Иэн Рейд

Думаю, как все закончить

Посвящается Дону Рейду

Iain Reid

I’M THINKING OF ENDING THINGS

This edition published by arrangement with Transatlantic Literary Agency Inc. and The Van Lear Agency LLC

Copyright © 2016 by Iain Reid

© Наталия Осояну, перевод, 2020

Cover © Netflix 2020. Used with permission.

© ООО «Издательство АСТ», 2020

* * *

Я думаю, как все закончить.

Как только эта мысль приходит в голову, она остается. Прилипает. Застревает. Доминирует. Я мало что могу с ней поделать. Уж поверьте. Она не уходит. Она со мной, нравится мне это или нет. Она со мной, когда я ем. Когда ложусь спать. Она со мной, когда я сплю. Она со мной, когда я просыпаюсь. Она всегда со мной. Постоянно.

Я не слишком давно об этом думаю. Идея новая. Но в то же время кажется старой. Когда все началось? Что, если она не возникла в моей голове, а ее разработали заранее и вложили мне в сознание? Может ли невысказанная идея быть неоригинальной? Возможно, все это известно мне давным-давно. Возможно, именно так все и должно было закончиться.

Джейк однажды сказал: «Иногда мысль ближе к истине, к реальности, чем действие. Можно сказать что угодно, можно совершить что угодно, но мысль подделать нельзя».

Мысль подделать нельзя. И вот о чем я думаю.

Это меня беспокоит. В самом деле беспокоит. Может, мне следовало знать, чем все для нас закончится. Может, конец был предопределен с самого начала.

* * *

Дорога практически пуста. Здесь тихо. Безлюдно. Даже в большей степени, чем ожидалось. Так много всего можно увидеть, но маловато людей, построек или домов. Небо. Деревья. Поля. Заборы. Дорога и ее гравийные обочины.

– Хочешь, остановимся выпить кофе?

– Нет, спасибо, – говорю я.

– Это наш последний шанс перед тем, как мы въедем в по-настоящему фермерские края.

Я впервые навещаю родителей Джейка. Или навещу, когда мы приедем. Джейк. Мой парень. Он стал моим парнем не так давно. Это наше первое совместное путешествие, наша первая долгая поездка, поэтому странно, что я ощущаю ностальгию – из-за наших отношений, из-за него, из-за нас. Я должна быть взволнована, должна с нетерпением ожидать встречи, первой из многих. Но все не так. Совсем не так.

– Мне не надо ни кофе, ни закусок, – вновь говорю я. – Хочу быть голодной к ужину.

– Сомневаюсь, что сегодня будет обычное застолье. Мама в последнее время устает.

– Но ты же не думаешь, что она будет возражать, так? Что я с тобой?

– Нет, она будет рада. Она уже радуется. Мои старики хотят с тобой познакомиться.

– Тут кругом сплошные амбары. Ну надо же.

За эту поездку я увидела больше амбаров, чем за все предыдущие годы. Может, за всю жизнь. Они все выглядят одинаково. То коровы, то лошади. Овцы. Поля. И амбары. Такое огромное небо.

– На этих шоссе нет фонарей.

– Нет смысла освещать дорогу, слишком мало машин, – говорит Джейк. – Уверен, ты заметила.

– Ночью, наверное, очень темно.

– Да уж.

Такое чувство, что я знаю Джейка дольше, чем на самом деле. Сколько времени прошло… месяц? Шесть недель, а может, семь? Мне бы следовало помнить, сколько. Допустим, семь недель. У нас подлинная связь, редкая и сильная привязанность. Я никогда не испытывала ничего подобного.

Я поворачиваюсь в кресле к Джейку, хватаю себя за левую ногу и, подтянув, сажусь на нее, как на подушку.

– Ну и как много ты им про меня рассказал?

– Моим родителям? Достаточно много, – говорит он и бросает на меня быстрый взгляд. Мне нравится этот взгляд. Я улыбаюсь. Меня к нему так тянет.

– Что ты им сказал?

– Что встретил хорошенькую девушку, которая пьет слишком много джина.

– А мои родители не знают, кто ты.

Он думает, я шучу. Но это не шутка. Они понятия не имеют о его существовании. Я им не рассказала про Джейка, даже не упомянула о том, что с кем-то встречаюсь. Ни слова. И я все думаю: надо сказать хоть что-то. Ведь столько возможностей было. Но я постоянно была не до конца уверена, а потому молчала.

Джейк как будто собирается заговорить, но передумывает. Протягивает руку и включает радио. Тихонько. Единственная музыка, которую мы смогли отыскать, просканировав весь диапазон частот несколько раз, – какая-то радиостанция, транслирующая кантри. Старые песни. Джейк кивает в такт очередной, без слов негромко напевает ее себе под нос.

– Никогда раньше не слышала, чтобы ты пел с закрытым ртом, – говорю я. – У тебя здорово получается.

Не думаю, что мои родители однажды узнают про Джейка – ни сейчас, ни задним числом. Пока мы едем по пустынному сельскому шоссе к его ферме, от этой мысли мне становится грустно. Я чувствую себя эгоистичной, эгоцентричной. Я должна сказать Джейку, о чем думаю. Просто об этом очень трудно говорить. Стоит мне озвучить свои сомнения, обратного пути не будет.

Я уже более-менее решилась. Почти уверена, что все закончу. Из-за этого я даже меньше нервничаю при мысли о встрече с его родителями. Мне любопытно посмотреть, как они выглядят, но теперь я чувствую угрызения совести. Джейк наверняка думает, что поездка на ферму – это знак приверженности с моей стороны, свидетельство того, что наши отношения становятся серьезнее.

Он сидит здесь, рядом со мной. О чем он только думает? Он понятия не имеет. Это будет нелегко. Не хочется причинять ему боль.

– Откуда ты знаешь эту песню? И разве мы ее уже не слышали? Дважды?

– Это классика кантри, а я вырос на ферме. Я ее знаю по умолчанию.

Он не подтверждает, что мы слышали эту песню уже дважды. Какая радиостанция повторяет одну и ту же песню дважды в течение часа? Я больше не слушаю радио; может, именно этим они сейчас и занимаются. Может, это нормально. Я даже не знаю. А может, все старые кантри-песни звучат для меня одинаково.

Почему я ничего не помню о своем последнем путешествии на автомобиле? Я даже не могу сказать, когда оно случилось. Смотрю в окно, но на самом деле ничего не вижу. Просто коротаю время, как обычно происходит в машине. В машине оно так и летит, как пейзаж снаружи.

И это очень плохо. Джейк много рассказывал мне о здешнем пейзаже. Говорил, как он ему нравится. Говорил, как скучает по здешним местам, когда уезжает. Особенно по полям и небу, так он сказал. Я уверена, что здесь красиво, спокойно. Но это трудно ощутить, когда сидишь в движущейся машине. Я пытаюсь вобрать в себя как можно больше.

Мы проезжаем мимо заброшенной фермы, от которой остался только фундамент главного дома. По словам Джейка, тут все сгорело лет десять назад. За фундаментом виднеется ветхий сарай, а на переднем дворе – качели. Но они выглядят новыми. Не старыми и ржавыми, не выцветшими от смены времен года.

– А откуда там новые качели? – спрашиваю я.

– Где?

– На той сожженной ферме. Там больше никто не живет.

– Дай знать, если тебе станет холодно. Тебе не холодно?

– Все в порядке, – говорю я.

Стекло прохладное. Я прижимаюсь к нему головой. Ощущаю вибрацию двигателя, каждую неровность дорожного полотна. Нежный массаж мозга. В этом есть что-то гипнотическое.

Я не говорю ему, что стараюсь не думать о Названивающем. Я вообще не хочу думать о Названивающем или о его сообщении. Только не сегодня. Я также не хочу говорить Джейку, что стараюсь не видеть свое отражение в оконном стекле. Для меня это день-без-зеркал. Совсем как в тот раз, когда мы с Джейком познакомились. Эти мысли я держу при себе.

Вечер викторин в университетском пабе. Вечер нашего знакомства. Университетский паб – не то место, где я провожу много времени. Я не студентка. Уже нет. Там я чувствую себя старой. Я никогда не ела в пабе. У разливного пива землистый привкус.

Я не рассчитывала в тот вечер с кем-то познакомиться. Пришла с подругой. Впрочем, мы не особо интересовались викториной. Сидели за кувшином и болтали.

Думаю, подруга захотела встретиться в университетском пабе, так как хотела, чтобы я там познакомилась с парнем. Она этого не говорила, но похоже, таков был ход ее размышлений. Джейк и его друзья сидели за соседним столиком.

Викторины меня не интересуют. И дело не в том, что я не считаю их забавными. Просто это не мое. Я бы предпочла пойти куда-то, где не так шумно, или остаться дома. Дома у пива не бывает землистого привкуса.

Команда Джейка называлась «Брови Брежнева».

– А кто такой Брежнев? – спросила я его.

Там царил шум и гам, из-за музыки мы почти кричали друг на друга. Наш разговор длился уже несколько минут.

– Он был советским инженером, работал в металлургии. Эпоха застоя. У него брови походили на пару чудовищных гусениц.

Вот о чем я и говорю. Название команды Джейка. Оно было забавным и вместе с тем имело скрытый смысл, демонстрирующий познания в истории советской коммунистической партии. Я не знаю почему, но подобные вещи сводят меня с ума.

Названия команд всегда такие. А если нет, то у них есть откровенный сексуальный подтекст. Еще одна называлась «У нас с раскладным диваном один талант на двоих!».

Я сказала Джейку, что на самом деле не люблю викторины, особенно в подобных местах.

– Викторина позволяет узнать интересные мелочи, – ответил он. – А еще это причудливая разновидность соперничества, загримированного под апатию.

Джейка не назовешь писаным красавцем. Он привлекателен главным образом своей необычностью. В тот вечер он не сразу бросился мне в глаза. Но оказался самым интересным. Меня редко прельщает безупречная красота. А Джейк выглядел так, словно был не совсем частью группы, словно его туда притащили, потому что команда зависела от его ответов. Меня сразу же потянуло к нему.

Джейк высокий, сутулый и весь какой-то неровный, с резкими скулами. Чуть тощий. Эти выступающие скулы, точно у скелета, понравились мне с первого взгляда. Его темные, полные губы компенсируют недокормленный вид. Толстые, мясистые и пухлые, особенно нижняя. Волосы у него были короткие и нечесаные, и еще, похоже, длиннее с одной стороны – а может, отличались по текстуре, как будто слева и справа его подстригли по-разному. Его шевелюра не выглядела ни грязной, ни недавно вымытой.

Он был чисто выбрит и носил серебряные очки в тонкой оправе, правую дужку которых рассеянно поправлял. Иногда подталкивал их указательным пальцем к переносице. Я заметила, что у него была такая привычка: сосредотачиваясь на чем-то, он нюхал тыльную сторону ладони или, по крайней мере, держал ее под носом. Он так часто делает до сих пор. На нем были джинсы и простая футболка – серая, а может, голубая. Она выглядела так, словно ее стирали сотни раз. Джейк часто моргал. Я заметила, что он застенчив. Мы могли бы просидеть там всю ночь, рядом друг с другом, и он не сказал бы мне ни слова. Улыбнулся мне один раз, да и только. Если бы все зависело от него, мы бы никогда не познакомились.

Я поняла, что он не собирается ничего говорить, поэтому начала первой:

– Вы, ребята, неплохо справляетесь.

Это было первое, что я сказала Джейку.

Он поднял бокал с пивом.

– У нас крепкое подспорье.

Вот и все. Лед тронулся. Мы еще немного поговорили. Затем он очень небрежно сказал:

– Я полигистер[1].

Я уклончиво пробормотала что-то вроде «ага» или «ух ты». Я не знала такого слова.

Джейк сказал, что хотел назвать команду «Ипсеити»[11]. Еще одно незнакомое слово. Поначалу я хотела притвориться, будто это не так. Я уже поняла, несмотря на его осторожность и сдержанность, что он необыкновенно умен. Джейк ни в коем случае не был агрессивен. Не пытался меня подцепить. Обошелся без реплик из дрянного сценария. Просто наслаждался разговором. Мне показалось, что он не так уж часто ходит на свидания.

– Не думаю, что знаю это слово, – сказала я. – Или то, другое.

Я решила, что, как и большинство мужчин, он, вероятно, захочет мне все объяснить. Ему это понравится больше, чем если бы он думал, что я уже знаю эти слова и обладаю таким же разнообразным словарным запасом.

– «Ипсеити» – это по сути просто еще один синоним самости или индивидуальности. От латинского ipse, что означает «сам».

Знаю, эта часть звучит педантично, поучительно и отталкивающе, но поверьте мне, все было не так. Совсем не так. Только не от Джейка. В нем ощущалась доброта, притягательная, естественная кротость.

– Я подумал, это будет хорошее название для нашей команды, учитывая, что нас много, но мы не похожи ни на одну другую команду. И поскольку мы играем под одним названием, это создает идентичность, единство. Извини, я не знаю, есть ли в моих словах какой-то смысл, и они определенно скучные.

Мы оба рассмеялись, и мне показалось, что больше в пабе никого нет. Я выпила немного пива. Джейк был забавным. По крайней мере, у него было чувство юмора. Я все еще не думала, что он такой же смешной, как я. Большинство мужчин, которых я встречаю, не такие.

Позже, ночью, он заметил:

– Просто люди не слишком забавные. На самом деле они не такие. Нечто забавное – это редкость. – Джейк сказал это так, будто точно знал, о чем я думала раньше.

– Не знаю, правда ли это, – сказала я. Мне нравились такие категоричные заявления о «людях». Под его маской сдержанности бурлила глубокая уверенность в себе.

Когда я поняла, что он и его товарищи по команде собираются уходить, то подумала попросить его номер телефона или дать ему свой. Я очень хотела, но не могла. Не хотела, чтобы он чувствовал себя так, будто обязан позвонить. Конечно, я хотела, чтобы ему захотелось позвонить. Действительно хотела. Но внушила себе, что мы еще увидимся где-нибудь поблизости. Это был университетский городок, а не большой город. Я бы на него наткнулась. Как оказалось, мне не пришлось ждать такого шанса.

Должно быть, он сунул записку мне в сумочку, когда пожелал спокойной ночи. Я нашла ее, вернувшись домой:

Если бы у меня был твой номер, мы могли бы поговорить, и я бы рассказал тебе что-нибудь забавное.

Внизу записки он написал свой номер телефона.

Перед сном я поискала, что значит слово «полигистер». Я рассмеялась и поверила ему.

* * *

– Все еще не верится. Как же такое могло произойти?

– Мы все потрясены.

– Здесь никогда не случалось ничего столь ужасного.

– Да, такого не бывало.

– За все годы, что я тут работаю.

– Думаю, что нет.

– Прошлой ночью заснуть не смогла. Сна ни в одном глазу.

– Со мной то же самое. Никак не могу прийти в себя. Я почти не ем. Видела бы ты мою жену, когда я все ей рассказал. Я уж подумал, ее сейчас стошнит.

– Как же он мог такое устроить, довести до конца? Подобные вещи не делают по прихоти. Так не бывает.

– Страшно все это, да уж. Страшно и тревожно.

– Так ты его знал? Вы были приятелями?

– Нет-нет. Мы не дружили. Мне кажется, он ни с кем не сблизился. Он был одиночкой. Уж такой характер. Держался особняком. Вещь в себе. Некоторые знали его получше. Но… сама понимаешь.

– Просто с ума сойти. Кажется, что это нереально.

– Да, это ужасно – и, к сожалению, очень реально.

* * *

– Как там дороги?

– Неплохо, – говорит он. – Немного скользко.

– Хорошо, что хоть снега нет.

– Надеюсь, и не будет.

– Похоже, снаружи холодно.

По отдельности мы оба ничем не примечательны. Мне кажется, об этом стоит упомянуть. Сочетание наших элементов – долговязости Джейка с моей откровенной низкорослостью – не имеет смысла. Одна в толпе, я чувствую себя стиснутой со всех сторон, незаметной. Джейк, несмотря на свой рост, тоже сливается с окружением. Но когда мы вместе, я вижу, что люди смотрят на нас. Не на него и не на меня, а на нас. По отдельности я теряюсь на фоне толпы. Он тоже. Как пара мы выделяемся.

За шесть дней после встречи в пабе мы трижды нормально пообедали, дважды прогулялись, выпили кофе и посмотрели кино. Мы все время разговаривали. Мы были близки. Джейк дважды говорил, увидев меня голой, что я напоминаю ему – в хорошем смысле, как он подчеркнул, – молодую Уму Турман, «заархивированную» Уму Турман. Он назвал меня «заархивированной». Это было подходящее слово. Его слово.

Он никогда не называл меня сексуальной. И это прекрасно. Он назвал меня хорошенькой и пару раз сказал «красивая», как это делают парни. Однажды он назвал меня терапевтической. Я подобного ни от кого не слышала. Это было сразу после того, как мы дурачились.

Я предполагала, что это может случиться – дурачество, но оно не было запланированным. Мы только начали целоваться на моем диване после ужина. Я приготовила суп. На десерт распили бутылку джина. Передавали ее туда-сюда, делая большие глотки прямо из горла, как школьники, которые решили напиться перед танцами. В происходящем ощущалась неотложность, и ее не было в предыдущие разы, когда мы целовались. Когда бутылка была наполовину выпита, мы перешли к кровати. Он снял с меня топ, я расстегнула молнию на его брюках. Он позволил мне делать то, что я хотела.

Он все повторял: «Поцелуй меня, поцелуй меня». Даже если я останавливалась всего на три секунды. «Поцелуй меня», снова и снова. В остальном он был спокоен. Свет мы выключили, и я едва слышала его дыхание.

Я не очень хорошо его видела.

– Давай будем действовать руками, – сказал он. – Только руками.

Я думала, мы собираемся заняться сексом. Не знала, что сказать. Согласилась. Я никогда не делала так раньше. Когда все закончилось, он рухнул на меня. Так мы и лежали, закрыв глаза и тяжело дыша. Потом он перевернулся на другой бок и вздохнул.

Не знаю, сколько времени прошло, но в конце концов Джейк встал и пошел в ванную. Я лежала, смотрела, как он идет, слушала, как течет вода. Услышала, как в туалете сработал бачок. Джейк вышел не сразу. Я смотрела на свои пальцы ног, шевеля ими.

Тогда я подумала, что должна рассказать ему о Названивающем. Но просто не могла, хотела про все забыть. Если бы я решилась, то все сразу стало бы гораздо серьезнее, чем мне хотелось. В тот раз я сильнее всего приблизилась к тому, чтобы рассказать.

Я лежала одна, когда мне на ум пришло одно воспоминание. Совсем маленькой, где-то лет в шесть-семь, я проснулась однажды ночью и увидела у своего окна мужчину. Я уже давно об этом случае не думала. Я не часто говорю – или даже думаю – о нем. Это какое-то смутное, отрывочное воспоминание. Но то, что всплывает в разуме, я помню отчетливо. Это не та история, которую рассказывают за столом на званом обеде. Не представляю, что люди подумают, услышав ее. Я и сама не знаю, что о ней думать. Не понимаю, почему тем вечером о ней вспомнила.

Как мы осознаем, что столкнулись с чем-то угрожающим? Как замечаем, что перед нами что-то опасное? Инстинкт всегда побеждает разум. Ночью, когда я просыпаюсь в одиночестве, это воспоминание все еще пугает меня. Чем старше я становлюсь, тем сильнее страх. Каждый раз, когда я думаю о человеке в окне, он становится все страшнее. И возможно, каждый раз, когда я вспоминаю о нем, все становится только хуже, чем было. Не знаю.

Той ночью я проснулась без всяких причин. Мне не нужно было в туалет. В комнате царила полная тишина. Я не лежала, сонная, в постели. Мгновенно ощутила полную ясность ума. Это было для меня необычно. Мне всегда требуется несколько секунд или даже минут, чтобы полностью прийти в себя. Но в тот раз я проснулась, словно от пинка.

Я лежала на спине, что тоже было необычно. Обычно я сплю на боку или на животе. Одеяло плотно укутывало меня со всех сторон, как будто его только что подоткнули. Мне было жарко, я вспотела. Подушка намокла. Дверь в комнату была закрыта, а ночник, который я обычно оставляла включенным, не горел. В комнате царил мрак.

Верхний вентилятор работал на полную мощность. Он быстро вращался, я хорошо это помню. Вертелся как сумасшедший. Казалось, вот-вот слетит с потолка. Это были единственные звуки, которые доносились до моих ушей – равномерный гул мотора и лопасти, рассекающие воздух.

Дом был не новый, и я всегда что-то слышала – трубы или какой-нибудь скрип, – если просыпалась посреди ночи. Странно, но в тот момент я больше не слышала ничего. Я лежала, настороженно прислушиваясь, сбитая с толку.

И вот тогда-то и увидела его.

Моя комната находилась в задней части дома. Это была единственная спальня на первом этаже. Окно было прямо передо мной, ни широкое, ни высокое. Человек просто стоял там. Снаружи.

Я не видела его лица. Оно было выше оконной рамы. Я могла видеть его торс, только половину торса. Он слегка покачивался. Шевелил руками, время от времени потирая ладони, как будто пытался согреть их. Я это очень хорошо помню. Он был очень высокий, очень худой. Его ремень – я помню его поношенный черный ремень – был застегнут так, что лишняя часть свисала спереди, как хвост. Самый высокий человек из всех, кого я когда-либо видела.

Я долго наблюдала за ним. Не шевелилась. Он продолжал стоять прямо напротив окна, потирая ладони. Он выглядел так, словно отдыхал от тяжелой физической работы.

Но чем дольше я наблюдала за ним, тем больше мне казалось – чувствовалось, – что он видит меня, пусть его голова и глаза находятся над верхней частью окна. В этом не было никакого смысла. Ничто из происходящего не имело смысла. Если я не вижу его глаз, как он может смотреть на меня? Я знала, что это не сон. Но это не было и не сном. Этот человек наблюдал за мной. Поэтому там и стоял.

Снаружи звучала тихая музыка, но я не могу вспомнить мотив как следует. Я едва его расслышала. И поначалу, когда проснулась, ничего такого не заметила. Но музыка появилась, когда я увидела человека у окна. Не уверена, то ли это была запись, то ли кто-то напевал себе под нос. Это длилось долго – я думаю, много минут, может быть, час.

А потом мужчина помахал рукой. Я этого не ожидала. Честно говоря, не знаю, был ли это определенно взмах или просто такое движение руки. Может, всего лишь волнообразный жест.

И он изменил все. Оставил какой-то злобный отпечаток, словно незнакомец намекал, что теперь я никогда не буду одна, что он всегда будет поблизости, что он вернется. Мне вдруг стало страшно. И дело вот в чем: сейчас это чувство так же реально для меня, как и тогда. Я все вижу как наяву.

Я зажмурилась. Хотела закричать, но не смогла. Я заснула. А когда наконец-то открыла глаза, наступило утро. И человек исчез.

Потом я думала, что все повторится. Что он опять придет и будет смотреть. Но он не пришел. По крайней мере к моему окну.

Однако я всегда чувствовала себя так, словно он где-то рядом. Он всегда где-то рядом.

Иногда мне казалось, что я его видела. Допустим, проходила мимо окна – обычно такое случалось ночью – и замечала высокого мужчину, сидящего со скрещенными ногами на скамейке перед моим домом. Он не шевелился и смотрел в мою сторону. Я не понимаю, как просто сидящий на скамейке незнакомец может быть опасным, но этот определенно им был.

Он находился далеко, я не могла разглядеть его лицо и понять, смотрит он на меня или нет. Я ненавидела, когда он попадался мне на глаза. Это происходило нечасто. Но я эти моменты ненавидела. И ничего не могла с ним поделать. Незнакомец не делал ничего плохого. Но он вообще ничего не делал. Не читал. Не разговаривал. Просто сидел. Откуда он взялся? Это, наверное, было хуже всего. Может, я все выдумала. Абстракции такого рода могут казаться наиболее реальными.

Когда Джейк вернулся из ванной, я лежала на спине, как он меня оставил. Покрывала были в беспорядке. Одна из подушек валялась на полу. Наша одежда была разбросана вокруг, отчего комната смахивала на место преступления.

Джейк стоял в ногах кровати, не говоря ни слова, и казалось, прошло неестественно много времени. Я видела его голым, когда он лежал, но не стоял. Тело у Джейка было бледным, худым и жилистым. Он нашел свое нижнее белье на полу, натянул его и забрался обратно в постель.

– Хочу остаться на ночь, – сказал он. – Все так здорово. Не хочу тебя покидать.

По какой-то причине, именно в этот момент, когда он скользнул ко мне и его нога потерлась о мою, я захотела, чтобы он меня приревновал. Я никогда раньше не испытывала такого сильного желания. Оно появилось из ниоткуда.

Я посмотрела на Джейка, как он лежит с закрытыми глазами, на животе. У нас обоих были влажные от пота волосы. Его лицо, как и мое, раскраснелось.

– Все было так здорово, – сказала я и стала щекотать ему поясницу кончиками пальцев. Он застонал в знак согласия. – Мой последний бойфренд… с ним не было… настоящая связь встречается редко. Отношения бывают физическими, да и только. Экстремальная физическая разрядка, и ничего больше. Вас друг к другу тянет с неимоверной силой, но все это длится недолго.

До сих пор не знаю, что на меня нашло. Это было не совсем правдой, и с чего бы мне вспоминать о другом бойфренде в такой момент? Джейк никак не отреагировал. Он просто повернул лицо ко мне, продолжая лежать, и сказал:

– Продолжай. Так приятно. Люблю, когда ты ко мне прикасаешься. Ты очень нежная. Терапевтическая.

– Твои прикосновения мне тоже приятны, – сказала я.

Через пять минут дыхание Джейка изменилось. Он заснул. Мне было жарко, и я не стала укрываться одеялом. В комнате стояла тьма, но глаза привыкли, и я все еще видела пальцы своих ног. Потом услышала, как на кухне зазвонил телефон. Было уже очень поздно. Слишком поздно для звонков. Я не встала, чтобы ответить. Никак не могла заснуть. Ворочалась с боку на бок. Телефон звонил еще три раза. Мы с Джейком остались в постели.

Когда я проснулась утром, позже обычного, Джейка уже не было. Я лежала под одеялом. У меня болела голова, пересохло во рту. Бутылка джина стояла на полу, пустая. На мне было нижнее белье и майка, но я не помнила, когда их надела.

Надо было сказать Джейку о Названивающем. Теперь я понимаю. Я обо всем должна была рассказать ему, когда все началось. Я должна была кому-нибудь рассказать. Но не сочла те звонки значительными, а потом они такими стали. Теперь-то я понимаю свою ошибку.

Когда он позвонил в первый раз, то ошибся номером. И все. Ничего серьезного. Никаких поводов для беспокойства. Звонок раздался в тот самый вечер, когда я встретила Джейка в пабе. Неправильный номер набирают нечасто, но случай вполне нормальный. Телефон вырвал меня из глубокого сна. Единственной странностью был голос Названивающего – напряженный, а говорил он медленно, размеренно и как-то устало.

С самого начала, с той первой недели с Джейком, даже с первого свидания, я замечала в нем странные мелочи. Мне не нравится, что я подмечаю такие вещи. Но так уж выходит. Даже сейчас, в машине. Я замечаю его запах. Он очень тонкий. Но в замкнутом пространстве ощущается. Он не дурной. Не знаю, как его описать. Это просто запах Джейка. Так много мелких деталей, которые мы узнаем за столь малое время. Прошли недели, а не годы. Очевидно, есть вещи, которых я о нем не знаю. И есть вещи, которых он обо мне не знает. Вроде Названивающего.

Названивающий был мужчиной, это я расслышала – средних лет, а может, и старше, – но с отчетливо женственным голосом, как будто он нарочно говорил как женщина, а то и просто выше и нежнее. Голос был неприятно искажен. Я его не узнавала. Этот человек был мне не знаком.

Я довольно долго снова и снова прослушивала его первое сообщение, пытаясь обнаружить что-нибудь знакомое. Не смогла. И до сих пор не могу.

После того, первого, звонка, когда я объяснила Названивающему, что он, наверное, ошибся номером, он сказал своим скрипучим женоподобным голосом: «Извините». Подождал еще пару секунд и повесил трубку. После этого я совсем забыла о случившемся.

На следующий день увидела уведомление о двух пропущенных звонках. Оба были приняты в середине ночи, когда я спала. Я проверила список пропущенных звонков и увидела, что они поступили с того же номера, с которого звонил вчерашний незнакомец. Это было странно. Зачем ему перезванивать? Но вот что действительно странно и необъяснимо, вот что расстраивает меня до сих пор: звонки поступили с моего собственного номера.

Сначала я в это не поверила. Даже не узнала свой номер. До меня не сразу дошло. Я подумала, это ошибка. Иначе никак. Но я перепроверила и убедилась, что смотрю на список пропущенных звонков, а не на что-то другое. Это определенно был список пропущенных звонков. И он там был. Мой номер.

Только через три или четыре дня Названивающий оставил свое первое голосовое сообщение. Вот тогда-то все стало по-настоящему жутко. Я все еще не удалила то сообщение. Как и остальные. Все семь штук. Не знаю, почему я их сохранила. Возможно, я все еще думаю, что смогу рассказать о них Джейку.

Я лезу в сумочку, достаю телефон и набираю номер.

– Кому звонишь? – спрашивает Джейк.

– Просто проверяю сообщения.

Я слушаю первое сохраненное сообщение. Это первое голосовое сообщение, которое оставил Названивающий.

«Остается решить только один вопрос. Мне страшно. Я чувствую себя немного сумасшедшим. Я не в себе. Предположения верны. Я ощущаю, как растет мой страх. Теперь настало время для ответа. Только один вопрос. Нужно ответить на один вопрос».

Сообщения не агрессивные и не угрожающие. И голос тоже. Я так не думаю. Хотя теперь уже не уверена. Они определенно грустные. Голос у Названивающего печальный, возможно немного разочарованный. Я не знаю, что означают его слова. Они кажутся бессмысленными, но бредом их не назовешь. И они всегда одни и те же. Слово в слово.

Ну вот и они, две самые интересные вещи в моей нынешней жизни. Я встречаюсь с Джейком, и кто-то другой, какой-то мужчина, оставляет мне странные голосовые сообщения. У меня мало секретов.

Иногда я лежу в постели и крепко сплю, а потом просыпаюсь и вижу пропущенный звонок. Он обычно звонит посреди ночи, где-то в три часа. И звонок всегда поступает с моего собственного номера.

Однажды он позвонил, когда мы с Джейком смотрели фильм в постели. Когда высветился мой номер, я ничего не сказала, но сделала вид, что жую, и передала трубку Джейку. Он ответил и сказал, что это какая-то старуха, которая ошиблась номером. Он казался равнодушным. Мы продолжили смотреть фильм. В ту ночь я плохо спала.

С тех пор как начались эти звонки, мне снились кошмары, очень страшные сны, и я дважды просыпалась среди ночи в некоторой панике, чувствуя, что кто-то находится в моей квартире. Такого со мной еще никогда не случалось. Это ужасное ощущение. На секунду или две мне кажется, что кто-то находится прямо в комнате, стоит в углу, совсем близко, наблюдает за мной. Это так реально и страшно. Я не могу пошевелиться.

Я плыву в полудреме, но через минуту или около того полностью просыпаюсь и иду в ванную. В квартире всегда очень тихо. Я включаю воду в раковине, и она журчит так громко, ведь вокруг ни звука. У меня сердце колотится. Я вся мокрая от пота, и однажды мне пришлось сменить пижаму, потому что она промокла насквозь. Обычно я не потею, по крайней мере так сильно. Такое неприятное чувство. Уже слишком поздно рассказывать Джейку. Я просто нервничаю чуть больше, чем обычно.

Однажды ночью, пока я спала, незнакомец позвонил двенадцать раз. В тот вечер он не оставил никакого сообщения. Но было двенадцать пропущенных звонков. Все с моего номера.

Большинство людей после такого попытались бы как-то решить проблему, но я ничего не сделала. Я не могла позвонить в полицию. Он никогда не угрожал мне, не говорил ничего плохого или жестокого. Вот что странно: он вообще не хочет говорить. Впрочем, нет, не так: именно говорить он хочет. А вот беседовать не желает. Всякий раз, когда я пыталась ответить на его звонок, он просто вешал трубку. Он предпочитает оставлять свои загадочные послания.

Джейк не обращает внимания. Он за рулем, так что я снова слушаю сообщение.

«Остается решить только один вопрос. Мне страшно. Я чувствую себя немного сумасшедшим. Я не в себе. Предположения верны. Я ощущаю, как растет мой страх. Теперь настало время для ответа. Только один вопрос. Нужно ответить на один вопрос».

Я столько раз его слушала. Снова и снова.

Внезапно все зашло слишком далеко. Это было то же самое сообщение, что и всегда, слово в слово, но на этот раз в конце появилось что-то новое. Последнее сообщение, которое я получила, изменило ситуацию. Оно было хуже всех. По-настоящему жутким. В ту ночь я вообще не могла заснуть. Чувствовала себя испуганной и глупой из-за того, что не прекратила звонки раньше. Я чувствовала себя глупо из-за того, что не рассказала о сообщениях Джейку. Я все еще расстроена из-за этого.

«Остается решить только один вопрос. Мне страшно. Я чувствую себя немного сумасшедшим. Я не в себе. Предположения верны. Я ощущаю, как растет мой страх. Теперь настало время для ответа. Только один вопрос. Нужно ответить на один вопрос».

И затем…

«А теперь я скажу то, что тебя расстроит: я знаю, как ты выглядишь. Я знаю твои ступни и ладони, твою кожу. Я знаю твою голову, твои волосы и твое сердце. Тебе не следует грызть ногти».

Я решила, что обязательно отвечу, когда он позвонит в следующий раз. Скажу, чтобы прекратил. Даже если он ничего не ответит, я все равно ему скажу. Может, этого хватит.

Зазвонил телефон.

– Зачем ты мне звонишь? Откуда у тебя мой номер телефона? Ты не можешь и дальше так продолжать, – сказала я вне себя от злости и страха. Его звонки больше не казались случайностью. Он не просто набрал номер наугад. Он не собирался останавливаться. Не собирался исчезать, ему что-то было нужно. Чего он от меня хочет? Почему именно я?

– С тобой что-то не так. Я не могу тебе помочь! – Я начала кричать.

– Но ты же сама мне позвонила, – сказал он.

– Что?

Я отключилась и отшвырнула телефон. Моя грудь тяжело вздымалась.

Знаю, это просто дурацкое совпадение, но я грызу ногти с пятого класса.

* * *

– В тот вечер, когда ты позвонил, у нас был званый ужин. Я приготовила на десерт пирог с пеканом и соленым карамельным соусом. И тут звонок. Когда мы обо всем узнали, вечер был испорчен. До сих пор помню каждое твое слово.

– Дети были на улице, когда я сам узнал. Сразу же позвонил тебе.

– Он был в депрессии или болен? Мы не в курсе, он страдал от депрессии?

– Судя по всему, антидепрессантов он не принимал. Но у него были секреты. Уверен, их было много.

– Да уж.

– Если бы мы только знали, насколько все серьезно. Если бы были хоть какие-то признаки. Всегда есть признаки. Люди не совершают подобное просто так.

– Его поступок продиктован не разумом.

– Это верно, хорошая мысль.

– Он не такой, как мы.

– Нет-нет. Совсем не такой, как мы.

– Когда у тебя ничего нет, то и терять нечего.

– Ага. Нечего терять.

