии стал своего рода столицей и военным оплотом Пазвандоглу (см. прим. 138). От средневековья в Видине сохранился болгарский замок «Бабини Видипи кули» («Башни бабы Виды», возможно XIII в.), а от времен Пазвандоглу — мечеть его имени, здание его библиотеки в ее дворе и «текке» (мусульманский монастырь) Салахиддин-баба.

166

И держали его в осаде, и бились шесть месяцев, но не могли сделать ему ничего — во исполнение приказа правительства начать решительные военные действия (после шестимесячной осады) и «грозным огнем» сломить сопротивление Пазвандоглу Хюсейн-паша темной ночью 26 октября 1798 г. повел свои войска на штурм Видина, но вследствие допущенных тактических ошибок вынужден был отступить с огромными потерями. Его войска были отведены в направлении Рущука на Дунае, куда Хюсейн-паша перенес свою ставку.

167

… ночью пошел я в Тётевен — у Софрония — Тетювене. Тетевен — старинное Тетовене (1600 г.), позднее Тетювене, вероятнее всего, названное так основавшими его переселенцами из Тетово в Западной Македонии (ср. Арбанаси, прим. 125), в те времена — небольшое поселение по обоим берегам верхнего течения реки Белый Вит у подножия вершины Лестовица, примерно в 70 км к юго-западу от Врацы. Наиболее ранние о Тетевене сведения письменных источников не старше XVI в. В годы турецкого владычества Тетевен пользовался привилегиями, подтвержденными в 1799 г. султанским фирманом. В XVII–XVIII вв. Тетевен был ремесленным центром (ювелирные изделия, медная посуда), насчитывавшим более 2000 домов, в нем трудились «грамматики» и переплетчики книг (школа переписчиков и переплетчиков существовала в близком монастыре Варовитец). Своим благосостоянием Тетевен был обязан покровительству центральной власти, сохранившему его до конца XVIII в. от кырджалийских нашествий. По-видимому, этим обстоятельством объясняется и двукратное пребывание в нем Софрония (в 1798 и 1799 гг.), искавшего спасения от кырджалиев. Однако в феврале 1801 г. город, вопреки ожесточенному сопротивлению жителей, подвергся их нападению и был сожжен в начале марта 1801 г. Вблизи Тетевена был древний монастырь св. Ильи. О пребывании Софрония в Тетевене, к сожалению, не сохранилось никаких сведений.

168

Силяхтар Хюсейн-паша (тур. silâhdar букв, ’держащий оружие, оруженосец’) — придворное звание, присваиваемое сановникам султанского двора или состоявшим на службе при бейлер-беях (бейлер-бей — генерал-губернатор). В «Житии» — командующий отрядом, находившийся в подчинении капудан-паши Хюсейна.

169

Габрово — селение и позднее город, названный так по имени дерева «габър», русск. граб, расположенный на обоих берегах верхнего течения реки Янтры у северных отрогов Шипкинской Стара-Планины. Габрово возникло, как предполагают, до османского завоевания Болгарии и уже в начале XVI в. было значительным поселением с чисто болгарским обликом, чему благоприятствовали даруемые ему султанами привилегии. В XVIII в. Габрово было крупным центром кустарной ремесленной промышленности, изделия которого (железо, деревянные поделки, кожа, шерсть, шаяк, сбруя, гайтан, аба и др.) находили широкий сбыт не только на рынках Европейской и Азиатской Турции, но и в странах Европы (в Вене, Бухаресте, Брашове — в Румынии, в Одессе и Москве). По словам Софрония, поджог Габрово войсками Хюсейна-паши произошел при их походе на Видин, следовательно, в начале или середине мая. Однако это сообщение противоречит записи в богослужебной книге — Минее габровской церкви Иоанна Предтечи, согласно которой пожар произошел в конце декабря 1798 г., т. е. уже во время отступления войск Хюсейна-паши после неудачного штурма Видина, произведенного в ночь на 26 октября того же года (П. Цончев. Преживелици на Габрово от края на XVIII век до Освобождението, стр. 125–126). В 1812 г. Габрово насчитывало около 1000 домов. В 1834 г. в нем было открыто первое в Болгарии училище повышенного уровня, известное под названием Априловского (по имени его главного создателя В. Е. Априлова, уроженца Габрово, жившего в Одессе).

170

… Арбанаси разграбили кирджалии — часть кырджалиев в качестве наемников входила в состав войск капудан-паши Хюсейна. Пережившие страшные дни арбанасчане разбежались; многие из них искали спасения в Валахии, Свиштове, Шумене, Сливене, Карлово и поселились там.

171

… весь дом раскопали — дом, в котором жили дети Софрония и сам он во время пребывания в Арбанаси, находился неподалеку от церкви св. архангелов. Очевидно, кырджалии «раскопали» дом в поисках зарытых денег и ценностей.

172

… убежали в Котел, а оттуда ушли в Свиштов — (тур. Zistovi — Систово) — оживленный торговый город и пристань на правом берегу Дуная, в Плевенском районе. Наиболее древнее поселение вблизи Свиштова, созданное славянами при их заселении Балканского полуострова (VI в. н. э.), было Стыклен, на месте римской крепости Novae. Краткое описание Свиштова в XVII в. дает известный турецкий путешественник Эвлия Челеби, посетивший его в 1651 г. В эпоху турецкого владычества Свиштов был султанским владением и подчинялся непосредственно центральной власти, что содействовало спокойствию и благосостоянию его жителей. Экономическому подъему Свиштова в конце XVIII в. (связывавшему Дунай с Эгейским морем посредством трех горных балканских перевалов) способствовало его географическое и стратегическое положение и близость к Западной Европе, а также расширение торговых связей Австрии с балканскими странами по Дунаю. В 1791 г. в нем был подписан сепаратный австро-турецкий мирный договор, возобновлявший старое торговое соглашение. В годы кырджалийских нашествий население Свиштова пополнилось пришельцами из других городов и сел, в том числе и из Арбанаси. Летом 1798 г. в Свиштов бежали из Котела пришедшие туда из захваченного кырджалиями Арбанаси сын Софрония, Иван, его жена и их дети. Оттуда внуки Софрония Стойко и Атанас были отправлены с его рекомендательным письмом в Бухарест (см. прим. 244). Впоследствии Свиштов оказался первым болгарским городом, занятым русскими освободительными войсками, переправившимися через Дунай из Зимнича 15 (27) июня 1877 г.

