Стефанит и Ихнилат

ПЕРЕВОД ГРЕЧЕСКОГО ТЕКСТА

ПРЕДИСЛОВИЕ

Нет-с, книги книгам рознь. А если б, между нами,

Был цензором назначен я,

На басни бы налег; ох! басни смерть моя!

Насмешки вечные над львами! над орлами!

Кто что ни говори:

Хотя животные, а все-таки цари! —

восклицает Загорецкий на балу у Фамусова.

«Насмешки вечные над львами» были знакомы русской литературе задолго до начала XIX в. Первая книга басен появилась на Руси уже в XV в. Книга эта называлась (по именам двух зверей — ее главных героев) «Стефанит и Ихнилат».

Басенный цикл, воспринятый русскими от греков и южных славян, был одной из самых популярных книг средневековья. Родина его Индия; здесь он сохранился под названием «Панчатантры» (Пятикнижия). Из Индии эта книга перешла в Иран, оттуда к арабам, где она получила новое название — «Калила и Димна». К арабскому оригиналу восходят две европейские версии басенного цикла — греческая и латинская; латинское «Наставление человеческой жизни» стало основой для ряда западноевропейских переводов памятника. Многими чертами восточный цикл басен о животных напоминает популярнейший животный эпос Западной Европы — «Роман о Лисе». Басни «Панчатантры» и «Калилы и Димны» оказали большое влияние на мировую литературу. Некоторые из них легли в основу басен Лафонтена, а впоследствии и Крылова.

Русский перевод «Панчатантры» был недавно издан — в серии «Литературные памятники» и вне ее.[1] Переиздавался в последние годы и перевод арабской «Калилы и Димны» под редакцией И. Ю. Крачковского.[2]

Греко-славянской версии цикла менее посчастливилось. Славянский текст «Стефанита и Ихнилата» печатался почти сто лет назад по отдельным спискам. Греческий текст памятника на современный русский язык никогда не переводился.

В настоящем издании мы воспроизводим древнерусскую редакцию «Стефанита и Ихнилата» по трем ее видам — двум, сложившимся еще в XV в., и одному, относящемуся к XVII в. Изданию памятника предшествовало исследование его истории в русской рукописной традиции XV–XVII вв. В приложении содержится также перевод греческого текста «Стефанита и Ихнилата». Перевод греческой версии предназначается не только для специалистов, интересующихся историей памятника, но и для широких слоев читателей. Читателям, которым понимание древнерусского текста доставляет на первых порах некоторые затруднения, мы рекомендуем начать свое знакомство с книгой с этого перевода — он даст им достаточно полное представление не только о греческом тексте, но и о греко-славянской версии в целом. Обратившись затем к древнерусским текстам, читатели, интересующиеся историей литературы, могут ознакомиться с той своеобразной идеологической борьбой, которая велась вокруг этого памятника в письменности XV–XVII вв.

Комментарий к «Стефаниту и Ихнилату» и статьи об истории памятника также предназначены для того, чтобы сделать более доступным для читателей это своеобразнейшее произведение средневековой беллетристики. В комментарии мы отмечаем связь «Стефанита и Ихнилата» (и его прототипов — «Панчатантры» и «Калилы и Димны») с мировым фольклором. Однако комментарий не имеет специально фольклористического характера — у нас нет данных о прямом влиянии «Стефанита и Ихнилата» на русское устное творчество или об отражении в публикуемой редакции русских сказок. Мы хотели только подчеркнуть самый факт появления ряда «мировых сюжетов» фольклора уже в русской письменности XV в. — раньше, чем сходные сюжеты стали известны через переводы Эзопа, и за много веков до того, как они были использованы И. А. Крыловым, Л. Н. Толстым (в «Книгах для чтения»), В. Μ. Гаршиным и А. Μ. Ремизовым.

ГРЕЧЕСКИЙ ТЕКСТ «СТЕФАНИТА И ИХНИЛАТА»

Греческий текст повести о Стефаните и Ихнилате представляет собой сделанный в XI в. с арабского языка перевод широко известной в мировой литературе книги «Калила и Димна». Греческий перевод в редакции, не сохранившейся до нашего времени, был выполнен южнославянским книжником в XIII в.[3]

По своему содержанию «Калила и Димна», как и «Панчатантра», относится к числу распространенных в средневековой письменности сочинений, известных под названием «Зерцало», а в Германии — «Княжеское зерцало» (Fürstenspiegel).[4] Эти произведения стремились показать идеальный образ князя, в них указывались недостатки правителя и его достоинства.

Византийской литературе хорошо известны различного рода сочинения, в которых большое внимание уделено образу правителя. Высокое положение, занимаемое византийским императором, не могло не вызывать суждений о пределах царской власти, о нравственном облике властителя, о его обязанностях.[5] К числу сочинений, касающихся этой темы, относятся, например, речь епископа Киренского Синезия (ок. 370—ок. 412) «О царстве»[6] и «Наставления» диакона церкви св. Софии в Константинополе Агапита императору Юстиниану (527–565).[7]

Рассуждения о царской власти содержатся также в предисловии императора Льва III Исавра (717–741) к законодательному памятнику, известному под названием «Эклога»,[8] в письмах Феодора Студита (759–826).[9] Подобные, высказывания можно найти и в таком своеобразном памятнике, как «Стратегикон» Кекавмена.[10] Это сочинение представляет собой сборник советов и наставлений, преподанных отцом своим детям, а также советов, обращенных к царю. «Стратегикон» был написан в конце XI в. Этой же темы касался известный византийский философ и государственный деятель Михаил Пселл (1018–1079?) в своих письмах к византийским императорам.[11]

К подобным сочинениям можно также отнести назидания и завещания, составленные для своих сыновей самими императорами. Константин VII Багрянородный (905–959) дает наставление об управлении империей сыну Роману в произведении под названием «Об управлении империей».[12] Императору Мануилу II Палеологу (1391–1425) принадлежит сочинение «Заветы царского поведения», предназначенное для его сына, впоследствии императора Иоанна VII.[13]

Назидания в указанных произведениях во многом перекликаются с философскими рассуждениями о власти царя, о ценности жизни, о судьбе и т. п., столь часто встречающимися в тексте рассказа о Стефаните и Ихнилате. Эти размышления составляют также основу широко распространенного в средние века романа о Варлааме и Иоасафе — памятника, близкого по общей своей настроенности, по своему духу к нашему рассказу.[14] Роман о Варлааме и Иоасафе, «Стефанит и Ихнилат», История философа Синтипы, Житие Эзопа, Иерусалимские и Кипрские ассизы и т. д. относятся к числу народных книг византийского и послевизантийского времени[15] (хотя по языку они далеки от так называемого вульгарногреческого языка, т. е. языка разговорного).

Назидательность рассказа о Стефаните и Ихнилате не исключает наличия в нем сатирических элементов, подсказанных реальной действительностью (дворцовые интриги, приемы византийской дипломатии, взаимоотношения с варварскими народами и пр.).

Произведения, в которых выражена сатирическая тенденция, можно встретить на всем протяжении истории византийской литературы. Недовольство современной окружающей жизнью заметно в едкой и злой сатире Христофора Митиленского (ок. 1000—ок. 1050),[16] Николая Калликла (конец XI — начало XII в.),[17] Феодора Продрома (первая половина XII в.).[18] Будучи близкими к императорскому двору, эти поэты имели возможность наблюдать нравы правящей верхушки, и их сатира не раз затрагивала самых знатных лиц византийского общества. Хорошо известен анонимный сатирический диалог XII в. «Тимарион», в котором содержится «ряд критически заостренных характеристик деятелей», современных автору этого диалога.[19]

К числу памятников сатирической литературы относятся также басни. Сохранились басни диакона Игнатия (70-е или 80-е годы VIII в. — первая половина IX в.), представляющие собой ямбические четверостишия на темы басен Эзопа.[20]

К XIII–XIV вв. относятся басни под названиями: «Рассказ о фруктах», «Рассказ о рыбах», «Рассказ о птицах», «Рассказ о четвероногих».[21] Авторы одних басен обличают лишь отдельные пороки общества, в то время как другие критикуют социальный строй в целом.

Греческий перевод рассказа о Стефаните и Ихнилате был сделан по распоряжению византийского императора Алексея I Комнина (1081–1118) его придворным врачом Симеоном Сифом.[22]

Годы жизни Симеона Сифа точно не известны. Перевод был выполнен им, по всей вероятности, в 70-х или 80-х годах XI в. Его имя в рукописях (см. ниже, описание рукописей №№ 3, 9—11) упоминается в сопровождении различных титулов, как например магистр, философ, вест, протовестиарий и др. Он назван также Антиохом, что, возможно, указывает на его происхождение из города Антиохии (Сирия).

Интересно отметить, что в славянском переводе имя Симеона Сифа не упоминается, а автором «Стефанита и Ихнилата» назван Иоанн Дамаскин (см. Синодальный список, л. 493). Основанием для этой атрибуции славянскому переводчику, очевидно, послужила греческая редакция текста, сохранившаяся только в одном списке XIV в. (Дублин, Trinity College, Codex № 373),[23]

Иоанн Дамаскин (конец VII в. — ок. 754 г.) был крупнейшим философом, ученым и поэтом. Ему, одному из наиболее почитаемых писателей, приписывались разного рода сочинения, в частности, например, роман о Варлааме и Иоасафе,[24] оказавший большое влияние на духовную литературу средневековья благодаря своей философской направленности. Как известно, в средневековой письменности существовала традиция присвоения имен отцов церкви и других видных писателей сочинениям, которые этим авторам не принадлежали. Содержание нашего текста могло послужить основанием для приписывания его Иоанну Дамаскину.

Относительно литературной деятельности Симеона Сифа известно, что им были написаны следующие сочинения: вульгарногреческая хроника от сотворения мира до императора Константина XI Дуки (1059–1066), два медицинских трактата, компендиум по физике и трактат о небесных телах.[25] Как видно из сказанного, Симеон был весьма образованным человеком; по всей вероятности, он получил блестящее образование, о чем свидетельствуют как широта и разнообразие вопросов, затронутых в его сочинениях, так и большое количество цитат из античных авторов и священного писания, включенных в его перевод рассказа о Стефаните и Ихнилате.

Цитаты взяты из следующих сочинений:[26]

Антиох, монах. Пандекты, гл. 25 (VII, 125).

Гален. 'Ότι ταις του σώματος κράσεσιν αί τής ψυχή; δυνάμεις έπονται (Душевные силы соответствуют качествам тела) (II, 66).

Гесиод. Работы и дни, 31 и 413 (I, 2; IV, 91).

Гомер. Илиада, I, 363 (II, 57); XIII, 437 (I, 14); III, 75 (IV, 90); XV, 203 (II, 60).

Демосфен. Первая Олинфская речь, 20 (III, 83).

Евангелие от Луки, VI, 41 (II, 66).

Евангелие от Матфея, VII, 3 (II, 66); XII, 20 (IV, 101).

Пиндар. Немейские оды, VI, 10 (I, 2).

Притчи Соломона, IX, 8(1, 44).

Псалтырь, псалом VII, 10 (II, 58); псалом XIII, 3 (II, 60).

Софокл. Аянт, 479–480 (I, 26).

Феогнид. Элегия первая (III, 83).

Хэрилий, эпический поэт, жил на острове Самосе в V в. до н. э., фрагмент IX (I, 38a).

Неустановленные авторы (II, 69; III, 83; III, 88).[27]

Цитаты из Библии и из сочинений античных авторов (прежде всего Гомера) во все времена служили в Византии признаком образованности. Поэмы Гомера дети учили наизусть наравне с текстами священного писания уже в начальной школе, в 10–12 лет; заучивание наизусть сопровождалось разбором грамматических форм. Без включения в свои сочинения цитат и отдельных выражений из Библии или из древних авторов не могли обойтись ни светские, ни церковные писатели. Этот прием находит объяснение в антикизирующей тенденции, столь свойственной византийской культуре вообще и византийской литературе в частности. Заметим, что в «Калиле и Димне» такие цитаты отсутствуют; они представляют собой византийские вставки.

Что касается средств художественного выражения, то Симеон Сиф как переводчик во многом зависел от оригинала переводимого им текста.

В основе композиционного построения «Стефанита и Ихнилата» — диалог царя с философом, являющийся по существу канвой для изложения ряда назидательных притч. В их число входят следующие: Об обезьяне и плотнике (I, 8); О лисице и барабане (I, 11); О вороне и змее (I, 25); О лебеде, раке и рыбах (I, 26); О льве и зайце (I, 29); О трех рыбах (I, 32); О вши и блохе (I, 34); О волке, вороне, шакале и льве (I, 37); Об утках и черепахе (I, 39); Об обезьянах и вороне (I, 45); О коварном и простодушном (I, 47); О купце и железе (I, 51); О невежественном враче (II, 65); О неразумной женщине (II, 67); О вороне, мыши, газели и черепахе (III, 75 и сл.); О воронах и совах (IV, 90 и сл.); О змее и лягушках (IV, 113); Об обезьяне и черепахе (V, 116 и сл.); О неразумном муже (VI, 121); О восьми снах индийского царя (VII, 125); О голубе и голубке (VII, 126); О сороке и царском сыне (VIII, 133a).

Одним из художественных приемов в рассказе служит включение сентенций, широко распространенных в средневековой литературе, например: «все ценности жизни для всех одинаковы» (I, 9), «малое не есть малое, когда оно производит великое» (I, 10), «все, что у богатых одобряется, у бедных порицается» (III, 83) и т. д.

Как известно, в византийской письменности существовали многочисленные сборники изречений, как «Мудрость Менандра» (Menandri Γνώμαι μονόστιχοι), «Флорилегии», «Пчела» и др.[28] Те же самые сборники, переводные и оригинальные, известны в древнерусской и славянской литературах под аналогичными названиями.[29] Сентенции можно встретить и в славянских средневековых текстах. Так, большое число их включено в известный памятник XII в. «Слово Даниила Заточника».[30] В нем содержатся, в частности, рассуждения о преимуществах жизни богатых, близкие по характеру к подобным высказываниям в третьей книге «Стефанита и Ихнилата».

Целям художественной выразительности служат также различного рода сравнения и постоянные эпитеты. Много сравнений относится к власть имущим. Так, царь сравнивается с крутой горой, восхождение на которую затруднительно, а пребывание на которой опасно (I, 9). Власть имущий подобен виноградной лозе, которая обвивается вокруг близ стоящих деревьев (там же). Царь, слушающий доносчиков, уподобляется чистой воде, полной крокодилов (I, 44). Среди сравнений встречаются также традиционно эпические сравнения с солнцем, луной, звездами (111, 88). Из постоянных эпитетов особенно часто попадаются эпитеты «мудрый», «разумный» в применении к разным действующим лицам и противоположное понятие — «неразумный» (например, I, 32).

Для византийской письменности характерно включение в светский текст богословских понятий в качестве эпитетов, что можно видеть в притче о верблюде, растерзанном вороном, волком и шакалом (I, 37; см. прим. 6 к русскому переводу греческого текста). Подобно постоянным эпитетам, часто встречаются и постоянные, излюбленные переводчиком (и автором текста) обороты, с помощью которых в текст вводятся служащие для примера притчи, а именно: «рассказывают», «ведь рассказывают», «ибо говорят», а также форма ответа слушателя той или иной притчи: «я понял», «я узнал» и др.

Обращают на себя внимание часто встречающиеся обороты: «возразив, сказал», «спросил (или «ответил», «обратился»), говоря» (например, I, 7; I, 9; III, 85 и др.; см. также Синодальный список, л. 493), которые стали в византийской письменности литературными штампами; эти обороты являются гебраизмами, воспринятыми через Новый Завет;[31] из Византии эти обороты перешли в славянскую литературу.

Что касается языка памятника, то Симеон Сиф написал свой перевод на литературном языке своего времени, отличавшемся от разговорной речи. К искусственному литературному языку обращались писатели высших кругов общества, беря за образец язык аттической прозы.

Греческий текст «Стефанита и Ихнилата» известен в многочисленных списках, датируемых XII–XIX вв.; кроме того, в 25 списках сохранилась новогреческая парафраза этого сочинения.

Впервые греческий текст был опубликован в 1697 г. Штарком.[32] Первым критическим изданием является издание Пунтони 1889 г.[33] Несколько лет назад появилось новое издание — шведского филолога Шёберга.[34]

Издания Штарка от Пунтони заключают в себе 15 книг, а издание Шёберга только 8 книг, переведенных Симеоном Сифом (по изданию Пунтони это книги I–VII и IX).

Шёберг считает изданную им редакцию текста древнейшей, так как она содержится в самых ранних списках (XI–XIV вв.); кроме того, именно по этой краткой редакции (с добавлением книг X и XI), а не по пространной был сделан славянский перевод, являющийся первым известным нам переводом греческого текста.

Схема происхождения славянской редакции из греческой (по Шёбергу).

Греческий текст (полный текст и фрагменты) содержится в 44 рукописях, указанных Шёбергом.[35] Кроме того, им перечислены рукописи, содержащие новогреческие переложения текста.[36]

При издании Шёберг использовал 11 рукописей, описание которых дается ниже.[37]

1. Рукопись Лавренцианской библиотеки во Флоренции, № XI, 14 (= FI). XII в. Пергамен. 221 л. Описание см.: L.-О. Sjöberg. Stephanites und Ichnelates, SS. 28–29 (далее: Шёберг). Текст повести «Стефанит и Ихнилат» на лл. 165–219 об. Заглавие: Τά κατά Στεφανίτην καί ’Ιχνηλάτην, συγγραφή περί των κατά βέον πραγμάτων, έκτεθεισα διά μυθικών παραδειγμάτων άρμόζουσα των έκαστη υποθέσει* υπό τίνος τών έν ’Ινδία φιλοσόφων* προτροπή του έν αυτή βασιλεύοντος, γραφεισα μέν τή πατρική διαλέκτω καί τοις γράμμασίν* έξελληνισθείσα δέ έν Κωνσταντινουπόλει προστάζει του αοιδίμου βασιλέως^κυρου ’Αλεξίου του Κομνηνου (О Стефаните и Ихнилате. Сочинение о жизненных делах, изложенное в притчах по поводу отдельных случаев одним философом в Индии по побуждению ее царя. Написано на отечественном языке и отечественным письмом. Переведено на греческий язык в Константинополе по приказу прославленного императора кир Алексея Комнина).

2. Рукопись Ватиканской библиотеки в Риме, № 867 (=V 2). XII в. Пергамен. 187 лл. Описание см.: Шёберг, стр. 40. На лл. 1—21 об, содержатся фрагменты повести «Стефанит и Ихнилат» (книга II, 70 — книга III, 87, книга IV, 112 — книга VII, 129d и книга VIII (по изданию Пунтони — IX))·

3. Рукопись Национальной библиотеки в Париже, ancien fonds grec № 2231 (= Р1). XIII в. Пергамен. 119 лл. Описание см.: Шёберг, стр. 37. Текст повести на лл. 43–91. Заглавие: Τκ τής τών Άρράβων διαλέκτου μετένεγζις Συμεών μαγίστρου καί φιλοσόφου του Σήθ* μυστική διήγησις τών κατά Στεφανίτην καί ’Ιχνηλάτην* λεγομένη τή σαρρακηνική διαλέκτω Λίλε καί Δέμνε (Перевод с арабского языка Симеона Сифа, магистра и философа. Таинственный рассказ о делах Стефанита и Ихнилата, называемый по-сарацински Лиле и Демне).

4. Рукопись Университетской библиотеки в Мессине, codex Messanensis № 161 (=D). XIII в. Пергамен. 89 лл. Описание см.: Шёберг, стр. 32. На лл. 18 об. — 19 два фрагмента повести.

5. Рукопись Университетской библиотеки в Лейдене, принадлежавшая бельгийскому филологу Бонавентуре Вулканию (1538–1614), № 56 (=L 2). XIV в. Бумага. 137 лл. Описание см.: Шёберг, стр. 31. Текст повести (только отрывок из I книги) на лл, 1–4. Введение озаглавлено: Μυθική διήγησις τά κατά Στεφανίτην καί ’Ιχνηλάτην, ή λεγομένη σαρρανική διαλέκτω Λίλε ου Τέμνε (Рассказ в притчах о делах Стефанита и Ихнилата, называемый по-сарацински Лиле и Темне).

6. Венская национальная библиотека, codex theologicus graecus № 235 (=W4). XV в. Бумага. I+ 243 +II лл. Описание см.: Шёберг, стр. 44. На лл. 240 об. — 243 фрагмент повести (I, 1—10).

7. Афинская публичная библиотека, № 1093 (= К 1). XV–XVI вв. Бумага. 348 лл. Описание см.: Шёберг, стр. 24. На лл. 1—39 об. фрагмент из двух первых книг повести (I, 9—II, 60b).

8. Рукопись Бодлеянской библиотек'^ в Оксфорде, Baroccianus № 131 (Sum. Cat. 131) (=0 1). XIV в. Бумага. V + 536 лл. Описание см.: Шёберг, стр. 35–36. На лл. 507 об. — 522 об. текст повести. Введениеозаглавлено: Μυθική διήγησις τοο^ κατά. Στεφανίτην καί ’Ιχνηλάτην ή λεγομένη Σαρρακηνική διαλέκτω Λίλε καί Δόμνε (Рассказ в притчах о делах Стефанита и Ихнилата, называемый по-сарацински Лиле и Домне).

9. Рукопись Баварской государственной библиотеки в Мюнхене, № 525 (=М1). XIV в. Бумага. 176 лл. Описание см.: Шёберг, стр. 33–34. Текст повести на лл. 36–50 об. Введение озаглавлено: Έκ τής τών Αράβων διαλέκτου μετένεξις Συμεών μαγίστρου καί φιλοσόφου του Σήθ* μυθική διήγησις το κατά Στεφανίτην καί ’Ιχνηλάτην λεγόμενον Σαρακηνική διαλέκτω Κυλλιλέ καί Δημία (С арабского языка перевод Симеона Сифа, магистра и философа. Рассказ в притчах о делах Стефанита и Ихнилата, называемый по-сарацински Киллиле и Димиа).

10. Венская национальная библиотека, codex philologicus graecus № 173 (=W 1). Конец XIV в. Бумага. 1 +243+1 лл. Описание см.: Шёберг, стр. 45. На лл. 160–197 об. текст повести (с начала до книги VII, 129d включительно и книга IX по изданию Пунтони, стр. 282–283, примечания). Введение озаглавлено: ’Γκ τής ^τών Άρράβων διαλέκτου μετένεξις^Συμεών μαγίστρου καί φιλοσόφου του Σήθ’ μυθική διήγησις τά κατά Στεφανίτην^· ·καί ’Ιχνηλάτην λεγόμενον Σαρακηνική διαλλέκτω Κυλιλλέ καί Δημία^ (С арабского языка перевод Симеона Сифа, магистра и философа. Рассказ в притчах о делах Стефанита и Ихнилата, называемый по-сарацински Килилле и Димиа). Запись в конце: Τετερμάτωται πυκτίς ή Σήθ μαγίστρου (Окончилась книга Симеона магистра).

11. Рукопись Государственного Исторического музея в Москве, № 468 (= S2). XVI и XVII вв. Бумага. 203 лл. Описание см.: Шёберг, стр. 33. На л. 34 фрагмент текста повести. Имеется запись в конце текста: Τετερμάτωται πυκτίς ή Σήθ μαγίστρου (Окончилась книга Сифа магистра).

Русский перевод сделан по изданию Шёберга. При этом сохранена разбивка текста на книги и параграфы, принятая в издании Шёберга, который воспользовался разбивкой Пунтони, но опустил некоторые параграфы, не переведенные Симеоном Сифом и, следовательно, отсутствующие в славянских редакциях.