* * *

Я думаю, мы многое узнаем о других не из того, что они нам говорят. Мы многое узнаём, когда наблюдаем за людьми. Они могут сказать нам все, что вздумается. Как однажды заметил Джейк, всякий раз, когда кто-то говорит «Рад познакомиться», он на самом деле думает о чем-то другом, выносит какое-то суждение. Чувство «радости» на самом деле не описывает то, что люди думают или ощущают, но они так говорят – и мы слушаем.

Джейк сказал мне, что наши отношения имеют свою валентность. Валентность. Вот какое слово он употребил.

И если все так, то отношения могут быть днем такие, а вечером – другие; от часа к часу они изменяются. Лежать в постели – это одно. Когда мы завтракаем вместе и когда еще рано, то почти не разговариваем. Я люблю поболтать, хотя бы немного. Это помогает мне проснуться. Особенно если беседа забавная. Ничто так не будит меня, как смех – достаточно всего разок рассмеяться, в особенности от души. Это лучше, чем кофеин.

Джейк предпочитает на завтрак хлопья или тосты. Он любит есть в тишине. А еще читать. Он всегда читает. В последнее время – эту книгу Кокто. Он, наверное, перечитал ее уже раз пять.

Но еще он просто читает все, что доступно. Сначала я думала, что он молчит за завтраком, потому что сильно увлекся книгой. Тут я бы его поняла, хотя сама устроена иначе. Сама я так читать не могу. Мне нравится, когда времени достаточно, когда можно по-настоящему погрузиться в историю. Я не люблю разом читать и есть.

Но чтение ради процесса как такового меня раздражает. Джейк способен читать все, что угодно: газету, журнал, надписи на коробках из-под хлопьев и на паршивых флаерах, меню на вынос – все подряд.

– Эй, как по-твоему, секреты в отношениях – изначально несправедливы, плохи или аморальны? – спрашиваю я.

Он застигнут врасплох. Смотрит на меня, потом снова на дорогу.

– Даже не знаю. Зависит от секрета. Он важный? Их больше одного? Сколько? И что человек скрывает? Впрочем, разве тебе не кажется, что в любых отношениях есть секреты? Даже в тех, которые длятся всю жизнь, даже в браках длиной в пятьдесят лет они тоже есть.

На пятое утро, когда мы завтракали вместе, я прекратила попытки завязать разговор. Я вообще не шутила. Села. Поела хлопья. Марку хлопьев выбрал Джейк. Я оглядела комнату. И стала наблюдать за ним. Подмечать детали. Я думала – это хорошо. Вот так мы по-настоящему узнаем друг друга.

Он читал журнал. Под нижней губой виднелась тонкая белая пленка или что-то вроде налета, образовавшегося в уголках рта, в ложбинках, где сходятся верхняя и нижняя губы. Это белое вещество я замечала на его губах почти каждое утро. После того, как он принимал душ, оно обычно исчезало.

Что это? Зубная паста? Или все дело в том, что он всю ночь дышал ртом? Или это нечто вроде козюлек из глаз, только по краям рта? Когда он читал, то жевал очень медленно, как будто экономил энергию, как будто, сосредоточившись на словах, не мог быстро глотать. Иногда между последним движением челюсти и глотанием наступала долгая пауза.

Он набирал из миски еще одну полную до краев ложку не сразу, потом рассеянно поднимал ее вверх. Я думала, он хоть раз капнет молоком себе на подбородок – так полна была каждая ложка. Но он этого не сделал. Все помещал в рот, не пролив ни единой капли. Он клал ложку в миску и вытирал подбородок, хотя на том ничего не было. И делал все это как будто в забытьи.

Его челюсть очень напряжена и мускулиста. Даже сейчас. Даже когда он сидит за рулем.

Как перестать думать о завтраке с ним через двадцать или тридцать лет? У него каждый день будет появляться этот белый налет? Или все станет хуже? Люди в отношениях часто о таком думают? Я увидела, как он сглотнул – этот его выпуклый кадык похож на корявую персиковую косточку, застрявшую в горле.

Иногда после еды, обычно после обильной трапезы, его тело издает звуки, как остывающий автомобиль после долгой езды. Я слышу, как жидкости перемещаются в небольших пространствах. За завтраком такое случается изредка, а после ужина – чаще.

Ненавижу зацикливаться на таких вещах. Они незначительны и банальны, но сейчас самое время подумать о них, прежде чем наши отношения станут глубже. Но, может, я сошла с ума? Чокнулась, раз думаю о подобном?

Джейк умен. Скоро он станет штатным профессором. Получит постоянный контракт, и все такое. Звучит привлекательно. Предвещает хорошую жизнь. Он высокий. В его неуклюжести есть нечто обаятельное. Он привлекательно мизантропичен. Когда я была моложе, то хотела именно такого мужа. Галочки по всем параметрам. Я просто не понимаю, что все это значит теперь, когда смотрю, как он ест хлопья, и слышу, как его тело издает гидравлические звуки.

– Думаешь, у твоих родителей есть секреты? – спрашиваю я.

– Безусловно. Не сомневаюсь. Без этого никак.

Самое странное – и это весьма беспримесная ирония, как выразился бы Джейк, – что я ничего не могу сказать ему о своих сомнениях. Они имеют к нему самое непосредственное отношение, и он единственный человек, с которым мне неудобно говорить о них. Я ничего не скажу, пока не буду уверена, что все кончено. Не могу. То, о чем я спрашиваю себя, касается нас обоих, влияет на нас обоих, но я могу все решить только одна. Что это говорит об отношениях? Еще одно противоречие в той длинной череде, что возникает на раннем этапе.

– К чему все эти вопросы о секретах?

– Да так, – говорю я. – Просто размышляю.

* * *

Может быть, мне лучше просто наслаждаться поездкой. Не переусердствовать с размышлениями. Выбраться из собственной головы. Развлечься; и пусть все идет естественным образом.

Я не знаю, что это значит: «пусть все идет естественным образом», но слышу это выражение снова и снова. Люди часто так мне говорят, когда речь заходит об отношениях. Разве не так все происходит? Я не сопротивляюсь: пусть мысли льются свободно. Это естественно. Я не собираюсь уничтожать сомнения на корню. Куда уж неестественней, верно?

Я спрашиваю, какие у меня есть причины для того, чтобы все закончить, и мне трудно подыскать сто́ящие аргументы. Но разве можно не задаваться этим вопросом в отношениях? Что в них такого? Зачем ими дорожить? Зачем их оправдывать? Чаще всего я просто прихожу к выводу, что мне было бы лучше без Джейка, что уйти от него было бы логичнее. Но я не уверена. Как я могу быть уверена? Я раньше никогда не расставалась с парнем.

Большинство отношений, в которых я побывала, похожи на коробку молока, у которого истек срок годности. Содержимое доходит до определенной точки и просто скисает, ничего тошнотворного, лишь меняется вкус. Возможно, вместо того чтобы думать о Джейке, мне следовало бы усомниться в своей способности испытывать страсть. Возможно, это все моя вина.

– Мне такой холод нравится, если небо ясное, – говорит Джейк. – Всегда можно завернуться во что-то теплое. В сильном холоде есть нечто освежающее.

– Летом лучше, – отвечаю я. – Ненавижу, когда мне холодно. До весны еще целый месяц. И он будет долгим.

– Однажды летом я видел Венеру без телескопа.

Такое мог сказать только Джейк.

– Это случилось однажды ночью, на закате. В следующий раз ее можно будет так увидеть где-то лет через сто. Это было очень редкое явление – планетарное выравнивание, когда Солнце и Венера оказываются на одной линии, и ее можно увидеть как крошечную черную точку, которая проходит между Землей и светилом. Это было и впрямь круто.

– Если бы мы тогда были знакомы, ты мог бы мне об этом рассказать. Я пропустила такое событие.

– В том-то и дело, что всем было все равно. Так странно. Появился шанс увидеть Венеру, а большинство людей вместо этого смотрели телевизор. Не обижайся, если и сама этим занималась.

Мне известно, что Венера – вторая планета от солнца. Я мало что знаю о ней, кроме этого.

– Тебе нравится Венера? – спрашиваю я.

– Конечно.

– Но почему? Почему она тебе нравится?

– Один день на Венере равен ста пятнадцати земным дням. Ее атмосфера состоит из азота и углекислого газа, сама планета имеет железное ядро. На ней полно вулканов и застывшей лавы, прямо как в Исландии. Мне следовало бы знать ее орбитальную скорость, но я лишь могу назвать какую-нибудь величину наобум.

– Звучит здорово, – говорю я.

– Но больше всего мне нравится то, что, кроме Солнца и Луны, это самое яркое небесное тело. Большинство людей не в курсе.

Мне нравится, когда он так говорит.

Я хочу услышать больше.

– Ты всегда интересовался космосом?

– Не знаю. Наверное. В космосе все имеет свое относительное положение. Космос – это сущность, верно, но еще он безграничен. Чем дальше продвигаешься, тем меньше плотность, но путь можно продолжать вечно. Нет четкой границы между началом и концом. Мы никогда полностью не поймем и не постигнем его. Это превосходит наши возможности.

– Да ладно?

– Темная материя составляет большую часть всей материи, и она все еще по сути тайна.

– Темная материя?

– Она невидима. Именно лишняя масса, которую мы не видим, делает образование галактик и скорости вращения звезд внутри галактик математически возможными.

– Я рада, что мы не знаем всего.

– Рада?

– Что мы не знаем всех ответов, что мы не можем объяснить все, как космос. Может быть, нам не положено знать все ответы. Вопросы – это хорошо. Они лучше, чем ответы. Если хочешь узнать больше о жизни, о том, как мы устроены, как мы развиваемся, важны именно вопросы. Они стимулируют наш интеллект, побуждают его изменяться. Я думаю, что вопросы заставляют нас чувствовать себя не такими одинокими, объединяют нас. Дело не всегда в знании. Я ценю неосведомленность. Она присуща человеку. Так и должно быть, как с космосом. Он неразрешим и темен, но не целиком.

Он смеется, и я чувствую себя глупо из-за того, что сказала все это.

– Прости, – говорит Джейк. – Я не смеюсь над тобой, мне просто смешно. Я никогда раньше не слышал, чтобы кто-то так говорил.

– Но ведь это правда, не так ли?

– Да. Он темен, но не целиком. Это правда. И это довольно хорошая идея.

* * *

– Я слышала, что некоторые помещения были разгромлены.

– Да, краска на полу, красная краска; и еще повреждения от воды. Ты знала, что он повесил цепь на дверь?

– Зачем?

– Наверное, хотел сделать какое-то заявление в своем эгоистичном, извращенном духе. Я без понятия.

– Он же не был вандалом, да?

– Нет, но есть один интересный момент: он начал рисовать граффити. Мы все знали, что это его работа. Его даже застали за этим делом. Он все отрицал, но каждый раз добровольно вызывался привести стену в порядок.

– Странно.

– Это даже не самое странное.

– Что?

– Самое странное в том, что он каждый раз писал одно и то же. Граффити. Одну и ту же фразу.

– Какая?

– «Нам остается решить только один вопрос».

– Нам остается решить только один вопрос?

– Ага. Вот что он писал.

– Что еще за вопрос?

– Понятия не имею.

* * *

– Мы еще не скоро приедем, да?

– Да, не скоро.

– Как насчет истории?

– Истории?

– Да, чтобы скоротать время, – говорю я. – Расскажу тебе одну историю. Подлинную. Ты ее никогда не слышал. Она из тех историй, которые тебе нравятся. Ну, я так думаю.

Я немного приглушаю музыку.

– Конечно, – говорит он.

– Это случилось со мной, когда я была моложе, подростком.

Я внимательно смотрю на него. За столом он часто кажется неуклюжим и неловким. За рулем выглядит слишком длинным, чтобы удобно устроиться, но осанка у него хорошая. Меня привлекает фигура Джейка благодаря его интеллекту. Острота ума делает его долговязость привлекательной. Они связаны между собой. По крайней мере, для меня.

– Готово, – говорит он. – Я весь внимание.

Я очень драматично откашливаюсь:

– Хорошо. Я прикрывала голову газетой. Серьезно. Что? Почему ты улыбаешься? Шел проливной дождь. Я схватила газету с пустого сиденья в автобусе. У меня были простые инструкции: приезжайте к дому в десять тридцать, вас встретят на подъездной дорожке. Мне сказали, что звонить не надо. Ты ведь слушаешь, да?

Он кивает, по-прежнему глядя через лобовое стекло на дорогу впереди.

– Когда я добралась туда, мне пришлось подождать – сколько-то там минут, а не секунд. Когда дверь наконец открылась, человек, которого я никогда раньше не видела, высунул голову наружу. Он посмотрел на небо и сказал что-то вроде: «Надеюсь, тебе не пришлось долго ждать». Он протянул руку ладонью вверх. Он выглядел измученным, как будто не спал несколько дней. Большие темные мешки под глазами. Щетина на щеках и подбородке. Взлохмаченный. Я попыталась заглянуть ему за спину. Дверь была приоткрыта лишь самую малость.

Он сказал: «Я Дуг. Дай мне минутку, держи ключи», – и бросил мне ключи, которые я поймала, прижав обе руки к животу, как будто меня ударили под дых. Дверь с грохотом захлопнулась.

Поначалу я оцепенела. Я была ошеломлена. Кто этот парень? Я ничего о нем не знала. Мы говорили по телефону, вот и все. Я посмотрела вниз на металлический брелок для ключей в руках, простую большую букву «J».

Я замолкаю. Бросаю взгляд на Джейка:

– Кажется, тебе скучно. Знаю, что деталей слишком много, но я их помню и пытаюсь рассказать правдивую историю. Тебе кажется странным, что я помню столько мелочей? Тебе скучно, потому что я рассказываю все?

– Просто рассказывай дальше. Почти все наши воспоминания – вымысел, причем сильно отредактированный. Так что продолжай.

– Не уверена, что согласна с этим, насчет воспоминаний. Но я знаю, что ты имеешь в виду.

– Продолжай, – отвечает Джейк. – Я слушаю.

– Прошло еще восемь минут, я, по крайней мере, дважды посмотрела на часы, прежде чем Дуг появился снова. Он рухнул на пассажирское сиденье и шумно вздохнул. Он переоделся в поношенные синие джинсы с дырками на коленях и клетчатую рубашку. Сиденья в его машине были покрыты рыжей кошачьей шерстью. Кошачья шерсть была повсюду.

– Так уж прям повсюду.

– Да, шерсти было в энной степени. Еще на Дуге была черная бейсболка, сдвинутая на затылок, со словом «Ядро» спереди, вышитым белым курсивом. Казалось, он создан для того, чтобы сидеть, а не стоять или идти.

Он ничего не сказал, и я приступила к рутине, которую до этого отработала с папой. Сдвинула сиденье вперед, трижды поправила зеркало заднего вида и убедилась, что ручник не поднят. Положила руки на руль на десять и два часа и выпрямила спину.

«Я никогда не любил дождь», – сказал Дуг. Это были его первые слова в машине. Он не упомянул про обучение, не спросил, как долго я практиковалась. Теперь, когда мы оказались в машине вдвоем, я увидела: он смущен и даже нервничает. Его колено неустанно подпрыгивало.

«Хотите, чтобы я с чего-то начала?» – спросила я.

«Это все дождь, – сказал он. – Сбивает с толку. Думаю, придется его переждать».

Жестами Дуг велел мне остановиться на первом же подходящем месте слева от нас. Это оказалась парковка возле кафе. Он спросил, не хочу ли я чего-нибудь – кофе или чая, – а я ответила, что нет. Некоторое время мы просто сидели молча, слушая, как дождь барабанит по машине. Двигатель все еще работал, чтобы стекла не запотевали, и я включила дворники на низкую скорость.

«Так сколько же тебе лет?» – спросил он и предположил, что семнадцать-восемнадцать. Я ответила, что шестнадцать.

«Ну, ты достаточно взрослая», – сказал он. Его ногти походили на мини-доски для серфинга; длинные, узкие, грязные мини-доски для серфинга. У него были руки художника, писателя, а не инструктора по вождению.

– Если тебе нужно сделать перерыв в рассказе, чтобы сглотнуть, моргнуть или отдышаться, валяй, – говорит Джейк. – Ты прямо как Мэрил Стрип, полностью вошла в роль.

– Отдышусь, когда закончу, – отвечаю я. – Он опять упомянул, что шестнадцать лет – это не молодость, и вообще возраст – странный, неточный критерий зрелости. Потом он открыл бардачок и достал маленькую книжечку.

«Хочу тебе кое-что почитать, – сказал он, – если ты не возражаешь, раз уж мы тут застряли, и все такое».

Он спросил, знаю ли я про Юнга. Я сказала, что не особенно, хотя это было не совсем правдой.

– Твой инструктор по вождению оказался юнгианцем?

– Погоди, это не все. Ему потребовалось несколько секунд, чтобы найти нужное место в книге. Он откашлялся и прочел мне такую строчку: «Смысл моего существования – это тот вопрос, который задает мне жизнь. Или наоборот, я сам и есть этот вопрос, обращенный к миру; не ответив на него, я останусь с чужими ответами, и это уже буду не я»[2].

– Ты это запомнила?

– Да.

– Как?

– Он дал мне книгу. Я ее сохранила. Она все еще у меня, где-то лежит. Он в тот день был в настроении делать подарки. И сказал: опыт важен не только для вождения, но и для всего. «Опыт превосходит возраст, – таковы были его слова. – Нам приходится искать способы обретения опыта, потому что именно так мы учимся, именно так мы познаем».

– Какой странный урок.

– Я спросила, почему ему нравится его работа. Он сказал, что выбрал ее не от большого желания, но в связи с практическими соображениями. Сказал, что вошел во вкус и теперь ему нравится сидеть в машине и разговаривать с людьми. Сказал, что любит головоломки. Сказал, что ему нравится ехать в машине и направлять другого человека – дескать, это метафора. Он напомнил мне Чеширского Кота из «Алисы в Стране чудес», только такую, более застенчивую версию.

– Забавно, – говорит Джейк.

– В смысле?

– Я и сам когда-то слегка увлекался Юнгом. Чтобы по-настоящему познать себя, мы должны в себе усомниться. Мне всегда нравилась эта идея. В любом случае извини. Продолжай.

– Ладно. Пока мы ждали, он сунул руку в карман и выудил оттуда две странного вида конфеты. «Оставь себе эту, – сказал он, указывая на одну из них. – Прибереги для другого дождливого дня». Потом взял другую и развернул блестящую бумагу. Сжал пальцами и разломил пополам. Протянул мне кусок побольше.

– Ты его съела? – спрашивает Джейк. – Тебе не показалось странным, что этот парень предлагал тебе конфету? И тебе не было противно, что он дотронулся до нее?

– Я как раз хотела об этом сказать. Но да, было странно. И да, противно. Но я съела.

– Продолжай.

– На вкус ничего особенного. Я вертела леденец на языке, пытаясь решить, сладкий ли он вообще. Не могла понять, нравится он мне или нет. Дуг сказал, что получил конфеты от одной из своих учениц. Она путешествовала где-то в Азии и эта разновидность леденцов там одна из самых популярных. Эта ученица их любила, но сам он не считал их чем-то особенным. Собственный кусок леденца он жевал, хрустел им.

И внезапно я почувствовала вкус. Неожиданный, резкий привкус. Это было неплохо. Мне начало нравиться. Дуг сказал: «Ты еще не знаешь самого интересного. На каждой обертке этих леденцов напечатано несколько строк по-английски. Они переведены слово в слово, поэтому смысла в них маловато». Он вынул из кармана обертку, развернул и показал мне.

Я прочитала вслух то, что было напечатано на внутренней стороне. Помню наизусть: «Ты новый человек. Как сладость нельзя забыть, особый вкус. Вернуть поворот аромат».

Я перечитала эти строки несколько раз про себя, потом еще раз вслух. Он сказал мне, что время от времени разворачивает конфеты, но не для того, чтобы поесть, а просто потому, что ему нравится читать стихи, думать о них, пытаться понять. Он сказал, что не любит поэзию, но эти строки так же хороши, как и любое стихотворение, которое он когда-либо читал. Он сказал: «Есть в жизни вещи – их не так много, – которые можно назвать реальными, доказанными лекарствами от дождливых дней, от одиночества. Такие вот головоломки. Каждый из нас должен решить свою собственную». Я никогда не забуду, как он это сказал.

– Такое запоминается. Я бы тоже не забыл.

– К этому моменту мы простояли на парковке уже минут двадцать, и все еще толком не поездили. Он сказал мне, что ученица, которая дала ему конфеты, была уникальна, что она была безнадежна за рулем, водитель бы из нее вышел просто кошмарный. И какие бы советы он ей ни давал, как бы ни повторял указания снова и снова, она просто не могла ничего взять в толк. И он с первого урока понял: экзамен ей не сдать ни за что на свете, она худший водитель в целом мире. Давать ей уроки бессмысленно и в некотором роде опасно.

Но Дуг с нетерпением ждал очередного урока, потому что они с этой девушкой вели долгие-долгие беседы, полноценные дискуссии. Он рассказывал ей о прочитанном, она отвечала тем же. Это был обмен на равных. Он сказал, иной раз она говорила такие вещи, которые просто сводили его с ума.

– Например? – спрашивает Джейк. Я вижу, что он, хоть и сосредоточен на дороге, но слушает меня внимательно. Моя история захватила его больше, чем я предполагала.

У меня звонит телефон. Я достаю его из сумочки, которая лежит на полу у моих ног.

– Кто это? – спрашивает Джейк.

Я вижу на экране собственный номер.

– О, просто подруга. Не буду отвечать.

– Ладно. Продолжай свою историю.

Почему он опять звонит? Что ему надо?

– Хорошо, – говорю я, кладу телефон обратно в сумочку и возвращаюсь к рассказу: – Ну так вот. Однажды эта ученица ни с того ни с сего сказала своему инструктору по вождению, что она «лучше всех в мире целуется». Просто сообщила об этом, как будто считала, что он должен знать. Она была в этом так уверена и, по словам Дуга, говорила очень убедительно.

Джейк перехватывает руль по-другому и садится еще прямее. Я слышу, как мой телефон пищит, уведомляя о сообщении.

– Он сказал мне, что понимает, насколько странно об этом рассказывать. Кажется, даже извинился и признал, что никогда и никому не рассказывал об этой детали. Она клялась, что такой талант наделяет ее бо́льшим могуществом, чем деньги, ум или что-то еще. По ее словам, тот факт, что она целовалась лучше всех в целом мире, делал ее центром вселенной.

Дуг ждал, что я отвечу ему или просто что-нибудь скажу. Я не знала, как быть. Поэтому ляпнула первое, что пришло в голову: в поцелуе участвуют два человека. Нельзя быть единственным в своем роде – тем, кто умеет целоваться лучше всех. Для этого нужны двое. «На самом деле, – сказала я, – можно быть лучшим, только если другой человек тоже лучший, а такое невозможно». Это не то же самое, что играть на гитаре, например, когда ты один и знаешь, что у тебя хорошо получается. Это не одиночное действие. Для него требуются двое.

Мой ответ, казалось, обеспокоил Дуга. Он явно расстроился. Ему не понравилась мысль, что невозможно в одиночку быть тем, кто целуется лучше всех, что в этом смысле ты зависишь от другого человека. И тогда он сказал: «Это для меня чересчур. Значит, нам всегда будет нужен кто-то еще. Но что, если больше никого нет? Что, если ты останешься в полном одиночестве?»

Я не знала, что ему ответить. Потом Дуг как-то сник, словно мы поссорились. Сказал: «Глупо ждать, что дождь закончится». И велел мне свернуть с парковки направо. Он указывал, куда ехать, дергая головой туда-сюда. И все время молчал.

– Интересно, – говорит Джейк.

– Я почти закончила.

– Продолжай.

– До конца урока Дуг нервно ерзал на кресле и как будто не интересовался ничем, связанным с вождением. Он дал несколько простых советов по технике, но в основном смотрел в лобовое стекло. Это был мой первый и последний урок вождения.

Поскольку дождь все еще шел, Дуг сказал, что высадит меня у дома, чтобы мне не пришлось ждать автобуса. Больше мы почти ни о чем не говорили. Когда подъехали к моему дому, я остановилась у дверей и сказала, что продолжу тренироваться с отцом. Он сказал, это хорошая идея. Я оставила его там и побежала в дом.

Примерно через минуту – прошло мало времени – я снова вышла на улицу. Он все еще сидел там, в машине. Перебрался на водительскую сторону и держал руль обеими руками. Кресло осталось в том положении, какое установила я, как и зеркало. Дуг туда еле втиснулся. Я сделала ему знак опустить стекло. Прежде чем это сделать, он отодвинул сиденье назад. В то время еще было нормально не иметь электрических стеклоподъемников.

Не успело стекло достигнуть нижнего положения, как я просунула голову внутрь машины и осторожно положила ладонь Дугу на левое плечо. С моих волос текла вода. Я должна была что-то сказать. Велела ему на секунду закрыть глаза. Мое лицо было близко к его лицу. Он подчинился. Закрыл глаза и вроде как наклонился ко мне. А потом…

– Что? Не могу поверить, что ты это сделала, – говорит Джейк. – Какого черта на тебя нашло?

Я впервые вижу его таким оживленным. Он потрясен, почти рассержен.

– Сама не знаю. Просто чувствовала, что должна это сделать.

– Это так на тебя не похоже. Ты его потом хоть раз видела?

– Нет. На этом все закончилось.

– Хм, – задумался Джейк. – Нужен ли второй человек для того, чтобы целоваться лучше всех на свете? Это интересно. Вопрос из тех, что остаются с тобой навсегда, и ты размышляешь о нем снова и снова, как одержимый.

Джейк обгоняет медленно движущийся пикап. Он черный, старый. Мы следовали за этим грузовиком почти на протяжении всего рассказа. Я пытаюсь разглядеть водителя, когда мы проезжаем мимо, но ничего не вижу. На дороге не так уж много машин.

– Что ты имел в виду, когда сказал, что все воспоминания – вымысел?

– Воспоминания меняются всякий раз, когда мы к ним обращаемся. Они не абсолютны. Истории, основанные на реальных событиях, часто имеют больше общего с вымыслом, чем с фактами. И вымысел, и воспоминания вспоминаются и пересказываются. И то и другое – формы историй. Истории – это способ, посредством которого мы учимся. Истории – то, что позволяет нам понять друг друга. Но реальность случается только один раз.

Именно в такие моменты меня влечет к Джейку сильнее всего. Вот как сейчас. Когда он сыплет фразами вроде «реальность случается только один раз».

– Если вдуматься, это странно. Мы идем смотреть кино, понимая, что оно нереально. Мы знаем, что люди играют, читают сценарий наизусть. Но все равно фильм на нас влияет.

– Ты хочешь сказать, что не имеет значения, выдумана ли история, которую я тебе только что рассказала, или она произошла на самом деле?

– Все истории выдуманы. Даже подлинные.

Еще одна классическая реплика Джейка.

– Мне надо об этом подумать.

– Знаешь песню «Unforgettable»[3]?

– Ага, – говорю я.

– А что ты можешь назвать по-настоящему незабываемым?

– Даже не знаю. Я не уверена. Но песня мне нравится.

– Ничего. Нет ничего незабываемого.

– Что?

– В том-то и дело. Какая-то часть любого события неизменно забывается. Не важно, насколько она хороша или примечательна. Так положено – и точка. Речь не о том, быть ей или не быть…

– Вот в чем вопрос?

– Не начинай, – говорит Джейк.

Я не знаю, что ему теперь сказать. Не понимаю, как реагировать на его слова.

А он молчит. Просто играет своими волосами, закручивая их на затылке вокруг указательного пальца – такая у него привычка, она мне нравится. А потом, через некоторое время, смотрит на меня.

– А если я назову себя самым умным человеком в мире, что ты скажешь?

– Что, прости?

– Я серьезно. И это имеет отношение к твоей истории. Просто ответь.

Кажется, мы едем уже минут пятьдесят, а может, и больше.

На улице все темнее. В машине светятся только приборная панель и радио.

– Что бы я сказала?

– Ага. Ты бы посмеялась? Назвала меня лжецом? Разозлилась? Или просто усомнилась в разумности такого смелого заявления?

– Наверное, я бы сказала: «Что, прости?»

Джейк в ответ смеется. Не хохочет, но тихонько, сдавленно и от души хихикает – за ним такое во-дится.

– Серьезно. Вот я это сказал. Ты меня хорошо расслышала. Как ты на такое отреагируешь?

– Ну ладно. Ты хочешь сказать, что ты самый умный мужчина в мире…

– Неправильно. Самый умный человек. И я не утверждаю, что это на самом деле правда, мне интересно, как бы ты отреагировала на подобное заявление, если бы я действительно его сделал. Не спеши.

– Джейк, перестань.

– Я серьезно.

– Наверное, я бы сказала, что ты несешь чепуху.

– Неужели?

– Ага. Самый умный человек в целом мире? Смешно по многим причинам.

– По каким же?

Я поднимаю голову, которую до этого подпирала руками, и оглядываюсь вокруг, как будто где-то рядом есть зрители. За окном мелькают размытые очертания деревьев.

– Хорошо, позволь задать тебе вопрос. Ты считаешь себя самым умным человеком на свете?

– Это не ответ. Это вопрос.

– И мне позволено ответить в форме вопроса.

Я знаю, что подставляюсь – так и напрашивается шутка по мотивам телепередачи «Рискуй!»[4], – но Джейк этого не замечает. Ну конечно, он не замечает.

– Почему я не могу быть самым умным человеком на свете, помимо аргумента, что это безумие?

– Я даже не знаю, с чего начать.

– В этом все и дело. Ты просто предполагаешь, что мое заявление слишком оторвано от реальности. Ты не в силах осознать, что твой знакомый, обычный чувак, сидящий рядом с тобой в машине, является умнейшим из людей. Но почему бы и нет?

– А что ты вообще подразумеваешь под умом? Ты более начитанный, чем я? Возможно. Но ты можешь, например, поставить забор? Ты знаешь, когда можно спросить у кого-нибудь, как у него дела, а когда нельзя, чувствуешь сострадание, умеешь жить с другими людьми, устанавливаешь с ними связь? Эмпатия – большая часть ума.

– Ну конечно, – говорит он. – Все это входит в мой вопрос.

– Ладно. И все-таки… ну, не знаю… разве умнейший из людей может существовать?

– Он должен быть. Какой бы алгоритм ты ни придумала, как бы ни определила составные части интеллекта, кто-то должен соответствовать этим критериям в большей степени, чем все остальные. Кто-то должен быть самым умным в целом мире. И это тяжкое бремя. Очень тяжкое.

– Да какое это имеет значение? Умнейший из людей – тоже мне, проблема.

Он слегка наклоняется ко мне.

– Самое привлекательное из всех возможных свойств – сочетание уверенности и самосознания. Эти качества следует смешать в нужных количествах. Переборщишь с тем или другим – и все, пиши пропало. А знаешь, ты была права.

– Права? В чем именно?

– В том, что касается лучших в мире поцелуев. К счастью, целоваться лучше всех в одиночку невозможно. Это не то же самое, что быть самым умным.

Он откидывается назад и снова кладет обе руки на руль. Я смотрю в окно.

– И когда ты захочешь устроить конкурс на строительство забора, просто дай мне знать, в любое время, – прибавляет Джейк.

Он так и не дал мне закончить рассказ. Я не целовалась с Дугом после нашего урока. Это Джейк так предположил. Он решил, что я поцеловала Дуга. Но для поцелуя нужны два человека, желающих целоваться, или это не поцелуй, а что-то другое.

Вот что произошло на самом деле.

Я вернулась к машине. Наклонилась к окну и раскрыла ладонь, показывая крошечную смятую конфетную обертку, которую дал мне Дуг. Развернула ее и прочитала:

«Мое сердце, мое сердце одно с его плещущимися волнами песни, жаждет прикоснуться к этому зеленому миру солнечного дня. Привет!»

У меня до сих пор где-то лежит этот фантик. Я сохранила его. Не знаю почему. Прочитав эти строки Дугу, я повернулась и побежала обратно в дом. Больше я его не видела.

* * *

– У него были ключи. По расписанию Он не должен был здесь находиться, но у него были ключи. Он мог делать все, что хотел.

– Разве во время каникул там не должны были работать маляры?

– Да, но они все отлакировали в самом начале праздников. Чтобы лак успел высохнуть. Он иногда сильно воняет.

– Он токсичен?

– Опять же, не знаю. Может быть, если дышать только им.

– А мы узнаем результаты вскрытия?

– Могу проверить.

– Там было… грязно?

– Представь себе.

– Да уж.

– Давай не будем вдаваться в подробности.

– Рядом с телом вроде бы нашли противогаз?

– Да, только очень старый. Непонятно, работал ли он.

– Мы так мало знаем о том, что там на самом деле произошло.

– И тот единственный, кто мог бы нам все рассказать, умер.

* * *

Джейк заговорил о старении, чем сильно меня удивил. Мы раньше никогда не обсуждали такую тему.

– Это штука, по поводу которой существует культурное недопонимание.

– То есть ты считаешь, что стареть – это хорошо?

– Да. Именно так. Во-первых, это неизбежно. Старость кажется чем-то нехорошим из-за нашей всеобъемлющей одержимости молодостью.

– Да-да, я в курсе. Прям сплошной позитив. Но как насчет твоей мальчишеской привлекательности? Можешь поцеловать ее на прощание. Ты готов стать толстым и лысым?

– Что бы мы с возрастом ни потеряли в физическом плане, оно стоит того, что мы приобретаем. Это справедливый обмен.

– Ну да, да, согласна, – говорю я. – Вообще-то я хочу состариться. Я рада стареть, честное слово.

– Я все надеюсь на седину. И немного морщин. Хотел бы иметь морщинки от смеха. Наверное, больше всего на свете я хочу быть самим собой. Хочу быть. Быть мной.

– В смысле?

– Я хочу понять себя и осознать, каким меня видят другие. Хочу чувствовать себя комфортно, будучи самим собой. Как я этого достигну, не так уж важно, верно? Прожить еще год – уже немало. Это важно.

– Мне кажется, именно поэтому люди спешат вступить в брак и берегут дерьмовые отношения независимо от возраста – им просто некомфортно в одиночестве.

Я не могу сказать этого Джейку, да и не хочу, но, вполне возможно, лучше быть одному. Зачем отказываться от рутины, которой каждый из нас овладел? Зачем отказываться от разнообразных отношений в обмен на одни? Есть много хорошего в том, чтобы объединиться в пару, я понимаю, но разве так лучше? Когда я одинока, то обычно думаю о том, насколько чья-то компания приукрасит мою жизнь, сделает меня счастливее. Но так ли это на самом деле?

– Не возражаешь, если я сделаю чуть тише? – спрашиваю я и кручу ручку громкости радио, не дожидаясь ответа. За эту поездку я уже много раз делала его тише, но Джейк постоянно крутит ручку в другую сторону. Сдается мне, он глуховат. По крайней мере, время от времени. Похоже на нервный тик, возникающий в моменты рассеянности – то он есть, то его нет.

Однажды вечером у меня разболелась голова. Мы болтали по телефону, и он планировал ко мне приехать. Я попросила его принести мне пару таблеток адвила[5]. Я не была уверена, что он вспомнит, хотя и повторила просьбу. У меня тогда часто болела голова, но тот приступ был просто ужасный. Я думала, Джейк забудет. Он многое забывает. Типичный рассеянный профессор.

Когда он приехал ко мне, я ничего не сказала о таблетках. Не хотела, чтобы он расстроился, если забыл. Он тоже ничего не сказал. Поначалу – нет. Мы говорили о чем-то другом, не помню, о чем конкретно, и он просто сказал ни с того ни с сего:

– Твои таблетки.