173

турки делибаши — у Софрония «делии» (тур. deli bas — букв, ’сумасшедшая, сумасбродная голова’, ’сорвиголова’, от тур. deli — ’сумасшедший, безумный’ и bas — ’голова’). В просторечном болгарском языке — буйные головы, у Софрония — турки-головорезы, возвращавшиеся и бежавшие с поля боя из рядов турецких войск, грабившие мирное болгарское население. В стихотворении Пушкина «Делибаш» (1829 г.), написанном под впечатлением поездки в Арзрум, под этим словом подразумевается смельчак-конник, удалец, гарцующий перед рядами турецких войск и вызывающий казаков на поединок.

174

Субаши (см. прим. 65).

175

… Пазвандоглу на святого Димитрия… рассеял царское войско — на Димитриев день, празднуемый 26 октября (по ст. стилю). Св. Димитрий Солунский (заколотый, по преданию, копьем в 306 г. в Солуни — Салониках по приказу римского императора Диоклетиана) был почитаем на православном Востоке. Известен был этот день и в России: ср. русск. поговорку «Дмитриев день поголу (без снега), святая (пасхальная неделя) теплая». 26 октября 1798 г. (ночью) Пазвандоглу были отражены султанские войска, намеревавшиеся взять Видин внезапным приступом (см. прим. 166).

176

… идет на Врацу Алев-паша — у Софрония — Алю-паша (Сеид Алев-паша), курд по национальности, бейлер-бей, правитель эялета (провинции) Кютахья в Западной Анатолии (в Малой Азии), предводитель войск, собранных из этой области для борьбы с Пазвандоглу, одного из военачальников которого — Сарыкоглу — Алев-паша победил под Варной.

177

… ночью в восемь часов — у Софрония по турецкому времени: в 8 часов — примерно в 2 часа ночи.

178

… дошел до Черепишского монастыря — Черепишский монастырь Успения богородицы, сохранившийся до наших дней, расположен в 27 км к юго-востоку от Врацы (вблизи села Черепиш), в живописной местности на правом берегу реки Искыр, в так называемом Искырском ущелье (дефиле), у подножия известковых скал. Монастырь был возобновлен, по-видимому, в XVI или начале XVII в. С именем живописца монаха Пимена Зографского связывается обновление росписи монастырского храма в 1598–1618 гг. В 1798 г. монастырь очень пострадал от врачанского паши Юсуфа.

179

… в одну пещеру — известковые скалы в окрестностях Черепишского монастыря изобилуют пещерами. В одной из пещер, называемой окрестным населением и поныне Софрониевой, нашли убежище бежавшие от турок монахи и приютившийся у них Софроний.

180

… в другой монастырь, что Софийской епархии — по мнению В. Сл. Киселкова, это был монастырь «Семь престолов» в направлении Софии, отдаленный от больших дорог, находящийся в живописной долине реки Габровница, правого притока реки Искыр. Монастырь интересен своей крестовидной церковью с семью престолами (приделами), откуда и его название. Был возобновлен в турецкое время на месте более древнего. Предание связывает его основание в XI в. с именем некоего князя Георгия — брата болгарского царя Петра II Деляна (внука царя Самуила). Согласно другому преданию, в нем нашел приют некий царь Петр (вероятнее всего, это был какой-то боярин из Врачанской округи). Оба предания, однако, не подтверждены историческими сведениями.

181

… убил капудан-паша Алев-пашу в Рахово — Алю-паша у Софрония (см. прим. 176). При отходе войск капудан-паши Хюсейна от Видина после неудавшегося штурма Алев-паша был обезглавен в Рахово (см. прим. 160) капудан-пашой, объявившим его главным виновником поражения. Голова Алев-паши была отправлена Хюсейном султану Селиму III в Стамбул. Есть сведения, что казнь Алев-паши была совершена по тайному повелению Селима III.

182

Юсуф-паша — паша, участвовавший с войсками Алев-паши в штурме Видинской крепости, после казци его принявший командование над ними и приведший их на зимовку во Врацу.

183

Пошел я к татар-аге (тур. tatar aga или tatar agasi — татар-агасы) — ага, начальник гонцов-курьеров: в Османской империи тех времен почтовую службу и обязанности гонцов несли татары, отличавшиеся исполнительностью и бывшие отличными ездоками.

184

… в зеленой шапке — в Османской империи цвет головного убора был признаком звания носившего его лица. Так. например, имамы (служители мусульманского культа в мечетях) носили поверх фески белый тюрбан, учащиеся духовных школ (медресе и т. п.) — коричневый, зеленый тюрбан имели хаджи (см. прим. 92) и т. д. Надев зеленую шапку вместо епископской камилавки, Софроний хотел ввести в заблуждение татар-агу.

185

… будто татарин паши быстро вышел из ворот — Софронию удалось обмануть стражу у городских ворот, переодевшись татарином — гонцом врачанского паши.

186

… до Карлюковского монастыря — Карлуковский монастырь Успения богородицы близ села Карлуково, на левом берегу Искыра в Искырском дефиле, в 47 км к востоку от Врацы. Существовавший в древности, он долгое время был в запустении (его церковь построена в начале XVII в., росписи 1602 г.).

187

… праздновали рождество Христово — праздник христианской церкви, чествующий рождение Христа (25 декабря по ст. стилю), в «Житии» — в 1798 г.

188

… делибаши к any дана-паши — здесь в «Житии» — делии — смельчаки, образовывавшие отборный отряд капудан-паши.