О СТЕФАНИТЕ И ИХНИЛАТЕ

СОЧИНЕНИЕ О ЖИЗНЕННЫХ ДЕЛАХ, ИЗЛОЖЕННОЕ В ПРИТЧАХ ПО ПОВОДУ ОТДЕЛЬНЫХ СЛУЧАЕВ ОДНИМ ФИЛОСОФОМ В ИНДИИ ПО ПОБУЖДЕНИЮ ЕЕ ЦАРЯ. НАПИСАНО НА ОТЕЧЕСТВЕННОМ ЯЗЫКЕ И ОТЕЧЕСТВЕННЫМ ПИСЬМОМ. ПЕРЕВЕДЕНО НА ГРЕЧЕСКИЙ ЯЗЫК ПО ПРИКАЗУ ПРОСЛАВЛЕННОГО ИМПЕРАТОРА КИР АЛЕКСЕЯ КОМНИНА

КНИГА ПЕРВАЯ

(1) Царь Индии Авесалом спросил одного из приближенных к нему философов, говоря: «Я хочу, чтобы ты показал мне на примерах, как вероломный и дурной муж, вступив на путь вражды, нарушает дружбу».

Тот, возразив, сказал: (2) рассказывают, что некий купец, благодаря своей деятельности очень богатый и благоденствовавший всю жизнь,[38] имел ленивых детей, не желающих заниматься каким-либо ремеслом. Он обратился к ним со следующими наставлениями, говоря: «О дети, вступающий в жизнь нуждается в трех вещах: в достаточном имуществе, в уважении со стороны людей и благополучии за счет благ, приобретенных честными делами. Эти три вещи появляются у кого-либо только с помощью следующих четырех: приобретения богатства честной и разумной торговлей, хорошего хозяйничания и распоряжения приобретенным, выделения из приобретенного нуждающимся, чтобы выиграть в будущей жизни,[39] и предотвращения, насколько возможно, случающихся несчастий. Если кто-либо упустит одно из этих четырех, он ничего не достигнет. Если он не будет богат, то не сможет ни сам в жизни устроиться, ни облагодетельствовать кого-нибудь. Если же, будучи богат, он не будет хорошо распоряжаться жизнью, то скоро окажется бедным. Ведь если он делает и ничтожные расходы, совсем ничего к богатству не прибавляя, то все богатство может быть растрачено целиком, подобно сурьме, которая распыляется как легкий пух. Если же и богатство приобретено и есть попечение о доходе, но из богатства ничто не используется, даже когда это нужно, такой богач считается поистине бедным и будет сам причиной гибели своего богатства. И трубы также разрываются, когда протекающая вода не получает выхода».

Выслушав эти наставления, дети последовали совету отца. (За) Первый из них отправился торговать. Он взял с собой повозку, тащимую двумя быками. По дороге случилось, что один из быков завяз в трясине. Устремившись к нему, купец вместе со своими людьми стал тащить его из ила, подвергая быка насилию; ослабевший бык был затем оставлен, так как не мог идти вперед. (5) Оказавшись в весьма трудном положении и блуждая, он нашел зеленое и влажное поле, где и остался жить. Вскоре он раздобрел, разжирел и стал рыть землю рогами и сильно мычать.

(6) Поблизости жил царь-лев. Вместе с ним жили разные животные: львы и медведи, ликопантеры[40] и лисы, и др. Лев был высокомерен, и самодоволен, и неблагоразумен. Услышав мычание быка и не зная, что это за звук, он сильно струсил, но не захотел показать свою робость перед приближенными и поэтому встал неподвижно на одном месте.

(7) Среди его приближенных были два шакала, одного звали Стефанит, другого — Ихнилат. Они оба были лукавы и весьма сметливы; Ихнилат, кроме того, был подловат и более дотошен. Вот он сказал Стефаниту: «Что это, приятель, мы видим льва недвижимым и не притесняющим никого, как это ему свойственно?».

Стефанит, возразив, сказал: «Что тебе за дело и чего ты лезешь с такими неуместными вопросами? Нам от этого нет ничего плохого, ведь мы пребываем у врат нашего царя, постоянно получая ежедневное пропитание; мы не смеем, однако, рассуждать о царях и перебирать их дела. Прекрати это и знай, что с теми, кто вмешивается в чужие речи и дела, случится то же, что с обезьяной.

(8) Ведь рассказывают, что одна обезьяна увидела, как плотник раскалывает бревно двумя клиньями, вынимая один клин и ударяя им по другому, уподобляясь при этом всаднику на коне. Обезьяна попыталась, забравшись на бревно, сделать то же, в то время как плотник удалился по какой-то нужде. А когда ее яйца оказались зажатыми в щели бревна, она потеряла сознание и, будучи пойманной плотником, была сильно наказана».

(9) Ихнилат, возразив, сказал: «Я понял то, что ты мне рассказал, но знай, что всякий, приближающийся к царям, делает это не ради удовольствия, но домогаясь славы, радующей его друзей, а врагам досаждающей. Ведь свойственно мужам низменным и подлым любить удачливых и им помогать; так и собака, часто находя пересохшую кость, радуется ей. А муж возвышенного ума не останавливается на ничтожном и жалком, но стремится к высшему и домогается достойного себе, подобно тому как лев, схвативший зайца, завидев верблюда, бросает одного и преследует другого. Разве ты не знаешь, что собака виляет хвостом, пока не получит кусок хлеба, а огромный слон отказывается от принесенной пищи и ест неохотно, лишь после уговоров. Мужественный человек, замышляющий великие дела и щедрый, даже если недолгую жизнь проживет, считается долговечным. Пребывающий же всю жизнь в тягости и в страдании и не приносящий пользы ни себе, ни другим — недолговечен, даже если он доживет до старости и она будет долгой».

Стефанит сказал: «Я понял, что ты говоришь. Но рассуди, что каждый имеет свой собственный предел и, когда кого-либо уважают равные ему, он должен довольствоваться своей участью. Таковы и мы. Не следует ли и нам знать свое место?».

А Ихнилат сказал: «Все ценности жизни для всех одинаковы. И муж возвышенного ума всегда совершает восхождение, а ползающий по земле всегда спускается. Ибо трудно прыгать снизу вверх, а сходить сверху вниз легко, так же как камень трудно подымать наверх, а сбрасывать вниз легко. Следует и нам, насколько это по силам, стремиться к высшему и не довольствоваться собственной участью, а по возможности менять ее на другую. И я хочу воспользоваться нынешним настроением льва для беседы с ним и сближения. Ибо я вижу, что он неразумен и вместе со своими воинами находится в большом затруднении; может быть, я получу от него какое-либо вознаграждение».

Стефанит сказал: «А почему ты думаешь, что лев находится в затруднении?».

Тот сказал: «Мне известны его мысли. Ибо рассудительный муж может знать помыслы ближнего, судя по его внешнему виду и состоянию».

Стефанит сказал: «А как ты надеешься найти милость у льва, никогда прежде не служив царствующим и не имея понятия об их воспитании и об обращении с ними?».

Тот ответил: «Рассудительный муж понимает, как вести себя в непривычной обстановке. А неразумный ошибается даже и в собственных делах».

Стефанит сказал: «Правитель обычно приближает к себе не лучшего из своей свиты, но того, кто ближе, подобно виноградной лозе, ибо она обвивается не вокруг самых крепких деревьев, но вокруг ближайших к ней. А как же ты сможешь приблизиться ко льву, находясь вдали от него?».

Ихнилат сказал: «Я понял то, что ты говоришь, и ты прав. Однако я знаю таких, которые к царю ближе, чем мы, а ведь раньше они таковыми не были и возвысились из числа тех, кто находился внизу. Вот и я хочу попробовать. Говорят, что всякий, кто упорно ожидает у царских врат и отбрасывает высокомерие, а нрав свой обуздывает, сносит обиды и всем уступает, быстро у царя преуспевает».

Стефанит сказал: «Ну предположи, что ты приблизился ко льву, но как именно ты сможешь снискать его милость?».

Ихнилат сказал: «Когда я приближусь к нему и распознаю его нрав и образ мыслей, я испробую вот что. Если он пожелает предпринять что-либо выгодное для себя, я буду его в этом поддерживать и подготовлю его к наслаждению уже достигнутым. Если же он предпримет что-либо невыгодное, открою ему вред этого дела и пользу отказа от него. И буду делать это усердно и льстиво. Я думаю, что тогда лев отличит меня и предпочтет остальным. Изворотливый муж может истинное объявить недействительным, а ложное выставить напоказ, как и искусный живописец старается изобразить истинное, пользуясь различными способами и приемами».

Стефанит сказал: «Если ты так надумал, то следует предостеречь тебя от близостей к царю. Говорят, что ни один разумный не отваживается на следующие три вещи и нелегко от них спасается, а именно: от близости к царям, от принятия яда для пробы и от поверения тайн женщинам. Ибо царь подобен крутой и едва доступной горе, поросшей разнообразными плодовыми деревьями и травами и изобилующей зверями и львами: подниматься на нее трудно, а пребывать на ней опасно».

Ихнилат сказал: «Верно ты сказал, но тот, кто не рискует, не достигает желаемого, а тот, кто боится, лишается всего. Ибо говорят, что трех дел не может выполнить тот, чья душа ничтожна, а именно: царской службы, заморской торговли и быстрой схватки с врагом. Два места определены для пребывания высокоумного мужа: царский двор и жизнь в пустынях у аскетов, подобно тому как слону предназначено жить в пустыне или при царских дворах».

Стефанит сказал: «Я не согласен с тобой в этом, впрочем иди и делай, что ты хочешь».

(10) Ихнилат, отправившись ко льву, поклонился ему. А тот спросил его, где он был столько времени. Ихнилат сказал: «Непрестанно ожидаю у царских врат в надежде удостоиться оказать какую-либо услугу царю, зная, что некоторые дела — удел низких и жалких мужей. Часто те, чей удел низмен, выигрывают в величайших делах. Ведь и брошенным на землю прутиком мы пользуемся иногда для чесания ушей».

Когда лев услышал эти слова, он сказал своим приближенным: «Доблестный и ученый муж часто остается неузнанным до беседы с ним, подобно тому как скрытый огонь лишь тогда, когда выйдет наружу, вздымает пламя вверх».

Когда Ихнилат понял, что понравился льву, он сказал: «О царь, следует, чтобы царское стадо доставляло царю все необходимое, ибо только царь воздает каждому по заслугам. Как разные семена, лежащие в земле, нельзя отличить друг от друга, пока они не вырастут, так и каждый обнаруживает себя только в своих речах. Не следует, чтобы царь надевал на ноги головной убор, а на голову обувь. Оправляющий гиацинт и драгоценные жемчужины в свинец унижает не жемчужины, а больше всего себя самого. Правитель должен различать своих подданных, военачальник — воинов, архиерей — людей разумных и ревностных. Ведь правители управляют тем, что им поручено, не с помощью многих помощников, но распоряжаясь наилучшим образом, как и немногочисленные гиацинты дороже многих других предметов, превосходящих их размером. Не следует правителю пренебрегать кем-либо из ничтожных подчиненных, ибо малое не есть малое, когда оно производит великое. Следует, чтобы власть имущий привлекал к себе не знатных по рождению, но достойных и могущих быть полезными, и угождал не одним только своим приближенным и внимал не только им, но также и издалека призывал тех, кто украшен разумом и воспитанием. Ни для кого нет ничего более близкого, чем собственное тело. А когда с ним приключится болезнь, то больной ищет лекарств, находящихся далеко. И мыши часто находятся в царских покоях, однако их не следует почитать ради этой близости; и дикого сокола ради приносимой им пользы призывают и держат при царях и носят на руке».

Выслушав эти речи, лев был весьма изумлен и сказал советникам: «Не следует, чтобы власть имущий пренебрегал ревностными мужами, даже если они низкого звания, но должно воздавать каждому по достоинству, если даже это и не всем нравится».

Ихнилат, видя благосклонное к себе отношение льва, обратился к нему наедине, говоря: «Что это, о царь, ты уже столько времени остаешься неподвижным и не переходишь в другое место?».

Лев хотел скрыть собственную трусость, но случилось, что тут он услышал мычание быка и, совсем перепугавшись, сказал: «Я боюсь, как бы не оказалось, что тело этого животного соответствует его голосу, а сила соразмерна величине тела. Если это так, то нужно бежать отсюда».

Ихнилат, возразив, сказал: «Не бойся, о царь, чересчур громких голосов, ведь часто они ничего не значат.

(11) Рассказывают, как одна лисица, испытывая жажду и разыскивая пищу, натолкнулась в лесу на высоко подвешенный деревянный барабан, производящий шум, когда его ударяло ветром о ветки. Услышав этот шум, лисица побоялась подойти. Потом, ослабев от жажды и от голода, она отважилась напасть на барабан и, приблизившись, подумала, что нашла много жира и мяса, так как величина барабана ввела ее в заблуждение. Приложив все усилия, лисица разорвала его, но, найдя пустым, сказала: „Увы, как ничтожнейшее из тел велико и громогласно“.

(12) Вот так и с нами, о царь, происходит нечто подобное, потому что мы обмануты голосом этого животного. Если ты хочешь, я отправлюсь к нему и посмотрю, каково оно, и быстро вернусь». Это понравилось льву, и он отправил Ихнилата.

(13) Когда же тот ушел, лев сильно пожалел, что послал его, и стал рассуждать про себя: «Почему я полностью доверился Ихнилату? Ведь не следует, чтобы власть имущий доверял тому, кто был длительное время беспричинно незамеченным, или мужу корыстолюбивому и алчному, или мужу, не оказавшему дружеской помощи в несчастьи, или мужу, лишенному богатства и славы, и подобным. Ихнилат же, который издавна был очень сдержанным, тут припал к моим вратам. Может быть, он не искренне мне покорился и, найдя, что громогласное животное сильнее меня, переметнется к нему и расскажет ему о моих слабостях?».

(14) Пока лев так размышлял, показался Ихнилат один. Когда лев увидел его, то расхрабрился и сказал: «Что ты сделал?». Тот ответил: «Я видел громогласное животное, и это — бык. Я подошел к нему и беседовал с ним, и ничего плохого со мной не случилось от этого». А лев сказал: «Не считай признаком слабости этого животного то, что оно не сделало тебе вреда. Ведь сильный ветер не причиняет вреда хрупким из растений, но высоковершинные[41] деревья ломает и вырывает с корнем». Ихнилат сказал: «Не думай, о царь, что это животное чрезвычайно сильно. Если ты хочешь, я приведу его к тебе и будет оно тебе покорно и подвластно».

Обрадовавшись этому, лев приказал Ихнилату выполнить обещанное.

(15) Тот отправился к быку и бесстрашно сказал ему: «Меня послал к тебе лев, чтобы отвести тебя к нему. Если ты поспешишь пойти к нему, он простит тебе твою прежнюю задержку и твое пренебрежение встречей с ним. А если ты колеблешься, я донесу ему на тебя». Бык сказал: «А кто же такой лев, что послал тебя ко мне, и где он живет?». Ихнилат сказал: «Он — царь зверей и живет там вместе со своим войском». Бык, испугавшись, последовал за Ихнилатом ко льву.

(16) Увидя быка, царь принял его благосклонно и спросил, как он поживает. А тот ему все рассказал. И лев пообещал ему всякие блага и возложил на пего дела своего правления и предпочел его остальным.

(17) Когда Ихнилат увидел это, он позавидовал и, не вытерпев, открыл свою зависть приятелю Стефаниту, сказав: «Ты не удивляешься, что я сделал с собой? Завершив то, что было полезно льву, я стушевался, повредив этим самому себе, и выдвинул вперед быка, явно уступающего мне в достоинствах».

(24a) Стефанит сказал: «И что ты хочешь делать?».

Ихнилат сказал: (24b) «Я хочу возвратиться в мое прежнее положение. Ибо следует, чтобы рассудительный рассчитывал на следующие три вещи и о них размышлял. Прежде всего посмотреть, что испытал хорошее и что плохое, (24c) дабы плохого избегнуть, а к хорошему стремиться. Затем стараться удерживать хорошее, дурного же избегать. И, наконец, посмотреть, что за этим последует, и поступать соответствующим образом. Вот и я обдумал мое прежнее положение и не нашел иного выхода, как хитростью убить быка. Ведь это и мне и льву выгодно».

Стефанит сказал: «Я не вижу вреда для льва от того, что он сблизился с быком».

Ихнилат сказал: «Лев ему во всем поддался и пренебрег остальными. Существует шесть способов, которыми можно унизить и низложить царя: если он вовремя не обращается к подходящим людям, то его надо какой-либо дерзостью ослабить, а лестью приободрить; если у него нет в достаточном числе сильных и разумных подданных и советников, то нужно подстрекать к восстанию его приближенных; если же царя обуревают безрассудные желания и он поддается гневу, то тут следует пользоваться подходящим случаем».

Стефанит сказал: «Как же ты сможешь повредить быку, который много сильнее тебя и счастлив тем, что у него много друзей и подданных?».

Ихнилат сказал: «Не смотри с презрением на мое ничтожество, ибо победа не следует за силой и мощью тела. Но многих, весьма могущественных победили удачливые.

(25) Рассказывают, что одного ворона, устроившего гнездо на дереве в горах, обижала какая-то змея. Каждый год она поедала его птенцов. Поскольку так случалось много раз, ворон, отправившись к своему другу — ликопантере, сказал ей: „Я хочу посоветоваться с тобой. Ты ведь знаешь, что я терплю от змеи. И я решил, что мне надо приблизиться к змее, когда она спит, и вырвать ей глаза“. А ликопантера ответила: „Да не подам тебе плохого совета, но ты подумай, как другим способом погубить змею, а самому остаться невредимым, чтобы не случилось с тобой того же, что с лебедем.

(26) Рассказывают, что некий лебедь, живший на озере, где было много рыбы, и кормившийся ею, состарился и не мог уже ловить рыбу. Мучимый голодом, он был вынужден отправиться на гору, а когда подымался, печальный и угрюмый, то встретил рака. Рак сказал ему: «Отчего ты выглядишь озабоченным и упавшим духом?». А тот, возразив, сказал: «Как же мне не падать духом: раньше я жил на этом озере и кормился рыбой, которой там было в изобилии, а сегодня я увидел двух рыбаков, пришедших туда и обсуждавших, как они будут вылавливать всех рыб». Рак, услышав это, явился к рыбам и сообщил им то, что узнал от лебедя. Придя к лебедю, рыбы стали упрашивать его, говоря: «Мы нуждаемся нынче в твоем совете. Ведь разумный муж часто советуется со своим врагом, если тот рассудителен, когда это для обоих выгодно». А лебедь сказал: «Нет другого средства, как переселить вас из этого места в какое-либо другое, болотистое, влажное и поросшее тростником». Они сказали: «Ну, ты и перенеси нас в такое место». Он сказал: «Боюсь, как бы всех вас не захватили рыбаки раньше, чем я смогу вас перенести. Однако что возможно — попробую сделать». И начал лебедь под предлогом спасения переносить каждый день по нескольку рыб на крутую гору и поедать их, в то время как другие думали, что он уносит тех в обещанное место. Однажды рак попросил перенести и его, как и других рыб. Лебедь взял его и отнес на кручу, где поедал рыб, намереваясь и этого сожрать. А рак, увидев лежащие там рыбьи кости, понял хитрость. Он подумал про себя, что погибнет насильственной смертью как в схватке с лебедем, так и покорившись ему, и решил не подвергаться бесславной смерти, а или достойно жить, или достойно умереть.[42] И схватив внезапно клешнями шею лебедя, он с силой его удушил.

(27) А для того я это тебе рассказал, о ворон, чтобы ты хорошо понял, как часто злоумышляющий против кого-либо запутывается в собственных сетях. Вот как тебе следует погубить змею. Если ты можешь, поднимись ввысь, наметь внизу какое-нибудь драгоценное женское украшение, схвати его и брось в нору змеи. А за тобой последуют люди ради этого украшения, и, найдя его, они убьют змею“. Вот так поступив, ворон и избавился от змеи».

(28) Затем к сказанному Ихнилат добавил Стефаниту: «Это я рассказал тебе, чтобы ты знал, что разум могущественнее силы».

Стефанит сказал: «Если бы, кроме отваги, не отличался бык еще и сметливостью, я позволил бы тебе так говорить, но ведь он весьма благоразумен».

«Правильно, — сказал Ихнилат, — что бык таков, однако все же я могу убедить его довериться мне и поверить во многом, подобно тому как заяц извел льва.

(29) Ведь рассказывают, что один лев жил на травянистой и влажной равнине, где паслись различные звери; они жили в общем в изобилии и довольстве и страдали только от страха перед львом. Собрав совет, они пришли ко льву и сказали ему: „Мы решили все вместе, о царь, тебя избавить от трудов и забот, а себя — от тревог. Ибо ты с трудом и с усилиями каждый раз преследуешь кого-нибудь из нас, а мы проводим дни в страхе от неопределенности. И вот мы решили, что следует ежедневно доставлять тебе на обед одного из нас“. Это понравилось льву, и звери немало дней бросали между собой жребий, отправляя ко льву того, на кого пал жребий. Когда жребий выпал зайцу, он сказал им: „Если вы поможете мне, о звери, я избавлю вас от этого тягчайшего наказания“. Они сказали: „Мы сделаем все, что ты хочешь“. Он сказал: „Скажите тому, кто потащит меня ко льву, не торопить меня в пути; когда же мы будем уже близко от льва, пусть тот, кто ведет меня, спрячется“. Так они и сделали. А заяц, отправившись в путь, шел очень медленно и добился того, что лев пришел в ярость от голода. Когда лев увидел зайца, то сказал ему: „Что ты до сих пор медлил и пришел не так быстро, как другие?“. А тот сказал: „Я тащил к тебе другого зайца, но мне встретился какой-то лев и схватил того. И хотя я долго ему кричал, доказывая и объясняя, что эта пища послана тебе, однако он меня не послушал. Если ты хочешь, я отведу тебя к нему“: Лев, рассердившись, сказал зайцу: „Я пойду за тобой туда, где он“. Заяц отвел льва к глубокому колодцу и подбил его наклониться так, чтобы увидеть льва. И сам заяц наклонился вместе с ним и сказал: „Вот лев, захвативший добычу, и схваченный им заяц“. Он показал льву свое и его отражение в воде, а лев, введенный в заблуждение этими тенями, бросился в колодец и утонул».

(30) Стефанит сказал: «Если ты можешь погубить быка, не подвергая себя опасности со стороны льва, приступай к делу. Потому что и ты и я и многие другие из нас из-за близости быка ко льву оказались в пренебрежении. Если же это для тебя невозможно, откажись от своей затеи, так как она преступна и нарушает договор».

(31) Затем Ихнилат однажды вошел ко льду с унылым видом. А лев спросил его о причине горя и не случилось ли чего-нибудь нового. Он сказал: «Случилось со мной нечто ужасное и для меня, и для тебя. Когда говорящий понимает, что его речи покажутся слушателю неприятными, он не осмеливается говорить, даже если желает добра. Если порой он отваживается сказать, то слушатель, убежденный его словами, считает предложенное за разумный совет. Зная, что ты, о царь, украшен разумом и справедливостью, я решаюсь рассказать тебе то, о чем ты даже не желаешь знать. Я уверен, что ты не сомневаешься в моей полнейшей и подлинной преданности тебе, и только раздумываю, как бы мои слова не показались тебе подозрительными. Однако, поскольку наши души зависят от тебя, мне кажется невозможным скрывать что-либо важное и полезное. В самом деле, не следует ни подданному скрывать свою преданность к правителям, ни больному умалчивать о признаках своей болезни перед врачом, ни бедняку таить свою бедность. Узнал я от одного, достойного доверия, что бык беседовал наедине с некоторыми подвластными тебе начальниками и сказал им: „Я испытал льва и должным образом выяснил его отвагу и разум, и оказалось, что он весьма слаб в этом“. Из этих слов быка я сделал вывод, что он нарушил договор и нечестен. Когда ты его возвысил и поставил в равное с самим собой положение, он решил, что следует захватить у тебя власть. Царям, когда они замечают, что кто-то добивается их власти, должно избавляться от того и устранять его прежде, чем он многого достигнет в своих устремлениях. Когда такое происходит, признаки этого всегда одинаковы. Самые разумные из людей всячески стараются не попасть в какое-либо противоречивое и ужасное положение. Менее разумные нередко попадают в подобные обстоятельства и измышляют средства для освобождения. А совсем ничтожные, попав в тяжелое положение, не могут найти выхода, и с ними происходит то же, что произошло с тремя рыбами.