И сунул руку в карман. Ему пришлось выпрямить ноги, чтобы просунуть ее внутрь. Я не сводила с него глаз.

– Вот, – сказал он.

Джейк не просто вытащил две таблетки из своего замусоренного кармана. Он протянул мне свернутый в комочек бумажный носовой платок, запечатанный кусочком скотча. Пакет выглядел как большая белая конфета «Поцелуй Херши». Я отклеила скотч. Внутри были мои таблетки. Три штуки. На одну больше, чем я просила – на случай, если вдруг понадобится.

– Спасибо, – сказала я и пошла в ванную за водой. Я ничего не сказала Джейку, но для меня обертка была важна. Он сберег таблетки. Для себя бы так не поступил.

Это немного сбило меня с толку, заставило все переосмыслить. Я собиралась расстаться с ним тем вечером… ну, возможно. Теоретически. Я этого не планировала. Но оно могло случиться. Однако он положил мои таблетки в салфетку.

Достаточно ли таких мелких, критически важных действий? Они заставляют нас лучше думать о себе и о других. Мелочи объединяют. Кажется, что они и есть жизнь. От них многое зависит. Это в чем-то похоже на религию и Бога. Мы верим в определенные концепции, которые помогают понять жизнь. Не только ради самого понимания, но еще и ради того, чтобы обрести комфорт. Идея о том, что лучше прожить всю оставшуюся жизнь с одним человеком, не является истиной, внутренне присущей бытию. Это убеждение, в правдивость которого нам хочется верить.

Потеря уединенности, независимости – жертва куда большая, чем большинство из нас осознает. Разделять среду обитания, жизнь, конечно, труднее, чем быть одному. На самом деле совместная жизнь кажется практически невозможной, не так ли? Найти другого человека, с которым можно прожить до конца своих дней? Состариться и измениться вместе с ней или с ним? Видеть каждый день, реагировать на настроения и потребности?

Забавно, что Джейк чуть раньше заговорил об интеллекте. Этот его вопрос о самом умном человеке в целом мире. Как будто Джейк знал, что я размышляла на эту тему. Мысли вертелись одна за другой. Всегда ли интеллект – хорошая штука? Интересно. А если от него никакого толка? Если интеллект ведет к бо́льшему одиночеству, а не к самореализации? Если вместо продуктивности и ясности он порождает боль, изоляцию и сожаление? Я много думала об этом, об интеллекте Джейка. Не только сейчас. Я уже давно об этом размышляю.

Его интеллект изначально меня привлек, но разве он благоприятен для серьезных отношений? Будет ли жизнь с кем-то менее умным труднее или легче? Я говорю о долгосрочной перспективе, а не о нескольких месяцах или годах. Логика и интеллект не связаны с великодушием и эмпатией. Или нет? Во всяком случае, не интеллект Джейка. Он буквальный, линейный, интеллектуальный мыслитель. И можно ли назвать тридцать, сорок или пятьдесят лет, проведенных с таким человеком, привлекательными?

Я поворачиваюсь к нему:

– Знаю, ты не любишь говорить о настоящей работе, но я никогда не видела твою лабораторию. На что она похожа?

– Что ты имеешь в виду?

– Мне трудно представить, где ты работаешь.

– Вообрази лабораторию. В общем, так оно и есть.

– Там пахнет химикатами? А людей вокруг много?

– Даже не знаю. Наверное, да, как правило.

– Но у тебя нет никаких проблем с тем, что тебя отвлекают и не дают сосредоточиться?

– Обычно все идет хорошо. Время от времени кто-нибудь нарушает спокойствие: разговаривает по телефону или смеется. Однажды пришлось шикнуть на коллегу. Это, конечно, не круто.

– Я знаю, какой ты, когда сосредоточен.

– В такие минуты я даже тиканье часов не хочу слышать.

В машине пыльно, или, может, все дело в вентиляционных отверстиях. Так или иначе, глаза у меня сохнут. Я регулирую вентиляцию, направляя ее в сторону пола.

– Устрой для меня виртуальную экскурсию.

– По лаборатории?

– Ага.

– Прямо сейчас?

– Ты можешь это сделать и за рулем. Что бы ты мне показал, если бы я навестила тебя на работе?

Он отвечает не сразу. Просто смотрит прямо перед собой, через лобовое стекло.

– Сначала я бы показал комнату белковой кристаллографии. – Он не смотрит на меня, когда говорит.

– Ладно. Хорошо.

Я знаю, что его работа связана с кристаллами льда и белками. Вот и все. Я знаю, что он трудится над докторской диссертацией.

– Я бы показал тебе двух кристаллизационных роботов, которые позволяют нам наблюдать за большой областью пространства кристаллизации, используя субмикролитровые объемы трудноэкспрессируемых рекомбинантных белков.

– Ну вот, – говорю я, – мне нравится это слышать.

И мне правда нравится.

– Тебя, вероятно, заинтересует комната для микроскопии, где установлен наш трехцветный TIRF, то есть флуоресцентный микроскоп с полным внутренним отражением, а также конфокальный микроскоп, который позволяет аккуратно отслеживать одиночные молекулы с флуоресцентными метками in vitro либо in vivo, с нанометровой точностью.

– Продолжай.

– Я бы показал наши инкубаторы с регулируемой температурой, в которых мы выращиваем большие объемы – более двадцати литров – дрожжей и культур кишечной палочки, генетически модифицированных для оверэкспрессии белка по нашему выбору.

Пока он говорит, я изучаю его лицо, шею, руки. Ничего не могу с собой поделать.

– Я бы показал тебе две системы AKTA FPLC для быстрой жидкостной хроматографии белка, которые позволяют быстро и точно очищать любой белок, используя любую комбинацию аффинной, ионообменной и гель-проникающей хроматографий.

Я хочу целовать его, пока он ведет машину.

– Я бы показал помещение для культивирования клеток, где мы выращиваем и поддерживаем различные клеточные линии млекопитающих для трансфекции определенных генов либо для приготовления клеточного лизата…

Он делает паузу.

– Продолжай, – говорю я. – А потом?

– А потом, как мне кажется, тебе станет скучно – и ты захочешь уйти.

Я могла бы сказать ему что-нибудь прямо сейчас. Мы в машине одни. Момент лучше не придумаешь. Я могла бы сказать, что размышляла об отношениях в контексте только самой себя и о том, что все это для меня значит. Или я могла бы спросить, имеют ли такие мысли хоть какой-нибудь смысл – ведь отношения нельзя разделить напополам. Или я могла бы поступить честно и сказать: «Я думаю, как все закончить». Но нет. Я ничего такого не говорю.

Может, познакомившись с его родителями, увидев, откуда он родом, где он вырос, я сумею определиться с тем, как поступить.

– Спасибо, – говорю я. – За экскурсию.

Я наблюдаю, как он ведет машину. Пока что просто наблюдаю. Эти его растрепанные, слегка вьющиеся волосы. Эта изысканная осанка, чтоб ее. Я думаю про те три таблеточки. Они все меняют. Было так мило с его стороны их завернуть.

Мы знали друг друга всего около двух недель, когда Джейк уехал из города на две ночи. Мы виделись и разговаривали почти каждый день с тех пор, как познакомились. Он звонил. Я писала сообщения. Но быстро поняла, что он ненавидит перебрасываться сообщениями. Он мог послать одно сообщение, самое большее – два. Если разговор длится дольше, он звонит. Он любит говорить и слушать. Он ценит дискурс.

Странно было снова оказаться в полном одиночестве в те два дня, когда он уехал. Раньше уединение было для меня привычным, но теперь казалось недостаточным. Я скучала по Джейку. Скучала по другому человеку. Знаю, это банально, однако я чувствовала себя так, словно часть меня исчезла.

Когда с кем-то знакомишься по-настоящему, то вы вдвоем словно начинаете собирать бесконечную головоломку. Сперва складываете самые маленькие кусочки и по ходу дела узнаете друг друга лучше. Детали, которые я знаю про Джейка: что он любит хорошо прожаренное мясо, избегает пользоваться общественными туалетами, ненавидит, когда кто-то ковыряет ногтем в зубах после еды, – тривиальны и несущественны по сравнению с большими истинами, для раскрытия которых требуется время.

Проведя так много времени в одиночестве, я начала чувствовать, что знаю Джейка хорошо, очень хорошо. Если постоянно с кем-то встречаешься, как мы с Джейком на протяжении всего-то двух недель, начинаешь ощущать некую… интенсивность. Все и впрямь было интенсивным. Я неустанно думала о нем в те первые две недели, даже когда мы не были вместе. Мы часто подолгу беседовали, сидя на полу, лежа на диване или в постели. Могли разговаривать часами. Один из нас начинал тему, другой подхватывал. Мы задавали друг другу вопросы. Что-то обсуждали, спорили. Дело было не в том, чтобы неизменно соглашаться. Один вопрос всегда вел к другому. Однажды мы проговорили всю ночь напролет. Джейк отличался от всех, кого я когда-либо встречала. Наша связь была уникальной. Она и сейчас уникальная. Я все еще так думаю.

– Пытаюсь восстановить критическое равновесие, – говорит Джейк. – Это то, о чем мы думали на работе в последнее время. Критическое равновесие необходимо во всем. Я прошлой ночью даже уснуть не мог, все думал об этом. Все такое… деликатное. Возьмем метаболический алкалоз – это очень незначительное повышение уровня рН в ткани, связанное с небольшим падением концентрации водорода. Это еле заметная… просто неуловимая штука. Всего один пример, и все же он жизненно важен. Есть так много вещей, подобных ему. Все невероятно хрупко.

– Да, очень много, – говорю я. Хрупко, как и все то, о чем я думала.

– Иногда через меня проходит ток. Во мне есть энергия. И в тебе. Это то, о чем стоит знать. Есть ли в этом какой-то смысл? Извини, я несу ерунду.

Я снимаю ботинки и закидываю ноги на торпеду перед собой. Откидываюсь на спинку сиденья. Кажется, так можно подремать. Все дело в ритме движения, шуршания колес по дорожному полотну. Езда в машине действует на меня как анестетик.

– Что ты имел в виду под «током»? – спрашиваю я, закрывая глаза.

– Всего лишь то, что чувствую. Ты и я, – говорит он. – Сингулярная скорость потока.

– У тебя когда-нибудь была депрессия? – спрашиваю я.

Мы только что сделали, как мне показалось, важный поворот. Какое-то время мы ехали по одной и той же дороге. Свернули у знака «Стоп», не на светофоре. Налево. В этих краях светофоров нет.

– Прости, ты застала меня врасплох. Я просто задумался.

– О чем?

В течение многих лет моя жизнь была плоской. Я не знаю, как еще это описать. Я никогда раньше в подобном не признавалась. По-моему, я не в депрессии. Я не намекаю на нее. Просто все было каким-то плоским, вялым. Слишком многое казалось случайным, ненужным, произвольным. Не хватало объема. Чего-то точно не хватало.

– Иногда мне грустно без всякой видимой причины, – говорю я. – С тобой такое случается?

– Не слишком часто, я думаю. В детстве я переживал.

– Переживал?

– Ну, о всяких незначительных вещах. Меня могли встревожить какие-нибудь люди, незнакомцы. Я плохо спал. У меня болел живот.

– А сколько тебе было лет?

– Мало. Может, восемь или девять. Когда становилось совсем плохо, мама готовила то, что она называла «детским чаем» – он состоял почти целиком из молока и сахара, – и мы с ней сидели и разговаривали.

– О чем?

– Обычно о том, что меня беспокоило.

– Помнишь что-нибудь конкретное?

– Я никогда не переживал из-за того, что умру, но беспокоился о том, что кто-то из моих родных мог умереть. Страхи в основном были абстрактные. Какое-то время я боялся, что у меня отвалится одна из конечностей.

– Серьезно?

– Да, у нас на ферме были овцы, ягнята. Через день или два после рождения ягненка папа надевал ему на хвост специальные резинки. Они очень тугие, достаточно тугие, чтобы остановить кровоток. Через несколько дней хвост просто отваливался. Ягнятам не больно, они даже не осознают, что происходит. В детстве я частенько находил в поле их отвалившиеся хвосты. Я начал задаваться вопросом, не случится ли со мной то же самое. Что, если манжеты на рубашке или резинки на носках будут немного туговаты? Вдруг я буду спать в носках и, проснувшись среди ночи, обнаружу, что у меня отвалилась ступня? А еще в результате я постоянно волновался из-за того, что является важным. Например, почему хвост – это не важная часть ягненка? Сколько от тебя может отвалиться, прежде чем ты потеряешь что-то важное? Понимаешь?

– Понимаю, это и впрямь бередит душу.

– Прости. Это был очень длинный ответ на твой вопрос. Если коротко, я бы сказал, что нет, я не в депрессии.

– Но тебе грустно?

– Конечно.

– А почему… чем одно отличается от другого?

– Депрессия – серьезное заболевание. Физически болезненное, изнурительное. И его нельзя просто так взять и преодолеть, как нельзя преодолеть рак. Печаль – нормальное человеческое состояние, ничем не отличающееся от счастья. Ты же не станешь думать о счастье, как о болезни. Печаль и счастье нуждаются друг в друге. Я хочу сказать, что существование одного немыслимо без другого.

– Похоже, в наши дни все больше людей если не впадают в депрессию, то становятся несчастными. Согласен?

– Я бы так не сказал. Хотя сейчас и впрямь есть больше возможностей, чтобы размышлять о печали и чувстве несостоятельности, а еще на нас давят, вынуждая все время быть счастливыми. Но это невозможно.

– Я как раз об этом и говорю. Мы живем в печальное время, что не имеет для меня никакого смысла. Почему так? Неужели сейчас вокруг больше грустных людей, чем было раньше?

– В университете много студентов и профессоров, чья самая большая забота каждый день – и я не преувеличиваю – заключается в том, как сжечь надлежащее количество калорий для их конкретного типа тела, основываясь на диете и количестве интенсивных упражнений. Подумай об этом в контексте человеческой истории. Что уж тут говорить о грустном. Все дело в современности и в том, что мы сейчас ценим. В изменении морали. Правда ли, что в нашем мире стало меньше сострадания? Интереса к другим людям? К отношениям? Но все взаимосвязано. Как можно достичь чувства значимости и целеустремленности, не ощущая связи с чем-то бо́льшим, чем наша собственная жизнь? Чем чаще я думаю об этом, тем больше мне кажется, что счастье и удовлетворенность зависят от присутствия других людей, даже одного другого человека. Точно так же печаль требует счастья, и наоборот. Одиночка – это…

– Я знаю, что ты имеешь в виду, – говорю я.

– Есть один старый пример, который используется на первом курсе изучения философии. Все дело в контексте. У Тодда в комнате есть маленькое растение с красными листьями. Он решает, что ему оно не нравится, и хочет, чтобы его растение выглядело так же, как и другие растения в доме. Поэтому он очень тщательно красит каждый лист в зеленый цвет. Краска высыхает, и уже нельзя сказать, что растение было окрашено. Оно просто выглядит зеленым. Слушаешь?

– Да.

– На следующий день ему звонит подруга. Она биолог-растениевед и спрашивает, нет ли у него зеленого растения, которое она могла бы одолжить, чтобы сделать некоторые тесты. Он говорит, что нет. На следующий день другой знакомый, на этот раз художник, звонит, чтобы спросить, есть ли у него зеленое растение, которое он может использовать в качестве модели для новой картины. Он говорит, что да. Ему задавали один и тот же вопрос дважды, и он давал противоположные ответы, но каждый раз был честен.

– Я понимаю, что ты имеешь в виду.

Еще один поворот, на этот раз на четырехстороннем перекрестке.

– Мне кажется, что в контексте жизни и существования людей, отношений и работы быть грустным – это один из правильных ответов. Такова правда. Оба ответа верны. Чем больше мы говорим себе, что всегда должны быть счастливы, что счастье – это самоцель, тем хуже нам становится. И кстати, это не самая оригинальная мысль. И я сейчас не пытаюсь поразить тебя интеллектом. Мы просто разговариваем.

– Мы общаемся, – говорю я. – Мы думаем.

Тишину нарушает телефон, звонящий из сумки. Снова.

– Извини, – говорю я, протягивая руку, чтобы поднять его. На экране мой номер. – Опять подруга.

– Может, тебе стоит ответить на этот раз?

– Мне действительно не хочется с ней разговаривать. В конце концов она перестанет звонить. Я уверена, что это какая-нибудь ерунда.

Кладу телефон в сумку, но снова беру трубку, когда он подает звуковой сигнал. Два новых сообщения. На этот раз я рада, что радио работает громко. Не хочу, чтобы Джейк слышал сообщения. Но в первом сообщении Названивающий ничего не говорит. Я слышу просто звуки, шум, журчание бегущей воды. Во втором – опять журчание. Я слышу, как он идет, шаги, и что-то похожее на скрип петель закрывающейся двери. Это он. Должен быть он.

– Ничего важного? – спрашивает Джейк.

– Нет. – Надеюсь, это прозвучит небрежно, но я чувствую, как к лицу приливает кровь.

Мне придется с этим разобраться, когда мы вернемся, придется кому-то – кому угодно – рассказать о Названивающем. Но если я скажу что-нибудь Джейку прямо сейчас, мне также придется признаться во вранье. Так не может продолжаться. Никак. Хватит. В трубке журчит бегущая вода. Я не понимаю, почему он так со мной поступает.

– Неужели? Ничего важного? Два звонка, даже не текстовых сообщения, подряд. Кажется важным, разве нет?

– Люди иной раз склонны к театральным эффектам, – говорю я. – Разберусь с ней завтра. Все равно мобильник почти сдох.

Кажется, предыдущая девушка Джейка была аспиранткой на другой кафедре. Я видела ее. Симпатичная: спортивная, со светлыми волосами. Бегунья. Он определенно с ней встречался. Он говорит, что они все еще друзья. Не близкие. Они не общаются. Но он сказал, что они пили кофе за неделю до нашей встречи в пабе. Может показаться, что я ревную. Это не так. Мне любопытно. К тому же я не увлекаюсь бегом.

Странно, но я бы хотела поговорить с ней. Я бы хотела посидеть с ней за чайником чая и расспросить о Джейке. Я хотела бы знать, почему они начали встречаться. Что же в нем привлекло ее? Я хотела бы знать, почему их связь не продлилась долго. Расставание было ее инициативой или Джейка? Если ее, то как долго она думала о том, чтобы все закончить? Разве это не кажется разумной идеей – поболтать с бывшей нового партнера?

Я несколько раз спрашивала Джейка о ней. Он сразу замыкается. Почти ничего не рассказывает. Просто говорит, что их отношения не были долгими или слишком серьезными. Вот почему я должна поговорить именно с ней. Чтобы услышать ее сторону.

Мы одни в машине у черта на куличках. Сейчас, кажется, самое подходящее время.

– Так чем же все закончилось? – говорю я. – Я имею в виду, с твоей последней подружкой.

– Оно никогда и не начиналось по-настоящему, – отвечает он. – Все было незначительным и временным.

– Но ты же поначалу так не думал.

– В начале все было не серьезнее, чем в конце.

– А почему отношения не продлились долго?

– Они не были реальными.

– Откуда ты знаешь?

– Такое всегда знаешь.

– Но как мы узнаем, когда отношения становятся реальными?

– Ты спрашиваешь вообще или конкретно о моих предыдущих отношениях?

– Конкретно.

– У нас не было зависимости. Зависимость равна серьезности.

– Не уверена, что согласна, – говорю я. – Так как же насчет реальности? Каким образом ты узнаешь, что нечто – реально?

– Взаправду? Все реально, когда есть ставки, когда что-то стоит на кону.

Какое-то время мы молчим.

– Помнишь, я рассказывала тебе о женщине, которая живет через дорогу? – спрашиваю я.

Думаю, ферма недалеко. Джейк ничего не говорит, но мы едем уже давно. Наверное, около двух часов.

– О ком?

– О пожилой даме с другой стороны улицы. Вспомнил?

– Кажется, да, – невнятно бормочет он.

– Она говорила, что они с мужем перестали спать вместе.

– Хм.

– Я не имею в виду отказ от секса. Я имею в виду, перестали спать в одной постели по ночам. Они оба решили, что хороший ночной сон превосходит любые преимущества сна в одной постели. Они хотят иметь собственное спальное место. Они не хотят слышать храп другого человека или чувствовать, как тот переворачивается. Она сказала, что ее муж ужасно храпит.

Мне это кажется очень печальным.

– Ну если человек спит очень чутко, то паре лучше спать раздельно – это разумный вариант, – замечает Джейк.

– Ты так думаешь? Мы почти полжизни проводим во сне.

– Но это вполне разумный довод, почему лучше всего найти оптимальный расклад для сна. Один из вариантов, вот и все, что я хочу сказать.

– Но ты же не просто спишь. Ты осознаешь другого человека.

– Ты просто спишь, – настаивает он.

– «Просто спать» – такого никогда не бывает, – протестую я. – Даже когда ты дрыхнешь.

– Вот сейчас я запутался.

Джейк подает сигнал и поворачивает налево. Эта новая дорога, более узкая. Определенно не шоссе. Проселок.

– Разве ты не осознаешь меня, когда мы спим?

– Ну, не знаю. Я же сплю.

– А я тебя осознаю, – говорю я.

Две ночи назад я не могла заснуть. Опять. Я уже несколько недель слишком много размышляла. Джейк остался ночевать в третий раз подряд. Вообще-то мне нравится спать с кем-то в постели. Спать рядом с кем-то. Джейк спал крепко, не храпел, но его дыхание было таким близким. Возле меня.

Мне кажется, я хочу, чтобы кто-то понял меня. Понял по-настоящему. Понял лучше всех, а может, даже лучше, чем я сама. Разве не поэтому мы связываем себя с другими? Не ради секса. Будь дело в сексе, мы бы не сочетались браком с одним человеком. Мы бы просто продолжали искать новых партнеров. Я знаю, что мы связываем себя с другими по многим причинам, но чем больше я думаю об этом, тем больше убеждаюсь, что долгосрочные отношения – это возможность кого-то понять. Я хочу, чтобы кто-то понял меня, реально понял, как будто проникнув в мою голову. На что это похоже? Иметь доступ, знать, что происходит в чужой голове. Полагаться на кого-то другого и допускать, чтобы он положился на тебя. Это не биологическая связь, как между родителями и детьми. Такой тип отношений надо выбирать. Достичь такого круче и труднее, чем выстроить связь, опираясь на биологию и наследственность.

Я думаю, дело в этом. Может, именно так мы узнаем, когда отношения реальны. Когда кто-то другой, ранее не связанный с нами, познает нас так, как мы никогда не думали и не считали возможным.

Мне это нравится.

В ту ночь, лежа в постели, я посмотрела на Джейка. Он выглядел таким уравновешенным, как ребенок. Казался меньше ростом. Стресс и напряжение не видны во время сна. Он никогда не скрежещет зубами. Его веки не трепещут. Обычно он спит очень крепко. И выглядит совсем другим человеком, когда спит.

Днем, когда Джейк бодрствует, в нем всегда ощущается скрытая напряженность, бурлящая энергия. Он то и дело вздрагивает, совершает непроизвольные движения.

Но разве в одиночестве мы не ближе к истинной версии самих себя, когда не связаны с другими, не искажены их присутствием и суждениями? Мы формируем отношения с людьми, друзьями, семьей. Это прекрасно. Эти отношения не связывают так, как любовь. Мы можем ненадолго заводить любовников и любовниц. Но только в одиночестве мы в силах сосредоточиться на себе, познать себя. Как мы можем познать себя без одиночества? И не только во сне.

С Джейком, наверное, ничего не получится. Я, по-видимому, собираюсь все закончить. Мне кажется нереальным то, какое количество людей пытаются установить прочные, серьезные отношения и верят, что таковые возможны в долгосрочной перспективе. Джейк – неплохой парень. С ним все в полном порядке. Даже учитывая статистику, которая демонстрирует, что большинство браков не длится долго, люди все еще думают, будто супружество – нормальное человеческое состояние. Большинство людей хотят вступить в брак. Существует ли еще какое-нибудь действие со столь ужасным коэффициентом успешности, которое люди совершают в таких огромных количествах?

Джейк как-то признался мне, что держит на столе в лаборатории собственную фотографию. Он говорит, что это единственная фотография, которая там есть. Это его портрет, когда ему было пять лет. У него были вьющиеся светлые волосы и пухлые щеки. Откуда у него вообще взялись пухлые щеки? Он сказал, что ему нравится эта фотография по одной причине: на ней он видит себя, но в физическом смысле сейчас не имеет ничего общего с ребенком на снимке. И дело не во внешности, а в том, что каждая клетка того ребенка умерла, отвалилась, ее заменили новые клетки. Теперь он в буквальном смысле другой человек. Где же последовательность? Как он все еще осознает, что когда-то был моложе, если физически полностью преобразился? Джейк бы в ответ начал рассказывать что-нибудь о белках.

Наши физические структуры, как и отношения, меняются и повторяются, изнашиваются и увядают, стареют и истощаются. Мы болеем, нам становится лучше или хуже. Мы не знаем когда, как и почему. Мы просто продолжаем жить.

Что лучше: жить в паре или в одиночестве?

Три ночи назад Джейк полностью вырубился, а я ждала, когда свет начнет пробиваться сквозь жалюзи. В те ночи, когда я не могу заснуть – как в ту, как и многие другие в последнее время, – мне хочется просто выключить свой разум, как лампу. Жаль, что у меня нет такой команды, как у компьютера. Я уже давно не смотрела на часы. Лежала и думала, жалея, что не сплю, как все остальные.

– Почти приехали, – говорит Джейк. – Мы в пяти минутах езды.

Я сажусь и вытягиваю руки над головой. Зеваю.

– Быстрая вышла поездка. Спасибо, что пригласил.

– Спасибо, что согласилась, – отвечает он. А потом ни с того ни с сего добавляет: – Еще понимаешь, что некая вещь реальна, когда ее можно потерять.

* * *

– Тело нашли в шкафу.

– В самом деле?

– Да. В маленьком шкафу. В нем хватает места, чтобы повесить рубашки и куртки, пристроить пару ботинок, да и все. Тело было скрючено. Дверца закрыта.

– Как грустно. Зла не хватает.

– Надо с кем-то связаться. Поговорить. У него были коллеги. Он же не в одиночку работал. Там вокруг постоянно кто-то ошивался.

– Понимаю. Это не должно было случиться.

– Конечно, нет.

– А что мы знаем о его прошлом?

– Маловато. Умный, начитанный. Много знал. Когда-то у него была карьера – какая-то работа в академической сфере, кажется, даже на уровне доктора наук. Это продолжалось недолго, и он оказался здесь.

– Он не был женат?

– Нет. Ни жены. Ни детей. Никого. В наши дни редкость жить вот так, в полном одиночестве.

* * *

Мы медленно едем по длинной, испещренной рытвинами подъездной дорожке. Ряды деревьев тянутся по обеим сторонам. Мы движемся вперед, подпрыгивая, около минуты. Под колесами скрежещет гравий и хлюпает грязь.

Дом в конце дорожки сделан из камня. Отсюда он не выглядит огромным. С одной стороны – открытая деревянная пристройка с перилами. Мы паркуемся справа от дома. Других машин поблизости нет. Разве у его родителей нет машины? Я вижу свет, идущий из комнаты, которую Джейк называет кухней. В остальной части фермы темно.

Должно быть, внутри стоит дровяная печь, потому что как только я выхожу из машины, то чувствую запах дыма. Когда-то это было милое местечко, но теперь немного обветшало. Стоило бы заново покрасить подоконники, отремонтировать фасад. Большая часть крыльца гниет. Качели на крыльце порваны и заржавели.

– Я пока не хочу туда идти, – говорит Джейк. Я уже сделала несколько шагов по направлению к дому. Останавливаюсь и поворачиваю назад. – Мы столько сидели в машине. Давай сначала прогуляемся.

– Здесь темновато, не находишь? Не видно же почти ничего.

– Тогда хотя бы подышим свежим воздухом. Сегодня звезд нет, но в ясную летнюю ночь они просто невероятны. В три раза ярче, чем в городе. Раньше они мне так нравились. И облака. Помню, как выхожу на улицу днем, погода стоит влажная, и облака такие массивные, мягкие на вид. Мне нравилось, как легко они двигались по небу, как отличались друг от друга. Глупо, наверное, просто смотреть на облака. Жаль, что мы не можем увидеть их сейчас.

– Это не глупо, – говорю я. – Нисколько. Приятно, что ты замечал такое. Большинство людей не заметили бы.

– Я всегда замечал подобные вещи. И деревья тоже. Кажется, теперь уже не так часто замечаю. Не знаю, когда все изменилось. Во всяком случае, можно понять, что снаружи чертовски холодно, когда снег вот так хрустит. Это не тот мокрый снег, из которого делают снежки, – говорит Джейк, идя впереди. Жаль, что он не в перчатках, у него руки красные. Тропинка, ведущая от подъездной дороги к амбару, вымощена камнями, неровными и рассыпающимися. Я ценю свежий воздух, но он холодный, совсем не бодрящий. У меня онемели ноги. Я думала, что Джейк захочет сразу пойти внутрь и поздороваться с родителями. Именно этого я и ожидала. На мне нет теплых штанов. Никакого длинного белья. Джейк устраивает мне «сокращенную экскурсию», так он это называет.

Ветреная ночь – странное время, чтобы осматривать окрестности. Я вижу, что он действительно хочет мне все показать. Машет рукой в сторону яблоневого сада и того места, где летом растут овощи. Мы подходим к старому сараю.

– Там овцы, – говорит он. – Наверное, папа дал им зерна час назад.

Он ведет меня к широкой двери, которая открывается через верхнюю половину. Мы входим. Свет тусклый, но я различаю силуэты. Большая часть овец лежит. Некоторые из них жуют. Я это слышу. Овцы выглядят вялыми, обездвиженными холодом, их дыхание парит вокруг них. Они смотрят на нас отсутствующим взглядом. У сарая тонкие фанерные стены и кедровые столбы. Крыша – какой-то листовой металл, может быть, алюминий. В нескольких местах на стенах видны трещины или дыры. Это место выглядит слишком унылым, чтобы задерживаться здесь надолго.

Сарай совсем не такой, каким я его себе представляла. Конечно, я ничего не говорю Джейку. Тут тоскливо. И воняет.

– Это их жвачка, – говорит Джейк. – Они всегда так делают. Жуют.

– А из чего она?

– Из полупереваренной пищи, которую они отрыгивают и жуют. Помимо куска чего-нибудь съедобного во рту, в сарае в это время не много развлечений.

Джейк молча выводит меня на улицу. Я вижу то, что тревожит меня куда сильнее, чем неустанно движущиеся челюсти. Возле стены лежат две туши. Два мохнатых трупа.

Кто-то положил их, обмякших и безжизненных, снаружи у сарая. Я не ожидала такое увидеть. Нет ни крови, ни ран, ни мух, ни запаха – ничего не указывает на то, что эти существа когда-то были живыми. Никаких признаков разложения. С таким же успехом их могли сделать из синтетического, а не органического материала.

Я хочу их рассмотреть, но также хочу уйти подальше. Я никогда раньше не видела мертвых ягнят, разве что на тарелке с чесноком и розмарином. Я впервые думаю о том, что, похоже, существуют различные степени смерти. Как и разные степени всего: быть живым, быть влюбленным, быть преданным, быть уверенным. Эти ягнята не ходят во сне. Они не сбиты с толку и не больны. Они не думают сдаваться. Эти бесхвостые ягнята мертвы, в наивысшей степени мертвы, мертвы на десять баллов из десяти.

– А что будет с ягнятами? – кричу я Джейку, который уходит прочь, удаляется от сарая. Я вижу, что он проголодался и хочет поскорее попасть внутрь. Ветер усиливается.

– Что? – он кричит через плечо. – Ты имеешь в виду мертвых?

– Да.

Джейк не отвечает. Он просто продолжает идти.

Я не знаю, что еще сказать. Почему он ничего не ответил о мертвых ягнятах? Я ведь их увидела. Я бы предпочла не обращать на них внимания, но теперь, когда их увидела, это уже невозможно.

– С ними что-нибудь случится? – спрашиваю я.

– Даже не знаю. Что ты имеешь в виду? Они уже мертвы.

– Они там останутся, их похоронят, или еще что-нибудь?

– Возможно, их сожгут. В большом костре. Когда станет теплее, весной. – Джейк продолжает идти впереди меня. – В любом случае сейчас они окоченели.

С виду они не так уж сильно отличались от живых и здоровых ягнят, по крайней мере на мой взгляд. Но они умерли. Такие похожие на живых, здоровых ягнят – и одновременно совсем другие.

Я бегу за Джейком, стараясь не поскользнуться и не упасть. Мы уже достаточно далеко от сарая, и когда я оборачиваюсь, два ягненка кажутся одной неодушевленной массой – мешком с зерном, прислоненным к стене.

– Пойдем, – зовет Джейк, – я покажу тебе старый загон, где раньше держали свиней. Теперь не держат: слишком затруднительно.

Я иду за ним по тропинке, пока он не останавливается. Загон выглядит заброшенным, нетронутым в течение нескольких лет. Так мне кажется. Свиней больше нет, но загон остался.

– Так что же случилось со свиньями?

– Последние двое были довольно старыми и больше не двигались, – говорит он. – Их пришлось усыпить.

– И твои родители не завели новых, маленьких. Поросят. Ведь обычно так поступают?

– Иногда. Но, думаю, они решили не заменять старых. Свиньи требуют труда, и содержать их дорого.

Наверное, стоило промолчать, но я поддалась любопытству.

– А почему пришлось усыпить свиней?

– На ферме так бывает. Это не всегда приятно.

– Они что, заболели?

Он оборачивается и смотрит на меня.

– Забудь об этом. Не думаю, что тебе понравится правда.

– Просто расскажи. Я хочу узнать.

– Здесь, на такой ферме, иногда бывает трудно. Это работа. Мои родители несколько дней не заходили в загон, чтобы проверить, как там свиньи. Они просто бросали еду внутрь. Свиньи день за днем лежали в одном и том же углу, и через некоторое время папа решил, что надо бы рассмотреть их получше. Когда он вошел внутрь, свиньи выглядели неважно. Он понял, что они испытывали некоторый дискомфорт. Папа решил, что лучше попытаться сдвинуть их с места. Он чуть не упал навзничь, когда поднимал первую свинью. Но ему это удалось. Он поднял ее и перевернул. И обнаружил, что брюхо свиньи кишит личинками. Их были тысячи. Как будто снизу ее целиком покрывал движущийся рис. Со второй было еще хуже, чем с первой. Обеих свиней буквально съели заживо. Изнутри наружу. И этого нельзя было заметить, если просто посмотреть на них издалека. С некоторого расстояния они казались довольными, расслабленными. Вблизи все было совсем по-другому. Я же говорил тебе: жизнь не всегда приятна.

– Охренеть.

– Свиньи были старые, и, вероятно, у них отказала иммунная система. Возникла инфекция. Гниль. Они же, как ни крути, свиньи. Живут в грязи. Вероятно, все началось с небольшого пореза, и на рану сели мухи. Так или иначе, папе пришлось усыпить свиней. Это был единственный выбор.

Джейк выводит нас и снова идет вперед, снег хрустит у него под ногами. Я пытаюсь идти по его следам, где подошвы немного спрессовали снег.

– Бедные животные, – говорю я. Но мне все понятно. Да-да, понятно. Их пришлось усыпить, чтобы избавить от страданий. Подобные мучения невыносимы. Даже если решение окончательное. Два ягненка. Свиньи. Я подумала, это и впрямь не подлежит обсуждению. Назад пути нет. Может, им повезло вот так уйти после всего, что они пережили. По крайней мере, теперь им уже не больно.