189

… в Ломе — Лом — город и пристань на болгарском берегу Дуная, в устье реки Лом, примерно в 90 км к северо-западу от Врацы и в 55 км ниже Видина по течению Дуная. Возник на месте римской крепости Almus (II в.), от которой и ведет свое название (Almus — Лом), в позднейшее время — в конце XVII в. Был заселен первоначально турками и в турецкое время назывался Лом-Паланка (Lom palanka, тур. из венгер. palank — здесь ’местечко’). В XVIII в. входил в состав Видинского пашалыка. В 60-х годах XVIII в. в Ломе была создана келейная школа. Город был связан торговыми отношениями с Видином. Из Лома, с берега Дуная (через Кутловицу, нынешний Михайловград), шла дорога на Софию.

190

Гюрджи-паша — Гюргюф-паша, посланный турецким правительством в Рущук для совместных военных действий против Пазвандоглу с рущукским аяном Терсениклиоглу (или Трыстеникоглу, по имени болгарской деревни Трыстеник), окончившихся неудачей.

191

… десятью кошелями не откупиться — 10 кошелей равнялись 5000 грошей (см. прим. 29, 77).

192

… в мясопустную субботу — суббота так называемой «мясопустной» недели, в течение которой церковным уставом разрешалось употребление в пищу мяса в последний раз перед «великим постом»; в «Житии» — 8 февраля ст. ст. 1799 г.

193

… до сырной пятницы — пятница (церковнослав. пяток) так называемой «сырной» (масленичной) недели, непосредственно предшествующей великому посту (в 1799 г. 14 февраля ст. ст.).

194

конак (тур. konak, букв, ’большой красивый дом’, ’особняк’), здесь — архиерейское подворье и владычний дом в Плевене.

195

… в одном турецком гареме — (тур. harem из араб.) — женская половина в мусульманском доме, в которую не разрешалось входить мужчинам (за исключением ближайших родственников). Окна гарема, выходящие на улицу, защищались косыми деревянными решетками, нечто вроде неподвижных жалюзи, от нескромных взглядов извне, или были забраны железной решеткой.

196

… побежал к старшей жене в гареме — в «Житии» «кадина», правильнее «кадына» (тур. kadin — ’замужняя женщина’, ’жена’) — старшая по времени заключения брака (обычно и по возрасту) жена мусульманина-турка, хозяйка в доме, которой должны были подчиняться остальные жены и женская прислуга.

197

… отворачивала лицо свое от меня, чтобы я не глядел на нее — по мусульманскому обычаю, женщина с юных лет не могла являться вне дома или показываться мужчинам с открытым лицом, которое закрывалось тонким покрывалом — чадрой, «яшмаком» (тур. yasmak). Иметь открытое лицо позволялось лишь султанше «валиде» (матери султана), как «общей матери правоверных». В гареме женщины ходили без чадры, вот почему кадына отворачивала от Софрония свое лицо.

198

… был великий пост (1799 г.) — семь недель перед праздником пасхи, в течение которых православной церковью предписывается воздержание от скоромной пищи (мяса, яиц, молока, масла и т. п.). В 1799 г. он начался 28 февраля и продолжался до 16 апреля ст. ст.

199

… кукурузный хлеб ели — хлеб низшего качества, выпеченный домашним способом из кукурузной муки, употреблявшийся в пищу неимущими болгарами и турками. По словам Софрония, хозяин турок был беден, и в доме в трудные дни ощущался недостаток не только подходящей для Софрония постной пищи, но вообще сносной еды.

200

… моего эпитропа — здесь церковного старосты или члена приходского совета (см. прим. 69).

201

… бегут в турецкую укрепленную часть — в «Житии» — турецкий квартал Плевена, называвшийся Сарай по находившемуся в нем огражденному высокими каменными стенами караван-сараю (см. прим. 202). Дома в турецких кварталах в селах и городах окружались каменными стенами с окованными железом воротами и калитками. Турецкое мужское население было вооружено огнестрельным и холодным оружием, которого не разрешалось иметь христианам. Впрочем, в моменты общей опасности при нападениях кырджалиев и других разбойников оружие давалось и христианам, и оборона велась сообща.

202

… постоялый двор — в «Житии» — «хан» (тур. han, из перс. — ’дом’) — постоялый двор, караван-сарай на Востоке. Ханы обычно имели высокую каменную ограду, запиравшуюся дубовыми, окованными железом и большими гвоздями воротами. В них имелись просторные помещения для жилья, склада товаров, животных, телег, сбруи; они располагали запасом пищевых продуктов, необходимых для постояльцев, кормом для лошадей и волов. Софроний имеет в виду известный плевенский караван-сарай (сарай — букв, ’дворец’, называвшийся так плевенскими жителями по его размерам и виду), построенный на месте и из строительного материала старого караван-сарая XV в., носившего название «Хан Михал-бея» (см. прим. 137), остававшегося в развалинах с половины XVII в. Новый хан, «подобный крепости», в котором укрывался Софроний, был разрушен в русско-турецкую войну 1810–1812 гг.

203

… подошел святой Лазарь — Лазарева суббота, или Лазарево воскрешение — суббота шестой, предпоследней (вербной) недели великого поста (в «Житии» — 9 апреля ст. ст. 1799 г.). Названа так по имени Лазаря из Вифании, близ Иерусалима, согласно евангельскому рассказу, воскрешенного Христом на четвертый день после смерти (Иоан. 11.1—44; 12.1–2, 9—11, 17).

204

… подворье Божьего гроба — в «Житии» — «метох» (греч. μετόχων του ’αγίου τάφου) — подворье греческого храма гроба господня (в Иерусалиме), присылавшего в Плевен своего монаха — сборщика милостыни (таксидиота, см. прим. 68).

205

… страстную седмицу — последняя перед пасхой, седьмая, неделя великого поста, на богослужениях которой вспоминаются, согласно евангельским легендам, главные моменты из жизни Христа, и в особенности его страдания — «страсти» (откуда и ее название). В «Житии» — 10–16 апреля 1799 г. ст. ст.