(32) Ведь рассказывают, что в одном озерке жили три рыбы, из которых одна была весьма разумна, другая — менее рассудительна, а третья — совсем глупая. Случилось, что однажды проходили мимо этого озера два рыбака и сговорились между собой, когда вернутся, поймать этих рыб неводом. Самая умная рыба, как только услышала это, сразу удалилась из озера в реку. А две другие, не заботясь о своем спасении, замешкались. Рыбаки, придя, закрыли перемычкой проток между озерком и рекой. Менее разумная рыба, увидев это, раскаялась в своей беспечности и сказала себе: „Такова судьба беззаботных. Как же мне теперь спастись? Редко оказывается своевременным старательно подготовленное средство, все же не буду пренебрегать ничем таким“. Затем она притворилась мертвой, перевернувшись на спину. Поверив этому, рыбаки собственными руками взяли ее, якобы мертвую, и положили между озерком и рекой. И она спаслась, тотчас вскочив в реку. А глупая рыба долго мучилась и, вертясь туда и сюда, была, наконец, поймана в сети».

(33) Лев сказал: «Я понял твой пример, но я не думаю, что бык, ничего дурного от меня не видевший, оказался бы коварным».

Ихнилат сказал: «То, что он от тебя не видел ничего враждебного, и побудило его затеять против тебя козни. Ты возвысил его настолько, что он уже ни на что другое не претендует, как на твое положение. Ведь бессовестный муж пользуется благосклонностью до тех пор, пока не достигнет положения, которого недостоин. А достигнув этого, он действует еще дальше с помощью коварства и хитрости. Ибо такой муж старательно служит властелинам, только стремясь стать одним из начальников, и считает, что нужно быть усердным лишь до осуществления своих надежд. Достигнув желаемого, он возвращается к своей дурной натуре, как кривой и косматый хвост собаки, связанный нитью и расчесанный и казавшийся прямым, снова становится изогнутым, когда развязан.

И знай, о царь, что не желающий слышать от благорасположенных к нему неприятные слова, уподобляется больному, который отвергает горькие и полезные лекарства и не повинуется врачу. Да будет к тому же известно, что лучший из подданных и друзей — благожелательный, что же касается дел, то самое лучшее — дело выгодное, лучшая из похвал — похвала, исходящая от доблестных мужей, среди начальников наилучший тот, кто не выделяется самомнением и заносчивостью, среди богатых же — тот, кого не обуревает жадность, а среди друзей — тот, кто не спорит. Говорят и то, что предпочтительнее спать на огне и среди змей, чем прервать сон кого-либо, кто злоумышляет против тебя».

Лев сказал: «Ты говоришь и доброжелательно и сурово; предположим, что бык так враждебно настроен к нам, но что же он, травоядный, может сделать хищнику, питающемуся кровью? Ведь скорее всего природа его мне в пищу уготовила».

Ихнилат сказал: «Не обманывайся его видом. Если бык сам не сможет тебя свергнуть, то он сделает это с помощью другого. Ибо говорят, что тому, кто служит тебе проводником, доверяй собственное спасение не прежде, чем узнаешь его намерения, чтобы с тобой не случилось того, что и с вошью.

(34) Так, вошь, как рассказывают, пряталась долгое время в постели некоего вельможи, питаясь его кровью и тихо к нему подползая, когда он спал. Однажды ночью у него поселилась блоха, которая, не таясь, нахально укусила спящего мужа и разбудила его. А тот, тотчас внимательно осмотрев свое ложе и найдя вошь, убил ее, в то время как блоха быстро ускакала и спаслась.

(35) Итак, если ты не боишься быка, то бойся подданных, восстающих против тебя».

Лев, которого эти слова убедили, сказал: «Что же делать?».

Ихнилат сказал: «Стертые зубы нельзя излечить иначе, как только вырвав их, а от испорченной пищи можно избавиться лишь с помощью рвоты».

Лев сказал: «Скажи быку, чтобы он убирался, куда хочет».

Ихнилат же, зная, что если бык будет говорить со львом, то его хитрость откроется, сказал: «Я не считаю это благоразумным. Ибо если бык узнает, что ты за ним следишь, он поступит тебе назло и приготовится к отпору. Мудрые цари наказуют явно того, кто грешит открыто, и тайно того, кто грешит скрыто».

Лев сказал: «Когда царь возлагает на кого-либо кару и унижает его лишь по подозрению, а таковое не оправдывается, то он больше всего позорит себя».

Ихнилат сказал: «Когда войдет к тебе бык, будь наготове. С первого же взгляда ты узнаешь его замысел. Ты увидишь, что он изжелта-бледен и нетверд на ногах, качается направо и налево и намерен бодаться».

Лев сказал: «Если я увижу такие признаки, исполню сказанное».

Ихнилат хотел пойти к быку и восстановить его против льва. Он надумал без ведома льва побеседовать с быком, чтобы лев, услышав об этом, не раскрыл его козней. Он сказал: «Если ты прикажешь мне, о царь, я пойду к быку и узнаю его намерения, и да не скроется от меня при первой же беседе его замысел». Лев приказал ему отправиться.

(36) Придя к быку, Ихнилат вошел к нему хмурый и угрюмый. Бык принял его благосклонно, спросил, почему он отсутствовал, и сказал: «Хорошее ли задержало тебя?».

Ихнилат сказал: «А что может быть хорошего у того, кто собой не распоряжается, но находится под властью другого, неверного и ненадежного?».

Бык сказал: «Не случилось ли чего-либо нового?».

Ихнилат сказал: «А кто может избежать судьбы или кто ускользнет от беды, пребывая при правителях и служа им? Ведь они уподобляются блудницам, которые уступают в связь со многими мужами и отдаются входящим одному за другим, а из-за этого слабеет дружба между мужами. И больше всего я боюсь, как бы из-за меня не пришлось бы тебе идти ко льву. Это и заставляет меня дружески беседовать с тобой. Как сообщил мне некто из вернейших и правдивых, лев сказал одному из своих приближенных, что он хочет тебя сожрать, потому что ты разжирел и раздобрел. И я, услышав это, пришел сообщить тебе о его намерении, чтобы ты позаботился о своей безопасности».

Когда же бык услышал такие слова, он очень обеспокоился и, задумавшись, сказал: «А что дурного я сделал льву или кому-нибудь из его приближенных, что он против меня такое задумал? Скорее всего меня оболгали его приближенные, дурные и завистливые. Ибо беседа с дурными — причина вражды к достойным».

Ихнилат, возразив, сказал: «Не из-за этого лев такое замыслил против тебя; он всегда непостоянен, недружелюбен, неразумен, ветрен, сначала приветлив, а потом жесток».

Бык сказал: «Верно ты говоришь. Ведь я уже испытал его приветливость и дождался вот этой горькой отравы. И что же мне, травоядному, следует делать против кровожадного льва? Мое корыстолюбие запутало меня; со мной случилось то же, что с неразумными пчелами. Они охотно садятся на кувшинки и остаются там, пока их не задушат сжимающиеся лепестки. Кто не довольствуется в жизни малым, но зарится на далекое, не рассуждая о прошедшем и будущем, претерпевает то же, что и мухи, которые не довольствуются деревьями и цветами, но порой забираются в грязные уши слона и из-за этого часто мрут, когда слон хлопает ушами».

Ихнилат сказал: «Брось все это и высматривай удобный момент, выискивая решение, чтобы спастись от судьбы».

Бык сказал: «Цель льва чиста, а дурные приближенные его не дают ему проявлять себя с хорошей стороны. И они часто, даже будучи слабыми, губят простодушного и святого, так же как волк, ворон и шакал поступили со львом.

(37) Рассказывают, что некий лев жил около леса, вблизи которого проходила дорога. И были там три зверя, дружившие между собой: волк, ворон и шакал. Однажды по дороге проходили торговцы и от них отстал верблюд, который явился ко льву и рассказал о себе. Лев сказал ему: „Если ты хочешь, останься у нас, будешь жить беззаботно и проведешь спокойно всю свою жизнь“. И верблюд оставался там вплоть до того дня, когда лев, отправившись на охоту, встретился со слоном и стал с ним сражаться. Будучи сильно ранен, лев вернулся весь в крови и лежал укрощенный болезнью, не имея сил ни охотиться, ни куда бы то ни было двигаться. И вышла пища у его приближенных. Узнал про это лев и сказал им: „Я думаю, вы голодны“. Они сказали: „Мы можем позаботиться о самих себе и беспокоимся только о тебе. И если бы мы были в силах отыскать выход, который тебе бы не повредил, а был полезен, в то время как мы пострадали бы, то мы с готовностью, пошли бы на это“. Он сказал: „Я не сомневаюсь в вашем расположении. Но всячески пораскиньте умом, не сможете ли вы найти что-либо подходящее и для себя, и для меня“.

Отойдя недалеко, они стали рассуждать между собой, говоря: „Что общего между нами и верблюдом, этим травоядным, по природе и по своей сущности столь чуждым нам?[43] Давайте, подстрекнем льва сожрать его. А ликопантера сказала: „Мы не можем открыто сказать об этом льву, заключившему с верблюдом договор“. Ворон сказал: „Останьтесь здесь и пустите ко льву меня и верблюда“. Затем он ушел.

Когда лев увидел его, то сказал: „Неужели ты услышал или узнал что-нибудь?“. А тот сказал: „Как различит окружающее тот, у кого плохое зрение? Ведь мы лишены зрения из-за того, что испытали нужду. Однако, если ты послушаешь нас, можно нас всех вместе позвать, и ты сразишь верблюда, который придет с нами“. Лев, разгневавшись, сказал: „О, безжалостность и грубость твоя! Разве ты не знаешь, что я заключил с ним договор о дружеском согласии? Не следует тебе вести со мной такие речи. Невозможно, чтобы я согласился на это“. Ворон сказал: „Правильно ты рассудил, о царь, но одна душа отдается за целый дом, а целый дом — за город, а город — за страну, а страна — за царя. И мы и ты теперь мучаемся от недостатка в необходимом, однако мы нашли способ, с помощью которого ты будешь избавлен от упреков в будущем“.

Затем он пошел к своим товарищам и рассказал им, что сказал льву и что услышал в ответ. Тогда они замыслили такую хитрость: отправиться всем вместе с верблюдом ко льву и каждому предложить ему себя в пищу, вступаясь при этом друг за друга, исключая лишь верблюда. Так хитро сговорившись, они пришли ко льву. Первым сказал ворон: „Мы видим, о царь, что ты отягчен болезнью и страдаешь от недостатка пищи, но мы помним твои прежние благодеяния. Однако мне нечего принести тебе, кроме как только самого себя. Съешь меня немедля“. Другие сказали: „Не болтай пустого. Ведь ты слишком мал и ничтожен“. Шакал сказал: „Ну так я тебе, о царь, буду на сегодня подходящей пищей“. Волк сказал: „Прекрати и ты, так как твое тело скверно пахнет и для еды непригодно. Скорее всего я для этого наиболее годен“. Ворон и шакал сказали: „Лишь тот, кто хочет получить удушье, пусть испробует тебя“. Тут верблюд подумал, что и ему будет защита, и сказал: „А у меня и мяса достаточно и вкусно оно“. Тут они все вместе сказали: „Верно ты говоришь, верблюд“, — и растерзали его.

(38z) Вот боюсь и я, как бы мне не претерпеть от подданных льва, не желающего моей погибели, того же, что случилось с верблюдом. Ведь капля точит камень.[44] Приготовлюсь, однако, для отпора льву. Много молящийся или доброхотный податель или отшельник получает не такую мзду, какая воздается тому, кто стремится избегнуть смерти в критический момент».

Ихнилат сказал: «Не надо выдумывать опасности. Разумный муж лишь после тщательной подготовки вступает в сражение. Не следует пренебрегать врагом, если даже он слаб, в особенности же если он силен разумом. (39b) Да не подслушал бы кто, о чем я с тобой дружески беседую. Ибо тот, кто не принимает разумных советов от друзей, претерпит то же, что и черепаха.

(40) Ведь рассказывают, что на одном озере жили две утки и черепаха, дружившие между собой. Однажды вода ушла из озера, и утки решили, что из-за этого им следует переселиться в другое место. Когда они готовились к отлету, сказала им черепаха: „Вам-то нечего беспокоиться по поводу нехватки воды, а каково мне, несчастной, не имеющей других средств к жизни? Поднимите-ка меня отсюда и возьмите с собой“. Они сказали: „Пока ты не поклянешься нам, что не произнесешь ни одного слова, в то время как мы будем нести тебя, мы не перенесем тебя“. Она поклялась. Утки, взяв прямой прутик, велели ей ухватиться ртом за середину, и, когда каждая из уток взялась за конец прутика, они подняли черепаху в воздух. Случилось, что какие-то люди, проходя внизу и видя висящую черепаху, удивились, говоря: „Смотрите на чудо: черепаха между двумя утками в воздухе“. Услышав это, она сказала: „Туда, где вас нет“.[45] А чтобы сказать это, она открыла рот и, упав на землю, разбилась».

(42b) Бык сказал: «Я примусь за то, чтобы погубить льва, более осмотрительно».

Ихнилат сказал: «Если ты увидишь во льве такие признаки гнева: глаза свирепы и кровожадны, движения порывисты, биение хвостом беспрерывно и быстро, — тогда исполни сказанное».

(43) Затем бык вошел ко льву и, увидев его изменившимся к худшему и заметив те признаки, о которых его предупреждал Ихнилат, сказал с гневом: «Лучше жить с извивающейся змеей, чем с царем» — и ринулся на битву со львом. А лев, увидев это, вступил с ним в бой.

(44) Присутствующий тут Стефанит сказал Ихнилату: «Вот козни, которые ты устроил; смотри же, что вышло из этого: льва ты покрыл позором, быка погубил, а согласие между соратниками нарушил. Разве ты не знаешь, что мудрейший первый советник царя не позволяет ему начинать войну, ибо вражду можно искоренить мирным путем, а если бы враги оказались более сильными, то их можно покорить коварством. Ведь разум многих сильных побеждает. Я постоянно наблюдал за тобой, всегда признавал твой разум и видел твою алчность; это побуждает тебя на подобные дела. Ничто другое не вредит так сильно власть имущим, как внимание к словам таких, как ты, и согласие с ними. Ибо слово украшается мудростью, речь же — справедливостью, вознаграждение — благосклонностью, состояние души — красотой, богатство — оказанием помощи нуждающимся; обещание венчается выполнением, а жизнь — здоровьем и благоразумием. Знай к тому же, что благодаря образованию разумный живет трезво, а безумный пьянствует, подобно тому как страдают глаза летучих мышей от дневного света. А царь, слушающий таких подданных, которых при нем много, уподобляется очень чистой и прозрачной воде, полной крокодилов, к которой никто не приближается, если даже страдает от жажды. А ты хочешь только одного — втереться в доверие ко льву, однако царство состоит из тех, кто в нем, подобно тому как море из своих волн; в них же заключается опасность для плавающих. Глупо всегда любить пустые начинания и не беречь то, что подобает дружбе, а собственное благополучие приобретать причиняя вред другим. Я знаю, что, указывая тебе на это, я принимаюсь за пустое дело. Ибо сказано кем-то из мудрых: „Не обличай кощунов, чтобы они не возненавидели тебя. Брани мудрого, и он возлюбит тебя“.[46]

(45) Ибо рассказывают, что несколько обезьян жили зимой на одной горе и сильно страдали от холода. Найдя светлячка и приняв его за огонь, они стали сильно дуть на него. Некий же ворон, видя, как они напрасно трудятся, сказал: „Не заблуждайтесь, вы, эдакие. Перед вами не огонь“. А когда они его не послушались, он спустился к ним. Некто, увидев, как ворон спустился, сказал:. „О ворон, не трудись попусту, не пытайся выпрямить кривое, а бестолкового вразумить, ибо никто не испытывает свой меч на целом камне“. Но ворон, не обращая внимания на его увещание, приблизился к обезьянам. Они схватили и разорвали его.

(46) Вот так и ты, побеждаемый злобой и себялюбием, не слушаешь убеждений, и случится с тобою то же, что с коварным человеком, товарищем простодушного.

(47) Рассказывают, что некий коварный и дурной человек и простодушный вступили в содружество между собой и как-то, прохаживаясь вместе, нашли тысячу талантов золота. Простодушный сказал коварному: „Я делю находку поровну“. А коварный сказал: „Нет, лучше возьмем теперь сколько хотим, а остальное спрячем под землей и, когда понадобится, будем приходить и брать понемногу, сколько нужно. Так и сообщество наше надолго сохранится, а благодаря этому и дружба“. Простодушного убедил его совет, и они спрятали золото под большим тенистым деревом. Через несколько дней коварный, отправившись тайком, присвоил себе все запрятанное золото. Вскоре сказал ему простодушный: „Пойдем, если хочешь, и возьмем часть золота из-под земли“. Они отправились, но когда, раскопав землю, ничего там не нашли, коварный начал рвать на себе волосы, бить себя в грудь и кричать, что простодушный украл сокровище. Тот же клялся тысячами клятв, что ничего такого не делал, пока коварный не потащил его к одному судье. Судья сказал: „Преступника изобличают доказательства. И следует это доказать“. Коварный сказал: „Дерево засвидетельствует истину, хотя оно и безгласно“. Отправившись к своему отцу, он рассказал ему о случившемся и потребовал, чтобы тот взобрался на дерево и отвечал спрашивающему, что украл сокровище простодушный. А тот сказал: „Я это сделаю, но смотри, как бы ты не попался в собственные сети“.

(49c) Отправившись, отец коварного забрался на дерево. Когда туда явился судья и спросил дерево, кто похитил золото, голос ответил, что его украл простодушный. Судья, услышав голос, заподозрил коварство и приказал запалить дерево и обратить его в пепел. Когда огонь разгорелся и дым дошел до сидевшего на дереве, тот закричал и, бросившись с дерева, поведал о коварстве. Вместе с сыном они, сильно наказанные судьей, были лишены золота, которое все было отдано простодушному. Таков конец коварного мужа.(50) Я всегда боюсь твоего языка, как зубов змеи, потому что с обоих стекает яд. Хорошо сказал изрекший: „Должно избегать дурных мужей, даже если они родственники и свойственники“. Ибо так же было поступлено и с купцом.

(51) Ведь рассказывают, что некий купец, собираясь уехать, отдал кому-то на хранение сто мин[47] железа. Вернувшись, он пришел к тому, кто взял это железо на хранение, но тот продал его. Этот человек уже знал о возвращении купца, и купец сказал ему: „Верни железо, что получил от меня“. Он же сказал: „Я сложил его в углу моего дома, и его сожрали мыши. Не печалься об этом, поскольку ты вернулся к нам невредимым. Приходи сегодня пировать с нами и совершим жертвоприношение“. Купец согласился и, выйдя, наткнулся на дитя — сына того человека; он взял его в свой дом и спрятал. А вернувшись, нашел того человека спрашивающим о мальчике и ответил ему, сказав: „Я видел, как ястреб поднимал его в воздух“. Тот же, закричав, сказал: „О мужи,[48] видели ли вы ястребов, поднимающих в воздух людей?“. А владелец железа, возразив, сказал: „Да. Где мыши едят железо, там ястребы не только людей, но и слонов поднимают“. Тот, устыдившись, отдал ему железо, которое он отнял, и получил свое собственное дитя.

(52) Пусть и тебе теперь будет стыдно за твою ложь. Но зло есть не что иное, как зло. Ведь горький плод, даже если его мазать часто медом, не станет сладким. Итак, следует держаться согласия с добрыми мужами и избегать дурных. Как ветер несет от зловонного зловоние и от благовонного аромат, когда он проносится над ними, так и манеры лживых и достойных передаются тому, кто с ними общается. Я знаю, что кажусь тебе просто несносным, убеждая тебя. Всегда ведь несносны для глупых мужей разумные, для необразованных — мудрые, для скупых — щедрые, для дерзких — терпеливые, а для изворотливых — прямодушные».

(53) Пока они между собой говорили, лев покончил с быком и тотчас раскаялся в убийстве.

Ихнилат, придя ко льву и увидев его задумчивым, сказал: «Зачем ты раскаиваешься в том, что сделал с быком? Разве ты не знаешь, что если кого укусит змея в палец, тот отрубает его, отвергая собственный член, чтобы яд через него не перешел на все тело?».

Лев, выслушав это, поверил его словам и ободрился.

(54) «Так-то, о царь, — сказал философ, — когда между двумя друг друга любящими врывается дурной и порочный муж, то он производит смятение и беспокойство и разлучает друзей».

КНИГА ВТОРАЯ

(55) Царь сказал философу: «Расскажи мне, чем кончилось дело с Ихнилатом после убийства быка».

Философ, отвечая, сказал: (56) после убийства быка однажды ночью появился леопард — наставник льва и его верный советник. Подойдя к дверям дома Ихнилата, он нашел Стефанита, бранящего того за его проделку с быком и говорящего, что Ихнилат не избежит лап льва, если последний узнает о его коварстве. Выслушав это, леопард пришел к матери льва и сообщил ей об услышанном.

(57) Когда занялся день, она отправилась ко льву. Увидев, что он угрюм и печален и раскаивается в убийстве быка, она сказала: «О дитя, раскаяние и забота вызывают только изнурение тела и мрачное настроение. Однако поведай, не скрывайся, да оба мы знаем.[49] Я же знаю, прежде чем ты мне скажешь, что ты в унынии из-за быка, которого ты убил без всякой на то причины. А если ты все же был справедлив, следовало бы тебе различать свое отношение к нему от его отношения к тебе. Говорят, что воздают друг другу сердца. Ну, скажи мне, как я должна относиться к быку».

Лев сказал: «Бык всегда относился ко мне дружественно, и я доверял ему во всем и принимал его советы. Никогда у меня не возникало подозрения, что он враждебно настроен ко мне. И теперь я очень раскаиваюсь в его смерти и мучаюсь, понимая, что он был невиновен в возведенных на него обвинениях. Я был обманут словами коварного Ихнилата и его лживыми измышлениями. Скажи мне, если ты что-либо об этом слышала. Ведь справедливое подозрение укрепляется с помощью сведений, получаемых извне».

Мать льва сказала: «Я слышала от одного из самых верных лиц, что Ихнилат из зависти оклеветал быка перед тобой». Лев сказал: «А кто это тебе рассказал?». «Следует хранить тайны друзей, — сказала мать, — ибо нарушающий тайну становится ненадежным».

Лев сказал: «В иных случаях следует это соблюдать. Когда же цель истины есть раскрытие и наказание преступника, нельзя утаивать проступок. Справедливый царь наказывает не по подозрению, а тем более не по сомнительному предположению. Я боюсь, как бы я не стал раскаиваться относительно Ихнилата так же, как раскаиваюсь в убийстве быка».

Мать льва сказала: «Я не думала, что ты сомневаешься во мне». Лев сказал: «Я не сомневаюсь, но хочу добиться истины». Она сказала: «Я боюсь, если это сделаю, не покажусь ли бессовестной».

(58a) Услышав это, лев в присутствии своей матери поставил перед собой всех своих приближенных. Был призван и Ихнилат. Увидев льва унылым, Ихнилат сказал стоящим рядом: «Что это я вижу льва мрачным и полным уныния?».

Возразив, мать льва сказала: «Не из-за чего другого лев находится в унынии, как только из-за того, что он до сих пор позволил общаться с животными тебе, коварством и лукавством убедившему его погубить несчастного быка».