В отличие от замерзших ягнят, нет ничего успокаивающего или гуманного в образе тех свиней, которых Джейк подсадил в мой разум. В голову вдруг приходит мысль: а что, если страдания не заканчиваются смертью? Откуда нам знать? Вдруг лучше не станет? Может, смерть – это не выход? Что, если личинки по-прежнему будут питаться, питаться, питаться… а жертва будет их чувствовать? Эта возможность пугает меня.

– Тебе надо поглядеть на кур, – говорит Джейк.

Мы подходим к курятнику. Он отпирает дверь, и мы ныряем внутрь. Куры уже сидят на насестах, так что мы не задерживаемся там надолго. Но все-таки я успеваю наступить в какое-то жидкое, незамерзшее дерьмо, почувствовать неприятный запах и увидеть, как одна из последних куриц, не забравшихся на насест, расклевывает собственное яйцо. Дело не только в сарае – каждый уголок имеет свой особый запах. Это место с его курицами, сидящими на тонких жердочках и смотрящими на нас, кажется мне жутким. Похоже, птицы больше недовольны нашим присутствием, чем овцы.

– Они иногда так делают, съедают яйца, если вовремя не собрать, – говорит Джейк.

– Отвратительно, – вот и все, что я могу сказать. – У вас, наверное, нет соседей?

– Ну, не совсем. Зависит от того, как ты определяешь слово «сосед».

Мы выходим из курятника, и я рада избавиться от этой вони.

Обходим дом, я прижимаю подбородок к груди, чтобы согреться. Мы сошли с тропы и теперь сами прокладываем себе путь по неубранному снегу. Обычно я не чувствую себя такой голодной. Я умираю с голоду. Поднимаю глаза и вижу кого-то в доме, в окне второго этажа. Тощая фигура стоит, глядя на нас сверху вниз. Женщина с длинными прямыми волосами. У меня замерз кончик носа.

– Это твоя мама? – Я машу рукой. Нет ответа.

– Наверное, она тебя не видит. Здесь слишком темно.

Женщина все стоит у окна, а мы продолжаем идти, пробираясь по щиколотку в снегу.

У меня онемели ноги и руки. Щеки покраснели. Я рада оказаться внутри. Дую на ладони, чтобы они поскорее оттаяли, когда мы входим в маленькую прихожую. Чувствую запах ужина. Какое-то мясо. Кроме того, снова запах горящего дерева и отчетливый атмосферный аромат, который есть в каждом доме. Его собственный запах, о котором обитатели даже не догадываются.

Джейк кричит: «Привет!» Его отец – должно быть, это его отец – отвечает, что они спустятся через минуту. Джейк кажется рассеянным, почти нервным.

– Тебе нужны тапочки? – спрашивает он. – Может, они и великоваты для тебя, но эти старые полы довольно холодные.

– Конечно, – говорю я. – Спасибо.

Джейк роется в деревянном ящике слева от двери, набитом шляпами и шарфами, и достает пару поношенных синих тапочек.

– Мои старые, – говорит он. – Я знал, что они там. То, чего им не хватает внешне, они восполняют комфортом.

Он держит их в обеих руках, изучая. Как будто баюкает.

– Я люблю эти тапочки, – говорит он скорее себе, чем мне. Вздыхает и протягивает их мне.

– Спасибо, – говорю я, не уверенная, что мне стоит их надевать. В конце концов, я так и делаю. Они не подходят мне по размеру.

– Ладно, сюда, – говорит Джейк.

Мы переступаем порог, поворачиваем налево, в маленькую гостиную. Уже темно, и Джейк поворачивает выключатели на некоторых лампах, пока мы идем.

– А что делают твои родители?

– Они нас ждут.

Мы входим в большую комнату. Гостиная. Внутри, в отличие от внешнего облика, дом ближе к тому, что я ожидала увидеть. Старинная мебель, ковры, множество деревянных столов и стульев. Каждый предмет мебели или безделушка индивидуальны. И декор… не хочется быть придирчивой, но мало что сочетается друг с другом. И все выглядит древним. Здесь нет ни одной вещи моложе двадцати лет. Наверное, это может быть очаровательно. Мы как будто перенеслись в прошлое на несколько десятилетий.

Музыка усиливает ощущение путешествия во времени. Кажется, Хэнк Уильямс. Или Билл Монро. Может, Джонни Кэш? Звучит как винил, но я не вижу, откуда доносится музыка.

– Спальни наверху, – говорит Джейк, указывая на лестницу рядом с гостиной. – Больше там ничего нет. Я покажу тебе, когда мы поедим. Я же говорил, это не шикарный дом. Он старый.

Правда. Все старое, но удивительно аккуратное, опрятное. На пристенных столиках нет пыли. Подушки не испачканы и не порваны. В каком старом фермерском доме нет пыли? Ни ворса, ни шерсти животных, ни вылезших нитей, ни грязи на диване и стульях. Стены увешаны картинами и эскизами, их очень много. Большинство не в рамах. Картины очень большие. Эскизы различаются по размеру, но в основном они меньше. В этой комнате нет ни телевизора, ни компьютера. Много ламп. И свечи. Джейк зажигает те, что не горят.

Наверное, его мать коллекционирует декоративные статуэтки. В основном дети в замысловатых нарядах, в шляпах и сапожках. Кажется, фарфор. Некоторые фигурки собирают цветы. Некоторые несут охапки сена. Чем бы они ни занимались, им суждено это делать вечно.

В дальнем углу потрескивает дровяная печь. Я подхожу и становлюсь перед ней, поворачиваюсь, чтобы почувствовать тепло на спине.

– Обожаю огонь, – говорю я. – Уютно в холодную ночь.

Джейк садится на темно-бордовый диван напротив.

Мне приходит в голову одна мысль, и прежде чем я успеваю обдумать ее, выпаливаю:

– Твои родители знали, что мы приедем, верно? Они пригласили нас?

– Да. Мы общаемся.

За входом в эту комнату, за лестницей, виднеется поцарапанная, обшарпанная дверь. Она закрыта.

– Что в той стороне?

Джейк смотрит на меня так, словно я задала действительно глупый вопрос.

– Просто еще несколько комнат. А за той дверью – подвал.

– О, хорошо, – говорю я.

– Он еще не закончен. Просто отвратительная дыра в земле для водонагревателя и тому подобного. Мы им не пользуемся. Это пустая трата пространства. Внизу ничего нет.

– Дыра в земле?

– Просто забудь о нем. Он есть. И это не самое приятное место. Все. Пустяк.

Я слышу, как где-то наверху хлопает дверь. Смотрю на Джейка, проверяю, заметил ли он это, но он погружен в свои мысли, смотрит прямо перед собой, пристально, хотя, казалось бы, в пустоту.

– Откуда эти царапины на двери?

– С тех пор, как у нас была собака.

Я перехожу от плиты к стене с картинами и эскизами. Вижу, что на стене есть и несколько фотографий. Все черно-белые. В отличие от эскизов, все фотографии в рамках. На этих фотографиях никто не улыбается. У всех суровые лица. Посередине висит снимок молодой девушки лет четырнадцати, может, моложе. На ней белое платье, она позирует стоя. Снимок выцвел.

– А это кто? – спрашиваю я, дотрагиваясь до рамы.

Джейк не встает, но поднимает глаза от книги, которую взял с кофейного столика:

– Моя прабабушка. Она родилась в 1885 году или около того.

Худая и бледная. Выглядит застенчивой.

– Она не была счастливым человеком. У нее были проблемы.

Меня удивляет его тон. В нем слышится намек на несвойственное Джейку раздражение.

– Может, у нее была тяжелая жизнь? – предполагаю я.

– От ее проблем тяжело было всем. Ну, без разницы. Я даже не знаю, зачем мы до сих пор держим ее фото на виду. Это печальная история.

Мне хочется узнать о ней побольше, но я не спрашиваю.

– А это кто?

На фото ребенок, совсем малыш – года три-четыре.

– Не знаешь?

– Нет. Откуда мне знать?

– Это я.

Я наклоняюсь ближе, чтобы лучше рассмотреть.

– Что? Не верю. Это не можешь быть ты. Фотография слишком старая.

– Просто она черно-белая. Это я.

Мне сложно ему поверить. Ребенок стоит босиком на грязной дороге рядом с трехколесным велосипедом. У ребенка длинные волосы, и он пристально смотрит в камеру. Я приглядываюсь получше и чувствую, как мои внутренности сжимаются. Ребенок не похож на Джейка. Нисколечко. Он похож на маленькую девочку. Если точнее, на меня.

* * *

– Говорят, он почти перестал разговаривать.

– Перестал разговаривать?

– Общался без слов. Работал, но ничего не говорил. Из-за этого все чувствовали себя неловко. Я проходил мимо него в коридоре, здоровался, а он с огромным трудом смотрел мне прямо в глаза. Потом краснел, и вид у него делался отстраненный.

– Серьезно?

– Да, я как-то даже пожалел, что нанял его. И дело не в том, что он был некомпетентным. Все всегда было чисто и аккуратно. С работой он справлялся. Но дошло до того, что у меня появились подозрения, понимаешь? Я что-то почувствовал. Как будто он был не совсем нормальным.

– Получается, все было неспроста.

– Да, получается. Надо было действовать, что-то предпринять, прислушаться к своей интуиции.

– Не стоит судить задним числом. Мы не должны чувствовать себя виноватыми из-за действий одного человека. Дело не в нас. Мы-то нормальные люди. Дело только в нем.

– Верно. Хорошо, когда кто-то об этом напоминает.

– И что теперь?

– Постараемся все забыть. Найдем замену. Двинемся дальше.

* * *

Вот мы и за столом – к счастью, запахи весьма хороши. Сегодня мы пропустили обед, готовясь к этой трапезе. Я хотела проголодаться наверняка и добилась своего. Единственное, меня беспокоят головная боль и смутный металлический привкус во рту, который я ощущаю уже несколько дней. Он появляется, когда я ем определенные продукты, и, кажется, хуже всего с фруктами и овощами. Химический привкус. Понятия не имею, чем он вызван. Когда я замечаю его, то аппетит сразу пропадает, и я надеюсь, что на этот раз такого не случится.

Еще меня удивляет то, что мы так и не повстречались с родителями Джейка. Где же они? Стол накрыт. Еда на месте. Я слышу шарканье в другой комнате, вероятно, на кухне. Беру себе булочку, теплую булочку, разрываю ее пополам и намазываю сверху кусочком масла. Но не ем, осознавая, что я единственная, кто приступил к трапезе. Джейк просто сидит и ждет. Как же я проголодалась.

Я уже собираюсь снова спросить Джейка о родителях, когда дверь в прихожую открывается, и они входят в комнату, один за другим.

Я встаю, чтобы поздороваться.

– Садись, садись, – говорит его отец, махнув рукой. – Приятно познакомиться.

– Спасибо, что пригласили меня. Еда пахнет великолепно.

– Надеюсь, ты проголодалась, – говорит мама Джейка, усаживаясь. – Мы рады, что ты здесь.

Все происходит быстро. Никаких официальных представлений. Никаких рукопожатий. Теперь мы все здесь, за столом. Я думаю, это нормально. Меня интересуют родители Джейка. Могу сказать, что его отец сдержан, на грани отчуждения. А мама все время улыбается. Она не переставала улыбаться с тех пор, как появилась из кухни. Ни один из родителей Джейка не напоминает мне его в физическом смысле. Его мама более накрашена, чем я могла предположить. На ней так много косметики, что это немного меня тревожит. Я бы никогда не сказала об этом Джейку. Волосы у нее крашеные, черные как вороново крыло. Они резко контрастируют с напудренным белым лицом и красной помадой. Она также кажется немного уязвимой и хрупкой, как балансирующий на краю стола хрустальный бокал.

На ней старомодное синее бархатное платье с короткими рукавами и оборками из белого кружева вокруг шеи и манжет, как будто она только что с официального приема или собирается на него. Такие платья я нечасто вижу. Оно не соответствует сезону – подходит скорее для лета, чем для зимы – и для простого ужина выглядит слишком шикарно. На его фоне я кажусь одетой недостаточно формально. А еще она босиком. Ни обуви, ни носков, ни тапочек. Раскладывая салфетку на коленях, я мельком глянула под стол и заметила, что на большом пальце ее правой ноги не хватает ногтя. Остальные ногти на ногах выкрашены в красный цвет.

Отец Джейка одет в носки и кожаные тапочки, синие рабочие брюки и клетчатую рубашку с закатанными рукавами. На шее висят очки на шнурке. На лбу тонкий пластырь, как раз над левым глазом.

Еда передается по кругу. Мы приступаем.

– У меня проблемы с ушами, – объявляет мама Джейка. Я поднимаю глаза от тарелки. Мать Джейка смотрит прямо на меня, широко улыбаясь. Я слышу тиканье высоких напольных часов у стены позади стола.

– У тебя больше, чем проблема, – отвечает отец Джейка.

– Тиннитус, – говорит она, накрывая руку мужа своей. – Вот как это называется.

Я смотрю на Джейка, потом снова на его маму.

– Простите, – говорю я. – Тиннитус. Что это такое?

– Очень невеселая штука, – говорит отец Джейка. – Совсем невеселая.

– Да уж, – говорит его мать. – Я слышу шум в ушах. В голове. Не постоянно, но очень часто. Ровный шум на заднем плане жизни. Сначала думали, дело в ушной сере. Но она ни при чем.

– Это ужасно, – говорю я, снова глядя на Джейка. Ноль эмоций. Он продолжает запихивать еду в рот. – Кажется, я слышала о таком.

– И вообще, мой слух ухудшается. Это все взаимосвязано.

– Она все время просит меня повторить, – говорит отец.

Он потягивает вино. Я делаю то же самое.

– И еще голоса. Я слышу чей-то шепот.

Она опять широко улыбается. Я снова смотрю на Джейка, на этот раз пристальнее. Вглядываюсь в его лицо в поисках подсказок, но ничего не получаю. Он должен вмешаться, помочь мне. Но он молчит.

И именно тогда, когда я смотрю на Джейка, ожидая помощи, начинает звонить мой телефон. Мама Джейка подпрыгивает на стуле. Я чувствую, как к моему лицу приливает кровь. Нехорошо. Телефон в сумочке, которая лежит рядом со стулом.

Джейк наконец-то смотрит на меня.

– Простите, это мой телефон, – говорю я. – Думала, он сел.

– Опять твоя подруга? Она звонила весь вечер.

– Может, стоит ответить, – говорит мать Джейка. – Мы не возражаем. Если твоей подруге что-то нужно.

– Нет-нет. Ничего особенного.

– А вдруг наоборот, – говорит она.

Телефон продолжает звонить. Все молчат. После нескольких звонков он затихает.

– В любом случае, – говорит отец Джейка, – эти симптомы звучат хуже, чем есть на самом деле. – Он протягивает руку и снова касается руки жены. – Это совсем не то, что можно увидеть в кино.

Я слышу звуковой сигнал: получено голосовое сообщение. И еще одно. Я не хочу слушать эти сообщения. Но знаю, что мне придется это сделать. Я не могу игнорировать их вечно.

– Эти Шепоты, как я их называю, – говорит мать Джейка, – на самом деле не такие голоса, как ваши или мой. Они не говорят ничего вразумительного.

– Тяжело ей приходится, особенно ночью.

– Ночью хуже всего, – подтверждает она. – Я теперь почти не сплю.

– А когда она не спит, про отдых можно забыть. Всем.

Я безуспешно пытаюсь ухватиться за соломинку. Понятия не имею, что говорить:

– Это и впрямь трудно. Чем больше ученые исследуют сон, тем больше мы понимаем, насколько он важен.

Телефон снова начинает звонить. Я знаю, что это невозможно, однако на этот раз он звучит громче.

– Серьезно? Тебе лучше ответить, – говорит Джейк и потирает лоб.

Родители молчат, только переглядываются.

Я не собираюсь отвечать. Я не могу.

– Мне очень жаль, – говорю я. – Это раздражает всех.

Джейк пристально смотрит на меня.

– От этих штуковин порой бывает больше хлопот, чем пользы, – говорит отец Джейка.

– Сонный паралич, – говорит мать. – Серьезное заболевание. Оно подрывает здоровье.

– Ты слышала о таком? – спрашивает его отец.

– Кажется, да.

– Я просыпаюсь, но не могу пошевелиться. Я в сознании.

Его отец внезапно оживляется, жестикулируя вилкой.

– Иногда я просыпаюсь посреди ночи без всякой причины. Поворачиваюсь и смотрю на нее. Она лежит рядом со мной, на спине, совершенно неподвижная, ее глаза широко открыты, и она выглядит испуганной. Это всегда пугает. Никогда к этому не привыкну. – Он тычет вилкой в еду на своей тарелке и жует с полным ртом.

– Я чувствую тяжелый груз. На груди, – продолжает мама Джейка. – Часто бывает трудно дышать.

Телефон снова пищит. На этот раз сообщение длинное. Я это знаю. Джейк роняет вилку. Мы все поворачиваемся к нему.

– Извините, – говорит он. Потом наступает тишина. Я никогда не видела, чтобы Джейк настолько сосредоточенно смотрел на тарелку. Он даже не ест, просто смотрит на нее.

Неужели это мой телефон вывел его из равновесия? Или я сказала что-то, что его обеспокоило? Он кажется другим с тех пор, как мы приехали. Его настроение. Как будто я сижу здесь одна.

– Ну и как прошла поездка? – спрашивает его отец, побуждая Джейка наконец заговорить.

– Все было прекрасно. Сначала движение было сильное, но примерно через полчаса дороги очистились.

– Проселочными дорогами редко пользуются.

Джейк похож на своих родителей не в смысле внешности. А незаметными движениями. Жестами. Как и они, он складывает руки вместе, когда о чем-то думает. Разговаривает, как они. Внезапно уводит беседу прочь от темы, которую не хочет обсуждать. Это поразительно. Наблюдая за человеком и его родителями одновременно, получаешь зримое напоминание о том, что мы все – композиты.

– Люди не любят ездить по холоду и снегу, и я их не виню, – говорит мать Джейка. – Здесь, в округе, ничего нет. Даже за много миль отсюда. И все-таки по пустым дорогам можно ездить спокойно, не так ли? Особенно ночью.

– А из-за новых магистралей этими дорогами теперь почти никто не пользуется. Можно дойти до дома по самой середине, и тебя никто не собьет.

– Идти будешь долго, и можно немного замерзнуть. – Его мать смеется, хотя я и не вижу причин для смеха. – Но зато безопасно.

– Я слишком привыкла к пробкам, – говорю я. – Поездка сюда была приятной. Я не так уж много времени провожу в сельской местности.

– Ты же из пригорода, верно?

– Родилась и выросла. Около часа или около того в сторону от большого города.

– Да, мы бывали в твоих краях. Это прямо возле воды?

– Да.

– По-моему, мы там никогда не были, – говорит она. Я не знаю, что ответить. Разве в сказанном нет противоречия? Она зевает, утомленная воспоминаниями о прошлых путешествиях или их отсутствием.

– Странно, что ты не помнишь, когда мы были там в последний раз, – говорит отец Джейка.

– Я много чего помню, – говорит мать Джейка. – Джейк бывал здесь раньше. Со своей последней подружкой. – Она подмигивает мне или изображает нечто вроде подмигивания. Я не понимаю, то ли это нервный тик, то ли осознанное действие.

– Разве ты не помнишь, Джейк? Сколько всего мы в тот раз съели?

– Ничего особенного, – отвечает Джейк.

Он покончил с едой. Вычистил тарелку полностью. Я и половину своей порции не съела. Я сосредотачиваюсь на еде, разрезаю кусок мяса слабой прожарки. Снаружи оно темное и покрыто корочкой, внутри – не прожаренное, розовое и сочное. На моей тарелке остаются следы сока и крови. Есть салат-желе, к которому я еще не притронулась. Мне удалось немного утолить голод. Разминаю картофель и морковь вместе с кусочком мяса и кладу в рот.

– Как хорошо, что ты здесь, с нами, – говорит мама Джейка. – Джейк никогда не приводит сюда своих подружек. Это действительно здорово.

– Совершенно верно, – говорит отец. – Здесь слишком тихо, когда мы одни, и…

– У меня есть идея, – обрывает его мать. – Будет весело.

Мы все смотрим на нее.

– Раньше мы часто играли в разные игры. Чтобы скоротать время. Была одна, моя любимая. И я думаю, у тебя здорово получится. Если ты готова, конечно. Почему бы тебе не изобразить Джейка? – говорит она мне.

– Да. Точно, – отвечает отец Джейка. – Хорошая идея.

Джейк смотрит на меня и снова опускает глаза. Он держит вилку над пустой тарелкой.

– Итак, мы собираемся… вы имеете в виду, что я должна сыграть роль Джейка? – спрашиваю я. – В этом суть?

– Да, – говорит его мама. – Изобрази его голос, говори, как он, сделай что угодно, как он. О, это будет забавно.

Отец Джейка откладывает столовые приборы.

– Это такая хорошая игра.

– Я не… просто… мне не слишком хорошо удаются такие вещи.

– Изобрази его голос. Просто для смеха, – настаивает мать.

Я смотрю на Джейка. Он не хочет смотреть мне в глаза.

– Ладно, – говорю я, оттягивая время. Чувствую себя некомфортно, пытаясь подражать ему перед родителями, но не хочу разочаровывать их.

Они ждут. Смотрят на меня.

Я откашливаюсь.

– Привет, я Джейк, – говорю, понизив голос. – У биохимии много достоинств, как и у литературы и философии.

Отец улыбается и кивает. Мать улыбается от уха до уха. Мне стыдно. Я не хочу играть в эту игру.

– Неплохо, – говорит отец Джейка. – Совсем неплохо.

– Я знала, что у нее получится, – соглашается мать. – Она его знает. Изнутри и снаружи.

Джейк поднимает голову и произносит:

– Я следующий.

Это первое, что он сказал за последнее время. Джейк не любит игр.

– Так держать! – его мать хлопает в ладоши.

Джейк начинает говорить, явно изображая мой голос. Тембр немного выше, чем его собственный, но не комично высокий. Он не издевается надо мной, он мне подражает. Использует незаметные, но точные жесты и мимику, зачесывая невидимые волосы за ухо. Это поразительно, аккуратно, отталкивающе. Неприятно. Это не представление ради забавы. Он относится к имитации серьезно, слишком серьезно. Становится мной на глазах у всех.

Я смотрю на его маму и папу. Они широко раскрыли глаза, им так нравится этот спектакль. Когда Джейк заканчивает, наступает пауза, прежде чем его отец разражается смехом. Его мама тоже хохочет. Джейк не смеется.

И тут звонит телефон. Хотя в кои-то веки не мой. Это стационарный телефон громко дребезжит в другой комнате.

– Я лучше возьму трубку, – говорит мать после третьего звонка и уходит, посмеиваясь.

Отец берет вилку и нож, снова принимается за еду. Я больше не чувствую голода. Джейк просит меня передать салат. Я так и делаю, а он не говорит спасибо.

Мать возвращается в комнату.

– Кто это был? – спрашивает Джейк.

– Никто, – она садится. – Ошиблись номером.

Качает головой и протыкает вилкой морковный медальон.

– Проверь свой телефон, – говорит она. Внутри просыпается тревога, когда эта женщина бросает на меня пристальный взгляд. – Мы не против, честное слово.

Я не могу есть десерт. И дело не только в том, что я сыта. Когда принесли десерт – что-то вроде шоколадного «полена» со слоями взбитых сливок, – наступила минута неловкости. Я просила Джейка напомнить родителям, что у меня непереносимость лактозы. Должно быть, он забыл. Я не в силах прикоснуться к этому пирогу.

Пока Джейк с родителями на кухне, я проверяю свой телефон. Он сел. Возможно, это и к лучшему. Разберусь с ним утром.

Когда мама Джейка возвращается к столу, на ней другое платье. Кажется, больше никто этого не замечает. Может, она все время так делает? Переодевается к десерту? Перемена не бросается в глаза. Платье того же фасона, но другого цвета. Как будто сбой компьютера вызвал небольшое искажение. Может, она пролила что-то на другой наряд? А еще наклеила пластырь на большой палец ноги, на котором нет ногтя.

– Мы можем предложить что-нибудь еще? – снова спрашивает отец Джейка. – Уверена, что не хочешь торта?

– Нет-нет. Мне хватит, правда. Ужин был удивительный, и я наелась.

– Жаль, что ты не любишь сливки, – говорит мама Джейка. – Я знаю, что от них можно немного располнеть. Зато вкусно.

– Выглядит неплохо, – говорю я и воздерживаюсь от того, чтобы поправить ее насчет «не любишь». Мой отказ не имеет никакого отношения к тому, что я люблю.

Джейк еще не съел свой десерт. Не притронулся ни к вилке, ни к тарелке. Откинулся на спинку стула, поигрывая прядью волос на затылке.

Я вздрагиваю, как будто меня ущипнули, и в шоке понимаю, что грызу ногти. Указательный палец у меня во рту. Я смотрю на свою руку. Ноготь на большом пальце почти наполовину отгрызен. Когда я это начала? Не могу вспомнить, но, похоже, я делала это весь ужин. Прижимаю руку к боку.

Так вот почему Джейк так смотрел на меня? Как я могла не заметить, что грызу ногти? Я чувствую во рту кусочек ногтя, застрявший между коренными зубами. Кошмар.

– Ты не мог бы вынести компост сегодня вечером, Джейк? – спрашивает мать. – У твоего отца все еще болит спина, а мусорный бак полон.

– Конечно, – отвечает Джейк.

Может, дело только во мне, но вся эта трапеза кажется слегка странной. Дом, его родители, поездка – совсем не такие, как я себе представляла. Ничего в них нет ни веселого, ни интересного. Я даже не думала, что все вокруг окажется таким древним, таким устаревшим. С самого приезда ощущаю себя неловко. Его родители неплохие – особенно отец, – но их не назовешь хорошими собеседниками. Они много говорили, в основном о себе. К тому часто надолго воцарялась тишина, которую наполняли скрежет столовых приборов о тарелки, музыка, тиканье часов, потрескивание дров в камине.

Джейк – хороший собеседник, один из лучших, кого я когда-либо встречала, и я думала, что его родители тоже будут такими. Думала, мы поговорим о работе и, возможно, даже о политике, философии, искусстве и тому подобных вещах. Думала, их дом окажется просторнее и в лучшем состоянии. Думала, что на ферме будет больше живых животных.

Я вспоминаю, как Джейк однажды сказал мне, что для качественного интеллектуального взаимодействия по-настоящему важны лишь две вещи:

Первое: не усложнять простое и не упрощать сложное.

Второе: не придумывать заранее стратегию или вывод, когда вступаешь в беседу.

– Извините, – говорю я. – Мне надо заскочить в ванную. Она вон за той дверью?

Я трогаю языком кусочек ногтя, застрявший в зубах.

– Верно, – говорит отец Джейка. – Как и все здесь, она находится вон там, в конце длинного коридора.

Секунда или две уходят на то, чтобы найти выключатель в кромешной тьме, проведя рукой по стене. Когда я его включаю, вместе с ярким белым светом раздается резонирующее жужжание. Это не обычный желтый свет, к которому я привыкла в ванных комнатах. Он белый, как обработанная антисептиком операционная, что заставляет меня щуриться. Не знаю, что больше раздражает: свет или жужжание.

Теперь, когда вспыхнули лампы, я куда лучше осознаю, как темно в доме.

Первое, что делаю, как только закрываю дверь, – вынимаю кусок ногтя из зубов и выплевываю его себе на ладонь. Он большой. Огромный. Отвратительный. Бросаю его в унитаз. Смотрю на свои руки. Ноготь на моем безымянном пальце, как и на большом, сильно обкусан. Там, где кожа и ноготь соприкасаются, по краям кровь.

На шкафчике над раковиной нет зеркала. Я все равно не хотела бы сегодня смотреть на себя. Чувствую, что у меня мешки под глазами. Уверена, что это так. Я чувствую себя не в своей тарелке. Раскрасневшаяся, раздраженная. Сказывается недостаток сна за последние несколько дней и выпитое за ужином вино. Бокалы были большие. И отец Джейка постоянно подливал вино. Мне уже полчаса как нужно в туалет. Я сажусь на унитаз, становится лучше. Не хочу возвращаться, по крайней мере не сразу. Голова все еще болит.

После десерта родители вскочили, убрали со стола и отправились на кухню, оставив нас с Джейком одних. Мы сидели, почти не разговаривая. Я слышала доносящиеся с кухни звуки. Ну, точнее, я не слышала, о чем говорили его родители. Слов было не разобрать, но тон звучал отчетливо. Они спорили. Кажется, во время разговора за столом мы затронули какую-то болезненную тему. Спор был горячий. Рада, что он случился не у меня на глазах. И не перед Джейком, если уж на то пошло.

– Что там происходит? – шепотом спросила я Джейка.

– Происходит где?

Я спускаю воду в унитазе и встаю. Я все еще не совсем готова вернуться. Рассматриваю детали вокруг себя. Ванна и душ. Кольца висят на душевой стойке, но занавески нет. Маленькая мусорная корзина. И раковина. Кажется, это все. Ванная очень аккуратная и чистая.

Белые плитки на стенах того же цвета, что и белый пол. Я открываю зеркало над раковиной. Точнее, дверцу, на которой должно быть зеркало. Не заперто. Кроме одного пустого пузырька из-под таблеток, полки внутри пусты. Я закрываю дверцу шкафчика. Свет такой яркий.

Мою руки и замечаю маленькую оглушенную муху на краю раковины. Большинство мух улетают, когда рука приближается к ним. Я машу рукой. Ничего. Слегка касаюсь крыла насекомого пальцем. Оно шевелится, но не пытается взлететь.

Если муха больше не может летать, она отсюда не выберется. Выползти нельзя. Она застряла. Интересно, она это понимает? Конечно, нет. Большим пальцем давлю ее о край раковины. Сама толком не понимаю почему. Обычно я так не поступаю. Кажется, я ей помогаю. Так быстрее. Так лучше, чем медленно, по спирали сползать навстречу смерти. Или если бы я просто оставила ее на раковине. Это всего лишь одна альтернатива из множества.

Я все еще смотрю на раздавленную муху, когда чувствую, что кто-то последовал за мной в ванную. Что я не одна. За дверью не слышно никакого шума. Никакого стука. Я не слышала шагов. Это просто ощущение. Но оно сильное. Мне кажется, кто-то стоит прямо за дверью. Подслушивает?

Я не двигаюсь. Ничего не слышу. Подхожу ближе к двери и медленно кладу руку на ручку. Жду еще мгновение, сжимая ручку, а затем распахиваю дверь. Там никого нет. Только мои тапочки, которые я оставила снаружи, прежде чем войти. Не знаю почему.

Я должна считать их тапочками Джейка. Он мне их одолжил. Я думала, что оставила их лицом к ванной. Но теперь они смотрят наружу, в сторону коридора. Не понимаю. Наверное, я их так и оставила. Кто же еще, кроме меня.

Я не закрываю дверь, но отступаю к раковине. Открываю кран, чтобы смыть останки мертвой мухи. Капля красной крови падает на белую поверхность. И еще одна. Я замечаю свое перевернутое отражение на кране. Нос кровоточит. Хватаю кусок бумаги, комкаю его и прижимаю к лицу. Почему у меня идет кровь из носа?

У меня уже много лет не было носовых кровотечений.

Я выхожу из ванной и иду по коридору. Прохожу мимо двери, которая, похоже, ведет в подвал. Она открыта. Узкая, крутая лестница уходит вниз. Останавливаюсь и кладу ладонь на открытую дверь. Та скрипит от малейшего движения. Петли надо смазать. На лестничной площадке небольшой потертый ковер, ведущий к деревянным ступеням.

Из кухни доносятся звуки моющейся посуды и разговоры. Джейк с родителями. Я не чувствую необходимости спешить обратно. Дам ему немного времени побыть с ними наедине.

С верхней площадки лестницы мне почти ничего не видно. Внизу темно. Но из подвала доносятся какие-то звуки. Я иду вперед. Проходя внутрь, замечаю справа от себя белый шнурок. Тяну за него, и с жужжанием загорается единственная лампочка. Теперь я слышу звук снизу более отчетливо. Глухой скрип, более резкий и высокий, чем тот, который издают петли. Приглушенный, поскуливающий, повторяющийся скрежет.

Мне любопытно взглянуть на подвал. Джейк сказал, что его родители им не пользуются. Так что же там внизу? Что издает этот звук? Водонагреватель?

Ступеньки неровные и ненадежные. Перил нет. Я вижу с правой стороны открытый люк из половиц, который удерживает металлический зажим. Лестница спрячется под люком, когда его закроют. Он весь исцарапан, как и дверь в гостиной. Касаюсь царапин кончиками пальцев. Совсем неглубокие. Но выглядят так, словно их нанесли в неистовстве.

Я начинаю спускаться. Такое чувство, будто вхожу на нижнюю палубу парусника. В отсутствие перил использую стену в качестве ориентира.

Внизу я ступаю на большую бетонную плиту. Она лежит на гравийном полу. Здесь не так уж много места. Низкий потолок пересекают балки. Передо мной несколько полок с коричневыми картонными коробками. Старыми, влажными, покрытыми пятнами и хрупкими. Много пыли, грязи. Ряды и ряды коробок на полках. Здесь, под люком, заперто так много всего. Погребено. «Мы им не пользуемся, – сказал Джейк. – Внизу ничего нет». Не совсем так. Совсем не так.

Я оборачиваюсь. Позади себя, за лестницей, вижу печь, бак с горячей водой и электрораспределительный щит. Есть еще кое-что, какое-то оборудование. Оно старое, ржавое, не работает. Я не знаю, что это такое или чем оно было.

Помещение и впрямь не более чем дыра в земле. Наверное, это нормально для такого старого фермерского дома. Наверное, весной тут все затапливает. Стены земляные, с большими камнями. Они на самом деле не стены, так же как и пол на самом деле не пол. Ни бара, ни бильярдного стола. Никакого настольного тенниса. Любой ребенок пришел бы в ужас, если бы провел тут в одиночестве хотя бы несколько секунд. А еще запах. Я не знаю, чем пахнет. Сыростью. Застоявшимся воздухом. Плесенью. Гнилью. Что я здесь делаю?

Я уже собираюсь вернуться наверх, когда в дальнем конце комнаты, сразу за баком с водой, замечаю источник звука. Там вибрирует маленький белый вентилятор, стоящий на полке. В подвале так темно, что я почти его не вижу. Мне действительно нужно вернуться наверх, к столу.

Не думаю, что Джейк хочет, чтобы я это видела. Но от такой мысли мне лишь хочется здесь задержаться. Это не займет много времени. Я осторожно спрыгиваю с бетонной плиты и направляюсь к вентилятору. Он поворачивается туда-сюда. Почему зимой работает вентилятор? Тут и без него достаточно холодно.

Возле печи стоит картина на мольберте. Так вот почему вентилятор включен? Чтобы высушить краску? Я бы не смогла проводить здесь много времени, занимаясь живописью. Не вижу ни красок, ни кистей. Никаких других художественных принадлежностей. Никакого стула. Художник что, стоит? Наверное, это мама Джейка. Но она выше меня, а мне приходится наклоняться, чтобы не удариться головой о потолочные балки. И зачем забираться сюда, чтобы порисовать?

Подхожу ближе к картине. Она выполнена резкими, тяжелыми мазками, но есть и очень тщательно выписанные детали. Это портрет пространства, комнаты. Может, именно этой комнаты и этого подвала. Точно. Картина темная, но я вижу лестницу, бетонную плиту, полки. Только печи не хватает. На ее месте стоит женщина. Или мужчина, непонятно. Это существо, индивидуум с длинными волосами и длинными руками. Стоит, слегка согнувшись. Ногти тоже длинные, очень длинные, почти как когти. Они не растут, не заостряются. Но ощущение именно такое. В нижнем углу картины есть еще один человек, поменьше; ребенок?