206

… на самую пасху служил литургию — пасхальная литургия совершается после так называемой заутрени в ночь под праздник пасхи. В 1799 г. пасха, празднуемая всегда в воскресенье, приходилась на 17 апреля ст. ст.

207

… в девятом часу пошли мы на вечерню — вероятно, по церковному счету часов, около 3 часов пополудни. По принятому в греческой церкви установлению, «великая вечерня» на первый день пасхи, в быту получившая в Болгарии название «второе воскресенье», обычно совершалась в послеобеденное время («ранняя вечерня»).

208

… кир Константин — господин Константин — почетное именование иерархов греческой церкви и уважаемых светских лиц (см. прим. 127); в «Житии» Константин назван также «бегликчий» (тур. beglikçi от beglik — ’налог на овец и коз’) — сборщик налога на овец и коз.

209

… со слугою — в «Житии» — «чофадар» (вместо правильного «чухадар», тур. çuhadar — ’слуга’, букв, ’держащий чуху’ — одежду из сукна для своего господина).

210

Гошаницалй Халил — турецкий ага Гушанц-Али, один из известных военачальников Пазвандоглу и главарь кырджалиев.

211

… звали меня писец — в «Житии» — «язаджи» (тур. yazici — ’писарь, грамотей’). Владение арабским письмом и умение писать документы были в большом почете у простых турок, в огромном большинстве неграмотных и вместо подписи прикладывавших большой палец правой руки — «баш пармак» (тур. bas parmak). «Язаджи» было почетным именованием. Болгарские потомки таких язаджи или вообще писцов часто именовались и получали фамилию Язаджиев.

212

… хотим идти в Тырново. но через Волощину — идти из Плевена в Тырново этим окружным путем было безопаснее, чем через болгарские области, опустошаемые турецкими солдатами-беглецами, кырджалиями и отрядами Пазвандоглу. Расстояние от Плевена до Тырново равнялось примерно 113 км, или 22 часам пешего пути.

213

… до Искыра реки — река Искыр (см. прим. 178), берущая свое начало в горном массиве Рыла’ протекающая через Самоковскую и Софийскую котловины, Дунайскую низменность и впадающая в Дунай (между городами Никополь и Орехово). Получила свое название от римского города Oescus (начало I в.) при ее впадении в Дунай. Софроний и трое его спутников подошли к Искыру против села Коинларе (см. прим. 142) на левом берегу, идя по Дороге из Плевена через село Трыстеник (к северо-востоку от Плевена).

214

… прожил я там до святого Димитрия… И жил я там до святого Николая — Софроний жил во Враце до дня св. Димитрия (26 октября ст. ст. 1799 г., см. прим. 175). В Плёвене он прожил до Николина дня (6 декабря ст. ст. 1799 г.).

215

… пошел я в Никополь — город на правом, болгарском, берегу Дуная близ устья реки Осым, в 54 км к северо-востоку от Плевена, против города Турну-Мэгуреле на румынском берегу (в Валахии). Был основан византийским императором Ираклием (Irakleös, 575–641) в 629 г. в честь победы над персами в 627–628 гг., откуда и его название Nicopolis — ’город победы’. В VII в. вошел в пределы Первого Болгарского царства. В конце XIV в. был сильной крепостью, в которой в 1396 г. нашел временное убежище последний болгарский царь Иван Шишман. В том же году под стенами Никополя потерпело поражение многонациональное христианское войско, предводительствуемое венгерским королем Сигизмундом I (см. прим. 160) и валашским воеводой Мирчо. В годы османского рабства — Нихоболи. Подробное описание Никополя в XVII в. дает Эвлия Челеби. В годы жизни Софрония — оживленный торговый и кустарно-промышленный центр. В 1811 и 1877 гг. занимался русскими войсками.

216

Диавур-имам — правильнее Гявур-имам, или Гяур-имам, прозвище одного из предводителей кырджалиев (см. прим. 158), позднее перешедшего на службу к Байрактару-паше, видному военному и политическому турецкому деятелю, ранее аяну Русенското округа.,

217

Зимнич (Зимница, рум. Zimnicca; из слав, зимница — ’погреб, подземелье’) — город на левом берегу Дуная в Южной Румынии (Олтении), напротив болгарского Свиштова (см. прим. 172). Из Зимнича в ночь на 15 (27) июня 1877 г. началась переправа русских войск на болгарский берег в войне за освобождение Болгарии.

218

Муруз-бей бухарестский — Мурузи-бей, Александр Мурузи из видного рода греков — фанариотов, господарь Молдавский (1792–1793), Валашский (1793–1796, 1799–1801) и вновь Молдавский (1802–1808), имевший титул бея (тур. bey, beg — ’властитель, господин’), дававшийся высшим сановникам — гражданским и (с XIX в.) военным чинам в Османской империи, в том числе и правителям округов — «санджаков». Молдавские и Валашские господари (рум. gospodar — из слав.; рум. domnitor) с начала XVIII в. стали назначаться турецким султаном из среды греко-фанариотской знати. «Фанариотами» назывались греки из знатных и богатых фамилий, потомки старинных византийских родов, жившие в греческом квартале Стамбула Фанар (греч. Φανάριον, от φανάρι букв, ’фонарь, маяк’) в Золотом Роге (в бухте у европейских берегов южного входа в пролив Босфор). См.: С. Н. Палаузов. Румынские господарства Валахия и Молдавия. СПб., 1859, стр. 168 и др.

219

… султан в селе Вербица. который был славен тем, что победил немцев при Гюргево — здесь Софроний, по всей вероятности, имеет в виду одного из вербицких султанов — Джангиз-Гирея (см. прим. 74). Победа над «немцами» (австрийцами) при Гюргево (соврем. Джурджу — Giurgiu — город в Южной Румынии на берегу Дуная против болгарского города Русе) была одержана в начале австро-турецкой войны 1788–1791 гг. (П. Миятев. Потомки крымских Гиреев, стр. 296).