Ихнилат сказал: «Я вижу, какие выгоды и благодеяния получает всякий, стремящийся к добру. Поэтому, я полагаю, и аскеты радуются, говоря, что они стремятся в пустыню ради удаления от людей. Я же, как доброжелатель царя, докладывал ему о быке и осудил замысел того. Если ты точно расследуешь мое донесение, ты найдешь, что оно было совершенно верным. Ведь огонь, скрытый под хворостом и бревнами, вырывается наружу, а преступления, когда они расследованы и выяснены, раскрываются еще лучше, подобно разворошенному зловонному веществу. Если бы я счел себя виновным, то не оставался бы здесь, но нашел бы себе убежище в каком-нибудь уголке огромной земли. Я прошу далее царское величество выяснить точно все, что касается меня, с помощью какого-либо справедливого посредника, который бы не подделывал истину, не был бы лицеприятным, не прислушивался бы к словам моих завистников, ибо таковых много из-за того, что царь хорошо ко мне относился. Если же ты этого не сделаешь, то у меня нет никого, к кому бы я мог прибегнуть, разве только к состраданию бога, который испытывает сердца и утробы.[50] (60a) Вдобавок, я не боюсь смерти. Ибо я знаю, что она предопределена и неизбежна, а все живое смертно. И если бы я имел бесчисленное множество душ, то ни одной из них не пожалел бы, чтобы угодить тебе».

(60b) Возразив, один из соратников царя сказал: «Ты не говорил бы так ради дружеского расположения к царю или ради почтения к нему; ты говоришь это, защищая себя в своих противозаконных поступках».

Ихнилат сказал: «Разве ты не знаешь, о глупец, что не следует вспоминать о таком деле? Что еще другое живущему дороже его собственной души? Ведь если он не защитит себя сам, то может ли быть защищен стараниями другого? Ты обнаружил зависть, гнездящуюся в тебе, и показал перед всеми, что ты враждебен и ненадежен. Не подходи к царским вратам, потому что такой, каков ты есть, недостоин приближаться к царю».

Тот, услышав это, вышел пристыженный.

Мать льва сказала Ихнилату: «Удивляюсь я твоей дерзости, Ихнилат, что, натворив такие дела, ты бесстыдно обращаешься к нам с такими словами».

Ихнилат, возразив, сказал: «Чего ради ты смотришь на меня одним глазом? Разве ты не знаешь, что смягчимы сердца благородных,[51] но я вижу, что все, согласно пророку, совратились с пути, а вместе с тем и растлились.[52] И никто из стремящихся к истине не будет ни устрашаем царем, ни в чем-либо принуждаем им вследствие его великой доброты».

Она сказала: «Взгляните на этого порочнейшего и нечестивейшего. Наделав таких глупостей и обвиненный во многом, он пытается подделать истину и старается обмануть всех ложными силлогизмами, скорее же паралогизмами».[53]

Он сказал: «Таков же и презирающий таинства, и муж с манерами женщины, и женщина с манерами мужчины, и гость, называющий себя хозяином в доме, и тот, кто говорит в присутствии царя то, о чем его не спрашивают».

Мать льва сказала: «Разве ты не знаешь, о Ихнилат, сколько ты наделал дурного?».

Он сказал: «Делающий ужасное ни к кому не благоволит и не зарекается от несчастья в будущем».

Она сказала: «Не думай, о нечестивейший, что ты избегнешь возмездия по суду с помощью твоих ложных доводов».

Ихнилат сказал: «Сочиняющие ложь и уклоняющиеся от справедливости таковы же, как те, которых не убеждают ни слова, ни дела».

Мать льва, видя, что ее сын ничего на это не возразил, сказала: «Может быть, оболгали его клеветники. Мне кажется, что правдив тот, кто выступает публично, тот, кто откровенно говорит перед царем и не изменяет своих слов ни перед кем».

(61) Тогда лев приказал задержать и связать Ихнилата до тех пор, пока его дела не будут расследованы. А когда он был заключен под стражу, открыла льву его мать, кто ей сказал про Ихнилата: это был леопард. Лев сказал: «Оставь его. Увидишь, что последует».

(62) Ночью Стефанит явился к Ихнилату и, увидев его связанным, заплакал и сказал: «Вот, ведь я это тебе предсказывал, а ты, побежденный своим самомнением и себялюбием, не послушал меня. Смотри, что последовало».

Ихнилат сказал: «Правильно. Ведь ты не переставал говорить мне о последствиях, а я, ничтожный и алчный, не слушал тебя. Со мной случилось то, что бывает с больными, которые, зная, как им вредно что-нибудь из еды, не отказываются от этого. Теперь же я беспокоюсь не о себе, но за тебя боюсь, как бы из-за дружбы со мной не был бы схвачен и ты и тебя не стали бы пытать, и чтобы ты не рассказал обо мне и я не был бы осужден на преждевременную смерть, а вместе со мной не был бы взят и ты».

Стефанит сказал: «И я так думаю, но убеждаю тебя признаться в своем преступлении. Ибо тебе лучше быть наказанным здесь[54] на короткое время, нежели там навеки».

Ихнилат сказал: «Я подожду, пока не увижу, как обернутся мои дела».

(63) Стефанит, удрученный и вместе с тем перепуганный, удалился, выпил отраву и испустил дух.

(64) На другой день призвал лев судью, леопарда и Ихнилата, чтобы публично судить его. Когда все собрались, леопард сказал: «О соратники, царь не перестает беспокоиться по поводу убийства быка и коварства Ихнилата. А теперь, если кто из вас знает что-либо об Ихнилате, пусть сообщит это. Ибо царь не хочет выносить решения без расследования».

Судья сказал: «Он сказал правильно. И если кто знает что-либо об этом деле, пусть сообщит. Когда уничтожают дурного мужа, это уменьшает зло и служит на благо государству».

Они, услышав, замолчали. Ихнилат сказал: «Почему молчите вы, эдакие? Если кто из вас знает что-либо обо мне, выбалтывайте, я оправдаюсь. Если же кто-нибудь скажет то, чего не знает, то испытает подобное случившемуся с невежественным врачом.

(65) Рассказывают, что один такой врач поселился в некоем городе. Случилось, что дочь правителя этого города заболела и один мудрый слепой врач назначил лечить ее папоротником. Был призван тот чужой врач, чтобы отделить смертоносную оболочку папоротника. А он, не зная растения, принял за сердцевину оболочку и дал пить женщине. Она, выпив это и заболев дизентерией, умерла. А невежественного врача заставили отведать этого питья, и он, выпив, умер.

(66) Так будет с тем, кто делает и говорит то, чего не знает».

Тут первый повар, встав, сказал: «Слушайте мои слова, о воины, ибо я угадываю мысли и мне ясно, что Ихнилат хитер и гадок. Ведь говорят, что если у кого-нибудь левый глаз меньше по величине и неподвижен, а брови расходятся между собой и если при ходьбе он наклоняет голову, то такой — клеветник и самый скверный. Мы же видим, что этот ничтожный как раз таков».

Ихнилат, возразив, сказал: «Все мы под небом и никто из нас не преступает через него, а тот, кто так говорит, считает себя мудрым. Если, как говорят, „душевные силы соответствуют качествам тела“,[55] почему должно наказывать совершающих насилие или раздавать награды порядочным? Мне кажется, о неразумный, что не видеть в своем глазу бревна, а замечать в глазу своего ближнего сучок[56] — значит уподобиться неразумной женщине, с которой вот что случилось.

(67) Рассказывают, что две женщины и мужчина, убежав из плена, нагишом собирали дрова. Одна из них, найдя какой-то лоскут, прикрыла им свой срам. И, обратившись к другой женщине, сказала: „Не стыдно ли тебе ходить нагой?“. А мужчина сказал ей: „Ты перестала, неразумная, видеть собственную наготу и бранишь за нее другую“.

(68) Вот таков и ты, первый повар. Ты вылез и, имея на теле вонючие язвы, на себя не посмотрел. А ведь ты дерзаешь быть при царе и готовить ему пищу».

Услышав это, первый повар раскаялся в том, что он сказал, и заплакал. А лев, узнав от кого-то сказанное, выгнал его.

(69) И было записано происшедшее на суде, и опять Ихнилат был заключен. К нему явился какой-то его друг и сообщил о смерти Стефанита, чем он был весьма опечален. Горько заплакав, он сказал: «Чего ради радоваться жизни мне, лишенному друга, любящего и благорасположенного? Ведь прекрасно выразился сказавший: во время испытаний отовсюду стекаются беды».[57]

(70) Затем Ихнилат вновь предстал пред судом, и, видя его, военачальник сказал: «Я знал, о Ихнилат дела твои, и я не перестаю сомневаться в тебе. И если бы не было милосердие царя велико и беспредельно, он не позволил бы тебе жить до сих пор».

Ихнилат сказал: «Если велико и бесконечно его милосердие, то твоя жестокость и твое безрассудство неописуемы. Я вижу, что ты раб своих желаний и хочешь расправиться со мной до вынесения смертного приговора. Но я не укоряю тебя за твое поведение. Ибо всегда подлецы противопоставляют себя порядочным».

Судья, возразив, сказал: «Правителям следует быть прямодушными и порицать и укорять разнузданных. Но я уверяю тебя, о Ихнилат, лучше быть наказанным здесь, чем в будущей жизни, и исповедать истину».

Ихнилат, возразив, сказал: «Правильно. Во всем разумно предпочитать вечное преходящему. Но я неповинен в злодеянии и не следует мне становиться вашим сообщником в пролитии моей крови. Ибо если осуждающий Другого считается бессовестным, насколько хуже тот, кто осуждает самого себя. Смотрите, как бы вам не раскаяться, ведь раскаивающийся не получает выгоды, и как бы с вами не случилось подобное тому, что было с говорившим о том, чего он не знал, и свидетельствовавшим о том, чего он не видел.

(71) Рассказывают, что некий сокольничий влюбился в жену своего господина. Она же не отдалась ему. А он, рассердившись на нее за это, поймал двух сорок и выучил говорить на персидском языке одну из них: „видела госпожу мою, как она сошлась с привратником“, а другую: „а я ничего не говорю“. Однажды его господину случилось обедать вместе с какими-то персами. Они, услышав сорок, смутились и передали ему, что говорили сороки. Сокольничий же, стоя за дверями, сказал: „И я подтверждаю, что видел это не один раз, а часто“. Разгневанный господин намеревался убить собственную жену, но она рассказала своему мужу о проделках сокольничего и как он подстроил козни за то, что она не стала распутничать с ним, и сказала, что сороки не знают по-персидски других слов, кроме тех, каким они были обучены А когда персы спросили сорок о чем-то другом, то нашли, что те ничего другого не выучили, кроме этого гнусного изречения. Придя к сокольничему, женщина сказала: „Не боишься ли ты бога? В чем ты меня уличаешь? Так ли обстоит дело?“. А он сказал: „На самом деле не было так“. Когда он говорил это, ястреб, внезапно налетев на него, вырвал ему оба глаза.

(72) То же и с вами будет, если вы станете лжесвидетельствовать против меня».

И вот, так как никто не мог осудить Ихнилата, его снова заключили в тюрьму на семь дней. Мать же льва в это время сказала сыну: «Если ты этого нечестивца освободишь от обвинения, знай, что каждый из твоих приближенных будет совершать безбоязненно все, что он захочет, убежденный в том, что не понесет наказания за совершенное».

Тут лев, уразумев возражение своей матери, приказал убигь Ихнилата.

(73) Затем философ сказал: «Об этом следует подумать и поразмыслить, что всякий муж, подстраивающий козни другому, сам попадет в яму, которую вырыл».

КНИГА ТРЕТЬЯ

(74) Царь сказал: «Я понял эти примеры. Теперь расскажи мне о тех, кто любит друг друга и всегда неизменен в дружбе».

Философ сказал: верного друга ничто не заменит, и самое яркое доказательство этому — дружба ворона, мыши, газели и черепахи.

(75) Рассказывают, что в одной стране было место, подходящее для охоты, где постоянно бывал один охотник. Там было высоковершинное и густое дерево, на котором гнездился ворон. Однажды он увидел с дерева ужасного охотника, несущего на плече силки, а в руке держащего палку. Увидев его, ворон испугался. Он решил забраться в свое гнездо и посмотреть, что тот собирается делать. Охотник же расставил силки и бросил под них пшеничные зерна. Одна голубка, заметив раньше других зерна, но не видя силков, бросилась на них вместе с другими голубями, подчиненными ей. Охотник весьма обрадовался. Голуби начали трепыхаться, добиваясь спасения каждый сам по себе. А их предводительница сказала: «Не отчаивайтесь, давайте взлетим все вместе — не удастся ли нам приподнять силки». Они сделали так и подняли силки на воздух. Увидев это, охотник удивился, но не потерял надежды и последовал за ними, думая, что они не улетят далеко.

Ворон же решил последовать за ними и посмотреть, что с ними станет. Предводительница голубей, завидев преследующего их охотника, сказала им: «Ловец этот идет за нами, и, если мы полетим над равниной, он не перестанет преследовать нас. Если же мы полетим над горами и непроходимыми скалами, то он быстро отстанет от нас. К тому же есть тут у меня по пути друг — мышь, и, если мы ее встретим, она разгрызет наши оковы и нас освободит». Охотник, увидев, что они совещаются между собой, отстал и вернулся обратно. (76) Ворон же следовал за ними, чтобы узнать, как они спасутся, и посмотреть на дружественную им мышь.

А когда голуби оказались у мышиной норы, они спустились на землю. Мышь, выйдя и увидя предводительницу голубей, приняла ее радушно и сказала: «Кто тебя, милейшая, так ужасно опутал?». Та сказала: «Разве ты не знаешь, что хорошее и дурное назначено нам судьбой? Судьба меня так запутала и настолько поразила слепотой, что я, привлеченная зернами, попала в сеть. Неудивительно было попасть в такую беду, ведь и с более сильными, чем я, случалось нечто худшее, нежели со мной. Затмевается солнце, заслоняемое луной, а луна закрывается тенью от солнца, и морскую рыбу вылавливают из глубины и пучины, и пернатые спускаются с воздуха, если таковое предназначено. По воле судьбы неразумный часто оказывается среди начальников, и поэтому же разумному не удается то, что он наметил».

Пока она так говорила, мышь начала перегрызать путы и освобождать предводительницу голубей. Та сказала: «Начни сперва освобождать моих подчиненных, потом меня». Мышь, не обращая внимания на эти слова, продолжала освобождать ее. Когда же предводительница голубей много раз повторила те же слова, но не была услышана, она сказала: «Не порицай меня, о мышь, что я за них ходатайствую перед тобой. Помогает им мое попечение, поскольку бог дал мне власть над ними и они благоразумно мне подчиняются. Благодаря их согласию и тому, что силки были подхвачены общими усилиями, бог избавил нас от западни охотника. Я боюсь, что если ты сначала освободишь меня, то прекратишь перегрызать силки, и, когда очередь дойдет до кого-нибудь из них, ты оставишь его нераспутанным. Если же я буду последней, то уж меня-то ты вынуждена будешь избавить от пут».

Мышь сказала: «Такие речи твои заставляют твоих подданных и близких любить тебя еще больше». Говоря это, мышь освободила всех голубей от пут, и они улетели.

(77) Ворон, увидев то. что случилось, опустился вблизи мыши и позвал ее. Она сказала: «Кто ты, милейший?». Он сказал: «Я ворон и, видя твое расположение к друзьям, захотел подружиться с тобой и потому приблизился к тебе».

Мышь сказала: «Что общего между тобой и мной? Ведь разумный должен искать возможного, а не невозможного. А тот, кто желает невозможного, похож на колесницу, едущую по воде, или на корабль, движущийся по суше. Как же я стану тебе другом, будучи пищей для тебя?».

Ворон сказал: «Рассуди по справедливости. Нет мне корысти сожрать тебя. Разве мне не лучше подружиться с тобой, — ведь пока ты жива, ты будешь помогать мне во всем. Не отвергай меня. Я вполне удостоверился в твоем благорасположении к друзьям, хотя мне ты его и не оказала. Но добродетель честного подобна благоуханию мускуса, которое распространяется и выдает его, даже если он скрыт».

Мышь сказала: «Величайшей является вражда природная. Она двояка: одна, называемая враждой равных, как например между львом и слоном, другая — вражда убегающего и преследующего, как между котом и мышью. И не следует доверять врагам. Ведь вода, даже если она нагревается на огне, не лишается своей собственной природы: огонь, заливаемый ею, гаснет».

Ворон сказал: «Я понял, что ты говоришь, но моя дружба к тебе не таковой будет, а крепкой и прочной. Как золотой сосуд трудно разломать и легко восстановить, а глиняный — хрупок и с трудом восстанавливаем, так и искренняя дружба разрушается с трудом, а нечистосердечная дружба непрочна и возобновить ее трудно».

Мышь сказала: «Я принимаю твою дружбу, так как я никогда не отвергаю никого из нуждающихся во мне. Своими словами я желала бы оправдать скорее себя, чем тебя, чтобы ты, если когда-нибудь нарушишь наш договор, не мог бы сказать, что мышь была неразумна, а ты обманул ее и прельстил».

Затем она высунулась из своей норы и сказала: «В жизни любят друг друга двояко: одни любят духовно, не из-за чего другого питая друг к Другу пристрастие, как только ради своих собственных душ, а другие любят по необходимости, ради какой-либо корысти, и такие похожи на охотника, который подбрасывает корм птицам снизу как приманку, стараясь не для них, но заботясь о своей выгоде. Итак, я вступила в дружбу с тобой только ради тебя самого, и ничто другое не мешает мне выйти к тебе, кроме боязни однородных и односущных[58] с тобой, которые той же природы, что и ты, но мыслями отличаются от тебя».

Ворон сказал: «Не бойся их. Доказательство безупречной, дружбы — вступление в дружбу с другом друга и ненависть к его врагу. Поскольку я стремлюсь к тебе, то и мои соплеменники тоже будут к тебе стремиться».

После того как ворон сказал так, мышь вышла, и они подружились.

(78) Однажды ворон сказал: «Я вижу, что твоя нора возле дороги, и опасаюсь, не будет ли она замечена из-за меня. Но я знаю укромное место, где много рыбы и другая еда в изобилии. Есть у меня там друг — черепаха, и я хочу, чтобы ты туда ушла и там жила».

Мышь сказала: «Я отправлюсь вместе с тобой, так как я возненавидела пребывание здесь по причинам, о которых я расскажу тебе, когда покину это место».

Взяв мышь за хвост, ворон отнес ее к источнику, где жила черепаха. Когда та увидела ворона, принесшего мышь, она подумала, что это чужой, и, испугавшись, скрылась под водой. Ворон опустил мышь на землю и позвал черепаху по имени. Она услышала его голос, вышла и спросила, откуда он прибыл. А он рассказал ей все, что случилось.

Затем ворон сказал мыши: «Ты обещала мне, когда мы сюда доберемся, рассказать, что случилось с тобой».

Она сказала: (79a) «Я сперва жила у некоего монаха и пожирала тайком пищу, которую он приготовлял для себя, а наевшись, я брала остатки и предлагала их другим мышам. Монах часто подвешивал свою еду, но не мог избавиться от меня. Однажды у него остановился какой-то гость и они начали беседовать. В это время монах хлопнул руками, спугивая нас. (79b) Гость, спросив о причине, узнал, что хлопки делаются из-за меня, и сказал: (83) „Эта наглая мышь отваживается на такое не без причины, давай посмотрим, в чем дело, и заделаем ее нору“. Случилось так, что я в то время была в другой норе и слышала, что они говорили. А у меня в норе была тысяча номизм,[59] которые я рассыпала перед собой и гордилась ими. Раскопав нору и найдя золото, они забрали его и сказали: „Это золото подстрекало мышь и придавало ей нахальство; заметь: теперь мышь станет бессильной и немощной“. Так была отнята у меня отвага, самомнение оставило меня, и мыши стали презирать меня и пренебрегать мною. Намереваясь на другой день вскочить в корзину с пищей, я не смогла этого сделать, и из-за этого мыши рассердились и стали моими врагами. А я удивлялась, что друзья и родственники были мне покорны только из-за золота. Лишь с его помощью выказывается доблесть. Также разум и сила появляются благодаря ему. Нуждающийся в золоте ничего не может получить от начальников. И я вспомнила, как хорошо сказал говоривший: „деньги нужны, и без них ничего нельзя сделать, что требуется“[60] и „должно бегущему от бедности, Кирн, ринуться с крутых утесов в море, полное гадов“.[61] И как маленький ручеек не может достичь надлежащего места, т. е. моря, так как испаряется и впитывается почвой, так и небогатый не может достичь положения начальника. Живущий в бедности смело действует против опасностей, но напрасно старается, а поэтому часто губит настоящую жизнь и преимущества будущей. Нуждающийся в необходимом безрадостен; сделавшись таковым, он становится ненавистным; будучи ненавидим, печалится и теряет разум, а неразумный ничего для себя не добивается. Я заметила: все, что у богатых одобряется, у бедных порицается. Если бедный мужествен, его называют наглым и безрассудно смелым, если щедр — мотом и расточителем, если он кроток и ласков — слабым, если скромен — глупым, если же образован — пустым, а если молчалив — дураком. И лучше раньше уйти из жизни, чем к кому-нибудь из скупых обратиться с просьбой и, как сказал некто, сделать солнце свидетелем позора.[62]

(84) Рассуждая так, я увидела, что гость после дележа золота положил свою часть в кошелек. Заметив это, я подумала, что необходимо стянуть тайком кошелек, пока гость спит. А он проснулся, взял в руку палку, лежавшую подле него, и ударил меня по голове, и от боли я отступила. Затем я снова отважилась напасть на кошелек. И, увидев меня, гость ударил меня палкой по голове снова, в другой раз, еще сильнее. Кровь побежала из ноздрей, и со мной случился обморок. Едва волочась, я медленно вернулась в нору. И я долго лежала без чувств. Я настолько возненавидела золото, что не могу даже слышать о нем. Я поняла, что причина всех бед в жизни — корыстолюбие и что жадный легче отважится на опасности на суше и на море, нежели благородный попытается взять золото, находящееся под рукой. Я удостоверилась также и в том, что нет большего блага, чем независимость, и что выдержка и терпение восхваляются особенно у тех, к которым нельзя найти ни пути, ни дороги. Говорят, что первая добродетель — сострадание, исключительное преимущество любви — искренность, а начало разума — познание будущего и добровольный отказ от невозможного. Поэтому я переменила жизнь в домах на жизнь уединенную.

У меня была подруга голубка, с которой я дружила прежде, чем с вороном, так как нет иной услады в жизни, чем согласие друзей. На собственном опыте я узнала, что разумному не следует желать большего в жизни, чем нужно. Это несложно ему, ибо благородная природа щедро производит то, что я называю необходимым, — пищу и воду. Ведь если бы мы предполагали, что во власти кого-либо находится весь мир, то он воспользовался бы только немногим. Размышляя так, я двинулась в путь вместе с вороном, а затем приняла твою дружбу, черепаха».

(85) Та, выслушав, сказала: «Я заметила, что ты говорила прекрасно, и, однако, я увидела, что ты помнишь случившееся с тобой. И следует тебе знать, что дело украшает слово, и больному, если он не будет пользоваться лекарствами, которые, как он знает, ему полезны, это знание будет ни к чему, и ему не станет легче от этого. Не печалься о богатстве. Ведь возвышенного ума муж почитается и в бедности, как и лев, даже когда он спит; неразумного богача презирают как собаку, хотя у нее и золотой ошейник. И не тужи о своей жизни на чужбине, ибо нет чужбины для умных. И не вспоминай, что ты, как ты говоришь, была некогда богата, а теперь оказалась в затруднительном положении. Ибо то, что рождается и гибнет, приходит и уходит, подобно мячу, который быстро подбрасывают и перекидывают. Говорят, что самые непостоянные — тень от облаков, дружба с дурными, любовь женщины, ложная хвала и богатство. Разумный не наслаждается большим богатством и не печалится, если оно невелико».