Глядя на эту сцену, я вспоминаю кое-что, о чем Джейк упоминал сегодня вечером по дороге. Я тогда слушала вполуха, поэтому удивляюсь, как отчетливо его слова всплывают в памяти сейчас. Он говорил о том, почему в философии используются примеры, как значительная часть знаний и истины сочетает в себе определенность и рациональную дедукцию, но также и абстракцию.

– Главное – это интеграция того и другого, – сказал он. – Вот что имеет значение.

Я в этот момент смотрела в окно на проплывающие мимо поля, наблюдая за пролетающими голыми деревьями.

– Эта интеграция отражает то, как работает наш разум, как мы функционируем и взаимодействуем; нашу расщепленность между логикой, разумом и чем-то еще, – продолжил он, – чем-то более близким к чувству или духу. Есть такое слово, которое, вероятно, заставит тебя ощетиниться. Но мы – даже самые практичные из нас – не в силах целиком понять мир посредством рациональности. Для того чтобы передавать смысл, нам требуются символы.

Я взглянула на него, но ничего не сказала.

– И я говорю не только о греках. Эта тенденция в целом объединяет Запад и Восток. Она универсальна.

– Говоря о символах, ты имеешь в виду…

– Аллегорию, – сказал он. – Сложную метафору. Мы не просто понимаем или признаем значение или валидность посредством опыта. Мы принимаем, отвергаем и различаем через символы. Они так же важны для нашего понимания жизни, нашего понимания существования и того, что имеет ценность, что чего-то стоит, как математика и наука. И я говорю это как ученый. Именно так мы работаем с вещами, так принимаем решения. Видишь ли, когда я о таком рассказываю, то слышу, как оно звучит со стороны – весьма очевидно и банально, – но все это интересно само по себе.

Я снова смотрю на картину. Простое лицо человека. Непримечательное. Длинные ногти, направленные вниз, мокрые, с них почти течет. Вентилятор поскрипывает, поворачиваясь туда-сюда.

Рядом с картиной стоит маленький грязный книжный шкаф. Там полно старых бумаг. Бесчисленные страницы. Рисунки. Я беру один из них. Бумага толстая. И еще один. На всех изображена эта комната. Этот подвал. И на каждом рисунке вместо печи какой-то другой человек. То с короткими волосами, то с длинными. С рогами. С грудью или пенисом или и тем и другим. У всех длинные ногти и застывшее на лице всезнающее выражение.

На каждой картине есть и ребенок. Обычно в углу. Иногда в других местах: на полу, смотрит снизу вверх на большую фигуру. В одном случае ребенок находится в животе женщины. В другом случае у женщины две головы, и одна из голов принадлежит ребенку.

Я слышу шаги наверху. Мягкие, тихие. Мать Джейка? Почему я решила, что это она занимается здесь рисованием? Я слышу еще шаги, более тяжелые.

И другие звуки. Разговор. Два человека. Точно. Откуда они раздаются? Мама и папа Джейка, наверху. Они ссорятся.

«Ссорятся» – может, слишком сильно сказано, однако разговор не сердечный. На повышенных тонах. Что-то не так. Они расстроены. Мне нужно подойти поближе к вентиляционному отверстию. У дальней стены стоит ржавая банка с краской. Я двигаю ее прямо под вентиляционное отверстие. Забираюсь, держась за стену, чтобы не потерять равновесие. Они разговаривают на кухне.

– Он не может продолжать в том же духе.

– Оно того не стоит.

– Он потратил столько времени, чтобы туда попасть, и теперь просто все бросит? Возьмет и вышвырнет? Конечно, я переживаю.

– Ему нужна предсказуемость, что-то устойчивое. Он слишком много времени проводит в одиночестве.

Они говорят о Джейке? Я кладу руку повыше на стену и поднимаюсь на цыпочки.

– Ты все время говорила ему, что он может делать все, что захочет.

– А что я должна была сказать? Нельзя изо дня в день оставаться таким застенчивым, замкнутым… таким…

Что она говорит? Я ничего не могу разобрать.

– Ему нужно выбраться из собственной головы, двигаться дальше.

– Он ушел из лаборатории. Таково было его решение. Ему вообще не следовало идти по этому пути. Дело вот в чем…

Дальше ничего не понятно.

– Да, да. Я знаю, что он умен. Я знаю. Но это не значит, что он должен был пойти по этому пути.

– …Работа, которую он сможет сохранить. Удержаться на ней.

Покинул лабораторию? Так они говорят о Джейке? Что это значит? Джейк все еще работает там. Слова уже не разобрать. Если бы я только могла подняться немного выше, ближе.

Банка с краской опрокидывается, и я врезаюсь в стену. Голоса смолкают. Я замираю.

На секунду мне кажется, что я слышу, как кто-то движется позади. Мне не следовало здесь находиться. Я не должна была подслушивать. Поворачиваюсь, чтобы посмотреть на лестницу, но там никого нет. Только полки, забитые коробками, и льющийся сверху тусклый свет. Я больше не слышу голосов, совсем не слышу. Здесь тихо. Я одна.

Меня охватывает ужасное чувство клаустрофобии. Что, если кто-нибудь закроет люк, закрывающий лестницу? Я застряну здесь, внизу. Будет темно. Не знаю, как бы я поступила в таком случае. Я встаю, не желая больше об этом думать, и потираю колено, которым ударилась о стену.

На обратном пути замечаю щеколду на люке, который перекрывает путь на лестницу. Пластина ввинчена в стену рядом со ступеньками, но сам запорный механизм находится с нижней стороны. Казалось бы, ему полагается быть сверху, чтобы люк запирался снаружи. Его можно открыть или закрыть двумя способами: толкнуть вверх, если находишься в подвале, или потянуть на себя, если стоишь на лестничной площадке. Но запереть можно только снизу.

* * *

– Официальная причина смерти известна?

– Большая кровопотеря от колотых ран.

– Ужасно.

– Мы думаем, что он несколько часов истекал кровью. Крови было очень много.

– Должно быть, это был настоящий кошмар – наткнуться на него.

– Да, наверное, так оно и было. Жуть. Такое не забывается.

* * *

Когда я возвращаюсь из подвала, в столовой никого нет. Со стола убрали все, кроме моей десертной тарелки.

Я заглядываю на кухню. Грязная посуда сложена стопкой, но не вымыта. Раковина наполнена сероватой водой. Из крана капает вода. Кап-кап.

– Джейк? – зову я. Где он сейчас? Где все остальные? Может, Джейк убирает объедки со стола в компостную яму в сарае.

Я замечаю лестницу на второй этаж. Мягкий зеленый ковер на ступеньках. Стены обшиты деревянными панелями. Еще фотографии. На многих одна и та же пожилая пара. Это все старые фотографии, ни одной фотографии Джейка, когда он был моложе.

Джейк сказал, что покажет мне верхний этаж после ужина, так почему бы не пойти проверить его сейчас? Я направляюсь прямо наверх, где есть окно. Выглядываю, но снаружи царит мрак.

Слева от меня дверь, отмеченная маленькой стилизованной «J». Старая спальня Джейка. Я вхожу. Сажусь на кровать Джейка и озираюсь по сторонам. Много книг. Четыре полных шкафа. Свечи на каждом книжном шкафу. Кровать мягкая. Одеяло сверху именно такое, какое я ожидала увидеть в старом фермерском доме – вязаное и самодельное. Кровать маленькая для такого высокого парня, односпальная. Я упираюсь ладонями и покачиваюсь вверх-вниз, как яблоко на поверхности воды. Пружины немного скрипят, демонстрируя возраст и износ. Старые пружины. Старый дом.

Встаю. Иду мимо сильно потрепанного, удобного на вид синего кресла к столу у окна. На нем почти ничего нет. Какие-то ручки, карандаши в кружке. Коричневый чайник. Несколько книг. Большие серебристые ножницы. Я выдвигаю верхний ящик. Там обычные канцелярские принадлежности – скрепки, блокноты. А еще коричневый конверт. На нем снаружи написано печатными буквами: «МЫ». Похоже на почерк Джейка. Я не могу просто взять и уйти. Беру его и открываю.

Внутри – фотографии. Наверное, мне не следовало этого делать. Совать нос куда не просят. Я пролистываю их. Штук двадцать или тридцать. Все сделаны крупным планом. Части тела. Колени. Локти. Пальцы. Много пальцев на ногах. Временами – губы и зубы, десны. Несколько экстремальных крупных планов, только волосы и кожа, возможно, прыщи. Не могу сказать, принадлежат ли они все одному человеку или нет. Я кладу их обратно в конверт.

Никогда не видела таких фотографий. Это что, разновидность искусства? Например, для шоу, или показа, или какой-то инсталляции? Джейк как-то сказал мне, что увлекается фотографией и что единственным его занятием вне школы были уроки рисования. У него есть очень хорошая камера, на которую пришлось копить, так он говорил.

В комнате много фотографий: сцены, какие-то цветы и деревья, люди. Я никого не узнаю. Но снимков Джейка нет во всем доме, если не считать того, что висит внизу, у камина, детской фотографии, если верить словам Джейка. Но это не так. Я уверена, что это не так. Получается, я вообще не видела ни одной его фотографии. Он застенчив, я знаю, но все же.

Я беру с полки фотографию в рамке. Белокурая девушка. У нее на голове голубая бандана, завязанная спереди. Его школьная подружка? Она была глубоко влюблена в него, по крайней мере, так утверждал Джейк, и эти отношения никогда не значили для него так много, как для нее. Я подношу фотографию к лицу, почти касаясь ее носом. Но Джейк говорил, что она брюнетка и высокая. Эта женщина блондинка, как и я, и невысокая. Кто она такая?

На заднем плане замечаю кого-то еще. Это мужчина, не Джейк. Он смотрит на девушку на фотографии. Он связан с этой женщиной. Он рядом, смотрит на нее. Это Джейк сделал фотографию?

Я вздрагиваю, когда чья-то рука касается моего плеча.

Это не Джейк. Это его отец.

– Вы меня напугали, – говорю я.

– Извини, я думал, ты здесь с Джейком.

Кладу фотографию обратно на полку. Она падает на пол. Наклоняюсь и поднимаю ее.

Когда я снова поворачиваюсь к отцу Джейка, он ухмыляется. У него на лбу второй пластырь, выше первого.

– Я не хотел тебя напугать, просто не был уверен, что с тобой все в порядке. Ты вся дрожала.

– Я в порядке. Наверное, мне немного холодно. Я ждала Джейка. Я еще не видела его комнату и просто думала… Неужели я действительно дрожала?

– Со спины так показалось – совсем чуть-чуть.

Я не знаю, о чем он говорит. Меня не трясло. Разве я могла трястись? Мне холодно? Может, и так. Я замерзла еще до того, как мы сели за стол.

– Ты уверена, что с тобой все в порядке?

– Да, я в порядке. – Он прав. Я смотрю вниз и замечаю, что моя ладонь слегка дрожит. Складываю руки за спиной.

– Он проводил здесь много времени. Мы постепенно превращаем эту комнату в гостевую, – говорит отец Джейка. – Мы никогда не чувствовали себя вправе помещать наших гостей сюда, когда все еще так напоминало книжного червя-старшеклассника. Джейк всегда любил книги и истории. И писал в дневниках. Это было для него утешением. Ему так проще было со всем справляться.

– Это очень мило. Я заметила, что он все еще любит писать. До сих пор много пишет.

– Так он воспринимает мир.

В его словах я что-то ощущаю – сострадание к Джейку, привязанность.

– Здесь тихо, – говорю я, – в задней части дома. Хорошее место, чтобы писать.

– Да, и еще спать. Но у Джейка, как ты наверняка знаешь, проблемы со сном. Вы, ребята, можете остаться на ночь. Мы на это надеемся. Не спешите уезжать. Джейку я уже сказал. Мы хотим, чтобы вы остались. У нас достаточно еды на утро. Ты пьешь кофе?

– Ну спасибо, я, пожалуй, оставлю решение за Джейком. Я действительно люблю кофе. Но Джейку утром надо на работу.

– Серьезно? – отец явно озадачен. – В любом случае было бы здорово, если бы ты осталась. Пусть даже на одну ночь. И мы хотим, чтобы ты знала: мы очень благодарны, что ты здесь. За то, что ты делаешь.

Я заправляю за ухо несколько выбившихся волосков. Что я делаю? Не уверена, что понимаю его.

– Приятно познакомиться с вами и побывать в этом доме.

– Все это идет на пользу Джейку. Ты хорошо к нему относишься. Прошло так много времени после того, как… В общем, я просто думаю, что наконец-то с ним все хорошо. Мы полны надежд.

– Он всегда говорит о ферме.

– Он очень хотел, чтобы ты здесь все увидела. Мы так долго тебя ждали. Мы уже начали думать, что он никогда не привезет тебя домой, раз столько времени прошло.

– Да, – только и могу я ответить. – Знаю.

Сколько времени прошло?..

Отец Джейка бросает взгляд в коридор и делает шаг ко мне. Он достаточно близко, чтобы я могла дотронуться до него.

– Она не сумасшедшая. Пойми, пожалуйста. Я сожалею о сегодняшнем вечере.

– Что?

– Я имею в виду мою жену. Я знаю, как все выглядит со стороны. Я знаю, о чем ты думаешь. Прости. Ты думаешь, что она сходит с ума или психически больна. Но это не так. Это всего лишь проблемы со слухом. Она испытала стресс.

И снова я не знаю, как реагировать.

– Я так не думала, честное слово, – говорю я. На самом деле я вообще не понимаю, что думать.

– У нее все еще очень острый ум. Я знаю, что она упоминала голоса, но все не так драматично, как кажется. Это всего лишь тихий шепот и бормотание. Она с ними… беседует. С этими шепотами. Иногда это просто дыхание. Ничего страшного.

– Наверное, это нелегко, – говорю я.

– Если слух ухудшится, придется подумать о кохлеарных имплантатах.

– Не могу себе представить, каково это.

– И эти улыбки. Я знаю, все выглядит немного странно, но это просто ее реакция. В прошлом это расстроило бы меня, но теперь я привык. Бедняжка. Она так много улыбается, что лицо начинает болеть. Но к таким вещам привыкаешь.

– Да я как-то не обратила внимания…

– Ты к нему очень добра. – Он поворачивается к двери. – Вы, ребята, хорошая пара. Не то чтобы вам требовалось мое подтверждение. Некоторые вещи, такие как математика и музыка, хорошо сочетаются, правда ведь?

Я улыбаюсь и киваю. Снова улыбаюсь. И не знаю, что еще делать.

– Было здорово познакомиться с Джейком, а теперь встретиться с вами и его мамой.

– Ты нам всем нравишься. Особенно Джеки. В этом суть. Он нуждается в тебе.

Я продолжаю улыбаться. Кажется, не могу остановиться.

Я готова ехать. Хочу отсюда выбраться. Куртка уже на мне. Джейк снаружи, греет машину. Я жду его маму. Я должна попрощаться, но она вернулась на кухню, чтобы собрать нам тарелку с остатками трапезы. Мне это не нужно, но разве я могу отказаться? Стою одна и жду. Тереблю молнию на куртке. Вверх-вниз, вверх-вниз. Я могла бы прогреть машину. Джейк мог бы подождать здесь.

Она выходит из кухни и говорит:

– Я собрала всего понемногу, и еще кусочек торта.

Она протягивает мне тарелку, покрытую фольгой.

– Постарайся держать ее прямо, а то получится каша.

– Хорошо, так и сделаю. Еще раз спасибо за прекрасный вечер.

– Это было чудесно, правда? А вы уверены, что не можете остаться на ночь? Мы бы очень хотели, чтобы вы остались. У нас есть комната для вас.

Мама Джейка почти умоляет. Теперь она достаточно близко ко мне, чтобы я могла разглядеть сетку глубоких и мелких морщин на ее лице. Она выглядит старше. Усталой, измученной. Не такой я хотела ее запомнить.

– Мы хотели остаться, но, по-моему, Джейку пора возвращаться.

Мы недолго стоим, а потом она наклоняется и обнимает меня. Мы неподвижны, а она сжимает меня так, словно не хочет отпускать. Я ловлю себя на том, что делаю то же самое в ответ. Впервые за сегодняшний вечер чувствую аромат ее духов. Лилии. Узнаю этот запах.

– Подожди, я чуть не забыла, – говорит она. – Не уходи пока.

Она выпускает меня из объятий, поворачивается и снова направляется на кухню. Где отец Джейка? Чувствую запах еды на тарелке. Неаппетитно. Надеюсь, салон машины им не пропитается за время дороги домой. Может, получится положить тарелку в багажник.

Возвращается мама Джейка.

– Сегодня вечером я решила, что хочу отдать это тебе.

Она протягивает мне листок бумаги. Он сложен в несколько раз. Достаточно мал, чтобы поместиться в кармане.

– О, спасибо, – говорю я. – Спасибо.

– Над ним пришлось работать долго – впрочем, сейчас я уже точно не помню, сколько времени ушло.

Я начинаю разворачивать. Она поднимает руку.

– Нет-нет. Не открывай его здесь! Ты еще не готова!

– Прошу прощения?

– Это сюрприз. Для тебя. Открой его, когда приедешь.

– Когда я приеду куда?

Она не отвечает, только продолжает улыбаться. Потом говорит:

– Это картина.

– Спасибо. Одна из ваших?

– Мы с Джейком рисовали вместе, когда он был моложе, часами напролет. Он любил искусство.

Неужели они занимались живописью в сыром подвале? Поразительно.

– У нас есть студия. Там тихо. Это была наша любимая комната в доме.

– Была?

– И есть. Была. О, я не знаю, тебе придется спросить Джейка.

Ее глаза наполняются слезами, и я боюсь, она сейчас расплачется.

– Спасибо за подарок. Это так мило с вашей стороны. Я уверена, что мы оба это оценим. Спасибо.

– Это для тебя. Только для тебя. Это портрет, – говорит она. – Портрет Джейка.

Мы толком не поговорили о том, как прошел вечер. Не обсудили его родителей. Я думала, это будет первое, что мы сделаем, когда вернемся в машину, и заново вспомним все, что случилось. Я хочу расспросить Джейка о маме, о подвале, рассказать ему о разговоре с отцом в спальне, о том, как его мама обнимала меня, о подарке, который она мне сделала. Я так много хочу спросить. Но мы вот уже некоторое время сидим в машине. Как долго? Я не знаю. А теперь я теряю энтузиазм. Начинаю чахнуть. Может, лучше подождать и поговорить обо всем завтра, когда у меня будет больше энергии?

Я рада, что мы не остались на ночь. Я чувствую облегчение. Неужели мы с Джейком разделили бы ту крошечную односпальную кровать? Я не испытываю неприязни к его родителям. Просто все было странно, я устала и хочу заснуть сегодня в своей постели. Хочу побыть одна.

Я не могу себе представить, как утром первым делом завожу с его родителями светскую беседу. Это для меня чересчур. А еще в доме холодно и темно. Когда мы впервые вошли внутрь, было тепло, но чем дольше мы там находились, тем больше я замечала сквозняки. Я бы не смогла заснуть.

– У слез аэродинамическая форма, – говорит Джейк. – Все машины должны быть такими же.

– Что?

Его слова прозвучали так невпопад, а я все еще думаю о вечере, обо всем, что случилось. Джейк почти все время молчал. До сих пор не понимаю почему. Все немного нервничают в кругу семьи, и это был первый раз, когда я с ними встретилась. Но все же… Он определенно разговаривал меньше обычного и сидел с отсутствующим видом.

Мне нужно поспать. Две или три ночи долгого, непрерывного сна, чтобы наверстать упущенное. Никаких назойливых мыслей, никаких плохих снов, никаких телефонных звонков, никаких помех, никаких кошмаров. Я ужасно сплю уже несколько недель. А может, и дольше.

– Забавно видеть некоторые модели автомобилей, которые все еще разрабатывают и продают как экономичные. Посмотри, какая она квадратная. – Джейк показывает на окно справа от меня, но в темноте трудно что-либо разглядеть.

– Я не против уникальности, – говорю я. – Я даже не против совсем уникальных вещей. Мне нравятся вещи, которые отличаются друг от друга.

– По определению, ничто не может быть совсем уникальным. Оно либо уникально, либо нет.

– Да, да, я знаю.

Я слишком устала для таких бесед.

– И автомобили не должны быть уникальными. Этот водитель, вероятно, жалуется на глобальное потепление и изменение климата и все же хочет «уникальный» автомобиль. Каждая машина должна иметь форму слезинки. Только так можно показать людям, что мы серьезно относимся к топливной эффективности.

Джейк пустился в типичные разглагольствования. Эффективность использования топлива меня не заботила ни прямо сейчас, ни даже в лучшие времена. Все, что я хочу сделать, это поговорить о том, что произошло в доме его родителей, и вернуться домой, чтобы немного поспать.

– А кто та девушка с фотографии на твоей полке?

– Какой фотографии? Какая девушка?

– Девушка со светлыми волосами, стоящая в поле или на краю поля. На фото в твоей комнате.

– Наверное, Стеф. Почему ты спрашиваешь?

– Просто любопытно. Она хорошенькая.

– Привлекательная. Я никогда не считал ее по-настоящему красивой.

Она очень хорошенькая.

– Ты с ней встречался или она твоя подруга?

– Была подругой. Мы недолго встречались. Через некоторое время после окончания старшей школы.

– Она тоже занималась биохимией?

– Нет, музыкой. Она была музыкантом.

– Какого рода?

– Она играла на множестве инструментов. Преподавала. Она первой познакомила меня со старыми хитами. Ну, знаешь, золотой стандарт, кантри, Долли Партон и все такое. В этих песнях еще был нарратив.

– Вы с ней видитесь?

– Не особенно. Из наших отношений ничего не вышло.

Он смотрит не на меня, а прямо перед собой, на дорогу. Кусает ноготь большого пальца. Если бы это были другие отношения, в другое время, может, я бы и не отстала. Продолжала бы его пилить. Настаивать. Но я знаю, куда мы сейчас направляемся, так что нет смысла.

– А кто был тот парень на заднем плане?

– Что?

– На заднем плане, позади нее, на земле лежал парень. Он смотрел на нее. Это был не ты.

– Даже не знаю. Мне придется еще раз взглянуть на фотографию.

– Ты должен знать, что я имею в виду.

– Я давно не смотрел на эти фотографии.

– Она есть только на одном снимке. И это странно, потому что этот парень…

Я умолкаю. Почему я не могу сказать то, что думаю?

Проходит минута. Мне кажется, Джейк собирается пропустить мои слова мимо ушей, проигнорировать вопрос, но затем он говорит:

– Видимо, это мой брат. Кажется, я помню его на одной из тех фотографий.

Что? У Джейка есть брат? Почему я об этом раньше не слышала?

– Я и не знала, что у тебя есть брат.

– Я думал, ты знаешь.

– Нет! Это безумие. Как же я этого не знала?

Я говорю это в шутку. Но Джейк настроен серьезно, и мне, наверное, не стоит шутить.

– У вас хорошие отношения?

– Я бы так не сказал.

– Почему нет?

– Семейные дела. Это очень сложно. Он пошел в маму.

– А ты нет?

Секунду он пристально смотрит на меня, потом снова на дорогу. Мы здесь одни. Уже поздно. Нам не встречались другие машины после той, квадратной. Не глядя на меня, он спрашивает:

– Тебе это кажется нормальным?

– Что?

– Мой дом. Мои родители.

– С чего вдруг тебя заинтересовала «нормальность»?

– Просто ответь. Хочу знать.

– Конечно. По большей части, да.

Я не собираюсь объяснять ему свои истинные чувства. Сейчас неподходящий момент, потому что это был последний раз, когда мы поехали на ферму вместе.

– Я не пытаюсь совать нос в чужие дела, но… Послушай, у тебя есть брат – и чем именно он похож на маму?

Я не знаю, как он отреагирует на такой вопрос. Мне кажется, он пытался сменить тему. Но думаю, сейчас самое подходящее время спросить. Единственная возможность спросить.

Джейк потирает лоб одной рукой, другой продолжая держать руль:

– Несколько лет назад у моего брата возникли проблемы. Мы не думали, что это серьезно. Он всегда был очень одинок. Не мог общаться с другими. Мы считали, что он в депрессии. Потом он начал ходить за мной по пятам. Не сделал ничего опасного, но то, как он за мной ходил, было странно. Я просил его прекратить, но он не слушался. Я ничего не мог сделать. Пришлось вычеркнуть его из своей жизни, отгородиться. Не то чтобы он не мог о себе позаботиться. Он может. Я не верю, что он серьезно психически болен. Это не что-то опасное. Я думаю, его можно вылечить. Я верю, что он гений и глубоко несчастен. Трудно проводить столько времени в одиночестве. Трудно жить, если у тебя никого нет. Человек может так протянуть некоторое время, но… Моему брату стало очень грустно, очень одиноко. Он нуждался в том, с чем я не мог помочь, как бы ни просили. Это уже не имеет большого значения. Но в результате жизнь нашей семьи изменилась.

Вот так открытие. Кажется, за последние тридцать секунд я лучше поняла его родителей, да и самого Джейка. Я что-то нащупала и не готова это упустить. Оно может повлиять на меня, на нас, на вопрос, который я обдумываю.

– В каком смысле он ходил за тобой по пятам?

– Это не имеет значения. Его больше нет рядом. Теперь все кончено.

– Но мне интересно.

Джейк делает радио громче, но мы разговариваем, и это раздражает.

– Мой брат мог стать штатным профессором, но не выносил свое окружение. Ему пришлось уволиться. Он мог выполнять работу, но остальное – все, что касалось общения с коллегами, – было для него слишком тяжело. По утрам его одолевал страх при мысли о взаимодействии с другими людьми. Самое странное, что они ему нравились. Он просто не мог с ними разговаривать. Ну, знаешь, как принято у нормальных людей. Светская беседа, и все такое.

Я замечаю, что Джейк стал давить на газ. Кажется, он не понимает, как быстро мы едем.

– Ему нужно было зарабатывать на жизнь, но пришлось искать новую работу, где ему не пришлось бы выступать с докладами, где он мог бы слиться со стенами. Примерно в то же время он почувствовал себя не в своей тарелке и начал следовать за мной повсюду, говорить со мной, отдавать мне приказы и ультиматумы, как голос в моей голове, всегда рядом. Он вмешивался в мою жизнь, как диверсант. Исподтишка.

– Как же так?

Наша скорость все растет.

– Он начал носить мою одежду.

– Носить твою одежду?

– Как я уже сказал, у него есть проблемы, то есть были проблемы. Я не думаю, что это нечто постоянное. Теперь ему лучше, гораздо лучше.

– Вы были близки? До того, как он заболел?

– Мы никогда не были слишком близки. Но ладили друг с другом. Мы оба умны и амбициозны, так что между нами волей-неволей возникла связь. Я не знаю. Я такого не предвидел – я имею в виду его болезнь. Он вроде как потерял самоконтроль. Такое бывает. Но сразу думаешь о том, насколько мы вообще знаем людей. Он мой брат. Но я без понятия, знал ли его когда-нибудь по-настоящему.

– Должно быть, это тяжело. Для всех.

– Ага.

Кажется, Джейк больше не давит на газ, но мы все равно едем слишком быстро. Погода портится. И уже совсем темно.

– Так вот о чем говорил твой отец, когда сказал, что у твоей мамы стресс?

– Когда он тебе это сказал? Зачем он тебе такое рассказывал?

Он снова сильнее давит на газ. На этот раз я слышу, как растут обороты двигателя.

– Он увидел меня в твоей комнате. И зашел, чтобы поговорить со мной. Он упомянул о состоянии твоей мамы. Не в деталях, но… Как быстро мы едем, Джейк?

– Он упоминал о трихотилломании?

– О чем?

– Она вырывает свои волосы. У моего брата такое тоже было. Она очень стесняется этого. Уже выдернула большую часть бровей и ресниц. И взялась за голову. Сегодня вечером я заметил несколько поредевших участков.

– Это ужасно.

– Моя мама очень хрупкая. С ней все будет в порядке. Я и не подозревал, что все так плохо. Я бы не пригласил тебя, если бы знал, что вечер получится таким напряженным. Я не так представлял себе эту встречу. Но я хотел, чтобы ты увидела, откуда я родом.

Впервые с тех пор, как мы приехали на ферму, впервые за весь вечер я чувствую себя немного ближе к Джейку. Он решил чем-то со мной поделиться. Я ценю его честность. Он не обязан мне ничего рассказывать. О таких вещах нелегко говорить и думать. Такие вещи, такие чувства все усложняют. Может, я еще не решила насчет него, насчет нас, насчет того, чтобы все закончить.

– У семей бывают причуды. У всех до единой.

– Спасибо, что пришла, – говорит он. – Честное слово.

Я чувствую прикосновение руки.

* * *

– Мы поговорили почти со всеми, с кем он работал, и смогли составить общую картину. У него начались физические проблемы. Симптомы. Это замечали все. Появилась сыпь на руке и шее. Лоб покрывался испариной. Кто-то видел его несколько недель назад за письменным столом – он сидел в оцепенении, таращился на стену.

– Все это звучит тревожно.

– Теперь-то понятное дело. Но тогда это казалось личным, какой-то проблемой со здоровьем, которая никого не касается. Никто не хотел вмешиваться. Было несколько инцидентов. В течение последнего года или около того он включал музыку довольно громко во время перерывов. И когда люди просили его сделать тише, просто игнорировал их и запускал песню с начала.

– Никто не подумал подать официальную жалобу?

– Из-за музыки? Нам казалось, в этом нет ничего страшного.

– Наверное, нет.

– Два человека, с которыми мы беседовали, упоминали, что у него были записные книжки. Он много писал. Но никто никогда не спрашивал, о чем.

– Нет, наверное, нет.

– Мы нашли их.

– И что там было?

– Его записи. У него был очень аккуратный, четкий почерк.

– А как же содержание?

– Содержание чего?

– Блокнотов. Разве это не имеет значения? О чем он писал? Какие записи оставил? Что они могли значить?

– А, ну да. Мы их еще не прочитали.

* * *

– Не хочешь остановиться и выпить чего-нибудь сладкого?

Беседа у нас наладилась, но я перестала задавать вопросы. Про семью Джейка больше не упоминаю. Не стоит к нему приставать. Может, личные границы – это хорошо. Но я по-прежнему думаю о том, что он рассказал. Кажется, я только сейчас начинаю по-настоящему его понимать и ценить то, через что он прошел. Сочувствовать ему.

А еще я не упоминала о своей головной боли с тех пор, как мы сели в машину. Может, мне стало хуже от вина. Или от воздуха в том старом доме. Голова гудит. Я слегка наклонила ее вперед, напрягла шею, чтобы немного, хоть самую малость, ослабить давление. Любое движение, удар или подергивание вызывает дискомфорт.

– Конечно, мы можем остановиться, – говорю я.

– Но ты хочешь этого?

– Мне это безразлично, но я буду рада, если ты захочешь.

– Ты и твои не-ответы.

– Что?

– Единственное заведение, открытое так поздно, – это «Дейри Куин». Но у них наверняка найдутся какие-нибудь немолочные вещи.

Значит, он помнит. О моей непереносимости.

Снаружи машины темно. На обратном пути мы разговаривали меньше, чем по дороге на ферму. Оба устали, я думаю; погружены в себя. Трудно сказать, идет ли снег. Я думаю, что да. Хотя и не сильно. Еще нет. Это только начало снегопада. Я смеюсь скорее про себя и смотрю в окно.

– Что? – спрашивает он.

– Это довольно забавно. Я не смогла съесть десерт в доме твоих родителей, потому что в нем есть молочные продукты, а теперь мы собираемся остановиться перекусить в «Дейри Куин». И сейчас середина зимы. На улице холодно, кажется, идет снег. Это прекрасно, просто смешно. – Я думаю, что это не только смешно, но решаю ничего не говорить.

– Я уже сто лет не ел «Скор Близзард»[6], так что его и закажу, – говорит Джейк.

«Скор Близзард». Так и знала. Как предсказуемо.

Мы подъезжаем. На парковке пусто. В одном углу – телефон-автомат, в другом – металлический мусорный бак. Теперь таксофоны попадаются редко. Большинство из них давно демонтировали.

– Все равно голова болит, – говорю я. – Кажется, это от усталости.

– Я думал, тебе лучше.

– Не совсем.

Мне хуже. Боль граничит с мигренью.

– Насколько все плохо? Мигрень?

– Ну, не до такой степени.

Снаружи машины холодно и ветрено. Снегопад, конечно, усиливается. Снег скорее кружится, чем падает. Он еще не задерживается на земле. Но будет, как только стихия разыграется как следует. Надеюсь, к тому времени я уже буду в постели, приму адвил или еще что-нибудь. Если завтра головная боль пройдет, все утро проведу с лопатой в руках. Голове приятно от холода.

– Похоже, будет сильная метель, – говорит Джейк. – Ветер ледяной.

Глядя на ярко освещенную «Дейри Куин», я чувствую тошноту. Конечно, заведение пустует. Странно, почему оно вообще открыто этим вечером. Я заметила график работы на двери и подсчитала, что они закрываются через восемь минут. Когда мы входим, колокольчик не звенит и привычного «Музака»[7] тоже не слышно. Пустые столы чистые, ни скомканных салфеток, ни чашек, ни крошек. Кафе готово к закрытию. Глухой металлический гул машин и морозильных камер создает кумулятивный шум. Он напоминает мне гудок на автоответчике. В воздухе витает какой-то запах, почти химический. Мы ждем, глядя на светящееся меню.

Джейк читает меню. Я вижу это по его глазам, по тому, как он касается подбородка.

– Уверен, у них найдется что-нибудь немолочное, – снова говорит он.

Джейк уже держит длинную красную пластмассовую ложку, которую достал из ведерка. Это немного раздражает: он схватил ложку для себя, а мы даже не знаем, есть ли в меню что-нибудь, что я могу съесть. Нам еще долго ехать. Если метель усилится, придется ехать даже дольше. Может, нам следовало провести ночь на ферме. Но мне было не совсем удобно. Я не знаю. Джейк зевает.

– Ты в порядке или хочешь, чтобы я довезла тебя до дома? – спрашиваю я.

– Нет-нет, я в порядке. Я выпил меньше, чем ты.

– Мы пили одинаково.

– Но алкоголь влияет на тебя гораздо сильнее. Субъективный фактор, и все такое. – Он снова зевает, на этот раз шире, поднося руку ко рту. – Да, видишь ли, у них есть разные виды лимонада. И это лимонад со льдом, без молока. Тебе понравится.

– Ну да. Конечно, – говорю я. – Закажи мне один.

Две сотрудницы уже вышли из задней комнаты. Похоже, они недовольны тем, что мы их потревожили. Обе молоды, подростки. Разные фигуры, разное телосложение, но все прочее идентично. Одинаковые крашеные волосы, одинаковые узкие черные брюки, одинаковые коричневые ботинки. Обе явно предпочли бы оказаться где-нибудь в другом месте, и я их не виню.

– Нам маленький лимонад. Точнее, два лимонада. А средний размер у вас какой величины? – спрашивает Джейк.

Одна из девушек хватает большой бумажный стакан и демонстрирует его.

– Средний, – говорит она ровным голосом.

Другая девушка отворачивается и хихикает.

– Сойдет, – говорит Джейк. – Один маленький, один средний.

– Маленький лимонад пусть будет клубничный, а не обычный, – говорю я девушке. – В нем же нет ничего молочного, верно?