220

… он убежал в Московию и прожил там шесть лет. После пришел под рукою московскою в Царьград — сообщаемое Софронием имеет некоторое историческое основание. Сын последнего крымского хана Шагин-Гирея (ок. 1755—ок. 1787) действительно был взят в Петербург. Передавая события по слухам и согласно народной молве, Софроний в одном лице смешивает два исторических персонажа (см. прим. 221).

221

… уговорились с Пазвандоглу султану стать царем, а Пазвандоглу — визирем— народная молва, сообщаемая Софронием, опиралась на историческую истину. Российский император Павел I (1754–1801) обещал сыну крымского хана (называемому Софронием «султаном») султанский престол в Стамбуле. Прибыв в Турцию по ходатайству русского правительства, но потеряв (со смертью Павла I) надежду на осуществление своего замысла, «султан», по-видимому, обратился за помощью к Пазвандоглу. Сведения о возможностях такого замысла имеют место в одном французском дипломатическом донесении Наполеону Бонапарту (тогда еще первому консулу) 1801 г. В нем сообщается о пребывании в Видине «татарского принца» из династии Саим-Гиреев (Шахин? — Гиреев), принятого с большими почестями. По словам донесения, принц получил отличное образование при дворе Екатерины II. Он храбр, настроен гуманно и нечужд идей либерализма (Ив. Павлович. Исписи из француских архива, стр. 123–124). В одном из своих писем (от 23 июня 1802 г.) управляющему коллегией иностранных дел князю В. П. Кочубею Пазвандоглу упоминает имя Мехмеда Джингиз-Гирея Султана (77. Н, Орешков. Няколко документа за Пазвандоглу и Софрония Врачански, докум. № 7, с. 37–38). П. Миятев считает, что это был Саим Гирей, сын вербицкого султана (Потомки крымских Гиреев, стр. 296). Ввиду запутанности у Софрония вопрос этот нуждается в дальнейшем выяснении. В сущности о занятии султанского трона втайне мечтал сам Пазвандоглу.

222

… монах именем Каллиник в Волощине, в монастыре Мариуца игумен — грек, вероятно иеромонах, игумен валашского монастыря Мыркуча (рум. Mârcutsa) неподалеку от Бухареста (теперь в черте города).

223

… заключил его в тюрьму — Каллиник был враждебно настроен к угровлахийскому митрополиту Досифею, посадившему его за какую-то вину в тюрьму.

224

… сорок кошелей — 40 кошелей равнялись 20 000 грошей из расчета 1 кошель=500 грошей (см. прим. 29, 77, 191).

225

… Пазвандоглу по некой причине имел гнев и ненависть против видинского архиерея — видинским митрополитом (с 1791 г.) был грек Григорий, бывший до того митрополитом лакедемонским (в Малой Азии). Видинская (Бдинская) митрополия упоминается в XIII в., но основание ее как епископии обычно относят ко времени болгарского царя Симеона (IX–X вв.). В Видине Григорию пришлось претерпеть много преследований против него и его паствы. Пазвандоглу в особенности был разгневан на Григория за советы видным гражданам города сдать его правительственным войскам в 1798 г. По приказу Пазвандоглу, многие из них были убиты, а митрополиту в знак поругания он грозился остричь бороду.

226

… прогнал Пазвандоглу того архиерея — Пазвандоглу прогнал Григория с митрополичьего места и захватил его имущество и дом. Григорий ушел из Видина (вероятно, в Стамбул) и умер в 1801 г. Преемником Григория константинопольский патриарх назначил митрополита Венедикта, который по причине происходивших в Видине событий не мог занять митрополичью кафедру.

227

… послал того Каллиника быть в митрополии наместо архиерея — о возведении Каллиника в епископский сан Пазвандоглу настаивал перед валашским господарем Константином Ипсиланти (1802–1806) и угровлахийскими митрополитами в Крайове и Бухаресте. Но вследствие смуты в Видинской области и крайнего нерасположения к Пазвандоглу валашского господаря, духовных властей и, видимо, константинопольского патриарха, поставление Каллиника в видинские митрополиты задержалось на три года. В течение этого времени митрополией был вынужден формально управлять Софроний, что пе вызывало одобрения Константинопольской патриархии.

228

… от его кехайи — кяхья, или кехайя (тур. kâhya, из перс.), — здесь нечто вроде дворецкого Пазвандоглу, доверенное и близкое к нему лицо.

229

… в Плевене сидел Пляса-паша — Пляса-паша — один из трех военачальников, отправленных против Пазвандоглу по приказу турецкого правительства во время третьего похода на Видии.

230

Белковица — Берковица — городок в северо-западной части Болгарии, расположенный в котловине того же названия у подножия вершины Ком, примерно в 50 км к северо-западу от Врацы. В турецкое время областной, а затем уездный («околийский») центр (центр «каазы» — уезда). О происхождении его названия нет достоверных сведений. Легенда связывает его с именем русского воеводы Берковеца, якобы пришедшего в этот край со своей дружиной во время похода киевского князя Святослава в Болгарию в конце X в. Упоминается как пограничный пункт во времена болгарского царя Калояна и видинского феодального владетеля Шишмана (XII–XIII вв.). Упоминается Берковица и у турецкого путешественника XVII в. Хаджи Калфа (Хаджи Халифа). Над городом находятся развалины большого болгарского укрепления XIII–XIV вв. Жители Берковицы отличались свободолюбием и непокорством.

231

Гюрджй-паша — (см. прим. 190) — вновь посланный для усмирения Пазвандоглу, в дни третьего на него похода.

232

Муруз-бей — (см. прим. 21,8) — командовавший турецкими войсками, сосредоточенными в Валахии для действий против Пазвандоглу.

233

Ибрагим-назыр (тур. nazir, из араб. — букв, ’надзиратель’), инспектор — его звание.