Когда ворон услышал рассуждение черепахи, он обрадовался этому и сказал, что нет ничего лучшего, чем помощь друзей и взаимная радость. Никакой другой муж не поддерживает благородного, как только благородный, подобно тому как никто не поднимет упавшего слона, кроме как слон.

(86) Пока ворон говорил так, неожиданно появилась газель, увидев которую ворон взлетел на дерево, черепаха погрузилась в воду, а мышь скрылась в норе. Выпив немного воды, газель, еще напуганная, озираясь, встала. Ворон поднялся ввысь и стал смотреть, не преследует ли кто газель. И посмотрев кругом, он никого не увидел. Узнав, что ничего страшного нет, он спустился и позвал черепаху и мышь. Черепаха вышла и, видя, что газель не отваживается пить, сказала: «Пей, милейшая, ибо никто теперь здесь не схватит тебя. Расскажи мне, откуда ты идешь?». Та сказала: «Меня гоняли до сих пор охотники с места на место, и я пришла сюда».

Черепаха сказала: «Не бойся, милейшая. Охотника у нас никогда не было, живи с нами. Вот густая трава и прозрачный источник». Газель пожелала жить вместе с ними, и они часто устраивали беседы и игры возле ветвистого дерева.

(87) Однажды ворон, мышь и черепаха сошлись по обыкновению вместе и ожидали газель. Та не пришла, и они решили, что она попала в западню. Ворон взлетел и увидел ее в ловушке охотника. Возвратившись, он сообщил о случившемся. Черепаха сказала мыши: «Только ты можешь спасти нашу газель». Мышь поспешно побежала, добралась до газели и сказала ей: «Как, будучи столь рассудительной, милая, ты так ужасно запуталась?». Газель сказала: «Разве помогает собственный разум, когда должно совершиться предназначенное?».

В то время как она говорила, подоспели ворон и черепаха. Газель сказала черепахе: «Что ты сделала, придя сюда? Ведь я, освободившись от уз, понесусь и убегу, ворон улетит, мышь отыщет нору, одна ты станешь жертвой охотника». Та, возразив, сказала: «Жизнь не в жизнь после разлуки с друзьями, и какое другое удовольствие сохраняется в ней?».

Пока они беседовали, пришел охотник. В это время мышь освободила газель. Ворон улетел, а мышь скрылась в какой-то норе. Удивившись происшедшему, охотник нашел лишь одну черепаху, которую схватил и связал.

(88) Ворон, мышь и газель сильно огорчились, увидав, что случилось. Мышь сказала: «Вот как обернулось дело. Хорошо сказал сказавший: „Если кто-нибудь споткнется один раз, потом часто еще спотыкается“.[63] Мало мне было лишиться отчизны, родственников и богатства, но теперь я потеряла и черепаху — самую дорогую для меня, которая умела хранить обычаи дружбы. Пусть сгинет эта смертная плоть, окруженная тысячью несчастий и никогда не остающаяся той же самой, но беспрерывно изменяющаяся. И как восходящая звезда не остается на востоке, но быстро совершает круговое движение и заходит, а утренняя звезда становится вечерней и заходит на востоке, встав на западе, так и у нас все легко изменяется. Я вспомнила мои прежние несчастья из-за нынешней беды, как и рана, если по ней бьют, причиняет страдание и из-за удара, и потому, что ее вновь растревожили».

Ворон, возразив, сказал: «Наша теперешняя печаль и твои горестные слова, даже если они не лишены риторики,[64] не помогут черепахе. Брось это и найди путь для ее спасения. Ибо говорят, что храбрый познается в схватке, надежный — в займах и в уплате долгов, а друзья — в час испытаний».

Мышь сказала: «Я думаю, что хорошо будет, если ты, газель, побежишь и упадешь неподвижной на пути охотника, а ворон пусть подтвердит твою смерть: сев на тебя, он притворится, что пожирает твое мясо. Я считаю, что охотник, увидя это, отбросит свой лук, стрелы и колчан и возвратится к тебе. Когда ты увидишь, что он приближается, ты поднимись и беги очень медленно, притворяясь, что он может схватить тебя. А когда он будет близко, поспешно убегай прочь. А я тем временем освобожу черепаху от уз».

Мышь сделала то, что хотела, и освободила черепаху. Все вернулись домой невредимыми. Вот так истинно любящие преданы близким друзьям.

КНИГА ЧЕТВЕРТАЯ

(89) Царь сказал философу: «Я узнал из этого примера об искренней дружбе. А теперь расскажи мне, как надо остерегаться врага, хотя он и показывает расположение».

Философ сказал: с тем, кто доверяется врагу, случается то же, что и с совами.[65]

(90) Рассказывают, что на какой-то горе было огромное и высоковершинное дерево, где жили тысячи воронов, которыми правил один ворон. Поблизости были тысячи сов, управляемые совой. Совы относились к воронам враждебно. Как-то ночью они пришли к воронам и многих убили, а многих ранили.

(91) Рано утром царь воронов, собрав своих подданных и устроив совет, сказал: «Вы видите, что сделали с нами совы: наше войско они обратили в бегство и стольких убили и ранили и вырвали у них перья. Самое же плохое из всего этого, что они отважились вступить в бой против нас и теперь стали презирать нас. Ну, посмотрите, что будет».

У этого царя было пять первых советников, из которых один, возразив, сказал: «Ничто не спасет нас от такого нападения, как только бегство отсюда, поскольку мы не в силах противостоять врагам».

И другой: «Я не думаю, что несчастье таково, чтобы из-за одного нападения пасть так, чтобы покинуть родину и избрать жизнь на чужбине. Я полагаю, что следует подготовиться и тайно организовать сопротивление; если же когда-либо враги нападут, то сразиться с ними и не допускать их вторжения к нам. Если мы их одолеем, слава богу,[66] если нет, то с готовностью выполним первый совет».

Третий сказал: «Нехорошо, о царь, они говорят. Нам следует точно разузнать, не хотят ли наши враги подружиться с нами и заключить мирный договор, привлекаемые дарами,[67] которые мы пошлем им, и тогда будем жить беззаботно. Ведь цари, боящиеся за свою страну и не могущие противостоять врагу, всегда заключают соглашение с помощью золота, благодаря которому они оберегают своих подданных».

Четвертый сказал: «Плохой совет; лучше стенать в жизни и терпеть тяготы, чем так смириться перед врагами, которых мы лучше и достойнее. Если мы даже предпримем то, что ты одобряешь, они не удовольствуются малым, но будут добиваться того, что сверх наших сил. Говорят, что следует в случае необходимости склонять врага к дружбе путем надлежащих даров, но отнюдь не многочисленных. Ведь это усилит его, а нас ослабит. Ведь для стоящих на солнце небольшой наклон усилит тень, несоразмерный — сократит ее. Итак, надо набраться терпения и воевать».

Пятый сказал: «Воевать невозможно, ибо враги сильнее нас. Кто не знает сам себя и сопротивляется более сильному, тот вредит себе больше, чем противникам. Разумный никогда не рассчитывает, что враг слаб. Я по крайней мере и раньше боялся врага и еще прежде был им напуган. Никто из разумных не презирает своего врага, даже если он далеко находится. И отличный военачальник не предпринимает сражения без какой-либо определенной хитрости. Ведь если в остальных случаях всякие издержки касаются богатства и речей, то на войне речь идет о самих душах».

Царь сказал: «Если ты не соглашаешься воевать, что другое ты допускаешь?».

Он сказал: «Следует тебе, о царь, советоваться с разумными подчиненными. Ибо отличный совет сильнее многих войск и оружия, ведь на совете царь слышит разумные мнения, подобно тому как реки присоединяют свои воды к морской воде. И не ошибается разумный в силе врага и в том, каков вред от него, и сколько и чего враг желает, и какими войсками, снаряжением и приготовлениями он располагает. Коль скоро ты обратился ко мне за советом, о царь, я хочу с тобой побеседовать и наедине и при всех. Я понимаю, что воевать невыгодно, так же как и платить дань и принимать такое унижение. Мудрый муж изберет скорее почетную смерть, чем жизнь в бесчестии. Итак, не пренебрегай этими делами, откладывая их. Поэт сказал: „мешкотный борется с бедами всю свою жизнь непрерывно“.[68] Наедине я тебе открою то, что я слышал от говоривших прежде: цари побеждают благодаря отличному управлению. Отлично управлять можно только благодаря отличным и разнообразным советам. А советы наиболее действенны тогда, когда они не искажены. А искажаются они тайно пятерыми: теми, кто призван на совет, или действующими в качестве служителей, или посланными с каким-нибудь поручением, или пекущимися о предстоящих делах с помощью определенных действий, или рассуждающими правильно. Кто умеет хранить свою тайну, для того возможны два пути: или он достигает положения начальника, или, будучи неудачливым, избегает упрека в неудаче. Не следует призванному на совет и оказавшемуся более мудрым, чем советники, пренебрегать их речами, ибо благодаря им укрепляется и увеличивается правильность его рассуждений. Если царь соблюдает свои тайны и имеет для управления разумных мужей, а намерения его остаются скрытыми и непонятыми и он никогда не пренебрегает благомыслящими, а также проходит мимо ошибок, совершаемых кем-либо, то такой царь во всем будет удачлив. Есть порядок и в тайнах: одни тайны допускают лишь двух участников, другие — большее число. В том, что я тебе намереваюсь сообщить, я хочу соединить два языка и четыре уха».

(92) Выслушав это, царь встал, заговорил с ним наедине и спросил о причинах большой вражды между воронами и совами. (93) Тот сказал, что сначала причиной этой ссоры было то, что некогда птицы, собравшись, выбрали царем сову. А один ворон, оказавшийся там, сказал: «Если бы не осталось никого из благородных, как павлин, журавль, утка или голубь, то и тогда не следовало бы нам провозглашать царем это безобразное существо. Ведь красота души у нее отсутствует, и вместе с тем она глупа и неразумна, вспыльчива и беспорядочна, а также лишена дневного зрения; она хитра и коварна и самая худшая из всех».

(97b) Выслушав это, птицы лишили сову власти. (97c) Изгнанная сова сказала ворону: «Я не знаю, о ворон, что такое я сделала когда-нибудь против тебя, что ты так мне отплатил? Знай же, что срубленное топором дерево снова растет, а рана от меча зарубцовывается и залечивается. Укол же от языка неизлечим, поскольку разит в самое сердце. (97d). Ибо и вода гасит огонь, и яд обезвреживается какими-нибудь лекарствами, и любовь завершается успехом, пламя же злопамятства вечно; возникшее между нами и вами, о вороны, оно никогда не будет искоренено». Сказав это, разгневанная сова удалилась, а ворон раскаялся в том, что был дерзок.

(98a) Царь сказал: «Я понял это. Расскажи все же о предстоящем и необходимом и что именно следует теперь делать».

Ворон сказал: «Что касается войны, я не одобряю и не поощряю ее, но хорошо, если бы нам удалась какая-либо хитрость, ведь она весьма действенна. (100b) Я думаю, что хорошо было бы, чтобы ты, царь, якобы разгневался на меня до предела и приказал бить меня беспощадно в присутствии всех так, чтобы я был орошен кровью от множества ударов; пусть и перья у меня вырвут и хвост и бросят близ дерева. Потом, когда это будет сделано, ты вместе со своими подчиненными удались куда-нибудь, а мне предоставь остальное».

Так и сделав, царь со своими подчиненными удалился. (101) Ночью совы, явившись к дереву, не увидели там никого, кроме лежащего избитого ворона; они сообщили об этом своему царю. Приблизившись к ворону, царь спросил, откуда он и куда отправились остальные вороны. А тот сказал: «Я — некто нектович,[69] а куда отправились вороны, не знаю. Ибо как, находясь в таком положении, я могу знать их тайны?».

Царь сказал: «Это действительно первый советник предводителя воронов. Ну-ка спросите его, по какой причине он претерпел такие ужасы». Ворон сказал: «Мои скверные советы подвергли меня таким бедам. Когда вы победили воронов, у них был собран совет и каждый, кто имел какое-либо суждение, высказывался и советовал. Я разоткровенничался относительно вас и сказал, что вы сильнее, чем вороны, и крепче и поэтому следует не противостоять вам, а искать мира с вами и платить дань. Если бы совы согласились на это, то стали бы дружить с воронами, ради чего я воздал бы хвалу богу. Разумному следует подчиняться более сильному врагу, чтобы избежать вреда от него. Или вы не видите, что сильный ветер вырывает с корнем и сокрушает самые большие деревья, а слабые растения треплет, но не ломает. Выслушав это, вороны заподозрили, что я говорю такое, будучи к вам благосклонным, и, разгневавшись, подвергли меня такому наказанию, предпочтя войну миру».

Выслушав это, царь сказал одному из своих первосоветников: «Что нам с ним делать?». «Да будет уничтожен скорей! Для нас будет наибольшей победой его гибель, когда мы избавимся от его козней и хитростей, которые он не перестает плести в пользу воронов. Говорят, что кто пренебрег чем-либо примечательным из того, что имел, и погубил это, нелегко в другом случае получит то же. И кто нашел своего врага в беспомощном состоянии и не уничтожил его, тот раскается в будущем, когда его враг станет сильным».

Кто-то Другой из советников царя, возразив, сказал: «Не следует его убивать. Сказано: „Надломленной трости не переломишь“.[70] Лучше и справедливее пожалеть и помиловать того, кто перенес такие беды и такие побои. Ибо наибольшая выгода — разъединять врагов между собой».

(107b) Царь приказал обращаться с вороном с почтением и с состраданием.

(107c) Советник, стоявший за убийство ворона, сказал: «Поскольку вы его не убиваете, пусть он будет по крайней мере под стражей; нам следует обращаться с ним как с врагом, который должен быть под надзором. Ворон страшен и вероломен, и я думаю, что он из хитрости и коварства сам под дерево бросился».

(108a) Ворон начал беседовать с совами поодиночке и обхаживать их и вступать с ними в дружбу. Однажды он говорит им: «Я слышал, что прежде говорили, будто если кто-либо безжалостно предаст себя огню, то все, что бы он ни попросил, тотчас дастся ему. Я хочу совершить подобное и просить божество[71] изменить мою природу на совиную, чтобы, если я когда-нибудь буду воевать вместе с вами против воронов, я мог воздать им за то, что они со мной сделали».

Присутствующий здесь советник, который предлагал его убить, сказал: «Твои слова подобны прозрачному напитку, полному яда. Даже если мы сожжем тебя огнем, мы не сможем изменить твои помыслы».

(111) Ворон оставался там, разузнавая все дела сов, откормился и отрастил себе перья. Однажды, воспользовавшись случаем, он убежал и, придя к воронам, сказал их предводителю: «О царь, радуйся! Я выполнил, что было намечено. Теперь нам остается собраться и достичь благоприятного конца при удачном начале. Смотри: все совы скрылись в огромной пещере. Пусть каждый из нас возьмет с собой из леса по веточке, какую сможет нести, положим их у отверстия пещеры, разожжем огонь и раздуем его крыльями, чтобы поднялось пламя в воздух. Таким образом, те совы, которые внутри, задохнутся в дыму, а вылетающие — сгорят».

Вороны, сделав так, полностью уничтожили врагов.

Царь воронов возвратился с победой в свое обиталище. (112) Он сказал ворону: «Как ты переносил общение с совами и их дурной нрав?».

Ворон сказал: «Разумный муж, попав в дурные условия, покоряется ничтожным, пока он покинут своими начальниками».

Царь сказал: «Расскажи мне об образе мыслей сов, каков он».

Ворон сказал: «Я не видел более разумной совы среди них, чем та, которая советовала меня убить. Другие болтают больше, чем следует. Царям следует хранить свои тайны и не позволять злоумышленнику приближаться ни к своим записям,[72] ни к воде, в которой царь намеревается совершить омовение, ни к ложу, ни к одеяниям, ни к оружию, ни к пище и питью, ни к вьючным животным, ни к благовониям. Невозможно было, чтобы наши враги, будучи заносчивыми, победили. Редко надменный оказывается победителем, а прожорливый выздоравливает, и с трудом спасается от гибели обращающийся к неразумным советникам. Я же смирился и подчинился врагам, чтобы достичь такого счастья, подобно тому что случилось со змеей, попавшей под власть лягушки.

(113) Ведь рассказывают, что одна змея, одряхлев, не могла охотиться и нуждалась в пище. Ползая, она достигла болота, полного лягушек, где она их раньше ловила, и развалилась там поблизости с унылым и грустным видом. Одна лягушка сказала ей: „Чем ты удручена и почему грустишь?“. Та ответила: „А как не грустить? Ведь обычно из этого болота я доставала все необходимое. Теперь же один аскет запретил мне вас трогать, и я хочу, чтобы царь лягушек ездил на мне“. Услышав это, царь лягушек принял ее к себе и ездил на ней верхом, давая ей каждый день двух лягушек в пищу.

(114a) Вот и я ради такого же конца терпел временные мучения».

Царь сказал: «Я вижу, что обманом и хитростью скорее достигается благополучный исход и победа, чем борьбой. Ведь огонь, будучи горячим и стремительным, уничтожает только то, что на земле, вода же, прохладная и спокойная, проникает под землю и вырывает с корнем все, в ней находящееся. Говорят, что не следует пренебрегать, даже в незначительной степени, четырьмя вещами, а именно огнем, болезнью, врагом и долгом».

Ворон сказал: «Это нам удалось благодаря твоей счастливой судьбе, о царь. Ибо когда двое стремятся к победе, то достигает ее более разумный, если же оба разумны — более рассудительный, если оба рассудительны — то избирающий лучшие пути, а если и в этом равны — то более счастливый».

Царь сказал: «Я нашел, что ты проявил благоразумие на деле, а остальные — лишь на словах. Благодаря тебе наступила теперь величайшая радость, ибо мы обрели радость сна и наслаждение пищей. Говорят, что находят большое облегчение избавившийся от лихорадки, сложивший тяжелую ношу и избежавший гибели от врагов».

(114c) Царь сказал: «Каким ты нашел поведение царя сов?».

Тот же сказал: «Оно было жалким и порочным, бестолковым и беспорядочным; его подчиненные, кроме того, который советовал меня убить, подобны ему. Его я счел самым разумным из всех».

КНИГА ПЯТАЯ

(115) Царь сказал философу: «Я понял сказанное. Ну, расскажи мне, почему часто кто-либо из начальников, получив что-либо и будучи не в состоянии хорошо сберечь приобретенное, теряет его?».

Философ сказал: (116a) рассказывают, что некие обезьяны, имевшие царя старого и дряхлого, лишили его из-за этого власти. Обезьяна, стесненная нуждой, пришла к одной смоковнице, поселилась там и кормилась ее плодами. Однажды когда она ела, из ее руки выпала одна смоква, которую съела черепаха. После этого обезьяна, смеясь, не переставала откармливать черепаху-самца плодами. А тот, найдя очень вкусную пищу, забыл о доме, из-за чего его супруга была сильно опечалена. Она стала изыскивать средство, чтобы погубить обезьяну и вернуть супруга.

Однажды черепаха-самец, отправившись домой и увидя супругу расстроенной, сказал ей: «Почему я вижу тебя печальной и больной?». Та ответила: «Меня поразила страшная болезнь, и нельзя найти другого лекарства, кроме сердца обезьяны».

Черепаха-самец, огорчившись, обдумывал про себя возникшее затруднение и то, что не найти иного сердца, кроме сердца его приятельницы. Считая это преступлением, он глубоко задумался.

И возвратясь к обезьяне, приветствовал ее. Та спросила о жизни, о близких, о причине задержки. Он отвечал, что ничто другое его не задержало, как только стыд перед нею и невозможность достойно воздать за благодеяние.

Обезьяна сказала: «Не думай об этом. Я не такова, чтобы искать со стороны друзей наград. Скорее ты оказался благодетелем для меня, попавшей в такую беду и оказавшейся в изгнании».

Тот сказал: «Я хочу еще более укрепить дружбу, установившуюся между нами. Она укрепляется тремя вещами, а именно: посещением дома друга, встречей и знакомством с его родственниками и совместной трапезой».

Обезьяна сказала: «Не этим доказывают расположение, милый, но чистым образом мыслей. Ибо видеть родню свойственно и живущему вместе, совместное житье присуще и лошадям и мулам, а вхождение в дом свойственно и разбойникам».

Черепаха-самец, возразив, сказал: «Верно ты сказала. Следует, чтобы верный друг требовал от друзей дружбу. Приобретающий дружбу ради корысти возводит ее на непрочном основании. Ведь говорят, что не следует искать от друзей лишнего. Даже теленок, когда сосет мать больше, чем нужно, сердит ее так, что она прогоняет его. Я хочу, чтобы ты пришла ко мне в дом. Я живу на зеленом и изобилующем плодами острове. Я отвезу тебя туда на своей спине».

Обезьяна, вняв уговорам, взобралась на черепаху, и та понесла ее в море. А на море, под ударом волн, черепаха остановилась, раздумывая, как потопить обезьяну.

Обезьяна, заметив промедление черепахи, заподозрила недоброе и подумала про себя: «Не замыслила ли черепаха против меня что-либо дурное? Ведь я знаю, что нет ничего более изменчивого и непостоянного, чем сердце. Разумный должен быть внимательным, и ему следует испытывать сердца родных и друзей и судить о них по словам их и окружающих». Затем она сказала черепахе-самцу: «Я вижу тебя озабоченным и встревоженным, и я боюсь. В чем причина такой тревоги?».

Тот сказал: «Я беспокоюсь по разным причинам. Ты ни разу не посетила мой дом, а у меня там не все так, как я хочу. Ибо прикована к постели и сильно страждет моя супруга».

Обезьяна сказала: «Не беспокойся. Забота не приносит пользы, но лучше подумай о лекарствах, исцеляющих ее страдания».

Он сказал: «Все врачи говорят, что ее излечит сердце обезьяны».

Услышав это, обезьяна оплакала собственную гибель, говоря себе: «Увы моей глупости, ведь это моя ненасытная утроба подтолкнула меня в преклонные годы на такие беды. Довольствующийся немногим живет спокойно. А тот, у кого алчный ум, проводит жизнь всегда в трудах и заботах».

Затем она сказала черепахе-самцу: «Почему, милейший, ты не объявил мне об этом прежде, чем я покинула дом, чтобы я взяла с собой сердце? У нас принято, когда мы идем к другу, оставлять сердце дома, чтобы не брать с собой что-либо враждебное в отношении друга».

Выслушав это, черепаха, обрадовавшись, поплыла обратно и переправила обезьяну на морской берег. Вступив на сушу, та проворно взобралась на смоковницу. Черепаха остановилась внизу. «Спустись поспешно, приятельница, — сказала она, — чтобы мы отправились домой, и принеси с собой свое сердце».

Обезьяна, возразив, сказала: (118b) «Если я это сделаю, наверняка не сберегу свое сердце».

(118c) Таким образом, терпят во всем неудачу те, кто хватается за удобный случай, но, упустив его, не достигает цели.

КНИГА ШЕСТАЯ

(119) Царь сказал: «Я понял этот пример. Итак, скажи мне, кому подобен спешащий на какое-нибудь дело и не терпящий узнать это заранее?».

Философ сказал: (120) рассказывают, что некий муж, живя со своей супругой и не имея детей, как-то сказал ей: «Я надеюсь, о жена, что у нас родится мальчик, который нам охотно будет помогать. Подумаем, какое имя мы ему дадим». Супруга сказала: «Прекрати, муж, пустую болтовню. Ты наивен, говоря так и высказываясь о неизвестных вещах. Ты похож на того мужа, который вылил мед и масло.