Девушка спрашивает другую девушку:

– В лимонаде нет мороженого?

Та все еще хихикает и с трудом отвечает. Теперь смеется и первая девушка. Они обмениваются взглядами.

– А аллергия у вас сильная? – спрашивает вторая.

– Не умру. Мне просто будет нехорошо.

Такое впечатление, что они нас узнают, и это для них странно, словно к ним внезапно пришел друг кого-то из родителей или один из учителей, и его пришлось обслуживать. Вот как они реагируют. Я смотрю на Джейка. Кажется, он ничего не замечает. Первая девушка смотрит на него, потом шепчет что-то второй. Обе снова смеются.

Появляется третья девушка. Приходит из задней комнаты. Она, наверное, все слышала, потому что, не говоря ни слова, начинает готовить лимонад. Другие девушки ничего ей не говорят и не замечают ее присутствия.

Третья отрывает взгляд от машины.

– Извините за запах, – говорит она. – Там, сзади, что-то лакируют.

Лакируют? В «Дейри Куин»?

– Не переживайте, – говорю я.

Это внезапное чувство, но безошибочное. Я знаю эту девушку. Узнаю ее, но понятия не имею, где и когда мы встречались. Ее лицо, ее волосы. Телосложение. Я ее знаю.

Больше она ничего не говорит. Просто готовит лимонад. Или, во всяком случае, готовит стаканы. Нажимает на какие-то кнопки, поворачивает какие-то ручки. Стоит перед автоматом, как будто в очереди перед кассой в магазине. Машина делает свою работу, а девушка держит руку на одном из пустых стаканов внизу, ожидая, пока автомат разольет жидкость.

Такого со мной еще никогда не случалось – узнавать совершенно незнакомого человека. Я ничего не могу сказать Джейку. Это прозвучало бы слишком странно. Это и впрямь странно.

Она тощая и хрупкая, эта девушка. Что-то здесь не так. Мне ее очень жаль. Ее темные волосы, длинные и гладкие, ниспадают на спину и прячут большую часть лица. У нее маленькие руки. На ней нет никаких украшений: ни ожерелья, ни колец. Она выглядит хрупкой и встревоженной. У нее сыпь. Очень сильная.

Примерно на дюйм выше запястья начинаются бугорки, большие, их видно. Они становятся крупнее и краснее выше локтя. Я пристально смотрю на ее сыпь. Выглядит она болезненной и зудящей. А еще сухая и шелушится. Наверное, девушка ее расчесывает. Когда я поднимаю глаза, она смотрит на меня. Пристально. Я чувствую, как краснею, и устремляю взгляд в пол.

Джейк не обращает на нас никакого внимания. Но я чувствую, что она все еще смотрит на меня. Я слышу, как одна из девушек хихикает. Худенькая закрывает стакан и ставит на стойку. Поднимает руку и начинает царапать сыпь. Не агрессивно. Я не хочу продолжать смотреть. Она как бы ковыряет бугорки, словно пытается выколупать их из своей руки. Теперь ее рука дрожит.

Машина снова жужжит. Конечно, ни одна из официанток не хочет здесь находиться. Эта антисептическая забегаловка «Дейри Куин»: холодильники и морозильники, люминесцентное освещение, металлические приборы и красные ложки, соломинки, завернутые в пластик, и диспенсеры для стаканов, а еще тихое, но постоянное жужжание над головой.

Конечно, еще труднее работать, если коллеги не дают тебе покоя. Так вот почему худенькая девушка выглядит расстроенной?

Дело не только в забегаловке – дело в этом месте, в этом городе, если это вообще город. Я не понимаю, что делает город городом, не понимаю, когда маленький город становится большим. Может, это и не город вовсе. Он какой-то потерянный, отстраненный. Скрытый от всего мира. Я бы заплесневела здесь, если бы не могла уехать, если бы больше некуда было уезжать.

Где-то внутри серебряной машины лед дробится и смешивается с концентрированным лимонным соком и большим количеством жидкого сахара. Молока нет, но напиток будет сладким, я в этом уверена.

Ледяной лимонад вытекает из автомата во второй стакан. Когда он наполняется, машина останавливается и девушка закрывает его пластиковой крышкой. Несет лимонад туда, где я стою. Вблизи она выглядит еще хуже. У нее такие глаза…

– Спасибо, – говорю я, протягивая руку за лимонадом. Не жду ответа, и потому он застает меня врасплох.

– Я волнуюсь, – бормочет она скорее себе, чем мне. Я оглядываюсь, не слышат ли ее другие девочки. Они не обращают внимания. И Джейк тоже.

– Прошу прощения?

Она смотрит в пол. Держит руки перед собой.

– Я не должна этого говорить, Я знаю, что не должна. Я знаю, что происходит. Мне страшно. Я знаю. Это нехорошо. Это плохо.

– Ты в порядке?

– Тебе не обязательно уходить.

Я чувствую, как резко учащается пульс. Джейк достает из автомата соломинки и салфетки. Ложки нам не понадобятся.

Одна официантка смеется, на этот раз громче. Худенькая девушка передо мной все еще смотрит вниз, волосы закрывают ее лицо.

– Чего ты боишься?

– Дело не в том, чего я боюсь. Дело в том, за кого я боюсь.

– За кого ты боишься?

Она поднимает стаканы.

– За тебя, – говорит она, протягивая их мне, прежде чем снова исчезнуть на кухне.

Джейк, как обычно, ничего не замечает. Мы возвращаемся к машине, и он ничего не говорит о девушках из «Дейри Куин». Временами он так погружен в себя, что ничего вокруг не ведает.

– Ты видел эту девушку?

– Которую?

– Ту, что делала лимонады?

– Там было несколько девушек.

– Нет, напитки готовила только одна девушка. Худенькая. Длинные волосы.

– Не знаю. Даже не знаю. Разве они не все были худенькие?

Я хочу сказать больше. Хочу поговорить об этой девушке, о ее сыпи и печальных глазах. Хочу пересказать ему ее слова. Надеюсь, ей есть с кем поговорить. Хочу понять, почему она боится. Ей нет никакого смысла бояться за меня.

– Как твой напиток? – спрашивает Джейк. – Не слишком сладко?

– Все в порядке. Не слишком.

– Вот почему я не люблю эти ледяные напитки, лимонады и подтаявший лед, потому что они всегда приторно сладкие. Надо было взять «Близзард».

– Наверное, приятно, если имеешь возможность есть мороженое, когда захочешь.

– Ты знаешь, о чем я говорю.

Я встряхиваю стакан в руке и толкаю соломинку вниз и вверх, от трения она издает скрипучий звук.

– Он еще и кислый, – говорю я. – Фальшивая кислинка, но она есть. Это уравновешивает сладость.

Напиток Джейка тает в подстаканнике. Скоро станет полностью жидким. Он выпил уже половину.

– Я всегда забываю, как трудно их закончить. Надо было взять маленький. В этом «среднем» нет ничего среднего.

Я наклоняюсь вперед и включаю обогреватель.

– Холодно? – спрашивает Джейк.

– Да, немного. Наверное, от лимонада.

– А еще мы угодили в метель. И вообще, чья это была идея – покупать напитки со льдом?

Он смотрит на меня и поднимает брови.

– Не знаю, о чем я думал, – признается он. – Меня тошнит от них после четырех глотков.

– Я ничего не говорю. – Я поднимаю обе руки. – Ни слова.

Мы оба смеемся.

Наверное, это последний раз, когда я сижу в машине с Джейком. Обидно об этом думать, когда он такой: шутит, почти счастлив. Может, мне не стоит заканчивать со всем этим. Может, мне не стоит больше думать об этом и просто радоваться его присутствию. Радоваться нам. Радоваться тому, что я кого-то познаю. Почему я так давлю на нас? Может, я в конце концов влюблюсь и избавлюсь от всех своих страхов. Может, все наладится. Может, это и впрямь случится. Может, именно так оно и работает, если не пожалеть времени и усилий. Но если ты не в силах сказать другому человеку, о чем думаешь, что это значит?

Я думаю, это дурной знак. Что, если он думает обо мне то же самое прямо сейчас? Что, если это он задумал положить конец всему, но при этом все еще веселится, или не совсем устал от меня, поэтому держит свои идеи при себе, хочет посмотреть, что произойдет. Если у него в голове и впрямь такие мысли, я расстроюсь.

Я должна положить этому конец. Так надо.

Всякий раз, когда я слышу клише «дело не в тебе, а во мне», трудно удержаться от смеха. Но в данном случае это действительно так. Джейк – это просто Джейк. Он хороший человек. Он по-своему умен и красив. Если бы он был мудаком, или тупицей, или мерзавцем, или уродом, или еще кем-нибудь, тогда это была бы его вина, что я все закончу – ну, как бы. Но он не такой. Он личность. Я просто не думаю, что мы подходим друг другу. Чего-то не хватает, и, если честно, так было всегда.

Наверное, так я и скажу: дело не в тебе, а во мне. Это моя проблема. Это у меня проблема. Я ставлю тебя в несправедливое положение. Ты хороший человек. Мне нужно все обдумать. Тебе нужно двигаться дальше. Мы попытались, мы попробовали. И никогда не знаешь, что ждет тебя в будущем.

– Похоже, ты закончила, – говорит Джейк.

Я осознаю, что положила свой стакан в подставку. Лед тает. С меня хватит. Решено.

– Мне холодно. Интересно наблюдать, как все тает, и при этом чувствовать холод.

– Это была напрасная остановка. – Он смотрит на меня. – Прости.

– По крайней мере, я могу сказать, что побывала в «Дейри Куин» посреди пустоши в метель. Такое больше не повторится.

– Мы должны избавиться от стаканов. Они промокнут, и подставки станут липкими.

– Да, – говорю я.

– Кажется, я знаю, куда мы их денем.

– То есть выбросим?

– Если мы поедем дальше, то слева есть дорога. Дальше по этой дороге есть школа, старшая школа. Можем избавиться от стаканов там.

Неужели так важно выбросить эти стаканы? Зачем нам останавливаться только ради них?

– Она ведь недалеко, правда? – спрашиваю я. – Снега меньше не станет. Мне бы очень хотелось вернуться домой.

– Думаю, не слишком далеко. Я просто не хочу выкидывать стаканы в окно. К тому же так ты еще немного посмотришь на окрестности.

Я не понимаю, шутит ли он по поводу того, чтобы «посмотреть» на окрестности. За окном просто мешанина летящего снега и тьмы.

– Ты понимаешь, о чем я, – говорит он.

Еще несколько минут по дороге, и мы подъезжаем к ответвлению налево. Джейк сворачивает. Если я думала, что первоначальная дорога была проселочной, то эта переопределяет концепцию проселочной дороги. Она недостаточно широка для двух машин. Вокруг густые заросли, настоящий лес.

– Да, вон там, – говорит Джейк. – Теперь я припоминаю.

– Но ты ведь не ходил в эту школу, правда? Она далеко от твоего дома.

– Я никогда не учился здесь. Но уже ездил сюда раньше.

Дорога узкая и змеится туда-сюда. Я вижу только то, что освещают фары. Деревья уступили место полям. Видимость по-прежнему почти нулевая. Я прикладываю тыльную сторону ладони к стеклу. Оно холодное.

– А как далеко это, собственно говоря?

– Не очень. Точно не помню.

Мне интересно, зачем мы это делаем. Пусть эти лимонады тают. Я бы лучше поскорее вернулась домой, привела себя в порядок, а не ездила по этим полям. Бессмыслица какая-то. Я хочу, чтобы все закончилось.

– Держу пари, что днем здесь хорошо, – говорю я. – Умиротворенно.

Пытаюсь быть позитивной.

– Да уж, местечко удаленное.

– Как дорога?

– Грязно, скользко; я еду медленно. Ее еще не чистили. Наверняка осталось немного. Извини, думал, что это ближе.

Я начинаю беспокоиться. Не совсем. Немного. Это была долгая ночь. Поездка, прогулка по ферме, встреча с родителями. Его мама. То, что сказал его отец. Его брат. И я постоянно думала о том, чтобы все закончить. Чересчур много всего. А теперь еще и этот окольный путь.

– Смотри-ка, – говорит он, – я так и знал. Вон там. Я знал. Видишь? Вот и приехали.

В нескольких сотнях ярдов впереди, справа, стоит большое здание. Дальше я ничего не могу разобрать.

Наконец-то. После этого, возможно, мы сможем вернуться домой.

В конце концов джейк оказался прав: я рада видеть эту школу. Она огромная. Наверное, каждый день ее посещают две тысячи детей. Такая большая и старая сельская школа. Я, конечно, понятия не имею, какой здесь контингент учеников, но он должен быть огромным. И сюда ведет такая длинная, узкая дорога.

– Не думала, что она будет так выглядеть, да? – говорит он.

Сама не знаю, чего я ожидала. Не этого.

– Что делает школа в такой глуши?

– Тут найдется место, где можно избавиться от стаканов, – говорит Джейк, притормаживая, пока мы проезжаем мимо главного входа.

– Вот, – говорю я. – Прямо там.

Мы видим стойку, где заперт односкоростной велосипед, а за нею, на фоне окон – зеленый мусорный бак.

– Точно, – говорит он. – Ладненько, сейчас вернусь.

Джейк хватает оба стакана одной рукой, большим и указательным пальцами, как щипцами. Открывает дверь коленом, выходит и с громким стуком захлопывает ее. Он не глушит мотор.

Я смотрю, как Джейк идет мимо велосипедной стойки к мусорному баку. Эта косолапая походка, сутулые плечи, склоненная голова. Если бы я увидела его сейчас в первый раз, я бы предположила, что он сутулится от холода и снега. Но он такой и есть. Я знаю его походку, его осанку. Я их узнаю. Он идет размашистым шагом, переставляя ноги медленно и без изящества. Поставьте его и еще нескольких человек на беговые дорожки и покажите мне их ноги. Я смогла бы выделить его из полицейского списка, основываясь только на походке.

Я смотрю на дворники. Они механистично трутся о лобовое стекло. Они слишком плотно прилегают к нему. Джейк держит стаканы в одной руке. Другой поднимает крышку мусорного бака. Заглядывает внутрь. Давай поторопись, выкинь их.

Он просто стоит там. В чем дело?

Джейк снова смотрит на машину, на меня. Пожимает плечами. Опускает крышку мусорки и идет вперед, прочь от машины. Куда он направляется? Он на мгновение останавливается на углу школы, затем идет направо, скрываясь из виду за стеной. Стаканы по-прежнему у него в руке.

Почему он их не выбросил?

Здесь темно. Уличных фонарей нет. Кажется, я ни одного не видела с тех пор, как мы свернули на эту проселочную дорогу. На самом деле я не обращала на них внимания. Единственный свет – одинокий желтый прожектор на крыше. Джейк упоминал, как темно в сельской местности. На ферме я в меньшей степени это осознавала. Здесь определенно темно.

Куда он направился? Я наклоняюсь влево, щелкаю тумблером и выключаю фары. Парковка впереди меня исчезает. Весь школьный двор озаряет одинокий фонарь. Так много темноты, так много пространства. Снегопад усиливается.

Мне не доводилось бывать вблизи от школы по ночам, не говоря уже о такой сельской глуши. И в самом деле, кто же ходит в эту школу? Должно быть, дети фермеров. Наверное, их привозят на автобусе. Но вокруг нет никаких домов. Здесь ничего нет. Одна дорога, деревья и поля, поля…

Помню, однажды мне пришлось вернуться в школу поздно вечером. Я иногда оставалась после уроков на час или около того, если были репетиции или встречи, и ничего необычного не видела. Но однажды я вернулась после ужина, когда все ушли и уже стемнело. Ни учителей, ни учеников. Я что-то забыла, но не могу вспомнить, что именно.

Я удивилась, что входная дверь была открыта. Сначала я постучала в двойные двери, полагая, что они заперты. Мне показалось странным стучать в двери школы, но я все равно попробовала. Потом взялась за ручку, и оказалось, что все открыто. Я проскользнула внутрь. Было тихо и пустынно, совсем не так, как обычно в школе. Я никогда не бывала в школе одна.

Мой шкафчик находился в другом конце здания, так что пришлось идти по безлюдным коридорам. Я подошла к классу английского языка. Хотела пройти мимо, но остановилась в дверях. Все стулья стояли на столах. Мусорные баки – в коридоре, рядом со мной. Там был ночной сторож, который прибирался. Я знала, что не должна быть там, но все равно задержалась. Стала за ним наблюдать.

У него были очки и лохматые волосы. Он подметал. Двигался не быстро. Никуда не торопился. Я никогда раньше не задумывалась о том, почему в наших классах всегда царит порядок. Мы приходили каждый день на урок, занимали помещение, а потом уходили домой, оставляя после себя бардак. А на следующий день в классе всегда было чисто. Мы опять все портили. А наутро следы беспорядка исчезли. Я даже не замечала. Никто не замечал. Я бы заметила, только если бы в классе не прибрались.

Сторож слушал кассету на каком-то огромном магнитофоне. Это была не музыка, а история, как книга на пленке. Громкость была большая. Один голос. Рассказчик. Сторож был полностью погружен в работу. Меня он не заметил.

Эти девушки. Те, что из «Дейри Куин». Они, наверное, учатся здесь. Далеко же им добираться. Но там, где находится «Дейри Куин», должно быть, ближайший городок. Я снова включаю фары. Где Джейк? Чем он занят?

Открываю дверь. Конечно, снег идет сильнее, приземляется, тает, внутренняя сторона двери становится влажной. Я высовываюсь, щурясь в темноту.

– Джейк? Что ты делаешь? Ну иди уже.

Нет ответа. Несколько секунд я держу дверь открытой, подставив лицо ветру и прислушиваясь.

– Джейк, надо ехать!

Тишина.

Я закрываю дверь. Понятия не имею, где нахожусь. Не думаю, что смогу указать свое местоположение на карте. Я знаю, что не смогу. Этого места, скорее всего, нет на карте. А Джейк меня бросил. Теперь я одна. Сама по себе. В этой машине. Я не видела ни одного проезжающего автомобиля, хотя не следила за этим внимательно. Но по этой дороге явно не ездят машины, особенно ночью. Я не помню, когда в последний раз сидела в машине в незнакомом месте. Наклоняюсь, чтобы просигналить раз, другой. Третий, длинный, агрессивный гудок. Я должна была быть в постели уже несколько часов назад.

Нигде. Вокруг меня сплошное нигде. Не город и не деревня. Поля, деревья, снег, ветер, небо, но это ничего не значит. Что подумают те девушки из «Дейри Куин», если увидят нас здесь? Та, что с сыпью на руке. Воспаленные бугорки. Она удивится, почему мы остановились здесь в это время ночи, что нам понадобилось в ее школе. Я посочувствовала этой девушке. Мне бы хотелось поговорить с ней подольше. Зачем она мне это сказала? Почему испугалась? Я могла бы ей помочь. Может, мне следовало что-то сделать.

Наверное, школа – не самое приятное место для нее. Наверное, ей одиноко. Держу пари, ей здесь не нравится. Она умная и одаренная, но по разным причинам предпочитает уходить из школы, а не приходить. Школа должна быть местом, которое ей нравится, где она чувствует себя желанной гостьей. Держу пари, что все не так. Мне просто так кажется. Может, у меня разыгралось воображение.

Я открываю бардачок. Он полон. Не обычными картами и документами. Скомканные салфетки. Использованные? Или просто скомканные? Их много. На одной что-то красное. Пятна крови? Я отодвигаю салфетку. Здесь еще и карандаш. Блокнот. Под блокнотом несколько фотографий и пара фантиков от конфет.

– Что ты делаешь?

Он наклоняется к машине, собирается сесть: лицо красное, на плечах и голове снег.

– Джейк! Господи, ты меня напугал. – Я захлопываю бардачок. – Что ты там делал так долго? Где ты был?

– Стаканы выбрасывал.

– Поехали. Залезай быстрее. Надо убираться отсюда.

Он закрывает свою дверцу, затем протягивает руку через меня и открывает бардачок. Заглядывает внутрь и снова закрывает. Снег на нем тает. Челка растрепалась и прилипла ко лбу. Очки запотели от тепла машины. Джейк довольно красив, особенно с красными щеками.

– Почему ты просто не выбросил стаканы в мусорный бак? Ты же был прямо рядом с ним. Я тебя видела.

– Это была не мусорка. Что ты искала в бардачке?

– Ничего. Я там не рылась. Я ждала тебя. Что значит – не мусорка?

– Это бак для дорожной соли. На случай гололеда. Я подумал, что где-то там, наверное, есть дампстер[8], – говорит он, снимая очки. Ему требуется несколько попыток, чтобы найти под пиджаком подходящий кусок рубашки, чтобы просушить запотевшие стекла. Я уже видела, как он это делает, вытирает очки о рубашку.

– Там он и стоял. Дампстер. Но я пошел немного дальше. Там, за школой, огромное поле. Кажется, оно продолжается и продолжается вечно. Я не увидел ничего за его пределами.

– Мне здесь не нравится, – говорю я. – Я понятия не имела, чем ты занят. Ты, должно быть, замерз. И вообще, почему в такой глуши стоит такая большая школа, а вокруг нет ни одного дома? Нужны дома, люди и дети, если кто-то строит школу.

– Эта школа старая. Она здесь уже целую вечность. Вот почему она в таком неважном состоянии. Каждый деревенский мальчишка в радиусе сорока миль ходит сюда.

– Или ходил.

– В смысле?

– Мы ведь не знаем, открыта ли она еще? Может, эту школу закрыли и еще не снесли. Ты только что сказал, что она в ужасном состоянии. Даже не знаю. Здесь как-то пусто. Какой-то вакуум кругом.

– Возможно, она просто закрыта на каникулы. Это вполне допустимо. Или занятия уже начались?

– Даже не знаю. Я просто говорю, что у меня такое чувство.

– Зачем им дорожная соль, если школа не работает?

Верно. Я не могу этого объяснить.

– Как тут влажно, – говорит Джейк. Он вытирает лицо краем рубашки, все еще держа очки в руке. – Там, сзади, стоял грузовик. Так что, как ни прискорбно, твоя теория о том, что школа заброшена и лишена жизни – ахинея.

Он единственный парень, которого я знаю, способный вот так использовать слово «прискорбно» в разговоре. И еще «ахинея».

– Сзади – это где?

– Позади школы. Где я нашел дампстер. Там стоит черный грузовик.

– Правда?

– Да, ржавый старый черный пикап.

– Может, его бросили. Если кто-то кого-то стукнул, то старая, никому не нужная школа далеко в глуши – отличное место, чтобы избавиться от битой машины. Наверное, лучше места не найдешь.

Джейк смотрит на меня. Он задумался. Я уже видела это выражение раньше. Я знаю эти его привычки, они мне нравятся, они меня привлекают, – такие милые и утешительные. Мне хорошо от того, что Джейк снова здесь. Он опять надевает очки.

– Из выхлопной трубы капало.

– Ну и что?

– Значит, грузовик на ходу. Конденсат из выхлопной трубы означает, что двигатель недавно работал. Его не просто там оставили. Я думаю, что на снегу были и следы шин. Но из выхлопной трубы определенно капало.

Я не знаю, что сказать. Я теряю интерес. Быстро.

– Ну и почему этот грузовик так сильно привлек твое внимание?

– Потому что это значит – там кто-то есть, – говорит он. – Какой-нибудь рабочий, кто-то в этом роде. Кто-то внутри школы, только и всего.

Я отвечаю не сразу. Джейк напряжен, я вижу. Я не знаю почему.

– Нет, это может быть что угодно. Может быть…

– Нет, – отрезает он. – Так оно и есть. Там кто-то есть. Кто-то, кого не было бы здесь без необходимости. Если бы он мог быть где-то еще, в любом другом месте, он был бы там.

– Ладно, я просто так предположила. Я не знаю. Может, это общая машина, и ее просто для кого-то оставили. Или вроде того.

– Он там один, работает. Уборщик. Подчищает за детьми. Вот чем он занимается всю ночь, пока остальные спят. Забитые туалеты. Мешки для мусора. Выброшенная еда. Мальчики-подростки писают на пол в туалете для забавы. Подумай об этом.

Я отвожу взгляд от Джейка и смотрю в окно на школу. Наверное, трудно содержать большое здание в чистоте. После учебного дня там повсюду бардак. Особенно в уборных и кафетерии. И всего один человек должен навести там порядок? За каких-то несколько часов?

– В любом случае, какая разница, давай просто уедем. Мы и так уже опаздываем. Завтра тебе надо на работу.

И еще моя голова. Она снова пульсирует. Впервые с тех пор, как мы покинули «Дейри Куин», Джейк вынимает ключ из замка зажигания и кладет в карман. Я забыла, что до сих пор двигатель был на холостом ходу. Иногда не замечаешь звука, пока он не исчезнет.

– С чего вдруг такая спешка? Еще даже не полночь.

– Что?

– Еще не так поздно. Да к тому же снег. Мы уже здесь. Довольно милое и уединенное местечко. Давай просто немного подождем.

Я не хочу вступать в спор. Не сейчас, не здесь. Не тогда, когда я приняла решение о Джейке, о нас. Я снова отворачиваюсь и смотрю в окно. Как же я оказалась в такой ситуации? Я громко смеюсь.

– Что? – спрашивает он.

– Ничего, просто…

– Что «просто»?

– Да так, ничего особенного. Вспомнила один забавный случай на работе.

Он смотрит на меня, словно не может поверить, что я могла так откровенно солгать.

– Что ты думаешь о ферме? О моих родителях?

Он спрашивает меня об этом сейчас? Когда прошло так много времени? Я колеблюсь.

– Было любопытно поглядеть, где ты вырос. Я уже об этом говорила.

– А ты думала, что все будет именно таким? Ты это себе так представляла?

– Не знаю, что я думала. Я не так уж часто бывала в деревне или на ферме. На самом деле я понятия не имела, на что это будет похоже. Ну да, примерно так я себе все и представляла, конечно.

– Тебя что-нибудь удивило?

Я поворачиваюсь на сиденье влево, к Джейку. Странный вопрос. Не в характере Джейка. Конечно, все было не совсем так, как я себе представляла.

– Почему ты думаешь, будто меня что-то могло удивить? С какой стати?

– Мне просто интересны твои мысли. По-твоему, это хорошее место, чтобы провести там детство?

– Твои родители были очень милы. С их стороны было очень любезно пригласить меня. Мне понравились очки на шнурке у твоего отца. В нем есть что-то старомодное. Он приглашал нас остаться на ночь.

– В самом деле?

– Да. Он сказал, что приготовит кофе.

– Они показались тебе счастливыми?

– Твои родители?

– Да, мне любопытно. В последнее время я все думаю о них. Как они счастливы! Им пришлось многое вынести. Я беспокоюсь о них.

– Они показались мне прекрасной парой. Твоя мама переживает трудные времена, но отец поддерживает ее.

Они счастливы? Не уверена. Но явное несчастье по их лицам тоже не читалось. А еще подслушанный мною спор. Неясная перебранка после ужина. Трудно сказать, что такое счастье. Что-то действительно было не так. Возможно, это связано с братом Джейка. Я не знаю. Как он и сказал, они, похоже, находились в состоянии стресса.

Моей ноги касается рука.

– Я рад, что ты поехала со мной.

– Я тоже, – говорю я.

– На самом деле это очень много для меня значит. Я давно хотел, чтобы ты увидела это место.

Он наклоняется и целует меня в шею. Я этого не жду. Чувствую, как мое тело напрягается и вжимается в сиденье. Он придвигается ближе, притягивая меня к себе. Его рука у меня под рубашкой, поверх лифчика, под ним. Она скользит по моему голому животу, боку, пояснице.

Его левая рука гладит мое лицо, щеку. Ложится на затылок, убирая волосы за ухо. Моя голова падает на подголовник. Он целует меня в мочку уха, за ухом.

– Джейк, – говорю я.

Джейк отодвигает мою куртку в сторону и задирает рубашку. Мы останавливаемся, потому что рубашка мешает. Он срывает ее через мою голову и роняет к моим ногам. Его прикосновения приятны. Его руки. Его лицо. Я не должна так поступать. Не тогда, когда думаю, как все закончить. Но прямо сейчас ему хорошо. О да.

Он целует мою обнаженную кожу там, где сходятся шея и плечо.

Может, еще слишком рано делать выводы. Это не имеет значения. Боже. Я просто хочу, чтобы он продолжал делать то, что делает. Я хочу поцеловать его.

– Стеф, – шепчет он.

Я останавливаюсь.

– Что?

Он стонет, целуя меня в шею.

– Что ты сказал?

– Ничего.

Он назвал меня «Стеф»? Ведь так? Я откидываю голову назад, когда он начинает целовать мою грудь. Закрываю глаза.

– Какого хрена! – восклицает Джейк.

Напрягается, отшатывается и снова склоняется надо мной, прикрывая. Меня пробирает дрожь. Он трет ладонью стекло, смахивая с него капельки конденсата.

– Какого хрена! – повторяет он громче.

– Что? – Я уже тянусь за рубашкой, лежащей на полу. – Что случилось?

– Черт, – говорит он, все еще наклоняясь ко мне. – А я говорил, что в школе кто-то есть. Выпрямись. Быстрее. Надень рубашку. Поторопись.

– Что?

– Я не хочу тебя пугать. Просто сядь ровно. Он нас видит. Он наблюдал.

– Джейк? О чем ты говоришь?

– Он таращился на нас.

Я чувствую себя неловко, в животе пустота.

– Я не могу найти свою рубашку. Она лежит где-то здесь, на полу.

– Когда я посмотрел вверх, через твое плечо, то кого-то увидел. Мужчину.

– Мужчину?

– Мужчину. Он стоял там, у окна, и не двигался, просто смотрел прямо на машину, на нас. Он нас видел.

– Джейк, мне страшно. Мне это не нравится. Почему он смотрел на нас?

– Не знаю, но это неправильно.

Джейк встревожен, расстроен.

– Уверен, что там кто-то был? Я никого не вижу.

Я поворачиваюсь на своем сиденье в сторону школы. Пытаюсь сохранять спокойствие. Не хочу расстраивать его еще больше. Я вижу окна, о которых он говорит. Но там никого нет. Пусто. Если бы там кто-то был, он бы нас легко заметил.

– Я уверен. Я видел его. Он был… Он уставился на нас. Ему нравилось наблюдать за нами. Это отвратительно.

Я нашла свою рубашку и натянула ее через голову. Машина остывает с выключенным двигателем. Мне нужно снова надеть куртку.

– Расслабься, давай просто уедем. Как ты и сказал, наверное, какой-нибудь скучающий старый уборщик. Наверное, он еще никого не видел здесь так поздно. Вот и все.

– Расслабиться? Вот уж дудки. Он не был взволнован. Он не задавался вопросом, все ли у нас в порядке. Ему не было скучно. Он на нас глазел.

– В каком смысле?

– В том самом. Гребаный извращенец.

Я закрываю лицо обеими руками и зажмуриваюсь.

– Джейк, мне все равно. Поехали отсюда.

– А мне не все равно. Долбаный дегенерат. Он что-то там делал. Я в этом уверен. У парня мозги набекрень. Ему нравилось смотреть на нас.

– Откуда ты знаешь?

– Я видел его. Я его знаю. Ну, таких, как он. Ему должно быть стыдно за себя. Он взмахнул рукой, сделал такой волнообразный жест. Он знает.

– Успокойся. Я не думаю, что он вообще что-то делал. Как ты можешь знать наверняка?

– Я не могу просто взять и проигнорировать это. Не могу. Он у меня перед глазами.

– Джейк, мы можем просто уехать? Слушай, я тебя прошу. Пожалуйста.

– Сейчас я ему врежу. Так поступать нельзя.

– Что? Нет. Забудь. Поехали. Мы уезжаем отсюда.

Я протягиваю руку, но Джейк не слишком мягко отталкивает меня. Качает головой. Он в бешенстве. Какие у него глаза. И руки дрожат.

– Мы никуда не уедем, пока я не поговорю с ним. Это неправильно.

Я никогда не видела Джейка таким, даже близко. Он яростно отталкивает мою руку. Мне нужно его успокоить.

– Джейк. Ну-ка. Посмотри на меня, остановись на секунду. Джейк?

– Мы не уедем, пока я не поговорю с ним.

Я недоверчиво смотрю, как он открывает дверь. Что происходит? Что он делает? Я протягиваю руку и хватаю его за правое запястье.

– Джейк? Там же метель! Возвращайся в машину. Забудь об этом. Джейк. Поехали отсюда, я серьезно.

– Жди здесь.

Это приказ, а не предложение. Не оглядываясь на меня, он захлопывает дверь.

– Что? Так глупо, – говорю я пустой, тихой машине. – Боже.

Смотрю, как он шагает вокруг школы, пока не скрывается из виду. Проходит почти минута, прежде чем я успеваю хотя бы пошевелиться. Что произошло?

Я в замешательстве. Я не понимаю. Я думала, что знаю Джейка лучше, думала, что могу, по крайней мере, предсказать его настроение и реакцию. Такое поведение кажется совершенно нехарактерным для него. Голос и лексикон. Обычно он не сквернословит.

Я и понятия не имела, что у него такой нрав.

Я слышала о людях, которые заводятся с полпинка, способны на приступы дорожной ярости и тому подобные вещи. У Джейка только что случился один из подобных моментов. Я ничего не могла сказать или сделать, чтобы привести его в чувство. Он ушел один и не собирался меня слушать.

Я не понимаю, зачем ему понадобилось разговаривать с этим уборщиком, или кричать на него, или что он там собирается делать. Почему бы просто не оставить его в покое? Парень увидел перед школой машину и заинтересовался, кто в ней сидит. Это все. Мне бы тоже было любопытно.

Наверное, я и не подозревала, что Джейк способен на такие эмоции. Кажется, именно этого я и хотела. Он всегда оставался спокойным. Никогда не доходил до крайностей. Вот почему все так странно. Мне следовало пойти с ним. Или, по крайней мере, предложить. Возможно, так он бы понял, как глупо идти туда штурмом.

Я нахожу свою куртку на полу возле заднего сиденья и надеваю ее.

Я могла бы попытаться сделать так, чтобы он расслабился. Пошутить или вроде того. Просто все произошло так быстро. Я смотрю в сторону школы – туда, куда ушел Джейк. Снег все еще валит. Ветер несет тяжелые хлопья. В такую погоду вообще нельзя садиться за руль.

Кажется, я понимаю, почему Джейк расстроился. Он же снял с меня рубашку. Мы собирались заняться сексом. Мы могли бы. Он чувствовал себя уязвимым. От уязвимости мы теряем способность мыслить здраво. Но это ведь я была без рубашки. И я просто хотела уехать. Прочь отсюда. Вот что мы должны были сделать.

Джейк кого-то увидел. Если бы я заметила мужчину, который смотрел на нас через школьное окно, когда мы были в таком положении, независимо от того, что он делал, возможно, я бы тоже вышла из себя. Особенно если этот парень выглядел странно. Я бы точно перепугалась.

Кто он?

Ночной работник? Уборщик, как предположил Джейк? Единственное логичное предположение, но почему-то кажется старомодным.

Что за работа, ночной сторож. На посту, в полном одиночестве, ночь за ночью. И особенно эта школа. В сельской местности, вокруг ничего нет. Впрочем, может, ему так нравится, он не против одиночества. Может приводить школу в порядок в том темпе, в каком захочет. Может просто делать свою работу. Никто не скажет ему, как и когда ею заниматься. Главное, чтобы он справлялся. Вот как надо работать. За все эти годы он выработал привычки и может все делать, даже не задумываясь. Даже если бы вокруг были люди, никто не обратил бы внимания на сторожа.