234

Аидин-паша — командующий частью войск, посланных в Валахию для действий против Пазвандоглу с севера, с левого берега Дуная.

235

… три полка Манафа-Ибрагима — Манаф-Ибрагим — военачальник Пазвандоглу, направленный во главе трех отрядов («орд») кырджалиев для действий против Пляса-паши (см. прим. 229). Прозвище Манаф (тур. просторен, manaf — уроженец Малой Азии; ср. болг. манафин) говорит о его происхождении.

236

Филибели Кара-Мустафа — в «Житии» Кара-Мустафа назван его турецким прозвищем Филибели (тур. filibeli — ’пловдивчанин’), по турецкому названию Пловдива — Филибе; ср. Джезаерлй — Алжирец (прим. 54).

237

Гушанцали-Халил — Гушанц-Али-Халил (в «Житии» — Гушаницали Халил) — один из видных военачальников Пазвандоглу, названный в «Житии» «бюлюк-баши», букв, ’предводитель бюлюка (сотни)’, удачно отразивший попытки султанских войск овладеть Видином. Позднее (1801 г.) он хитростью захватил крепость Белграда у сербов, получивших внутреннюю автономию в Белградском пашалыке в 1793–1796 гг., и защищал ее в течение более двух лет.

238

… сожгли Крайову — Крайова (рум. Craiova) — город в Юго-Западной Румынии, в Олтении, в долине реки Жиу. Находящаяся неподалеку от Видина, на северо-восток от него, на другом берегу Дуная, Крайова была взята, ограблена и сожжена кырджалиями Пазвандоглу во главе с Кара-Мустафой зимой 1801 г. Опустошены были и окрестные села.

239

… побежал бей Михаил Вода в Брашов — бей Михаил Вода (Михал-бей у Софрония) — воевода, правитель города и области Крайовы, бежал в город Брашов (рум. Brasov) в Трансильвании, на северо-восток от Крайовы, в 1801 г.

240

… заключили мир с Пазвандоглу — в 1802 г. войска Пазвандоглу вторглись в Валахию во второй раз, теперь во главе с Манаф-Ибрагимом, перейдя Дунай в трех местах, и достигли города Питешти (рум. Pitesti, центр области Питешти, сейчас Арджеша) в Южной Румынии. Вторжение вызвало большое смятение в Бухаресте (примерно в 100 км на юго-восток от Питешти). Новый валашский господарь Михаил Суцо, (1801–1802) вместе с угровлахийским митрополитом, епископами, боярами и бухарестской знатью бежали в Брашов. Однако войска Манаф-Ибрагима были остановлены находившимися в Бухаресте султанскими войсками Хасана-паши. Манаф-Ибрагим вынужден был вступить в переговоры, закончившиеся миром, позволившим ему уйти с богатой добычей в Видин. Об этом мире говорит Софроний, ошибочно соединивший занятие Крайовы Кара-Мустафой в 1801 г. и поход Манаф-Ибрагима в 1802 г,

241

… послал Пазвандоглу того Каллиника в Бухарест с пятьюдесятью турками к Ипсиланти-бею бухарестскому — воспользовавшись заключенным с валашским господарем Константином Ипсиланти (с 1802 г., см. прим. 246) миром, Пазвандоглу настоял на ходатайстве Каллиника перед митрополитом Досифеем о возведении его в епископский сан и назначении видинским митрополитом, что и произошло 9 (21) апреля 1803 г. Вскоре была получена грамота константинопольского патриарха Каллиника V (1801–1808), утверждавшая епископа Каллиника в сане и звании видинского митрополита. В 1806 г. потерпевший поражение от сербских повстанцев, предводительствуемых Карагеоргием, Пазвандоглу приказал умертвить Каллиника, многих священников и видных видинских горожан-христиан, подозревая их в тайных сношениях с восставшими сербами.

242

И надумал я пойти в Крайову — после назначения Каллиника видинским митрополитом дальнейшее пребывание Софрония в Видине стало излишним; в мае 1803 г. он ушел в Крайову.

243

… большое мне почтение воздал каймакам Костаки Караджа — правитель области, наместник — каймакам (см. прим. 124) принял Софрония с почетом.

244

… пошел в Бухарест к детям, которые там проходили высокие науки в Бейской академии — в «Житии» — «четяха епистимиа» (греч. έπιστήμη — ’научное знание, наука’). В Бухаресте обучались в высшем греческом училище св. Саввы внуки Софрония — Стефан (Стойко) и Атанас (см. прим. 124). «Бейской академией» это училище стало называться по титулу содействовавшего его открытию «великого драгомана» — бея Александра Маврокордато (1636–1708) и оказывавшего ему покровительство валашского (1774–1782 и 1796–1797) и молдавского (1786–1788) господаря, «великого драгомана» — бея Александра Ипсиланти (1726–1807). В Академии преподавались: древнегреческий язык, философия, французский язык и другие «высшие» («эпистимические») науки. Преподавателями в ней были известные в то время эллинисты Лампро Фотиади (1750–1805), ее директор с 1762 по 1805 г. Неофит Лука (1760–1845), Константин Вардалах (1785–1830). В 1805–1811 гг. в ней преподавал и окончивший ее Софрониев внук Атанас Богориди (Вогориди, см. прим. 124).

245

И пошел я и поклонился святому митрополиту угровлахийскому по имени Досифею — митрополит угровлахийский Досифей Филитис (1734–1826 г.), грек по национальности, управлявший Бухарестской митрополией (1793–1809), весьма сочувственно отнесшийся к Софронию и помогавший ему и в дальнейшем. Его имя стоит первым в списке «вспомоществователей», внесших денежный взнос (500 грошей) на издание «Недельника» Софрония (1806). Умер в изгнании в 1826 г., будучи игуменом монастыря Синая, отстраненный в 1809 г. русскими властями.