(121) Рассказывают, что некий бедняк держал там, где он спал, масло и мед в сосуде. Как-то ночью он стал размышлять про себя: „Я намерен продать этот мед за столько-то номизм и на них купить десять коз, которые через пять месяцев принесут десять других, а через пять лет превратятся в четыреста. Благодаря им мы купим сто быков. С их помощью мы засеем земельный участок. От скота и урожая в последующие пять лет я сделаюсь ужасно богатым. Я куплю дом четырехэтажный[73] с покрытой золотом кровлей и разных рабов и женюсь. Жена родит сына, и я назову его «Панкалос» — «прекрасный»[74] и воспитаю его как следует, а если увижу его нерадивым, так буду бить этой палкой вот так“. Взяв лежащую около него палку и стукнув ею по сосуду, он разбил его, а мед и масло разлил на собственную бороду».

(122) Затем супруга того человека родила сына. Через несколько дней она сказала мужу: «Посиди тут, возле сына, пока я не вернусь». Когда она ушла, муж был вызван правителем. Случилось, что в то время, когда оба отсутствовали, к мальчику подползла змея, которую убила прыгнувшая ласка.[75] Муж, вернувшись и увидя ласку вне дома, обагренную кровью змеи, решил, что она сожрала мальчика. Не взглянув на сына, он ударил ее беспощадно по голове и убил. Когда он вошел в дом и увидел сына невредимым, а змею уничтоженной, он сильно раскаялся и горько заплакал.

(123) Вот так спешащие терпят поражение во многом.

КНИГА СЕДЬМАЯ

(124) Царь сказал: «Я понял это. Расскажи мне, как может царь сберечь отечество невредимым и каким путем лучше: долготерпением, благоразумием или щедростью?».

Философ, выслушав, сказал: лучше всего разум и терпение, а к ним здравый смысл разумных советников, к тому же отличнейшая и весьма рассудительная жена. Вот, например, что случилось с одним из индийских царей.

(125) Говорят, что некий царь, как-то ночью увидев восемь снов, ужаснулся. Пробудившись ото сна, он призвал всех философов и рассказал им, что увидел во сне. Они же сказали ему: «Ты видел видение, достойное удивления, и нам следует подумать об этом семь дней, не сможем ли мы как-нибудь отвести от тебя гибель».

Уйдя и поговорив друг с другом, они сказали: «Немного времени прошло с тех пор, как этот ужасный царь уничтожил тысячи из нас. И вот теперь предвиденное нами внушение свыше ввергло его в наши руки. Нам следует его погубить, убедив его, чтобы он[76] уничтожил свою супругу и ее сына, а вместе с ними и своего сына, и первого советника, и протонотария,[77] и белого слона, на которого он садится, и двух других самых больших слонов, и коня, и верблюда. „Кровь их ты сольешь в чашу, и мы ею тебя омоем, и воспоем 'надгробные песнопения, и избавим тебя от предстоящих бедствий“».

Обсудив это, они отправились к царю и сказали: «Мы искали в книгах и нашли, что для тебя нет другого пути спасения, кроме того, что ты должен поступить так-то и так-то».

«Я хочу, — сказал царь, — их оставить невредимыми, а погубить себя».

Они ему сказали: «Нет ничего дороже собственной души, ибо всё хуже ее».

Царь, услышав это и опечалившись, опустился на свое ложе, раздумывая, что делать. Разошлась повсюду молва о скорби царя. Первый советник царя слышал об этом и заподозрил коварство, но не знал, следует ли ему лично беседовать об этом с царем. Он решил сперва поговорить с его супругой и сказал ей: «Я вижу, что царь весьма опечален, и боюсь, не замыслили ли эти лживые философы хитрость против него, желая по злопамятству уничтожить его, Спроси царя, из-за чего он так беспокоится, и, узнав это. открой мне».

Она, придя к царю и сев возле изголовья, сказала: «Скажи мне, о царь, что тебе посоветовали эти философы?».

Царь ответил: «Не присоединяй муки к мукам моим и скорби к скорбям.[78] Не следует тебе об этом расспрашивать, так как этих философов много и они подлы».

Она сказала: «Не надейся, что ты скроешь от меня когда-нибудь тайну. Если же не откроешь ее мне, столь доброжелательной к тебе, другому поверишь с трудом».

Он сказал ей: «Что ты меня спрашиваешь, о жена, о погибели своей и всех мне близких?».

Она сказала: «Я и остальные не будем избегать того, чтобы стать выкупом для тебя, ибо что для нас дороже тебя? Но прошу тебя, о царь, после моей кончины не доверять никому из философствующих, более того — не устранять никого прежде, чем сообщишь решение преданным тебе подчиненным. Разве ты не знаешь, как враждебно настроены к тебе философствующие, так как большое число из них было недавно уничтожено? Смотри, не забывай этого недоброжелательства. Следовало, чтобы ты вообще не рассказывал им сон, но если ты поверишь мне, спроси о нем находящегося у нас старого аскета».

Царь, тотчас сев на коня, отправился к аскету и рассказал ему виденное.

А тот ему сказал: «Не страшись, царь. Ничего ужасного с тобой не случится. Две рыбы, выступающие на хвостах, которых ты увидел, означают, что придет к тебе посол из знатных, ведя двух ценных слонов. А две утки, прилетевшие к тебе, означают, что придет посол от персов, ведя к тебе двух коней благородной породы. Ползущая к тебе змея означает подношение широкого меча, какого еще никто не видел. То, что ты был погружен в кровь, обозначает приношение тебе гиматия, пурпурного, сверкающего во тьме, радующего глаза. Омовение водой означает приношение тебе различного оружия. То, что ты взошел на белую гору, есть явный знак того, что ты воссядешь на белого слона. Огонь на твоей голове означает, что тебе предначертано получение великолепного венца от какого-нибудь из великих царей. Что касается птицы, ударившей тебя по голове, я теперь ничего не скажу, ибо это означает некоторую печаль и то, что ты отвернешься от дорогого тебе человека. Это все произойдет с тобой на седьмой день».

На седьмой день так и случилось. В этот день пришли послы, доставив все, о чем сказал аскет. Царь, увидев это и изумившись, сказал: «Следует, чтобы имеющий разум слушал только друзей». Затем, увидев дары, сказал: «Не следует мне ничего брать себе из них, но вы вместе с моей преданнейшей супругой возьмите их себе. Ибо вы положили бы за меня ваши души».

Первый советник сказал: «Не следует нам, подданным, брать такие дары. Справедливее будет, чтобы их взяли твои родственники».

Царь сказал: «Ты — первопричина моего спасения и достоин тысячи благодеяний».

Затем царь взял себе белого слона, своему сыну отдал одного из коней, первому советнику — драгоценный меч; аскету он послал роскошные одежды. Остальное он приказал первому советнику нести вместе с ним к женам. А было у него две любимых: одна, побудившая его спросить аскета о снах, и другая. И он вручил им венец и пурпурную одежду и сказал той, которая ему советовала, пусть выберет из двух что захочет: или венец, или пурпурную одежду, а другая возьмет оставшееся. Затрудняясь в выборе, женщина посмотрела на первого советника. А он подал ей знак выбрать одеяние. Случилось в то время, что царь поднял глаза и увидел, как первый советник кивнул жене на одеяние. Она, увидев, что знак не остался незамеченным, а советник потупил глаза, взяла венец. Первый советник с того времени опускал глаза в течение сорока лет, чтобы царь не заподозрил, что его взор имел особое значение и был знаком, предназначенным для жены. И если бы он так не поступал, его жизнь была бы в опасности.

Однажды, взяв венец и украсившись им, жена принесла царю рис на блюде. Увидев это, другая надела пурпурную одежду и, войдя, наполнила светом палату. Когда царь увидел ее, то пожелал ее и сказал первой: «Что ты думала, оставив эту пурпурную одежду и выбрав венец?».

Она, рассердившись, швырнула блюдом в голову царя и высыпала на него рис. Царь ужасно разгневался и приказал первому советнику обезглавить ее и ни в коем случае не щадить. Тот же, взяв ее и выйдя, подумал про себя: не раскается ли когда-нибудь царь в убийстве ее? А потому, передав ее некоей женщине, приказал обращаться с ней со всяческим почтением.

Царь же весьма раскаялся и, вспомнив о доброжелательном ее отношении к нему, сильно опечалился. И вот первый советник узнал об отчаянии царя и сказал ему: «Никакой пользы не получает никто от заботы и беспокойства, а лишь изнурение тела. Как некто из мудрых сказал: „Ум, отягченный заботами, — моль, разъедающая кости“.[79] Итак, утешься в том, чего нельзя изменить, чтобы не испытать того, что произошло с голубем.

(126) Рассказывают, как голубь и голубка наполнили свое гнездо очень влажной пшеницей и сговорились прикасаться к спрятанной пшенице не прежде, чем выйдет пропитание вне гнезда. Когда же наступило лето, солнце поднялось и высушило пшеницу; куча пшеницы сильно сократилась. Увидев это, голубь подумал, что голубка съела пшеницу; и из-за этого он не переставал клевать ее нещадно, пока не убил. Когда же наступила зима и пшеница вновь разбухла, голубь понял, что убил супругу несправедливо, поэтому непрерывно плакал и от огорчения испустил дух.

(127) Так страдают нетерпеливые и охваченные гневом. (129a) Что тебе заботиться, о царь, об одной жене, имея тысячи? Ты позволил тем злорадствовать и оплакиваешь одну ушедшую».

(129b) Когда царь услышал это, он очень опечалился, что его жена убита, и сказал советнику: «Таким образом, из-за одного только моего слова ты исполнил такое гнусное дело».

Тот сказал: «Одно слово разумного неизменно».

(129d) Царь сказал: «Никто не безгрешен. И ни в ком из людей нет совершенства».

После многих разговоров, из-за отчаяния царя советник привел к нему супругу, увенчанную венцом. А царь, увидя ее и весьма обрадовавшись, почтил его великолепными дарами.

КНИГА ВОСЬМАЯ

(132) Царь сказал философу: «Скажи мне, как избегать вражды и остерегаться злопамятности?».

Философ сказал: (133a) рассказывают, господин, что у некоего царя была прекрасная и разумная сорока. А у нее был птенец, и оба они жили у супруги царя. Пришло время царице родить мальчика, который стал играть с птенцом сороки. Сорока постоянно отсутствовала и приносила каждый раз два плода с необыкновенных деревьев, из которых один плод давала царевичу, а другой — своему птенцу. И поэтому сорока была в великой чести у царя. Случилось, что царевич разгневался на птенца и швырнул его, бросил наземь и убил. Сорока, возвратясь и найдя своего птенца убитым, закричала, говоря: «Увы живущим у царей, ненадежных и безвольных и неустойчивых нравом, которые стремятся только к тем, в ком они нуждаются, и до тех пор держат их у себя, пока они нужны; цари, часто совершая большой грех, не считают себя хоть чуточку грешными». Затем она сказала: «Воздам сегодня и отомщу вероломному и жестокому дитяти». Вскочив на лицо ребенка, она выклевала ему глаза и затем, удалившись на высокое и неприступное место, осталась там.

Царь, слышав это, в злобе и гневе пытался согнать сороку, ради чего стал ее звать по имени ласково и кротким голосом. Она же сказала: «О царь, вероломство заслуживает весьма большого наказания и если оно свершится не сейчас, то воздастся в будущем, ведь настигнет возмездие детей его и внуков».

Царь сказал: «Ты сказала верно, ибо мы на самом деле нарушили договор, но воздержись от справедливого наказания и возмездия. Тогда и ты не останешься в долгу у нас и мы у тебя. Ну, приди к нам без колебания и без какого-либо страха».

Она сказала: «Не зови напрасно, я никогда не приближусь к тебе, моему врагу. Не следует ни полагаться, ни доверять льстивым словам врага. Лучше мне быть подальше от таких, ведь разумный считает родителей друзьями, братьев — приятелями, жен — близкими, сыновей — памятником, дочерей — спорщицами, родных — кредиторами, а самого себя — одиноким. И вот, после того как вы причинили мне неизгладимое горе, я ухожу от вас безвозвратно».

«СТЕФАНИТ И ИХНИЛАТ» В РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ XV в

В 1950–1957 гг. русский писатель Алексей Ремизов, доживавший последние годы своей жизни в чужом для него Париже, опубликовал несколько книг на сюжеты древнерусской литературы. Для Ремизова это не было случайной литературной работой. Постоянно интересовавшийся древнерусским языком, во многом зависевший в своей сказовой манере от «Жития» Аввакума, А. Μ. Ремизов пытался в своих последних книгах передать сложившееся у него представление о древней Руси. «Что занимало русского человека? Какие назову его любимые книги, любимое чтение? — спрашивал Ремизов. — Назову, что знаю и что вызывало во мне отклик, отзывалось в моем сердце как пережитое мною, когда я писал». Своим книгам на сюжеты древнерусской литературы писатель придавал важнейшее значение. «В этих книгах самое мое задушевное, из них мне открылась моя судьба, — писал он. — Эти книги для меня огнедышащие, они сожгли мою душу».[80]

Первой из этих «огнедышащих» книг была «Повесть о двух зверях. Ихнелат», написанная А. Μ. Ремизовым на материале «любимой книги Московской Руси» — переводной повести о Стефаните и Ихнилате.[81] В послесловии к повести Ремизов рассказал, что он узнал о ней не из научных исследований, а из рассказа своего товарища по политической ссылке в 1897–1903 гг.: «…вспоминая свое детство в старообрядческой семье и апокрифы, книги первого чтения, он вдруг, словно глотнув прохлаждающего пару, с каким-то особенным чувством рассказал мне повесть о двух зверях».[82]

Книга «Стефанит и Ихнилат» мало знакома не только любителям древнерусской литературы, но и специалистам. Лишь в 1858 г. она стала известна русской науке. Впервые упомянул о ней А. Н. Пыпин, «открывший» в своем «Очерке литературной истории старинных повестей и сказок русских» целый ряд произведений древней русской беллетристики. Пыпин рассказал о богатой литературной родословной книги «Стефанит и Ихнилат», о ее родстве с арабским циклом басен «Калила и Димна» и индийской «Панчатантрой», но он не знал еще, когда появилась эта книга на русской почве. «Русский перевод Стефанита должен быть отнесен к числу тех произведений, которые перенесены к нам из литературы южных славян, хотя по русским известным спискам он восходит не далее XVII столетия», — писал А. Н. Пыпин.[83] По позднему и случайному списку конца XVII — начала XVIII в. русский текст «Стефанита и Ихнилата» был впервые опубликован Ф. Булгаковым в 1877–1878 гг. в «Памятниках древней письменности».[84] Спустя несколько лет, в 1880–1881 гг., «Стефанит и Ихнилат» был издан А. Е. Викторовым в той же серии по более древним спискам — двум сербским и третьему, который издатель определял как «болгарско-русский».[85]

Ни до своего опубликования, ни после него повесть «Стефанит и Ихнилат» не привлекала особого внимания исследователей древней Руси. В научной литературе нет ни одного исследования, специально посвященного славяно-русской версии этого памятника.[86] Такая судьба «Стефанита и Ихнилата» в русской филологии обратила на себя внимание А. Μ. Ремизова. «Не думаю, чтобы в кругу Пушкина знали об Ихнелате, да и в Летописи русской культуры XIX в. (Н. Барсуков. Жизнь и труды Погодина) среди археологии и любителей древней письменности о Ихнелате не упоминается», — писал А. Μ. Ремизов в послесловии к «Повести о двух зверях».[87]

Едва ли малую популярность «Стефанита и Ихнилата» среди исследователей древней Руси можно объяснять только иноземным происхождением памятника. «Бова королевич», ставший для людей XVIII–XIX вв. как бы воплощением допетровской Руси, был переводным итальянским романом; не на Руси сложились и популярнейшие жития — такие как житие Николая чудотворца, Алексея человека божия, Саввы Освященного или жития из Синайского, Скитского и Египетского патериков. Но все эти памятники постоянно привлекали внимание людей, желавших разгадать «душу» древней Руси. Они соответствовали традиционным представлениям об этой «душе» — героической и благочестивой, цельной, лишенной всякого скептицизма и раздвоенности. Они соответствовали и представлениям о древнерусской литературе — возвышенной, устремленной к идеалу, прямолинейно-дидактической.

Совсем иной характер имеет «Стефанит и Ихнилат». Конечно, и в этом памятнике немало дидактики: герои повести постоянно читают друг другу нравоучения и рассказывают притчи, имеющие открыто назидательный характер. Но главные персонажи цикла, давшие имя всему произведению, — Стефанит и Ихнилат — очень мало походят на традиционных героев древнерусской литературы. Не совсем понятно даже, кто они такие. В зверином царстве, где они живут, правит Лев; ему служат различные звери — «Львове же, и медведи, и волци же, и лисици, и иныи друзии». Стефанит и Ихнилат — тоже звери, но какие именно — неизвестно;[88] не совсем понятно также, отрицательные они персонажи или положительные. Стефанит — резонер, довольствующийся своим скромным местом в жизни, Ихнилат — честолюбец и авантюрист, но оба они «мудроумны», оба привязаны друг к другу, и эта дружба сохраняет свою силу и тогда, когда Ихнилат попадает в заточение.

Своеобразие «Стефанита и Ихнилата» хорошо понял А. Μ. Ремизов. Действие его «Повести о двух зверях» развивается в обстановке, более всего напоминающей Париж 1940–1944 гг., охваченный войной и оккупацией. Ремизов сделал Стефанита и Ихнилата неимущими интеллигентами, одинокими и заброшенными при обезьяньем дворце царя-льва, и придал героям даже кое-какие автобиографические черты (нужда, надвигающаяся слепота). Но перенесение действия в XX век никак не изменило характеристики основных героев повести. Хитрые рассуждения Ихнилата в спорах со Стефанитом, его остроумные доводы во время суда не придуманы Ремизовым в «Повести о двух зверях», а взяты из оригинала. Даже разговор Ихнилата в темнице с пришедшим к нему на свидание Стефанитом, во время которого Ихнилат высказывает опасение, что ни в чем неповинного зверя могут «зацарапать» за дружбу с ним, подвергнуть пытке и принудить к откровенности, соответствует подлиннику. «Да не за ради дружбу и любовь, яже имехом, ят (т. е. «взят») будешь и ты, и нужею исповеси (т. е. «признаешься под принуждением»), яже о мне», — говорит Ихнилат в древнерусской повести. Самоубийство Стефанита, напуганного возможным арестом, искреннее горе коварного Ихнилата, узнавшего о гибели Друга, — все это подлинные мотивы древнего текста.

Своеобразие «Стефанита и Ихнилата», его несходство с большинством известных нам памятников, бытовавших на Руси до XV в., разительны. Необычны не только основные персонажи, давшие имя книге, — необычны и остальные действующие лица. Говоря о древнерусской литературе, исследователи обычно отмечают отсутствие в ней заведомого вымысла, историчность (действительную или предполагаемую) ее героев. Между тем в «Стефаните и Ихнилате» действуют явно не исторические персонажи, и даже не люди, а звери, но звери сказочные, имеющие свое государство, своего царя, разговаривающие друг с другом на человеческом языке. Все это испокон веку было свойственно сказкам о животных, но когда именно проникли такие сказки в русскую письменность?

Своеобразие «Стефанита и Ихнилата» делает особенно желательным исследование литературной судьбы книги о двух зверях в русской письменности. Когда появилась здесь эта книга? Кем и с какой целью она переписывалась? В настоящей статье мы попытаемся выяснить судьбу «Стефанита и Ихнилата» в первые века бытования книги на Руси.

I

Книга «Стефанит и Ихнилат» пришла на Русь из Византии через южных славян, но родиной ее является Восток. В своем первоначальном индийском варианте, известном по санскритской «Панчатантре» IV в. н. э., цикл басен о животных состоял из пяти книг, в которых мудрец-брахман по просьбе царя Амаршакти рассказывает ему притчи-басни о «разумном поведении». Басни эти перемежаются стихами, обычно выражающими в более прямой форме мораль повествования. Первая книга «Панчатантры» — «Разъединение друзей»:

Сошелся лев с быком в лесу, и их привязанность росла,

Но жадный клеветник шакал навек ту дружбу погубил, —

таково краткое содержание этой книги, изложенное в ее первом стихотворении.[89] Вторая книга рассказывает, в противовес первой, о верной дружбе ворона, серны, крысы и черепахи; третья — о войне воронов с совами; четвертая — о коварном дельфине, пытавшемся обмануть своего друга обезьяну; пятая — о безрассудных поступках (рассказ о глупом цирюльнике).

Построенная как наставление государю («княжеское зерцало» — жанр популярный в средние века и на Востоке и на Западе), «Панчатантра» брала, однако, свой материал из сказок о животных — сказок, широко распространенных у всех народов мира. Из Индии цикл басен о животных проник в Иран, а оттуда — в арабские страны.

Для развития европейских, и в частности славянских, литератур наибольшее значение имела именно арабская версия басенного цикла: на основе этой версии возникли и ее греческая переработка, в свою очередь использованная южными и восточными славянами, и латинское переложение, получившее распространение по всей Западной Европе.

По своей структуре арабская версия цикла несколько отличалась от индийской. Общая «рамка» цикла (разговор царя с мудрецом), мало разработанная и в «Панчатантре», играла в арабском тексте небольшую роль; важнейшее значение приобрел зато основной рассказ первой книги — о двух шакалах, льве и быке. Индийские имена этих шакалов — Каратака и Даманака — были переданы в арабском тексте как Калила и Димна; по их именам и весь цикл получил название «Калила и Димна». К обширной первой главе, рассказывающей о том, как Димна поссорил льва с быком и погубил быка, была прибавлена здесь еще одна глава о суде над Димной и его казни. Далее следовали небольшие по размерам главы, соответствующие 2—4-й книгам «Панчатантры» — о вороне и его друзьях, о воронах и совах, об обезьяне и черепахе (заменившей дельфина индийской версии); из 5-й книги индийского цикла был взят не рамочный рассказ, а одна из вставных притч — о человеке, безрассудно убившем ласку, спасшую его ребенка от змеи. На этом, однако, текст «Калилы и Димны» не оканчивался: в него включались еще главы о царе Шадираме, его визире и женах и ряд других глав, восходивших, видимо, тоже к индийским источникам,[90] но таким, которые не отразились в «Панчатантре».