Такая работа мне бы понравилась. Не в смысле мытья и подметания. Но в смысле уединения, одиночества. Он не спит всю ночь, но ему не надо иметь дело с учениками, видеть, какие они безалаберные, небрежные, неряшливые, грязные. Но ему об этом известно лучше, чем остальным, ведь именно он устраняет последствия. Он и никто другой.

Если бы я могла работать одна, предпочла бы что-то в этом духе. Почти уверена в таком решении. Никаких светских бесед, никаких обсуждений планов на будущее. Никто не склоняется над столом, чтобы задавать вопросы. Ты просто делаешь свою работу. Если бы я могла работать одна и все еще жила одна, все было бы проще. Все было бы немного естественнее.

Вместе с тем, проводить в одиночестве всю ночь, да еще в таком большом здании… Жуткая работа. Я оглядываюсь на школу: она темная и тихая, как и машина внутри.

Единственная книга, которую подарил мне Джейк – это случилось примерно через неделю после нашей встречи, – называется «Пропащий». Это немецкий автор, некто Бернхард. Он уже умер, и я не знала о книге, пока не получила ее от Джейка. На форзаце он написал: «Еще одна печальная история».

Вся книга – это монолог из одного абзаца. Джейк подчеркнул один раздел. «Существовать ведь значит не что иное, как отчаиваться… мы не существуем, нами существуют»[9]. Я все думала о том, что это значит, после того как прочла. Еще одна печальная история.

Я слышу резкий металлический лязг откуда-то справа от меня, из школы. Он меня пугает. Поворачиваюсь на звук. Ничего, кроме кружащегося снега. Никаких признаков движения или света, кроме желтого прожектора. Я жду другого звука, но его нет.

Кто-то пошевелился за окном? Не могу сказать. Я определенно что-то слышала. Уверена, что слышала.

Снег повсюду. Трудно разглядеть дорогу, по которой мы приехали. А ведь она всего в пятидесяти ярдах или около того. Здесь очень холодно. Я инстинктивно подношу руку к вентиляционному отверстию. Джейк выключил мотор. Ключи забрал с собой. Он сделал это, не задумываясь.

Еще один громкий лязг. И еще. Сердце бьется тяжело и быстро. Я поворачиваюсь и снова смотрю в окно. Я больше не хочу смотреть. Мне это не нравится. Я хочу уехать. Я действительно хочу уехать прямо сейчас. Я хочу, чтобы это закончилось. Где Джейк? Что он делает? Как долго его нет? Где мы находимся?

Я из тех, кто проводит много времени в одиночестве. Я дорожу своим одиночеством. Джейк считает, что я слишком много времени провожу одна. Возможно, он прав. Но сейчас я не хочу оставаться одна. Только не здесь. Как мы с Джейком говорили по дороге, контекст – это самое главное.

В четвертый раз раздается лязг. Громче всех прежних. Он определенно идет изнутри школы. Как глупо. Это Джейк должен пойти на работу утром, а не я. Я могу и поспать. Почему я согласилась на это? Мне не следовало ехать с ним. Я должна была все закончить давным-давно. Как я здесь оказалась? Мне не следовало соглашаться, не надо было ехать к его родителям, в дом, где он вырос. Это было неправильно. Но я поддалась любопытству. Я должна сидеть у себя в квартире, читать или спать. Момент был неподходящий. Сейчас я должна быть в постели. Я знала Джейка и понимала, что мы долго не протянем. Знала. С самого начала. И теперь сижу в этой дурацкой, замерзшей машине. Открываю дверь. Снова врывается холод.

– ДЖЕЕЕЕЕЙК!

Нет ответа. Сколько времени прошло? Десять минут? Больше? Разве он уже не должен был вернуться? Все случилось так быстро. Он, как одержимый, хотел разобраться с тем мужчиной. Но зачем? Высказаться, наорать, подраться… или что? В чем смысл?

Как будто Джейк расстроился из-за чего-то другого, не известного мне. Может, стоит пойти и поискать его. Я не могу вечно сидеть в машине и ждать. Он велел остаться здесь. Это было последнее, что он сказал.

Мне плевать, если он разозлится. Он не должен был оставлять меня совсем одну. В темноте. На холоде. С мыслями о том, чтобы все закончить. Безумие. Мы, сука, забрались куда-то к черту на рога. Это действительно несправедливо и дерьмово. Как долго я должна здесь торчать?

Но что еще я могу сделать? У меня нет других вариантов. Я должна остаться. Отсюда никуда не дойдешь пешком. В любом случае здесь слишком холодно и темно. Я не могу никому позвонить, так как мой дурацкий телефон сдох. Надо подождать. Но я не хочу просто сидеть и мерзнуть. Будет становиться все холоднее. Я должна найти его.

Я поворачиваюсь и шарю рукой по полу за водительским сиденьем. Пытаюсь найти шерстяную шапку Джейка. Я видела, как он положил ее туда, когда мы только сели в машину. Нащупала. Немного великовата для меня, но сгодится. Надеваю ее. Не слишком большая. Сидит лучше, чем ожидалось.

Открываю дверь машины, вытягиваю ноги и встаю. Закрываю, не хлопнув.

Я медленно иду к школе. Вся дрожу. Все, что слышу, – хруст снега на тротуаре под ногами. Ночь темна. Очень темна. Здесь всегда должно быть темно. Я вижу, как вокруг вьется мое дыхание, испаряясь. Из-за ветра снег падает под углом. Несколько секунд, мгновение, не знаю, сколько времени, я смотрю на небо, на звезды. Странно, что я вижу так много звезд. По идее, снежная буря должна была принести тучи. Но тут звезды. Повсюду.

Подхожу к школьному окну и заглядываю внутрь. Прикрываю глаза руками. Там жалюзи, от пола до потолка. Я никого не вижу сквозь щели. Похоже на библиотеку или офис. Книжные полки. Стучу в холодное стекло. Оглядываюсь на машину. До нее футов тридцать. Стучу снова, на этот раз сильнее.

Я вижу зеленый мусорный бак. Подхожу к нему и снимаю крышку. Джейк был прав. Он наполовину заполнен бежевой солью. Ставлю крышку на место. Не получается. Она помята и искорежена. Больше не могу сидеть в машине. Нужно отыскать Джейка. Я иду к той стороне школы, куда направился Джейк. Все еще с трудом различаю его следы.

Я ожидала найти здесь игровую площадку. Но это же старшая школа, у них игровых площадок нет. Сворачиваю за угол, следуя за Джейком. Я попросила его остаться со мной в машине. Нам не следует здесь находиться.

Я вижу впереди два зеленых дампстера, а за ними – еще больше темноты, поля. Это, должно быть, те самые дампстеры, где он избавился от стаканов. Где он сейчас?

– Джейк! – кричу я, направляясь к дампстерам. Чувствую себя неловкой и пугливой. Мне здесь не нравится. Мне не нравится быть здесь одной. – Ну где ты ходишь? Джейк? ДЖЕЕЕЙК!

Я ничего не слышу. Ветер. Слева от меня – баскетбольная площадка. На погнутых кольцах нет ни сеток, ни цепей. Вижу впереди футбольные ворота. На них нет сетки. Просто ржавые столбы по обе стороны поля.

Почему мы здесь остановились? Неужели мне действительно нужно подтверждение, чтобы все закончить? Я собираюсь остаться одинокой надолго, возможно навсегда, и меня это вполне устраивает. Правда. Я счастлива сама по себе. Одинокая, но довольная. Одиночество – не самое худшее. Это нормально – быть одиноким. Я могу справиться с одиночеством. Человек не может получить все и сразу. Я не могу получить все и сразу.

Впереди, сразу за дампстерами, вижу дверь. Джейк, должно быть, в школе.

За школой ветер еще сильнее. Словно идешь в аэродинамической трубе. Мне приходится придерживать верхнюю часть куртки. Я медленно бреду, опустив голову, к окнам возле двери.

Мы не могли долго протянуть. Я это знала. Точно знала. Он так волновался из-за этой поездки, потому что думал, будто наши отношения развиваются. Он бы не захотел видеть меня дома у своих родителей, если бы знал, о чем я думаю. Так редко случается, чтобы другой человек знал обо всех наших мыслях. Это справедливо даже для близких или тех, кто таковыми кажется. Может, это невозможно. Может, даже в самых долгих, близких и успешных браках один партнер не всегда знает, о чем думает другой. Мы не в силах забраться в чужую голову. Мы не можем по-настоящему узнать чужие мысли. А ведь именно мысли важны. Мысль – это реальность. Действия можно подделать.

Я подхожу к окну и заглядываю внутрь. Длинный широкий коридор. Я не вижу его до конца. Темно. Стучу в стекло. Хочу закричать, но знаю, что это ничего не даст.

В дальнем конце коридора что-то шевелится. Это Джейк? Не думаю. Он был прав. Кто-то. Там кто-то есть.

Я ныряю вниз, подальше от окна. Сердце едва не разрывается. Снова заглядываю внутрь. Ничего не слышу. Там кто-то есть! Это мужчина.

Очень высокая фигура. Что-то болтается у него на руке. Он смотрит в мою сторону. Не двигается. Кажется, он меня не видит. Не с такого расстояния. Почему он не двигается? Что он делает? Просто стоит. Не шевелится.

Штука, которую он держит, – метла или швабра. Я хочу посмотреть, но внезапно мне становится слишком страшно. Снова прижимаюсь головой к кирпичной стене. Не хочу, чтобы он меня видел. Закрываю глаза и прикрываю рот рукой. Меня здесь не должно быть. Дышу носом, глубоко и тревожно.

Я как будто под водой: придавленная тяжестью, беспомощная. Пульс все скачет и скачет. Может быть, незнакомец придет мне на помощь. Может, стоит спросить его, где Джейк? Я жду секунд двадцать или около того и очень медленно наклоняю голову вперед, чтобы еще раз заглянуть в окно.

Он все еще там, на том же самом месте. Стоит, смотрит в мою сторону. На меня. Мне хочется закричать: «Что ты сделал с Джейком?» Но с чего вдруг? Откуда мне знать, сделал ли он что-нибудь с Джейком? Нужно сидеть тихо, спокойно. Я слишком напугана. Мужчина высокий, худощавый. Я вижу его недостаточно отчетливо. Коридор такой длинный. Незнакомец выглядит старым, может, сутулым. По-моему, на нем темно-синие брюки. И темная рубашка: похоже на рабочую одежду.

Что у него на руках? Желтые перчатки? Резиновые перчатки? Желтый тянется до середины предплечий. У него что-то на голове. Лица не разглядеть. Это маска. Я не должна смотреть. Я должна оставаться внизу, прятаться. Я должна искать выход из этого положения. Я вся в поту. Пот течет по шее, по спине.

Он держит швабру. Возможно, сейчас он возит ею по полу. Прищуриваюсь. Он двигается. Как будто танцует со шваброй.

Я прислоняюсь спиной к стене, чтобы меня не было видно. Когда снова заглядываю внутрь, его уже нет. Нет, он там! Лежит на полу. Лежит на полу лицом вниз. Руки вытянуты вдоль тела. Он просто лежит. Кажется, его голова поворачивается из стороны в сторону. Может, даже немного движется вверх и вниз. Мне это не нравится. Он что, ползет? Да. Он ползет, скользит по коридору направо, если смотреть с его стороны.

Это нехорошо. Я должна найти Джейка. Мы должны выбраться отсюда. Мы должны уехать прямо сейчас. Все это какой-то бардак.

Я бегу к боковой двери. Я должна войти.

Дергаю за ручку. Открыто. Делаю шаг вперед. Пол выложен плиткой. Коридор очень тускло освещен и простирается передо мной, бесконечный.

– Джейк?

Здесь отчетливо пахнет антисептиком, химикатами, чистящими средствами. Это не пойдет на пользу моей голове. Я совсем забыла о головной боли, но сейчас вспомнила о ней. Тупая боль. Никуда не делась.

– Эй?

Я делаю несколько шагов. Дверь тяжело закрывается за моей спиной, щелкает.

– Джейк!

Слева витрина из дерева и стекла. Трофеи, мемориальные доски и знамена. Дальше, справа, похоже, главный офис. Я подхожу к окнам офиса и заглядываю внутрь. Он выглядит старым: мебель, стулья, ковер. Несколько столов.

Остальная часть коридора передо мной – это все шкафчики. Темные, выкрашенные в синий цвет. Идя по коридору, я прохожу мимо дверей между шкафчиками. Все закрыто. Свет выключен. Один коридор ведет в следующий.

Я подхожу к одной из дверей и пытаюсь открыть ее. Она заперта. Единственное вертикальное прямоугольное окно. Заглядываю внутрь. Столы и стулья. Типичный класс. Верхний свет в коридоре, кажется, приглушен. Может, для экономии энергии. В этом пространстве не очень-то светло.

Мои мокрые ботинки скрипят на полу при каждом шаге. Беззвучно идти трудно. В конце коридора – открытые двойные двери. Я подхожу к ним, смотрю направо, потом налево.

– Джейк? Эй? Здесь есть кто-нибудь? Эй?

Ничего.

Я вхожу и поворачиваю налево. Еще шкафчики. За исключением рисунка на полу, который отличается дизайном и цветом, этот коридор идентичен первому. Здесь я вижу открытую дверь. Деревянную, без окошек. Она открыта настежь. Я прохожу по коридору и делаю шажок внутрь. Стучу в открытую дверь.

– Эй?

Первое, что я вижу – серебристое ведро с мутной водой. В этой комнате есть что-то знакомое. Я знала, как она будет выглядеть, еще до того, как вошла сюда. Ведро из тех, что на четырех колесах. И швабры нет. Я думаю снова позвать Джейка, но не делаю этого.

Комната – она скорее похожа на большой чулан – пуста и грязна. К стене приклеен календарь. В середине бетонного пола есть слив. Он выглядит влажным.

В дальнем левом углу комнаты, у стены, стоит деревянный стол. Я не вижу стула. Рядом с ним – шкаф. Ничего замысловатого, просто высокий шкаф. Он похож на гроб, стоящий вертикально.

Я осторожно переступаю через слив и иду к дальней стене. Там тоже висят картины. Фотографии. Грязная кофейная чашка на столе. Столовые приборы на одного. Тарелка. Белая микроволновая печь. Я наклоняюсь, чтобы посмотреть на снимки. На одной из фотографий, приклеенных к стене, изображены мужчина и женщина. Пара. Или брат и сестра; они похожи. Мужчина старый. Он высокий, намного выше женщины. У нее прямые седые волосы. У обоих вытянутые лица. Ни один из них не улыбается. Не выглядит счастливым или грустным. Оцепенелые, невыразительные. Странно, что такое фото повесили на стену. Чьи-то родители?

На нескольких других фотографиях изображен мужчина. Он, кажется, не замечает, что его фотографируют, а если и замечает, то не подает вида. Его макушки на фотографии нет, она обрезана рамкой. На одном из снимков он сидит за столом, может, за этим самым. Он откидывается назад и закрывает лицо левой рукой. Качество не очень хорошее. Все фотографии размытые. Блеклые. Это, должно быть, он – тот самый человек, которого видел Джейк, тот самый, которого я видела в холле.

Я вглядываюсь внимательнее, изучая лицо на фотографиях. Его глаза печальны. Они мне знакомы. Что-то есть в его глазах.

Пульс учащается. Я это чувствую. Что он делал до нашего приезда? Он никак не мог знать, что мы или кто-то еще будем здесь. Я его не знаю.

В середине стола, кроме нескольких бумаг, лежит кусок ткани, скомканная тряпка. Сначала я ее даже не заметила. Теперь беру в руки. Она чистая и очень мягкая, как будто ее мыли сотни, тысячи раз.

Но нет. Это вовсе не тряпка. Когда я расправляю ее, то вижу, что это маленькая рубашка для ребенка. Светло-голубая в белый горошек. Один рукав порван. Я переворачиваю ее. В середине спины – крошечное пятнышко краски. Руки не держат, я роняю рубашку на пол. Я знаю ее. Горошек, пятно от краски. Мне все знакомо. У меня была точно такая же.

Это моя рубашка. Невероятно. Но так и есть. Моя детская вещь. Никаких сомнений. Как она оказалась здесь? По другую сторону стола стоит небольшая видеокамера. Она прикреплена к задней панели телевизора с помощью двух кабелей.

– Эй? – говорю я.

Я беру в руки камеру. Она старая, но довольно легкая. Я смотрю на телевизор и нажимаю кнопку включения. На экране помехи. Я хочу уйти. Мне это не нравится. Я хочу домой.

– Эй! – кричу я. – Джейк!

Осторожно кладу камеру обратно на стол. Нажимаю кнопку воспроизведения. Экран мигает. Теперь на нем уже не просто помехи. Наклоняюсь к телевизору. В кадре комната. Стена. Я что-то слышу. Нахожу кнопку громкости на телевизоре и включаю на полную. Это похоже на пение без слов или что-то в этом роде. И дыхание. Это он дышит? Комната. Та самая комната, в которой я нахожусь. Узнаю стену, фотографии и письменный стол. Оператор опускает камеру ниже, к полу.

Картинка движется, оператор выходит за дверь, идет по коридору. Я слышу его медленные шаги – кажется, он идет в резиновых сапогах по кафельному полу. Темп – методичный, обдуманный.

Оператор входит в большую комнату, которая кажется школьной библиотекой. Он движется целеустремленно, вперед, сквозь ряды общих столов, стеллажей и полок с книгами. В задней части есть окна. Оператор идет к ним. Окна длинные, с горизонтальными жалюзи от пола до потолка. Камера останавливается, замирает в полной неподвижности и продолжает запись.

Рука или что-то похожее на самом краю кадра сдвигает жалюзи влево. Те дребезжат. Камера поднимается и смотрит в окно. Снаружи стоит грузовик. Тот самый старый пикап на заднем дворе.

Его изображение в кадре увеличивается. Становится ближе, дрожит. Качество не ахти. В грузовике кто-то есть. Сидит на водительском месте. Похож на Джейка. Это Джейк? Нет, не может быть. Но он действительно похож на…

Запись резко обрывается. Опять громкие, припадочные помехи. От неожиданности я пугаюсь и вздрагиваю.

Надо выбираться отсюда. Немедленно.

Я быстро возвращаюсь к двери. Я не знаю, кто этот человек, что здесь происходит и где Джейк, но мне нужна помощь. Я не могу быть здесь. Я побегу обратно в город; мне все равно, даже если это займет всю ночь. Мне все равно, даже если я замерзну до полусмерти. Мне нужно с кем-то поговорить. Может, я смогу остановить кого-нибудь, когда вернусь на главную дорогу. Должны же там ездить хоть какие-то машины.

Мне нужна была помощь с тех пор, как я попала сюда.

Поворачиваю налево, потом направо. Иду быстро. Или пытаюсь. Я не могу идти так быстро, как хочу, как будто иду по мокрой грязи. В коридоре никого нет. Никаких признаков Джейка.

Я озираюсь. Темнота. Ничего. Я знаю, что это не так, что такого не может быть, но я чувствую себя одинокой. Это школа, суетливая и многолюдная в течение дня. Каждый шкафчик олицетворяет человека, жизнь, ребенка с интересами, друзьями и амбициями. Но сейчас это не значит совершенно ничего.

Школа – место, куда приходится ходить всем. Здесь есть потенциал. Школа – это будущее. Она с нетерпением стремится к чему-то: к прогрессу, росту, созреванию. Предполагается, что здесь безопасно, но сейчас все наоборот. Она похожа на тюрьму.

Дверь в конце коридора. Я могу вернуться к машине и надеяться, что Джейк возвратится, или попытаться выбраться на главную дорогу пешком. Может, Джейк уже в машине и ждет меня. В любом случае там я смогу перегруппироваться, что-нибудь придумать.

Прохожу мимо главного офиса и вижу, как на входных дверях что-то мерцает. Что? Это… цепь? Не может быть. Вот дверь, в которую я недавно вошла. Она самая. Ручки створок опутаны металлической цепью. На ней висит замок.

Кто-то запер вход. Изнутри.

Я поворачиваюсь и смотрю назад, в коридор. Если перестаю двигаться, не слышно ни звука. Тут тишина. Это та же самая дверь, через которую я вошла. Она была открыта. Теперь он ее запер. Это должен быть он. Я не понимаю, что происходит.

– Кто здесь? Кто здесь? Эй! Джейк! Пожалуйста!

Тишина. Я плохо себя чувствую. Это неправильно.

Упираюсь лбом в стекло на двери. Холодное. Закрываю глаза. Я просто хочу выбраться отсюда, вернуться в свою квартиру, в свою постель. Мне не следовало ехать с Джейком.

Смотрю в окно. Черный пикап все еще там. Где же он?

– Джейк!

Бегу под скрип собственных ботинок обратно по коридору, к окнам в передней части школы. Нет! Этого не может быть. Машина исчезла. Машины Джейка там нет. Я не понимаю. Он бы не оставил меня здесь, Джейк не мог так поступить. Поворачиваю и бегу назад по тому же коридору, мимо шкафчиков к двери, в которую вошла, – двери, которая теперь скована цепью.

– Кто здесь? Эй? Что тебе надо?

Я вижу это. Листок бумаги. Он застрял в одной из петель металлической цепи. Маленький, сложенный в несколько раз листок бумаги. Беру его, разворачиваю. У меня дрожат руки. Одна строчка неряшливым почерком:

Ежегодно в Америке совершается более 1 000 000 насильственных преступлений. Но что происходит в этой школе?

Я роняю листок и отступаю на шаг. Волна глубокого страха и паники захлестывает меня с головой. Он что-то сделал с Джейком. А теперь охотится за мной. Нужно убраться отсюда. Я должна перестать вопить. Мне нужно спрятаться. Я не должна кричать или шуметь. Он узнает, что я здесь, узнает, где я. Может, он видит меня прямо сейчас?

Мне нужно найти другое место. Только не в этом широком коридоре. Комната, письменный стол, под которым можно спрятаться.

Я что-то слышу. Шаги. Медленные. Резиновые сапоги ступают по полу. Звук доносится из другого коридора. Мне нужно спрятаться. Немедленно.

Я бегу прочь от лестницы, налево по коридору. Прохожу через двойные двери в большую комнату с сияющими торговыми автоматами в задней части и длинными столами – кафетерий. В передней части зала есть сцена. В дальнем конце – единственная дверь. Я пробегаю мимо столов к ней.

Она выходит на лестничную клетку. Мне нужно идти дальше, еще дальше. Единственный выход – подняться наверх. Подниматься приходится тихо, но пробуждается эхо. Я не понимаю, идет ли он за мной. Останавливаюсь на середине пролета и прислушиваюсь. Ничего не слышу. На этой лестнице нет окон. Я все еще чувствую тот же запах, химический запах. Здесь он еще сильнее. У меня болит голова.

Добравшись до лестничной площадки, я еще больше потею. Просто обливаюсь потом. Расстегиваю куртку. Справа от меня дверь; или можно подняться на третий этаж. Пытаюсь открыть дверь. Та не заперта, и я вхожу. Дверь закрывается за моей спиной.

Еще один широкий коридор со шкафчиками и классными комнатами. Слева фонтан с водой. Я и не подозревала, что так сильно хочу пить. Наклоняюсь, делаю глоток. Брызгаю водой на лицо и немного на затылок. Я запыхалась. Коридор наверху очень похож на тот, что внизу. Эти коридоры, эта школа – просто большой лабиринт. Ловушка.

Через систему оповещения начинает играть музыка.

Не очень громко. Старая песня в стиле кантри. Я ее знаю. Hey, Good Lookin’[10]. Та самая песня, которую играли по радио, когда мы с Джейком ехали на ферму. Та же самая.

В конце зала стоит длинная скамейка. Опускаюсь на колени и наполовину ложусь, наполовину приседаю за ней, на бок. Мне почти удается спрятаться. Пол твердый. Я смогу увидеть, если кто-нибудь войдет в дверь. Я наблюдаю за ней. Песня звучит до самого конца. Перерыв в одну-две секунды, а затем она начинается снова с самого начала. Пытаюсь закрыть уши, но все равно ее слышу. Я пытаюсь, но не могу больше сдерживаться. Я начинаю плакать.

До всего того, что происходит прямо сейчас, до сегодняшнего вечера, когда кто-то спрашивал меня о самом страшном событии, которое когда-либо со мной происходило, я рассказывала им одну и ту же историю. Историю про мисс Вил. Многие не понимают, что в ней страшного. Когда я дохожу до конца, они скучают, вид у них разочарованный. Я бы сказала, моя история не кинематографична. Она не душераздирающая, не напряженная, от нее не стынет в жилах кровь, красочных сцен и жестокости нет. Никто не станет вздрагивать от ужаса. Обычно я такого просто не боюсь. А вот то, что сбивает с толку, нарушает привычный порядок вещей, искажает и разрывает реальность – другое дело.

Возможно, инцидент с мисс Вил не пугает других, потому что в нем нет драматизма. Это просто жизнь. Но именно поэтому он меня испугал. И пугает до сих пор.

Я не хотела жить с мисс Вил.

В первый раз я встретила ее у себя на кухне. Мне было семь лет. Я слышала о ней годами. Знала, что она часто звонила моей маме. Звонила и рассказывала обо всем плохом, что с ней происходило. Мама всегда слушала. Не то чтобы у мамы не было своих проблем. И эти разговоры по телефону продолжались часами.

Иногда я отвечала, когда она звонила, и как только слышала ее голос, мне становилось не по себе. Иногда пыталась подслушать, когда мама отвечала с другого телефона, но та уже через несколько секунд всегда говорила: «Ну ладно. Ты попалась, теперь можешь повесить трубку».

У мисс Вил был гипс на правой руке. Помню, мама говорила, с ней все время что-то было не так: то бандаж на запястье, то лубки на колене. Ее лицо было таким, каким представлялось мне, когда я слышала голос по телефону – резким и старым. У нее были вьющиеся рыжевато-каштановые волосы.

Она заходила к нам взять беконный жир. Мама хранила его в морозилке. Мисс Вил готовила йоркширский пудинг с беконным жиром, но самого бекона у нее не было. Время от времени мама встречалась с ней где-нибудь или относила бекон ей домой.

На этот раз мама пригласила мисс Вил к нам. Я приболела, не пошла в школу и сидела на кухне. Мама заварила чай; мисс Вил принесла овсяное печенье. Произошла передача жира, а потом две дамы устроились поболтать.

Мисс Вил никогда не здоровалась со мной и даже не смотрела на меня. Я все еще была в пижаме. У меня поднялась температура. Я ела тост. Не хотела сидеть за столом с этой женщиной. А потом мама вышла из комнаты. Не могу вспомнить почему; может, пошла в ванную. Я осталась наедине с ней, с этой женщиной, мисс Вил. Я еле двигалась. Мисс Вил прекратила делать то, чем была занята, и посмотрела на меня.

– Ты хорошая или плохая? – спросила она. Помню еще, она играла с прядью своих волос, накручивая ее на палец. – Если не сможешь ответить, ты плохая.

Я не знала, о чем она говорит и что сказать. Ни один взрослый, особенно незнакомый, никогда раньше не говорил со мной так.

– Если ты хорошая, можешь взять печенье. Если плохая, тогда, может быть, тебе придется жить со мной, а не здесь, в этом доме, с твоими родителями.

Я окаменела. Я не могла ответить на ее вопрос.

– Нельзя быть такой застенчивой. Ты должна от этого избавиться.

Голос у нее был точно такой же, как и по телефону – плаксивый, высокий и ровный. В ней не было ничего напускного, ничего дружелюбного или нежного. Она сердито таращилась на меня.

Даже в лучшие времена я едва могла разговаривать с незнакомцами. Я их не любила и часто чувствовала себя униженной, когда приходилось что-то объяснять или обсуждать с кем-то даже самые незначительные мелочи. Мне было трудно встречаться с людьми. Я ценой немалых усилий шла на зрительный контакт. Я положила свою корочку на тарелку и посмотрела куда-то сквозь мисс Вил.

– Хорошая, – ответила я не сразу. И почувствовала, что краснею. Я не понимала, почему она спросила меня об этом, и это пугало. Мне становилось жарко, когда я боялась или нервничала. Как человек может знать, хороший он или плохой? Я не хотела печенья.

– А я какая? Что твоя мама говорит тебе обо мне? Что она говорит обо мне?

Мисс Вил улыбнулась – такой улыбки я раньше никогда не видела. Она растянулась по лицу, как рана. Ее пальцы блестели, испачканные жиром из банки.

Когда мама вернулась в комнату, мисс Вил продолжила перекладывать жир из маминой банки в свою. Она ничем не показала, что мы разговаривали.

В ту ночь у мамы было пищевое отравление. Она не спала всю ночь, ее рвало, она плакала. Я не могла уснуть и все слышала. Это все из-за нее. Маму тошнило от печенья мисс Вил. Я знаю. Мама позже сказала, что это была случайная проблема с желудком, но я знаю правду.

Мы с мамой ели на ужин одно и то же, и мне не было плохо. И это был не грипп. К утру мама была в полном порядке. Немного обезвоженная, но вернувшаяся в норму. Это было пищевое отравление. Она съела печенье. А я – нет.

Мы не знаем и не можем знать, что думают другие. Мы не знаем и не можем знать мотивы поступков, совершенных людьми. Никогда. Не до конца. Это было мое ужасающее детское прозрение. Мы просто никогда и никого толком не знаем. Я не знаю. Вы тоже не знаете.

Удивительно, что отношения могут формироваться и длиться в условиях невозможности узнать друг друга полностью. Никогда не знаешь наверняка, о чем думает человек рядом. Никогда не знаешь наверняка, кто он такой. Мы не можем делать то, что хотим. Есть действия, которые мы обязаны совершать. Есть вещи, которые мы обязаны говорить.

Но мы можем думать все, что захотим.

Каждый волен думать о чем угодно. Мысли – единственная реальность. Такова правда. Теперь я в этом уверена. Мысли нельзя подделать, им нельзя пустить пыль в глаза. Это простое осознание никуда не ушло. Оно беспокоило меня долгие годы. Беспокоит и сейчас.

– Ты хорошая или плохая?

Теперь больше всего меня пугает то, что я не знаю ответа.

Я оставалась за скамейкой, наверное, час. Не больше. Хотя не уверена. Как долго длится час? Минута? Год? От моей позы бедро и колено онемели. Пришлось изогнуться неестественным образом. Я потеряла счет времени. Конечно, когда остаешься один, теряешь счет времени. А оно знай себе летит.

Песня повторялась снова и снова: «Эй, красотка». Двадцать, тридцать или сто раз. Кажется, она звучала все громче. Час – это то же самое, что и два часа. Час – это вечность. Трудно сказать наверняка. Она только что прекратилась. Оборвалась на середине куплета. Я ненавижу эту песню. Я ненавижу то, как мне пришлось ее слушать. Я не хотела слушать. Но теперь я знаю все слова наизусть. Когда песня прекратилась, это потрясло меня. Тишина разбудила меня. Я лежала, сунув под голову шапку Джейка вместо подушки.

Я решила, что должна двигаться. Нет смысла лежать, прячась за этой скамейкой. Я – мишень. Слишком заметна здесь. Это первое, что сказал бы мне Джейк, будь он со мной. Но его нет. У меня очень болит колено. Голова все еще раскалывается и кружится. Я почти забыла об этом. Боль никуда не делась. Джейк сказал бы мне, чтобы я перестала думать о боли.

Каждый думает, что никогда не попадет в подобную ситуацию. Никто не хочет, чтобы за ним следили, преследовали, держали в плену, в одиночестве. Про такое только слышишь. Время от времени читаешь. Тебя тошнит от мысли, что кто-то способен обращаться с другим человеком столь ужасно. Что не так с людьми? Почему они поступают подобным образом? Почему кто-то попадает в такие ситуации? Возможность зла шокирует любого. Но каждый думает, что не является его целью, так что все в порядке. Ты забываешь о нем. Двигаешься дальше. Все происходит не с тобой. Все случается с кем-то другим.

Так было до сих пор. Я встаю, стараясь не обращать внимания на страх. Тихонько крадусь по коридору, удаляясь от скамейки и от лестницы, по которой поднялась. Пробую открыть несколько дверей. Все заперто. Отсюда нет выхода. Коридоры мрачны. На стенах ничего нет, никаких признаков существования учеников. Я столько раз ходила по этим коридорам. Они повторяются, замыкаются сами на себя, как рисунок Эшера. Когда об этом думаешь в таком аспекте, кажется почти гротескным, что некоторые люди проводят здесь столько времени.

Все мусорные баки, которые мне попадались, были чистыми и пустыми. Свежие пакеты. Нигде не завалялись отходы. Я их просматриваю, думая, что там может найтись что-то полезное, годное, что поможет мне двигаться вперед, убежать. Все они пусты. Только черные мешки, больше ничего.

Кажется, я пробралась в научное крыло. Бывала ли я здесь раньше? Я заглядываю в классы. Это лабораторные кабинеты.

Тут другие двери. Они тяжелые и голубые, небесно-голубые. В конце коридора висит большой плакат, расписанный от руки. Это реклама Зимнего бала. Школьные танцы. Они туда пойдут, все ученики. Так много народа. Это первый признак существования учеников, который я вижу.

«Танцуем всю ночь напролет. Билеты стоят 10 долларов. Чего же ты ждешь?» – гласит надпись на транспаранте.

Кажется, я слышу визг резиновых сапог. Где-то раздаются шаги.

Как будто мне что-то вкололи. Не могу пошевелиться. Не должна шевелиться. От страха цепенею. Становлюсь как столб. Хочется повернуться, закричать и убежать, но я не могу. А если это Джейк? Что, если он все еще здесь – заперт, как и я? Если он здесь, то я не одна, я в безопасности.

Можно вернуться на лестничную клетку. Это в другом конце коридора. Подняться на третий этаж. Может, Джейк там. Я крепко зажмуриваюсь. Сжимаю кулаки. Сердце бешено колотится. Я снова слышу шаги. Это он. Он ищет меня.

Резко выдыхаю и чувствую тошноту. Я здесь уже слишком долго.

Чувствую, как сжимается грудь. Меня сейчас вырвет. Это недопустимо.

Бросаюсь на лестницу. Он меня не видел. Не думаю, что видел. Я не знаю, где он сейчас. Наверху, внизу, над, под, где-то еще. Я чувствую, что он может прятаться и ждать в моей собственной тени. Я не знаю.

Я просто не знаю.

КАБИНЕТ РИСОВАНИЯ. Вверх по лестнице. Другой коридор. Незапертая дверь. Это может быть где угодно. Не уверена, что когда-либо испытывала такое облегчение, как в тот момент, когда дверь в класс открылась. Закрываю ее за собой очень медленно, но не защелкиваю. Прислушиваюсь. Ничего не слышу. Возможно, мне удастся спрятаться здесь, по крайней мере на некоторое время. Первое, что я делаю – пробую телефон, прикрепленный к стене, но как только я набираю больше трех цифр, он срывается на короткие гудки. Пробую через девятку и даже 911. Безнадежно. Ничего не получается.

Учительский стол в передней части комнаты чист и опрятен. Открываю верхний ящик. Может, в столе найдется что-нибудь, что мне пригодится. Быстро роюсь в ящиках и нахожу пластиковый выдвижной нож X-ACTO. Но лезвия в нем нет. Я роняю его на пол.

Я слышу что-то в коридоре. Ныряю за стол и закрываю глаза. Проходит какое-то время. Вдоль стен стоят баночки с краской, кисти и рисовальные принадлежности. Доски вытерты начисто.

Интересно, как долго я смогу здесь оставаться? Как долго может человек продержаться без самого необходимого, без еды, без воды? Сидеть вот так в убежище – слишком пассивно. Мне нужно быть активной.