246

Константин воевода Ипсиланти (греч. ’Yψηλάντης, 1760–1816), великий драгоман Порты (с 1796 г.), господарь молдавский (1799–1802) и валашский (1802–1806), сын князя Александра Ипсиланти (1726–1807), потомок знатного фанариотского рода, с которым Софроний имел возможность более близкого общения. В 1806 г. эмигрировал в Россию, где занял видное общественное положение.

При посредстве русского военного командования в Румынии Константин Ипсиланти начал формирование отрядов «пандуров» и «казаков» — местного валашского войска, в рядах которого было много болгар, бежавших из-за Дуная. Отец его Александр Ипсиланти имел связи с Болгарией и покровительствовал тырновскому монастырю св. Троицы, о чем свидетельствует его грамота 1776 г. (сохранившаяся в Преображенском монастыре близ Тырново), подтверждающая ежегодный вклад в монастырь, делавшийся его предшественниками. На его личные средства было возобновлено греческое училище в Арбанаси. Допустимо, что эти личные связи отца расположили сына — Константина Ипсиланти к болгарскому епископу Софронию, добровольному изгнаннику в Румынии.

247

Синод (греч. σύνοδος — ’собрание’) — высшее церковно-административное управление в Константинополе (Стамбуле), ведавшее константинопольским церковным диоцезом (областью) и возглавляемое «вселенским» патриархом (в то время Каллиником V). Султанским фирманом 1741 г. постоянными членами Синода были определены митрополиты пяти соседних епархий, число которых при патриархе Самуиле I было увеличено до восьми. В заседаниях Синода участвовали без права голоса и временно находившиеся в Стамбуле епархиальные архиереи. Константинопольскому Синоду были подчинены и бывшие болгарские епархии (в том числе и Врачанская) упраздненного после покорения Болгарии Турцией Тырновского патриархата.

248

паретис — отставка (греч. παραίτηση — ’отставка, отклонение’) — грамота (отпускная) константинопольского патриарха Каллиника V и Синода об освобождении Софрония от управления Врачанской епархией. Посланием Константинопольской патриархии от 13 февраля 1804 г. тырновскому митрополиту Даниилу (1802–1805) предписывалось произвести выборы нового врачанского епископа на место Софрония. Его преемником по епископской кафедре стал племянник Даниила — грек Анфим (1804–1813).

249

… тружусь я сейчас днем и ночью написать несколько книг на нашем болгарском языке — Софроний имеет в виду свои книги, первое место среди которых занимал его сборник поучений «Недельник» («Кириакодромион», ср. греч. κυριακή — ’неделя’ и δρόμος — ’путь’, вышедший в печати в 1806 г. в Рымнике Râmnicul Vâlcea в области Арджеш в Южной Румынии). «Кириакодромион» был первой печатной книгой на новоболгарском языке. Кроме нее Софроний работал над книгами: «Исповедание православныя веры» (1805) и «Театрон политикой, сиреч Гражданское позорище» (1809). которые обе остались в рукописи. Последняя была переводом на болгарский язык греческого издания «θέατρον πολιτικόν» (1802) латинской книги папского каноника Амвросия Марлиана (Ambrosio Marliano) — «Theatrum politicum» (Roma, 1631). Этим греческим изданием 1802 г. Софроний пользовался в Бухаресте (В. Сл. Киселков. Софрони Врачански, стр. 187 и след.). Высказывается мнение, что желание Софрония издать свой перевод этой книги послужило поводом для присылки ему главнокомандующим русской Молдавской армией кн. П. И. Багратионом 100 дукатов в конце 1809—начале 1810 г.

250

… дабы получить нам десных стояние в день страшного воздаяния — по учению церкви, в день так называемого страшного суда и второго пришествия Христа на землю при кончине мира праведники будут поставлены по его правую («десную») сторону и получат награду за свои добрые дела при жизни (Мф., 25.33).

251

В «Житии» Софроний привел две даты, которые позволяют определить время его рождения: во-первых, его отец умер в 1750 г., когда автору было 11 лет; во-вторых, автор был поставлен епископом в 1794 г., когда ему было 54 года. Эти даты, с учетом некоторой приблизительности в соотношениях возраста и летосчисления, показывают, что он родился в 1739 г. В. Сл. Киселков высказал предположение, что Софроний ошибся в определении своего возраста, и предложил считать датой его рождения 1737 г., исходя из того, что поставление в священники обычно совершалось с 25-летнего возраста, автор же сообщил, что он стал священником в 1762 г. Более вероятно, однако, что автор был поставлен священником 23 лет (несколько ранее установленного возраста), и в таком случае его собственные возрастные определения остаются правильными.

252

Здесь и далее в кавычках воспроизводятся фрагменты из «Жития» (в русском переводе).

253

См.: Ст. Романски. Нов Софрониев препис на Паисиевата история от 1781 г., съпоставен с преписа от 1765 г. София, 1938.

254

По-видимому. Софроний хотел издать эту книгу («Театрон…») и нуждался для этого в деньгах. Возможно, что это обстоятельство послужило поводом для присылки ему в конце 1809—начале 1810 г. ста дукатов главнокомандующим русской Молдавской армией князем П. И. Багратионом.

255

См.: В. И. Срезневский, Ф. И. Покровский» Описание Рукописного отдела Библиотеки имп. Академии наук. T. 1. СПБ., 1910, стр. 123.

256

А. И. Яцимирский. Мелкие тексты и заметки по старинной южнославянской и русской литературам. — Известия ОРЯС имп. АН, 1916, т. XXI, кн. 2, стр. 105.

257

См.: А. Н. Петров. Война России с Турцией 1806–1812 годов, T. II. СПб., 1886, стр. 437.

258

Ода Софронию Димитра Попского была найдена Г. С. Раковским и впервые опубликована в издаваемой им газете «Дунавски Лебед» (Белград, 1861 г., № 54).

259

Первый — в рукописном сборнике 1805 г., собр. Μ. П. Погодина, № 1204, ГПБ им. Μ. Е. Салтыкова-Щедрина в Ленинграде. Второй — в рукописном сборнике «Кириакодромион сиречь Неделник», 1806 г., Окружной музей г. Шумен, Болгария.