Арабская «Калила и Димна» отличалась от «Панчатантры» и по жанру. Проза здесь полностью вытеснила стихи; созданная в XIII в. «Калила и Димна» представляла собой новеллистический цикл, предвосхитивший такие памятники арабской художественной прозы последующих веков, как «Тысяча и одна ночь». Роль подобных новеллистических циклов в мировой литературе хорошо известна: не без влияния Востока (который здесь, как и в ряде других случаев, значительно опередил Западную Европу) новеллистические циклы появляются в конце средних веков и на Западе. Именно в этом жанре, представленном такими шедеврами, как «Декамерон» Боккаччо (испытавший некоторое влияние «Калилы и Димны»), отразился, по словам А. Н. Веселовского, «протест реальности» против феодально-рыцарского идеала средневековья.[91]

Идеология «Калилы и Димны» своеобразна. Мы уже отметили важную роль, которую приобрела в этом варианте история двух шакалов, давшая имя циклу и занимавшая не менее половины всего текста. В чем был смысл всей этой истории? Появление в арабском варианте особой главы об осуждении коварного Димны приводило исследователей к довольно естественному заключению, что основная тема «Калилы и Димны» — «предостережение носителю власти не слишком доверять доносам и не торопиться осуждать обвиняемых».[92] Однако более внимательное рассмотрение арабской версии заставляет прийти к выводу, что идея ее не так проста. Создатель этой версии, Абдаллах ибн ал-Мукаффа, перс-зороастриец, так и не ставший ортодоксальным мусульманином (впоследствии он был жестоко казнен по обвинению в ереси), вставил во введение к «Калиле и Димне» смелое рассуждение о невозможности установления истинной религии;[93] весьма тонко и сложно построил он и рассказ о суде над Димной. Если в «Панчатантре» царь-лев мудр и храбр, то в «Калиле и Димне» он «тщеславен, нетерпим в мнениях, а мнения его были несовершенны».[94] Под стать царю и его двор, состоящий из интриганов и завистников, старающихся погубить друг друга и занять первое место при государе. При всей порочности Димны суд над ним, совершаемый такими царедворцами, не может вызвать сочувствие читателя. В исследовательской литературе уже справедливо отмечалось, что внутренний смысл главы о суде над Димной, написанной ал-Мукаффой, не соответствует ее внешнему смыслу: глава эта изображает не торжество добродетели в зверином царстве, а «сложные взаимоотношения в человеческом обществе».[95] В центре изложения оказывается не осуждение Димны, а его самозащита: хитрый шакал остроумно высмеивает своих обвинителей, показывая, что они ничем не лучше его.[96]

В XI в. на основе «Калилы и Димны» была создана греческая версия цикла басен о животных; составителем ее был, согласно древнейшей традиции, Симеон Сиф (Сет), ученый и переводчик при дворе византийского императора. Симеон Сиф назвал (на основе неправильного истолкования смысла арабских имен двух главных персонажей) Калилу Стефанитом («увенчанным»), а Димну — Ихнилатом («следящим», «исследующим»);[97] по их именам был назван греческий, а затем и славянский вариант цикла. История двух шакалов заняла в «Стефаните и Ихнилате» еще большее место, чем в «Калиле и Димне»; последующие главы цикла были сокращены,[98] ряд вставных новелл выпущен. Некоторые из этих новелл имели в арабском оригинале довольно фривольный характер (например, те, которые потом были использованы в «Декамероне»), и исключение их могло объясняться осторожностью греческого переводчика, не решившегося предлагать читателям (особенно читателям из императорской фамилии и двора) столь легкомысленное чтение. Но трактовка основного сюжета была в «Стефаните и Ихнилате» столь же сложной, как и в «Калиле и Димне»: и здесь царь Лев изображался насильником («Что это, приятель, мы видим Льва недвижимым и не притесняющим никого, как это ему свойственно?», — с удивлением спрашивал Ихнилат), и здесь осуждение хитрого шакала вовсе не было актом правосудия. В «Калиле и Димне» исход суда, несмотря на изобретательную защиту Димны, определялся все-таки тем, что два свидетеля уличали его в преступлении (в клевете на быка); в «Стефаните и Ихнилате» юридического доказательства вины не было, и суд над Ихнилатом оказывался на всем своем протяжении неправым судом[99].

В XIII в. греческий текст «Стефанита и Ихнилата» был переведен на славянский язык.[100] Южнославянский переводчик не имел специального термина для обозначения небольшого, но сходного с волком зверя, забредавшего иногда из Азии на Балканский полуостров; он называл поэтому главных героев просто «зверями»; внес он и некоторые небольшие дополнения к рассказу (мы остановимся на них ниже). Но в целом славянский текст «Стефанита и Ихнилата», попавший затем на Русь, был довольно близок к греческому оригиналу. Список этого текста, проникший в Россию, не имел только окончания, обрываясь на середине седьмой главы — о царе, его советнике и женах; главное место (три пятых всего текста) заняли здесь две главы, посвященные Стефаниту и Ихнилату.

По своему характеру басенный цикл «Стефанит и Ихнилат» был, как мы уже отметили, необычным явлением в древнерусской письменности. Необычно было «рамочное» построение повествования, когда внутрь одного рассказа вставлялся другой рассказ, а внутрь того — иногда еще и третий. Необычны были (во всяком случае для русской письменности) и действующие лица этих рассказов — сказочные звери.

Но при всей своей сказочности мир зверей в баснях «Стефанита и Ихнилата» оказывался часто более близким древнерусскому читателю, чем идеализированный мир назидательной литературы. Как и в жизни, добродетель в баснях редко торжествовала над пороком; простота и смирение мало помогали слабому зверю, окруженному сильными. Жертвой такой простоты оказывался, например, верблюд (в одной из вставных басен цикла), поступивший на службу ко льву. Пока лев был силен, звери, жившие под его властью, не терпели нужды, но после того, как он был побежден «елефандом» (слоном) и заболел, жизнь его подчиненных стала трудной. Не сумев уговорить льва расправиться с «иноземным» верблюдом, гавран (ворон), лисица и волк прибегли к уловке: каждый из них предлагал себя в пищу льву, а остальные отвергали эту жертву. «Мал бо еси телом и худ!», — крикнули они ворону. «Смрадно бо есть тело и на пищу непотребно», — сказали лисице, а мясо волка сравнили с «песьим мясом», вредным для желудка. Рассчитывая на такое же великодушие, верблюд похвастался «сладостью» своей плоти и тоже предложил себя в жертву. «Истинну рекл еси, о верблюде!», — воскликнули остальные и немедленно растерзали его.

Хитрость — вот единственное, что может спасти слабое существо в таком мире. Великим хитрецом оказался заяц, попавший (в другой вставной басне) в такое же положение, как верблюд. По приказу царя-льва подданные должны были ежедневно приводить ему на съедение по одному зверю. Заяц, на которого пала очередь, пришел к царю без сопровождающего зверя (который по обычаю должен был его конвоировать) и с опозданием. Разъяренному голодом льву он объяснил, что тащил на съедение «зайца друга своего», но по дороге на них напал другой лев и отобрал жертву, несмотря на то что ему было сказано, для кого она предназначалась. Царь потребовал, чтобы ему показали похитителя. Заяц привел его к глубокому колодцу и показал ему «сень» (отражение): «Видиши ли лва, иже похыти твоего зайца? И сей заець у него есть!». Лев бросился в колодец и утонул.

Хитрость оказывается необходимой не только перед лицом грозного царя, но и по отношению к тем, кто выдает себя за друзей. Одна из глав «Стефанита и Ихнилата» повествует о дружбе пифика (обезьяны) с желвой (черепахой). Однажды желва пригласила пифика к себе в гости на «остров травоносный» и по дороге, «посреди пучины», открыла пифику, что везет его к своему «подругу», который лежит на одре болезни и которого может исцелить только одно «былие» (лекарство) — пификово сердце. «Въскую (т. е. «зачем»), любимаа, не сказа мне таковое слово!», — воскликнул пифик и объяснил, что у него такой обычай: когда идет к другу, свое сердце всегда оставляет дома. Желва поплыла обратно, пифик вылез на берег, забрался на дерево и оттуда посмеялся над коварной, но глупой желвой.

Наиболее развернутое изображение этот звериный мир получил в рассказе, занимающем главное место в цикле, — истории Стефанита, Ихнилата, Льва и Тельца. Если отдельные басни-притчи цикла по, своему жанру напоминают новеллы, то главный рассказ тяготеет к более развернутым формам повествования. Персонажи этого повествования не просто носители какого-либо одного свойства (могущества, слабости, хитрости или простоты);[101] это почти характеры. Царь Лев, при дворе которого живут Стефанит и Ихнилат, тоже не только грозный царь. Он обладает и другими чертами: в греко-славянском рассказе, как и в арабском, Лев «вознослив и горд и скуден мудростью». Царь окружен придворными, всеми средствами добивающимися его благоволения. В лесу появилось неизвестное существо, страшно «рыкающее»; трусливый Лев перепуган, но старается скрыть свой страх от подданных. Растерянность Льва хочет использовать в своих интересах Ихнилат — зверь, который был когда-то «мудрейшим» при царском дворе, но затем впал в немилость. Ихнилат является ко Льву, осторожно выведывает причину его «сумнения» и отправляется на поиски страшного незнакомца.

При всем своем скудоумии Лев не слишком надеется на верность подданных. Когда Ихнилат уходит искать «велегласного» зверя, Лев сразу же раскаивается в том, что послал его: хитрый зверь еще недавно был в немилости и наверняка затаил обиду; если Ихнилат узнает, что незнакомец сильнее Льва, он «к нему присвоится и возвестит ему неможения» царя. Даже когда Ихнилат, вернувшись, сообщает, что таинственное существо оказалось Тельцом и от него не может быть вреда, Лев продолжает колебаться: ничтожного Ихнилата новый зверь не тронул, но кто знает, как он отнесется ко Льву: «Да не мниши, яко немощен есть, зане тебе ничим же повредил есть Телец. Великый бо ветр и буря малаа древеса не повреждаеть, высокая же сломив искореневаеть».

Но вот Телец приведен ко Льву и не обнаруживает никаких враждебных намерений. Обрадованный Лев принимает его в число своих приближенных, поручает ему «всяку область» и осыпает почестями. Ихнилат опять оказывается в стороне — все его старания пропали даром. В отчаянии коварный зверь решается на новую интригу — теперь он хочет поссорить Льва с Тельцом. Льву он рассказывает о бунтовщических замыслах нового советника «похытити власть» царя, Тельцу — о намерении Льва съесть своего «отолстевшего» фаворита. Обоим он советует при встрече обращать внимание на угрожающие признаки в поведении противоположной стороны: следить, не будет ли Телец рыть землю рогами, а Лев — вращать кровавыми очами и махать хвостом. Лев и Телец встречаются; каждый из них боится другого и каждый обнаруживает те самые опасные признаки, о которых говорил Ихнилат. «Лучши есть в гнезде змиеве пребывати, нежели у царя!», — восклицает отчаявшийся Телец и бросается на Льва; Лев убивает его.

Вскоре после убийства Тельца Лев раскаивается в своем поступке и отдает под суд того, кого он и его приближенные считают главным виновником случившегося, — Ихнилата. Но «лукавый душой» Ихнилат и на суде оказывается хитрее Льва и его присных. «И аще аз (т. е. «если я») о себе не отвещеваю, кому печаль отвещевати о мне?», — откровенно заявляет Ихнилат и «отвещевает» так, что оставляет в дураках всех своих обвинителей. Да, действительно, «аз бо, яко приятель Лвов, сказал ему, яже о Телци», — соглашается Ихнилат. Но разве он не вправе ошибаться, как и сам царь? Кто может доказать, что это была сознательная клевета? Ихнилат недаром сравнивает своих обвинителей с неумелыми врачами: ни один из них не способен предъявить ему никаких определенных обвинений. «Некто от боляр» требует от Ихнилата собственных чистосердечных признаний; мать Льва ругает его «лукавым и неистовым»; царев «протомагер» (главный повар) ссылается на то, что Ихнилат «имат левое око мало и мъгливо» и «егда ходит, долу главу прекланяет», — все это, по его словам, признаки клеветника. Ихнилат без труда отвергает эти обвинения, а повара даже уличает в том, что тот выглядит не лучше его самого: покрыт «смрадными струпьями», да еще осмеливается стоять перед царем и трогать руками царскую пищу.

Самозащита Ихнилата не могла не казаться читателю убедительной: при дворе Льва он действительно был не хуже и не грешнее всех остальных. Имел ли основание сам Лев, убивший Тельца по пустому подозрению, осуждать Ихнилата за его излишнюю подозрительность?

Повесть о Стефаните и Ихнилате оказывалась своеобразным «романом без героя» в средневековой письменности. Даже Стефанит, мудрый и осторожный собеседник Ихнилата, не был вполне добродетелен: он, правда, сперва отговаривал своего друга от попытки погубить соперника, но, выслушав его доводы, признавал, что «мнози от нас презрени бышя» из-за возвышения Тельца, и советовал Ихнилату, если тот уверен в успехе, «начать дело». Стефанит не перестал сочувствовать другу и после его заточения и даже пришел к нему на свидание, хотя и опасался, что его самого могут объявить соучастником преступления Ихнилата. В греко-славянской версии жизнь Стефанита завершается трагически — он кончает самоубийством (в арабской версии самоубийства не было),[102] и, узнав о его смерти, Ихнилат заявляет, что и ему уже незачем жить: «зане такова друга верна и любовна лишихся!». Казнь Ихнилата, которой заканчивается глава о суде, не могла восприниматься как торжество справедливости — Лев посылал подсудимого на смерть не потому, что убеждался в его вине, а лишь под давлением матери: «Виде убо Лев насилие материно, повеле да убьют Ихнилата».

Достоверность образа Ихнилата в греко-славянской версии цикла особенно усиливалась благодаря одному обстоятельству. Уже в арабской версии Димна, доказывая свою правоту, ссылался на слова мудрецов, а в одном случае даже цитировал Коран.[103] В «Стефаните и Ихнилате» черты святошества хитрого зверя были значительно усилены: Ихнилат вспоминал Псалтырь, ссылаясь на милосердие бога, «иж испытает сердца и утробы», и утверждая, что его обвинители «вси уклонишась вкупе и непотребни быша, несть ни един, иж правду любит и истинну»; он вспоминал и евангельские слова о людях, которые видят «сучец» в очах ближних, но не замечают бревна в своем глазу. В славянском варианте (уже в южнославянских списках)[104] аргументация Ихнилата была дополнена еще одним доводом, также весьма популярным в церковной литературе. Главной обвинительницей Ихнилата на суде была мать Льва, и хитрый зверь не упустил случая напомнить ей о недопустимости вмешательства женщин в мужские дела. «Несть лепо женам в мужская вещи входити, ни мужу в женьскаа! — восклицал он. — О горе мужу и дому тому, идеже жена владеет!».

Все эти мотивы были чрезвычайно популярны в литературе средневековой Европы — и восточной, и западной. Латинская версия того же цикла басен о животных, восходившая к «Калиле и Димне» (через еврейский перевод) независимо от греческой версии, совпадала в описании суда над Димной с арабским оригиналом: вина хитрого зверя доказывалась в конце свидетельскими показаниями, и суд над ним не был простой расправой.[105] Но, как и его греческий и славянский собрат, латинский переводчик цикла (и его многочисленные продолжатели в различных западных странах) не удержался от того, чтобы не внести в аргументацию подсудимого знакомые черты: здесь Димна тоже осуждал «совет злой жены» и ссылался (хотя и по-иному) на евангельские слова о сучке в глазу ближнего.[106]

Сцена суда в «Стефаните и Ихнилате» напоминает не только аналогичную сцену латинской версии цикла. В еще большей степени этот суд, в котором обвинители не лучше обвиняемого, заставляет вспомнить знаменитую «Ветвь о суде» из популярнейшего животного эпоса Западной Европы — «Романа о Лисе» (Ренаре или Рейнеке). Как и в «Стефаните и Ихнилате», судьей в «Романе о Лисе» выступает Лев; подобно Ихнилату, Лис держится на суде вызывающе, высмеивает своих обвинителей и отвергает все обвинения. Правда, в «Стефаните и Ихнилате» дело кончается осуждением Ихнилата, между тем как его западный двойник Ренар выходит сухим из воды: но исход в обоих случаях определяется не справедливым разбором дела, а интригами и вмешательством придворных.

Совпадения между западноевропейскими сказаниями о Лисе и восточными сказаниями о хитром шакале давно обратили на себя внимание исследователей. Однако уже во второй половине XIX в. исследователи отвергли мысль о прямой зависимости «Романа о Лисе» от «Панчатантры» и «Калилы и Димны»: латинский перевод восточного басенного цикла появился в Европе лишь в конце XIII в., а «Роман о Лисе» (в частности, его «Ветвь о суде») существовал уже в конце XII в.[107] Возникшие, по-видимому, на каких-то общих фольклорных основах (сказки о животных), восточные сказания о шакале и западный «Роман о Лисе» развивались вполне самостоятельно. Сходство между вторичными мотивами в этих памятниках объяснялось не заимствованием, а сходством исторических условий, в которых создавались эти литературные памятники: во всех землях средневекового мира люди отлично знали, что такое феодальный суд и к каким аргументам прибегают на нем изворотливые ответчики. «Во имя отца и Христа-сына», — начинает Лис свою защитительную речь в романе фламандского поэта XIII в. Виллема «Рейнерт». «Пусть бог воздаст этим лжецам, как они заслуживают — в этой жизни и в вечной», — грозит он своим противникам на суде. И даже исход дела в этой фламандской поэме (автор которой наверняка не знал греко-славянской версии индо-арабского цикла) определялся, как и в «Стефаните и Ихнилате», интригами царицы-львицы (но не матери, а жены царя).[108]

Изобретательная защита Ихнилата во время суда над ним должна была казаться славянскому и древнерусскому читателю весьма неожиданной, «соблазнительной» и опасной. Характерной особенностью средневековой письменности было своеобразное «одногласие», при котором все сказанное в тексте, кем бы оно ни говорилось, должно было быть «правильным» и восприниматься безотносительно от характера говорящего лица. «Велик бог христианский и велика сила его: братья измаиловичи, беззаконные агаряне, побежите неготовыми дорогами!»,[109] — кричит Мамай татарам в летописной повести о Куликовской битве; читателю не полагалось задумываться над тем, мог ли «безбожный» царь говорить такие слова своим «беззаконным» единоверцам. Психология героев, возможность и вероятность их слов не беспокоили авторов. В «Стефаните и Ихнилате» же реплики Ихнилата естественно вытекали из сюжета: в беседах со Стефанитом он был откровенен и циничен, в ответах на суде защищался и изворачивался, ссылаясь на священное писание. Так рождалась своеобразная «полифония» изложения (если употребить термин Μ. Μ. Бахтина),[110] при которой каждый из героев говорил сам за себя и имел свою внутреннюю логику.

Эта психологическая убедительность реплик Ихнилата придавала особый смысл его ссылкам на священное писание. Герой говорил «правильные» слова, но в устах заведомого грешника они приобретали неожиданный смысл и звучали явным лицемерием. Кто из людей древней Руси не читал о всеведении и милосердии божием, о том, что женам не следует вмешиваться в мужские дела? Но для Ихнилата, как и для Ренара в «Романе о Лисе», эти аргументы оказывались хитрым орудием для защиты от обвинения, которое по своему существу было справедливо.

«Дьявол может клясться священным писанием», — это явление, известное западному читателю по «Роману о Лисе» (но не переставшее удивлять гуманистов еще в начале XVII в.), раскрылось русскому читателю из другого памятника мировой сатирической литературы — переводного индо-арабско-греческого цикла басен о животных.

Примечания

1

Панчатантра. Перевод с санскрита и примечания А. Я. Сыркина. Изд. АН СССР, Μ., 1958; ср.: Панчатантра. Перевод с санскрита А. Я. Сыркина. Гослитиздат, Μ., 1962.

2

Калила и Димна. Перевод с арабского И. Ю. Крачковского и И. П. Кузьмина. Под ред. И. Ю. Крачковского. Изд. 2-е. Μ., Ί957.

3

См.: К. Krumbacher. Geschichte der Byzantinischen Literatur. 2. Aufl. München, 1897, S. 896.

4

K. Krumbacher. Geschichte…, S. 895.

5

О подобных же сочинениях в древней Руси см.: В. Е. Вальденберг. Древнерусские учения о пределах царской власти. Пгр., 1916.

6

Синезий Киренский. О царстве. Перевод и предисловие Μ. В. Левченко. ВВ, T. VI, 1953, стр. 327–357.

7

Известен древнерусский перевод, см.: В. Е. Вальденберг. Наставление писателя VI века Агапита в русской письменности. ВВ, т. XXIV, 1926, стр. 27–34.

8

Русский перевод см.: Эклога. Византийский законодательный свод VIII века. Вступит, статья, перевод, комментарий Е. Э. Липшиц. Изд. «Наука», Μ., 1965 (Памятники средневековой истории народов Центральной и Восточной Европы).

9

О нем см.: А. Доброклонский. Преподобный Феодор, исповедник и игумен Студийский, тт. I, II. Одесса, 1913, 1914. Русский перевод сочинений Феодора Студита был напечатан Санкт-Петербургской духовной академией, см.: Творения преподобного отца нашего и исповедника Феодора Студита в русском переводе, тт. 1, 2. Изд. 2-е. СПб., 1907, 1908.

10

Cecaumeni Strategicon et incerti scriptoris de Officiis Regiis libellus. Ed. B. Wassiliewsky et V. Jernstedt. Petropoli, 1886. В настоящее время Г. Г. Литавриным подготовлен к изданию русский перевод Кекавмена.

11

Русский перевод некоторых писем Пселла см.: П. В. Безобразов. Византийский писатель и государственный деятель Михаил Пселл, ч. I. Μ., 1890, passim. Известны и более поздние произведения об обязанностях правителя, среди которых можно указать «Воспитание царское к порфиророжденному Константину», написанное Феофилактом Болгарским, епископом Охриды (ум. ок. 1108), для своего воспитанника принца Константина, сына императора Михаила VII Дуки Парапинака (1071–1077), или «Слово, обращенное к царю, под названием Царская статуя», составленное наставником императора Феодора I Ласкаря (1206–1222) — известным византийским писателем и философом Никифором Влеммидом (1197/98—ок. 1272). См.: К. Krumbacher. Geschichte…, S. 133 ff., 463 ff., 445–448, 679 ff.

12

Русский перевод см.: Г. Ласкин. Сочинения Константина Багрянородного: о фемах и народах. С предисловием Г. Ласкина. Чтения в имп. Обществе истории и древностей российских при Московском университете, 1889, кн. I, отд. III, стр. 1—262.

13

K. Krumbacher. Geschichte… SS. 489–492.

14

В этом романе имеются пассажи, созвучные упомянутым выше «Наставлениям» диакона Агапита. См.: К. Prächter. Der Roman Barlaam und Ioasaph in seinem Verhältniss zu Agapets Königsspiegel. «Byzantinische Zeitschrift», Bd. II, 1893, SS. 440–460.

15

K. Krumbacher. Geschichte…, SS. 885–900.

16

С. Д. Шестаков. Три поэта византийского Ренессанса. «Ученые записки имп. Казанского университета», ч. 77, 1906, стр. 1—35; Ed. Kurtz. Die Gedichte des Christophoros Mitylenaios. Leipzig, 1903.

17

Nicolai Callidis Carmina, ed. L. Sternbach. Dissertationes Philologicae Acadenrae Litterarum Cracoviensis, № 36, Cracoviae, 1903; K. Krumbacher. Geschichte…, SS. 744–745.

18

С. Д. Пападимитриу. Феодор Продром. Историко-литературное исследование. Одесса, 1905; С. Д. Шестаков. Три поэта византийского Ренессанса.

19

Византийская сатира «Тимарион». Перевод С. В. Поляковой и И. В. Феленковской. Предисловие Е. Э. Липшиц. ВВ, т. VI, 1953, стр. 357–386.

20

Е. Э. Липшиц. Очерки по истории византийского общества и культуры. VIII — первая половина IX века. Изд. АН СССР, Μ.—Л., 1961, стр. 302–309.

21

О последней басне см.: В. С. Шандровская. 1) Византийская басня «Рассказ о четвероногих» (XIV в.). ВВ, т. IX, 1956, стр. 211–249 (русский перевод): 2) Византийская басня «Рассказ о четвероногих» (XIV в.). Художественные особенности и язык памятника. ВВ, т. X, 1956, стр. 181–194. О других баснях см.: В. С. Шандровская. Византийский басенный эпос XIV века и его значение для истории культуры Византии. Автореф. дисс. на соискание ученой степени кандидата истор. наук. Л., 1954.

22

См.: L.-О. Sjöberg. Stephanites und Ichnelates. Übellieferungsgeschichte und Text. Uppsala, 1962 (Acta Universitatis Upsaliensis. Studia graeca Upsaliensia, 2), SS. 88–89.

23

Там же, стр. 26–27.

24

F. Dölger. Der griechische Barlaam-Roman, ein Werk des’ heiligen Johannes von Damaskos. Ettal, 1953 (Studia Patristica et Byzantina, I).

25

Tusculum-Lexicon griechischer und lateinischer Autoren des Altertums und des Mittelalters. München, 1963, SS. 456–457.

26

Далее в скобках указывается местонахождение перечисленных цитат в нашем переводе греческого текста; при этом римская цифра обозначает книгу, а арабская — параграф.

27

Приведенный перечень не исключает возможности обнаружения других цитат.