Проверяю окна. Нижнее открывается, но ровно настолько, чтобы впустить немного воздуха. Если бы там был выступ или что-то еще, возможно, я бы подумала о прыжке. Может быть. Я открываю окно на пару дюймов. Холодный воздух приятно ласкает руку. Я держу ее снаружи, чувствуя дуновение ветерка. Наклоняюсь и вдыхаю скудный глоток свежего воздуха, как могу.

Раньше я любила уроки рисования. Просто у меня это плохо получалось. Я отчаянно хотела научиться. Не желала быть способной и успешной только в математике. Искусство – совсем другое дело.

Старшая школа была для меня странным временем. Для некоторых людей это вершина. Я трудилась и получала высокие оценки. Не проблема. Но вот общение… Вечеринки. Попытки вписаться. Это было нелегко даже тогда. В конце дня я всегда хотела лишь вернуться домой.

Я была ничем не примечательна в том смысле, который имеет значение в школе. Это худший вид забвения, и длился он долгие годы. Я как будто не имела запаха, была невидима.

Зрелость. Поздний цвет. Это про меня. Так все думали. Считали, что все наконец-то наладится. Мне станет лучше, говорили они. Я начну становиться собой.

Я была так осторожна. Так самосознательна. Реже путалась. Не вела себя безрассудно. Я понимаю себя. Мой собственный безграничный потенциал. Возможностей так много. А теперь вот это. Как я сюда попала? Это нечестно.

А тут еще Джейк. У нас ничего не получится. Наши отношения не жизнеспособны, но сейчас это не имеет значения. Он прекрасно обойдется и без меня, верно? Добьется признания. Совершит что-то великое, я точно знаю. Ему это не нужно. Я не нужна. И его семье я не нужна. Они не в моем вкусе, но это не имеет значения. Они через многое прошли. Я, наверное, и половины не знаю. Они, наверное, думают, что мы уже дома. Они, наверное, крепко спят.

Но это еще не конец. Так не должно быть. Мне нужно найти Джейка. И тогда я смогу отступить, начать снова, попробовать снова. Начать с самого начала. Джейк тоже сможет.

Приятно отдыхать у окна, ощущать прикосновение воздуха к коже. Я вдруг чувствую усталость. Может, мне прилечь? Поспать? Может, даже увидеть сны.

Нет. Я не могу. Не могу спать. Больше никаких кошмаров. Нет.

Я должна двигаться. Я еще не свободна. Я оставляю окно открытым и крадусь к двери.

Моя правая нога натыкается на что-то. Банка. На полу валяется пластиковая банка с краской. Я беру ее в руки. Она наполовину пуста. У меня на руках краска. Внешняя сторона банки испачкана в краске.

Это мокрая краска. Свежая. Я чувствую запах. Ставлю банку на стол.

Он был здесь. Недавно он был прямо здесь!

У меня руки красные. Я вытираю их о штаны.

Я вижу еще больше краски на полу. Размазываю ее носком ботинка. Там написано маленькими буквами:

Я знаю, что ты собираешься сделать.

Сообщение. Для меня. Он хотел, чтобы я пришла сюда и увидела это. Вот почему дверь была открыта. Он привел меня сюда.

Я не знаю, что это значит.

Подождите. Я знаю. Да, точно.

Он видел, как Джейк целует меня в шею. Он видел нас в машине. Он стоял у окна и наблюдал. В этом все дело? Он знал, что мы собираемся делать в машине. И он не хотел, чтобы мы занимались сексом? И все?

Впереди на полу еще что-то написано:

Теперь всего лишь ты и я. Остается решить только один вопрос.

Ужас переполняет меня. Абсолютный ужас. Никто не знает, каково это. Не может знать. Такое нельзя узнать, не испытав подобного одиночества. Не побывав в моей шкуре. До сих пор я этого не знала.

Откуда он знает? Откуда он знает этот вопрос? Он не может знать, о чем я думала. Не может. Никто никогда не может по-настоящему знать, что думает другой человек.

Это не может быть правдой. Голова болит все сильнее. Я подношу дрожащую руку ко лбу. Так устала. Не справляюсь. Но здесь нельзя оставаться. Я должна двигаться, я должна спрятаться, уйти. Как ему удается всегда узнавать, куда я иду? Он вернется.

Я это знаю.

Мне бы хотелось, чтобы в происходящем было больше сверхъестественного. Например, как в истории о привидениях. Что-нибудь сюрреалистическое. Какой-нибудь плод воображения, сколь угодно мерзкий. Это бы не так сильно пугало. Если бы все было труднее воспринять или принять, если бы было больше возможностей для сомнений, я бы меньше боялась. Все слишком реально. Очень реально. Опасный человек с дурными, необратимыми намерениями в большой пустой школе. Это моя собственная вина. Мне не следовало приходить сюда.

Это не ночной кошмар. Будь оно так… Жаль, что я не могу просто проснуться. Я бы все отдала, чтобы оказаться в своей старой постели, в своей старой комнате. Я одна, и кто-то хочет причинить мне боль или поохотиться на меня. И он уже что-то сотворил с Джейком, я это знаю.

Я больше не хочу об этом думать. Если найду дорогу в спортзал, там может быть аварийная дверь или какой-то другой выход. Вот что я решила. Мне нужно вернуться на дорогу, даже если там слишком холодно. Возможно, я долго не протяну. Но, возможно, и здесь я долго не протяну.

Глаза уже привыкли к темноте. К темноте всегда привыкаешь. Только не к тишине. Металлический привкус во рту становится все хуже. Он у меня в слюне или еще глубже. Я не знаю. Здесь даже пот ощущается по-другому. Все кажется неправильным.

Я грызу ногти. Жую ногти. Ем их. Я плохо себя чувствую.

А еще я начала терять волосы. Может, все дело в стрессе? Подношу руку к голове, а когда убираю, между пальцами остаются выпавшие пряди. Вот я провожу пальцами по волосам, и они выпадают еще сильнее. Не горстями, но близко. Должно быть, это какая-то реакция. Физический побочный эффект.

Сиди тихо. Сохраняй спокойствие. В этом коридоре кирпичи покрашены. Потолок сделан из больших прямоугольных съемных плиток. Смогу ли я спрятаться там, наверху? Если бы я могла подняться туда.

Продолжай двигаться. Медленно. Пот стекает по спине. Спортзал находится дальше по коридору. Так и должно быть. Я помню. Помню? Как я могу это помнить? Я вижу двойные двери с металлическими ручками. Это моя цель. Надо попасть туда. Добраться быстро и тихо.

На ходу касаюсь кирпичной стены пальцами левой руки. Шаг за шагом. Осторожно, внимательно, мягко. Если я что-то слышу, то и он сможет. Если я могу, то и он может. Если я, то он. Если. То. Я. Он.

Я добираюсь до дверей. Заглядываю в высокие узкие окна. Спортзал. Хватаюсь за ручку. Я знаю эти двери. Они бренчат как ковбойские шпоры, когда их открывают и закрывают. Громкий, холодный металл.

Приоткрываю достаточно широкую щель, чтобы проскользнуть внутрь.

Висят канаты для лазания. В углу металлическая стойка с оранжевыми баскетбольными мячами. Сильный запах. Химический. У меня слезятся глаза. Опять слезы.

Я его слышу. Звук доносится из раздевалки для мальчиков. Мне становится все труднее дышать.

Раздевалка. Здесь не так темно, как в спортзале. Горят две лампы на потолке. Теперь я узнаю его – звук бегущей воды. Один кран работает на полную мощность. Я еще не вижу его, но знаю.

Мне нужно вымыть руки, смыть краску. Может, выпить глоток. Прохладная, успокаивающая вода во рту, стекает по горлу. Я переворачиваю руки и смотрю на свои ладони. Красные мазки. Дрожь. На большом пальце правой руки нет ногтя.

Впереди, слева от меня, есть проем. Вот откуда доносится шум воды. Я обо что-то спотыкаюсь. Беру это в руки. Ботинок. Ботинок Джейка. Мне хочется закричать, позвать Джейка. Но я не могу, закрываю рот рукой. Я должна вести себя тихо.

Я смотрю вниз и вижу второй ботинок Джейка. Беру его в руки. Продолжаю идти к проему. Выглядываю из-за угла. Никого. Наклоняюсь и заглядываю под душевые кабинки. Ног не видно. Я держу по ботинку в каждой руке. Делаю еще шаг вперед.

Впереди вижу ряд раковин. Вода нигде не течет. Иду в душевую.

Одна из серебристых насадок работает на полную мощность. Единственная. Много пара. Наверное, вода горячая, очень горячая.

– Джейк, – шепчу я.

Мне нужно подумать, но здесь так тепло и влажно. Вокруг меня клубится пар. Мне нужно понять, как выбраться отсюда. Нет смысла пытаться выяснить, почему он так поступает или кто он такой. Это не имеет значения. Все не имеет значения.

Если удастся как-то выбраться за пределы школы, я смогу побежать к дороге. Если доберусь до дороги, то побегу. Я не остановлюсь. Мои легкие будут гореть, а ноги превратятся в желе, и я не остановлюсь. Обещаю. Я не остановлюсь. Побегу так далеко и так быстро, как только смогу. Я уеду отсюда куда-нибудь еще, куда угодно. Туда, где все по-другому. Туда, где возможна жизнь. Где все не такое старое.

Или я смогу продержаться здесь одна? Может, дольше, чем я думаю. Может, я смогу найти новые места, чтобы спрятаться, чтобы слиться со стенами. Может, я могла бы остаться здесь, жить здесь. В углу. Под столом. В раздевалках.

Там кто-то есть. В дальнем конце душевой. Пол скользкий. Мокрые, пропотевшие плитки. Хочется встать под струю, под горячую воду. Просто стоять там. Но я этого не делаю.

Это его одежда. У последней кабинки. Я беру ее в руки. Штаны и рубашка, скомканные, мокрые. Одежда Джейка. Это одежда Джейка! Я роняю вещи. Почему его одежда здесь? И где он сейчас?

Аварийный выход. Мне нужен. Сейчас.

Выйдя из раздевалки, я снова слышу музыку. Та же песня. С самого начала. В раздевалках, классах, коридорах. Динамики повсюду, но я их не вижу. Это когда-нибудь прекратится? Я думаю, что да, но больше не уверена. Может, все это время играла одна и та же песня.

Я знаю, что люди говорят о противоположности правды и противоположности любви. Что является противоположностью страха? Противоположностью беспокойства, паники и сожаления? Я никогда не узнаю, почему мы пришли в это место, как я оказалась взаперти, как оказалась так одинока. Этого не должно было случиться. Почему именно я?

Я сажусь на твердый пол. Выхода нет. Из этого спортзала нет выхода. Из этой школы нет выхода. И никогда не было. Я хочу думать о чем-нибудь приятном, но не могу. Я плачу. Отсюда нет выхода.

Я уже целую вечность брожу и ползаю по этой школе.

Бытует мнение, что страх, ужас и жуть мимолетны. Что они бьют сильно и быстро, но длятся недолго. Это неправда. Они не исчезают, пока их не заменит какое-то другое чувство. Глубокий страх останется и распространится, если сможет. Вы не можете обогнать, перехитрить или подчинить его. Без лечения он будет только гноиться. Страх – это сыпь.

Я представляю, как сижу в синем кресле у книжной полки в своей комнате. Лампа горит. Я пытаюсь думать о нем – о мягком свете, который она излучает. Я хочу, чтобы это было у меня в голове. Я думаю о своих старых туфлях, синих туфлях, которые ношу только дома, как тапочки. Мне нужно сосредоточиться на чем-то вне этой школы, за пределами темноты, уродливой, гнетущей тишины и песни.

Моя комната. Я провела в ней так много времени, и она все еще существует. Она все еще там, даже когда меня нет. Это реально. Моя комната настоящая.

Мне просто нужно думать об этом. Сосредоточиться. Тогда оно реально.

У меня в комнате есть книги. Они меня успокаивают. У меня есть старый коричневый чайник. На носике скол. Я давным-давно купила его на гаражной распродаже за один доллар. Я вижу чайник, стоящий на моем столе среди ручек, карандашей, блокнотов, и вижу полки, которые ломятся от книг.

В любимом синем кресле отпечаталось мое тело. Мои очертания. Я сидела в нем сотни раз, тысячи раз. Оно отлито по моей форме, только для меня. Теперь я могу пойти туда и посидеть в тишине собственного разума, где уже бывала. У меня есть свеча. Единственная, и я ее ни разу не зажигала. Ни разу. Она темно-красная, почти малиновая. В форме слона с белым фитилем на спине.

Подарок родителей в честь окончания старшей школы первой по успеваемости.

Я всегда думала, что однажды зажгу эту свечу. Но так этого и не сделала. Время шло, и решиться становилось все труднее. Всякий раз, когда я думала, что вот он, тот самый особенный случай для свечи, я успокаивалась. Решала, что подожду повода получше. Она все еще там, нетронутая, на книжном шкафу. Особенный случай так и не наступил. Как это могло случиться?

* * *

– Он проработал в школе больше тридцати лет. Никаких инцидентов. В личном деле ничего.

– Ничего? Это тоже необычно. Более тридцати лет на одной работе. В одной школе.

– Жил на старом месте. Я думаю, что это фермерский дом его родителей. Как мне сказали, они оба давным-давно умерли. Все твердят, что он был очень робким. Просто не знал, как общаться с людьми. Не мог с ними взаимодействовать. Или не пытался. Я не думаю, что он был заинтересован в общении. На перерывах он часто сидел в машине. Просто закрывался в своем пикапе на заднем дворе школы и сидел. Так и отдыхал.

– А что у него было со слухом?

– У него были кохлеарные имплантаты. Слух стал совсем плохой. У него была аллергия на некоторые продукты, молоко и его производные. У него было хрупкое телосложение. Он не любил спускаться в котельную. Всегда просил кого-нибудь пойти туда, если надо было что-то сделать.

– Странно.

– И все эти тетради, дневники и книги. Вечно утыкался носом в какой-нибудь том. Я помню, как увидел его в одной из научных лабораторий после окончания занятий, и он стоял там, глядя в никуда. Я немного понаблюдал за ним, а потом вошел в класс. Он меня не заметил. Он не убирался, нет. У него не было причин находиться там, поэтому я очень осторожно спросил, что он делает. Он не сразу ответил, а потом повернулся, спокойно приложил палец ко рту и сказал: «Тс-с-с». Я не мог в это поверить.

– Очень странно.

– И прежде чем я успел сказать что-нибудь еще, он проговорил: «Я даже не хочу слышать про время». Потом просто прошел мимо меня и удалился. Я совсем забыл об этом случае, пока все это не случилось.

– Если он был таким умным, то почему так долго орудовал шваброй? Почему не занялся чем-то другим?

– На работе надо взаимодействовать с коллегами. Нельзя просто сидеть в своем грузовике.

– И все же – школьный уборщик? Вот этого я и не понимаю. Если он хотел побыть один, почему работал там, где его окружают люди? Разве это не было своего рода самоистязанием?

– Да… если вдуматься, так оно и есть.

* * *

Я ползу на четвереньках вдоль того, что мне кажется музыкальным классом. Кровь капает из носа на пол. Я не в классе. Я в узком коридоре, снаружи. Сквозь окна виднеется аудитория. Голова раскалывается, горит огнем. Там много красных стульев и черных пюпитров. Стоят в беспорядке.

Я не могу выбросить из головы родителей Джейка. Как его мама обнимала меня. Она не хотела отпускать меня. Она так плохо выглядела. Она была встревожена, напугана. Не за себя. За нас. Может, она знала. Я думаю, она всегда знала.

У меня в голове миллион мыслей. Я чувствую себя дезориентированной, сбитой с толку. Он спросил, что я о них думаю. Теперь я знаю, что думаю. Дело не в том, что они не были счастливы, а в том, что они застряли. Застряли вдвоем, застряли в том месте. В глубине души каждый из них испытывал неприязнь к другому. В моем присутствии они вели себя наилучшим образом. Но не могли полностью скрыть правду. Что-то их расстроило.

Я думаю о детстве. Воспоминания. Не могу остановиться. Об этих моментах детства я не вспоминала уже много лет или вообще никогда. Я не могу сосредоточиться. Путаю людей. Думаю обо всех сразу.

– Мы просто разговариваем, – сказал Джейк.

– Мы общаемся, – ответила я. – Мы думаем.

Я решила отдохнуть, почесала затылок и нащупала там лысину размером с четвертак. Я выдернула еще больше волос. Они не живые. Все эти видимые клетки уже умерли. Они мертвы, безжизненны – а мы касаемся их, стрижем и укладываем. Мы видим их, трогаем, чистим, ухаживаем за ними, но они мертвы. Мои руки все еще покрыты красным.

И еще сердце. Злюсь на него. Постоянно бьется. Мы запрограммированы на то, чтобы не осознавать биение собственного сердца, так почему же я сейчас его осознаю? Почему биение меня злит? Потому что у меня нет выбора. Когда осознаешь свое сердце, тебе хочется, чтобы оно перестало биться. Нужен перерыв от постоянного ритма, отдых. Нам всем нужен отдых.

Мы постоянно упускаем из виду самое важное. Пока не происходит что-то вроде этого. Тогда самое важное невозможно игнорировать. О чем это говорит?

Мы злимся на ограничения и потребности. Пределы человеческих возможностей и хрупкость. Нельзя быть одному, и точка. Все кажется одновременно эфемерным и громоздким. От одного зависим, другого боимся. Как много требований.

Что такое день? Ночь? Есть благодать в том, чтобы поступать правильно, принимать человеческие решения. У нас всегда есть выбор. Каждый день. У всех нас. На протяжении всей нашей жизни у нас всегда есть выбор. Каждый, кого мы встречаем, должен размышлять над одним и тем же выбором, снова и снова. Мы можем попытаться его игнорировать, но для всех нас существует только один вопрос.

Мы думаем, что конец этого коридора ведет обратно, в один из больших коридоров со шкафчиками. Мы везде побывали. Больше некуда идти. Это все та же старая школа. Та же, что и всегда.

Мы не можем снова подняться наверх. Мы не можем, мы пытались. Мы очень старались. Мы сделали все, что могли. Как долго мы можем страдать?

Мы сидим здесь. Здесь. Мы пребываем здесь, сидя.

Конечно, нам неудобно. Так должно быть. Я знала это. Я это знаю. Я сама себе сказала:

«А теперь я скажу то, что тебя совершенно расстроит: я знаю, как ты выглядишь. Я знаю твои ступни и ладони, твою кожу. Я знаю твою голову, твои волосы и твое сердце.

Тебе не следует грызть ногти».

Я знаю, что не следует. Знаю. Нам очень жаль.

Теперь мы вспомнили. Рисунок. Он все еще у нас в кармане. Рисунок, который подарила нам мама Джейка. Портрет Джейка, сюрприз. Мы повесим его на стену вместе с другими рисунками. Достаем его из кармана и медленно разворачиваем. Мы не хотим смотреть, но должны. На то, чтобы нарисовать его, ушло много времени: часы, дни, годы, минуты, секунды. Лицо там, оно смотрит на нас. Мы все там. Искаженные. Размытые. Фрагментированные. Ясно и безошибочно. Краска на моих руках.

Лицо определенно мое. Мужчина. Он узнаваем, как и все автопортреты. Это я. Джейк.

Ты хороший? Хороший?

Есть благодать в том, чтобы поступать правильно, делать выбор. Разве нет?

ТАНЦУЕМ ВСЮ НОЧЬ НАПРОЛЕТ. БИЛЕТЫ СТОЯТ 10 ДОЛЛАРОВ.

ЧЕГО ЖЕ ТЫ ЖДЕШЬ?

Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь? Чего же ты ждешь?

* * *

Мы вернулись в комнату уборщика. Это неизбежно. Теперь мы это понимаем. Мы знали, что это произойдет. Другого выхода нет. В конце концов его не осталось.

Мы прошли мимо классов обработки дерева и робототехники. Прошли мимо двери с надписью: «Танцевальная студия». Была еще одна табличка, которая гласила: «Ученический совет». Мы видели театральное отделение. Мы не пытались открыть ни одну из этих дверей. Какой смысл? Мы уже много лет ходим мимо этих дверей по этим этажам. После стольких лет даже пыль кажется знакомой. Нам плевать, чисто ли там.

Комната уборщика – наша. Это то место, где нам надлежит быть. В конце концов, мы не можем отрицать, кто мы есть, кем мы были, где мы были. То, кем мы хотим быть, не имеет значения, когда нет никакой возможности туда попасть.

Мы прошли мимо двери в подвал.

Вот кто мы такие. Ногти. Пригоршни волос. Кровь на наших руках.

Мы видели фотографии. Мужчина. Мы понимаем. Да, понимаем. Нам бы хотелось, чтобы все было не так.

Кто бы здесь ни работал уборщиком, его нет. Мы осознаем это, когда смотрим на его фотографию. Его здесь больше нет. Он уже ушел.

Есть мы. Теперь здесь мы. С Джейком. Только мы. Мы совсем одни.

В машине. Мы никогда не видели того мужчину в школе. Уборщика. Только Джейк видел его. Он хотел, чтобы мы пошли искать его. Он хотел быть здесь, с нами, без выхода.

Ботинки Джейка. В раздевалке. Он снял их. Он снял их сам и оставил в спортзале. Он надел резиновые сапоги. Это был он с самого начала. Это был Джейк. Мужчина. Потому что он – Джейк. Мы Джейк. Мы не можем больше сдерживаться. Слезы наворачиваются. Опять слезы.

Его брат. Эта история о том, что его брат был проблемным человеком. Мы думаем, что это выдумка. Вот почему его отец так обрадовался нашему визиту и тому, что мы были добры к Джейку. Это он был проблемным, Джейк. Никакой не брат. Нет никакого брата. Должен быть, но его нет. А родители Джейка? Они умерли давным-давно, как волосы, которые мы видим, волосы, которые растут на нашей голове, волосы, которые выпадают. Они уже мертвы. Умерли давным-давно.

Джейк однажды сказал мне: «Иногда мысль ближе к истине, к реальности, чем действие. Можно сказать что угодно, можно совершить что угодно, но мысль подделать нельзя».

Джейку уже ничем не поможешь. Он пытался. Помощь так и не пришла.

Джейк знал, что мы собираемся все закончить. Каким-то образом он все понял. Мы никогда ему не говорили. Только думали об этом. Но он знал. Он не хотел оставаться один. Он не мог этого вынести.

Песня начинается снова, с самого начала. На этот раз громче. Не имеет значения. Шкаф рядом со столом пуст. Мы отодвигаем все пустые проволочные вешалки в сторону и заходим внутрь. Трудно дышать. Здесь будет лучше. Мы останемся здесь, подождем. Музыка смолкает. Здесь тихо. Полная тишина. Здесь мы и останемся, пока не придет время.

Это Джейк. Это был Джейк. Мы тут вместе увязли. Все до единого.

Движения, действия, они могут ввести в заблуждение или замаскировать истину. Действие – это, по определению, нечто исполненное, совершенное. Это абстракция. Действие – это конструкция.

«Аллегория, сложная метафора. Мы не просто понимаем или признаем значение или валидность посредством опыта. Мы принимаем, отвергаем и различаем через примеры».

Той ночью, давным-давно, когда мы встретились в пабе. В тот вечер звучала песня. Он слушал, как его команда болтает и обсуждает вопросы, но не разговаривал, вообще. И все равно был частью происходящего. Он был увлечен. Ему так казалось. И, возможно, ему это нравилось. Он пил пиво маленькими глотками. Рассеянно обнюхивал тыльную сторону ладони – одно из тех навязчивых движений, которые появляются, когда он на чем-то сосредоточен, когда расслаблен. Он так редко расслаблялся в подобной обстановке. Так или иначе, он на самом деле выбрался из своей комнаты в паб вместе с другими людьми. Это было трудно и важно.

И девушка.

Она. Он. Мы. Я.

Она сидела рядом с ним. Такая хорошенькая и разговорчивая. Она много смеялась. Ей было уютно в собственной шкуре. Ему отчаянно хотелось с ней поздороваться. Она улыбнулась ему. Конечно, это была улыбка. Эмпирический факт. Никаких вопросов. Это было реально. И он улыбнулся в ответ. У нее были добрые глаза.

Он помнит ее. Она села с ним рядом и не отодвинулась. Она была умна и забавна. Чувствовала себя непринужденно.

– Вы, ребята, неплохо справляетесь, – сказала она и улыбнулась. Это было первое, что она сказала Джейку. Нам.

– Вы, ребята, неплохо справляетесь.

Он поднял свой стакан с пивом.

– У нас крепкое подспорье.

Они еще немного поговорили. Он написал свой номер на салфетке. Хотел дать его ей. Он не смог. Не смог этого сделать. И не сделал.

Было бы приятно снова увидеть ее, хотя бы просто поговорить, но он так и не сделал этого. Он подумал, что может столкнуться с ней. Надеялся на такую возможность. Может, во второй раз было бы легче, если бы все продолжилось. Но он не получил второго шанса. Ничего не случилось. Он должен был сделать так, словно оно случилось. Он должен был думать о ней. Мысли реальны. Он писал о ней. О них. О нас.

Что бы изменилось, возьми она его номер? Возможность позвонить ему? Если бы они поговорили по телефону, встретились снова, если бы он пригласил ее на свидание? Остался бы он в лаборатории? Они бы отправились в путешествие? Поцеловала бы она его? Вступили бы они в отношения, стало бы их двое вместо одного? Если бы все шло хорошо, посетила бы она дом, где он вырос? По дороге они могли бы остановиться и съесть мороженое, в любую погоду. Вместе. Но мы этого так и не сделали. Что-то из перечисленного могло все изменить? Да. Нет. Может быть. Теперь это не имеет значения. Ничего не случилось. Это не ее тяжкий груз. Она все забыла вскоре после той первой ночи, той единственной короткой встречи в пабе.

Она теперь даже не знает о нашем существовании. Это только наше бремя.

Все случилось так давно. Прошли годы. Тот разговор не имел значения ни для нее, ни для всех остальных. Только для нас.

Столько всего произошло с тех пор. С нами, с родителями Джейка, с девочками из «Дейри Куин», с мисс Вил – но мы все здесь. В этой школе. Больше нигде. Мы – часть одного и того же. Мы должны были попытаться присоединить ее к нам. Посмотреть, что может случиться. Она должна была рассказать эту историю.

Мы снова слышим шаги. Медленные шаги, все еще далеко. Он идет сюда. Звук становится громче. Он не торопится. Он знает, что нам некуда деться. Он знал это с самого начала. А теперь он идет.

Шаги приближаются.

Люди говорят о способности терпеть. Терпеть все и вся, продолжать идти вперед, быть сильным. Но такое возможно лишь в том случае, если ты не одинок. Такова инфраструктура, на которой неизменно зиждется жизнь. Близость с другими людьми. В одиночку все превращается в проверку на выносливость – и только.

Как же быть, если больше никого нет? Если все вытягиваешь ты сам? Что нам делать, если мы все время остаемся в одиночестве? И больше никого нет, совсем? Что тогда означает жизнь? Значит ли она хоть что-нибудь? И что такое день? Неделя? Год? Отмеренный срок? Что такое «отмеренный срок»? У всего этого есть какое-то иное значение. Мы должны попробовать иной путь, иной вариант. Единственный вариант, какой остался.

Дело не в том, что мы не можем принять и признать любовь и сопереживание, не в том, что мы не можем их испытать. Но с кем? Ведь никого же нет? Итак, возвращаемся к решению, к вопросу. Тот же самый вопрос. В конце концов, все зависит от нас. Как мы поступим? Продолжим или нет. Двинемся дальше? Или?

Ты хороший или плохой? Это неправильный вопрос. И всегда таким был. Никто не может ответить на него. Названивающий знал все с самого начала, даже не задумываясь. Я знал. Да. Есть только один вопрос, и мы все нуждались в ее помощи, чтобы ответить на него.

Мы решаем не думать о сердцебиении.

Взаимодействие, связь – обязательны. То, в чем все нуждаются. Одиночество не может длиться вечно, пока так и не случится.

Нельзя в одиночку быть тем, кто целуется лучше всех.

«Может, именно так мы узнаем, когда отношения реальны. Когда кто-то другой, ранее не связанный с нами, познает нас так, как мы никогда не думали и не считали возможным».

Я прижимаю руку ко рту, чтобы заглушить собственные звуки. Рука дрожит. Я не хочу ничего чувствовать. Я не хочу его видеть. Я больше ничего не хочу слышать. Я не желаю видеть. Это нехорошо.

Я принял решение. Другого выхода нет. Уже слишком поздно. После того, что случилось за все это время, за все эти годы. Может, если бы я предложил ей салфетку со своим номером в пабе. Может, если бы я смог ей позвонить. Может, подобного бы не произошло. Но я не смог. Я этого не сделал.

Он уже у двери. Просто стоит там. Он сделал это. Привел нас сюда. Это всегда был он. Это всего лишь он.

Я протягиваю руку и дотрагиваюсь до двери, ожидая. Еще один шаг, ближе. Спешить некуда.

Есть выбор. У всех нас есть выбор.

На чем все держится? Что придает жизни смысл? Что придает ей форму и глубину? Конец у всех одинаковый. Так почему же мы ждем его, вместо того чтобы ускорить? Чего я жду?

Жаль, что у меня не получилось лучше. Жаль, что я не смог сделать больше. Я закрываю глаза. Слезы текут. Я слышу сапоги, визг резиновых сапог. Сапоги Джейка. Мои сапоги. Там, снаружи, здесь.

Он стоит у двери. Она со скрипом открывается. Мы вместе. Он. Я. Мы. Наконец-то.

«Вдруг лучше не станет? Может, смерть – это не выход? Что, если личинки по-прежнему будут питаться, питаться, питаться… а жертва будет их чувствовать?»

Я держу руки за спиной и смотрю на него. У него что-то на голове и лице. Он все еще в желтых резиновых перчатках. Я хочу отвернуться, закрыть глаза.

Он делает шаг в мою сторону. Подходит ближе. Достаточно близко, чтобы я мог дотронуться до него. Я слышу, как он дышит под маской. Чувствую его запах. Знаю, чего он хочет. Он уже готов. Для конца. Он уже готов.

«Критическое равновесие необходимо во всем. Наши инкубаторы с регулируемой температурой, в которых мы выращиваем большие объемы – более двадцати литров – дрожжей и культур кишечной палочки, генетически модифицированных для оверэкспрессии белка по нашему выбору».

Когда мы решаем приблизить конец, то создаем новое начало.

«Именно лишняя масса, которую мы не видим, делает образование галактик и скорости вращения звезд внутри галактик математически возможными».

Он снимает нижнюю часть маски с подбородка и рта. Я вижу щетину на щеках, обветренные, потрескавшиеся губы. Я кладу руку ему на плечо. Мне приходится сосредоточиться, чтобы унять дрожь в руке. Теперь мы все здесь вместе. Все до единого.

«Один день на Венере равен ста пятнадцати земным дням… Это самое яркое небесное тело».

Он вкладывает в мою руку металлическую вешалку из шкафа.

– Я думаю, как все закончить, – говорит он.

Я выпрямляю вешалку, сгибаю пополам, так что оба заостренных конца торчат в одном направлении, и говорю:

– Прости меня за все.

Я думаю, что мне очень жаль.

– Ты сможешь. Теперь ты сможешь мне помочь.

Он прав. Так надо. Мы должны помочь. Вот почему мы здесь.

Я поднимаю правую руку и изо всех сил вонзаю то, что держу в ней. Дважды, туда и обратно.

Еще раз. Туда. Обратно. Я изо всех сил вонзаю концы в свою шею, снизу вверх, под подбородок.

А потом падаю на бок. Опять кровь. Что-то – слюна, кровь – пузырится на губах. Так много маленьких проколов. Все это причиняет боль, но мы ничего не чувствуем.

Теперь все кончено, и мне очень жаль.

Я смотрю на свои руки. Одна дрожит. Пытаюсь успокоить ее другой. Не могу. Обессиленно падаю назад, в шкаф. Единое целое, опять единица. Я. Только я. Джейк. Опять один.

Я так решил. Мне пришлось. Хватит мыслей. Я ответил на вопрос.

* * *

– Есть еще одна вещь, о которой я хотела спросить: записка.

– Что?

– Записка. Рядом с его телом. Мне сказали, что там была записка.

– Ты слышала об этом?

– Да.

– Это была не столько записка, сколько… ну, детальное описание.

– Детальное?

– Скорее, какой-то дневник или рассказ.

– Рассказ?

– Я имею в виду, что он писал о персонажах, или о людях, которых он знал. Но при этом он сам тоже участвует в этой истории, только там главный герой – не он. Ну, может, и он. В некотором смысле. Я не знаю. Не уверен, что понял ее. Я не могу отличить правду от неправды. И все же…

– Текст что-то объясняет? Объясняет, почему он… все закончил?

– Я не уверен. Мы не уверены до конца. Может быть.

– В каком смысле? Он либо объясняет, либо нет.

– Ну, понимаешь…

– Что?

– Все не так просто. Я не знаю. Вот. Смотри сама.

– Что все это значит? Очень много страниц. Это все он написал?

– Да. Тебе следует это прочитать. Но, может, лучше начать с конца. Затем повернуть в обратную сторону. Но сначала, я думаю, тебе лучше сесть.

Благодарности

Нита Проновост. Элисон Каллахан. Саманта Хейвуд.

«Джин», «Джимми», Стефани Синклер, Дженнифер Бергстром, Меган Харрис, Нина Кордес, Кевин Хэнсон, Адриа Ивасутяк, Эми Прентис, Лоретта Элдридж, Сара Сен-Пьер, Дэвид Уинтер, Леа Антиньи, Марта Шарп, Крис Гарнэм, Кенни Андертон, Сьёун, METZ.

Все сотрудники Simon & Schuster Canada, Scout Press и Text Publishing.

Мои друзья. Моя семья.

Спасибо.

1

Полигистер – ученый-энциклопедист.

11

Ипсеити (англ. Ipseity) – индивидуальная идентичность, самость; термин, встречающийся в философии, психологии и других сферах. Устоявшегося и общепризнанного перевода на русский язык не существует, встречаются такие варианты, как самость, самостность, яйность, я-ковость, уровни «я», чувство self и т. д. – Здесь и далее прим. перев.

2

К. Г. Юнг «Воспоминания, сновидения, размышления» (пер. В. Поликарпова).

3

«Незабываемые» (англ. Unforgettable) – сингл американского певца Нэта Кинга Коула (1951 г.).

4

«Рискуй!» (англ. Jeopardy!) – американская игра-викторина, где вопросы сформулированы в форме утверждений, а ответы необходимо давать в форме вопросов.

5

Адвил (англ. Advil) – американская торговая марка, под которой реализуется лекарственное средство ибупрофен.

6

«Скор Близзард» (Skor Blizzard) – десерт из мягкого мороженого, кусочков шоколада и карамели; «Дейри Куин» (Dairy Queen) – американская сеть кафе и закусочных.

7

«Музак» (Muzak) – бренд фоновой (или функциональной) музыки, которая звучит в магазинах или заведениях общественного питания для создания атмосферы, привлекающей клиентов.

8

Дампстер (dumpster) – разновидность подвижных контейнеров для крупногабаритного мусора; термин произошел от ныне не защищенной законом американской торговой марки и патента на механизм обработки таких контейнеров, принадлежавших фирме «Братья Демпстер» с 30-х гг. XX в.

9

Пер. А. Маркин.

10

«Эй, красотка!» (англ. «Hey, Good Lookin’») – песня в исполнении «отца стиля кантри» Хэнка Уильямса (1951).

Content

Иэн Рейд
Думаю, как все закончить

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

Благодарности

1