260

Один портрет хранится в Гос. художественной галерее, г. Пловдив; другой (датированный) — в Церковном историко-археологическом музее, г. София, Болгария.

261

См.: T. Н. Копреева. Неизвестный литературный источник Жития Софрония Врачанского. — Труды Отдела древнерусской литературы, т. XXIII, Л., 1968, стр. 263: она же. К вопросу о датировке «Жития» Софрония Врачанского. — Советское славяноведение, 1968, № 5, стр. 45–49.

262

См.: Акад. Н. С. Державин. Очерки по истории болгарской литературы эпохи Возрождения (конец XVIII — начало XIX в.) в его же кн.: Сборник статей и исследований в области славянской филологии. Μ.—Л., 1941, стр. 151–155.

263

Там же.

264

Там же, стр. 154.

265

Впрочем, остается неизвестным, во-первых, на каком языке беседовал Софроний с Досифеем и Константином и, во-вторых, является ли существующий болгарский текст «Жития» единственно написанным автором и не был ли им одновременно написан греческий текст.

266

См.: В. Киселков. Софрони Врачански. Живот и творчество. София, 1963, стр. 164.

267

См.: А. И. Соболевский. Неизвестные труды Софрония Врачанского. — Известия ОРЯС имп. АН, т. XIII, кн. 1. СПб., 1908, стр. 93; T. Н. Копреева. Неизвестный литературный источник Жития Софрония Врачанского, стр. 263 и след.

268

Книга хранится в Отделе рукописей Гос. публичной библиотеки им. Μ. Е. Салтыкова-Щедрина (Ленинград), собр. Μ. П. Погодина, № 1204; подробное описание рукописи см.: П. Н. Орешков. Автобиография на Софрони Врачански. — Сер. Българска библиотека, бр. 9. София, 1914, стр. 7—13; ср.: Б. Ангелов. Софроний Врачански. Материали за живота и творчеството му. — Известия на Института за българска литература. Кн. VII. София, 1958, стр. 309–325.

269

По заключению П. Н. Орешкова, копия была сделана В. И. Григоровичем именно с этого автографа «Жития».

270

«Дунавски Лебед». Белград, 1861, 55–61 от 17 октября—1 декабря.

271

Публикацию В. Д. Стоянова см.: Периодическо списание на Българското книжовно дружество. Браилов, т. 1, кн. V и VI, стр. 52–77.

272

А. Теодоров-Балан. Софрони Врачански. За стогодишницата на новата българска печатна книга (1806–1906). Българска библиотека, бр. 8. София, 1906.

273

См.: А. И, Соболевский. Неизвестные труды Софрония Врачанского, стр. 91–94. Впервые сборник № 1204 из собр. Μ. П. Погодина был выявлен и описан П. А. Лавровым (см.: Известия ОРЯС имп. АН, т. XII, кн. 3, 1907, стр. 401), но без указания на то, что «Житие» представлено в нем автографом.

274

См. ссылку 18.

275

См.: Софроний Врачански. Избрани творения. Под ред. на Петър Динеков. София, 1946.

276

Славянский сборник. T. II, ч. IV. СПб., 1877, стр. 1—26. Второй перевод (1889 г.) сделан H. Е. Васильевым. — Э. де Лавелэ. Балканский полуостров. Ч. П. Μ., 1889, Дополн., стр. 48–71.

277

К. Ничева. Езикът на Софронйевия «Неделник» в историята на българския книжовен език. София, 1965, стр. 223–225.

278

См. подробнее: А. Н. Робинсон. Литература Киевской Руси среди европейских средневековых литератур. (Типология, оригинальность, метод). — Славянские литературы. Μ., 1968, стр. 49—116.

279

См.: Д. С. Лихачев. Система литературных жанров Древней Руси. — Славянские литературы. Μ., 1968, стр. 47–70; он же. Зарождение и развитие жанров древнерусской литературы. — Славянские литературы. Μ., 1973, стр. 160–177.

280

См.: А. Н. Робинсон. Историография славянского Возрождения и Паисий Хилендарский. Вопросы литературно-исторической типологии. Μ., 1963; он же. О преобразовании традиционных жанров как факторе восточноевропейского литературного процесса в переходный период (XVI–XVIII вв.). — Известия АН СССР. Серия литературы и языка, т. XXVIII, вып. 5, 1969, стр. 408–414.

281

Л. Н. Робинсон. 1) Жизнеописания Аввакума и Епифания. Исследование и тексты. Μ., 1963; 2) Автобиография Епифания. — Исследования и материалы по древнерусской литературе. Μ., 1961, стр. 101–132.

282

См.: К. Мечев. Протопоп Аввакум и Софроний Врачанский. — ТОДРЛ, т. XIX. Μ.—Л., 1963, стр. 358–366.

283

Даты указаны по старому Стилю, отстававшему от нового в XVIII в. на 11 дней. Вопросительным знаком отмечены предположительные даты.

284

В настоящий перечень библиографии включены основные издания «Жития» Софрония и научные публикации, посвященные этому памятнику или связанные с данным периодом истории Болгарии, использованные при подготовке нашего издания.

Content

Софроний Врачанский
Жизнеописание

ЖИТИЕ И СТРАДАНИЯ ГРЕШНОГО СОФРОНИЯ

ПРИЛОЖЕНИЯ

А. Н. Робинсон, H. Μ. Дылевский СОФРОНИЙ ВРАЧАНСКИЙ И ЕГО ЖИЗНЕОПИСАНИЕ

1

2

3

4

5

ПРИМЕЧАНИЯ

ДАТЫ ЖИЗНИ И ДЕЯТЕЛЬНОСТИ СТОЙКО ВЛАДИСЛАВОВА — СОФРОНИЯ ВРАЧАНСКОГО

КАРТА

БИБЛИОГРАФИЯ

Издания текста

Переводы

Исследования и статьи о Софронии

Исследования и статьи общего характера

Примечания