28

К. Krumbacher. Geschichte…, SS. 601–604. О «флорилегиях» см.: Μ. Richard. Florilèges grecs. В кн.: Dictionnaire de spiritualité, ascétique et mystique, doctrine et histoire, fase. XXXIII–XXXIV. Paris, 1962, pp. 475–512.

29

Μ. H. Сперанский. Переводные сборники изречений в славяно-русской письменности. Μ., 1904.

30

Слово Даниила Заточника по редакциям XII и XIII вв. и их переделкам. Подготовил к печати H. Н. Зарубин. Л., 1932 (Памятники древнерусской литературы, вып. 3).

31

С. L. W. Grimm. Lexicon Graeco-Latinum in Libros Novi Testamenti. Editio quarta recognita. Lipsiae, 1904, s. v. àrcozpivco; Friedrich Blass. Grammatik des neutes Lamentlichen Griechisch., bearb. von A. Debrunner. 5. durchgesehene Auflage. Göttingen, 1921, S. 5, Anmerkung 1.

32

S. G. Stark. Specimen Sapientiae Indorum veterum, id est, liber ethico-politicus pervetustus, dictus arabice Kitâb Kalïla wa Dimna, graece Στεφανίτης καί ’Ιχνηλάτης, nunc primum Graece ex mss. cod. Holsteiniano prodit, cum versione nova Latina. Berlin, 1697.

33

V. Puntoni. Στεφανίτης ν,σί ’Ιχνηλάτης. Quattro recensioni della versione Greca del Kitâb Kalïla wa Dimna. Firenze, 1889 (Publicazioni della Soc. Asiatica Italiana, vol. II).

34

L.-O. Sjöberg. Stephanites und Ichnelates.

35

Там же, стр. 24–46.

36

Там же, стр. 122–135.

37

Сохраняем порядок рукописей по Шёбергу и указываем употребляемые им для каждой рукописи сиглы.

38

«всю жизнь»—βίος έπηετανός—цитата из Гесиода, см.: Гесиод. Работы и дни. Земледельческая поэма. Перевод с древнегреческого В. Вересаева. Μ., 1927, стих 31 (в дальнейшем все цитаты из Гесиода приводятся по этому изданию). См. также 10-й стих VI оды Пиндара: Пиндар. Немейские оды, ч. 2. Перевод с греческого И. Мартынова (с примечаниями переводчика). СПб., 1827.

39

«в будущей жизни» — έν τή μελλούση βιοτή — т. е. в жизни загробной, которая противопоставлялась жизни земной, настоящей. В тексте повести встречаются также соответствующие этим понятиям выражения «там» и «здесь».

40

Слово «ликопантера» — λυχοπάνθηρος (см. также I, 25, 37) зарегистрировано только в одном словаре: Thesaurus graecae linguae ad Henrico Stephano constructus. Post editionem anglicani novis additamentis auctum, ordineque alphabetica digestum tertia ediderunt C.-B. Hase, G. R. Lud. de Sinner et Th. Fix. Parisiis, 1831, sub verbo. Словарь дает следующее объяснение: «Animal quod ex parte est lupus, ex parte autem pantera» («животное— частично волк, частично пантера»). Как можно видеть в дальнейшем тексте повести, λυχοπάνθηρος то же, что θώς (I, 7, 36–37) — шакал. См.: H. G. Liddell and R. Scott. Greek-English Lexicon. Oxford, 1948, s. v. Слияние воедино представлений о двух различных животных известно в средневековых текстах. Так, Косьма Индикоплов (первая половина и середина VI в.) описывает телчеслона и вепреслона. См.: Е. К. Редин. Христианская топография Козьмы Индикоплова по греческим и русским спискам, ч. I. Μ., 1916, табл. XIX, 2 и XX, 2. В «Физиологе» говорится о кентавре, мравольве, козослоне. См.: А. Карнеев. Материалы и заметки по литературной истории Физиолога. СПб., 1890, стр. 242–248, 285–287, 366. В «Геопониках» (кн. XVI, гл. 22) упоминается камелопард. См.: Геопоники. Византийская сельскохозяйственная энциклопедия X в. Введение и перевод с греческого и комментарии Е. Э. Липшиц. Изд. АН СССР, Μ.—Л., 1960.

41

«Высоковершинное»— ύψιπέτηλος— этот эпитет заимствован из «Илиады» Гомера (XIII, 437), см.: Н. И. Гнедич. Стихотворения. Изд. 2-е. Л., 1956 (Библиотека поэта, Большая серия), стр. 556 (в дальнейшем все цитаты из «Илиады» приводятся по этому изданию).

42

Слова «или достойно жить или достойно умереть» — άλλ’ ή χαλώς ζην ή χαλώς τεθνηχέναι взяты из трагедии Софокла «Аянт», стихи 479–480. См.: Софокл. Трагедии. Перевод с древнегреческого С. В. Шервинского. Гослитиздат, Μ., 1958, стр. 265.

43

В греческом тексте понятия «другой сущности», «другой природы» выражены сложными прилагательными: έτεροούσιος и έτεροφυής. См.: Е. A. Sophocles. A greek lexicon of the Roman and Byzantine Periods. New York, 1887, s. v. Эти термины (и противоположные им: ομοουσιος и όμοφυής — «одной сущности», «одной природы») в устах византийских авторов имели особый смысл в применении к пониманию природы Христа. Литература этого вопроса огромна; подробнее см.: А. Спасский. История догматических движений в эпоху вселенских соборов (в связи с философскими течениями того времени), т. I. Тринитарный вопрос, Изд. 2-е, Сергиев Посад, 1914, passim. Следует заметить, что в «Калиле и Димне» речь идет не о различии сущности приближенных льва и верблюда, а о разнице их привычек и взглядов, см.: Калила и Димна. Перевод с арабского И. Ю. Крачковского и И. П. Кузьмина. Под ред. И. Ю. Крачковского. Изд. 2-е. Μ., 1957, стр. 104 (далее все цитаты из «Калилы и Димны» указываются по этому изданию).

44

«капля точит камень» — ρανίς γάρ ένδελεχούσα κοιλαίνει πέτραν — цитата взята из эпического поэта Хэрилия Самосского (V в. до н. э.): Πέτραν κοιλαίνει ρανις ύδατος ένδελεχείη. См.: Choerili Samii quae supersunt. Collegit et illustravit Aug. F. Nackius. Lipsiae, 1817, p. 169, № IX.

45

«Туда, где вас нет» — είς τά άνευ ύμών—Г. Гунгер (Η. Hunger. Die Schildkröte im «Himmel». «Wiener Studien», № 79, 1966, SS. 260–263) считает это чтение Шёберга неправильным и предлагает читать ιστ*, άνέβην ούρανόν—«знайте, я поднялась на небо». Последнее чтение кажется нам более логичным.

46

«Не обличай кощунов, чтобы они не возненавидели тебя. Брани мудрого, и он возлюбит тебя»— Μή έλεγχε μωρούς, ϊνα μή μισήσωσί σε. ’Έλεγχε σοφόν και άγαπήσει σε —цитата из Библии (Притчи Соломона, IX, 8; здесь и далее перевод цитат из священного писания дается по следующему изданию: Священные книги Ветхого и Нового Завета. Вена, 1877).

47

Мина (p-vâ) — греческая мера веса, равная 436.6 г. В «Калиле и Димне» мера веса — манн, который равен приблизительно 2 кг, см.: Калила и Димна, стр. 117, прим.

48

Оборот «О мужи»»—ώάνδρες — связан с обычным в греческой риторике оборотом: ώ άνδρες Αθηναίοι, ώ άνδρες Λακεδαιμόνιοι (О мужи афиняне, о мужи лакедемоняне!). В «Калиле и Димне» сказано «Вот диво!», см.: Калила и Димна, стр. 117.

49

«поведай, не скрывайся, да оба мы знаем» — εξαύδα, μή χευθε νόω, ϊνα ίδωμεν άμφω — цитата из Гомера (Илиада, I, 363).

50

«который испытывает сердца и утробы» — ζαρδίας καί νέφρους εξετάζοντας — цитата из Библии (Псалмы Давида, VII, 10).

51

«смягчимы сердца благородных» — στρεπταί ai τών έσθλών φρένες — цитата из Гомера (Илиада, XV, 203).

52

«все, согласно пророку, совратились с пути, а вместе с тем и растлились» — πάντες κατά την προφήτην εξέκλιναν, άμα ήχρειώθησαν — цитата из Библии (Псалмы Давида, XIII, 3).

53

Силлогизм (συλλογισμός) и паралогизм (παραλογισμός) — логическое и ложное умозаключения, фигуры греческой риторики.

54

«Ибо тебе лучше быть наказанным здесь» — χρεϊττον γάρ σοι κολασθήναι ενταύθα προσκαίρως —см. прим. 2.

55

«душевные силы соответствуют качествам тела» — αί ψυχικαί δυνάμεις έπονται ταϊςτοΰ σώματος κράσεσι—название одного из сочинений Галена. См.: Claudii Galeni Pergameni. Scripta minora, vol. II, ex recognitione Iw. Mueller. Lipsiae, 1891, pp. 32–79, № III.

56

Выражение «не видеть в своем глазу бревна, а замечать в глазу своего ближнего сучок» — την έν τώ όφθαλμω σου δοκόν μή όράν, τό δέ κάρφος τό έν τω όφθαλμω τού πλησίου διακρίνειν — представляет перефразировку слов Евангелия, см.: Евангелие от Матфея, VII, 3; Евангелие от Луки, VI, 41.

57

«во время испытаний отовсюду стекаются беды» — έν καιρώ πειρασμού συρρέει πανταχόθεν τά δείνα —цитата из неустановленного автора.

58

«Однородных и односущных» — см. прим. 6.

59

Номизма — золотая византийская монета.

60

«деньги нужны, и без них ничего нельзя сделать, что требуется» — δει χρημάτων καί άνευ τούτων ούδέν έστι γενέσθαι τών δεόντων — цитата из Демосфена, см.: Демосфен. Речи. Перевод с греческого, статья и примечания С. И. Радцига. Изд. АН СССР, Μ., 1954, стр. 21.

61

«должно бегущему от бедности, Кирн, ринуться с крутых утесов в море, полное гадов» χρή πενίην φεόγοντα καί ές μεγακήτεα πόντον ρίπτειν καί πετρών, Κύρνε, κατ’ ήλιβάτων —цитата из первой элегии Феогнида, см.: Феогнид из Мегары. Элегии. Перевод и вступительная статья А. Пиотровского. Петрополис, 1922, стр. 51. См. также: А. и Μ. Круазе. История греческой литературы. Под ред. и с предисловием С. А. Жебелева. Изд. 2-е. Пгр. 1916, стр. 141 (перевод элегий Феогнида сделан Г. Ф. Церетели).

62

«И лучше раньше уйти из жизни, чем… сделать солнце свидетелем позора» — άμεινον τοϋ βίου προαπελθεΐν ή τον ήλιον αισχύνης κτήσασθαι μάρτυρα — цитата из неустановленного автора.

63

«Если кто-нибудь споткнется один раз, потом часто еще спотыкается» — δτε τις άπαξ προσκόψη, πολλάχις άλλεπαλλήλως προσκόπτει — цитата из неустановленного автора.

64

Риторика — наука об ораторском искусстве — была необходимой составной частью византийского образования. Наряду с диалектикой и грамматикой она входила в число светских наук, которые составляли вторую ступень обучения и назывались εγκύκλιος παιδεία. Умение быть красноречивым, пользоваться приемами ораторской речи рассматривалось как достоинство говорящего. В нашем контексте не обязательно усматривать намек ворона на пустую болтовню мыши; здесь можно предполагать тонкий намек на образованность последней, которой она, возможно, кичилась.

65

В греческом тексте употреблено слово «филин» — δ βούφος — редкое слово, найденное нами только в словаре Софоклиса со ссылкой на лексикон Зонары. В дальнейшем в греческом тексте (см. § 101 и др.) употребляется слово ή γλαυξ —«сова»; оба греческих слова нами переводятся как «сова».

66

Слова «слава богу»—τώ θεώ χάρις— являются христианской вставкой.

67

Заключение мирных договоров с соседними (преимущественно варварскими) народами, привлечение вождей этих народов на свою сторону с помощью богатых даров были излюбленными приемами византийской дипломатии. Как известно, дипломатическое искусство стояло в империи на высоком уровне. О византийской дипломатии см., например: Ch. Diehl. Byzantium. Greatness and decline. New Brunswick — New Jersey, 1957, pp. 53–63; Fr. Dö1ger. Byzantinische Diplomatik. Ettal, 1956.

68

«мешкотный борется с бедами всю свою жизнь непрерывно» — α’ιει γάρ άμβολίεργος ανήρ άτησι παλαίει—цитата из Гесиода (Гесиод. Работы и дни…, 413).

69

«Я — некто нектович» — εγω μέν ειμι ò δείνα του δεινός — шутливое выражение, означающее «я такой-то, сын такого-то».

70

«Надломленной трости не переломишь» — κάλαμον συντετριμμένον μή κατεάξης — цитата из Евангелия (Евангелие от Матфея, XII, 20). По-видимому, эта цитата была широко распространена в Византии. См., например, описание смерти императора Андроника I в сочинении Никиты Хониата «История, начинающаяся с царствования Иоанна Комнина», т. I (1118–1185) (Перевод под ред. В. И. Долоцкого. СПб., 1860 (Византийские историки, перевод с греческого при СПб. духовной академии), стр. 441).

71

«божество»—τό θειον —очевидно, имеется в виду языческое божество.

72

«к своим записям»— ταΐς οίκείαις γραφαΐς — т. е. к государственным документам.

73

Греческое слово τετραόροφος — «четырехэтажный» переведено по аналогии со словами τριώροφος и πεντώροφος — «трехэтажный» и «пятиэтажный». Однако возможно и иное толкование этого слова, а именно «четырехскатный» или «четырехсводчатый». А. Я. Сыркин переводит слово τριώροφος как «трехсводчатый», см.: А. Я. Сыркин. Поэма о Дигенисе Акрите. Μ., 1964, стр. 192.

74

Имя Панкалос — Πάγκαλος — «прекрасный» в качестве христианского имени в святцах не зарегистрировано. Однако в Византии это имя было известно. См., например: Ф. И. Успенский и В. Н. Бенешевич. Вазелонские акты. Материалы для истории крестьянского и монастырского землевладения в Византии XIII–XV вв. Л., 1927 (Гос. Публичная библиотека в Ленинграде. Серия V. Orientalia, № 2), стр. 11, 29, 41, 49, 89. Указанное имя встречается и на памятниках византийской сфрагистики.

75

Слово ή νύμφη зафиксировано в словарях со значением «невестка», «невеста». А. А. Белецкий считает, что это слово послужило основой для новогреческого ή νυφίτσα, под которым понималась ласка или другой зверек из того же семейства куньих (Mustelidae). В притче о мыши, напечатанной Пунтони (V. Puntoni. Στεφανίτης χαΐ ’Ιχνηλάτης. Quattro recensioni della versione greca del Kitâb Kalila wa Dimna. Firenze, 1889, pp. 269–275), слово η νύμφη также обозначает хищного зверька. Ср. также болгарское «невяста» — невеста, «невестулка» — ласка; в турецком языке «gelin» — невеста, новобрачная, невестка, сноха, «gelincik» — ласка, хорек.

76

В греческом тексте в этом и в следующем предложениях употреблены местоимение и глагольная форма второго лица единственного числа.

77

Протонотарий — название одного из чинов византийского двора.

78

«Не присоединяй муки к мукам моим и скорби к скорбям» — μή προσθήσης τοϊς μώλωψί μου μώλωπας καί ταΐς όδύναις όσύνας—возможно, цитата, источник которой определить не удалось.

79

«Ум, отягченный заботами, — моль, разъедающая кости»—νους έμμέριμνος σής βιβρώσκων όστέα—подобное выражение имеется в «Пандектах» монаха Антиоха. Греческий текст см.: J.-P. Migne. Patrologia Graeca, t. 89, Pariis, 1865, col. 1512b. Русский перевод см.: Амфилохий, архимандрит. Исследование о «Пандекте» Антиоха XI в., находящемся в Воскресенской Новоиерусалимской библиотеке, вып. I. Μ., 1880, стр. 85–86.

80

Наталья Кодрянская. Алексей Ремизов. Париж, 1959, стр. 64, 113.

81

Алексей Ремизов. Повесть о двух зверях. Ихнелат. Париж, 1950, стр. 59. Ср.: Я. Лурье. А. Μ. Ремизов и древнерусский «Стефанит и Ихнилат». «Русская литература», 1966, № 4, стр. 176–179.

82

Алексей Ремизов. Повесть о двух зверях, стр. 60.

83

А. Н. Пыпин. Очерк литературной истории старинных повестей и сказок русских. «Ученые записки Второго отделения Академии наук», кн. IV, 1858, стр. 158.

84

Стефанит и Ихнилат. Изд. ОЛДП, вып. XVI и XXVII, СПб., 1877, 1878.

85

Стефанит и Ихнилат. Изд. ОЛДП, вып. LXIV и LXXVII, Μ., 1880, 1881.

86

Некоторые соображения о времени славянского перевода «Стефанита и Ихнилата» были высказаны в статье: А. В. Рыстенко. К истории повести «Стефанит и Ихнилат» в византийской и славяно-русской литературах. «Летописи Историко-филологического общества при Новороссийском университете», вып. X, Одесса, 1902, стр. 237–280. См. также ниже, прим. 21.

87

Алексей Ремизов. Повесть о двух зверях, стр. 60.

88

См. комментарий, прим. 12.

89

Панчатантра. Перевод с санскрита и примечания А. Я. Сыркина. Статья ß. В. Иванова. Μ., 1958, стр. 17.

90

Ср. комментарий, прим. 99.

91

А. Н. Веселовский, Собрание сочинений, т. 2, вып. 1, СПб., 1913, стр. 146–147.

92

Ср. предисловие Е. Э. Бертельса в книге: Калила и Димна. Перевод И. Ю. Крачковского и И. П. Кузьмина. Под ред. И. Ю. Крачковского. Изд. 2-е. Μ., 1957, стр. 11. Эта мысль высказывалась в научной литературе неоднократно, ср.: Th. Benfey. Pantschatantra, I. Leipzig, 1854, S. 298; Th. Nö1deke. Zu Kalila wa Dimna. «Zeitschrift der Deutschen Morgenlandischen Gesellschaft», Bd. 59, Leipzig, ‘1905, S. 797. T. Нёльдеке, впрочем, указывал, что глава о суде над Димиой обнаруживает ловкость хитрого шакала и что обвинение против него строится в этой главе только на подслушанных разговорах (Th. Nö1deke. Burzoes Einleitung zu dem Buche Kalila wa Dimna. «Schriften der Wissenschaftliche Gesellschaft in Strassburg», Heft 12, Strassburg, 1912, S. 2, Anm. 4).

93

Калила и Димна, стр. 52–55. Об ал-Мукаффе см.: там же, стр. 6–8.

94

Там же, стр. 75.

95

G. Richter. Studien zur Geschichte der alteren arabischen Fürstenspiegel. Leipzig, 1932 (Leipziger Semitische Studien, N. F., Bd. III), SS. 23–28.

96

Калила и Димна, стр. 125–141.

97

См. комментарий, прим. 2.

98

По предположению шведского исследователя «Стефанйта и Ихнилата» Л. Шёберга (L.-О. Sjöberg. Stephanites und Ichnelates. UberlieÎerungsgeschichte und Text. Uppsala, 1962, SS. 55–86), первоначальная греческая редакция была краткой и состояла из восьми глав; в последующие греческие редакции был включен еще ряд глав арабского оригинала (см. стр. 112). Южнославянский перевод был сделан с дополненного варианта краткой редакции, состоявшего из десяти глав (ср. комментарий, прим. 102).

99

Ср. комментарий, прим. 68 и 79.

100

А. В. Рыстенко считал, что славянский перевод был сделан не позднее XII— начала XIII в., так как уже в древнейшем известном нам списке, конца XIII–XIV в. (ныне в ГБЛ, собр. Григоровича, № 54 (1736)), обнаруживаются вторичные чтения (А. В. Рыстенко. К истории повести «Стефанит и Ихнилат» в византийской и славяно-русской литературах, стр. 41). Возражая против этого вывода, Л. Шёберг справедливо заметил, что оригинал древнейшего списка вовсе не должен был отстоять ст него на целое столетие и датировка Рыстенко представляется поэтому чересчур ранней (L.-О. Sjöberg. Stephanites und Ichnelates, SS. 113–114).

101

Сопоставляя «Калилу и Димну» с другими баснями о зверях (Лафонтен, Крылов), И. Ю. Крачковский (в первом издании русского перевода: Калила и Димна. Перевод с арабского И. Ю. Крачковского и И. П. Кузьмина. Статья и примечания И. Ю. Крачковского. Μ.—Л., 1934, стр. 21–22) отмечал, что здесь звери не стали еще выразителями определенных типов: лев оказывается не храбрым, а трусливым, заяц может перехитрить льва, и т. д. Едва ли, однако, в этом следует видеть художественный недостаток «Калилы и Димны» и «Стефанита и Ихнилата». Герои-звери здесь не являются выражением какого-либо одного типа, но зато они типичны в более глубоком смысле: лев «Калилы и Димны» это типичный царь-тиран, один из тех, кого хорошо знали жители западных и восточных монархий; Ихнилат — столь же типичный придворный, и т. д.

102

Ср. комментарий, прим. 74.

103

Калила и Димна, изд. 2-е, стр. 140.

104

См. комментарий, прим. 71.

105

См.: Johannis de Capua Directorium vitae humanae… Publiée et annotee par J. Derenbourg. Paris, 1829 (Bibliothèque de l’ecole des hautes études, sciences philologiques et historiques, f. 72), pp. 132–133. Как и в славянской версии, главные герои — Калила и Димна — здесь абстрактные «звери» (р. 39).

106

Johannis de Capua Directorium vitae humanae…, pp. 108–123 (о сучке в глазу ближнего Димна здесь говорит в конце басни о двух женщинах, ср. комментарий, прим. 76 и 77). Ср. также немецкую версию, основанную на латинской: Das Buch der Beispiele der alten Weisen…, herausgeg. v. W. L. Holland. Stuttgart, 1860 (Bibliothek des litterarischen Vereinsin Stuttgart, LXI), S. 69.

107

L. Sudre. Les sources du Roman de Renart. Paris, 1893, pp. 63–66, 121–123. Историографию вопроса см.: Л. Колмачевский. Животный эпос на западе и у славян. Казань, 1882, стр. 1—55.

108

Reinaert. Willems Gedicht Van der Vos Reinerde und die Umarbeitung und Forsetzung Reinaerts Historie, herausgeg. und erläut. v. E. Martin. Paderborn, 1874, SS. 54–55, 76–77, 153–155, 235. Cp.: Gh. Potvin. Le Roman de Renard. Bruxelles, 1861, p. 232.

109

Повести о Куликовской битве. Издание подготовили Μ. Н. Тихомиров, В. Ф. Ржига, Л. А. Дмитриев. Изд. АН СССР, Μ., 1959 (серия «Литературные памятники»), стр. 36.

110

Μ. Μ. Бахтин. Проблемы поэтики Достоевского. Изд. 2-е. Μ., 1963.

Content

Стефанит и Ихнилат

ПРЕДИСЛОВИЕ

ГРЕЧЕСКИЙ ТЕКСТ «СТЕФАНИТА И ИХНИЛАТА»

О СТЕФАНИТЕ И ИХНИЛАТЕ

КНИГА ПЕРВАЯ

КНИГА ВТОРАЯ

КНИГА ТРЕТЬЯ

КНИГА ЧЕТВЕРТАЯ

КНИГА ПЯТАЯ

КНИГА ШЕСТАЯ

КНИГА СЕДЬМАЯ

КНИГА ВОСЬМАЯ

«СТЕФАНИТ И ИХНИЛАТ» В РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ XV в

Примечания